В. Б. Броневский

Записки морского офицера, в продолжение кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина от 1805 по 1810 год

К читателю

Служа на флоте от начала до конца кампании в плавании от Кронштадта чрез Зунд, Английский канал и Атлантический океан в Средиземное море, был я на большей части островов Архипелага и Далмации, обозрел Сицилию, Мальту и Сардинию, возвратился от Дарданелл в Лиссабон и, наконец, в третий раз прошед Гибралтарский пролив, отправился из Триеста сухим путем чрез Каринтию, Штирию, Венгрию и Польшу обратно в Кронштадт. Таким образом, обошед Европу, видел я лучшие ее страны, знаменитые происшествиями, славные своими древностями, просвещением и науками; я вел ежедневные записки о тех событиях, коих был очевидец, и о том, что казалось мне достойным внимания и любопытства.

Подвиги российского флота на водах Средиземного моря и беспрестанное торжество малого, бывшего при нем числа сухопутных войск над неприятелем искусным, превосходным в силах и способах, увенчав новыми неувядаемыми лаврами победоносное российское оружие, прославили в Европе имя знаменитого вождя их вице-адмирала Сенявина, несмотря что, по обстоятельствам того времени и по происшествиям неожидаемым, славный поход сей не имел соответствующих делам своим блистательных последствий. Питая непоколебимую любовь к Отечеству, действуя в духе кротости своего монарха, Сенявин был не только душой своих подчиненных, но приобрел неограниченную доверенность народов, России приверженных. Самые неприятели почитали его: снисхождение английского правительства, толико не уступчивого, и личное уважение адмирала Каттона помогло Сенявину в затруднительных обстоятельствах сохранить флот и спасти честь флага, доселе не побежденного. Лиссабонский договор останется в военной истории памятником и свидетельством заслуг его: но деяния сии известны только немногим, ибо истинное мужество идет одной стезей с скромностью; прямая служба без пронырств; характер твердый без надменности, не имеет целью единого блеска, минутного торжества; награду свою он видит в делах своих; надежду – в любви и воспоминании его подчиненных.

Записки сии, как и многие другие, долженствовали остаться в забвении, ибо к изданию оных я не имел никаких средств; но по прибытии моем в Петербурге его превосходительство Логин Иванович Голенищев-Кутузов, под начальством коего был я воспитан в Морском корпусе, всегда поощрявший меня в моих занятиях, постоянно во всех случаях милостивый и снисходительный ко мне, и ныне, нашед подлинник мой достойным внимания, сообщил оный г(осподину) президенту Российской академии, заступлением и благосклонным отзыв коего книга сия принята под покровительство Российской академии и Государственного адмиралтейского департамента, выдано для напечатания оной пособие и указом Адмиралтейского департамента повелено из архива выдать мне настоящие акты и все дела, откуда для вернейшего описания могу бы я почерпнуть нужные сведения.

В полной надежде на снисхождение отечественной публики предлагаю историческое повествование сего достопамятного похода и вместе путевые мои замечания, мысли и впечатления, изложенные в хронологическом порядке. Счастливым почту себя, если просвещенные читатели удостоят благосклонным принятием сей первый труд мой и если принесу удовольствие служившим тогда на флоте и в 15-й пехотной дивизии в Корфе находившимся офицерам изображением тех битв, где каждый из них имел неотъемлемую часть своей славы.

ЕГО ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВУ,

Господину вице-адмиралу, Государственного Совета члену, Государственного адмиралтейского департамента непременному члену, Императорской российской академии президенту, Императорской академии наук, Императорских университетов, Харьковского и Казанского, и многих других ученых обществ почетному члену, орденов Св. Александра Невского, Св. Равноапостольного Владимира 1-й степени большого креста и Св. Анны 1-й степени кавалеру

АЛЕКСАНДРУ СЕМЕНОВИЧУ

ШИШКОВУ.

Часть первая

Приуготовление к кампании. – Отбытие из Кронштадта. – Плавание до Ревеля

1805 год

В половине 1805 года политический горизонт Европы покрылся тучами. Непомерное честолюбие Наполеона Бонапарта было причиной великих к войне приуготовлений. Россия, Англия и Австрия приняли в оной деятельное участие. Вследствие сего, к прежним силам[1] нашим, защищавшим Ионическую республику, повелено отправить еще пять кораблей и один фрегат. Начальство над сей эскадрой вверено контрадмиралу Сенявину, который тогда же произведен в вице-адмиралы с властью главноначальствующего над флотом и сухопутными войсками, находившимися в Средиземном море. В то же время вспомогательная армия, под предводительством знаменитого генерала Голенищева-Кутузова, двинулась к границам Австрии. Другой корпус под начальством генерал-лейтенанта графа Толстого назначен для освобождения Ганновера, занятого неприятелем.

В начале августа Кронштадт оживился необыкновенной деятельностью. Флот, состоящий из 11 кораблей, 9 фрегатов и 300 английских транспортов и малых военных судов, занимал весь рейд и гавань. Адмирал Тет, начальствующий над сим флотом, получил повеление принять войска, стоявшие лагерем близ Ораниенбаума и высадить их на остров Руген. 20 августа начали перевозить полки. Пехотные офицеры удивлялись огромности «Гавриила», стопушечного корабля, на котором я служил. В самом деле, наш «Гавриил» представлял целый город в малом виде. Вообразите огромное здание, длиной 32, шириной 10, высотой с мачтами 40 сажень, в три яруса с 110 пушками 48-, 24-, 18– и 12-фунтового калибра, вмещающее в себе на семь месяцев съестных припасов, воды и всякого рода запасных и потребных в пути вещей; сия летающая по водам крепость, тысячью живущих на ней человек управляемая и защищаемая, должна поражать и удивлять ум человеческий.

25 августа был депутатский смотр эскадре, отправляющейся в дальний путь. Государь император, в изъявление своего благоволения, пожаловал офицеров и служителей полугодовым жалованьем. Зрелище почестей, изъявляемых на море при появлении штандарта, то есть флага, означающего монаршее присутствие, столь великолепно, что едва ли имеет себе подобное: флот, состоящий из многих разного рода и величины, украшенных разноцветными флагами кораблей, стоял в линии на семи верстах. Гребной катер, на коем находился государь император, шел под штандартом впереди длинного ряда шлюпок под шелковыми флагами адмиралов, трех дивизий. При проезде Его Величества мимо кораблей, матросы, расставленные по реям и мачтам, возглашали громко «ура!» При всходе и отъезде с каждого судна крепости и корабли приветствовали государя пальбой из всех орудий по одному выстрелу.

Эскадра, назначенная в Средиземное море, состояла из следующих кораблей: 1) «Ярослав» о 74 пушках под флагом вице-адмирала главнокомандующего и под командой капитана Митькова; 2) «Москва» – о 74, капитан Гетцен; 3) «Св. Петр» – о 74, капитан Баратынский; 4) «Салафаил» – о 74, капитан Рожнов; 5) «Уриил» – о 84, капитан Михаил Быченский; 6) фрегат «Кюльдюин» – о 32, капитан Развозов. Первые три корабля и фрегат построены мастером Курочкиным в Архангельске, и хотя не столь красивой наружности, но имеют все добрые качества военного корабля. Последние два построены в Петербурге мастерами Амосовым и Сарычевым и отличались чистотой отделки и легкостью в ходу. Флот наш строится теперь российскими мастерами, управляем российскими адмиралами, капитанами и офицерами. Петр Великий при заведении флота для построения и управления кораблей принимал в службу свою иностранцев; но он не долго имел в том нужду: россияне вскоре сами сделались искусными кораблестроителями и мореплавателями.

28 августа, по расписанию Коллегии, переведен я был с корабля «Гавриила» на корабль «Св. Петр». По снабжении всем нужным для долговременного плавания и получа способный ветер, 10 сентября в полдень корабль вице-адмирала снялся с якоря, а за ним последовал и весь флот.

Он, белым взмахнув крылами,

Пошел – и следом пена рвами!

Державин

Тихий переменный ветер удержал эскадру во весь день в виду Кронштадта: казалось, что и корабли не охотно удалялись из любезного Отечества; однако ж сие чувство сожаления умеряемо было в нас надеждой возвращения и той восхитительной для молодого человека мыслью, что он в отдаленных странах увидит множество любопытных для него предметов. По крайней мере о себе могу я сказать, что в этот день мысль сия делала меня счастливейшим. Пред захождением солнца подул благополучный ветер, и мы плыли по 14 верст в час[2], не чувствуя того: корабль наш как бы стоял неподвижно. Темная ночь не помешала нам благополучно пройти многие островки, мели и подводные каменья, в Финском заливе рассеянные. Море было спокойно, ветер навевал вверху и кроме легкого шума, производимого ходом, тишина ничем не нарушалась.

Оставим корабли спокойно продолжать путь свой. Сделаем небольшое отступление для тех, коим небесполезно знать, каким чудесным образом столь великие громады, каковые корабли, по влажным, непостоянным зыбям безопасно движутся, и кратким объяснением мореплавания дадим им некоторое понятие о том искусстве, каким суда из края в край, от страны в страну надежно препровождаются.

Великолепное зрелище неба долженствовало привлечь внимание первых обитателей земли, особливо в тех счастливых странах, где всегдашнее благорастворение воздуха приглашало их к наблюдению светил. Созерцая беспрерывное обращение небесной тверди, наблюдая в продолжение нескольких веков, в Азии, первом жилище человеческого рода и колыбели всех наук, халдеи, египтяне, персы и китайцы первые приобрели некоторое познание в астрономии, впрочем, весьма несовершенное. Сии сведения открыли финикиянам море и наука кораблевождения восприяла свое начало. Они первые на слабых ладиях плавали только днем и в виду берегов, к которым приставали на ночь; но когда случайно относимы были от берегов бурей, то днем правили по солнцу, а ночью по звездам; средство весьма недостаточное, потому что при облачном небе и пасмурной погоде часто и надолго исчезает. Преемники их карфагенцы хотя и бóльшие приобрели познания в науке мореплавания, однако ходили также не далее как в виду берегов, и все еще подвергались великим затруднениям и опасностям.

В таком состоянии находилось искусство кораблевождения до изобретения компаса, который ввел в употребление неаполитанец Флавио Жоиа около 1300 года по Р. Х. Мореплаватели, получа орудие, посредством коего могли они во всякое время узнавать страну, куда направляют путь свой, отважились на долгое время оставлять берега и переплывать моря. Дух открытий, возбуждаемый надеждой обрести богатые корысти, внушил тогда великие предприятия. В начале XV столетия португальский принц Генрих изобрел первые морские карты, называемые плоскими[3]; он же с помощью других математиков посредством астрономических орудий, астролябий и ноктурлябий, научил наблюдать солнце и звезды: руководимые сими, весьма еще не совершенными пособиями, португальцы открыли великое пространство западного берега Африки, обошли мыс Бурь (Доброй Надежды), нашли сообщение с Восточной Индией и тем лишили венециян и генуэзцев выгод их торговли с Индией через Чермное море; взошли на верхнюю степень славы, сделались повелителями морей и обладателями великих богатств. В сие же время генуэзец Христофор Коломб, муж искусный в мореплавании и астрономии, размышляя о образе земноводного шара, сильно убедился, что к западу от Европы должно быть новой неизвестной еще земле, и что нашед оную можно пристать к берегам Индии или Китая. Долгое время тщетно представлял он разным государям сию мысль и услуги свои предпринять такое путешествие. В то время никто не хотел верить, чтобы земля была кругла; но напоследок от Фердинанда и Изабеллы, государей Кастилии и Арагонии, получил он три корабля, на коих отправясь, достиг одного из островов называемых ныне Багамскими[4], прилежащих к новой части света, и сим обретением сделал к оной первый шаг. Вскоре после сего мореплавание обняло весь земной шар, и наука постепенно усовершенствовалась.

Ни одна из наук, постепенно восходивших к совершенству, не поспешала такими исполинскими шагами, как наука мореплавания. Усовершенствование ее принадлежит XVIII веку, по справедливости названному великим веком открытий. Точное определение течения магнитной материи, законы тяготения, обретенные великим Невтоном, новые открытия в астрономии, измерение земного градуса, определение истинного вида земли, исследование приливов, отливов и течения моря, и наконец усовершенствование карт, названных по имени изобретателя меркаторскими[5], обезопасили, облегчили и умножили быстроту путешествий на море.

Для счисления пути и определения места на карте употребляются следующие средства: компас, самое простое орудие, есть необходимейшее для управления корабля во всякое время. Он разделен на 32 равные части, называемые румбами, каждому из коих присвоено название, для означения, с которой стороны дует ветер, и те же румбы показывают в которой части горизонта лежит от нас видимое, а по карте даже за несколько тысяч миль находящееся место. По сему-то устроению своему он определяет черту, по коей корабль от пристани в пристань должно править. По близости берегов, заметив по компасу два или три приметные места, и на карте проведя от них противные румбы, пресечением оных назначается место корабля на карте. Ход измеряется лагом. Оное орудие есть не иное что, как деревянная дощечка в виде четверти круга, прикрепленная к длинной нити, размеренной на 48 английских футов, означаемых узлами. Бросив лаг в воду с кормы, по мере хода выпускают нить, и сколько выйдет узлов в полминуты, столько при той же силе ветра и тех же парусах, корабль пройдет итальянских миль в час. Например: если в полминуты выйдет два узла, то в продолжение часа корабль перейдет две итальянские мили или 3,5 версты. Четверть компасного круга, начерченная на корме для замечания, сколько градусов след корабля удаляется от радиуса, проведенного по длине корабля, означает дрейф или уклонения корабля от истинного пути. Каждые полчаса записывают ветер, направление пути, ход и дрейф, дабы по ним делать счисление и чрез каждый четыре часа положить место корабля на карте. Поелику средства сии подвержены погрешностям, а особливо при долговременных, не видя земли плаваниях, то прибегают к поверению сего счисления следующими астрономическими средствами. Октаны, секстаны и хронометры, сии астрономические инструменты, приведенные в возможное совершенство, служат первые два для наблюдения высоты солнца и звезд, по коим с математической точностью определяется широта места, в то время, когда светила сии находятся на нашем меридиане; последний же, показывая время до малейшей терции, служит для вычисления долготы. Таким образом, по широте и долготе, в больших океанах когда и не видят земли, назначают место корабля на карте.

Сими тремя, удивления достойными средствами – взор к звездам, к солнцу, на компас, на песочные часы[6], счет пройденного плавания и простое вычисление показывает кормчему, во всякое время, место корабля его на земном шаре. Пользуясь великой точностью карт, мореплаватель заходит в пристань, лежащую на его пути и останавливается в ней как бы на станции для отдохновения и запасения провиантом. Христофор Коломб без сомнения заслуживает имя великого мореходца, ибо, не имея нынешних средств, он переплыл обширный океан по одному математическому соображению и догадке; но в наши времена и обыкновенный кормчий, совершая плавание вокруг света, достигает точно в то место, которое себе предназначил.

Ночью попутный ветер усилился, и 11 сентября к вечеру эскадра уже находилась на высоте Ревеля; но как юго-западный ветер препятствовал идти между островами Наргеном и Вульфом, то адмирал повел корабли к другому проливу и, обошед Нарген, по причине темной ночи, остановился на якоре между сим островом и Суропским маяком. С рассветом высокая колокольня Олай-кирки открылась и эскадра, вступив под паруса и прилавировав[7] ближе к городу, стала на якорь.

Ревель, 12 сентября

Ревель, так же как и Кронштадт, имеет гавань и арсенал для флота. Гавань Ревельская, по низкости ее бруствера, худо защищала корабли от северных ветров, и не более 15 кораблей поместить могла; а как притом Кронштадтская гавань приметно мелеет, то для сего предназначено, оставя в Ревеле старую для купеческих судов, построить новую, которая могла бы вместить весь Балтийский флот. Два крыла нового бруствера уже окончены; они стоили многих миллионов и твердостью, искусством сложения своего, свидетельствовать будут память царствования Александра I. Единообразие готических зданий и древнее зодчество высоких кирок, украшенных вместо креста петухом, знаком отречения от Христа апостола Петра, придают старому городу вид почтенной древности. Чистота прекрасных домиков предместья с первого взгляда показывает вкус немцев. Немногие места могут спорить с Ревелем в красоте окрестностей, которые в самом деле превосходны: со всех сторон находишь картины, приятные для взора. Проведя день в упражнении по должности, к вечеру съехал я на берег, и как было воскресенье, пошел в Екатериненшаль, прекрасный публичный сад. В длинной тенистой аллее, ведущей к морскому берегу, встретил я множество прогуливающихся. Далее на площадке в летней галерее услышав музыку – вошел. Стройные, румяные и весьма щеголевато одетые жены ремесленников в вихре вальса, казалось, забывали труды рабочих дней; мужья их, при наполненной кружке пива, занимались разговорами или играли в кегли. Вот образ жизни и занятий добродушных ревельцев! Кроме праздничных дней, всякий сидит за своей работой, и в городе бывает так тихо, как в небольшой деревне.

В гавани было множество английских транспортов, пришедших для перевозу войск наших на остров Руген. Народ, смотря на видных воинов, всходящих на суда, толпился и покрывал всю набережную: слыша горькие рыдания жен и смотря на мужественные, но помраченные печалью лица солдат, чувство сострадания проникало сердце каждого. Казалось, вся Россия по мановению своего монарха шла для преграды честолюбивых намерений Наполеона. Сей всеразрушающий дух, беспрепятственно замышляет новые войны, сей себялюбец, не имея ни одной добродетели, свойственной истинно великим мужам, попирая все права, пренебрегая благосостояние народа, избравшего его своей главой, соделался тираном Франции!

Получа в Ревеле некоторые вещи, коих недоставало в Кронштадте, и укомплектовав экипаж недостающим числом людей, мы отправились в дальнейший путь 17 сентября.

Плавание Балтийским морем

Конвой с десантными войсками, вышедший вместе с эскадрой, к вечеру уже едва был виден; миновав Оденсгольмский маяк и на рассвете 18 сентября обошед мыс Дагерорт, самый западный конец российских владений, вступили мы в открытое море. Взорам нашим представлялись токмо мрачные облака, гонимые северным ветром, и снежная белизна валов. В полночь вступя в отправление должности, я восхищался стремительным бегом корабля, зарывающегося в волнах, под носом наподобие водопада шумящих. Свист ветра изредка прерывался голосом стоящего на страже лейтенанта, которого бдительности вверены и ход, и безопасность корабля. Матросы были в совершенном бездействии: одни, сидя у снастей, разговаривали про свои походы, другие, находясь на верху мачт, попевали протяжные песни, иные смешными рассказами забавляли своих товарищей. Что же причиной такой их беззаботливости? Упование на знание начальника, уверенность в способности и прочности своего корабля. Выдумка построения корабля есть поистине самое важнейшее, самое полезнейшее изобретение ума человеческого. Степень совершенства, до коего доведено ныне кораблестроение, принадлежит также протекшему столетию. По правилам высшей математики найдено, какой для какого назначения образ должна иметь подводная часть корабля, какую при известной длине корабль должен иметь ширину, сколько сидеть в воду, сколько над водой, сколько поднимать грузу, сколько иметь мачт, парусов и других принадлежностей, дабы, имея все нужные качества, способен был к быстрейшему, безопасному плаванию и удобному управлению. Таким образом глубокие исследования, постепенно улучшая, начертали превосходное строение корабля, которого совершенство изумляет и самое смелое воображение. Строение всякого мореходного судна соображено так, что никакая буря, никакая сила ветра не может его опрокинуть, и отважный мореходец, отделенный от смерти донной доской, переплывая на нем моря, обтекая вселенную, не боится ни бездонной глубины океана, ни бушующих ураганов, ни свирепой и непостоянной стихии. Нельзя не удивляться, какое сделалось различие в строении и управлении наших против древних мореходных судов! Чудовищные галеры римлян, о трех или четырех ярусах весел, имея худые, малые, слабо укрепленные паруса, двигались только руками гребцов, и при этом не имея верных часов, не умея мерять скорости хода, едва могли плавать близ берегов. Какая опасность таких кораблей на волнуемом море! Какое неудобство при поворачивания оных! Напротив того, ныне стопушечный корабль, вдвое больший древней галеры, приняв на себя грузу многие тысячи пудов, в несколько недель пере езжает из Старого Света в Новый, будучи управляем одной только рукой кормчего. Оснастка корабля столь же удивления достойна, как и его построение. Самая малейшая веревочка имеет свое название и составляет звено той цепи, которую, если вынуть, то весь состав ее разрушится. Высота мачт сама превеликая, и держа на себе великое число парусов, соразмерена так, что при тихом ветре, сохраняя всю огромность высоты своей, представляет ему самую большую площадь: когда же ветер начнет крепчать, тогда и она со всеми парусами своими по мере прибавления силы его уменьшается, и чрез то не допускает его нанесть ей вред. Каждая из трех больших дерев, поставленных одно на другое, из коих два верхние могут подниматься и опускаться, верхняя называется брам-стеньга, средняя стеньга, которые вместе с мачтой, например стопушечного корабля, имеют 40 сажен длины или высоты. Сорок парусов, растянутых на 12 реях и между мачтами, видя одни над другими в прекрасном равновесии, составляют всегда при всяком направлении ветра такую для напора его поверхность, что он, даже и противный, приносит мореплавателя к желаемой пристани.

Ветер дул постоянно, счастье нам не изменяло. 20 сентября прошли Готланд, ночью миновали Эланд, а 21-го были уже близ Борнгольма. Скоро увидели мы остров Меун. Белизна берегов его, мешаясь с синим цветом моря, представляла глазам прекрасное смешение красок. Обойдя мыс Фластербо, могли бы мы чрез час быть в Копенгагене; но вдруг ветер переменился, сделался противный, и мы принуждены были остановиться у деревни Драке, а 30 верстах от столицы Дании.

Сильный противный ветер продолжался от 23 до 30 сентября. Скучное стояние на якоре в дурную погоду, и при том так недалеко от столицы, старались мы разгонять приятностью бесед и разговоров. Как на кораблях наших находилась большая часть рекрут, то для обучения их, когда ветер немного утих, адмирал сделал сигнал кораблю «Уриула» и фрегату «Кильдюину» сняться с якоря. Выдумка сигналов, помощью коих управляется флот, заслуживает особенное внимание. Десять разных ярких цветов флагов, означающих цифры от 0 до 9, раздают все приказания адмирала, которые под номерами напечатаны в особых книгах. Верхний флаг означает единицу, под ним второй десятки, третий сотни, и так далее. Сими флагами составляются все возможные повеления, известия и тому подобное. Ночью и в туман сигналы делаются пушечными выстрелами и фонарями. Телеграфные сигналы показываются шарами и флагами, и основаны на лексиконе, заключающем в себе под номерами азбуку, и до трех тысяч самых употребительных слов. Сверх сих, есть так называемые опознавательные, которые по условленным знакам показывают дружеский или неприятельский тот корабль, с которым в море встретились. Сии и секретные сигналы, поручаемые адмиралам и капитанам, не прежде распечатываются как в нужде, и притом хранятся как государственная тайна.

Копенгаген[8]

Гавань Копенгагена всегда наполнена кораблями; биржа завалена тюками товаров, свезенных сюда от всех концов земного шара. Датчане успели воспользоваться нейтралитетом, умели приобрести богатство тогда, как другие европейские народы разорились; и ныне одни они остались соперниками в торговле англичанам. Торговые общества, в которых по примеру шведского и английского, сам король участвует, приносят им верные и великие выгоды. Принадлежащие короне купеческие суда отличаются вензелем короля, изображенным на флаге.

Насыпь разделяет гавань на две части: в одной стоят 30 военных кораблей, в другой помещаются 300 купеческих судов. Военная гавань, адмиралтейство и верфь могут служить образцом вкуса, порядка и бережливости. Магазейны наполнены всем нужным для вооружения кораблей, запас лежит готовый на несколько лет вперед. Леса не прежде употребляются в строение, как по совершенном их осушении. Стапели, на которых строятся корабли, покрыты крышей. Корабли, стоящие в гавани, прикованы цепями к сваям, также покрыты дощатою крышей, а от солнца бока завешены парусиной; посему и неудивительно, что датские корабля служат по 50 и более лет. Сия благоразумная бережливость, конечно, сохраняет государственной казне многие миллионы. Каждый корабль поставлен против магазейна, в котором паруса, снасти и все его принадлежности разложены в порядке, и при вооружении не нужно разъезжать по разным местам. Датский флот никогда почти не выходит в море, половина матросов в мирное время отпускаются на купеческие суда, на коих служа, не только приобретают нужные познания, но обеспечивают свое состояние. Другая половина состоит на службе, работает в Адмиралтействе, учится стрелять на батареях, а в свободные дни отпускается на свои работы на биржу. Чрез несколько лет они сменяются первыми. И таким образом, находясь на службе и освобождаясь от оной, по воле и неволе, делаются в своем ремесле опытными искусными матросами. Арсенал, прекрасной наружности здание, также в Адмиралтействе находящееся, хранит всякого рода оружие для ста тысяч войска. В особой палате показывают древние шлемы, панцири, палицы и щиты. Иные латы весят от четырех до пяти пудов. На клинке одного тяжелого меча подписано золотой насечкой: «Петр Великий посещал арсенал сей в 1718 году».

Биржевой дом, за Адмиралтейством находящийся, обращает внимание огромностью своей и готической наружностью. Здание сие представляет безмерную залу, всегда наполненную народом, где беспрестанно ездят огромные телеги, влекомые 12 лошадьми, и где товары всех родов и на многие миллионы лежат на столах, под шатрами, в особых лавках, вдоль стен построенных, и над головами висящих, куда всходят по подъемным лестницам. Вход и выход сего дома украшен портиком с толстыми колоннами; длинные стороны обезображены несоразмерно высокими окнами, в коих стекла, круглые и разноцветные; крыша вся в углах, со множеством слуховых окон.

Главная улица и две площади украшены двумя конными статуями Христиана V и Фридриха V. Первая площадь составляет осьмиугольник и обстроена прекрасными домами равной высоты. Частные здания Копенгагена не могут сравняться с петербургскими; они представляют смесь готической и новейшей архитектуры; но множество магазейнов, лавок и погребов показывает, что Копенгаген производит гораздо значительнейшую торговлю, нежели наши столица. Дворец и библиотека, которые украшали город, к сожалению сгорели. Королевский музеум почитается из лучших в Европе; оный разделяется на восемь зал, наполненных всякого рода редкостями. Животные, птицы, рыбы, растения, минералы, собранные от всех стран мира, составляют богатый кабинет естественных редкостей. Из искусственных произведений я замечу наиболее достойные примечания: 1) человеческий скелет из слоновой кости, с малейшими артериями и жилами; 2) модель корабля, с мачтами и парусами; 3) часы из слоновой кости, отделаны с удивительной точностью; 4) мраморный стол с натуральным на нем изображением распятия; 5) деревянная чашка, в которую вложены сто других, столь тонких, что при легком к ним прикосновении они гнутся, как бумажный лист; 6) в обыкновенный игольник вмещена карета, запряженная шестью лошадьми, кучер, вершник и слуга, столь хорошо выработаны, что, рассматривая их в микроскоп, нельзя не удивиться совершенству их фигур; 7) машина, представляющая сферу по Коперниковой системе, обращаемая помощью колес, показывает все движения небесных планет; 8) одежды и оружие многих народов; 9) несколько индейских и египетских идолов, деревянных, фарфоровых и из слоновой кости сделанных; 10) несколько листов, писанных на папире. Наконец, в картинной галерее одна из картин обращает на себя внимание. Она поставлена в темном углу и представляет старика, сидящего подле стола, окруженного его семейством, и при свечке, в очках, читающего книгу. Постепенное разлитие света столь превосходно, что только одному Жирарду возможно столь чудесно живописать огонь. Не менее того, художник сей картины не известен. Знатоки расположение в ней теней и света поставляют примером искусства живописного.

Зунд

После долгого ожидания ветер сделался наконец попутный и эскадра на всех парусах пустилась излучистым каналом в Зунд. Оный столь опасен, что хотя отмели с обеих сторон означены баканами и вехами, однако ж в деревне Драке все корабли берут лоцманов. Ветер был довольно свеж, и мы быстро промчались мимо датской столицы. Башни со шпицами, гавань со множеством кораб лей, прибрежные крепости, а за ними огромные здания Копенгагена представляют с моря прекрасный вид. Набережная Зеландии, которую проходят весьма близко, усеяна деревнями и загородными домами. Сады, рощи и луга отменно украшают местоположение. Другая сторона Зунда – шведский берег – кажется не так населен, не так украшен; но золотистые его нивы показывают плодоносие. В двух милях от Гельзинора находится небольшой Королевский домик с плоской крышей. Сказывают, что оный построен на том месте, где жил Гамлетов отец, а ближний сад был местом, где сей несчастный отравлен ядом. Ни один англичанин не пропустит осмотреть оного: такова сила таланта славного Шекспира! По прелестным видам плавание Зундом можно назвать приятной прогулкой. В сем проливе, стесненном двумя цветущими берегами, всегда, как на большой дороге, встречаешь большие караваны кораблей различной величины. Все движутся туда и сюда; одни летят, другие бегут, третьи едва идут; иные несутся по ветру и течению, а другие, противоборствуя им, медленно вперед подвигаются.

Некоторые путешественники рассказывают, будто бы остров Веен, лежащий среди Зунда, обратил внимание Петра Великого и будто бы он предлагал за него датскому королю столько серебряных рублей, сколько их на нем поместиться может. Если сие было, то, без сомнения, Петр Великий сею шуткой хотел означить великое число судов, ежегодно проходящих Зунд, и что ежели бы ему сей остров продали, то, поставя на нем крепость и собирая с них пошлину, он скоро бы ему окупился. Оный принадлежит теперь Швеции и Дании пополам, и едва населенный 200 и 300 жителей, представляет одно только удобство – торг запрещенными товарами.

Гельзинор, 30 сентября

В четыре часа эскадра пролетела Зунд и остановилась у Гельзинора. Тут всегда бывает великое сборище судов почти от всех стран мира, ибо все идущие в Балтику и обратно, для заплаты пошлины, должны здесь остановиться. Море пестреет от разноцветных флагов и вымпелов. Корабли беспрестанно то отходят, то приходят, и пушечные выстрелы и крик работающих матросов имеют в себе такую прелесть, что со шканец сойти не хочется. Город, стоящий на низком берегу, представляется сквозь лес мачт, как будто бы за густым бором.

После обыкновенных посещений и поздравлений с прибытием офицерам позволено было съехать на берег. Шел небольшой дождь, на улицах было так грязно, а от множества иностранцев так тесно, что мы принуждены были войти в первый кофейный дом; но лишь только проглянуло солнце, как мы оставили дымный от сигар и трубок трактир, не стали читать газет и вместо того пошли прогуливаться. Сыскав проводника, приказали вести себя за город, – и деревянные башмаки его застучали на мостовой. Прошли несколько улиц и весь тут город! Домы высоки и только три или четыре окна в фасаде, внизу везде лавки. Пришед к воротам Кронборга, учтивый караульный офицер ввел нас на двор замка, подобного четвероугольной башне. Церковь с готической колокольней была заперта, мы сошли вниз в казематы, где содержатся преступники. Они не лишены воздуха, тюрьмы чисты, невольники по силам заняты работой и только смерто убийцы на ночь обременяются цепями. Стены замка дикого тесаного камня, весьма толсты и вооружены несколькими пушками. Лучшие его укрепления, морские батареи, вне стен построенные. Оные могут вредить кораблям, но флота, прорывающегося сквозь пролив, особенно при свежем ветре, остановить не в силах. Лорд Нельсон в 1801 году доказал, кажется датчанам, что Зунд их не непроходим.

Караульный офицер предложил нам идти в Королевский сад и приказал проводить туда одному из солдат своих. Был какой-то праздник, аллеи пестрели от женских нарядов. Мужчины мерными шагами ходили взад и вперед, снимали перед нами шляпы, или лучше только до них дотрагивались, и курили сигары. Хотя листья опали и оставалось уже мало зелени; но сад, расположенный на горе и близ моря, показался мне весьма приятным. С балкона летнего дома, построенного на открытом месте, вид Гельзинора и окрестностей представляет прелестную картину. Шумный Зунд, отделяя сей вид от грозных крутых скал Швеции, сей самой противоположностью тем более пленяет взоры.

Как ветер для отплытия в Англию был противный, а день прекрасный, то сев на шлюпку с несколькими товарищами, в полчаса переправились мы чрез Зунд и вышли на берег в Гельсинборге. Две улицы под горой, развалившаяся ветряная мельница на горе и красные высокие крыши домов – вот все, что можно видеть в сем небольшом городке. Никто не обеспокоил нас на дороге, ибо прошедши до средины города, не встретили мы ни одного человека. Далее хотя и попадались нам люди, но никто нас не понимал, все проходили мимо, улыбаясь, и мы не знали, куда идти. Видим вывеску аптеки – портрет Галена – мы вошли. К потолку привешен крокодил и в чучеле ужасный! Какая находка! В чистых шкафах, вместе с лекарствами, в банках стоят конфекты. Купим их скорее, ибо надобно же иметь какую-нибудь причину зайти в аптеку. Наконец показали нам трактир, усыпанный песком, правильно укладенным ельником, и мы очень обрадовались нашедши там играющих на бильярде прекрасных и видных шведских офицеров полка желтых гусар. Они как хозяева нас обласкали, мы познакомились, отобедали вместе и расстались дружески.

Плавание Немецким морем

3 октября при тихом юго-восточном ветре эскадра снялась с якоря. По причине противного течения в продолжение ночи едва успели обойти мыс Куллен и опасный остров Ангольм, окруженный мелями. На другой день ветер, отошед к востоку, сделался очень силен, корабли пошли по 22 версты в час, и в 14 часов прошли весь Каттегат. При захождении солнца угрюмые дикие скалы Дернеуса, последнего мыса Норвегии, были против нас, а к ночи эскадра вступила в Немецкое море. Бурная, мрачная ночь представляла великолепное зрелище: корабль, рассекая и вместе нисходя и восходя на валы, производил бегом своим струю и пену, обращенную в пыль. След, а паче близ руля, стлался по хребтам волн рекой лавы, огненным змеем, который, извиваясь, казалось, гнался за кораблем. Вода издавала блеск, подобный золоту, корабль, по-видимому, плыл в расплавленном металле. Под носом, где наиболее сопротивления, раздробленные грудью корабля валы, подобно шифонному столбу, вздымаясь высоко, огненным дождем падают на палубу. Картина ужасная и вместе прекрасная! Морская вода, содержащая в себе множество селитренных, фосфорических, и других частиц, от трения о борт корабля, как будто возгорается, и в темную ночь при скором ходе производит сие явление. На другой день, когда мы были посреди моря, то сожалели и о скучных кремнистых берегах Норвегии. Обнаженные скалы сии рождают вопрос, чем питаются жители, их населяющие? – Милосердый Промысл, дав верблюда аравитянам, оленя лапландцу, норвежцу приводит сельдь, так сказать, к дому, ежегодно и в таком множестве, что бесплодие земли заменяется плодоносием океана. 1800 года я видел лов сельдей в Бергене, а прошедшего 1804 года в Консбаке[9], зрелище любопытное и приятное. Когда сельдь вошла в залив, море до сего светлое, как зеркало, переменило цвет и заблистало рыбьей чешуей. Головы акул, нордкамеров и касаток беспрестанно показывались на поверхности воды. Нордкамеры, род малых китов, имея горло обширнейшее исландских, суть злейшие неприятели сельдей. Они, пригоняя их к берегу, бьют хвостами; оглушенная сим попадает она в пасть их. Рыбачьи лодки, держась в двух линиях, черпают рыбу саками, ведрами и берут даже руками. Ночью лов всегда бывает успешнее, ибо рыбы, стремясь к огням, зажигаемым на берегу и на лодках, в великом множестве попадаются в сети, растянутые с лодки на лодку. При удачной ловле один промышленник в ночь получает ее столько, сколько нужно на год для его семейства. Голландцы тотчас по вынутии сельди из воды, потрошат, вымывают морской водой, солят и укладывают в бочонки, и вероятно от сего приуготовления сельдь их лучше прочих; ибо англичане, шведы и наши архангелогородцы очищают ее спустя уже некоторое время.

Вечная премудрость, которая печется о сохранении всех тварей, и здесь заметна в жизни и разуме сельдей, если сим можно назвать то тайное побуждение (instinct), которое заставляет их предпринимать путешествие всегда в одно время, до известной широты, и в строе, порядке удивительном возвращаться в отечество свое, Северный полюс, где под льдом от хищных рыб живут они в безопасности. Вот путь, по коему они следуют: в начале года армия сельдей выступает и плывет к югу. В марте месяце, достигнув Исландии, разделяется на два корпуса. Первый, разными отрядами, идет к Тенерифу, другой обращается к Норвегии и, обошед мыс Дернеус, разделяется на две колонны. Одна их них, чрез Зунд, другая чрез Бельты, входят в Балтийское море, где дошед до Шведских шхер, возвращаются назад и плывут соединенно к берегам Голландии. Западная армия, всегда преследуемая хищными рыбами, обходит Шетландские и Оркадские острова, идет вдоль берегов Великобритании и Ирландии, обращается в Английский канал и отделяет от себя еще одну колонну в Атлантический океан, которая далее Бискайского залива редко является. Распространившись таким образом по всем северным морям, соединяются они в Немецком море и в конце осени возвращаются в свою отчизну. Естествословы, изыскивая причину такого правильного путешествия сельдей, полагают искание пищи, состоящей в червях, коими северные моря преисполнены.

В сем путешествии сельдей представляется для наблю дателя зрелище столь любопытное, толико же и удивительное. Впереди армии их идет авангард, в центре главного корпуса находится король, который отличается от прочих величиной, простирающейся до аршина. Сей король управляет всеми движениями, и обыкновенно в море плывут сельди фронтом; когда же придется проходить им пролив, тогда свертываются колонной. Если случится кому поймать короля, тотчас бросают его в море, ибо рыбаки думают, что без него лов не может быть так удачен; и самые хищные рыбы, как полагают, щадят его по той же причине. Сельди, так говорит красноречивый Бюффон, производят маневры свои без малейшего замешательства. В походе ни одна не оставляет своего места, нет между ними беглецов, ни отставших; они продолжают путь свой безостановочно, переходят от места к месту всегда в одно время и всегда в известный срок возвращаются домой.

5 и 6 октября ветер стоял в прежней силе, море подобно было снежному холмистому полю, корабли в ходе не уступали один другому и мы не имели приятности дожидаться заднего. Ночи были самые осенние, сумрачные, холодные с дождем. Облака мчались быстро, луна изредка показывалась. Темнота, скрывавшая предметы, казалось, усиливала ветер, который ужасным образом завывал в снастях. Корабль валяло с бока на бок, подобно легкой лодке. Когда ветер дует с кормы, корабль имеет боковую качку самую беспокойную и вредную для его корпуса. По сему-то и самый благоприятный хорош бывает только до некоторой степени.

7 октября ветер несколько стих, и мы прошли английскую эскадру, лежащую посреди моря на якоре, на догер-банке. Отмель сия так соразмерно возвышается к средине, что когда придешь на нее, то, бросив лот (свинцовая гиря) по числу сажен глубины и грунту определяют место корабля на карте. 8 октября пасмурность очистилась, море успокоилось, день сделался прекрасный, стаи чаек носились уже в воздухе, что означало близость берега. Вскоре караульный матрос наверху передней мачты закричал: берег виден! Все с зрительными трубами бросились смотреть. Надобно быть на море, чтобы чувствовать радость при появлении земли. Переход от грозного вида моря к зрению цветущей зелени ни с чем сравнить не можно. Тут с жадностью рассматривают малейшие оттенки показавшегося строения; по мере приближения удовольствие увеличивается, предметы возникают, растут из моря и мало-помалу от скучного единообразия неба и воды, переходишь ко множеству приятных видов, которые движутся, изменяются и представляют взору такое занятие, что зрением сим не можешь довольно насладиться. Прежде всего увидели мы норд-форландские маяки[10]. Вот Англия, вот и Франция, в землях сих двух народов, такое же соперничество и противоположность, как и во нравах. Беловатые берега Альбиона мало возвышены и покрыты зеленью. Все видимое пространство разделено пашнями, лугами, рощами; усеяно городами, селами и прекрасными мызными домиками. Пристань Дувра наполнена кораблями, за ним к северу у Доунса стоит большой военный флот. Напротив Кале лежит печально на песчаной косе, в бесплодной пустыне, где не видно ни дерев, ни лугов и ни одного корабля, ни одной рыбачьей лодки в гавани. Прекрасная ночь и благоприятный ветер способствовали нашему плаванию в Английском канале. 9 октября на рассвете эскадра прибыла в Портсмут.

Портсмут. Октябрь

Лишь только эскадра стала на якорь, шлюпка со стопушечного корабля, на коем был флаг адмирала Монтегю, главного командира Портсмутского порта, пристала к «Ярославу» для поздравления с прибытием и положения о салюте, в котором англичане пред всяким флагом требуют преимущества. С некоторого времени, однако ж, с российскими адмиралами они сделались снисходительнее и теперь на 15 выстрелов нашего отвечали равным числом. Едва успели мы убрать паруса, уже множество любопытных взошли на корабль: толстые, опрятно одетые торговки, качаясь у борта на малых яликах, продавали свежую зелень, хлеб, сливки и плоды. Один из вошедших любовался русскою постройкой корабля и веселым видом людей; другой, приглашая в свой трактир, называл его лучшим в городе; купец с щегольским поклоном отдавал билет, по коему можно сыскать его лавку, и печатный лист с званием товаров и цен; театральный содержатель, приглашая удостоить посещением его сцену, обещал из уважения к русским офицерам осветить ложи великолепно. Наконец бот с сотней прекрасных женщин, щеголевато одетых, желали взойти на корабль и видеть российских мореходцев; но мы не могли принять и принуждены были отказаться от посещения, которое, впрочем, было бы нам весьма приятно[11]. Бот с водой[12], другой с мясом и зеленью вскоре уже прибыли к эскадре, и внимание английского правительства простиралось до того, что мы, не сходя с корабля, имели все нужное.

Спитгед

Так называется большой рейд Портсмута, заключающийся между островом Вайтом и городом. На нем удобно поместиться могут до 5000 кораблей. Будучи главным сборным местом военным и купеческим флотам, может быть нет в свете гавани, где бы вдруг стояло такое множеством судов, приходящих сюда со всех концов земного шара. Здесь во всякое время стоит эскадра или две, определенные для крейсерства в канале; сюда же приходят ост– и вест-индские транспорты для получения конвоя и выдержания карантина. Я никак не мог перечесть, сколько на рейде стояло судов, мачты ближайших, закрывая дальние, уподобляют рейд большому городу, весьма населенному, в котором все движется и действует беспрестанно. Нидельский пролив, по северную сторону острова Вайта лежащий, также прилив и отлив, обращая воду чрез каждые шесть часов то к морю, то к берегу, дает возможность кораблям во всякое время и при противном ветре удобно приходить и отходить, что и составляет наилучшее преимущество военного порта. Глубина от 5 до 14 сажень. Рейд открыт южным ветрам.

Взгляд на город

Пасмурная дождливая погода, туман и густые облака дыма покрывали город. Смрад от каменных угольев доходил и до нас. На третий день, когда небо прояснилось, с великим нетерпением с тремя товарищами, сев в шлюпку, поехал я в город. Едва ступил ногой на пристань, первая встреча и первое происшествие – пьяный рыжий матрос просил позволить одному из наших гребцов биться с ним на кулачки. Шитые наши мундиры, как казалось, привлекали внимание черни. Толпами, забегая вперед, беспрепятственно окружали нас, и мы насилу протолкались до большой улицы. Переходя по тротуарам, бродя сами не зная куда, на парадной площади встретили мы прекрасных мальчиков с сумками и книжками в руках; они, бегая и прыгая пред нами, кричали: рушин добра! рушин добра!.. Прекрасное приветствие, но как это одно слово, которым англичане думают говорить по-русски, то иногда оно принимается и в противном смысле. За ними шли маленькие англичанки: в капотцах, соломенных шляпках, с корзинками в руках; едва ли некоторые, и то закрасневшись, осмелились взглянуть на нас мимоходом. Позолоченная вывеска, на коей подписано предложение услуг господам русским офицерам, остановила нас. Всходим на крыльцо и в просторные сени. Несколько мальчиков бросились одни чистить сапоги, другие обметать мундиры и за такую услугу требовали по шиллингу. Взявшись за ручку дверей, услышали мы звон колокольчика, и на самом пороге прекрасный мужчина в башмаках, в шелковых чулках, расчесанный, распрысканный духами, с двумя часами или, может быть, только с двумя цепочками, является и учтиво кланяется. Мы остались бы в недоумении, за кого принять сего щеголя, если бы молчаливое, вместе почтительное и озабоченное лицо не означало в нем трактирного слугу. Поклонившись еще в другой раз, показал он комнату: по столам, на окнах, везде разбросаны газетные листы. Посетители в шляпах углублены были в чтение. При входе никто не обратил на нас внимания, хотя мы и поклонились безмолвному их собранию. Веселый шум с другой стороны привлек нас в комнату, где мы нашли наших офицеров почти со всей эскадры. Не нужно сказывать о чистоте и порядке английских трактиров; но должно заметить, что в них на каждом шагу надобно вынимать кошелек, который, как бы тяжел ни был, скоро делается легким. В шесть часов подали обед; сам хозяин, вежливый, благовидный старик, угощал и при каждом блюде спрашивал: хорошо ли? нравится ли? Проворство слуги было удивительно; он один услуживал тридцати особам и везде успевал. Тут мы ночевали. Поутру вместе с чаем подали завтрак и газеты. Журнальные новости для англичан стихия, столь же необходимая, как и воздух. Все утро занимаются политическим прением, и даже дамы столь твердо знают географию, что могут показать на карте место всякого сражения и изъяснить план и движения войск.

Иностранца, приехавшего в первый раз в Англию, изумляют деятельность, трудолюбие и чистота. От утра до вечера вы увидите в городе такое движение, какое редко где найти можно; всякий спешит к месту своему широкими шагами, которые, кажется, помогают обдумывать дела. Здесь не раздавит вас скачущий экипаж; даже дамы не стыдятся ходить пешком, и это, избавляя от неприятного стука карет, сохраняет лучше здоровье. Фасады домов, мостовые и тротуары представляют удивительную чистоту; их беспрестанно то метут, то обмывают. Дома, в коих окна так чисты, что их кажется совсем нет, большей частью не штукатурены; но прекрасно выделанные кирпичи не отнимают вида. Некоторые построены из досок, но от каменных их отличить нельзя: стены снаружи по извести убиты острыми кремнями, и когда по утрам обливают их водой, при свете солнца блестят как дорогие каменья. Красного дерева или выкрашенная под лак дверь ведет на лестницу, и составляет вход каждого дома. Нижние этажи занимаются бесконечным рядом богатейших лавок. Товары разложены за большими стеклами столь искусно, что невольно подойдешь и купишь. Войдите в суконный магазейн, купец, ни слова не говоря, подает книгу с образчиками и надписанной ценой, выберите, молча заплатите и, когда вас спросят, что вам угодно шить и когда прикажете, чтоб все готово? отвечайте: фрак через два часа, и будьте уверены, что в назначенное время все будет готово. Если бы вы покупали на несколько тысяч рублей, выберите товар, заплатите по печатной таксе, и все доставлено будет на дом в настоящей мере и весе.

Адмиралтейство

Портсмут почитается лучшим укреплением в Англии и состоит из трех частей или городов: Портсмуте, Портси и Госпорта. Первый обнесен земляным валом и к югу имеет укрепление, называемое Соутси-Кестель. Устье реки, служащей гаванью, защищается круглой крепостью Монктон. В Портси, лежащем возле Портсмута и на одном с ним острове, находится Адмиралтейство, может быть, лучшее и обширнейшее в свете. Гавань и доки всегда заняты починивающимися и строящимися кораблями, огромные здания наполнены всем нужным для флота, мастерские в беспрерывной деятельности. Не стану говорить о прекрасных строениях, в коих видна прочность и удобность; не упомяну о бесчисленных запасах всякого рода, коими наполнены арсеналы и магазейны; не распространюсь о красоте и прочности кораблей, которые, как всякому известно, совершенны, но замечу только, что здесь, кажется, ничего не умеют делать дурного: каждый мастеровой искусен в своем деле. Простой плотник обрабатывает кусок дерева, для вставки в палубу корабля, по циркулю, линейке и угломеру. Это кажется уже слишком. Наш плотник, не имея в руках никаких инструментов кроме топора, оканчивает сию работу скорее, нежели три англичанина и ежели не так чисто, то так же точно. Где у нас употребляется сила людей, здесь производится машинами, огнем, водой и лошадьми. Стук и гром колес, треск и клокотание огня и воды, в беспрерывном движении находящихся, заменяют несколько сот работников, улучшают вещь и сокращают время. Невозможно описать всех машин, коих состав удивляет и самых мудрых механиков. Скажу об одной блоковой: она с помощью осьми человек и четырех мальчиков отделывает в день по 600 блоков. Француз, изобретший ее, награжден довольно щедро: ему выдается с каждого средством его сделанного блока по два пенса (4 копейки) по смерть. Как исчислить, сколько тысяч блоков сделают в день во всей Англии и сколько тысяч рублей получит он в продолжение своей жизни? Вот способ, коим попечительное правительство достигло совершенства всех изделий! Дух английского народа стремится к приобретению богатства, к умножению избытков, и правительство, питая в нем сие рвение, вознаграждает щедро трудолюбие не только своих, но и чужеземных художников. Французы с пользой упражняются в механических искусствах: живое воображение делает их к тому способными; но сложные машины, в коих потребна геометрическая точность, нигде кроме Англии не могут быть так сделаны, ибо французы, не имея английского терпения, не достигают совершенства в такой работе, которая требует постоянного внимания.

Из Адмиралтейства на ялике переправились мы в Госпорт. Посреди реки на вертлюжных якорях стоят разоруженные старые корабли. Бедные французы выглядывали из окон, другие танцевали на верхней палубе. Хорошо ли содержат сих пленных? спросил я у перевозчика. Так же, как наших во Франции. Это значит, очень дурно. На сей вопрос француз может быть отвечал бы: так же, как и в Англии. Кому тут верить? Известно только то, что английское правительство посылает знатные суммы для содержания своих пленных во Франции, а Бонапарте не издерживает на сие ни копейки.

Госпиталь

Осмотрев в Госпорте Гасларскую морскую госпиталь, Ботанический при ней сад и анатомический театр, всякий должен согласиться, что в Англии не жалеют издержек на человеколюбивые заведения. Здание имеет простую наружность; внутренность расположена удобно и покойно. Вошед в длинные палаты, дышишь столь же чистым воздухом, как и в саду. Занавесы у окон, белье, посуда, мебель, порядок и опрятность не дадут заметить, что находишься в больнице. В одной комнате помещены раненые; кровати их с винтами, помощью коих можно больного посадить, не трогая раненой руки или ноги. В палате трудных я рассматривал все с особенным удовольствием и остался в ней долее, нежели в других. Постели поставлены в нескольких шагах одна от одной; пред каждой столик с лекарствами; на черной доске, висящей у изголовья, написано, когда их принимать. Больные имеют то утешение, что смертный одр их окружают родственники, и последний вздох примут сердца чувствительные. Посмотрите, какое умиление в глазах этой девушки, подающей слабому старику пить!

Посмотрите, с какой чувствительностью сия женщина читает молитву, и в сердце друга жизни своей льет бальзам утешения! Здесь все говорят шепотом, какая черта сострадания! Два лекаря сидят у стола: они всегда готовы подать помощь, какое милосердие! Женщины ходят за больными, раздают лекарства и пищу, какой присмотр и чистота! Перед передним фасадом на обширном дворе бьет фонтан, от коего, чрез трубы, вода проведена в кухню и во все сени. С удовольствием можно сказать, что присмотр и чистота в наших госпиталях нимало не уступают английским. Больница же для обер-офицеров, бывшая в Кронштадте, может служить образцом.

Дамский клоб

В один ненастный бурный вечер, когда при пылающем огне в камине, сидели мы вокруг чайного стола, Джамес, трактирный слуга, докладывает о директоре дамского благородного клоба. Молодой румяный попечитель дам, сделав по правилам танцевального искусства несколько пренизких поклонов, пригласил нас на бал, имеющий быть сего вечера. Как отказаться от такого предложения? Употчивавши г. директора по-русски и отпустив его весьма довольного, мы не знали, как привезть с корабля платье; темнота и сильный ветер препятствовали послать шлюпку. Проворный Джамес избавил нас от забот: чрез час несколько гиней, несколько портных и парикмахеров снабдили каждого всем нужным. Кареты поданы: мы приезжаем и входим в залу собрания еще вовремя. При звуках громкого марша директор с плоской треугольной шляпой под рукой встретил нас при входе. Зала не имела никаких убранств, кроме белых стен и нескольких ламп, ярким огнем освещавших всю длину ее. В противоположном конце от дверей, на стульях, поставленных рядами, сидели дамы, все в коленкоровых ослепительной белизны платьях; кавалеры стояли позади в отдалении. Директор представил нас некоторым, сидевшим в переднем ряду, и нас тут же посадили между девицами – девицами потому, что не слыхал я, чтоб которую называли Lady; все были Miss, и в самой цветущей молодости. Обычай совсем новый для русских! Здесь девицам оставляется вся свобода, а женщина, мать семейства, напротив, сидит дома и редко, очень редко является в большие собрания. Служащие офицеры были во фраках, как мне сказывали, потому, что в обществах имя гражданина предпочитается военному званию. Мальчик в круглой шляпе и девочка в хорошеньком платьице, прекрасные как два Купидона, открыли бал менуэтом и жигой, и в сей последней девушка при самых смелых движениях сохраняла нежность и приличность. После начались премудреные кадрили в 12 пар, от которых мы отказались, но дамы хотели, чтоб мы танцевали, и сами вызвались научить нас чему-нибудь английскому. Одна девица предложила мне быть ее кавалером во весь вечер, и это особенное снисхождение оказываемо было только русским. Каждый из нас имел свою даму. За кадрилями последовали экосезы, в которых стройность стана для живописцев и ваятелей представила бы прекрасные образцы и положения. В короткое время мы познакомились: кто говорил по-английски, окружен был дамами; разумевшие другие языки также не остались без занятия; но можно было заметить, что свой язык предпочитали иностранным, особенно французскому. Между собой все говорили по-английски. Оттого-то язык, столь бедный и на слух грубый, в устах женщины становится нежным и мягким, и оттого-то англичане прежде всего стараются как можно лучше объясняться на своем природном языке, ибо в противном случае они в женском обществе были бы смешны, а быть смешным здесь, так же как и везде, весьма неприятно. Нескольких русских слов, вытверженных развязными англичанками, производили в собрании шум; друг друга учили как их выговаривать, смеялись, ломали язык и сей шуткой умножали общее удовольствие. В 12 часов дамы скрылись и мы остались с одними кавалерами: нас замучили политикой и новостями. Что делают дамы? Они пошли переодеваться, переменять чулки, башмаки и перчатки. Чрез полчаса двери отворились, дамы несли столы, скатерти; три и четыре вместе тащили превеликий самовар, столько же несли чайный прибор и разные закуски. Мы бросались помогать, но нам этого не позволили. В минуту зала уставилась столиками, вокруг коих дамы суетились в приуготовлении чая. Когда сели по местам, из каждого стола вышло по одной даме: они взяли наперед всех англичан, нас последних разобрали поодиночке и угощали точно так, как в своем семействе. После приятного ужина экосезы продолжались до света, и по желанию членов нам предложили билеты на будущие собрания. Этот бал доставил некоторым офицерам знакомства самые приятные.

Окрестности Портсмута

В намерении сделать небольшую прогулку, избрав ясный октябрьский день, мы взяли три почтовые коляски и двух верховых лошадей. Мне досталась одна из последних, но я, как плохой ездок, на манежной лошади скоро отстал от товарищей. Выехав за город и не могши догнать передовых колясок, тихим шагом ехал по прекрасной гладкой и ровной, как пол, дороге. Обе стороны ее густо обсажены шиповником и ежевикой; проезды в поле заставлены рогаткой, так, что никто из проезжих не может ехать стороной. Трудолюбие видно на каждом шагу; нет и клочка земли необработанной. Каждая дача обрыта рвом и обсажена деревьями. Домик земледельца представляет удобность, вкус и чистоту. Во всем видны порядок и устройство; везде встречает изобилие, довольство, и нигде взор не поражается бедностью. Крестьянин работает на прекрасной лошади; тучный рогатый скот и овцы пасутся на лугу его. Ничего худого, истомленного; ничего нет похожего на недостаток.

Чрез две мили меня остановили у шлагбаума. Безногий инвалид, узнав, что я русский, не хотел взять с меня нескольких копеек, положенных для содержания дорог. На четвертой миле лошадь сама остановилась у почтового двора. Не спрашивая, куда и зачем я еду, мне тотчас подвели другую, и три почтальона протянули ко мне руки. Каждый кратко и решительно объявлял свое требование: один просил за то, что подал лошадь, другой – что чистил седло, третий – что почистил шляпу. Пылкий конь, которого не смел удерживать, скоро доставил меня на другую станцию; тут узнал я, что коляски не проезжали, и следственно разлучась со своими товарищами, должен был воротиться в город, без всякого удовольствия, проскакав взад и вперед 16 миль. От верховой езды, к которой не привык, устал, почувствовал необыкновенный голод и, вошед в кухню, просил, чтоб подали скорее готового каплуна. Хозяйка не соглашалась, потому что он изготовлен по заказу господина, который должен сей час приехать; но служанка решила наш спор, взоткнув другого на вертел, жареного подала мне. Лишь только сел я за стол, коляска подъехала к крыльцу; хозяйка прибежала отнять мое жаркое, а служанка, держа ее за руки, не допускала; между тем вошел в залу пожилой мужчина в мундирном сертуке и, узнав причину шума и то, что я иностранец руской (так назвала меня в досаде трактирщица), успокоил ее тем, что он более был бы доволен ею, если бы она и весь его обед подала мне. Потом, обратясь ко мне, просил вместе с ним откушать. Едва успел я поблагодарить за учтивость, как вбежала в комнату молодая девушка в соломенной шляпке. «Это моя дочь, – сказал полковник. – Бетси! Рекомендую тебе русского офицера: он будет с нами обедать, поди похлопочи, чтоб нам подали чего-нибудь получше, и бутылки две хорошего вина».

За столом полковник распространился о настоящих происшествиях. В откровенном разговоре превозносил бескорыстие нашего императора, и сие нравилось мне потому, что англичане не слишком бывают на похвалы расточительны. Он довез меня до деревни, где по счастью нашел я моих товарищей, которые начали уже беспокоиться, и, возвратясь в город, хотели послать искать меня.

Остров Вайт

Хотя октябрь уже был в исходе, но погода стояла ясная и довольно теплая. Желая воспользоваться свободным от должности временем, согласились мы (нас было 8 человек) осмотреть Вайт и побывать в Ньюпорте, главном сего острова городе, отстоящем от Спитгеда в 12 верстах. Дабы иметь более времени, рано поутру съехали мы в деревню Ковес, против которой недалеко стояли наши корабли. Содержатель кофейного дома, по знакомству, взял на себя труд изготовить экипажи, а между тем подали чай. Пастуший рожок вызвал меня на балкон посмотреть на площадь, куда каждая хозяйка дома или девочка, сопровождаемая собакой, выгоняли скот. Род сих пастушьих собак заслуживает внимание: известно, что в Англии истреблены все хищные звери, особенно в местах, где наиболее занимаются скотоводством; сии собаки столь понятливы и хорошо приучены к скоту, что почти во всех случаях заменяют пастухов.

Оставя Ковес, поднялись мы на небольшую гору, и остров Вайт представил взорам прелестное зрелище! Длинные ряды зеленых холмов, покрытых рощами и садами и разделенных множеством лугов, на коих паслись большие стада всякого скота, покрывали все видимое пространство. Проезжая далее, на каждом шагу встречали мы новые прекраснейшие виды. Смесь пашен с лугами, огородов с садами, дворянских палат с фабриками и чистые земледельческие домики, разбросанные в тени дерев, так разнообразят предметы и делают местоположения столь привлекательными, что, кажется, по всей справедливости Вайт назван садом Англии. Здесь даже бесплодные места украшены более, нежели те, кои природа одела зеленью. Всюду видны вкус и похвальное трудолюбие. Болото, песчаное поле, малый ручеек, каменистая гора, хотя с великим издержками, но приносят какую-нибудь пользу. Удобность и чистота хижин земледельцев столь удивительны, что только те, которые были в Англии и входили в них, согласятся, что английские крестьяне живут по-дворянски. Проезжая одну рощу, мы увидели сидящего под кустом пахаря, которому жена наливала чай. Жирная большая лошадь щипала траву подле сохи его. Когда мы к нему подошли, он, не трогаясь с места, предложил нам рому, чаю и сыру. Генрих IV, король французский, желал, чтобы самый бедный поселянин его по воскресным дням имел в похлебке курицу. Если в оном полагал добрый царь благосостояние народа, то русские его имеют, а англичане уже с излишком. Добрая наша горелка, не тот ли же ром? Сыр, чай и различные приправы расслабляют силы, простая только пища их укрепляет; и если бесспорно, что англичане богатейший народ в Европе, то они перешли за черту, и благосостояние их не есть уже то, чтобы иметь только необходимое вдоволь. В окрестностях города, на речке Медине, впадающей в узкий морской рукав, плавало множество домашних птиц, и сего множества, как уверяли нас, едва ли бывает достаточно для снабжения всех кораблей, приходящих на Спитгедский рейд. Ньюпорт весьма невелик, состоит из нескольких прямых улиц, на крест пересеченных и плитняком очень гладко вымощенных. Градоначальник, мирный судья и капитан народной милиции сделали нам честь своим посещением и остались у нас обедать. Хозяин трактира сначала принял нас на нижнем этаже; но когда приказали ему изготовить лучший обед, то перевел в лучший, где в прекрасно убранных комнатах сам явился в башмаках, причесан и с бриллиантовым перстнем на руке. Стол и все угощение соответствовало его наряду, и, сверх чаяния, взял очень умеренную плату. После обеда посетили мы начальников города, которые, как день был воскресный, предложили прогуляться за город и осмотреть крепость Карисбрук, лежащую от Ньюпорта в 4 или 5 верстах. Разных родов колясочки, запряженные статными лошадьми и управляемые прекрасными женщинами, скакали по гладкой дороге к саду, лежащему при подошве горы, на коей находится крепость. По двум бульварам, в аллеях, шли туда же пешие. Мы, оставя экипажи, пошли к крепости пешком.

Кривая, беспокойная, высеченная в каменой горе узкая дорога привела к воротам; чрез калитку ввели нас на двор, заросший травой; груды камней означали места строений. Взглянув на семейство инвалида, которое составляет гарнизон крепости, и которого должность отворять и затворять ворота для посещающих, взглянув на бывшие некогда здания и на развалившиеся стены крепости, признаюсь, я сожалел о напрасном труде взбираться на такую высоту; но вот инвалид, старый пехотный сержант, начинает рассказывать о достопамятностях Карисбрука. Послушаем: дубовые ворота стоят 800 лет, и вы видите, как они еще крепки; такие-то дубы росли тогда в Англии! Развалины сии служили убежищем Карлу I, который был казнен Кромвелем, а в этой уцелевшей часовне похоронена дочь его, принцесса Елизавета. Ученый инвалид показывал нам после того колодезь, глубиной в 170 сажен; это сначала кажется невероятным, но рассудив, что колодезь находится на вершине горы, на которую мы всходили около получаса и, судя по звуку брошенных каменьев, который доходил до слуха после 56 секунд, глубина сия имоверна. Вода в колодезе столь чиста и прозрачна, что когда опустили туда лампу, то на глубине 2 сажен видны были на дне даже камешки.

Вышед из крепости чрез упавшую часть башни, мы пустились прямо по косогору и не опоздали еще пройти все искривленные аллеи сада, который был наполнен гуляющими. Музыка играла в беседке; дети, прелестные как амуры, прыгали вокруг дерев; одно семейство сидело на коврах и пило чай; другая партия, собравшись в кружок, попивала портер; иные играли в кегли, а большая часть, положа руки за спину, надвинув на глаза шляпу и ни на кого не смотря, скорыми шагами переходили из аллеи в аллею. Сырой, холодный вечерний воздух скоро принудил нас оставить сей прелестный простотой сад. Возвратясь в город, поспешили мы обратно в Ковес, и хотя поздно, но в тот же день успели приехать на корабль.

Мысли и замечания

В характере англичан, в самой их наружности есть нечто особенное, собственно им принадлежащее. Любовь к отечеству и ко всему своему производит в них известную английскую надменность. В опрятности, рукодельях и богатстве они превосходят всех европейцев. Английская чернь величает иностранцев общим именем: французская собака; одни только русские исключены из сего уничижительного звания: их называют рушин добра, то есть русский, добрый человек. Матросы наши удивительным образом уживаются с английскими: они, кажется, созданы один для другого. Встречаясь в первый раз в жизни, жмут друг у друга руки и, если у которого есть копейка в кармане, тотчас идут в трактир, усердно пьют, дерутся на кулачках и, выпив еще, расстаются искренними друзьями. Ничего не забавнее, как слышать их разговаривающих на исковерканном, составленном из русских и английских полуслов языке, который одним им понятен и, кажется, свойственен одним матросам. Часто не останавливаясь, говорят они оба вдруг, один по-английски, другой по-русски и таким образом весьма охотно, по нескольку часов сряду, беседуют о важных предметах. Посредством общепонятных звуков, которых нет ни в каком языке, матросы сообщают свои мысли всякому иностранцу, и их понимают гораздо лучше, нежели например офицеров, которые сим средством пожелали бы объясняться. Все иностранные имена, морские термины и названия снастей, употребляемые на кораблях, матросы наши странным образом превращают, делая обыкновенно похожие на них произношением русские слова, как, например, корвет «Помона» называют «Помора», «Мельпомена» – «Малая Помора»; «Амфитрида» – «Афросинья»; и так далее.

Со времен королевы Елизаветы Англия начала пользоваться выгодами торговли и на сем новом поприще явила особенную свою способность. Страсть к приобретению богатства, дух торговли постепенно возрастали и утверждались вместе с вольностью. Когда все правительства европейские пожелали иметь в других частях света свои колонии, дабы золотом их обогатить отечество, английское показало наибольшую деятельность. В немногие годы число купеческих судов знатно увеличилось, военные флоты явились во всех морях, богатейшие французские, испанские и голландские поселения завоеваны, и в наше время преимущество Британии на морях возвело народ на высшую степень благосостояния. Разделение ремесел при постоянном попечении правительства привело все художества, все изделия в совершенство. Сам король, будучи участником и покровителем торговых обществ, поощрил богатое дворянство поверить им свои капиталы, чем предприимчивость оборотов до того распространилась, что выгоды сделались верными, а потери нечувствительными. Скупая материалы у тех народов, коих рукоделия находились еще в несовершенстве, и обрабатывая оные на своих фабриках, могли они, чрез уступку цены, сделать английские товары в Европе необходимыми; ибо оны продавались лучшей доброты и дешевле. Ныне 20 000 судов перевозят товары во все страны земного шара, и выгоды последних годов возрастали столь поспешно, что в 1783 году вывоз за границу своих и чужих обработанных изделий был на 14 741 000, а в 1802 году на 57 520 000 фунтов стерлингов. Сими способами, особенно же предприимчивостью, честностью и трудолюбием, Англия видит все сокровища мира стекающимися в ее гавани, и пока изящность, прочность, вкус и чистота принадлежать будут исключительно одним английским работам, до тех пор золото всех торгующих народов будет находиться в руках сих всемирных купцов.

Тацит, описывая конституцию, подобную английской, сказал, что теория прекрасна, но исполнение ее почти невозможно. Опыт доказал, что он ошибся: свободная монархия существует около 500 лет. Вольность, подчиненная закону, составляет прочное благоденствие подданных. Английский король – истинное земное божество! Он раздает милости, награды, имеет полную власть делать добро; закон один наказывает преступников и прекращает злоупотребление власти. Суд присяжных есть главное преимущество, необоримый оплот вольности английского народа. Судьи сии независимы от влияния министров и не подлежат никакой власти. Преступник почитается невинным до тех пор, пока 12 присяжных не обвинят его единогласно, и тогда только один король может простить его, и то не всегда.

В Англии, как в свободной стране, во время мира содержится малое число сухопутных войск. Морская же сила, как необходимо нужная для колоний, наиболее благоприятствующая вольности, содержится в наилучшем порядке. В начале 1800 года британский флот состоял из 224 линейных кораблей, 200 фрегатов, 478 шлюпов, бригов и других малых военных судов, всего из 902 судов. С такой силой, когда все морские державы не могут выслать и половины сего числа кораблей, Британия бесспорно может назваться повелительницей морей. Обитая на острове, уклоняясь от участия в войнах на твердой земле, англичане, отделенные от французов только нешироким проливом, защищаемые плавающими крепостями, находятся в совершенной безопасности от вторжения сильного неприятеля.

Английское правительство употребляет великие суммы для содержания бедных. Опыт показал, что сколько сумма сия возрастала от подписок, столько число бедных прибавлялось. Несмотря на сие, английский нищий, хотя бедно, но всегда чисто одет. Опрятность принадлежит к отличительному свойству английского народа. Английский нищий стыдился бы показаться на улицу в грязном рубище, ибо он уверен, что в сем положении едва ли нашел бы более сострадающих к нему людей.

Свобода книгопечатания и прекрасное устроение народных школ распространили просвещение на все состояния. Нет ни одного, исключая самой низкой черни, который бы не знал своего закона и не умел читать и писать. Просвещение, а с оным и роскошь глубоко пустили корни свои и уже довольно изменили нравы англичан. Кажется, они взошли на последнюю степень возможного в человеческих постановлениях. Раскрыв книгу «История царств», мы увидим, что всеобщее просвещение есть предшествие падения. Матрос, солдат и поденщик, осуждая правительство, толкуя о политике и законах, сделавшись своевольными, могут причинить великие беспокойства. Сколь ни славна конституция Англии и сколько ни ощутительно благосостояние ее граждан, но рано или поздно и над ними исполнится роковой удар. «Падения и нового возвышения для падения, никто не избегает. Вечен лишь Бог, совершен лишь мир, творение рук Строителя Всевидца, и дух, коим мысль наша в превыспреннее возносится».

Торжество победы при Трафальгаре

15 октября получено в Портсмуте известие о сражении при Трафальгаре. Напрасно старался бы я описать радость о победе и печаль о потере Нельсона! Кто в подобных обстоятельствах имел случай видеть восторг англичан, тот только может это себе представить. С самого утра носил по улицам листки[13], описывающие сражение и смерть Нельсона; печаль и радость смешивались на лицах каждого, и везде раздавались восклицания: Живи в вечности, Нельсон! Пальба с кораблей и крепостей продолжалась во весь день, и город ночью великолепно был освещен. Лучшие дома украшались прозрачными картинами. Одни представляли Нельсона в тот момент, когда пуля пробила его грудь, и он упал на руки его окружающих. Другие изображали Британию, с горестным лицом принимающую венец победы. Улицы ночью были полны народа; гарнизон стоял в ружье, полковые музыканты играли национальную песню: Британия, правь волнами! Не должно ли согласиться, что гораздо славнее умереть в сражении, нежели остаться живым, одержав важную победу, ибо в первом случае зависть, различные толки, сомнения умолкают, и умерший победитель пользуется полной беспрекословной славой!

Трафальгарское сражение есть одно из славнейших, когда-либо бывших на море. 2 октября ст. стиля соединенный французский и испанский флот, состоявший из 33 линейных кораблей, под командой французского адмирала Вильнева, вышел из Кадикса и направил путь свой к Средиземному морю. Вице-адмирал Нельсон с 27 линейными кораблями, пользуясь небольшим ветром от запада, догнал неприятельский флот близ мыса Трафальгара. Построя две колонны и оставя позади себя резерв, лорд напал на центр соединенного флота с ветру, прорезал, окружил его с обеих сторон превосходной силой, и прежде нежели арьергард неприятельский успел подать помощь центру, оный уже был расстроен. Авангард же, напав на английский резерв, также был разбит. В четыре часа сражение кончилось совершенным поражением союзного флота, из которого 19 кораблей на месте битвы спустили флаги и взяты в плен. Испанский адмирал Гравина только с 9 кораблями успел войти в Кадикс. Пять французских кораблей, бывших в резерве и почти не участвовавших в сражении, в Бискайской бухте взяты контр-адмиралом Страханом. Решительная сия победа лишила последней морской силы Францию и Испанию. Англия претерпела важнейшую потерю: флот ее лишился любимого, храброго, счастливого предводителя; Британия своего героя, в 104 морских битвах всегда торжествовавшего, последней же победой приобретшего своему отечеству неограниченную власть на всех морях. Роковая пуля из мушкетона с корабля «Сант-Тринидад»[14] попала в эполет и пробила насквозь плечо и грудь славного Нельсона. Он жил только несколько часов. Когда отнесли его на кубрик для перевязки, и когда лекари не могли скрыть, что рана его опасна, он велел позвать к себе капитана корабля. Сражение еще продолжалось. Вошедший в каюту капитан сказал: «Поздравляю Ваше Превосходительство! 19 кораблей в наших руках; и „Тринидад“ пошел ко дну». «Мой друг, – отвечал ему Нельсон, – я всегда желал пасть в сражении, и теперь умру спокойно. Попросите от меня Колингвуда (старший по нем вице-адмирал), чтоб он на ночь непременно стал на якорь. Вот последние мои повеления: жалею, что не могу сделать больше для моего отечества!» Сказал и на руках друга своего скоро после того испустил последнее дыхание. Так умер герой, который в жестокие минуты смерти не потерял присутствия духа и в последние мгновения жизни спас английский флот; ибо, как он предвидел, в ночь восстала такая буря, что все пленные корабли, которые не успели стать на якорь, большей частью потонули или брошены были на берег.

Англичане отдают справедливость храбрости испанцев; они дрались с ожесточением и сопротивлялись гораздо долее, нежели сами неприятели их того ожидали. Наполеон долго не верил, что флот его не существует; печальная истина уверила его наконец, что для его честолюбия несколько тысяч французов бесславно погибли. В сем сражении сделано несколько ошибок, из коих главнейшие, как уверял меня один английский офицер, были следующие: союзный флот в тот же день, как вышел из Кадикса, мог бы атаковать английский с ветру, тем с большей выгодой, что тогда оный состоял только из 25 кораблей. Соединенный флот так хорошо сомкнул свою линию, что если бы, по совету Гравины, начали стрелять, не допуская близко английских колонн, то сражение не могло бы так скоро быть решительным, но Вильнев приказал открыть огонь тогда, когда Нельсоновы корабли были уже на картечном выстреле. Первый залп был ужасен и передовые корабли «Виктория» и «Роял-Соверен» потеряли мачты; но они уже были близки, и с выгодой могли вступить в бой. Напротив, английский резерв стал стрелять по французскому авангарду, лишь начали доставать ядра, и потому-то прежде, нежели оный дошел до английской линии, то был уже вполовину побежден. Главная же ошибка состояла в том, что Вильневу, а не Гравине поручен был флот. Французский адмирал, храбрый может быть, но не столь искусный, каким почитался испанский, не имел доверенности ни в своих, ни в испанских офицерах и матросах. Англичане сами признаются, что мужественный и опытный Гравина мог бы со славой состязаться с отважным и счастливым Нельсоном, и по крайней мере под его предводительством союзный флот, в 4 часа, не был бы разбит столь совершенно.

Сант-Эленский рейд

Купленные в Лондоне бриги «Феникс» и «Аргус», первый о 16, второй о 12 коронадах, пришли на рейд, и как к тому же времени замки к пушкам[15] были приделаны и провиант принят, то эскадра 16 ноября оставила Портсмут; но когда обошли Вайт, при наступлении ночи сделался столь жестокий ветер от юго-запада и столь великая пасмурность, что на рассвете адмирал принужден был возвратиться и стать на якорь при южной оконечности Вайта на Сент-Эленской рейде. Три дня спустя пришел туда же фрегат «Кильдюин», а корабли «Селафаил» и «Уриил», в первую ночь разлучась с эскадрой, остались в море. Крепкие противные ветры продолжались во все остальные дни сего месяца, в конце коего адмирал послал «Кильдюин» в Плимут осведомиться, не зашли ли туда расставшиеся с нами корабли.

3 декабря при свежем северо-восточном ветре эскадра снялась с якоря. В то самое время, как мы вступили под паруса, 12 наиболее поврежденных в Трафальгарском сражении кораблей лавировали к рейду. Прекрасный стопушечный корабль «Виктория» вез тело Нельсона. Спущенные вполовину флаги и вымпелы, осколки мачт с маленькими парусами и пробитые ядрами борты кораблей, возбуждали наши любопытство и внушали глубокое чувство уважения к бесстрашному герою Англии. Наши адмиральский корабль салютовал его 15 выстрелами; «Виктория» ответствовала равным числом. Множество яликов и ботов из Портсмута вышли навстречу победоносному флоту; началась пальба из пушек; густой дым закрыл Спитгед, и эскадра наша, обогнув Вайт, под полными парусами летела вдоль берегов Гэмпшира. На другой день, когда мы подошли к Плимуту, фрегат «Кильдюин» соединился с нами и донес вице-адмиралу, что разлучившиеся корабли, не заходя никуда, прошли в океан, почему и продолжали мы идти вдоль берегов Девоншира и Корнуолла. Поравнявшись с мысом Лизард, отпустили лоцманов, по пеленгам утвердили место корабля на карте и, построясь в походный строй, пустились в открытый океан.

Плавание Атлантическим океаном

Корабли с свежим фордевиндом, то есть самым попутным ветром, дующим с кормы, летели на всех парусах. По мере удаления от берегов ветер крепчал, волнение усиливалось и седая пена валов покрывала всю поверхность океана. Прелестный берег Англии постепенно утопал в бездне; уже хребты волн равнялись с зелеными его холмами; наконец они скрылись, и мы, как осиротевшие, остались посреди необозримого океана, окруженные сумрачным небом и шумящими волнами. Захождение солнца предвозвещало непогоду; черные облака мчались вслед за нами от севера, и мелкий туманный дождик начинал накрапывать. Пасмурный вид природы хотя не устраивал меня, но невольная грусть вливалась в сердце. Скорый переход от удовольствий к опасностям наполнял воображение печальными мыслями, и когда берег Англии исчез; когда все приятные мечты, подобно сновидению, миновались; с тоской, с грустью неизъяснимой взирал я на грозное приуготовление бури и на ужасный мрак, который с небесной высоты сходил, спускался ниже и ниже, и видимый нами горизонт уменьшил в небольшой круг. Мелкий дождик принудил меня сойти в кают-компанию: она представляла гостиную, куда собралось общество согласных родных. Одни играли в бостон, в шахматы, в лото, другие разыгрывали, как умели, квартет; иные читали или заботились приуготовлением чая. Закурив трубку и подвинув стул к камину, я любовался злым пламенем, которое то воздымалось, то упадало, то возгоралось, то угасало… Наконец, спокойные лица и приятные занятия моих товарищей скоро рассеяли мою скуку.

Но не так легко преодолеть оную тому, кто в первый раз видит море: ужасный вид оного поражает чувства его сильнее, он невольным образом погружается в уныние, и печальное воображение, увеличивая опасности, расстилает их пред ним на каждом шагу.

Невзирая на пасмурную, довольно холодную погоду, бывшую 3, 4 и 5 декабря, офицеры во весь день не сходили со шканец и наслаждались видом поспешного плавания. Корабли шли по 18 верст в час. Несмотря на большое океанское волнение и сильный ветер, все были спокойны и тихи. Один повелительный голос вахтенного лейтенанта время от времени повторялся: он скорым движением руля, предусмотрительным оборотом парусов, держал в повиновении корабль, предохраняя его от быстрого уклонения с пути, могущего подвергнуть его великой опасности и даже бедствию. Должность лейтенанта на корабле самая важная. Капитан управляет и располагает действиями, относящимися к безопасному плаванию, на лейтенанте же лежит исполнение его повелений, и сверх того предохранение корабля от внезапных, часто мгновенных случаев, от коих, при малейшем пропуске принятия мер к отвращению оных, могут воспоследовать неотвратимые злоключения. Я любить смотреть, как опытный мой вахтенный командир, став на бортовую сетку или ростры, быстрым взором обозревал все, что делается впереди, позади его, наверху и внизу; как громким голосом приводил он всех в движение и не упускал мгновения, дабы упредить какую-либо опасность, которой он ни в каком случае не боялся. Морская служба – школа военных людей: в ней образуется тот дух, та предприимчивость и смелость, которые им нужны в сражении. Морской офицер, расторопно и благоразумно управляющий кораблем во время бури или бедствия, можно поручиться, не убоится первый идти на штурм. Опытные моряки, преодолевая опасности, все ужасы своей службы, находясь большую и лучшую часть своей жизни, так сказать, в челюстях смерти, принимают на себя тот пасмурный, угрюмый и молчаливый вид, по которому отличить их можно. Читатель! если тебе случится встретиться с российским мореходцем такого вида, отдай ему справедливость твоим вниманием и будь уверен, что он храбрый, мужественный человек, и может быть не один раз спасал жизнь тысячам твоих соотечественников.

В ночь с 5 на 6 декабря английский фрегат «Пегас», подошед к кораблю «Москве», уведомил, что французская Рошфорская эскадра, состоящая из 7 кораблей и нескольких фрегатов, собственно назначенная для недопущения эскадры нашей в Средиземное море, вышла из порта, и что он послан от флота адмирала лорда Корнуолла, дабы предупредить нас и сыскать эскадру неприятельскую. Вскоре после полудня 6 декабря вдали на горизонте показалось несколько мачт военных кораблей: это были неприятельские. Хотя с нашей стороны не было настоящего объявления войны Франции, и войска, бывшие в Австрии, сражались под именем вспомогательных, но, конечно, французский адмирал, имея столь превосходную силу, не упустил бы напасть на нас; почему на корабле «Ярослав» поднят был сигнал поставить всевозможные паруса; эскадра наша поворотила к Феролю, который блокировала английская эскадра. Неприятель в числе 11 парусов пошел на пересечение нашего курса, надеясь не допустить нас соединиться с англичанами. Эскадры сблизились, уже казалось невозможным избежать сражения; но искусное распоряжение адмирала обмануло неприятеля, темная ночь скрыла наши движения, и он упустил нас из рук. При захождении солнца подняты были следующие сигналы: 1) скрыть огни, 2) в 8 часов поворотить без сигнала к западу, 3) в полночь переменить курс и идти на юг, 4) приуготовиться к бою. По рассвете мы уже не видали французов. Как мы встретились с неприятелем в день Николая Чудотворца, то матросы наши усердно желали сразиться. Когда батареи были готовы и всем показаны свои места, то дабы чем-нибудь занять людей, заставили их петь и плясать, а для поощрения дали выпить за здоровье государя по лишней чарке вина. Штурманские ученики, юнги, фельдшеры, то есть люди грамотные, сделали из флагов кулисы и представили оперу «Мельник» для своих зрителей довольно порядочно. После театра рожок и бубны предводили многими хорами солдат, матросов и артиллеристов, споривших о преимуществе. Все пело и плясало, никто не думал о близкой беде. В кают-компании, после сытного ужина, которым и толстый винный откупщик в Москве был бы доволен, несмотря на то, что корабль немного качало, офицеры танцевали до самого света.

Благополучный ветер столь бы свеж, что 7 декабря мы уже прошли Финистер, тот мыс, где Юлий Цезарь, в означение, что тут кончится земля, поставил столп, который и до сих пор сохранился. По мере плавания нашего на юг, мы находили погоду теплее, небо прочистилось и ветер начал упадать, на высоте Лиссабона сделалось совсем тихо. Новая зыбь шла от запада и, спираясь с прежним волнением, производила беспокойное, неправильное колебание, которое толкало корабли, оставшиеся без управления, и носило их во все стороны. Волны вздымались, падали и представляли океан, изрытый в пропасти. Скрип мачт, треск корабельных членов и беспрестанное хлопанье парусов и снастей наводило неизъяснимую скуку; голова кружилась и многих укачало. Морская болезнь сия столь мучительна, что страждущий ею человек никакой пищи, ни питья, ниже лекарства принимать не может. Люди сильного и слабого сложения без различия бывают оной подвержены. Привычка к морю ослабляет действия болезни; другие никогда не чувствуют оной, иные же и при малейшем колебании никогда освободиться от оной не могут. Участь сих последних жалости достойна: то сильный жар разливается по всему телу, то при палящих лучах солнца больной под несколькими одеждами дрожит от холода, уста запекаются, беспрестанно тошнит, все тело покрывается желтизной, и наконец страждущий так ослабевает, что становится ко всему хладнокровен; печаль и надежда равно для него исчезают, прошедшее и будущее суть для него ничто. В сей крайности должно принуждать больного есть черные сухари, размоченные в уксусе или квасе, и сосать лимон; ибо это одна пища, которую они могут принимать не с столько великим отвращением. Свежий воздух, теплая одежда, иным малое движение, а другим совершенное спокойствие, также облегчают болезнь. Впрочем, когда перестает качать, то болезнь сия в то же время проходит и не причиняет никакого вреда здоровья. Заметить должно, что беременных женщин и детей никогда не укачивает.

8 и 9 декабря, при маловетрии, сильном волнении и тумане провели мы в самом неприятном положении; 10-го же, после полудня, туман поднялся, волнение утихло и для следования к Гибралтарскому проливу ветер сделался самый благоприятный. Теплота, какой в нашем климате в декабре ожидать нельзя, небольшой ветер и приятная погода скоро привели в забвение беспрестанные беспокойства прошедших дней. Мы окружены были новым зрелищем: стада чаек, разного рода морских птиц вились в воздухе; множество касаток и дельфинов играли около кораблей; полипы, медузы, морское сало и черепахи медленно двигались по пестреющей поверхности вод; море казалось одушевленным: все обитатели его вышли насладиться свежестью воздуха. 11 декабря к вечеру увидели наконец землю: то был мыс Сан-Винцент. Положа по нем место на карте и слича оное с счислением, нашли мы нечувствительную разность; оная произошла от течения моря, которого при великом волнении не можно было измерить. 13-го числа, когда подошли к Гибралтарскому проливу, вновь сделалась тишина. Быть в виду пристанища, коего с нетерпением желал достигнуть, и между тем не иметь возможности двинуться с места, есть неприятность, которая только на море случается! Нетерпение наше подобно было жажде Тантала. Наконец, 14 декабря ветер подул, эскадра вошла в пролив и стала на якорь у Гибралтара, где нашли мы корабли «Селафаил» и «Уриил». Плавание наше океаном было счастливо и поспешно, ибо, невзирая на то, что трое суток за тишиной не сделали и мили вперед, расстояние по прямой лини около 3500 верст прошли в десять суток.

Гибралтар

Не видав несколько дней кроме неба и воды, с удовольствием смотрю на те Геркулесовы столпы, которыми означался предел древнего мира. Высокая утесистая скала Гибралтара, кажется, падает на корабль мой, и первая, подобно как все великое и сильное, привлекает к себе внимание. На вершине ее в поднебесной высоте виден телеграф, а при оном домик, мелькающий между проходящих облаков; к северу пологий зеленый берег Андалузии узким песчаным перешейком едва касается гранитной громады Гибралтара. Обширная бухта в окружности около 60 верст идет от крепости на запад, загибаясь в правильном полукруге, открытом к Африканскому берегу. По набережной сего залива видно множество селений, крепостей и городов; только на пушечный выстрел от Гибралтара одна за одной лежат испанские крепости Сан-Филиппа и Сан-Рока; прямо против их виден Алжезирас, в гавани коего стоят несколько французских корсаров и испанских канонирских лодок, которые во время тишины в проливе нападают на конвои и даже из-под пушек Гибралтара в ночное время уводят купеческие суда. К северу вдали синеются горы Андалузии, к югу же берег Африки украшается огромными горами. Абилла, высочайшая из них, составляет второй столп Геркулесовых ворот. Цейта, испанская крепость, лежащая на Варварийском берегу, так сказать, стережет Гибралтар.

Несколько узких кривых улиц составляют небольшой городок, толстая стена с юга, запада и севера закрывает его так, что ни с моря, ни от испанских крепостей его не видно. Домы, вновь построенные на английский вкус, делают совершенную противоположность с старыми испанской архитектуры, которых плоские крыши и четвероугольные башенки, называемые мирандами[16], как по дикому, унылому положению, так и великим жаром, здесь бывающим, более приличествуют и климату и месту, нежели веселые красивые английские домики. Два дня бродили мы по горе, взбирались к облакам, спускались в пропасти и лазили по крутизнам. Неприступность Гибралтара с первого взгляда очевидна; по точном же исследовании укрепления его непреодолимы. Представьте себе гранитную гору, которой северная и восточная стороны совершенно отвесны, западная и южная хотя не так высоки, но также круты. Море при подошве горы с двух сторон усеяно подводными камнями; волны, разбиваясь об них, производят бурун, препятствующий приставать шлюпкам. Новая мола[17], единственное место, где можно высадить войска, как и вся западная сторона, покрыта батареями. Укрепления на северной стороне заслуживают особенное внимание. В нескольких шагах от утеса построен правильный вал, со рвом и равелином, занимающий всю небольшую ширину перешейка, который в некотором расстоянии от гласиса перерыт каналом со шлюзами, помощью коих в случае осады все пространство до испанских линий наводняется. Отсюда по лестнице, глубоко высеченной в обрывистой горе, взошед на высоту 200 сажен, чрез дверь вошли мы в славные галереи, иссеченные в утробе каменной горы. Каждый каземат имеет 48– или 24-фунтовую пушку и просторно поместить может 30 солдат. Толстота наружной стены имеет около 4 сажен; амбразуры, в ней пробитые, служат вместе для света и для сообщения воздуха. Позади каземата, далее внутрь горы высечен пороховой погреб; а возле – комната, где лежат все снаряды для одной пушки. Обошед несколько комнат, я думал, что должны будем по прежней опасной лестнице спускаться вниз; но нас повели вверх и мы вошли во вторую галерею, подобную первой. Осмотрев оную, еще три раза мы должны были подыматься. Переходы сии освещаются небольшими, в горе пробитыми окнами. Пробыв несколько времени во внутренности горы, на высоте 300 или 400 сажен, излазив все галереи и переходы, наконец устав до чрезмерности, вышли на вершину, откуда город, рейд, испанские линии представлялись как на чертеже. И здесь на ужасной высоте, на самом краю горы, откуда, без замирания сердца, смотреть вниз невозможно, поставлены тяжелые орудия, а позади их мортиры. Со стороны Средиземного моря, на углу скалы, природа образовала род круглой колонны, которую называют Чортова башня. Невозможно, кажется, исчислить, сколько иждивения, трудов и времени стоили сии галереи; в них ни ядра, ни бомбы не могут причинить никакого вреда гарнизону, а как нельзя предполагать, чтобы можно было подкопать и обрушить каменную гору вышиной более версты, то посему Гибралтар, единственная в свете крепость, где 5000 солдат, имея нужные запасы, могут противостоять 100 000 осаждающих. Отдохнув на мортирной поддоне, по скату горы спустились мы в город, который восточной стороной прислонен к горе.

Вышед из города чрез южные ворота, проводник показал нам стену, построенную на краю глубокого оврага, простирающегося от вершины горы до городского рва. Если бы неприятель завладел новой молой, то стена сия, защищаясь одной ружейной обороной, могла бы остановить его; и с сей стороны город и галереи, по причине пропастей, расселин и крутизны, атакованы быть не могут. Близ города, к удивлению нашему, увидели мы несколько дерев, виноградники и зелень; а как до сих пор не заметили ни одной растущей былинки, то и спросили у проводника, на чем выросла эта зелень? На земле, привезенной с того берега (показывая на Африку), отвечал шотландец.

На другой день, согласившись осмотреть остальную часть Гибралтарской скалы, начали мы подыматься вверх по излучистой дороге. До некоторой высоты можно ехать верхом и в легкой повозке; но чем выше, тем гора становится круче, дорога беспокойнее. Уставши, на половине горы мы отдохнули в нарочно высеченной небольшой впадине, где весьма кстати поставлены скамейки. Поднявшись еще немного, проводник, остановя нас, сказал: «Вот пещера св. Михаила». Сделав несколько шагов вниз, вошли мы в подземелье, которое походило на высокий чертог; искусная рука природы украсила его чудным великолепием: черный свод поддерживается разного вида и величины подпорами, некоторые из оных имеют аршин в поперечнике. Стены, где свет входил в отверстие пещеры, блистали хрусталями, имеющими вид человека, зверей и птиц; тяжелые глыбы, подобно ледяным сосулькам, висели на прилепе по стенам и сводам. Вода, пробираясь сквозь скважины земли и беспрестанно падая со свода, капля по капле, каменеет и образует прозрачные белого цвета сталактиты. Камни сии, постепенно в толщине и длине увеличиваясь, составили сии кривые столпы и чудесные изображения, которые в продолжение веков, вероятно, нарастут так, что собой наполнят всю пещеру. Проводник уверял нас, что оная столь глубока, что еще никто не спускался до самого дна. Товарищи мои желали сойти сколько можно ниже; но не имея ни веревки, ни факела, не осмелились слишком углубляться. Пещера сия лежит выше горизонта воды на 185 сажень. Гибралтар кроме сих сталактитов доставил любителям редкостей другие, не менее важные. В 1788 году, во время подрывания порохом северной скалы для постройки галереи найдены окаменевшие большие кости животных. Некоторые из них доставлены в Британский музеум неповрежденными. Каким образом остовы сии попали в утробу каменой горы?

Вопрос сей подал повод к разным между учеными людьми прениям и заключениям, кои, кажется, кончились признанием ясных доказательств о бывшем всемирном потопе. От пещеры до вершины горы не было уже дороги: взбираясь по каменьям, осыпающимся под ногами, от чрезмерной крутизны, столь трудно идти, что часто принуждены мы были отдыхать; наконец, немного не дошед до вершины, увидели ворота, на коих крупными словами подписано по-английски: «Проход из Океана в Средиземное море». В самом деле, лишь только вышли мы из-под свода, просеченного насквозь горы, то прямо под ногами увидели Средиземное море. Волны при подошве горы крутились, наступали на каменья и, отраженные от них, превращались в белую пену и брызги; но шум их едва глухим стоном доходил до нашего слуха. Вообразивше себя на ужасной высоте, висящей прямо над водой, положите, что и у вас закружилась голова, и поспешите вместе с нами воротиться назад. Под сводом на стенах написано было множество имен на всех языках; иные стерлись, другие трудно было разобрать. Французские стишки: Les noms des fous se trouvent partout (Имена дураков повсюду находятся), отняли у нас желание вырезать тут свои имена. Отсюда должно спуститься к пещере, сказал проводник, а оттуда подняться к телеграфу. Желая пройти к нему прямее, трое мы, отделившись от прочих, взлезли сначала на самую вершину горы, и зрелище величественное вознаградило немалый труд наш. Не только Гибралтар со всеми своими укреплениями, берега Андалузии и Гренады со множеством городов и крепостей, не только Алуксара и снежные африканские горы, подпирающие облака, но весь пролив с немалым пространством океана и Средиземного моря явились взору, как на картине, раскрашенной блестящими красками. Ясное солнце игрой лучей своих различно позлащало предметы. Такое множество живописных мест, в том точно положении, в каком отсюда они представлялись, кажется, и самому искусному художнику изобразить невозможно. Пробираясь к телеграфу по хребту горы, пришли мы к столь глубокому и крутому оврагу, что принуждены были оставить сию дорогу и пуститься вниз прямо к новой моле. В овраге видели мы несколько обезьян: непонятно, чем они тут питаются. Терновник и душистая сухая трава, на которой скользят ноги, растут по горе местами. У губернаторского сада, вновь разводимого, сошлись мы с товарищами и, измучась до бесконечности, все вместе возвратились на корабль.

Гибралтар прежде называется Мон-Калп, потом сарацины, построив на горе сей крепость, назвали по имени одного из своих генералом Жибель Тариф, то есть гора Тариф, а от сего произошло нынешнее название Жибралтар. Сия крепость попеременно была во власти испанцев и мавров, наконец взята от первых соединенным английским и голландским флотом под командой Георга Руке в 1704 году, не силой, а нечаянным случаем. Принц Гессенский, вышед с войсками на перешеек, уверился, что нападение с сей стороны было невозможно. Флот, сделав 15 000 выстрелов, не причинил и малейшего вреда укреплениям. Одно оставалось средство – принудить к сдаче крепость голодом, но оная досталась англичанам гораздо скорее. Партия матросов, выпивши лишнюю порцию грога, в двух или трех шлюпках приблизилась к Новой Моле, осмелилась выдши на берег и напала на малое число испанцев, тут находившихся. Со флота тотчас посланы были все люди, и как крепость с сей стороны еще не имела стены, то и принуждена была сдаться. В 1713 году Утрехтским миром Гибралтар утвержден во владении Англии. Испанцы несколько раз покушались возвратить его. Последняя осада соединенных сил Испании и Франции с моря и сухого пути прославила генерала Елиота, который с малым гарнизоном отразил осаждающих с великой потерей. Принц Нассау, будучи тогда генерал-лейтенантом испанской армии, построил выдуманные им плавучие батареи, но они были потоплены и 300 больших пушек достались англичанам. Гибралтар, находясь на пути от Англии в Мальту, служит главным сборищем купеческим и военным флотам, защищает левантскую торговлю и наблюдает Кадикс и Карфагену, где испанские эскадры содержатся в блокаде.

Плавание Средиземным морем

17 декабря вся эскадра, кроме брига «Аргуса», отставшего у Сан-Винцента, снялась с якоря. Невзирая на малый ветер, попутное из океана течение помогало ходу, и мы плыли по 10 верст в час. Гибралтарский пролив имеет два течения. У африканского берега вода стремится из океана; а у европейского из Средиземного моря. Океанское течение посреди пролива столь сильно, что при легких ветрах корабли относит назад. Течение океана далеко входит, не смешиваясь с водой Средиземного моря, оно сохраняет свой цвет более черный, и потому многие Средиземное называют белым морем. На сто верст западное течение действует почти с одинаковой силой. В проливе наиболее дуют восточные и западные ветры, ибо в море, с которой бы стороны они ни были, приходя к узкому, высокими берегами окруженному каналу и отражаясь обеими сторонами, берут направление пролива и дуют в нем сильнее, нежели в море. По сей причине бури бывают крепче и чаще во всех заливах и при выдавшихся мысах, нежели в открытом море.

18 декабря прекрасный день, какой у нас бывает в мае, украшался еще более приятным плаванием близ берега. Каждый час новые предметы приближались, проходили мимо и скрывались. Там вдали, на краю горизонта, отдаленный берег показывается тонкой синей чертой, чрез несколько минут вид его изменяется, а чрез час он представляется высокой горой. Счастливое плавание в хорошую погоду недалеко от берега приятнее и покойнее земного путешествия. В первом, прогуливаясь на палубе, переходишь великое пространство без усталости и в большем обществе проводишь время с удовольствием; в последнем, будучи заключен в карете, поджав руки и ноги, сидишь в принужденном положении, между тем как пыль, набившись в нос, в рот и ослепив глаза, препятствует наслаждаться видами.

19 декабря восходящее солнце позлатило светлую лазурь неба; ни одно облако не помрачало ясного свода его. Легкий ветерок едва колебал море, и скоро наступила совершенная тишина. Морская тишина (штиль) для простого путешественника спокойна; но мореплаватель не любит ее потому, что она препятствует успехам его намерений. Три дня у небольшого, пустого и голого камня Аборана томились мы мучительным, беспокойным ожиданием ветра, думая, авось-либо с которой-нибудь стороны он повеет. Каждое облако, каждая пестринка на небе казалась нам предвозвестницей оного; но надежды наши были тщетны: зеркальная поверхность моря пребывала в неподвижной гладкости. После ученья из ружей в цель и примерно у пушек, люди, чтобы не быть в бездействии, иные пели, другие занимались своей работой или ловили рыбу. Юнги[18] едва успевали закидывать уды, как вытаскивали по две и по три рыбы вдруг; на уду же, пустив приманку, плавающую на воде, ловили они чаек. Множество сих морских птиц вились вокруг кораблей, отнимая с криком одна у другой куски хлеба, которые мы им бросали, или дрались за пойманную рыбку, то в беспорядке садились на воду, то вмиг взвивались на воздух. Как день был очень жарок, то людям позволили купаться; для сего спустили шлюпки и у бортов для не умеющих плавать растянули на веревках парусы, на которых мылись они точно так, как в ванне.

Оставя отечество при наступлении осени, в несколько дней перешли мы в южную Англию, где прекрасная погода еще продолжалась; когда же и тут начались дожди и туманы и когда растительная сила природы и там начинала мертветь, то в бурном декабре перенеслись мы в жаркий климат Европы. Там прекраснейшее лето вновь нас встретило. Все творение исполнено было жизни, все цвело, все одето зеленью, и тысячи насекомых шумели в воздухе. И так, не видав снегу, инеев, холода и зимы, не должны ли российские плаватели совершенно быть очарованы? и свежесть воздуха и необычайная теплота не должны ли быть разительны для людей, привыкших жить в суровом севере? Прекрасный день сопровождался еще прекраснейшей ночью, но сии ночи довольно холодные и сырые от падающей росы, вредят здоровью. Скорый переход от жара к холоду производит простуду и скорбут, но, поступая по данным нам наставлениям о сохранении здоровья людей, служители наши не были подвержены сим болезням. Трюм[19] корабля, наиболее зараженный спершимся воздухом, очищался чрез проветривание. Палубы ежедневно окуривались уксусом и порохом. Чистота и опрятность, как корабля, так и экипажа, во всей точности наблюдалась. Более же всего смотрели, чтоб на воздухе с открытой головой и в мокром платье не ложились спать. Недостаток свежей воды, испортившееся мясо и другие провизии умерщвляют людей иногда более, нежели сражение, беспрестанный труд и беспокойство. Вода в бочках, стоящая на низу трюма, особенно в жаркие месяцы, обыкновенно на четвертый день начинает портиться и скоро делается вонючей. Цедильный камень и машина для очищения воды не могут на каждый день для 800 человек приготовить достаточного количества. Все другие средства и изобретения для производства их на корабле найдены вовсе неудобными и не соответствующими своей цели, и посему-то недостаток свежей воды есть главное неудобство морской жизни. Но, переменяя часто воду и имея свежие запасы, мы на кораблях не имеем ни в чем нужды. Благодаря крайнему старанию главнокомандующего о довольстве людей, во все продолжение кампании ни на одном корабле не было тех заразительных болезней, которые происходят от гнилой пищи и подобно кровавой войне свирепствуют между морскими служителями.

После штиля, при тихом восточном ветре 20 декабря ночью, у мыса Гато близ Армии встретились мы с английским флотом из 15 кораблей под начальством вице-адмирала Коллингвуда, от кого уведомились мы, что он идет в Вест-Индию искать Брестскую эскадру, на которой Иероним [20], брат Наполеона, находится. В Карфагене же, блокированной сим флотом, стоят 8 кораблей, из коих три стопушечные. Приняв все меры осторожности и быв в готовности к сражению, с свежим попутным ветром прошли мы Карфагену, 27-го числа подошли к Сардинии, а 29 декабря, лавируя при крепком северном ветре, стали на якорь у Калиари.

Калиари

Бедная столица короля Сардинского лежит на крутой горе, обнесенной двойной каменной стеной, и окружена низкими местами, солеными озерами и болотами. Внизу города небольшая гавань. Высокие горы, пересекающие весь остров, стоят в некотором расстоянии. К северу видна длинная плотина, отделяющая большое озеро от рейды. Калиарский залив, имеющий направление от юга на север, неудобен в зимнее время по причине жестоких порывов, находящих из-за гор от севера, с моря же не будучи ничем прикрыт, подвергает корабли, на оном стоящие, волнению от юга. Фертоинг, должно становиться, кладя один якорь на северо-запад, другой на северо-восток. Хороший иловатый грунт и глубина от 4 до 18 сажень делают рейд в другое время года довольно безопасным.

Едва заметили в городе наши большие корабли, несколько испачканных лодок или, по крайней мере, не так чистых, какие доселе мы привыкли видеть, наполненных музыкантами и нищими, пришли к кораблям; и те, и другие просили милостыни, одни за поздравление с благополучным прибытием, другие за труды, которые они приняли для умилостивления нас своим шутовским криком и вместе смешными и жалкими кривляньями. Босые ноги, всклокоченные, никогда не чесаные волосы, лохмотье, покрывающее закоптелое от нечистоты тело – словом, вся наружность сих сардинцев приводила в сострадание. Мы должны были выдержать трехдневный карантин, в которое время ездить на берег и сообщаться с стоящими на рейде судами строго было запрещено. Впрочем, все нужное доставляли нам на лодках. Дешевизна плодов нас удивляла: за десять апельсинов платили мы копейку, а за два пуда миндалю – талер.

Карантин кончился, всякий спешил на берег. Выходим на пристань, толпа народа, снявши свои красные колпаки, с почтительным видом следовала за нами. Куда ни оборотимся, чернь приветствовала поклоном. Спрашиваем по-итальянски, где лучший трактир? И множество голосов, доселе позади вполголоса говоривших, вдруг отвечали: «Вот самый лучший!», протянув каждый обе руки и показывая на дом против стоящий. Входим: в темной комнате стоял пошатнувшийся пыльный бильярд, никого нет. Идем во второе жилье, хозяин в засаленном фартуке, с изумленным видом, сорвав с себя колпак, спрашивает, что угодно? торопится, просит садиться, уверяет, что у него трактир самый лучший и что все иностранцы у него только были довольны. Заказав обед, пошли мы в город прогуляться, несколько маклеров предложили нам, не угодно ли что покупать? Наперед хотим видеть город, сказал один из нас. Как прикажете, ваше превосходительство! (так обыкновенно величают здесь иностранцев) и тотчас один из них большими театральными шагами пошел впереди, а другие в почтительном отдалении следовали позади нас.

Прекрасно выстроенные дома с плоскими крышками, обнесенные решеткой, уставленной вазами цветов, составляют разительную противоположность с нечистотой улиц. При первом взгляде на итальянский город, леность, нерадение и подруга их нищета повсюду представляются. На каждом шагу встречали мы нищих, едва покрытых изорванным куском холстины. Они, окружив и преследуя нас неотступно, просили милостыни, уверяя, что уже несколько дней ничего не ели; с уничиженным видом показывали на небо, говоря, что оно только служит им покровом, что они не имеют никакого убежища от суровости погод. И так не благорастворение воздуха и плодородие земли доставляют благоденствие народу. Трудолюбивый норвежец в бесплодной земле достает себе лучшее содержание, нежели ленивый итальянец в стране, облагодетельствованной всеми дарами природы. Нижние ярусы домов заняты лавками ремесленников. Там портной, тут резчик, столяр, кузнец, бочар сидят за работой при открытых окнах и дверях. Итальянец хочет видеть людей и беспрестанно быть на открытом воздухе; оттого-то кажется, они и не брегут о чистоте домов. Из узких промежутков, отделяющих дом от дома, исходит смердящий запах; замаранные стены, отвалившаяся штукатурка, красные пятна по окнам и лестницам, помои, выливаемые из верхних ярусов, мертвые кошки и собаки, истлевшие на улицах – все вместе столько заражает воздух, что мы, заткнув нос платком, спешили взойти на гору в надежде найти там лучший воздух. По ступенькам, высеченным в горе, вошли в крепость, находящуюся на вершине горы внутри города. Здесь показали нам глубокий колодезь, из коего весь город довольствуется свежей водой. Колодезь находится внутри здания, покрытого столь толстым сводом, что кажется, бомбою пробить его не можно. Крепостные стены с сухопутной стороны неисправны, с моря же бастионы вооружены тяжелой артиллерией. Впрочем, Калиари лежит на высоте, обороняющей окрестности, и посему долго может сопротивляться.

Вошед в собор, мы удивились великолепию и богатству украшений. Темные своды, хорошая живопись и огромные столпы, поддерживающие тяжесть здания, внушали благоговение к сему древнему храму. Монахи водили нас по всем переходам церкви и на одном алтаре показали в золотом ковчеге голову святого Сатурнина. Мы к мощам сим приложились с благоговением и на блюдо, тут стоявшее, положили несколько монет. Удивленные францисканцы взглядывали друг на друга, казалось, хотели что-то сказать; но, посмотрев на праздный народ, за нами ходивший, смирено опустили вниз глаза, поклонились и, обратя умоляющий взор к небу, не сказали ни слова.

Дурной запах в комнате, в которой мы должны были обедать, отнимал у нас позыв на пищу. По стенам и окнам везде были пыль и паутины; кирпичный грязный пол не выметен, а только обрызган водой. Вместо скатерти послана была толстая тряпка; кушанье, даже жаркое и пирожное, на деревянном масле, и потому мы довольствовались только салатом, плодами и тем, что не было в руках повара. Едва ли можно себе представить что-нибудь неопрятнее итальянских трактиров; только в лучших городах можно найти хорошие.

После обеда привели нас на шелковую фабрику. И здесь виден народный характер итальянцев. Зала уставлена несколькими десятками самопрялок, на коих сучат и разматывают шелк. Отгадайте, кто их вертит так скоро? Индейки, петухи и куры. Она развязаны между двух рычагов, вставленных в ворот, который помощью шестерни обращает самопрялку. Индейка, опустя хвост, распустя крылья, с криком бегает по поддону, так скоро и до тех пор, пока, закружась, падает вверх ногами. Мальчик и девочка впрягают другую, а загнанную отправляют в трактир и говорят, что она от того бывает вкуснее убитой. Далее собаки, белки, зайцы, сурки и множество маленьких животных, разинув рты, с лаем, визгом, щелканьем, во всю силу скачут в средине колес; оные вертятся и бедное животное, боясь упасть на спину, поневоле прибавляет бегу, а самопрялка работает между тем наилучшим образом. В другой зале вываривают шелк, в третьей основывают на станки. На сих стальных станках помощью механизма, обращающего челнок, один работник отделывает в день две дюжины чулок; несмотря на смешное движение самопрялок, работа успешна, прочна и дешева. Заведя машины, производство работ и содержание стоит весьма недорого.

От фабрики прошли мы в гавань, где стояла галера и две полугалеры, составляющие всю морскую силу короля. Доходы его столь малы, что он имеет три или четыре тысячи солдат, и те так бедно одеты, что если бы не знамя и шляпы, пробитые пулями, то их узнать бы нельзя. В гавани нечего было смотреть; итак мы пошли за город. Проводник снял башмаки и, накинув фуфайку на одно плечо, гордо выступал пред нами. За городом ничего, кроме огородов и худых хижин, взору не представлялось; песчаная земля, солончаки и болото скоро нам наскучили, и мы, дошед до одной развалившейся церкви, воротились в город. Узнав же, что после зари ворота в крепости запираются, и притом наслышась, что опасно оставаться на дороге, ибо нищие за несколько копеек иногда убивают иностранцев, мы немедля поехали на корабль.

Несмотря на леность жителей, Сардиния весьма плодоносна. Кроме вина, масла, плодоносна. Кроме вина, мала, плодов, всякий хлеб родится в изобилии. В горах находят серебряные, железные руды и мрамор. Соль доставляет королю важный доход. У берегов ловятся кораллы. Торговля, кроме сих произведений, состоит из шелковых чулок и красных шерстяных колпаков, по всей Италии употребляемых чернью. Воздух на сем острове от множества болот нездоров. Сардиния во времена римлян и при нынешнем короле, когда он имел Пьемонт, была местом ссылки. Сардинцы говорят испорченным наречием из смеси итальянского с испанским. Остров сей, уверяют, не имеет ядовитых пресмыкающихся гадов, и кроме лисиц нет других хищных зверей. Небольшое животное, подобное лягушке, называемое мафроне, принадлежит собственно Сардинии.

В древние времена греки, по сходству острова с башмаком или следом ноги, называли Сардинию Сандалиотисом и Ихнузой. Нынешнее имя, как утверждают некоторые, произошло от Сарда, сына Геркулесова. Первые обитатели жили рассеянно, скитаясь в лесах. Греки, поселившись в Сардинии, построили города, и с тех пор коренные жители были подвластны чужим владельцам. Карфагеняне, чрез 400 лет господствуя на Средиземном море, владели сим островом до окончания первой Пунической войны. Римляне во время мира, под предводительством Гракха, разграбили Калиари, тогда известный под именем Кавалиса, и скоро покоря сей остров, обладали им до падения Западной империи. В первом столетии по Рождестве Христовом, Калиари имел уже своих епископов, из числа коих Люцифер известен противоборничеством против Ария, и хотя его самого обвиняли в расколе, однако ж он признан святым и покровителем острова. Около 800 лет по Р. Х. сарацины в разные времена, приставая к острову, наконец в 852 году покорили оный и, выгнав жителей в Италию, триста лет спокойно оным владели. В сие время папа, в знак благодарности за услуги, подарил Сардинию Пизанской республике, которая, однако, сама должна была отнять его у сарацинов. После ста лет, едва пизаняне успели его покорить и в нем утвердиться, как другой папа подарил его Иакову II, королю Арагонскому, который в скором времени оным овладел и оставил в наследство своим потомкам. В 1350 году, по пресечении его колена, достался он королям испанским. В 1708 году англичане завладели островом; а в 1717 году опять были выгнаны, наконец в 1718 году по заключении Утрехтского мира австрийский император, которому он был уступлен Испанией, поменялся им на остров Сицилию с герцогом Савойским, и с сего времени Сардиния под именем королевства принадлежала Савойскому дому. В 1798 году Бонапарте, на походе в Египет, покушался взять Калиари; но наскоро собравшиеся крестьяне разбили вышедшее на берег войско его. Покорение Мальты вознаградило его за первую неудачу. В 1801 году по Амьенскому миру королю Сардинскому оставлен один только остров, а Пьемонт присоединен к Франции.

Король с некоторого времени живет в Риме, а под именем вице-короля управляет брат его герцог Женевский. Адмиралу нашему надлежало иметь аудиенцию у Его Высочества, и как должно было ожидать его приезда из загородного дома, то это и задержало нас несколько в Калиари. По воле Государя Императора адмирал предложил помощь для защиты Сардинии, и сей новый опыт дружбы принят вице-королем с чувствительной благодарностью.

1806 год

Плавание от Калиари до Мессины

В полдень 7 января, оставя Калиари, мы обошли мыс Карбонаро и миновали опасный камень, находящийся под водой в глубине на 20 футов. Малые суда в тихое время проходят чрез него безопасно, но при волнении многие на нем погибли. Переход до Мессины был самый приятный, время стояло прекрасное, тихий ветер едва двигал корабли и море чуть рябело. 8 января открылся остров Сицилия; немного после показались острова Липарские. Сицилия представляет взору высокие горы, постепенно в виде амфитеатра восходящие; леса покрывают их от подошвы до вершины. Вид Липарских островов еще красивее. Хотя они вулканического свойства, но покрытые зеленью и плодовитыми рощами, гордо возвышаются из волн моря. Тихо и близко плыли мы мимо сих Гесперидских садов: «Где взор, различными красотами влекомый, недоумевает, на которой из них остановиться, а вкус, зрелым наливом плодов прельщаемый, не знает, который из них избрать». Небольшие селения, на скалистом прибрежии расположенные, смотрятся в светлое зеркало вод, и лучи солнца, рисуя в нем земные предметы, на каждом шагу представляют новые картины. Острова сии, одни изрыгаемые подземным огнем, восстают со дна моря, другие исчезают и, покрываясь водой, становятся подводными камнями. Некоторые из них, по причине угасших или еще курящихся сопок, как то: Волкано и Волканелло, необитаемы. Вулканический пепел делает почву их столь плодоносной, что плоды достигают здесь последней степени совершенства. Мальвазия де Липари спорит в славе с Lacrime Cristi (слезы Христовы). Кроме сего вина и множества всякого рода плодов, особенно фиников, собирается на сих островах большое количество серы, купоросу, лавы и пемзы.

10 января приблизились мы к Стромболи. Благое Провидение, поставив вулкан сей на море, посреди расстояния и в прямой линии между Везувия и Этны, вечным его извержением, продолжающимся от начала веков, облегчает земную утробу от горючих веществ, которые, скопившись у последних двух огнедышащих гор и не будучи беспрерывно изрыгаемы первой, могли бы покрыть развалинами Сицилию и ниспровергнуть всю Италию. Жерло Стромболи находится не на вершине горы, как у прочих вулканов, но подобно как бы небольшая горка была приставлена к большой, из боку которой выходит извержение. Днем гора казалась спокойной, один дым покрывал ее вершину, море близ берега также курилось; но ночью представилось глазам нашим наичудеснейшее и прекраснейшее зрелище, какого нет лучше в природе. Море было тихо, небо покрыто мрачностью, тусклый месяц чуть проглядывал. Вулкан открылся нам, как превеликий горн, раздуваемый мехами и сыплющий вверх искры. Извержения, однако ж, умолкают и возобновляются почти чрез каждые 10 минут; они показываются в виде ярких молний, с ужасным стремлением вырывающихся из жерла. Пламя, постепенно увеличиваясь, составляло огромный огненный столб, который, расширяясь, производил грохот, подобный приближающемуся грому или треску падающего здания. Блеск вулкана, озаряя облака, изображал на них разноцветные радуги: червлен, яркий пурпур, лазурь с тончайшими оттенками, коими украшалось небо, представляло нам корабли и близлежащие острова горящими. Прекрасное зарево играло вдали на берегах Калабрии и Сицилии. В молчании взирали мы на сие великолепное явление природы; шум, треск, клокотание, подземный гром и раскаленные каменья, падающие в море и высоко вздымающие брызги, вселяли в нас благоговение к величию Божию. При виде извержения, кажется, и самый закоснелый безбожник долженствовал бы убедиться всемогуществом Творца. Остров Стромболи имеет в окружности 10 итальянских миль, вид его с моря показывается крутой и необитаемой скалой, на южной стороне видна особенная горка остывшей лавы, западная сторона от жерла до моря засыпана пеплом весьма глубоко и потому совершенно недоступна. На северной же, где есть несколько хижин, родится виноград, дающий мальвазию, вино и здесь очень дорогое. Коринка, винные ягоды и финики почитаются превосходнейшими.

11 января при свежем утреннем ветерке эскадра входила в пролив, Фаро ди Мессина называемый. Опасности Скиллы и Харибды, прославленные поэтами Греции и Рима, столько устрашавшие древних, были для нас нимало не страшны. При младенчестве мореплавания, при несовершенстве строения древних кораблей, они были ужасны, ныне же и для скопомаре[21] незначущий водоворот. Мы прошли их при довольно свежем ветре, однако ж когда были против Фаро, ход кораблей приметно уменьшился. Пучины сии происходят от двух сильных течений: первая, называемая Скилла, идет от юга на север вдоль берега Калабрии; вторая, Харибда, жителями Гарофало именуемая, по тому же направлению стремится вдоль берега Сицилии. Великое количество вод, текущих от запада, севера и юга, сходясь в узком проливе шириной только 2 1/2 версты, отражаясь обоими берегами, не имея достаточного места для распространения, и с великим усилием входя в пролив, производят многие течения и то кружение воды, которое корабли, вошедшие в пролив при нечаянно стихшем ветре, по невозможности стать на якорь на большой глубине, носит туда и сюда и наконец бросает на Калабрский берег или на песчаную косу, где стоит маяк Фаро. В тихое время пролив волнуется, поверхность воды в самом узком месте канала кипит и заметно у берега прибывает. Все пространство пролива от спорных течений пестреет остроконечными мелкими волнами; они крутятся вокруг и быстрыми струями несутся в разные стороны. Благоразумие требует при входе в пролив брать лоцманов, которые, по долговременным опытам, знают направления сих необычайных течений и в случае несчастья, происшедшего от их неосторожности, отвечают жизнью. Прилив и отлив не следует правильности, в океанах бывающей. Оные переменяются здесь чрез каждый 4 часа, между коими в продолжение 2 часов течения находятся в беспорядке и действуют по всем направлениям. Таковой беспорядок начинается часом прежде восхождения и захождения луны; в продолжение сего времени, когда посреди пролива бывает отлив, близ берегов действует еще прилив и сие необыкновенное явление называют il bastardo (незаконнорожденное). Настоящее течение воды находится посреди пролива. При новолунии и в равноденствия пучины стремятся с великим напряжением, а в осьмый день по новолунии довольно тихи, так что, держась ближе Фаро и берега Сицилии, безопасно можно проходить пролив и без лоцмана. В случае, если ветер начнет упадать, не медля должно бросить якорь и ошвартовать[22] корабль кормой к берегу, который хотя низок и песчан, однако ж в недальнем от себя расстоянии имеет от 15 до 20 сажен глубины. Несмотря на значительное возвышение и падение воды у Фаро, в Мессине, которая от сего маяка находится только в 12 верстах, оные почти неприметны.

Вид Мессинского пролива очарователен! Корабль плывет между садов, и так близко, что, кажется, оных касается; с левой стороны у Реджио представляется низкий берег, от моря ровным скатом примыкающий к коническим, пирамидальным, круглым и разных видов горам, наваленным одна на другую; снежные верхи их белеются, а скаты и долины покрыты темным лесом. Маленький Гибралтар, крепость Скилла, прилепленная к верхушке дикой скалы, висит над самой пучиной и кажется падающей. На север от нее отвесный берег являет взору гранитную стену. На правой стороне на оконечности низкой песчаной косы стоит прекрасный с колоннадой маяк Фаро, который, кажется, тонет, погибает в шумящей вокруг него пучине. От Фаро к Мессине по набережной, померанцевые, апельсиновые и лимонные аллеи заключают бирюзовую зелень различных овощей, далее, внутрь острова, невысокие горы постепенно восходят лестничными уступами; верхи их остры, бока срезаны и как бы нарочно обделаны искусной рукой. Горы сии покрыты масличными, миндальными и миртовыми лесами. По берегам пролива, текущего величественной рекой, постепенно расширяющегося и наконец сливающегося с морем, представляются три крепости и множество загородных домов, монастырей и селений. Пристань Мессины, всегда наполненная стоящими в ней, входящими и уходящими в море кораблями, движением своим дополняют сию чудесную картину, как бы нарочно поставленную посреди густой и вечной зелени. Вдали синеет колоссальная Этна; лучи солнца, заимствуя новый блеск от снежной ее вершины, играют многоразличными огнями; от жерла ее прямой столп дыма взвивается выше облаков. Она теперь дремлет и отдыхает; а может быть, думал я в сие время, собрав новые силы, грянет, истребит окрестности и поглотит тысячи несчастных жертв.

Гром пушек возвестил наше приближение к Мессине; не более как в 30 саженях от берега на всех парусах летели корабли вслед за своим адмиралом. Огромный оркестр духовой музыки, сопровождаемый несколькими выстрелами с корабля «Ярослава», отвечал на приветствия кораблей эскадр Грейга и Сорокина, возвращавшихся с войсками из Неаполя. Бриг «Аргус», оставший у Сан-Винцента и который мы почитали потерянным, ибо в Гибралтаре были слухи, что испанцы взяли его в плен, сверх чаяния стоял в гавани. Красный флаг был причиной, что по нем испанские канонерские лодки сделали несколько выстрелов; но когда переменили оный белым, испанский капитан извинился, что он третьей дивизии наш флаг счел за английский и потом, не позволив бригу зайти в Гибралтар, выпроводил его из пролива. Лишь только вошли мы в ворота гавани и бросили два якоря на север и на юг, тотчас толстыми канатами привязали корабль к самой набережной.

Мессина, 11 января

Узкая, песчаная коса дает Мессинскому порту подобие круглого бассейна, в котором 500 кораблей стоят подле самой набережной, в безопасности от всех ветров. Харибда шумит по ту сторону самородной сей плотины, а чрез нее сто шагов в порте так тихо, как в копаном пруде. Тут природа, кажется, хотела доказать ничтожность и несовершенство произведений искусства. Вид гавани, наполненной кораблями всех торговых государств, кроме французских, чрезвычайно занимателен: множество мачт уподоблялось выросшему из воды густому лесу, украшенному собранием всех цветов, пестреющих на флагах и вымпелах. Корабли военные и купеческие, тесно помещенные, один за один сцепившись реями и связавшись флагами, казалось, в залог дружбы взаимно обнимались.

Землетрясение, бывшее в 1783 году, разрушило лучшую часть города вокруг порта. Несмотря на сие, Мессинская набережная имеет нечто особенное, и с своими развалинами превосходит все доселе мною виденные. Нельзя не сожалеть, что до сих пор не возобновляют сей славной Палацаты или ла Калата, которая, огибая порт в виде полумесяца, составляла прекрасную широкую улицу длиной в две версты; и, как по остаткам колонн, балконов и портиков судить можно, была изящнейшей архитектуры. Самый город, с гаванью внизу, с высоким над собой замком, с зубчатыми полуразвалившимися вокруг стенами, подобно Иерусалиму, занимает уступы нескольких раздельных гор громадой зданий и храмов. Величавые куполы церквей готического зодчества, вместе с фасадой палацаты, обращенной к морю, представляют амфитеатр строений, стоящих одно на другом. Смотря на них с корабля, думаешь видеть пред собой театральную декорацию. Красота положения Мессины составляет такую перспективу, что взор невольно тут блуждает с предмета на предмет.

Эскадре назначен был 16-дневный карантин, но, по настоянию главнокомандующего, оный тот же день был уничтожен. Ввечеру, когда набережная наполнилась прогуливающимися, вышли мы на берег. Черное тафтяное платье, обыкновенный наряд здешних дам; множество монахов в белых, черных и кофейных рясах; одежды турков, греков, славян и итальянцев такую делают пестроту, какой редко где видеть можно. Красные мундиры английской пехоты, странная одежда шотландских горских стрелков в пестрых юбочках, мужественный вид наших гренадер в простреленных касках с надписью: «С нами Бог»; все сие противоположностью своей занимает зрителей приятным образом. Одушевленная веселость народа, забавляющегося кукольной комедией и арлекином, производит шум и необыкновенное движение. Мне весьма приятно было слышать, как усатые наши солдаты развязно и ласково разговаривали с итальянцами: таковая способность русского скоро приобретает ему любовь во всех землях. Вежливость и щедрость русских особенно нравится искательным итальянцам. Здесь предпочтительно русскому готовы возможные услуги. За деньги? Но где же что-нибудь делается без сего человеческого идола. Посмотрите на итальянца, увидите, что при получении им нескольких карантан восторг изображается на его лице; он не столько рад карантане, как случаю, что мог услужить русскому. Француз, англичанин, если не обижают бедняка, то, по крайней мере, хотят казаться существом гораздо его благороднейшим. Русский не ищет сего преимущества и желает быть ему равным. Вот немаловажные причины, от чего итальянская чернь кричит нам: «E viva Moscov! Да здравствуют русские!» В Италии, чтоб казаться обыкновенным иностранцем, надобно не быть русским, и чтоб быть покойным, нужно скрываться. Потому съезжаем мы на берег во фраках; в мундирах же мы влекли бы за собой толпу народа.

Взяв билеты для оперы, спросил я, когда начнется представление? В два часа ночи. Хотя и поздно, прихожу в назначенное время; но театр был заперт, и тогда только вспомнил, что в Италии часы ночи считаются от захождения, а часы дня от восхождения солнца.

Главная улица, идущая с юга на север сзади палацаты, широка, обстроена четырехэтажными, совершенно единообразными домами, вымощена платой, а тротуары мрамором и лавой. Некоторые церкви, коих здесь очень много, не по наружности, а по внутренним украшениям, заслуживающим особое внимание. В древнем здании собора кафедра и барельефы сицилийского скульптора Гажини наилучшего вкуса. Мозаика главного алтаря собрана из самоцветных камней; в оной фигуры и тени, смотря издали, нельзя отличить от живописных. Образа и алфреско кисти Гальяти, также родом сициалианца, равняются с тинторетовыми. Золотые и серебряные сосуды, хранящиеся в сокровищах храма, показывали нам с гордостью и за большую редкость; ибо они работы Гевари, известного римского художника, который родился в Мессине, и вдохновением одного гения, не подражая никому, в сем роде достиг совершенства. Вообще все здешние церкви слишком обременены позолотой и мраморными изделиями. Монастырь Св. Григория почитается богатейшим, а иезуитская коллегия, в коей должно подымать чрез несколько лестниц и террас, по справедливости может гордиться прекрасным положением и живописью мессинеза Рафаэля Сицилии, в сочинении, отделке и исправности рисунков коего соединены вкус и разительная приятность. Из многих статуй, украшающих город, белого мрамора фонтан на набережной, представляющий Нептуна, налагающего цепи на Скиллу и Харибду, изображенных морскими чудовищами с семью главами, как их описали древние поэты, школы Мишель-Анжела, работы превосходной. После сей группы монумент дон Жуана Австрийского, стоящий подле губернаторского дома, кажется весьма посредственным.

При нынешних обстоятельствах, когда вся Италия во власти французов, Мессина сделалась весьма важным торговым городом и убежищем многих добровольных изгнанников. На фабриках делают гарнитуры, шелковые чулки, ковры и тафту, известную у нас под именем ноблес. Кроме плодов, особенно апельсинов, вина, масла и пшеницы, соль составляет главный торг.

В ночь 12 января фрегат «Назарет» с 4 английскими транспортами бросило на мель у Фаро, а бриг «Летун» на Мессинский маяк. К счастью, тишина продолжалась двое суток; фрегат, бриг и три транспорта посланными с эскадры людьми сняты с мели без вреда; один же транспорт, у коего проломило дно, принуждены были оставить. 13-й егерский полк, находившийся на сих судах, разместили по кораблям нашей эскадры, которая быв сим задержана, оставила Мессину 16 января.

Плавание от Мессины до Корфы

Когда мы обошли Спартивенто, южный мыс Калабрии, сильный ветер развел волнение и корабли, идучи бейдевинд[23], качались подобно легким челнокам. В ночь с 16 на 17 января, после кратковременной грозы, у корабля «Уриила» повредило фор-стеньгу[24]. Адмирал оставил при нем «Селафаил» и бриг «Феникс», а с остальными кораблями к вечеру 18-го прибыл к южному проливу. Ветер был свеж, довольно крут, пролив стеснен отмелью и подводными каменьями. Адмирал удивил нас своей решительностью и искусством пользоваться знанием мест. При захождении солнца поднят был сигнал сомкнуть линию и следовать за его кораблем. В непроницаемой темноте мы прошли благополучно все опасности, и около полуночи эскадра положила якорь под стенами Корфу, главной цели нашей экспедиции. Плавание от Кронштадта до Корфу, считая под парусами, совершили мы в 38 дней. Спустя два часа пришел на рейд из Неаполя командорский корабль «Ретвизан».

Идучи от Мессины к Корфу при южных ветрах, держать должно на остров Санто-Мавро; а при северных – на северную оконечность Корфы для того, что в Ионическом море течение вместе с ветром стремится или в Адриатическое море, или к югу вдоль берегов Мореи. Вошед в южный пролив, должно держать ближе к острову Паксо, ибо от мыса Бианко отмель простирается до половины пролива. Другая песчаная мель от Пундо де Саине идет к северо-востоку на половину мили; дабы обойти другие отмели, находящиеся по восточную сторону Корфы, держат близ албанского берега до тех пор, пока придут напротив города. От Пунто де Салине на 20 саженях глубины в десяти милях расстоянием, Корфа открывается островом, но, приближаясь к оной, видишь на оконечности мыса крепость. Северный пролив шириной около 3 верст, кроме одного камня равного с водой, не имеет других опасностей. Рейд Корфы, находящийся между городом и островом Видо, имея глубину 8, 10 и 12 сажен, грунт ил, доставляет кораблям безопасное убежище. Преимущество сего порта есть то, что флот тем или другим проливом при всяком ветре может выйти в море. У Лазаретто, острова, лежащего к западу от Видо, суда выдерживают карантин. Мелкие военные суда стоят в Мандраки гавани, что у цитадели, тут же и Адмиралтейство. Венециянские доки и канал в Гуви оставлены, и строения, стоившие несколько миллионов, представляют теперь одни развалины.

Корфа

На восходе солнца гром пушек возвестил пришествие нового главнокомандующего. Эскадры Грейга и Сорокина отдали паруса, а старший командорский корабль «Ретвизан» приветствовал вице-адмирала 9 выстрелами, республиканская крепость салютовала ему 15, а разных наций купеческие суда 3, 5 и 7 выстрелами. Все военные суда в знак вступления под начальство Сенявина, спустили белый и подняли красный флаг. Между тем, как корабль «Ярослав» отвечал на сии поздравления, генерал-майор Анреп с генералитетом, командор Грейг с капитанами на шлюпках под флагами плыли со всех сторон к адмиральскому кораблю, на котором как во время прибытия, так и по отшествии сих посетителей играла музыка, сопровождаемая громом литавров и барабанов. Число сухопутных войск, поступивших под команду вице-адмирала Сенявина, простиралось до 13 тысяч, состоящих из следующих полков: мушкетерских – Куринского, Козловского, Колыванского и Витебского; из 13-го и 14-го егерских полков и легкопехотного Албанского легиона, сформированного из эпиротов. Сибирский гренадерский полк с генерал-аншефом Ласси, прежним главнокомандующим, и генерал-майором Анрепом вскоре отправился в Россию.

Морскую силу, кроме 5 кораблей, фрегата и 2 бригов, пришедших из Кронштадта, составляли следующие корабли:

1. «Ретвизан» о 64 пушках, капитан-командор Грейг. 2. «Елена» о 74-х, капитан Иван Быченский. 3. «Параскевия» о 74-х. Командор Сорокин и капитан Салтанов. 4. «Азия» о 74-х, капитан Белли. 5. «Михаил» без пушек для перевозу войск, капитан Лелли. Фрегаты: 1. «Венус» о 50 пушках, капитан Развозов. 2. «Михаил» о 44-х, капитан Бакман. 3. «Армений» под госпиталем. Корветы: 1. «Диомид» о 24-х, капитан Палеолого. 2. «Херсон» о 24-х, капитан Чаплин. 3. «Алциное» о 18-ти, лейтенант Титов. 4. «Днепр» о 18-ти, лейтенант Бальзам. 5. «Григорий» большого размера военный транспорт 24-х. 6. «Павел», о 18 пушках Бриги: «Орел», «Александр», «Бонапарте», «Летун», «Богоявленск», шхуна «Экспедицион», каждый о 16 пушках. Весь флот состоял из 10 кораблей, 5 фрегатов, 6 корвет, 6 бригов и 12 канонерских лодок. На всех сих судах 7908 матросов, морских солдат и артиллеристов, и 1154 пушки. Сверх оных взято от французов: шебеки «Азард» и «Забияка» о 16 пушках, да из призовых судов переделаны корветы: «Дерзкий» о 28 пушках Кап. Салши, «Версона» о 22-х, лейтенант Кричевский.

Первый день пребывания в Корфе провели мы во взаимных посещениях, шлюпки беспрестанно переезжали с корабля на корабль; всякий спешил видеть друга, товарища и брата. Вот названия, какие дают друг другу товарищи-кадеты. Морские офицеры, исключая немногих, воспитывались в Морском корпусе, как в единой колыбели, чрез привычку и одинакие нужды с младенческих лет связуются узами дружбы. На скользком пути жизни, на военном поприще, где зависть часто разрывает твердейшие связи, друзья-товарищи до глубокой старости пребывают верными. Примеры тому в нашей службе нередки, даже и в таких случаях, когда один сделается начальником, а другой подчиненным. Отсего-то корпус морских и артиллерийских офицеров составляет самое согласное общество. Выгода общественного воспитания тут очевидна. На кораблях, в армии и везде, где более офицеров из кадет, там, как известно, более и единодушия.

На другой день я успел побывать в казино, на Спьянадо, обошел по валу кругом город, был в театре; но, признаюсь, по незнанию языка мало имел удовольствия. Для сего решился как можно скорее научиться по-итальянски и при первом удобном случае осмотреть достопримечательности Корфы со вниманием. В опере речитатив до крайности мне наскучил, а в пении странно показалось, что умирающий герой продолжал петь очень громко; балет же, составленный из лучших итальянских танцоров, показался мне превосходным, и я должен был согласиться, что до сего времени видел одних фигурантов. Здешние прыгуны еще лучше смелее, удивляют смертными скачками (Salto mortale), а первый танцор и прекрасная танцовщица Гаетани подлинно летали на сцене. Пантомима их так же, как и легкость, приличность и согласие с музыкой, совершенны.

Дабы показать читателю, сколько важно было в отношении политическом пребывание наше здесь и какие выгоды Корфа представляла для торговли нашего Отечества, я предлагаю краткое обозрение.

Петр Великий, построив флот, хотел поставить Россию в число морских держав, обогатить подданных своих распространением судоходства, которое, как известно, прибыльнее, нежели сухопутная торговля. Моря, принадлежавшие тогда России, были тесны для обширных намерений мудрого Просветителя нашего: он искал приобресть в отдаленной стране хотя мало владение, дабы, имея там флот, приуготовить нужное число мореходцев. Эскадра, на сей предмет посланная к острову Мадагаскару, лежащему у южной оконечности Африки, поврежденная бурей, возвратилась без успеха. Екатерина II, следуя по стопам Великого из Царей, во время счастливой войны с турками 1770 года, желала от Венециянской, тогда к падению клонившейся республики, приобресть остров Итаку; но смерть Иосифа, мир, заключенный Леопольдом с турками, и недоброжелательство Англии, Пруссии и другим посредствовавших в мире держав, воспрепятствовали и сие привесть в исполнение. Наконец, когда чад Французской революции, мечтания о вольности, отвержение самого Бога, угрожали ниспровержением законных властей, ужасом безначалия и прежним невежеством готических времен, когда три сильные державы соединились, когда Суворов освободил Италию, восстановил веру и царей, тогда адмирал Ушаков, начальствуя российским и турецким флотом, покорил Корфу, выгнал французов из Неаполя и Рима, и в 1801 году 21 марта на Амьенской конгрессе Республика семи соединенных греческих островов признана под покровительством России и Турции.

Ионическая республика по географическому положению есть ключ Италии в врата древней Греции. Корфа, имея одну дивизию пехоты и десять линейных кораблей, не только безопасна от неприятельского вторжения, но становится важной точкой наблюдения между северными и южными государствами. Народы Италии, угнетенные чуждым игом, отклоняя влияние других соревнующих держав, из Корфы ожидали своего освобождения. С другой стороны, греки, обитающие в Морее, Албании и Архипелаге, при незначущих наших силах мечтали о вольности. Славяне, живущие на восточном берегу Венециянского залива, гордясь одним с нами происхождением и верой, считали Корфу своей столицей. Кротость правления, благость и праводушие нашего монарха соединяло в пользу нашу различные народы, и мы, будучи окружены тогда неприятелем, находили себя столь же безопасными, как бы и в самой Москве. Расположение итальянцев, религия греков, язык и одинакие обычаи славян, общая искренняя любовь и преданность народов, служили нам щитом надежным и самым лестным.

Корфа для торговли Черного моря необходима. Находясь посреди Средиземного моря, она представляет безопасное убежище, надежную защиту и место для складки товаров. Какие выгоды приобретает наше Оте чество от сего порта, доказательством служит то, что в 1806 году и до половины 1807-го, число торговых судов, исключая бокезских, увеличивалось более, нежели вчетверо. В Средиземном море российский флаг преимуществовал над всеми прочими. В другом отношении Корфа представляет важнейшие выгоды. Россия, почитаясь второй морской державой, имеет одно Черное море способное для плавания круглой год, Балтийское же открыто бывает только пять месяцев, имея же Корфу, морские офицеры и 10 000 матросов приобретают познания в чужих морях. Сим помышление Петра и желание Екатерины было исполнено.

Новая Рагуза, 30 января

При общем размещении с горестью должен я был расстаться с офицерами корабля «Св. Петр» и перейти на фрегат «Венус», тот славный «Венус», который в легкости хода не имел доселе себе равного, и не только в нашем, но и в английском флоте известен первым ходоком. Преимущество для морских офицеров столь важное, что служить на «Венусе» почиталося за особенную честь. Капитан Кроун (ныне вице-адмирал) взял его в 1789 году бригом «Меркурием», после же «Венусом» взял корабль «Ретвизан». Нужным считаю при сем заметить, что англичане имеют в своем флоте 108 французских кораблей, что составляет девятую часть всей их морской силы; мы, по окончании Шведской войны в 1794 году, имели 34 неприятельских корабля, то есть пятую долю всего нашего флота. Честь и слава русскому народу!

Адмирал, не имея никаких известий о происшествиях на матерой земле, дал повеление капитану «Венуса» принять чиновников Иностранной коллегии – статского советника Поццо ди Борго и коллежского асессора Козена, высадить их в Рагузе, откуда последний с депешами долженствовал отправиться в Россию. На пути же особенно стараться разведать о движениях неприятеля; почему 24 января, кроме сих чиновников, приняв на фрегат английской службы полковника Мекензи, сына известного путешественника в Северо-Западную Америку, отправились в море.

Штиль остановил нас у Фано, почитаемого Калипсиным островом. Гомер и Фенелон наполнили его прохладными померанцевыми, сосновыми и апельсиновыми рощами. Кто вопреки столь красноречивых писателей поверит, что Фано пустой необитаемый камень, кроме беловатых скал ничего не представляющий. Страбон полагает Калипсин остров при африканских, ближайших к Мальте берегах, и сие гораздо вероятнее, ибо, следуя Гомерову описанию, «Улисс отплыл с попутным ветром и после 18-дневного плавания усмотрел берега Корциры (Корфы)» которая, отстоя от Фано не более 20 верст, доказывает, что Фано не Калипсин остров.

Тихие противные ветры задержали наше плавание. 30 января, когда мы находились на высоте Новой Рагузы, сделался штиль. По настоянию статского советника Поццо ди Борго, который имел особые важные поручения, пушечным выстрелом при поднятии купеческого флага потребовали мы консула и г. Фонтон не замедлил своим приездом. Он немедленно возвратился в город с обоими дипломатиками. В полночь фрегат вошел в залив Санто-Кроче, составляющий гавань Рагузы.

На другой день поутру ректор (правитель республики) прислал поздравить нас с благополучным прибытием и просил принять подарки, состоящие в зелени, плодах и вине. Капитан, пригласил офицеров, поехал в город для засвидетельствования ректору своего почтения. Не застав дома, мы встретили его на площади. Княжеская мантия и большой парик, оставляющий только часть лица видимым, придавал ему важный и вместе странный вид. Казалось, мы видим живую тень венециянских дожей, уже с лица земли исчезнувших. Ректор с достоинством, сделав навстречу нам несколько мерных шагов, начал благосклонный разговор о погоде, после о славе России, наконец о кротости нашего монарха, повсюду столь любимого, и в заключение сказал: «Какое счастье быть русским». Низким поклоном поблагодарив за лестные приветствия, мы раскланялись и пошли по городу; но он так не велик, что две-три улицы и несколько домой составляют столицу Республики. Строение красиво и город очень чист. Четвероугольная стена с бойницами только с моря защищать может; с сухого пути высокая гора Баргарт представляет неприятелю выгодную позицию. Окрестности Рагузы, называемой славянами Дубровник, украшаются садами и домиками в английском вкусе.

Рагузинцы, обитая на гористой бесплодной земле, упражняются в торговле. Они то же в Средиземном море, что англичане во всем свете. Будучи под покровительством Оттоманской порты и пользуясь нейтралитетом, в последние смутные обстоятельства Европы в короткое время собрали великие богатства. Малая сия республика, имеющая 600 судов, на коих перевозя чужие с малые количеством своих произведений, наиболее торгует контрабандами. Не имея собственной силы, будучи принуждены искать чужого покровительства, рагузинцы временно платили немалые подати султану, неаполитанскому королю, папе и австрийскому императору. Иногда брали они от разных наций, для одного корабля два и три патента на флаг, почему в упрек им и говорится «Raguseo di Sette Bandiere». Рагузинские суда весьма красивые и удобны как для принятия большого груза, так и для скорого и безопасного плавания. Правление республики в руках дворянства, ректор избирается ежемесячно; в сие время живет он во дворце, по окончании же срока выгоняют его из оного не очень учтиво, и вообще республиканцы сии так ревнивы к своей вольности, что, опасаясь какого-либо нападения, при захождении солнца запирают крепостные ворота. Республика спокойствием своим обязана мудрости законов, подобных тем, какими управлялась Венециянская республика. Дворянство исповедует католическую веру, народ, который есть славяне, исповедуют греческую. Первая степень граждан республики, дворянство, имеет многие преимущества, вторая, народ, почти никаких. Отечественный язык есть испорченный славянский, однако ж русскому понимать его можно. Итальянский употребляется как природный. В Рагузе получили мы достоверное известие, что Далмация занята Французскими войсками, почему курьеру невозможно было отправиться отсюда в Россию, и как наши дипломатические чиновники окончили и другие свои поручения, то фрегат 1 февраля снялся с якоря и на прежний салют Рагузинской крепости ответствовал двумя выстрелами меньше.

Плавание Адриатическим морем

В ночь на 2 февраля ветер усилился и сделался очень свеж, волнение было часто и беспокойно; невзирая на сие, фрегат, идучи полным ветром, шел весьма быстро, и как капитан имел причины поспешать, то, несмотря на дождь и пасмурность, всю ночь неслись мы между камней и мелких островов, лежащих на пути нашем. Ночью миновали мы опасный остров Агосто и прошли между островами Иссой и Лезино. На рассвете по правую руку открылась длинная гряда островов, составляющих Далматский архипелаг. Наслаждаясь зрением беспрестанно переменявшихся видов, скоро прошли мы великое пространство и в полдень того же 2 февраля были уже против Анконы. К вечеру усмотрели мы судно без мачт, оставленное без управления, волны ходили чрез палубу, и оно то показывалось, то скрывалось. Подойдя ближе, увидели на нем несколько человек, махавших платками и шляпами. Ветер был силен, волнение ужасно; но как отказать в помощи утопающим. Фрегат, подошед ближе, лег в дрейф[25], спустили висевший на борте ялик. Боцман с шестью отважнейшими матросами, бросившись в него, отвалили и скрылись в волнах. Не без удовольствия, происходящего от соревнования, смотрел я, с каким усилием матросы гребли, пристали, вышли на судно и тонкой веревкой, взятой с фрегата, притянув толстый канат, прикрепили его на носу, и тем судно спасли. На нем находились 7 человек венециян, подданных французских. Они от страху и холоду едва говорили, да к тому ж трое суток не пили и не ели, их взяли на фрегат и отдали на руки лекарю. По осмотре судна, которое здесь называется требакула, нашли его в хорошем состоянии; почему капитан приказал отлить из оного воду, исправить мачты и паруса, и вследствие закона, в котором сказано: «Если неприятельский корабль станет на мель или, претерпевая какое-либо бедствие в море, будет просить помощи, то подать ему оную и отпустить». Посему, когда требакула была исправлена и ветер утих, капитан приказал объявить шкиперу Бартоломео Пицони, что он может идти, куда ему угодно. Итальянцы не хотели верить, но когда на требакулу перевезли нужное количество воды и провизии, то они с крайней признательностью пошли благодарить капитана и офицеров. Шкипер, тронутый сей неожиданной милостью, при прощании сказал: «Зачем отпускаете меня, я охотно бы остался вашим пленным, уверен будучи, что в отечестве моем едва ли найду друзей столько великодушных, как вас, к несчастью, моих неприятелей». Должно верить, что доброе дело никогда не остается без награждения, и я сведал после, что сей же Бартоломео, будучи в Анконе, предложил свои услуги пленным русским солдатам, принужденно служившим во французском полку; он, подвергая себя опасности, жертвуя своей жизнью, успел несколько освободить из плена и на своей требакуле доставить их в Корфу.

Поелику надлежало нам обеспокоивать неприятеля, который безопасно перевозил войска из Венеции в Далмацию, то от Анконы пошли мы к Сенегалии, оттуда к Истрии, наконец, остановились на главном его сообщении у острова Сан-Пьетро ди Нембо и, дабы обмануть неприятеля числом кораблей, везде подымали разные флаги, то свой, то английский и шведский. Потому ли, что неприятель взял осторожности, или по каким другим причинам, в продолжение двух суток видели только одно судно под австрийским флагом, которому пушечным выстрелом хотя и сделали сигнал приблизиться, но оно, отделяясь от нас грядой каменьев, скрылось за остров Моса.

5 февраля, приблизившись к островам, закрывающим вход в Фиуме, узнали мы, что такое ветер, называемый здесь борой, столь сильный, что можно сравнить его с ужасным ураганом. Дым, покрывающий вершины гор, есть верный признак начала боры. Ветер с стремлением, с силой необыкновенно вырываясь из-за гор, подымает на земле облака пыли, вырывает с корнем деревья и сносит крыши с домов. Море близ берега кипит, а не волнуется; ветер, срывая воду с поверхности моря, несет ее в виде прозрачного тумана, и часто брызги воды достигают в высоту на пять сажен. Бора дует всегда от северо-востока и продолжается иногда две и три недели сряду. Малые суда приносит она от Далмации к Италии, где, к несчастью, почти все порты открыты сему ветру, почему в продолжение зимнего времени, когда дует бора, много погибает судов и плавание в Адриатике в сии месяцы весьма затруднительно. Близ берега сила ветра неимоверна, у кораблей, стоящих на якоре, нередко ломает мачты, далее в море ветер смягчается, почему в осторожность здешние мореходцы удаляются от берегов; но и в море ни одного паруса нести не можно.

Невзирая на представление опытного лоцмана, который, показывая на горы, покрытые легкими колеблющимися облаками, уверял, что бора еще продолжается и что мы подвергнем себя опасности, если пойдем далее, капитан, имея повеление высадить в Фиуме или Триесте чиновников Иностранной коллегии, отправленных с важными депешами к государю императору, и положась на то, что ветер в море даже был тих и небо ясно, приказал взять у марселей рифы[26] и идти в Фиум. За островом Оссеро, в проливе против горы Кальдаро, нашел столь сильный шквал[27], что фрегат привело к ветру, положило на бок и, остановя, так сказать, придавило его к воде. Треск мачт, падение столов и мебелей в кают-компании, летящие клочки изорванных парусов, отчаянный голос лейтенанта: «Право на борт! люди наверх!», перепугал до смерти наших пассажиров, и в самом деле, пока уклонили фрегат от ветра, мы были в опасности и могли потерять мачты; но новая, гораздо очевиднейшая беда нам угрожала. Плоский подводный камень, покрытый водой только на 4 фута, лежал посреди пролива, карта была неверна, а лоцман не знал точного его положения, поверхность моря была бела, как снег, и потому боя воды вокруг камня нельзя было видеть. Охриплый, удушенный крик командующего лейтенанта, смущенный вид капитана, приведенного в недоумение, куда править фрегат, суета офицеров, глазами и в зрительные трубы тщетно ищущих подводного камня и сличающих показанное место его на карте с настоящим положением пролива, которого несходство заставляло каждого бледнеть, вопль лоцмана и пасмурные лица пассажиров, представляли, в продолжение нескольких минут, зрелище самого отчаянного положения. Между тем фрегат без парусов по ветру, неведомо куда, летел близ крутого берега; висящие скалы, казалось, грозили раздавить его, подводный камень многим казался уже под носом; но «Бог, без воли коего и влас главы нашей не падет» вывел нас благополучно в открытое море.

К ночи, для исправления повреждений, остановились мы на якоре у острова Сансего. Ветер сильно дух вверх, а внизу только временем набегал порывами, волнение доходило до нас с обоих сторон острова по отражению, что производило неправильную качку, для облегчения коей спустили на низ верхние мачты и нижние реи. Пустой необитаемый остров Сансего на южной стороне имеет ключ пресной воды; это клад для мореходцев. Множество морских птиц покрывали его берега, охотники не имели надобности тратить заряды; птицы были так смелы и садились так близко, что их можно было бить палками, а молодых ловить руками. Тут же нашли мы множество черепах. Сии земноводные чрезвычайно живучи; без пищи, только одним поливанием морской воды, они могут прожить довольно долгое время; впрочем, они едят всякую свежую траву и размоченные сухари. Яйца свои кладут в ямы, вырываемые ими в таком расстоянии от моря, чтобы волны не доходили до них. В таких ямах находили мы по пятидесяти и более черепахиных яиц, величиной немного менее куриного, они тщательно засыпаны были песком. Мясо черепах было жирно и, как известно, весьма полезно в цинготных болезнях.

6 февраля при тихом ветре снявшись с якоря, вдали, у острова Сан-Пьетро, увидели судно, тихо движущееся. Хотя ветер наполнял только верхние паруса, но фрегат шел по 7 миль в час, и скоро мы рассмотрели большую галеру, подобную древним. По причине совершенной тишины близ берега, она шла на веслах, а фрегат под парусами быстро к ней приближался; уже ядра наши начали доставать; одно попало в мачту, другое в корму, но, перешед полосу ветра и вошед в тишину, фрегат стал на месте неподвижен. Галера, отойдя тогда на расстояние, где ядра наши более ее не достигали, с пушечным выстрелом распустила парусы и подняла флаг нового королевства Итальянского. Обогнув мыс, галера вошла в залив, где по причине мелководья не могли мы атаковать ее, а по причине батарей, защищающих гавань, невозможно было взять ее шлюпками и абордажем.

6 и 7 февраля, когда в море было тихо, у горы Калдаро свирепствовала бора; посему-то пролив, ведущий к Фиуме, называют Чертов рот. Всякий раз обманывались мы и всякую ночь принуждены были возвращаться к Сансего, который, имея вокруг якорные места, доставлял от всех ветров безопасное убежище. 8 февраля, стоя на якоре по западную сторону острова на глубине 30 сажен, грунт ил, и имея стеньги и реи спущенными, в 8 часов утра увидели к югу большое трехмачтовое судно. В полчаса стеньги и реи подняты, и фрегат уже был под всеми парусами; в три часа судно, которое начало скрываться за горизонт, догнали; оно было под австрийским флагом и шло из Одессы в Триест с пшеницей. Шкипер уверил нас, что ни одно судно во время боры не осмеливается приближаться к Чертову рту; почему капитан решился высадить курьера в Триесте: но, подошед к Истрии, ужасная бора опять прогнала нас к Сансего, где к удивлению было тихо.

9 февраля шкипер турецкого судна, вышедшего из Триеста, объявил, что весь австрийский литорал от Триеста до Фиуме занят французскими войсками и что в Венеции готова эскадра, которая, по окончании боры, повезет войска в Далмацию. Таким образом узнав о намерении неприятеля, и будучи не в силах сделать ему многого вреда, капитан приказал спуститься на фордевинд и идти в Корфу. К ночи ветер так усилился, что, идучи 12 румбами от ветра, фрегат довольно наклонился. 10 февраля на рассвете принуждены были убрать верхние паруса. Ясное небо, грозное море и плывущий фрегат представлял картину, достойную кисти Вернета; но как изобразить сии золотые лучи солнца, отражавшиеся и смешивавшиеся с белизной валов, шедших вслед нам глубокими браздами? Как соединить лазурный спокойный вид небесного свода с ужасным видом моря? Какую должно избрать краску, дабы живо написать сии клубящиеся, рассекаемые и подавляемые носом фрегата волны, кои подобно разрушительному наводнению на него взливаются; и как наконец представить сей водоворот, крутящийся за его кормой?

13 февраля, при стихшем ветре, у острова Фано, встретились с кораблем «Азией» и шхуной «Экспедицион»; с первого сигналом требован был наш командующий, по возвращении коего узнали, что капитан Белли имеет тайное поручение и что наш фрегат назначен в его эскадру; но как дипломатические чиновники имели доставить адмиралу важнейшие сведения, то капитан Белли приказал нам следовать в Корфу, и поспешил соединиться с ним у Новой Рагузы. Штиль и переменный ветер не позволил нам ночью войти в северный пролив. 14 февраля, проходя оный, встретившись с фрегатом «Михаилом», который также принадлежал к эскадре Белли. Лавируя весь день, к вечеру пришли в Корфу.

Плавание от Корфы до Катаро

Для того кажется простояли мы в Корфе 15 февраля, чтобы видеть прекраснейшее утро и ужаснейшую грозу. Густой утренний туман, сопровождаемый мелким дождем, при появлении солнца, как легкий пар исчез, и ясный день заступил место пасмурности. Но после полудня горы покрылись мраком и море при тишине пришло в необыкновенное колебание. Гора Салвадор, самая высокая, лежащая на северной стороне острова, вдруг осветилась молниями, кои одна за другой, раздирая небо, разбивались на ее вершине. Сии молнии распространялись направо и налево, и скоро весь горизонт показался в пламени. В отдалении гром подобен был треску ружейной перестрелки. Сияние беспрерывно увеличивалось, и я не без страха смотрел на сии потоки света, которые, разливаясь по мрачному небу, пестрили оное огненными змееобразными струями. Но когда тучи сомкнулись вокруг нас и гроза приблизилась, ужаснейший гром, подобный залпам сражающихся флотов, при легком землетрясении, бывшем в городе, потряс воздух, и фрегат наш дрожал и колебался. Удары беспрерывно увеличивались, вся небесная твердь обратилась в синий свод, блестящий огнем различных радужных цветов. Молнии, привлеченные франклиновым отводом, спускались в море и рассыпали по палубам нашим электрические искры; пожарные трубы не утушали их: от морской воды, имеющей множество горьких солей, горючих частиц и потому самой электрической материи, они еще более возгорались. Хотя пороховой погреб находится на самом дне и от внешнего воздуха тщательно бывает закрыт, но не менее того сии скачущие у ног искры, озабочивали каждого. Сия гроза стоила эскадре нескольких человек, убитых и оглушенных. Наконец молнии угасли, облака сгустились и день обратился в ночь. Вскоре полился такой дождь, что вода не успевала стекать за борт. Спустя час все умолкло, черные облака, подувшись восточным ветром, подобно завесе, поднялись и окрестности открылись в прелестной перспективе. Солнце явилось в полном блеске, все приняло спокойный вид и облеклось новой приятностью.

16 февраля капитан, получа секретное повеление, которое должно было распечатать по прибытии в Рагузу, приказал сниматься с якоря. Те же чиновники Иностранной коллегии отправились с нами. Во весь день не могли мы пройти белой дороги (Strada Bianca), так называемой по причине кривой белой полосы, видной по скату горы. Замечено, что у сего места почти всегда бывает штиль и отсюда бора к Корфе не существует: конечно, положение и высота гор служат преградой сильному сему ветру. Часто, когда в море дует свежий ветер, у Страды Бианки бывает штиль, когда же ветер дует с берега, то хотя море кажется и тихо, но корабли, по причине крепких порывов, нередко теряют мачты.

17 февраля бурный юго-западный ветер принес нас на высоту Катарского залива, но тут, не доходя до Рагузы, началась ужасная бора, продолжавшаяся трое сутки. Едва ли самый жестокий шторм может быть так силен. Лоцман первый, заметив круглое облако пыли на горах, с великой заботливостью и страхом кричал: «Скорей убирайте все паруса». Лишь успели люди разойтись по реям, фор-марсель, в половину закрепленный, изорвало в клочки, грот-марсель, закинувшись за рей, сбросил трех матросов, из них одного убило до смерти, другому переломило руку, а третий чудным образом легко ушибся. Невзирая на сию прискорбную потерю, мы почитали себя еще счастливыми, что успели убрать прочие паруса, в противном случае непременно сломало бы мачты. Один по одному подымали мы штормовые стаксели, их рвало, как лист бумаги, и уносило на воздух. И так принуждены были остаться без парусов; нас несло по воле ветра, ревущего так сильно, что и в 3 саженях не слышно было громкого голоса. Вечером, когда бора несколько уменьшилась и позволила нам под бизань-стакселем лечь в дрейф, я сошел на них. Гроб и тихое пение псалмов остановили меня. Смертный одр, покрытый флагом, печаль, изображенная на лицах людей, окружавших тело умершего, тусклый свет лампады и слабый голос седовласого монаха, поющего «со святыми упокой». Я также в сокрушении сердца забыл о буре, забыл о самом себе и молился, как говорится: «Кто на море не бывал, тот Богу не маливался». Мореходцу кажется нельзя быть вольнодумцем: встречая на каждом шагу гибельные опасности и стоя пред лицом смерти, всякие безбожные мудрствования исчезают, и вся развращающая нравы мнимая философия при возженной пред иконой свече умолкает и превращается в душевную молитву.

20 февраля, когда ветер стих, курьер Козен на присланной от консула лодке уехал в Рагузу; чрез четыре часа Козен возвратился, и капитан, распечатав пакет, приказал поставить все паруса и идти на юг. Слабый ветер не соответствовал нашему нетерпению. Неверная карта и не знающий лоцман вместо Катаро привели нас к Антивари; почему принуждены будучи возвратиться к северу, уже к вечеру увидели мы покрытые сумрачными облаками высокие горы, закрывавшие от нас залив Боко ди Катаро. Несмотря на противный с порывами дувший ветер, во всю ночь в глубокой темноте под рифлеными марселями лавировали мы в устье залива между крутых скал, мелких островов и подводных камней, при входе рассыпанных. 21 февраля, еще до рассвету в густом тумане, при утихшем ветре, положили якорь на рейде Кастель-Ново. Тут нашли мы корабль «Азию», фрегат «Михаил», шхуну «Экспедицион» и шебеку «Азард». Последняя взята от французов следующим образом: 16 февраля капитан Белли, прибыв в Карто, нашел сию шебеку стоящей под крепостью. Несмотря на покровительство австрийцев, народ принудил ее удалиться от крепости. Лейтенант Сытин с пятью гребными судами под прикрытием шхуны «Экспедицион», ночью, во время проливного дождя взял ее абордажем и столь нечаянно, что французы не успели сделать и одного выстрела. Она вооружена 16 пушками разного калибра и имела 60 человек экипажа.

Занятие провинции Боко ди Катаро, 21 февраля

Тайна нашего сюда прихода открылась, и мы с радостью узнали, что предприятие адмирала увенчалось счастливым успехом. Для лучшего объяснения происшествий сего дня надобно обратить внимание на связь политических событий.

Когда в Корфе подтвердился слух, что император Римский заключил в Пресбурге мир с Бонапарте и уступил Франции Венецию и Далмацию; когда известно стало, что французское правительство имеет сношения с Али-пашой, дабы сего непокорного подданного султана преклонить к принятию его войска; то достоверность сего известия привела вице-адмирала в затруднительное положение и оно же подало ему счастливую мысль воспользоваться следующим обстоятельством: в прежнее служение свое в Средиземном море ему известна была преданность славянских народов, особенно катарцев и черногорцев, из коих последние находились под покровительством России; и потому, приняв главное начальство, хотя не имел никаких наставлений и уведомления в каком отношении, по возвращении наших войск из Австрии в свои границы, находились мы с французским правительством, основываясь на неприязненных поступках, которые со стороны оного продолжались, решился занятием Катаро утвердить за собой господствование на Адриатическом море, сим отклонить близкое соседство французов от Корфы и воспрепятствовать им склонить на свою сторону греков, всегда с жадностью ищущих случая свергнуть с себя турецкое иго. Главнокомандующий, утвердившись на сей мере, дабы не потерять удобного случая и не упустить время, положил приступить к немедленному исполнению; но встретил новое важнейшее препятствие. Бывший главнокомандующий генерал-аншеф Ласси имел повеление оставить для защиты Ионической республики только нужные гарнизоны в крепостях, а с остальными войсками возвратиться в порты Черного моря. Сенявин отнесся к нему с просьбой, старался убедить его, сколь полезно и важно для отечества не допустить французов утвердиться в Далмации и Албании и сколь затруднительно будет тогда удержать Ионическую республику против превосходных сил, а более от коварств предприимчивого завоевателя; и по сему случаю имел с ним продолжительную переписку. Наконец по настоятельному домогательству, Ласси согласился оставить большую часть войск и отправился в Россию с одним Сибирским гренадерским полком.

9 февраля капитан 1-го ранга Белли с кораблем, 2 фрегатами и шхуной получил повеление показаться на высоте Катарского залива, снесшись с Г. Санковским, доверенной особой при Черногории, подать катарцам надежду в нашем покровительстве и пособии, потом, учредя блокаду в канале Каламота и между островами Меледо и Агастой, не допускает французов в Катаро; за сим ожидать следствий и, если народ пожелает освободиться от неприятеля, то принять деятельные меры для занятия их области. Капитан Белли заслуживал такое важное поручение прежним своим служением. Он известен был как искусный и предприимчивый морской офицер и в войну 1799 года особенно отличился. Будучи тогда высажен со флота адмирала Ушакова в Бриндизи, Белли с 500 матросов неожиданно явился пред Неаполем, в виду 10 000 французов, сорвал передовой пост, взял на мосту две пушки и отважно напал на авангард. В сие время кардинал Руффо вооружил чернь, неприятель отступил, заключился в крепость и чрез несколько дней положил ружье пред горстью матросов. Император Павел I, получив о сем донесение, сказал: «Белли меня удивил, да и я его удивлю». Он, будучи тогда капитан-лейтенантом, получил орден Св. Анны 1-й степени.

Жители Боко ди Катаро в древние времена составляли независимую республику, добровольно признав покровительство венециян, по седьмой статье условия с ними, в которой сказано: «Если Республика не в силах будет защищать область, то народ властен тогда остаться независимым», не хотели признать власти римского императора, которому несправедливо провинция сия отдана Кампо-Формийским трактатом. Венский двор принужден был, утвердив прежние права народа, принять область на тех же условиях, на коих она принадлежала Венеции. Бокезцы, узнав, что ныне, вопреки прав, они уступлены Франции, которой владычество лишает их торговли, свободы и благосостояния, погружены были в мрачное уныние. Австрийское правительство, по одному сомнению в приверженности к России, притесняло знатнейших граждан. Один из них решился возвысить голос и в воскресный день сказал народу: «Пробудитесь от бездействия, уныние не прилично вам, братия мои! Мы стоим на краю погибели; бездна под ногами нашими; Отечество в опасности, одна стезя остается нам к свободе, меч и храбрость ваша покажут вам ее». Все бывшие в церкви, с отчаянием в сердце, с чувством жаркой любви к отчизне, поклялись умереть или избавиться от власти французов. Клики: кто есть витязь! к оружию, братия! мгновенно ободрили упавший дух. В несколько часов, подобно быстротекущему пламени, все вооружились, даже в самое крепости Катаро в присутствии австрийского губернатора ударили в набат и объявили ему, что весь народ единодушно готов защищать вольность свою до последней капли крови. Не одна преданность к России, но польза общая и частная были причиной сего удивительного единодушия; нужно было только показаться российскому флагу, и весь народ вооружился, не было ни одного, который бы остался покойным или был противного мнения, и никто не сомневался в покровительстве российского императора. Многие бокезцы, служившие в нашей службе, более других желали сей перемены. Начальники же коммунитатов Ризанского и Кастель-Новского граф Савва Ивелич и граф Георгий Воинович наиболее оказали усердия и готовности к освобождению своего Отечества. Отставной генерал-лейтенант граф Марко Ивелич, уроженец Ризанский, живший в доме своем как частный человек, по прежним поручениям в звании доверенной особы при Черногории имея уважения, и не действуя лично, вероятно, мог также принимать участие в столь смелом предприятии своих сограждан.

Старейшины народа, капитаны коммунитатов (округов), собравшись, без всякого постороннего внушения, положили: не только искать покровительства; но безусловно дать присягу в верноподданстве православному августейшему монарху России. Вследствие сего народ отправили депутатов к г. Санковскому и митрополиту Черногорскому. Первый, уверенный в намерении вице-адмирала подать помощь для защиты области, не отверг их просьбы, делавшей их по преданности и любви к нам того достойными. Митрополит Петр Петрович Негуш, глава черногорского народа, уже 97 лет признающего себя подданным России, 15 февраля на генеральном сейме в Цетине, по согласию князей и главарей, решился не только сражаться против французов, но еще и выслать австрийские войска. Он, приняв начальство над соединенными силами черногорцев и приморцев, облег, во-первых, Кастель-Ново. Благовременное прибытие эскадры Белли на рейд 16 февраля удержало народ от ужасного мщения цесарцам. Начались переговоры, вследствие коих 21 февраля митрополит объявил коменданту: «Если не хочет он отдать крепость народу, то возьмет ее штурмом». Белли, которого австрийский губернатор просил выпалить одну только пушку и тогда он сдастся, с своей стороны предложил ему ключи крепостей сдать капитанам от коммунитатов, от которых местное начальство во время прикрытия Боко ди Катаро получило с таким притом замечанием, что австрийские войска защищают теперь неприятельские земли; ибо по миру срок сдачи области французам 29 января уже прошел. На предложения сии уполномоченный комиссар императора Римского маркиз де Гизильери согласился. Таким образом мужественный народ возвратил вольность и во всех 8 крепостях сменил австрийский гарнизон без кровопролития.

В девятом часу утра митрополит со старейшинами прибыл на корабль «Азию», откуда вместе с капитаном Белли и ротой морских солдат возвратился на берег, где духовенство со крестом, благословением, хлебом и солью встретило нас; народ радостно восклицал: «Да здравствует Александр!» У монастыря Савино, где собралось более 10 000 народа, духовенство собором служило молебен, по окончании коего митрополит, освятив знамена, назначенные для крепостей, и вручая их капитанам округов, сказал краткую в сих сильных выражениях речь: «Свершилось желание ваше, храбрые славяне! Вы видите посреди вас давно ожидаемых вами по роду, вере, храбрости и славе братий ваших. Могущественный монарх Российский приемлет вас в число чад своих. О! да будет благословен Промысл Господа! да будет вам памятен сей радостный и счастливый день! Но прежде, нежели вручу вам сии священные знамена, вы должны дать клятву защищать их до последних сил». Клянемся, ответствовал народ единогласно, и по древнему обычаю славян, потрясая обнаженными мечами, заклинались прахов предков быть верными по гроб. В шествии до города восторг народа был для нас умилительным зрелищем. Мальчики в праздничном наряде осыпали солдат цветами; народ одни целовали полу платья, другие с почтением прикасались к рукам нашим. При громких восклицаниях: «Да здравствует царь наш белый, да веки поживет наш Александр», в Кастель-Ново и Эспаньоле подняли российское знамя. Корабли эскадры, все купеческие суда расцветились флагами, и вместе с крепостями выпалили по 101 пушке. В сего времени до самой глубокой ночи во всей области ружейная и пушечная стрельба не умолкала, не только купеческие суда, но дома и шлюпки украсились белым с голубым Андреевским крестом флагом. Жители не знали меры своей радости, угощали солдат всем лучшим, обнимали их, от избытка сердечных чувств плакали, восторг, искренность видны были на всех лица, и день сей представляет восхитительнейшее торжество. Катарская область вместе с Черногорией, будучи сопредельна со славянскими народами, преданными

России, отделяясь от Далмации независимой Рагузинской республикой и чрез Герцеговину примыкая к Сербии, составляла для войск наших превосходную военную позицию и по тогдашним политическим отношениям учинилась важным приобретением. Герцеговины и храб рый Георгий Черный, предводитель сербов, облегчая получение из России помощи, в случае нужды могли соединенно с нами затруднить все предприятия Бонапарта и тем сохранить целость союзной нам Оттоманской Порты. Имея в Катаро безопасную пристань, находящуюся посреди Адриатического моря, Сенявин умножил силу свою 12 000 храбрых приморских и черногорских оруженосцев, перенес театр войны от Корфы к Далмации, тесной блокадой отрезал сообщение ее морем с Италией и принудил доставлять войска и съестные припасы, чрез австрийские владения, по непроходным горам, где нет дорог, что при недоброжелательстве жителей поставило французских генералов в затруднительное положение, и Наполеон, поспешивший объявить притязания свои на некоторые города Албании[28], принадлежавшие Венециянской республике, увидел замыслы свои, устремленные на Грецию, особенно на Корфу, уничтоженными при самом начале. Честолюбивый и вместе корыстолюбивый Али паша, узнав о занятии Катаро и о мерах, принятых для удержания его в пределах нейтралитета, после некоторых опытов нерасположения своего к нам, сам стал искать знакомства Сенявина, а узнав его, скоро сделался добрым соседом и приятелем, чем Бонапарте лишился последней надежды ниспровергнуть Турецкую империю. Занятие Рагузской республики, бывшей под покровительством султана, усилия хитростью политики и силой оружия покорить Катарскую область ясно доказывают, сколь важный пункт сия сама по себе неважная провинция составляла для будущих планов завоевателя. По сим причинам занятие Катаро наделало много шуму. Сближение Франции с Портой Оттоманской отклонено, привлечение на свою сторону греков и славян уничтожено, и сей первый подвиг, первый шаг начальствования Сенявина оправдал мудрый выбор монарха. Все меры и распоряжения, служащие к наивящему защищению провинции, были одобрены, и адмирал удостоился монаршего благоволения, изъявленного ему в лестном рескрипте.

Как достоверно было известно, что рагузский сенат по бессилию, а частью по собственному расположению, согласился чрез свои владения пропустить французские войска, снабдив их провизией и лодками для перевозу из Станьо в Рагузу, то, дабы принудить сенат соблюдать совершенный нейтралитет, митрополит послал отряд черногорцев показаться на их границе, а капитан Белли, для недопущения неприятеля переправиться морем в Рагузу, послал наш фрегат в Канал Каламошу. Граф Воинович, Касталь-Новской округи начальник, отправился вместе с нами, дабы побудить сенат к устранению себя от оказания помощи французам; и сия мера произвела желанное действие. В ночь на 22 февраля мы снялись с якоря, и в то же время шхуна «Экспедицион» отправилась с донесениями к адмиралу в Корфу.

Канал Каламото

При свежем ветре в пять часов перешли мы от Кастель-Ново к Новой Рагузе и стали посреди канала Каламото на 15 саженях глубины. Как фрегат при тихих ветрах не мог преследовать малые суда, то капитан отправил меня к ближним островам, откуда удобнее было наблюдать суда, проходящие как морем, так и каналом. Приняв на четыре дня провиант, отправился я к ближнему островку и. обошед его с северной стороны, пристал в небольшой залив, с обеих сторон защищаемый высокими мысами; в сем месте мы были хорошо закрыты с моря и ни одна лодка, идущая в Рагузу, не могла миновать нас.

Я вышел на берег осмотреть местоположение: при всяком шаге вперед надлежало пробираться по неровным каменьям; иногда взлезая на крутизну, удерживался я за колючий терновник или за ветви сваленных бурей дерев. Около полуверсты подымались мы таким образом, пока достигли вершины; там, вынув зрительную трубу, искал я по горизонту и под берегами судов; но кроме великого буруна и немалого волнения ничего не открыл. Озирая же ближе вокруг себя, увидел я, что канал Каламото составляется длиной грядой островов, идущих по направлению берега в двух и трех милях от него расстоянием. Глубина между сими островами, как уверял меня лоцман, непомерна; но по узости проливов, их разделяющих, только три удобны для прохода военных кораблей. Вдали к северу синелись острова Курцало и Меледо, к югу Катарские гиганты, покрытые снегом.

Поставя на возвышении караул, спустился с горы и пошел, как мне казалось, к средине острова. Холодный ветер принудил меня надеть капот, и если бы сего не сделал, то мундир мой от терновника, сквозь кусты которого мы продирались, весь бы изорвался. Наконец напали мы на ложбину, которая привела нас к луже, окруженной деревьями; дождевая вода, стекая с гор, наполнила неглубокую рытвину. Водохранилище сие для странников, нам подобных и, конечно, редко сюда приходящих, кажется немаловажной находкой. Остров сей, коему имя никто еще не давал, хотя может быть до меня приставало к нему миллионы людей, состоит из твердого плитника, горизонтально лежащего и только на несколько вершков покрытого землей. На сем тонком пласте растут кривые можжевеловые деревья, большие кустарники шалфею, шиповника и, хотя я небольшой ботаник, однако ж заметил множество розмарина и других цветов, которые произрастают у нас только в оранжереях. Большие трещины, видные по всему острову, заставляют думать, что и тут были землетрясения и может быть все острова сии суть не иное что, как оторванные скалы от берега. Не нашед селения, не видав ничего, кроме диких ослов и стада баранов, на свободе гуляющих, изорвав сапоги, перецарапав руки и ноги, воротился назад к берегу. Идучи, слышу ружейный выстрел, взглядываю на гору, где поставлен был караул, вижу сигнал, извещающий о сем появлении судна, прибавляю шаги, бегу, скатываюсь с горы, немедля отваливаю и пускаюсь в открытое море. Небо было мрачно, море покрыто пеной. На веслах вышед за оконечность острова, показалась большая тартана, идущая от севера на фордевинд. Поставя паруса, шли мы в бейдевинд; баркас начало заливать волнами, два матроса беспрестанно отливали воду. Когда мы довольно сблизились, я приказал выстрелить из фальконета, тартана тотчас поворотила от берега в море и прибавила парусов, я также отдал рифы и, несколько спустившись от ветра, приметно стал догонять. Между тем уже начинало вечереть, пошел небольшой дождик, небо то выяснивалось, то покрывалось облаками; опытный лоцман, уверяя меня, что ночью будет Burasca (буря), представлял, что на столь бренном судне и в такую погоду подвергну опасности жизнь 30 человек. В надежде, что скорее настигну тартану, нежели успею засветло пристать к берегу, я не послушал его и продолжал погоню. После жаркого спора, когда лоцман принужден был уступить и замолчать, чрез несколько минут предположение мое исполнилось. Шкипер, испуганный другим выстрелом с ядром, привел к ветру, поднял рагузский флаг и лег в дрейф. Пристать к борту и войти в каюту было дело одной минуты и нескольких шагов. Там в чистой каюте, увидев себя в лучшем убежище от бури, нежели на баркасе, я ободрился, однако ж внутренне упрекал себя в неблагоразумии пуститься на ночь в море; но когда по данным мне пашпортам увидел, что шкипер из Анконы в Рагузу везет богатый груз, принадлежащий французскому купцу, то совершенно успокоился и с веселым духом и новой бодростью немедленно распределил своих людей по местам, привязал баркас на бакштов[29] и в полветра, на всех парусах пустился прямо к Санто-Кроче. Предвещание лоцмана сбылось: по захождении солнца ночь наступила самая темная и пошел проливной дождь; несмотря на усилившийся ветер, я держал все верхние паруса, от чего тартана легла совсем на бок, мачты трещали, а шкипер в отчаянном страхе читал Ave Maria! и Padre nostre однако ж, по счастью, я благополучно прошел между каменьями (петини называемыми), миновал все опасности и в 10 часов ночи бросил якорь возле фрегата. На рассвете катер привел далматскую требаку; но капитан во уважение преданности к нам жителей, не задерживая, отпустил. От шкипера уведомились мы, что вся Далмация занята неприятелем, почему нам должно было увеличить осторожность. Капитан, отправляя меня вторично к тем же островам, приказал не слишком удаляться от фрегата. Пробравшись весьма узким и совершенно диким протоком, разделяющим два высокие крутые острова, выбрал я пристанище у третьего, считая от того, на котором провел вчерашний день. Обошед кругом, не нашли на нем ни селения и ни капли воды; весь остров порос мелким кустарником разного рода, из коих на одном были засохшие ягоды, похожие на нашу землянику и довольно приятного кисловатого вкуса. Славяне называют ягоду сию глогиня, она имеет вид земляники темно-красного цвета, в средине 4 косточки, а сверху, где бывает цветок, кругловатую и твердую чашечку. Поставя караул на возвышении, сделав из парусов палатку, расположился я провесть тут ночь. К захождению солнца небо покрылось мрачностью, пошел проливной дождь, не оставивший на нас сухой нитки, в продолжении 2 часов гром гремел прямо над головами, а после грозы заревел ветер, началась буря, огонь наш погасило и все матросы, стеснившись в малой палатке, пели песни. На другой день узнал я, отчего они были так веселы: порция вина за четыре дня была ими выпита до дна.

24 февраля утром хотел попытаться, не добьюсь ли до фрегата, но едва с крайним усилием обогнул мыс и на 200 сажень подвинулся вперед, как ветром и течением понесло нас назад и я принужден был пристать по восточную сторону того же острова. Место, где мы пристали, было открыто, волны, разбиваясь о каменья, производили сильный бурун, почему приказал я вытащить суда на берег и близ них под навесом скалы построить шалаш. Сей день мы еще не унывали, и хотя в охоте не было удачи, ибо видели только места, где лежали козы, но провели время весело, довольствовались сырой солониной и сухарями и к вечеру, уставши и оборвавшись о колючие кустарники, собрались в шалаш и развели огонь. Ночью опять была гроза и временем шел дождь.

Солнце, которого восхождения мы ожидали подобно перуанцам, кои по сему светилу заключают добрые и худые предзнаменования, взошло и лучами своими не могло проницать густые облака, обложившие со всех сторон небо. Море, гонимое южным ветром, с ужасным шумом сильно волновалось; вдали был так темно, что мы едва по белым валам могли различать воздух от моря; не было никакой возможности возвратиться на фрегат. Тут невольное неудовольствие возмутило дух мой, скудная провизия наша кончилась за завтраком, с охоты, как и вчерась, пришли с пустыми руками, на острову, кроме сказанных ягод, не было никакого растения, которое можно бы употребить в пищу; некоторые, не пивши два дни, мучились от жажды, я приходил в отчаяние, думая, что судьба определила нам умереть здесь от голода. К вечеру, когда собрались в свой бивак, было уже не до шуток; матросы не имели желания петь, вокруг огня сидели смирно, часто выходили смотреть на облака и, по всем признакам видя, что буря должна продолжиться, с горем легли спать на морскую землю. Всю ночь я не смыкал глаз, несмотря на дождь, ходил возле шлюпок по морскому берегу и в сильном волнении чувств почитал себя как бы низверженным из света, душа моя изнемогала под тысячей мыслей, и слабый луч надежды не облегчал печального моего расположения. По нескольку минут стоял я как оцепенелый, смотря то на небо, то на море. От сильного желания, при шуме волн и свисте ветра, представлялся мне иногда штиль, и до того один раз забылся, что сделал несколько шагов к шалашу в намерении разбудить спокойно спавших людей, но, опомнившись, ломал в отчаянии у себя руки и видел пред собой весь ужас голодной смерти.

Не имев терпения дождаться утра, я разбудил матросов и, лишь начало рассветать, приказал спускать на воду суда; некоторые изумились такому предприятию, но по свойственной одному русскому солдату строгой во всяких случаях подчиненности, безмолвно повиновались и, несмотря на ужасный бурун, шлюпки были на воде. Решившись во что бы то ни стало не оставаться долее в столь диком месте и терпеливо ожидать перемены погоды, я намеревался переправиться на ту сторону канала, где виден был домик. Мы отвалили, поставили рифленый парус, в половину сверх того уменьшенный, но лишь оный был поднят, баркас всем бортом зачерпнул воду, катер непременно бы опрокинуло, если бы в сие время не изорвало у него парус. Тогда, спустившись по ветру, оставалось одно средство – привесть на другой галс и стараться пристать к другому острову, по виду столь же дикому и необитаемому, как и первый. Принуждены будучи оставить парус с крайней опасностью, перешли мы не более 200 сажен к берегу, как и увидели пред собой небольшой залив, очень хорошо прикрытый от южного ветра. Вошед в него, я очень радовался, что гребные суда можно было оставить на дреках и не нужно было вытаскивать их на берег.

Оставя караул при судах и положив тяжелый мушкетон на плечо, с 30 вооруженными матросами, в надежде найти какое-нибудь жилище, пошел искать оного. Мерными шагами и в молчании взошли мы на небольшое возвышение и что же увидели? Большое селение в прекрасной долине, осененной деревьями и окруженной виноградниками. Нет слов изобразить наше восхищение, от радости мы все перекрестились и сказали: «Слава Богу!», прибавили шагов или лучше побежали. Приближаясь к первому дому, я вспомнил, чтобы быть сыту, нужны деньги, смотрю по карманам, нет ни копейки, спрашиваю у матросов: ни у кого ни гроша, это обстоятельство уменьшило нашу радость, мы остановились и со смехом обыскивали пустые свои карманы. В первом доме нашли мы старика, от которого узнали, что находимся на острове Жупано, что есть здесь канцлер, губернатор, сенатор и помещик, и, сколько мог я понять, все сии четыре звания принадлежат одному лицу. Я послал к нему гардемарина просить позволения запастись провизией, думая, по праву военных, дать ему после одну расписку. Сенатор прислал просить к себе, встретил меня за воротами и, весьма ласково взявши за руку, ввел в дом. На первый раз, в длинном для голодного моего желудка разговоре, начал он изъяснять затруднительное между двумя сильными державами положение республики. К счастью моему, скоро вошла его жена, и в утреннем наряде, прекрасная собой, она, когда подали мне весьма маленькую чашку кофе и без сухаря, сказала разговорчивому супругу своему, что чрез служанку она узнала, что надобно скорее накормить людей моих. Муж вышел. Я встал и, проходя зеркало, увидев изорванные свои сапоги, закоптелое от бивачного дыма лицо, с крайним замешательством засвидетельствовал ей мою признательность за внимание. Я представлял собой рыцаря плачевного образа, сидел пред нею на высоком узеньком стуле в неловком положении, то скрывая сапоги, то поправляя галстук, то застегивая мундир и от сострадательных ее взглядов еще более робея; но, несмотря на то, однако ж, разговор наш, с помощью нескольких итальянских слов, написанных у меня на листке, который принужден я был держать в руках, и речений, из Священного писания заимствованных, оживился. Мало-помалу я ободрился и уже смеялся, как вошел сенатор. Политика бедной его республики снова переменила лицо мое, и мне, конечно, сделалось бы дурно, если б прекрасная, умная, воспитанная жена его не поспешила подать завтрак.

Люди мои также были накормлены. Гостеприимство славян, обрадованных гостями, которых могли они понимать, предупредило попечения губернатора, и те из моих людей, которые приходили с радостным лицом уведомлять меня, что ветер начинает утихать и уже переменился, были, кажется, довольно веселы. В полдень, когда я успел после сытого завтрака еще пообедать, ветер к фрегату сделался попутный, и мы прибыли на оный благополучно.

В последние дни сего месяца погода установилась прекрасная и поиски мои были удачнее; три требаки с полным грузом ценой на 100 000 рублей достались нам в добычу. Тартану, как принадлежащую рагузскому купцу, отпустили, товары ее разместили на другие, а как к тому времени граф Воинович успешно окончил свое поручение в Рагузе, отправили их в Катаро. 3 марта, когда фрегат «Михаил» сменил нас на сем посте, при маловетрии вышли мы в море, причем взяли еще богатый приз. При благоприятном плавании преследовали мы все суда, которые показывались на наш вид; но все они были австрийские, почему, опросив, отпускали. 6 марта, ночью, при тумане вошед в Фиумскую бухту, на глубине 35 сажен положили якорь.

Фиуме

Туман и дождь никому не помешали съехать на берег. Мореходцы спешат наслаждаться удовольствиями городских жителей, которым в дурную погоду не придет на мысль бродить по улицам, осматривать здания и замечать положение окрестностей. Сыскав дом российского консула Фонтона, вместе с ним посетили мы австрийского губернатора, который советовал остерегаться французов, проходящих теперь в Далмацию. Проводив статского советника Поццо ди Борго и коллежского асессора Козена, отправившихся с депешами в Россию, по приглашению пассажира Мекензи мы пошли в лучшую ресторацию обедать. Хозяин встретил на лестнице, побледнел и сказал: «У меня все покои заняты!» Но, осмотревшись и уверившись, что мы не французы, за которых он нас принял, с радостью отворил три прекрасные комнаты; вошед туда, потихоньку вполголоса продолжал по-славянски: «Какое для меня счастье принять в доме моем русских! Я никогда их не видал, но слышал, что они добрые господа, милостивы и бедных трактирщиков не обижают. Если вы в самом деле русские, то нельзя ли избавить меня от гостей, которых, конечно, вы видели внизу?» Совет губернатора и сии слова побудили нас занять самые отдаленные комнаты, но лишь подали завтрак, нас уведомили, что на пристани какой-то шум. Как бы предчувствуя, мы пошли туда, со всех сторон бежал народ к набережной, спросили сему причину, и нам отвечали: «Русские прибили французов». Протолкавшись сквозь толпу к катерам нашим, успокоены были офицером венгерских гусар, который уверил, что матросы наши были правы. Вот причина драки: трое наших гребцов шли по тротуару. Французский сержант-мажор, желая пройти вперед их, столкнул одного в грязь, толкнул и другого, но сей, остерегшись, свалил его с ног так, что француз упал в грязь ничком и в запальчивости обнажил тесак; матросы, не имея при себе никакого оружия, вырвали тесак и изрядно наглеца поколотили. На крик его сбежалось человек 30 французских солдат, и если бы не подоспели гусары, то пустая ссора сия могли бы кончиться неприятным для нас образом. Возвратившись в трактир, в сенях встретили двух французских генералов, которые бранили за что-то дрожащего от страха хозяина и приказывали людям своим скорее запрягать лошадей; они грозным спесивым взором окинули нас с ног до головы.

Фиуме лежит на ровном месте; голый хребет гор в некотором от него расстоянии смыкается в виде полукружия; с них-то дует бора, которая сбивает с ног людей, опрокидывает экипажи и срывает с домов крыши; почему рейд в зимние месяцы совершенно неудобен, и суда обыкновенно укрываются в Букари и Порто-Ре, в 8 и 15 верстах отсюда находящихся. Город выстроен правильно, широкими улицами; дома все одинакой и самой приятной наружности. По недоконченным строениям можно судить, что город будет обширен. Пребывание французов весьма здесь ощутительно; магазины пусты, лавки большей частью заперты; они оставили, как говорят жители, одни только стены, а денег ни копейки. На южной стороне, где впадает речка[30], набережная застроена огромными магазейнами. Суда, подходя к оной, нагружаются скоро и удобно. Устье реки составляет безопасную гавань для малых судов. Фиуме, как вольный порт, мог бы скоро сравняться с лучшими торговыми городами; но близость богатого Триеста и дурной рейд лишают его многих выгод; однако ж, как все произведения Венгрии не имеют другого выхода в Средиземное море кроме Фиуме, то сношения с Мальтой, Сицилией и украдкой с блокированными гаванями Италии довольно значительны.

Когда перестал дождь, мы переправились на другую сторону реки. Там, прошед версты две по дороге, всеченной в каменную гору, остановились у водопада, которого шум слышен и в городе. Речка, стесненная двумя отвесными скалами, падает несколькими порогами с высоты пяти или семи сажен в овраг, по крутым сторонам коего построены мельницы, так сказать, одна на другой. Ниже порогов, понижающихся уступами, стоят на якорях мельницы плавучие. Вид на них с горы очарователен. Вода, падая с верхних колес на нижние и разбиваясь о каменья, мелким дождем кропит крыши мельниц и в брызгах поднимается вверх наподобие небольшого шифона. Скрип и стук колес, гром воды, крутящейся в сребристых переливах, множество лодок, идущих бечевой против ужасного коловращения воды к плавучим мельницам, и несколько вьючных мулов, спускающихся по крутой тропинке от верхних мельниц, представляли приятное, величественное и вместе грозное зрелище. Отсюда начинается та славная дорога, которая потомству передает имена императора Франца II и генерала Вукасовича, построившего ее. Она просечена сквозь цепь доселе непроходимых Кроатских гор и, как меня уверяли, не уступает в прочности и искусстве древним дорогам римлян. Прежде сего перевозили товары на вьючных лошадях, и то с крайним затруднением и опасностью; теперь же большие брички, поднимающие 500 пудов клажи, проезжают прямо из Венгрии в Фиуме удобно и спокойно. 9 марта, по прибытии из Петербурга титулярного советника Ласкари с депешами к адмиралу, в тот же час ночью снялись мы с якоря. С курьером на одной шлюпке консул прислал трех российских солдат, принужденно служивших в австрийском полку, который недавно пришел в Фиуме.

Плавание от Фиуме до Катаро. – Порт Карбони. – Ночная высадка

По причине штиля и мрачности, ночью принуждены мы были стать на якорь; на рассвете же 10 марта, снявшись с якоря и находясь при входе в залив, взяли два итальянских судна, идущих из Фиуме в Анкону и Сенегалию. Тихие ветры замедляли наше плавание, и как фрегат держался ближе к Далматским островам, то вооруженный баркас был готов для нападения на неприятельские суда, которые могли скрываться в малых и мелких бухтах.

В канале между островом Меледо и Рагузским берегом крепкий противный ветер и гряда камней, находящихся на севере острова Агосты, подвергали нас в ночное время опасности, что и принудило капитана выйти в море; но как тут ветер еще более усилился и фрегат ничего не выигрывал вперед, то 15 марта пришед в бухту Малую Карбони на глубине 35 сажен, грунт ил, стали на якорь. Здесь нашли мы одну тартану. Шкипер по обыкновению приехал на фрегат с своими бумагами, и как он был бокезец, то капитан, возвращая ему австрийские патенты, сказал: твои бумаги не годятся, тебе надобно переменить их на русские. Шкипер, не поняв и подумав, что берут его в плен, побледнел. Но когда ему объявили, что в Катаро развевает российский флаг, что его Отечество свободно, то всякий удобно может себе представить его изумление, радость и восторг. Он тотчас поехал на свое судно, переменил флаг, возвратился на фрегат и просил привесть его с людьми к присяге. После оной, забыв о своей торговле, предложил капитану взять французские магазейны, находящиеся в деревне. К вечеру остановилась возле нас другая бокезская требака, шкипер оной также предложил свои услуги и вызвался быть проводником.

Солнце уже зашло, когда мы положили якорь. Ночь наступила самая темная, к тому ж пошел проливной дождь. Пять гребных судов, из коих два вооружены были фальконетами, с 80 человеками матросов, солдат и бокезцев поручены были мне. В 9 часов отправились мы с фрегата. Вышед на берег, шкипер повел нас близ набережной. Дошед сей дорогой до пристани, поставили тут гребные суда и при них несколько людей, а с остальными тихо вошли в улицу. Бокезцы в темноте не могли сыскать дома, в котором стоял французский капитан, почему принуждены были войти в один ближайший, где светился огонь. Сквозь неплотно притворенную дверь увидели в нем 4 пирующих стариков; они сидели у потухающего огня на очаге; на покачнувшемся столике, пред ними стоявшем, виден был сыр, хлеб и каштаны, один из них держал кувшин в руках, другие, куря сигары, чему-то смеялись. «Бог помочь, добрые люди», – сказал я, входя, они оглянулись и, увидя блестящие штыки и солдат, испугались. «Не бойтесь, мы вам ничего дурного не желаем…» Но они, кажется, меня не понимали и стояли, не говоря ни слова, как оцепенелые. Когда же бокезский шкипер сказал им: «Не страшитесь, братико, то су наши мошкови», то одно сие слово как волшебным жезлом переменило страх их на радость, они ободрились, бросились целовать меня и солдат. Один хотел, чтоб я непременно пил вино, другой, позвав жену и детей, приказал подать все, что у них есть, но когда сказали, что мы пришли взять французов, сын хозяина, схватя ружье, вызвался показать дом капитана и магазейны, старики же пошли предупредить жителей о нашем приходе и, во избежание беспорядка, сказать, чтобы никто не выходил из домов.

Идучи деревней, слышу выстрел, другой, бегу и нахожу, что матросы, оставленные с гардемарином Баскаковым, уже были в доме, однако ж никого не схватили в нем; французы, тут бывшие, выскочили с другой стороны в окна. Жители уверяли меня, что они бежали в крепость, находящуюся отсюда в 6 часах хода. По чрезмерной темноте не могли мы их преследовать, и потому занялись истреблением магазейнов; матросы с помощью жителей нагрузили на две требаки принадлежащие неприятелю несколько бочек вина, водки, сухарей и муки. Остальное, чего не успели взять, отдали жителям, а бочки с красным вином, ведер в 300 и более, стоящие всегда на одном месте, разбили и на рассвете с хорошей добычей и веселыми песнями возвратились на фрегат.

16 марта, когда снимались с якоря, еще взято было судно с богатым грузом. 17-го сильное противное течение, тихий также противный ветер принудил нас спуститься и стать на якорь на 19 саженях глубины, грунт ил, в бухте Большой Карбони. Гавань сия находится между тремя островами Карбони и западной стороной острова Курцола, она закрыта от всех ветров, входы чисты и удобны даже для стопушечных кораблей. 18 марта вышед в море, 20-го по тем же причинам возвратились назад и нашли в порте датский купеческий бриг и корсар под нашим флагом из Катаро, который уведомил нас, что адмирал находится в Кастель-Ново. 21 марта капитан приказал мне отвесть 4 призовых судна в Катаро. Снявшись с якоря, фрегат пошел мористее, а я с своей эскадрой пустился каналом между островом Меледо и матерым берегом.

Северо-восточный ветерок служил нам только несколько часов, пред полуднем стал штиль и прежним от юга волнением немилосердно нас качало. Требака изнемогла под тяжестью, ибо слишком была перегружена, и если бы к вечеру море не успокоилось, принужден бы был разрубить бочки с деревянным маслом, стоявшие на палубе. Солнце закатилось так приятно, как среди лета, море сделалось гладко, как зеркало, небесный свод представлял кристальный купол, усыпанный блестящими звездами, ночь была ясна как день и мы стояли на месте точно так, как будто на берегу. Природа была в совершенном спокойствии, все спали, кроме меня и матроса-итальянца на руле, странным голосом певшего свою национальную песню. Приказав ему как держать и при каком ветре, я завернулся в капот, лег на палубе, проснулся, когда уже рассвело. Требака моя была очень близко берега, так что при легком северном ветре, чтобы войти в канал, трудно было обойти мыс Меледы. Сделав выговор рулевому, который, забыв меня уведомить, решился приблизиться к берегу, я приказал спустить баркас и буксиром скоро вошел в канал. Другая требака, бывшая в том же положении, также на гребле обошла, и вся моя эскадра спокойно плыла вдоль восточного берега Меледо.

Не могу умолчать о добром бокезце Спиридаро, которого дали мне вместо лоцмана с судна, стоявшего с фрегатом в порте Карбони. Он старался показывать себя светским человеком, знал грамоте и, хотя не читал книг, но в Венеции часто посещая театр, декламировал мне Метастазиевы стихи. Я учился тогда итальянскому языку, и он с гордостью толковал мне значение слов. Услужливость его и наблюдение приличий строгой подчиненности утомляли меня, и сколько я ни старался обходиться с ним ласково и без церемонии, он всякое мое слово, стоя всегда по левую руку с почтительным приклонением и в отдалении от меня, принимал за приказания; насилу мог я убедить его, чтоб не целовал моей руки или полы у платья; но от пренизких, весьма смешных поклонов он никак не хотел отказаться. Гаетани, хозяин требаки, когда я уверял его, что он будет отпущен и за провоз груза будет ему заплачено, был спокоен, ласкался ко мне, но не беспокоил излишними учтивостями. С сими людьми я должен был проводить время и, может быть, не скучал бы, если б не был слишком озабочен дурным состоянием всех четырех призов. По причине малых сведений мореплавания моих товарищей, которые кроме компаса, весьма неверного, не имели и карты, недоверчивость бременила меня: я находился беспрестанно на палубе, и если когда от утомления смыкал глаза, то каждую минуту пробуждался и, даже спавши, слышал все, что вокруг меня делали и говорили. Желудок мой также лишен был доброй пищи, но зато имел самую питательную – бобы в лампадном масле с горьким уксусом, черный сухарь и сладкие рожки. Вот какие дорогие блюда, которыми со всей роскошью меня потчевали.

Во весь день слабый ветерок служил нам как нельзя лучше. Вода струилась возле борта, а воздух и море были совершенно покойны. Я сидел на опрокинутой бочке, прикрывавшей вход в каюту, в которой было только места, что две постели, и в веселом расположении разговаривал с Спиридаром, как вдруг ядро пролетело у нас за спиной. Никакой живописец не мог бы выразить удивления наших лиц. Я вскочил, схватил зрительную трубу, осматривал вокруг, матросы глядели один на другого и оставались в том же положении. Другое ядро пролетело над головами, пробило парус. Итальянцы вскрикнули, пали ниц, мои шесть матросов бросились к ружьям и стали заряжать два фальконета. Тогда я увидел маленькую лодку с косыми парусами, которая вышла из-за камней, прикрывающих порт Паоло на Меледе, и шла навстречу мне прямо с носу. Флаг ее за парусами не был виден, три другие требаки, находившиеся близко, по сделанному от меня знаку начали со мной соединяться. Желая заставить корсара думать, что мы мирные купцы, я приказал поднять австрийский флаг и на ялике послал Спиридаро уверить неприятеля, что мы из Триеста идет в Рагузу, между тем, приближаясь, решился окружить и взять его абордажем. Лоцман, не доехавши еще до лодки, воротился и издали кричал нам: «Будьте покойны, г-н начальник, наши! наши!» Я, не зная верить ли тому, продолжал идти. Канониры размахивали фитилями, матросы лежали на палубе с готовыми ружьями и тронбонами. Наконец от лодки отвалил баркас с толпой вооруженных, которые, не приставая к моему судну, спрашивали, точно ли я русский. Я отвечал по-русски, что в том нет никакого сомнения, сказал имя фрегата, откуда иду и прочее. Они, казалось, еще не доверяли; по наречию я уверился, что то были бокезцы; матросы мои начали говорить с ними, и они тотчас пристали. Капитан корсара отличался богатым оружием, он поцеловал мою руку, другие прикасались к полам короткого моего мундира и, подобно Спиридару, кланялись весьма уничиженно. Капитан приносил тысячу извинений, оправдываясь, что, не видя нашего флага, почел нас вышедшими из Курцало и потому неприятельскими. Он уведомил меня, что у Станьо и в порте Зулияно есть французские корсары; чтобы расспросить его о других обстоятельствах, я приказал поднесть всем по стакану вина и предложил капитану проводить меня до Рагузы. Он просил от меня письменного повеления, я написал ему на лоскутке, выдранном из записной книжки, маленькую записочку и приказал держаться ко мне ближе, а ночью подымать на мачте фонарь. Мы расстались со взаимными учтивостями. Бокезцы отвалили и салютовали мне из всех своих ружей, и прокричали «E viva Nostri! Да здравствуют наши!», я приказал выпалить из фальконета и прокричать «ура!». В полдень ветер сделался противный и довольно свежий, мы лавировали успешно во всю ночь. 23 марта утром ветру не стало и течением потащило нас назад. Эскадра моя находилась близ юго-восточной оконечности Меледо; не более как в версте видна была небольшая бухта, окруженная низким берегом. Приятность положения сего убежища прельстила меня, и как бесполезно было держаться в море, а из залива при всяком ветре можно без затруднения выйти, я поворотил в нее и пушечным выстрелом дал знать, чтобы другие требаки следовали за мной. Все 5 судов скоро остановились вокруг меня, и люди сошли на берег. Воды не сыскали, но каштановая роща доставила большое удовольствие моим матросам, они набрали десять мешков большей частью упавших и сгнивших каштанов, находили их вкусом похожими на горох, и один заметил, что по средам и пятницам можно их есть без греха. Бокезцы застрелили две козы и одного барана, принесли несколько дичи, а другие поймали неводом множество рыбы; тотчас развели огни, но ветерок подул, должно было отказаться от роскошного обеда и сниматься с якоря. С веселым шумом вступили мы под паруса, северо-западный ветер установился и мы поплыли на фордевинд очень скоро. Пошед Зулиано, корсар подошел под корму и салютовал мне из всех своих ружей и пушек, и до тех пор возглашал: «Да здравствует Александр!», пока мы не могли слышать их громких голосов; он пошел на свой пост. Ветер служил мне до Старой Рагузы, куда по причине тишины и недостатка воды принужден я был зайти 26 марта.

Старая Рагуза

Порт старой Рагузы лежит от новой к югу морем верстах в 20. Единственный вход в него закрыт двумя грядами голых камней, петине (гребень) называемых. Глубина в заливе достаточна и для военных кораблей, но как оный очень невелик и северный, дующий прямо со входа, препятствует выходить, то здесь укрываются только требаки и малые лодки. Город состоит из двух улиц, расположенных на восточном мысе гавани. Стена, построенная на узком перешейке с 4 пушками, защищает его с сухого пути, с моря же нет никаких укреплений. В недальнем расстоянии от оного полагают место древнего Епидавра, славного Ескулапиевым капищем. Градоначальник приезжал ко мне с почтением и пригласил на берег. Я вошел с ним в бедный кофейный дом, где подали мне маленькую чашку кофе, трубку табаку и рюмку розоли; меня потчевали и многие другие; будучи принужден пить и есть против воли, немало я удивился, когда каждый заплатил за себя, разумеется, с меня, как с русского, взяли вдвое; не должно, однако ж, порицать сего; везде свой обычай. Гостеприимство, святая добродетель нашего Отечества, здесь неизвестна; каждый ест свой кусок в углу. На другой день градоначальник приказал своим лодкам вывесть требаки мои в море. Пользуясь тихим северным ветром, 27 марта пришел я в Кастель-Ново, где порученные мне бумаги отдал для разбирательства в учрежденную призовую комиссию.

Прибытие главнокомандующего в Катаро

Хотя положение дел на матером берегу и система, которой Высочайший наш двор намерен был следовать, еще не были известны адмиралу, но как приверженность народа подавала надежду не только удержать за собой Катаро, но и обеспокоить французов в самой Далмации, то на первый случай 2 батальона Витебского полку с 4 орудиями, под командой генерал-майора Пушкина, отправлены для занятия крепостей Катаро и Кастель-Но-во. Для учреждения же всего лично адмирал на корабле «Селафаил» прибыл в Кастель-Ново 13 марта, а на другой день на шлюпках отправился в Катаро. Шествие сие было настоящий триумф; народ, стреляя из ружей, бежал по морскому берегу, купеческие суда беспрестанно палили из пушек. Духовенство с крестом, гражданские чиновники с ключами города встретили адмирала на пристани. Г. Санковский от имени города изъявил речью преданность их государю, счастье быть его подданными и благодарность за избавление их от французов. В трое суток Дмитрий Николаич можно сказать очаровал народ. Доступность, ласковость, удивительное снисхождение восхищали каждого. Дом его окружен был толпами людей; черногорцы нарочно приходили с гор, чтобы удостоиться поцеловать полу его платья, прихожая всегда была полна ими, никому не запрещался вход; казалось, они забыли митрополита и повеление Сенявина исполняли с ревностью, готовностью удивительной.

Адмирал, лично удостоверяясь в искренней преданности жителей, освободил их от всякой повинности, обеспечил сообщение с Герцеговиной, а для покровительства торговли учредил конвой до Триеста и Константинополя. К таковым милостям и попечениям бокезцы не остались неблагодарными. Старейшины от лица народа поднесли адмиралу благодарственный лист и предложили жить и имущество в полное его распоряжение. В несколько дней снаряжено на собственный счет жителей и вышло в море для поисков 30 судов, вооруженных от 8 до 20 пушек, что по малоимению малых военных судов при флоте было великой помощью. Распоряжение сие принесло более пользы, нежели могли бы доставить налоги. Милосердие и кротость нашего правления было в совершенной противоположности с правлением соседа нашего Наполеона.

Адмирал, узнав о приверженности к нам жителей Далмации, занятой 6000 французских войск, предпринял и сей народ освободить от угнетавшего их ига. Капитан Белли с 3 кораблями, 2 фрегатами и 4 бригами получил повеление овладеть островами, против Далмации лежащими[31]. Митрополит, вместо просимой тысячи, обещал собрать 6000 воинов и вызвался сам ими предводительствовать, почему адмирал 25 марта отправился в Корфу, дабы и там сделать нужные распоряжения на случай замыслов неприятеля, взять с собой 3 батальона егерей и, соединившись с Белли, совокупно с далматами выгнать французов; но, прибыв в Корфу, получил именно повеление от 14 декабря прошедшего 1805 года со всеми морскими и сухопутными силами возвратиться в Черное море, от чего предприятие сие, в успехе которого нельзя было сомневаться, соделалось тщетным. Главнокомандующий начал делать приуготовление к отплытию, а повеление скрыл в тайне, дабы преждевременным объявлением не встревожить напрасно жителей. Когда граф Моцениго уведомил его, что по его депешам генерал Ласси командовать должен морскими и сухопутными силами, то адмирал, чтоб развязать свое недоумение, решился вскрыть бумаги на имя генерала Ласси надписанные, где к удовольствию своем нашел, что все силы должны остаться в Средиземном море. Адмирал послал бриг возвратить войска с генералом Ласси, но его уже не застали в Константинополе, а сам 19 апреля с 2 кораблями и фрегатом, посадив на оные 6 рот егерей, прибыл к Катаро, где узнал, что число французских войск в Далмации уже гораздо умножилось, а как к тому же не получено никаких повелений от государя, то и решился поступать токмо оборонительно и защищать Боко ди Катаро и взятый остров Курцало. Наконец от 15 мая государь император изъявил монаршее благоволение адмиралу за все новые распоряжения по занятии Катаро, равно и за решимость открыть предписания на имя генерала Ласси, с таковым повелением, что он утверждается во власти главнокомандующего и может действовать по своему благоусмотрению, соображаясь с прежними наставлениями столько, сколько положение дел и настоящие обстоятельства дозволят.

Радость и клики народа не умолкают, имя Александра беспрестанно повторяется и, кажется, самое эхо в здешних пустынных горах произносит его с восторгом. В церквах, едва священник начинает Благочестивейшего и все от старого до малого с умилением кладут земные поклоны. В школе, в которую мне случилось войти, ученики встали, все в один голос сказали приветствие, и на вопрос учителя, кому должно поклоняться? Отвечали: Единому Богу. Кому служить до последней капли крови? Единому Александру. Кого ненавидеть и…? Вот катехизис, достойный храброго народа. Дети, едва начавшие говорить, твердят имя Александра и повторяют его каждому, с кем они встретятся. Мальчики беспрестанно стреляют из пистолет и восклицают: «Да здрав буди наш царь Александр, да погибнет пасья вира».

Мои прогулки в окрестностях Кастель-Ново

Сдав призовые суда в комиссию, в ожидании прибытия фрегата из Корфы, не имея никакого дела, с ружьем в руках, бродил я в окрестностях и, занимаясь охотой, наслаждался прекрасными местоположениями, какие редко встречаются и в самой Швейцарии. Хребты высоких обнаженных гор, окружающие залив, имеют дикий и унылый вид. Большие камни, оторванные от кремнистых вершин, видны по скатам; но у морского берега взор наслаждается приятной зеленью садов, в тени коих, там и здесь, встречает прекрасные домики с хозяйственными строениями. Белые стены, красные черепичные крыши и зелень садов составляют приятное смешение цветов. Здесь уже весна, и время прекрасное. Всякий день переменял я место прогулки и, таким образом познав сии места, всякий день распространял свои сведения и замечал что-нибудь новое. С помощью итальянского языка и нескольких славянских слов я не был немым. Гостеприимство одного доброго славянина, пред домом которого стояли порученные мне призовые суда, доставило мне много приятных минут. В короткое время сделался я у него почти домашним. Вид маленькой церкви Ильи Пророка, стоящей на вершине горы, покрытой в то время облаками, чрезмерно мне понравился, и внимательный мой хозяин в первое воскресенье предложил идти туда с детьми его к обедне. Старшая дочь его с одной родственницей и с двумя мальчиками 8 и 9 лет пошли со мной вскоре по восхождении солнца. Дорога час от часу становилась круче, места страшнее, скаты ужаснее. По прошествии нескольких долин и приятных мест, узкая тропинка повела нас вдоль каменной стены, то над глубокой пропастью, то под навесом скалы. Переходя с горы на гору, поднимались мы выше и выше; а взошед на некоторую высоту, услышали вдали шум падения воды. Я прибавил шаги и скоро увидел прекраснейшую картину. Небольшая горная речка (недалеко от устья которой построена мельница с каменной плотиной), стесненная утесами, низвергается и, падая с камня на камень, крутится, рассыпается в белую тончайшую пыль и, проходя чрез скалы, разливается, особенно же в дождливое время, смывает сады и сносит вниз деревья и тяжелые камни. Две зыбкие доски, положенные над страшной пропастью, на дне коей кипела река, предлагали нам опасный путь. Я пошел вперед, а за мной, взявшись рука за руку, следовали другие. С трудом достигли мы, наконец, вершины горы; но обедня уже отошла и церковь была заперта. Положение ее на такой высоте, почти под облаками, кажется лучшим и приличнейшим местом для храма сего пророка, почитаемого простым народом покровителем громов и бурь. Холодный ветер принудил нас немедля оставить гору; мы пошли домой другой дорогой. Не доходя монастыря Савина, пришли к другому источнику, образующему прекрасный водопад. Падая с высоты двух или трех сажен, разбиваясь об черные мшистые каменья, кропит он густой, осеняющий его лес, а далее, изгибаясь между вековых дубов, орешин и шелковиц, тихо и плавно течет по зеленому лугу и, многими изгибами напоив сады и огороды, впадает близ карантина в море. Сюда чаще всего приходил я стрелять горлиц. Иногда, прогуливаясь один, восходил на высокие и острые скалы, висящие там над пропастью, и, предаваясь приятным мечтаниям, созидал себе новый мир, странствовал в странах его на солнечном луче и в сии краткие минуты мечтания почитал себя участником небесного блаженства.

Праздник Пасхи

Известно, что в католических землях христиане других исповеданий терпят унизительное притеснение. Посему, когда присутствие наше в провинции Катарской сделало греческую веру свободной, то первый праздник Пасхи отправлен был с великим торжеством. В субботу ввечеру народ собрался к двум монастырям: Савину и Топла. В первом полковой священник с игуменом отправляли службу, а полковые певчие пели на другом крылосе. Народ с великим вниманием вслушивался в речи русского священника, согласное же пение полковых певчих приводило славян в восторг. По окончании заутрени, когда без различия состояний и чинов начали целоваться, то «Христос воскресе, воистину воскресе» произносилось с таким усердием и радостью, что сии объятья русских и бокезцев, соединяя их в один народ, изображали истинное торжество веры. После обедни седой игумен, как бы вдохновленный восхищением своих соотечественников, произнес краткую речь, простую, но весьма приличную, и, в конце оной повергшись на колени и воздев руки к небу, со слезящимися очами молил о здравии императора и войск его. Он умолял Всемилосердого Творца, да владычество россиян в сей области продлится до скончания веков. Слабый дрожащий голос, глубокое чувство, выражавшееся на лице его, тронули бы и самое холодное сердце. Многие пали ниц и несколько минут, уже по окончании речи, остались в том же положении. Повсюду слышны были рыдания. Нельзя описать наших чувствований при сем столь искреннем изъявлении любви народа. Крестный ход, сопровождаемый стройными рядами русских воинов, особенно когда католическое духовенство вышло навстречу процессии, доставил нашим единоверцам полное торжество. Все прежние обиды и ограничения свободы богослужения были забыты и все разошлись по домам совершенно довольными.

На другой день Пасхи, рано поутру, звон колоколов и пальба из пушек возвестили о крестном ходе. Толпы поселян показались на высотах; одни поднимались выше в горы, другие спускались в долины. Один приход делал посещения другому по очереди. Мальчики в белых одеждах, украшенных цветочными венками, от каждого прихода несли крест на длинном древке, также увитом цветами. Под крестом привязан был российский флаг первой дивизии; но кроме сего других образов не было. Когда процессия переходила от одной церкви к другой и останавливалась при каждом доме с пением Христос воскресе, то стрельба из ружей всякий раз возобновлялась. Наконец все знамена собрались к главному монастырю Савину. Жители города встречали каждый приход стрельбой из пушек и ружей. Монастырь, стоящий посреди лесу, под навесом скал и на берегу моря, усеянного множеством купеческих судов, которые для сего случая нарочно к нему приблизились, представлял прекрасное зрелище. После обедни игумен благословил пасхи, и все разошлись по лесу. Каждое семейство село в кружок, посреди коего на ковре положена была пасха, холодное, жаркое, вино и плоды. Все без исключения переходили от одного кружка к другому, говорили Христос воскресе, целовались, садились, отведывали всего понемногу и шли далее. Солдат наших с трудностью уступали и всякое семейство старалось удержать их за своим столом. Женщины, большей частью старухи, занимаясь угощением, оставались на месте. После обеда начались игры. На высоком дубу, сняв кружком кору, сделали мишень; в другую сторону, на условленном расстоянии, положили связанного петуха. Избранные судьями старики сели по сторонам цели, подали знак, и молодые люди по два вдруг выходили, скоро прикладывались и стреляли один в мишень, другой в петуха. Если пуля попадала в цель, зрители поздравляли молодца громким криком, если же пролетала мимо, то смеялись, а старики принимали от него два гроша пен сверх одного, который всякий стреляющий обязан заплатить. Кто в несколько выстрелов не сделал ни одного промаха, получал небольшое награждение; остальные деньги разделяли бедным и платили за убитых птиц. Искуснейшие стрелки разбивали пулей брошенное на воздух яйцо или яблоко. Свинцовые или деревянные кружки, плоке ими называемые, и шары (буче) составляли другие игры. Беганием и стрелянием из пистолета занимались мальчики. Старики, что мне более всего понравилось, нараспев рассказывали славные подвиги своих предков. Истории о королевиче Марке и храбром Юро Кастриотиче с большим вниманием были выслушиваемы. Качели, которые поставили солдаты, очень понравились бокезцам. Целую неделю продолжалось празднество; одни толпы уходили, а другие заступали их место.

Путешествие на горы

По рассмотрении призовой комиссией бумаг и патентов взятых «Венусом» судов, не имея никакого занятия и будучи свободен от должности, предпринял я объехать Катарскую область и Черногорию. Прибыв, во-первых, в Катаро, ездил оттуда в Доброту, Перасто, Ризано, Персано и Теодо и, возвратившись в Кастель-Ново, провел Страстную неделю в монастыре Савино, в посте, молитве и христианском смирении. На третий день Пасхи с семейством Белодиновича вторично отправился в Катаро, и как в сей областной столице не было ни одного трактира, где бы можно ночевать, то пристал я у вдовы протопопа Петровича, который рекомендован был Белодиновичем. Не могут не похвалиться гостеприимством, усердием и доброжелательством сей почтенной старушки. Принадлежа к фамилии Петровичей, она пользуется уважением, имеет состояние и свой дом и за всем тем живет весьма умеренно и уединенно. У ней нет ни слуг, ни служанок; дочь ее Мария, с которой познакомился я еще прежде в доме кастельновского моего знакомца, отправляла все должности и расторопностью своей удивляла меня более, нежели слуги в английских трактирах: она прибирала комнаты, стряпала на кухне, подавала кофе, успевала к обеду как можно лучше нарядиться и, будучи очень пригожа, находила время уделять мне часть своего внимания. Старушка отменно полюбила меня по одному случаю. Она получила письмо от сына из Смирны и с крайним нетерпением ожидала другого утра, когда на один час приходил работник для услуг, дабы послать его за попом для прочтения ей письма. Возвратясь из замка к обеду, хозяйка моя, по обыкновению матерей, выхваляла мне редкие достоинства своего сына и в доказательство, что он очень учен, подала мне его письмо. Я прочел адрес, старушка, сплеснув руками, с радостью спросила, неужели я грамотный? и когда научился читать по-славянски? Я, не противореча в первом, развернув, прочел ей письмо, в котором, кроме нескольких слов, почти ничего не понял. На другой день пригласила она на скромный ужин всех своих знакомых и со слезами на глазах представляла меня каждому, уверяя, что я великий человек и даже знаю грамоте!

Добрая моя хозяйка доставила мне случай побывать в Черной горе. Отец Спиридоний, прихода ее священник, сыскал мне проводника, и я по данным мне наставлениям спешил сделать маленькие приуготовления. Взял с собой фунтов десять пороху, купил кремней, бисеру, стаканов и рюмок синего стекла и несколько кусков сахару положил в карман, дабы сими безделушками дарить в знак памяти тех хозяев, у коих буду ночевать. В продолжение моих сборов митрополит приехал в город, я за долг почел просить его соизволения. Его Высокопреосвященство охотно согласился на мое желание, убеждал иметь снисхождение к обычаям народа, всем сердцем и душой любящего русских (собственные его слова). Приказал одному витязю из своей гвардии, ростом почти в сажень, провожать меня всюду, куда бы я ни пожелал, и. отпуская меня, уверил, что я буду принят с усердием и должным уважением. Первый проводник мой не хотел уступить чести охранять меня митрополитскому; они долго спорили, сердились и не знаю, как успел помирить их отец Спиридоний.

Чтобы казаться более военным, взял я с собой одну шинель, препоясал длинную саблю, которой мог бы отрубить нос в сажени от себя расстоянием, а кортик, вместо кинжала, заткнул за пояс. В четверг Святой недели к вечеру, пешком и с посохом в руках отправился я в путь с одним матросом, весьма смышленым, проворным и на храбрость коего при случае мог совершенно положиться; я говорю сие последнее потому, что черногорцы дорогих гостей своих любят встречать и провожать ружейными выстрелами, так что пули свистят мимо самых ушей. В Скальяри, деревней, лежащей в прекраснейшей долине близ Катаро, дали мне лошака, и мы начали подниматься на гору, которой вершина упиралась в облака. По тропинке, извивающейся улиткой, достигли мы до крепости Тринита (Святая троица) или лучше до четвероугольной башни, стоящей на границе Черногории и защищающей дорогу от Катаро в Будуа. Гора, на которую отсюда нам должно было всходить, стояла еще выше первой, вершина ее терялась в облаках. Солнце заходило, становилось темно; до Цетина, где располагал ночевать, оставалось еще верст 18; дорога шла на такую крутизну и мимо таких ужасов, что я, прилегши на шею лошака, качался над краем бездонной пропасти, голова у меня закружилась, и я просил остановиться в первой деревне. Проводник уверял, что нет никакой опасности и что я непременно должен ночевать у него в Цетине, как вдруг услышали пронзительные дикие крики; со мной бывшие отвечали такими же голосами; невольный страх овладел мной и еще более увеличился, когда догнали мы у ключа, Кроваваце называемого, партию черногорцев, возвращавшихся с торгу из Катаро; они обступили меня, один спрашивал, точно ли я русский? другой, христианин ли я? а третий подозревал, не католик ли я? Однако ж, удовольствовавшись моими ответами и уверениями митрополитского витязя, хотели, чтоб я пересел на их осла, целовали руки мои и полу платья, а между тем тащили меня долой; начался между ними жаркий спор; я боялся, что начнется драка; наконец, посадив матроса на осла, меня оставили на лошаке, и мы спокойно продолжали путь. Около 10 часов провожатые мои сделали несколько выстрелов и вдруг все закричали, потом телохранители мои уведомили меня, что мы скоро остановимся в селении Мирац. Подъезжая к оному, услышали мы смятенные крики, ночь была довольно темна, и я обрадовался, увидев близко несколько зажженных светочей, это была толпа мальчиков с пуками горящей соломы; при въезде в деревню меня стеснили, остановили лошака. Первый, который подошел ко мне, был князь (титло, принадлежащее сельским начальникам), он решительно объявил мне, что я должен ночевать у него.

Мне нечего было тут рассуждать, и я, повинуясь приказанию, пошел за ним. Князь остановил меня пред воротами, вошел в дом, скоро возвратился, взял меня за руку и ввел в избу. Представить должно мое изумление, расположение очень похоже на наши крестьянские светлицы. Меня посадили в угол под образа, возле меня матроса, который беспрестанно вставал с лавки, я насилу уверил его, что здесь он должен делать, что нам прикажут. Вошла молодая женщина (младшая в доме невестка), поставила на пол к ногам моим деревянную чашу воды, с робостью поклонилась, поцеловала у меня полу мундира, у матроса руку, он вскочил и чуть не засмеялся, потом стала на колени, сняла с меня сапоги, посмотрела их с любопытством, сняла чулки, словом, мне и матросу вымыли ноги. После сего князь предложил мне пасху, которая стояла на накрытом столе, и все его семейство христосовалось со мной, равно и с товарищем моим. Подали умыть руки, зажгли свечку пред образами, принесли вареную курицу и копченую баранину, помолились, и один хозяин сел между нами за стол, дети служили, а пришедшие смотрели на нас и говорили между собой. После ужина тотчас положили нас спать в особом чулане, на доски, покрытые ковром. Князь лег возле нас, а сын, с оружием и не раздеваясь, повалился у дверей, и сей час оба захрапели. Я долго не мог заснуть и смотрел на кровлю, сквозь которую свистел ветер. Всякое движение моих хозяев, не знаю почему, приводило меня в страх: я подвинул к себе длинную мою саблю, и хотя в воображении моем не находил причины опасаться, однако ж был готов к обороне; но утомление сомкнуло глаза и я часа три спал очень крепко.

Рано с солнцем громкий голос моего князя разбудил меня. Вопрос его «хорошо ли я отдыхал?» считал я приказанием, почему встал и пошел за ним, располагая немедленно отправиться в дальнейший путь; но я ошибся и скоро удостоверился, что не могу ничем располагать. Несколько старейшин из семейств ожидали уже меня на дворе и, лишь я показался, просили удостоить их посещением, и так я пошел за первым, который подошел ко мне, матрос пошел за другим. Насилу избавили меня от омовения ног, подали яичницу и пшеничный только что испеченный и весьма вкусный хлеб. Представьте мое удивление, я должен был обойти 20 дворов и везде непременно есть или, по крайней мере, всего отведать. При входе и выходе из дому я должен был перецеловать все семейство, а если я дарил ребенка кусочком сахара, то все целовали меня. Наконец, перецеловав по нескольку раз всю деревню, мне подвели лошака, посадили, пожелали доброго пути и начали стрелять; матрос мой написал так, что его принуждены были положить поперек на спину осла. Я позабыл сказать, что, когда переходил из дому в дом, меня сдавали с рук на руки, точно так как бы какую вещь, и напоминали хранить меня, как зеницу ока!

Дорога до Цетина шла мимо ужасных пропастей и глубоких оврагов, кое-где видны были виноградники, маленькие сады и площадки хлеба, уже с четверть вышиной, справа и слева были Коложун и Ловчин – высочайшая из гор, коих кремнистая цепь с висящими скалами на каждом шагу представляли трудные дефилеи и, так сказать непреодолимые твердыни вольности черногорцев. В монастырь Цетино, местопребывание митрополита, прибыл я в полдень и остановился в доме первого моего провожатого. Несмотря на убедительное приглашение монахов, я не прежде мог посетить их, как начали звонить к вечерне. Цетино лежит в глубоком долу, покрытом зеленью и садами. Монастырь, окруженный зубчатыми стенами с башнями, и пятиглавая церковь напомнили мне окрестности Москвы; я забыл, что нахожусь так далеко от оной. Тут показывали мне грамоты императоров наших от Петра и подарки, состоящие в богатых ризах, сосудах, образ Божьей Матери, принесенный в дар Екатериной Великой, обложен жемчугом и бриллиантами дорогой цены.

Не стану входить в подробности гостеприимства черногорцев; оно должно удивить и русского, но скажу, что наиболее сделало на меня впечатление. Я видел Спарту, видел в полном смысле слова республику, отечество равенства и истинной свободы, где обычаи заменяют закон, мужество стоит на страже вольности, несправедливость удерживается мечом мщения, удивляется возвышенности духа, горделивости и смелости того народа, которого имя наводит страх всем их соседям. Образ же их жизни, неиспорченность нравов и отчуждение всякой роскоши, истинно достойны всякой похвалы. Три дни, проведенные мною между ними, я, так сказать, перенесен был в новый мир и познакомился с предками моими IX и X столетия, видел пред собой простоту патриаршеских времен, беседовал с Ильей Муромцем, Добрыней и другими богатырями нашей древности. Дикость характера, жестокость против неприятелей побуждает их весть беспрерывную войну против всех соседей, ибо, довольствуясь своими произведениями и не имея в них надобности, находят для себя оную полезным упражнением. Сей обычай, проистекающий от необразованности, перевешивается чистотой нравов, повиновением к родителям и семейственным счастьем. Собрав подробные сведения о Черногории и Катарской области, я постараюсь с точностью изобразить свойства народа, по происхождению и вере столь к нам близкого, а по преданности, любви и усердию к России тем более достойного внимания моих соотечественников, что страна сия еще ни одним путешественником не была описана.

Вместо того чтобы ночевать в Станевичах, меня отпустили из Цетине на другой день после обеда, гораздо уже за полдень. Боясь темной ночи, остановился ночевать, не доезжая первого монастыря, в Белоши, большом селении, и уже на пятый день, проехав не более 70 верст, чрез Станевич, Будуа, возвратился в Порто Розе, а оттуда в Кастель-Ново, где стояла моя требака. Таким образом объехал я Катарскую область и в продолжение времени собрал достаточные сведения для вернейшего ее описания; за всем тем, оные были бы несовершенны и поверхностны, если бы не старался я собственные мои суждения поверить с показаниями многих знающих особ; наиболее же обязан К. В. Р…у, который доставил мне самое подробное описание одного австрийского инженера, сочинившего и карту[32]. Но как сей офицер, увлекаясь духом католицизма, представил характер народа совершенно в искаженном виде, то я заимствовал от него только статистическое и частью историческое описание.

Не могу умолчать о двух случаях, которые могут показать, до какой степени черногорцы набожны и преданы государю. В Белоши приходской священник принес святцы, дабы сказал я ему, киевской ли они печати? Я развернул и стал читать. Все бывшие в избе встали, и когда я перестал, просили, чтоб еще прочел несколько молитв. Я обратился тогда к образам, все начали молиться, сделалась тишина и слышны были вздохи, которые до того растрогали меня, что едва мог удерживать слезы. По окончании чтения умиление изображено было на лицах каждого, разговор кончился сожалением, что они так далеко живут от России и не могут видеть великолепия наших храмов и молиться в них Богу. Другой случай доставил мне удовольствие столь же великое. Первому моему провожатому подарил я портрет государя. Узнав, чье изображение держит в своих руках, затрепетал он от радости, обнял меня с восхищением, целовал руки, благодарил несвязными словами, приложил портрет к груди, потом перекрестился, поцеловал оный с благоговением, дал приложиться своим домочадцам, показывал каждому и наконец, прилепя к дощечке, поставил к образам.

Описание провинции Боко ди Катаро[33]

Провинция сия составляла часть Венециянской Далмации и лежит вокруг залива, который в древние времена известен был под именем Sinus Rissonicus. Ныне называют его Боко ди Катаро, т. е. Вход в Катаро, или устье Катарское, отчего и жители именуются бокезцами. Залив простирается от запада к востоку на 40 верст. Устье его образуется мысом Остро от севера и мысом Яница от юга; посреди находится голый островок Яница, а ближе к южному мысу – еще меньший, называемый Мадонна ди Яница. Сии два острова составляют три входа. Корабли должны держать ближе к Остро, идти прямо на Кастель-Ново, и на 15 и 18 саженях глубины, где грунт ил, бросать якорь. Купеческие суда останавливаются у карантина на 7 и 8 саженях глубины и в Порто Розе, что против города, где прикрепляются к берегу канатом. Глубина во всем заливе достаточна и для военных кораблей. У самых стен Катаро 7 сажен, грунт везде ил. Широта Кастель-Ново 42°21’ северная.

Пространство, число жителей и границы

Область лежит вокруг залива (почему жители также называются приморцами) и имеет вид треугольника, которого самая большая сторона 120, а меньшая 70 верст. Население ее полагают одни до 40 000, другие около 60 000. Граничит к северу с Герцеговиной, к востоку с Черногорией и Албанией, а к югу и западу с Адриатическим морем. Рагузинская республика, боясь более венециян, нежели турок, купила у первых с одной и другой стороны полосу земли в две мили шириной, дабы тем удалить границы свои от Катаро и Далмации.

Разделение

Область разделяется на следующие восемь коммунитатов или округов: 1) Кастель-Ново; 2) Катаро, к коему причисляются Персано, Столиво и Теодо; 3) Доброта; 4) Перасто, 5) Ризано, 6) Картоли и Лустица, 7) Зупа, 8) три округа и Пастровичи. Первые четыре не имеют большого населения; в них живут католического и греческого исповедания славяне; последние же округи гораздо многолюднее первых и жители оных вообще греческой веры.

Кастель-Ново

Несколько полуразвалившихся домов составляют строение в Кастель-Ново; в нем нет ни одной лавки и, кроме бедного трактира с изорванным бильярдом, нет никакой приманки офицерам. Католическая церковь и капуцинский монастырь служат только для 400 городских жителей; для славян же греческая исповедания, составляющих большую часть населения сего округа, монастыри Савино и Топла, недалеко от города находящиеся. Предместье имеет лучшие здания. Окрестности, особенно долина Кути, представляют живописные места. Кастельновцы отправляют значительную торговлю.

Король Боснии Гварлео построил сей город в 1373 году, и с того времен сохранил он название новой крепости. Он претерпел многие несчастья от осад и землетрясения. Испанцы с помощью венециян взяли оный в 1538 году. В следующем году, едва испанцы окончили крепость Эспаньолу, славный турецкий адмирал Барбаросса, прибыв с 200 галер и 30 000 человек войска, взял ее штурмом. Без успеха покушались возвратить ее венецияне, и крепость находилась во власти турок 46 лет. Наконец в 1584 году венецияне, соединенно с мальтийскими кавалерами, под предводительством генерала Корнера, принудили крепость сдаться на капитуляцию.

Крепость составляет неправильный четвероугольник с высокими по углам башнями. Верхняя часть, называемая сухопутный замок (castel di terra), находится на горе, имеет круглую башню Сан-Кьяро с двумя ярусами пушек и с казематом, безопасным от бомб, но стены между башен, служащие только для ружейной обороны, так высоки, что когда неприятель приблизится, вредить ему не можно. Нижняя часть крепости, или морской замок (castel di mare), от землетрясения совсем почти разрушен. Подземные ходы, сообщения по стенам и казематы большей частью упали. Крепость Эспаньола, лежащая на высоте, господствующей над окрестностями, составляет лучшую защиту Кастель-Ново. Эспаньола – квадратное укрепление с 4 по углам башнями, со рвом и полумесяцем с северной только стороны. Каждая сторона в 30 сажен длины; высота стен, которые очень тонки и сделаны для ружейной обороны, 23 фута. Одни только башни вооружены пушками в два яруса; казематы в них безопасны от бомб. Внутри крепости пороховой магазин, чистерна[34] и развалившаяся часовня. По трудности дорог, которыми невозможно почти доставлять артиллерии, осада Кастель-Ново останется безуспешной, если только неприятель не будет иметь во власти своей море. Впрочем, без защиты флота составляет она весьма неважное укрепление. Адмирал Сенявин укрепил Эспаньолу наилучшим образом.

Залив от Кастель-Ново до Катаро называется каналом. Оставя большую Кастельновскую рейду и обогнув мыс Кумбур, увидишь обширный плес Теодо, которого левый берег украшен прекрасными домами, мелькающими в густоте плодоносных садов и виноградников; правый низок и также усеян загородными домами; а к северу возвышаются крутые голые утесы. Вдали на южной стороне плеса, на небольшом острове Страдиоти, видна древняя готическая церковь Св. Марка, окруженная полуразвалившимися стенами. Далее залив составляет узкий проток воды, называемый Ле Катене[35]; ширина его местами не более версты; горы, стоящие по обеим сторонам, кажется, сходятся между собой и представляют огромные ворота; течение от востока тут очень сильно. Проходя сим каналом, шлюпка кажется упавшей с неба. С сего места залив поворачивается к югу; в самом углу его показывается Катаро. Я не видал ужаснее и прелестнее сего места. Огромные кремнистые красноватого цвета горы в беспорядке навалены одна на другую; черная гора и Ловчин, самая высочайшая из них, выказывают из облаков свои снежные вершины. Продолговатый морской залив представляет озеро, лежащее на дне глубокого и темного оврага, которого берега почти сплошь усеяны крепостями, городами и селами. Прекрасные строения, множество кораблей и зелень плодоносных садов, в узких долинах скрывающихся, украшая сие истинно романическое место, составляют очаровательную противоположность с унылым видом бесплодных гор.

Катаро

Не видя еще укреплений, один взгляд на Катаро наводит ужас. Высокая, почти падающая скала обнесена каменными стенами, по оврагам и чрезмерной крутизне неподражаемым образом улепленными. Крепость как будто опущена в котел, над которым голые горы стоят наклонившись. На вершине виден замок; чтобы взглянуть на него, надобно нагнуть назад голову и устремить глаза вверх. Там под облаками развевает императорский флаг, а лучи солнца играют на русских штыках.

Город построен при подошве горы у моря; две узкие улицы и небольшая площадь составляют лучшую его часть. Тут находятся хорошие и огромные строения.

Дома очень темны, ибо с одной стороны заслоняет их гора, а с другой высокая крепостная стена. Прочие дома разбросаны по косогору и стоят один над другим. Что бы перейти из дома в дом, надобно лазить вниз и вверх по дурным лестницам, высеченным в горе. Некоторые домы половиной прислонены к горе, а другие стоят над горой так, что с верхней улицы имеют один этаж, а с нижней три и четыре. Во время дождя опасно ходить, ибо вода по сим лестницам течет очень быстро, но сие неудобство доставляет ту выгоду, что дворы и улицы становятся после дождя чисты, и грязи в городе никогда не бывает. В Катаро считается три женских монастыря, один францисканский и один странноприимный, всего 17 церквей и одна греческая церковь евангелиста Луки. В соборной католической церкви Св. Трифона хранятся части мощей. В день сего святого венециянское правительство, в память мужественной защиты города гражданами, угощало их публичным столом и на этот день вручало им ключи и караулы крепости в полное распоряжение. Жителей, большей частью поселившихся здесь итальянских семейств, считается до 4000. Хотя дамы и стыдятся явно иметь у себя кавалеров сервенте, но строгая нравственность славян много уже испортилась; однако ж все еще далеко до разврата больших городов. Дворянство вежливо и гостеприимно; в казино[36] собирается лучшее общество. Тут бывают и балы. Разумеется, их дают русские офицеры; бокезцы не любят танцевать, а еще менее тратить деньги только для того, как говорят они, чтобы вспотеть. Увеселительные поездки на лодках в Доброту, Мулу и Перцаньо ими предпочитаются. Вообще жить здесь скучно; кроме прогулки на валу и к деревне Скальяри, лежащей в прекрасной долине, нет другого места к защите себя от солнца. Летом в полдень камни так раскаляются, что зной в городе бывает несносен; зимой же, от высоты гор, солнце показывается только на несколько часов, и когда на горах еще день, в городе уже вечер. Каждую субботу и воскресенье у ворот Фьюмьеры собирается на базар множество черногорцев. Удивляться надобно, какие тяжелые ноши по ужасным горам носят бедные женщины, а еще более тому, что дюжие и сильные мужья их идут за ними с одним только ружьем на плече. Чтобы избавиться жару, пошел я еще до рассвета на гору, где находится замок Сан-Жуани. Дорога, высеченная уступами, шла самыми крупными излучинами. Скала сия гораздо круче Гибралтарской. Я насчел более тысячи ступенек, устал, наскучил считать и не был еще на половине горы. Усилия мои взойти до восхождения солнца на вершину горы так утомили меня, что мне сделалось бы дурно, если бы стакан холодной как лед воды, который подал мне караульный унтер-офицер, не оживил меня. Ключ, бьющий из камня на самой вершине скалы, составляет величайшую удобность для крепости, лежащей под облаками. Укрепления тут удивительны и лежат выше горизонта воды на 600 футов. Между замком и крепостью, по положению горы, сделаны стенки или брустверы таким образом, что, защищая одна другую, отделяют город от замка. За сими брустверами для укрепления каземата и Пьяца-Саранцо построены так, что, защищаясь самим собой и взаимно помогая друг другу, способствуют и нижней городской крепости. В каждом сделана чистерна и казематы; для защиты довольно 8 пушек и 100 солдат. Отсюда можно скатывать в город большие каменья. Замок же, лежащий на самой вершине, по высоте своей мало способствовать может крепости. Стены его тонки и удивительным образом улеплены по оврагам и пропастям; в них сделаны прорезы для ружейной обороны. Пушки большей частью медные, длинные и малого калибра. Некоторые из них утверждены в стенах на вертлюгах, как фальконеты, и в казенной части имеют длинные четвероугольные прорезы. Здесь есть несколько таких пушек, какие употреблялись в самом начале изобретения огнестрельного оружия, то есть кованные из железных прутьев. Большие пушки 48-фунтового калибра и мортиры поставлены к стороне Доброты и тут стены гораздо толще. Удивления достойно, какой силой венецияне встащили их сюда. Пороховой погреб и арсенал покрыты толстым сводом и безопасны от бомб. В последнем показывали мне длинные ружья (тронбоны) на вертлюгах; они заряжаются фунтовым ядром и весьма удобны для гребных судов, также на кораблях во время абордажа. С южной стороны замка возвышается крутая скала, на которую одни только черногорцы могут взбираться. Иногда они забавлялись, стреляя в австрийских часовых; но выстрелы по чрезмерной высоте недействительны. Если и город будет взят, то замок не иначе можно принудить к сдаче, как одним только изнурением.

С одной стороны, опираясь о стену, с другой удерживаясь за низкие перила, по лестнице узкой и крутой, взошел я на самую верхнюю часть замка и лишь ступил последний шаг, то от невольного страха закрыл глаза. Представьте себя на такой высоте, куда не смеет всползать змея, а разве взлетать может только орел, прямо над глубокой, никогда не освещаемой солнцем пропастью, на дней которой с ужасным ревом с камня на камень падает река (Fiumiera называемая), подмывающая подошву горы и впадающая по северную сторону города в море. Над головой подымается другая скала столь высокая, что, не скинувши шляпы, не можно видеть ее вершины. Бесплодные горы, в беспорядке набросанные одна на другую, одна другую превышающие, бурный шум падающей реки представляли природу во всей ее дикости и ужасе; но, опустив глаза вниз, видишь ее во всем величии и красоте: зелень, сады, строения и корабли, представляющиеся в углублениях между гор и в заливах, оживляя унылое местоположение, заставляли удивляться столь близкому соседству плодородия и бесплодия. Город лежал у меня прямо под ногами, в нем не видно было улиц, а все казалось домиками. Скат горы, на вершине коей я стоял, был столь крут, что если б бросить ядро, то оно должно бы скатиться до домов. Катарская губа в отдаленном краю подобна была блюду, налитому водой, в котором для забавы детей расставлены маленькие кораблики. Фрегат «Михаил», стоявший близ крепости, казался моделью, которую одной рукой можно поставить на стол; купеческие суда, вдали лежащие на якорях, чуть заметны были черными пятнами, а лодки, идущие под парусами, уподобились мушкам, над поверхностью воды летающим. Холодный ветер, несмотря на солнечный жар, принудил меня оставить замок, и я сошел вниз или лучше покатился, и покатился так скоро, что в полчаса пробежал то пространство, по которому всходил вверх около двух часов. Неприступное положение и прекрасная ключевая вода понудили построить тут город, и замок был первое его укрепление; когда же город распространился, то и его обнесли валом и соединили с замком стенами, которые составляют треугольник. В 1667 году, после большого землетрясения, венецияне укрепили город семью бастионами или платформами; куртины между бастионами защищаются тонкими стенами для ружейной обороны; высота их от 25 до 28 футов, толщина же 5 и 6 футов. Природа сделала здесь больше, нежели искусство; крепость можно атаковать только с одной стороны от севера; но тут два фаса с земляными валами окружены водяным рвом, а за ними речка, в которой зимой бывает 6 футов воды. Летом она высыхает, но ложе реки шириной в 60 сажен препятствует делать траншеи, ибо на полтора фута показывается вода. Высоты над деревней Доброта предоставляют возможность построить на оных батареи; причем необходимо, чтобы неприятель господствовал над морем, ибо другим путем нельзя привезти артиллерию. Дикий тесаный камень так искусно сложен, что хотя в некоторых местах стены от землетрясения и треснули, но особенной прочности известка держит их, и они, конечно, простоят в сем положении еще несколько веков. У южных ворот, которые защищаются башней и стеной, построенной сзади башни, под арками подъемного моста, обширным жерлом шумит ключ, способный обращать колесо мельницы. Вода летом бывает холоднее, чем зимой. Не сам ли Моисей ударом жезла источил здесь воду из камня?

Катаро, до построения нынешних его укреплений, много раз был осаждаем. Соединенное в 1301 году нападение турок, венециян, рагузинцев и кроатов было неудачно. Еще до изобретения пороха в 1378 году венециянский адмирал Ветор Пизани взял город штурмом. Ограбив оный, он увез с собой уважаемые народом мощи Св. Трифона. Нынешние грабители Европы, взяв Рим и Лорету, брали одно только серебро и золото – вот как нравы переменяются! В 1420 году с помощью пасторовичан, жителей сей провинции, римский король Сигизмунд взял вторично Катаро. В 1539 году турецкий адмирал Барбаросса, взяв Кастель-Ново, два раза штурмовал крепость, но с великой потерей принужден был удалиться. В 1563 году землетрясение разрушило почти весь город; две трети жителей погибли в развалинах. В 1570 году турецкий адмирал Пертаре с большим флотом приступил к крепости и после значительной потери, опасаясь прихода венециянского флота, который мог бы запереть его в узком заливе, не высаживая войск, поспешно отплыл. В 1571 году турки, овладев Черногорией, осадили Катаро с сухого пути и в канале Ле-Катене построили крепость с 18 пушками, которой развалины и теперь еще видны; но венециянский адмирал, прибыв из Корфы с 25 галерами, взял эту крепость и принудил турок снять осаду Катаро. В 1657 году 20 000 турок осаждали крепость два месяца; но как при крепости была небольшая флотилия, то гарнизон, получая посредством оной съестные припасы, мужественно защищался, и хотя со стороны Доброты сделана была брешь, однако турки при штурме с великим уроном были отбиты. В 1667 году другое землетрясение погребло под развалинами города более половины народа. После сего не было уже столь сильных, а изредка, почти чрез каждые два года, бывают небольшие потрясения, не причиняющие вреда, и жители привыкли к оным так, что и не думают об них. Язва также два раза посещала сей город; она завезена была на судах из Леванта. С берегу охраняют от сего бича человеческого рода черногорцы, не имеющие сообщения с турками.

Персано, Столиво и Теодо составляют коммунитат Катарский, иначе Миочевическим называемый. Он населен большей частью итальянскими выходцами и весьма хорошо обработан: дома, построенные у моря, имеют прекрасную наружность; горы до двух третей у Персано сделаны уже плодоносными, а уезд Теодо, лежащий в долине, представляет самый живописный вид. Богатые граждане Катаро живут здесь летом в своих загородных мызах. Всякого рода плоды родятся здесь в изобилии; отсюда же отпускаются сладкие вина и ликеры, не уступающие испанским. Крепость Св. Тринита, или лучше башня с четырьмя малыми пушками, защищает дорогу из Катаро в Будуа и стоит при входе в трудную ущелину, известную под именем Святой тропины.

Доброта

Лежит при подошве крутой цепи Черногорских гор и простирается от речки Глюйта до стен Катаро, длиной от 6 до 7 итальянских миль, а шириной не более полуверсты. Хотя природа не доставляет жителям сей страны никаких почти выгод, но трудолюбием своим и промышленностью сделались они богатейшими из бокезцев. Добротцы и персанцы имеют самое большое число судов. Дома хорошей архитектуры и построены почти сплошь при самом береге, сады, возникающие на голых камнях, окружающих длинное сие селение, и множество судов, лежащих на якорях против окон, составляют прелестный вид. Граждане с посредственным воспитанием, предприимчивы в торговых оборотах, мужественны в сражениях, и честность их заслужила доверенность от черногорцев, с которыми преимущественно ведут они торг и получают от того знатные выгоды. Доброта имеет 1700 жителей и три церкви, из коих Св. Евстафия, новая, прекрасная и богатая, могла бы украсить большой город. Добротцы гостеприимны, но ревнивы до чрезвычайности: жены их и дочери всегда заперты и не показываются даже друзьям. Другие бокезцы, которые вообще придерживаются сего турецкого обычая, редко соглашаются отдавать за них дочерей своих в замужество, ибо и монахини имеют более свободы. Добротцы самые ревностные католики: при прежнем правительстве не позволяли они славянам греческого исповедания оставаться у них в селении долее суток, и ни один работник, как бы он ни был исправен и верен, не мог более трех лет служить в одном доме.

Перасто

Занимает у берега узкую бесплодную полосу земли. Перастцы довольно просвещены, богаты от морской торговли и носят по большей части французскую одежду. Город, имеющий 1800 жителей, построен амфитеатром и издали с моря кажется лучше, нежели на самом деле. Над городом на горе, выше поверхности воды на 200 футов, построена иждивением граждан цитадель, служившая единственно для защищения их от набегов черногорцев. Против города, ближе к Ризано, есть два острова: на одном из них Мадонна д’Агосто, или Дель скальпелло, находится довольно богатая церковь с чудотворной иконой Божьей матери. 15 августа, в Успеньев день, собирается туда много богомольцев, и в сие время жители отправляют так называемый круговой танец.

Русский, будучи в Перасто, непременно должен посетить дом, принадлежащий Мартиновичу: там увидит он следы попечений Петра Великого. Государь, предприяв устроить флот, отправил во многие места лучших фамилий боярских детей для изучения науки мореплавания, в том числе шестнадцать человек, как думать должно, отправлены были в Перасто к тамошнему ученому дворянину Марку Мартиновичу. В доме его хранится картина, которую Г. Мажарович, уроженец перастский, так описывает: «Мартинович сидит за столом, на котором лежат карты и математические инструменты. Дети в богатых боярских одеждах стоят вокруг стола и слушают учителя со вниманием». Внизу картины подписаны следующие имена: Борис Иванович Куракин; Яков Иванович Лобанов; Князья: Петр, Дмитрий и Федор Голицыны; Григорий и Михайло Хилковы; Иван Данилович; Андрей Иванович Репнин; Абрам Феодорович Лопухин (брат царицы); Владимир Шереметев (брат генерала); Иван Ржевский; Михайло Ртищев; Никита Ланович (Lanovich); Григорий Бутурлин и Михайло Матюшкин.

Для сих детей вооружено было судно, на котором крейсировали они в Адриатическом море, чтобы обучаться вместе и теории и практике. Мартинович написал род поэмы, где описывает случаи, встретившиеся во время сих плаваний, и шутливо рассказывает, как некоторых из них укачало и как другие пленялись разнообразием предметов. Сие творение напечатано на славянском языке в Венеции.

Сии три последние коммунитата производят значительную торговлю, жители в оной католического исповедания и частью последуют итальянским обычаям.

Ризано

Древний город сей построен изгнанной из Сербии королевой Теока. Надобно полагать, что тут была некогда довольно важная пристань; ибо весь залив именовался по ней Sinus Risonicus. Ризано построен на берегу моря, а как чрез него идет единственная дорога из Герцеговины в Катарскую область, то жители, коих в одном городе полагается до 1800 человек, производят значительную торговлю рогатым скотом, баранами, шерстью и воском. Округ Ризанский принадлежит к числу греческих коммунитатов, почитается лучшим и населенным людьми более образованными; ибо ризаноты имеют несколько торговых судов; но в богатстве уступают жителям вышеупомянутых католических округов. Напротив, более известны храбростью: при правлении венециян и австрийцев, они и пастровичане лучше прочих сопротивлялись набегам черногорцев. Во время нашего здесь пребывания ризаноты и вообще славяне 4 греческих коммунитатов оказали примерное к нам усердие и отличное мужество. При нападении генерала Мармонта на Кастель-Ново, без помощи наших войск вызвались они защищать дефилеи и дороги, ведущие чрез их округ в Катаро. По преданности к России, которую они почитают матерью своего отечества, многие отличились в нашей военной службе, и из одной только фамилии графов Ивеличей мы имеем трех генералов. Первый граф Марко: ныне генерал-лейтенант и сенатор, три раза имел важные поручения по делам здешнего края; второму, генерал-майору, отлично служившему в Шведскую и последнюю Отечественную войну 1812 года, графу Петру Ивановичу, обязан я многими сведениями, мною здесь предлагаемыми.

Ризаноты полагают свое происхождение от римлян. Несколько сходствующая одежда, остатки моста и часть мозаического пола, показываемого в окрестностях, делают сие мнение их вероятным. Село Царине, неподалеку от Ризано находящееся, сохранило название свое от местопребывания царицы Теоки; тут был ее дворец и замок, коих едва стены приметны, от упомянутого же моста осталось шесть столпов, а мозаический пол покрыт только 3 футами земли. Гора, при подошве которой лежит Царине, имеет огромный грот или лучше длинную подземельную пещеру, называемую Спила, заслуживающую особенное внимание любителей чудных произведений природы. Устье пещеры имеет в поперечнике 20, высоты 8 сажен, под огромными ее сводами, ничем не поддерживаемыми, угловатые, весьма тяжелые камни висят на прилепе. Проход во внутренность горы простирается на 400 сажен: там удивленному взору представляется лагун, наполненный водой, глубина у краю 4 сажени, длина сего лагуна неизвестна; ибо свод пещеры в сем месте опускается низко, никто не осмеливался измерить, далеко ли простирается оный, но, вероятно, сие собрание воды наполняет обширную пустоту горы. Поселяне из Царине при свете факелов берут отсюда воду; оная летом холодна как лед, а зимой тепла. Пол пещеры от устья до лагуна так ровен и гладок, как будто бы оный был высечен человеческими руками. Во время жаров жители из Ризано и ближних селений любят здесь прохлаждаться, множество малых пещер, изрытых водой, летом служат вместо погребов. У лагуна на левой руке выглажена часть стены, на коей путешественники подписывают свои имена. В конце осени пещера наполняется испарениями и от начинающей капать со свода воды делается неприступной; когда же начнутся дожди, представляет ужасное и редкое зрелище. Вода выступает во всю ширину отверстия с такой силой, что вся обращается в пену, брызги летят в обе стороны на большое расстояние. Подобно большой реке, не имеющей падения, втекает она в море, в полуторе версты от Спилы находящееся, с таким стремлением, что никакое судно не может устоять против него на якоре. Развалившийся замок, лежащий на вершине горы над самой пещерой, дополняет представление вида сего в живописном изображении: пар, подымаясь от воды, одевает стены замка легким туманом и скрывает от глаз вершину скалы; облака, во время дождя спускающиеся до зубцов башен, представляют замок вознесенным к небесам и от прохождения тумана и туч колеблющимся в воздухе. Шум воды продолжительными отголосками повторяется в ущельях, оттого основание горы у Спилы, кажется, сотрясается.

Против Пизано, чрез залив у селения Витоглав, другая пещера, называемая Сопот, представляет грозное и еще величественнейшее зрелище; вода в обрубистой скале, на высоте около 400 футов, имея отверстие узкое и вырываясь подобно огромному Тифонскому столпу, рассыпается широким кристальным куполом, и с сей ужасной вышины падает прямо в море в виде молочного водопада; она тяжестью своей выбивает в море у подошвы скалы круглый большой кошель, в коем кипящая клокочущая вода бьет через край, а вокруг с ужасным ревом гремит пучина. Некоторые думают, что воды пещер сих имеют подземное сообщение с теми, которые находятся под Катарой. Частые землетрясения, здесь бывающие, и сие великое собрание вод в утробе гранитных гор есть предмет, достойный точного исследования естествоиспытателей.

Остальные три греческие коммунитата занимают южную сторону залива. В Картоли и Люстице довольно лесу. Жители не имеют судов; но долины их изобилуют хлебом, садоводством же занимаются немногие. Зупа, по-славянски Гербаль называемая, имеет большие преимущества. Сей округ разделяется на четыре графства: Ларовичи, Бойковичи, Клюбановичи и Тюйковичи. Отсюда-то произошло такое множество графов Бокезских, которое титло вместо князя дано им венециянским правительством. В Клюбановичах находится монастырь Ластуа, обнесенный каменным бруствером. Он выгодно может держаться против регулярных войск.

Будуа древний город. Плиний называет его Бальва, Бутуа, а Гомер – Будиум. Крепость построена на полуострове; стены ее, равно как и цитадели, лежащей на крутой скале, большей частью развалились. Гавань защищается островом Сан-Никола; рейд открыт южным ветрам. В городе находится одна греческая и одна католическая церковь. В 1687 году Солиман, паша Скутарский, с 10 000 осаждал Будуа; но генерал Корнер, с помощью граждан и окрестных жителей, принудил его снять осаду.

После сего несколько раз крепость взята была турками и греками; разорения их до сих пор видны. В 1797 году, по желанию жителей, митрополит Черногорский Петр Петрович занял Будуа; но когда бокезцы, получив от императора Римского прежние права, отдались в его покровительство, то митрополит оставил сей город.

Жители трех округов: Побори, Браичи и Маини, при малейшем нарушении их преимуществ, вместе с другими славянами греческого исповедания часто бунтовали против венециян и особенно австрийцев, которые укрепленный монастырь Св. Марии ди Маини подарили митроплиту Черногорскому, дабы влиянием духовной его власти удерживать народ в повиновении.

Пастровичи самый дальний пограничный округ Боко ди Катаро. Жители оного, до прибытия российских войск в Катаро, вели беспрестанную войну с черногорцами и турецкими албанцами. Они отличаются храбростью и часто побежали самих черногорцев. Пастровичане особенно пристрастны к своим правам, закону и древним обычаям. Частые набеги турок и черногорцев совершенно их разорили; но ныне, когда черногорцы сделались им друзьями, главнокомандующий адмирал вежливыми сношениями с пашой Скутарским и строгими мерами умел заставить их уважать народ, подданный российскому императору. Хищные албанцы не смели после того ни однажды сделать на них нападения. Таким образом, с появлением россиян прекратились несчастья сего мужественного народа, страдавшего под бременем бедствий войны во время мира. Должно отдать справедливость пастровичанам: они не остались неблагодарными столь милосердому и попечительному правительству. Они и ризаноты первые выходили в поле, сражаясь в первых рядах, и отличили себя во всех сражениях с французами. Римский король Сигизмунд при завоевании Катаро получил от них помощь, за что многие возведены в дворянское достоинство; посему-то и предки их верны были австрийскому правлению. Имя пастровичан некоторые несправедливо производят от pastori-vecchi, то есть древние пастухи. Это одна из тех многих ошибок, которые делают иностранные писатели, не зная славянского или русского языка и основывая свои догадки на сходстве слов и т. п.[37] Подлинное имя пастровичан на славянском языке означает по сторону, или на границе живущие, ибо в самом деле земля их составляет крайнюю грань, разделяющую славян от греков. Крепость Сан-Стефано в графстве Пастровичи лежит на скалистом полуострове, соединяющемся с твердой землей низким песчаным перешейком. С моря могла бы она защищать вход в бухту, но, кроме уцелевшего порохового погреба, стены ее совсем упали. Жители производят маловажную торговлю. Против города, на высоте, находится греческий монастырь Прахвица под управлением архимандрита.

Произведения

Высокие бесплодные горы, окружающие залив, свидетельствуют скудость страны сей. Только у прибрежия видны сады и огороды, которые, украшая дикость места, не доставляют, однако ж, нужного продовольствия. Далее, между гор, долины к земледелию удобны; но беспрестанные войны жителей с черногорцами и недостаток рук препятствуют обрабатыванию сих мест. Малые поля обделываются киркой и едва на три месяца дают хлеба; недостаток оного заменяет картофель. По берегам виноград, масличные, фиговые, частью же померанцевые и лимонные деревья растут, как в Италии, на открытом воздухе. Каменные скалы, увеличивая жар, способствуют созреванию, и потому климат сходствует с африканским: после томительного зноя зимой идут дожди, иногда шесть недель сряду. По неимению лугов скотоводства совсем нет. Пчеловодство могло бы принесть большие выгоды, если бы доставая мед, не истребляли пчел. Шелк, в малом количестве обрабатываемый женщинами, имеет особенную доброту. Толстые сукна, полотно и пестрые тики делаются для домашнего только обихода. Скудость земных произведений заменяется изобилием рыбы, и бокезцы весьма искусно бьют ее острогой. У прибрежных жителей, особенно у католиков, дома покойны, чисты и хорошей наружности; далее же внутри гор, крыты плитой и имеют посреди очаг без трубы. По неудобности дорог нет телег, и тяжести перевозят на вьючных ослах.

Торговля

Бокезцы производят значительную торговлю в Адриатике, Леванте и Черном море. О приращении их благосостояния можно заключать по числу судов, которое в последние годы знатно увеличилось. В 1798 году они имели 264 судна; в 1806 – 381; а в 1807 – до 500, исключая малых, все они вооружены пушками от 6 до 28. На сих судах употребляется до 7000 человек весьма хороших матросов. Шкиперы не знают науки мореплавания и управляют судами по одной привычке и знанию мест. Бокезцы, соперники рагузинцам, подобно им перевозят чужие произведения и сим промыслом содержат свои семейства, которые, по бесплодию земли, должны бы влачить самую несчастную жизнь. Без торговли они существовать не могут. Собственных произведений вывозится: 4000 барилей деревянного масла, 12 500 пудов винных ягод, столько же восковых свеч, 125 пудов шелку и 175 пудов меду. Из Черногории и Герцеговины пригоняется ежегодно около 110 000 баранов и коз и 15 000 быков и свиней, мясо которых, под именем копченой и соленой катрадино, отправляется из Катаро в Венецию и Триест. Бараньи и воловьи шкуры отпускаются невыделанные. Из Черногории получается 15 000 пудов сыру и столько же чрез Ризано из Герцеговины, который вместе со 150 000 пудов Морейского развозится в Италию и Левант. Бокезцы не уступят деятельным нашим промышленникам в сметливости и проворстве.

Вера

При владычестве венециян и австрийцев греческая вера была в крайнем утеснении. Нетерпимость римских католиков простиралась до того, что не только не позволили жителям греческого исповедания отправлять свободно богослужение, но даже запрещали ввоз из России церковных книг. Хотя в последние годы и печатались сии книги в Вене и Буде; но славяне не имели к ним доверия и доставали себе тайным образом библии, молитвенники и т. п. киевской и московской печати. Гонение, приличное суеверию XI и XII столетия, принудило весьма немногих славян переменить веру, что и укоренило взаимную ненависть между католиками и греками. Кровопролития, между ими бывшие, не оправдывают политики нашего просвещенного века, особенно потому, что жителей греческого исповедания гораздо больше, нежели католиков: сии последние едва ли составляют четвертую часть населения. После сего должно ли удивляться иступленному восторгу бедных славян, когда при занятии провинции россиянами греческая вера сделалась главной; когда они свободно могли отправлять свои торжества, могли получать священные книги, столь у них редкие; когда они слиялись в один народ с черногорцами, с которыми до сих пор вели беспрерывную гибельную войну и, наконец, когда увидели предел своим бедствиям и начало своего благоденствия. При появлении русских наступил для бокезцев золотой век; освобождение от всех повинностей, мир с черногорцами и торговля с Герцеговиной и другими турецкими областями обещали им многие выгоды. Кротость и истинно христианское веротерпение российского монарха, позволив свободное богослужение католикам, затворили уста гордому духовенству, которого честолюбие было причиной всех зол. Сия мера заставила умолкнуть вражду, разделявшую в продолжение нескольких веков народ одного происхождения. Церкви, монастыри и духовенство содержатся прихожанами. Каждое семейство в назначенное время доставляет хлеб, масло, вино, свечи и все нужное. Посему здешние священники, обеспеченные в своем продовольствии, служат молебны, крестят детей, венчают свадьбы и исправляют прочие требы без всякой мзды. Таким образом, лишены будучи всякого повода к корыстолюбию, они сохраняют важность своего сана и живут в истинном духе христиан.

Нравы, обычаи и одежда

Бокезцы католического исповедания ведут не столь строгий образ жизни, как прочие их соотечественники греческой веры; хотя те и другие от обращения с иностранными имеют некоторый просвещенный навык; но, будучи крайне привязаны к древним своим обычаям, в характере мало еще изменились и почти во всем сходны с черногорцами, почему при описании нравов и обыкновений сих последних должно разуметь всех приморцев, особенно греческого исповедания. На чужой стороне бокезцы тоскуют, подобно швейцарцам, по своей родине.

Публичные увеселения им неизвестны; временем только приезжают в Катаро труппы странствующих актеров. Иногда приглашают они к себе гостей; но как женщины не допускаются в такие общества, то собрания сии бывают довольно скучны. Изобретение ревнивых мужей, покрывало, которое женщины носят вне дома, мало-помалу переменилось из непроницаемого шелкового в кисейное, из кисейного во флеровое, и наконец носили их только для виду, опуская при встрече с своими. Женщины высшего состояния статны и пригожи; крестьянки здоровы, но не могут похвалиться красотой. Характер бокезцев, как и всех торговых народов, весьма важен. Гостеприимны с расчетливостью, однако ж и не совсем скупы. Музыка и пляска точно такие же, как и у черногорцев. Последнее увеселение не согласуется с чрезвычайной ревнивостью бокезцев и грубостью их в обращении с женщинами, которых они почитают своими невольницами. В военной тактике сходствуют с черногорцами и, хотя не могут сравняться с ними в искусстве стрелять, однако же бокезцы, особенно греческого исповедания, столь же храбры, как и они, сражаются с большим порядком и знают лучше подчиненность. В пищу наиболее употребляется у них полента (кукурузная каша), рыба и мясо.

Поселившиеся здесь итальянцы носят свою одежду. Приморцы одеваются отлично от всех иллирийских славян. Широкие греческие шаровары опускаются до половины икры: фуфайка с дутыми серебряными пуговицами, выложенная позументом или снурками; сандалии в походе, полусапоги дома и круглая шляпа; под ней католики носят черную бархатную, а греки красную шапочку[38]. Фуфайки их украшаются медными, серебряными бляхами (по-славянски токе), которые вместо лат носят также на груди и на ногах. Жители Зупы одеваются как черногорцы. К сим двумя нарядам принадлежит трехгранный кинжал анжар, серпообразный ятаган, пара пистолет, длинное ружье и древний славянский меч или турецкая сабля на серебряных цепях и патронные сумки на образец албанских. Самый бедный имеет оружие, украшенное насечкой, перламутом и каменьями в азиатском вкусе; богатые же сверх того имеют малиновые или черные бархатные фуфайки, обложенные позументом, и вест прибор, как то пуговицы и бляхи на ногах серебряные. Одежда женщин единообразна; короткое белое платье с полными руками подпоясывается широким поясом, который, как рукава и низ платья, вышивается прекрасным узором; на ногах сандалии, подвязанные цветными лентами; на голове повязка из платка и турецкий тюник без рукавов. Наряд девушек весьма сходен с национальным нашим костюмом[39]. Монетное или коральковое ожерелье составляет лучшее их украшение. Синий и красный цвет более прочих употребляются. Все сии наряды делаются дома; кроме лент и платков нет ничего привозного. Бокезки весьма искусны в вышивании, особенно в крашении сукон и полотен. Болезни, происходящие от роскошной жизни, неизвестны даже и по имени бокезцам: они так здоровы, что в Катаро была одна только аптека и один доктор. Другой лекарь, живший в Кастель-Ново, выехал оттуда, опасаясь, как видно, умереть с голоду.

Науки, язык и ремесла

Здешнее греческое духовенство ведет самую строгую жизнь и довольно просвещено: большая часть из духовных говорит по-итальянски и занимается словесностью. Имея великое влияние на простой народ, они прекращают все его распри и приводят в исполнение повеления правительства. При каждой церкви есть школа, где мальчики обучаются закону и славянской грамоте. Всякий праздник во время службы дети сии становятся по два в ряд по обе стороны пред царскими дверьми; четверо в белых одеждах прислуживают в алтаре, а двое стоят у крылосов и читают очень громко то, что следует петь дьячкам. По окончании обедни священник испытывает детей в катехизисе, потом, объявив им, какой завтра праздник или в котором часу собираться им в класс, благословляет их и распускает по домам. Впрочем, большая часть бокезцев, особенно тех, которые живут не при море, а далее в горах, по недостатку священников лишены и сего воспитания. Богатые из католиков посылают детей своих в итальянские университеты. Некоторые из дворян занимают должности адвокатов и, не учась правам, так как и в других местах, по одному только навыку умеют запутывать дела и наживаться. Бокезцы говорят славянским языком, смешанным с итальянскими словами. Католики пишут итальянскими буквами; греки же, из которых немногие умеют грамоте, употребляют в письме церковные буквы. Приморцы и городские жители говорят по-итальянски венециянским наречием. Кроме слесарного мастерства, делания ружей и одной красильной фабрики, находящейся в Катаро, мыла и дурных струн, обрабатываемых в Перасто, нет никаких мануфактур. Самые лучшие здесь ремесленники женщины.

Дворянство

В прежние времена, когда страна сия была республикой, начальники округов, избираемые народом, пока занимали общественные места, назывались князьями; после того, при венециянском правлении, переименованы в графов, тоже на время, и как при утверждении их в это звание или должность, платили они по 25 талеров, то и почли себя вправе присвоить титул сей и детям своим. Таким же точно образом и занимавшие нижние гражданские должности называли себя дворянами; но ни те, ни другие не признавались в Венеции таковыми. Настоящие дворяне умеют у себя грамоты, и те из них, в коих нет сиятельных титулов, почитаются самыми древнейшими, ибо графское достоинство дано бокезцам венециянами уже в новейшие времена. Фамилии Медынь, графы Ивеличи и графы Воиновичи самое почетное дворянство. Впрочем, сие звание не дает никаких преимуществ: самый последний из черни имеет точно такие же права, как и первые дворяне. Здесь истинное достоинство основывается на всеобщем уважении, и кто заслужил оное, тот гораздо более, нежели дворянин. Выбор в народные начальники обыкновенно остается при лучших и знаменитых фамилиях, однако ж и самый простой поселянин, заслужа уважение своих сограждан, может быть выбран в капитаны коммунитата, которого власть, впрочем, весьма ограничена.

История

В архиве катарской хранится данная иллириянам Александром Македонским грамота, которой за храбрость и мужество, оказанное ими в войнах сего великого завоевателя, подарена им в вечное и потомственное владение часть земли Аквилонской до самых полуденных границ Италии с тем, что коренные жители должны быть их рабами[40]. Хотя ученые и не могут согласиться в древних происшествиях сей страны, но всего вероятнее кажется, что королева Теока, изгнанная из Иллирии со многими приверженцами, избрала сначала для пребывания своего то самое место, где ныне Ризано, и вскоре после того, желая удалиться от опасных границ, укрепилась в Катаро, которую Плиний называет римской колонией под именем Ascrivium. Как и сие не слишком достоверно, то станем говорить о новейших происшествиях. В Ризано и Катаро жили морские разбойники, которые, господствуя над морем, наводили ужас жителям берегов. В 866 году Катаро, Будуа, Ризано и Розе разрушены были до основания агавенами, народом, жившим в окрестностях Карфагены.

По отшествии сих варваров оставшиеся жители, соединяясь с боснийцами, изгнанными из отечества венгерцами, построили Катаро и основали республику. В 1115 году король Сербский Георг подарил сей республике остров Привлака, что ныне Страдиоти, и места, где ныне Лустица, Картоли, также долины Зупа. В 1250 году король Родослав, за приверженность к отцу и сыну его Симону Немейгва, укрепил сии места катарцам. При короле Урозио и королеве Елене в разные времена подарено катарским жителям и дворянству верхний и нижний Зупа (по-славянски гербаль, то есть равнина), Ложица, Миакс, Доброта, Леденица, Бианка и Крушевица до Фиумьеры (речки, что у стен Катаро). В 1361 году король Сербский Стефан Нейманья укрепил грамотой право владения на все подаренные прежде места. В 1368 году, когда Сербия разделилась на четыре части, то республика, будучи во все время под покровительством сего королевства, заключила союз с Людвигом I, королем Венгерским; в том же году венецияне, имея войну с Венгрией, взяли Катаро и, разграбя город, удалились. В 1382 году, дочь Людвига I, Мария, отдала республику, Тварку, королю Боснии; но по двухлетней войне храбрые катарцы возвратили свою свободу. После сего воевали они с албанскими князьями и с рагузинцами. В 1391 году катарцы заключили союз с Рагузой, Дульциньо и Антивари; жители сих двух последних городов были известные морские разбойники. В начале XV столетия, когда турки завоевали все пограничные провинции, катарцы, опасаясь их, добровольно отдались в подданство Венециянской республики на следующих, между прочим, условиях:

1) права, вера и закон остаются неприкосновенными;

2) на строение общественных зданий и жалованье гражданским чиновникам употреблять деньги из областных доходов; 7) Венециянская республика не может уступить их другой державе, и если не в силах будет защищать их, то народ снова остается независимым и властен избрать других покровителей. Венецияне в точности исполнили договор сей; бокезцы жили счастливо под их правлением и всегда были верными их подданными, венецияне, владея Катарой, в разные времена покорили Кастель-Ново с тремя округами, а Пастровичи и Ризано, сохраняя свои преимущества, добровольно отдались в покровительство Венеции. По уничтожении в 1797 году Венециянской республики Кампо-формийским трактатом, область Боко ди Катаро уступлена Римскому императору, но мужественные славяне воспротивились ему и отправили от себя в Вену депутатов. Венский кабинет утвердил все их преимущества, и генерал Луковина принял область от народных начальников коммунитатов (округов) на тех же самых условиях, на каких принадлежала она Венеции. В 1804 году французское правительство, вознамерясь занять Черногорию, назначило для сего 18-тысячный корпус, который должен был выйти на берег в Зупе у Будуа. Французские агенты, чтобы не иметь препятствия от жителей сего округа, недовольных австрийцами, уверили было их, что на то есть воля императора Всероссийского; но когда славяне узнали от посланного к нему по сему случаю в звании доверенной особы генерал-лейтенанта графа Ивелича, что такового согласия государь император отнюдь не давал, то они вооружились, и французы принуждены были оставить свое коварное предприятие. По Пресбургскому миру вторично и также несправедливо область сия отдана Итальянскому королевству или, лучше сказать, Франции; народ вооружился и, как описано выше, безусловно отдался в верноподданство российскому императору. В 1807 году, по Тильзитскому миру, область сдана французским войскам. В августе месяце 1812 года жители Боко ди Катаро, узнав о вторжении французов в Россию, столь нечаянно и согласно напали на французские войска, что оные, не могши соединиться, были частью побиты, а остальные положили ружье. По желанию жителей всех округов подняли они на крепостях своих российский императорский флаг. И наконец, по решению Венского конгресса, область отдана Австрии.

Военное обозрение провинции Боко ди Катаро

Участь Катаро зависит от того, кто повелевает морем; без флота ни взять, ни удержать ее не возможно. Я уже сказал выше, какую превосходную военную позицию представляет сия провинция в отношении к политическим видам; теперь скажу, сколько нужно войск для защиты оной и с которой стороны взять ее можно.

2500 солдат, сколько мы тут их имели, весьма недостаточно; но 6000 егерей, приобвыкших к горной войне, с помощью черногорцев и приморцев, которые во время опасности могут выставить до 20 000 человек, в состоянии, кажется, будут отразить сильного неприятеля так, что самый искусный и решительный генерал с 30 000 человек лучшего регулярного войска ничего тут не успеет сделать. Рассмотрим теперь возможность нападения с рагузской и турецкой границы, полагая французов и турок неприятелями, не имеющими морской силы.

Со стороны республики Кастель-Ново есть самый слабый пункт; для чего должно от старой Рагузы сделать дорогу и привезть артиллерию, которую, поставив на высотах Сан-Кьяро и Св. Анны, отогнать бомбами флот от крепости; после сего взять ее нетрудно. От Кастель-Ново в Катаро ведут две дороги: первая идет по берегу, к коему корабли, как и во всем канале, могут приближаться на картечный выстрел, и потому войску тут пройти невозможно; другая дорога чрез долину Камено, деревни Морине, Кривошие, оставя влеве Леденицу, к Велинце представляет тропинку, удобную только для мулов, проложенную с горы на гору, с утеса на утес и с высоты 50 сажен по отвесу в пропасть, где не только должно подрыванием делать дорогу для артиллерии, но и ставить мосты для прохода людей. От селения Велинце в Катаро остаются еще две дороги: первая берегом Добротой, где также нельзя колоннам идти мимо кораблей, а делать под картечным выстрелом дорогу для провоза артиллерии очевидно невозможно. Последняя дорога от Велинце чрез высокие горы, принадлежащие Черногории на расстоянии пятидесяти верст, представляет трудности не меньшие перехода чрез Чортов мост: тут должно поднимать пушки машинами, и потом, когда достигнет вершины горы, лежащей против Катаро, спускаться к деревне Скальяри по скату в 40 саженях от крепостных выстрелов. Положим, что неприятель уже пред Катаро, которая может быть атакована только со стороны Доброты; но тут горы, будучи отлоги к морю, открывают войска и траншеи (кои вырубать должно в камне) выстрелам кораблей; и потому ясно, что осада крепости, защищаемой флотом, есть химера. Скажут, что нет ничего невозможного, и приведут в доказательство, что Наполеон провел армию и артиллерию чрез Симплон и Ценис. Согласен; но он там делал дорогу и все, что ему было угодно, не быв ни от кого обеспокоен: здесь же, на каждом шагу, принужден бы он был сражаться с жителями, гораздо искуснейшими стрелками, нежели его вольтижеры; притом место не позволяет воспользоваться превосходной силой или искусными маневрами; по всей дороге нет воды, нет возможности жить на чужой счет, ибо жителям собственно для себя едва достает продовольствия на 4 или на 5 месяцев, а для перевозки провианта и амуниции на тридцатитысячную армию потребно 12 или 13 тысяч мулов и лошадей: чем же их кормить? Кажется, самый честолюбивый полководец не предпримет такого похода, ибо и покорение провинции не принесет столько пользы, сколько потребуется на то жертв. Я не стану уже говорить, что могут предпринять турки: с некоторого времени сделались они очень благоразумны, а если бы пришла им охота к завоеванию сей провинции, то решительно сказать можно, что 50 000 янычаров положат тут свои головы.

Неприятель, господствующий над морем, высадив вой ска в порте Трасте, поспешив занять канал Ле-Катене, может, обойдя трудную дифелею у Скало-Санто, осадить Катаро и отрезать сообщение ее с Кастель-Ново. Словом, покорить Катаро гораздо легче с моря, нежели с сухого пути, ибо и жители, народ воинственный, охотно будут помогать тому, кто имеет флот для защиты их торговли, а тому, кто не имеет, сопротивляться.

Описание Черногории

Черногорцы, ведя беспрестанную войну с своими соседями, не впускают ни одного иностранца в свою землю. Путешественник, который пожелал бы снять местоположение, подвергся бы опасности потерять жизнь; они почли бы его за шпиона какой-либо державы, намеревающейся завоевать их. По сей причине из множества путешественников нет ни одного, который бы посетил Черногорию, и нет ни одного творения о произведениях ее, о правлении, нравах и обычаях жителей.

По занятии провинции Катарской нашими войсками бокезцы с черногорцами слились в один народ, и прежняя вражда их прекратилась. Один доктор из приморцев, человек весьма просвещенный, будучи призван во внутренность земли для вспомоществования больным, оказал некоторую услугу губернатору Черногории и самому митрополиту и не упустил воспользоваться доверенностью, которую внушали жителям его звание и знание языка. Знакомство его со мной было для меня полезно; он охотно сообщал мне свои замечания. Доверенность черногорцев к россиянам, мое путешествие на горы и обращение с ними во время пребывания флота в Адриатическом море, доставили и мне случай собрать другие сведения, касающиеся до характера их и правления. Сличив замечания доктора с своими, поверил я мои записки на месте и, воспользовавшись показаниями архимандрита Вукотича, природного черногорца, и еще некоторых сведущих бокезцев, которые имели частые сношения и родственные с ними связи, особенно считаю себя обязанным многими верными подробностями о Черногории, равно и Катарской провинции, графу П. И. Ивеличу. При таковой помощи, будучи в состоянии составить точное и верное описание, я осмеливаюсь здесь оное предложить. Новость предмета вознаградит негладкость слога. Земля черногорцев не представляет ни надписей, ни развалин; известия о ее жителях не вмещают столь любопытных предметов, какие читатели находят в описании древней Греции; но часто полевой цветок бывает столь же душист, как другой, воспитанный в цветнике и оранжерее.

Границы, пространство и число жителей

Самое название Черногория означает гористую землю. Вся провинция покрыта горами и ограждена цепью высоких скал, которые, будучи покрыты еловыми лесами, придают им черный вид, от чего произошло название Черной горы (Monte Negro). Она лежит между Герцеговиной и Албанией и примыкается западной стороной к провинции Катарской. Нельзя точно положить пространства ее, ниже верно определить число ее жителей; но приближенно можно сказать, что она имеет в окружности около 300 верст, 90 верст в длину, 50 в ширину и вмещает 500 квадратных миль земли; она разделяется на следующие пять округов, называемых жителями наин: 1) Катунска; 2) Лешанская; 3) Плещинская; 4) Риечкая; 5) Черницкая; к оным в 1796 году по разбитии митрополитом Махмута паши Скутарского; округ 6) Берда от Герцеговины присоединился к Черногории. Бердяне занимаются с успехом земледелием, не ходят на грабеж и защищают границы нового своего отечества с мужеством, заслужившим им уважение самих черногорцев. В сем округе находится большое село Белопавличи, где каждую неделю бывает торг.

Черногория единственная земля в Европе, в которой нет городов. Во всей области считается 116 селений, самое большое не имеет более 1000 душ. Население каждого села считается по числу могущих поднять оружие: и таким образом во всей Черногории полагают 15 000 воинов, могущих выйти в поле, а как они ведут жизнь совершенно военную и носят оружие с 16 лет до глубокой старости, то умножая число воинов вчетверо, целое народонаселение полагать надобно до 60 000. Уверяют, что в собственной земле они могут выставить 30 000 оруженосцев.

Деревни строятся в долинах и близ рек, в коих вода превосходна; дома в один этаж разделены на две части: в одной половине помещается домашняя скотина, в другой, где посреди поставлен очаг без трубы, живет семейство. Стены складываются из камней просто один на другой; только для малого числа двухэтажных и монастырей употребляется известь и черепица; прочие, будучи покрыты соломой, представляют бедные шалаши, коих лучшую мебель составляют черепы голов и оружие неприятелей, напоминающих молодым людям славу их отцов.

Монастырь Цетине, главное место пребывания митрополита, окружен стеной с прорезями и имеет несколько малых пушек. Тут собирается народный сейм. Здесь хранятся грамоты, данные черногорскому народу, при каждом восшествии на престол наших императоров.

Монастырь Станевичи, подаренный венециянами, находится в округе Побори на границе черногорской; он также укреплен каменной стеной с бруствером, защищаемым пушками. Положение его от натуры неприступно. Церковь, построенная венециянами, украшена многими дарами российских монархов.

Климат

Суровость погоды, стужа и зной мало тревожат народ сей. Воздух свеж и здоров; он очень сух зимой, и сие, вспомоществуя гибкости тела, укрепляет и соделывает черногорцев способными к перенесению неимоверных трудов. Летние жары умеряются восточным ветром, который, начинаясь в полдень, прохлаждает и освежает жителей. Черногорцы достигают глубокой старости: я видел 70-летних при осаде Рагузы; они уверяли, что многие из них живут и за сто.

Болезни

Болезни очень редки между черногорцами: они обязаны сим своей воздержанности, чистоте воздуха, а более порядочной жизни. Они не танцуют по ночам на балах до утомления; страсти их не возбуждаются театральными представлениями; они не знают никаких наших прихотей модной жизни. От сего многие болезни даже и по имени им неизвестны. Лечение головной боли, простудной горячки, колотья и других болезней, случающихся во время походов их, от ударения солнечных лучей или от ветра, останавливающего вдруг испарину, оставляют они природе или употребляют полезные травы и коренья. Опыт научает некоторых простыми средствами вылечивать тяжкие болезни, и сие знание переходит от отца к сыну. Между ними есть искусные костоправы. Лечение ран заслуживает особенное внимание. К легким прикладывают паутину, мох и трут; к порезам лист плюща или скорлупу чеснока. К тяжелым ранам делают катаплазм из травы, известной у нас под именем Иван-да-Марья (или иначе стенная трава), сжимая ее между двух каменьев; некоторые посыпают катаплазм солью, и от сего простого средства раны закрываются чрез 15 дней. Они не знают употребления ланцета, а отворяют кровь, как у нас лошадям: за ушьми и в икре ноги бритвой. Когда от солнечных лучей болит голова, они пускают сами себе кровь из носа, перетянув шею снурком, толкают в нос свернутой бумажкой или травой. Невзирая на грубую пищу, беспрестанные войны, лишение пособий и недостатки, которым подвергаются в частых походах, они до самой смерти живут, не чувствуя почти никаких припадков. Простая жизнь, чуждая сует и напряжений ума, сберегает их здравие. Просвещенный или, лучше сказать, светский человек скорее делается жертвой страстей вредных ему и противных природе. Обязанности обычаев, сидение за науками, редкое на открытом воздухе пребывание, неумеренность в употреблении жирной и лакомой пищи, излишество забав, прихотливость, изнеженность, славолюбие, стыд, зависть и многие другие страсти, сильнее в нем действующие, мало-помалу изнуряют телесные силы его. Даже самые добродетели, чувствительность, сострадание, чадолюбие обращаются во вред, когда при расслаблении жил сильно потрясают душу. Но черногорец, ограниченный в своих желаниях, которые удобно может удовлетворять, живет счастливо и довольно. Когда отечество в опасности, драгоценная независимость его угрожается рабством, он без размышления поспешно берет ружье, сражается, освобождает его и тем оканчивает свою заботливость. Душа его, хотя также причастна страстям, подвержена добродетелям и порокам, но не с такой степенью чувствительности: он помогает ближнему, но не мучится его страданиями; умирает за отечество, но умирает за него в сражениях, а не от уныния или сердечного сокрушения о его бедствиях; смерть друга, потеря жены или единственного сына, хотя и наводит ему сильную горесть, однако ж не такую, которая бы лишила его всей душевной твердости и, разруша крепость здравия, соделала его жертвой сего живого и нежного чувства. Словом, воспитание, приближая его к природе, которой он есть простое чадо, избавляет от множества болезней, проистекающих от образа нашей жизни и нашей чувствительности.

Произведения

Невзирая на частые набеги на своих соседей, отвлекающих от земледелия, и при всей бесплодности гор, несколько долин удовлетворяют достаточно нуждам жителей, производя хлеб, вино, винные ягоды, груши, яблоки, сливы, которые превосходны, коровье масло, сыр, кожи, шерсть, лен, воск, мед и пр. и пр. Нынешний митрополит, научив обрабатывать картофель, ввел его во всеобщее употребление.

Земледелие

Земледелие ограничивается простыми приемами, утвержденными опытом, и без улучшения, по одной привычке, пашни и сады довольно хорошо обработаны. Где нет дорог и земля гориста, работа должна быть многотрудна. Хлебные поля возделывают они киркой, а тяжести перевозят на лошаках и ослах. Лошади и быки очень редки. Овцы, в особенности же козы, которых содержат в большом числе, составляют главнейшее их богатство. По неимению лугов и недостатку корма, зимой принуждены они бывают продавать часть домашней скотины в Катаро, но весной, отнимая стада у своих соседей, они всегда заменяют свой убыток. По множеству и дешевизне домашних птиц, приносимых в Катаро на рынок, должно заключить, что они имеют их очень много. Черногорские собаки весьма уважаются в Италии и во всем Леванте; головы их похожи на телячьи; они проворны, злы и так смышлены, что в самую темную ночь по обонянию далеко слышат чужого человека, и горе постороннему, который бы хотел ночью тихонько пробраться в селение! Днем стерегут они стада и столь свирепы и сильны, что нападают сами собой на хищных зверей; ночью же охраняют деревню от внезапностей.

Торговля

Степень просвещения народа измеряется успехами земледелия и торговли. Сии два искусства подают одно другому взаимную помощь, и одно их соединение составляет силу и благосостояние царств; но какую деятельность могут доставить торговле черногорцы, которые не терпят сообщения с изобильными областями, их окружающими, и у коих хлебопашество находится в младенчестве? Они имеют сношения только с Катаро, единственным местом их торговли; да и сии заключаются в небольшой продаже и еще меньшей покупке. Сверх плодов, хлеба и масла они привозят бокезцам шерсть, шелк в куклах, лес, уголья и много соленой и копченой баранины и сыру, которые отправляются в Триест. Умеренность черногорцев сохраняет от собственного их продовольствия большую часть сих произведений. В обмен получают они ружья, пистолеты, свинец, порох, ножи и ятаганы, черепицу, коей зажиточные покрывают крыши своих домов, железные инструменты, писчую бумагу, соль, глиняные горшки, простую стеклянную посуду; еще покупают они пестрые лоскутья ситцу или шелковые платки, красивые шапочки, венециянский бисер для женщин и другие мелочные вещи. Вот чем ограничивается вся их торговля, которой выгоды всегда в их пользу и постоянно одинаковы с давнего времени. Из сего заключить можно, что золото скопляется со дня на день в их земле и что тот, коего платье бедно, имеет небольшое сокровище, которое, не обращаясь, лежит зарыто в углу его дома. Торг производится меной или наличными деньгами, способ самый простой и верный; ибо, опасаясь обмана, они никогда не заключают договоров с людьми мало им известными. Жители коммунитата Доброты заслужили их доверенность; они берут от них наперед деньги или товары и обязуются доставлять в приличное время хлеб, рыбу или другие припасы, и верно держат данное слово. Обыкновенно они имеют таковые сношения с кумовьями и крестными братьями[41]; сие дальнее родство делает условия их священными и ненарушимыми. Кроме мелкой турецкой монеты, венециянских червонцев и австрийских серебряных талеров, они не берут никаких денег.

Науки, ремесла и язык

Черногорцы совершенные невежды. Умеющие читать и писать почитаются между ними людьми учеными. Высшее духовенство и те дворяне, кои служили в российской армии, довольно сведущи. Кроме священных книг, печатаемых в Киеве, они не читают никаких других. Свободные ремесла, кроме необходимых в жизни, также вовсе им неизвестны, ибо предметы роскоши становятся не нужными в грубом образе жизни, какую ведут они, подобно самым необразованным народам. В каждом доме из собственной шерсти и льну делается толстое сермяжное сукно и холстина. Одежда их не подвержена непостоянству мод: она всегда проста и одинакова, почему и не трудятся они для обрабатывания других изделий, им излишних. Имея необходимое, зная отчасти кузнечное и слесарное мастерство, служащее для починки ружей, они живут в совершенном неведении других искусств и художеств. Женщины суть лучшие их ремесленники. Черногорцы, удержав вольность свою и имея мало сообщения с иноземцами, сохранили в полной чистоте коренной славянский язык. Выговор их мягче и приятнее, нежели сербов, кроатов и далматов, ибо первые мешают славянские слова с турецкими, вторые с немецкими, а последние с итальянскими. Пишут они церковными буквами.

Правление

Черногория есть республика, в коей равенство поддерживается бедностью, вольность храбростью, закон заменяется обычаем. Сия малая область представляет образ правления без печатных уставов. Черногорцы, не платя никаких податей, не собирая общественной казны, управляются сами собой и живут покойно и счастливо. Правление Черногории можно назвать народным и избирательным. Сейм, или сбор главарей, есть драгоценнейший залог их независимости; на оном решится мир, война и большинством голосов избираются как сам митрополит, так губернатор и 4 сердаря или военачальника. Вот как это делается: когда соберутся на обширный луг, находящийся при монастыре Цетине, митрополит излагает нужду объявить войну, заключить мир или сделать какое-либо постановление и спрашивает, согласны ли они или нет. Священники и главари, разошедшись по толпам, повторяют предложение слово в слово. Начинается беспорядочный шум; народ рассуждает, толкует, спорит, но никогда не случалось, чтоб, подобно другим народным депутатам, рубили тут уши и носы. Звон колокола повелевает замолчать, и как бы спор ни был силен, но при первом звуке настает совершенная тишина. Митрополит опять спрашивает, чем они решили и согласны ли на предложение. Обыкновенно следует ответ: «Буди по твоему, владыко!» (так они называют митрополита). Достоинство владыки и губернатора сделалось наследственным, ибо уважение, которым они пользуются, число их доброжелателей и частью искательство, доставляют сие звание и детям их или родственнику, которому они хотят передать свой сан. Таким образом в фамилии Петровичей и Радоничей уже с давнего времени утвердилось сие звание. Сердари избираются на жизнь и весьма уважаются по тому, что в них предполагается храбрость и искусство, доказанные опытами во многих сражениях. Чин сей не может сделаться наследственным, ибо каждый черногорец, почитая себя храбрым, ищет его. Князья или главари деревень избираются старейшинами семейств; иногда и сии удерживают титла для детей своих, если они того достойны и будут выбраны. Князья сии, имея пышный титул, не более как наши деревенские старосты или выборные. Губернаторы, сердари, не имеют ни почестей, никаких преимуществ, никакого знака отличия или вознаграждения, и малое имеют влияние на правление; они приглашаются посредниками в легких ссорах и участвуют на сеймах, ибо без согласия их, как народных представителей, не может быть решено никакое постановление. Верховная духовная и гражданская власти перешли в руки митрополита; но единственно потому, что он заслужил оные своим просвещением, а более мужеством и твердостью; ибо в противном случае власть его соделалась бы ничтожной, и народ, будучи чем-либо недоволен, не стал бы ему повиноваться. Из сего должно заключить, что правление нынешнего владыки справедливо и кротко. Образ внутреннего гражданского правления сходствует совершенно с древним патриаршеским: старейшины или отцы семейств имеют полную власть над своими домочадцами. Здесь нет наследственного дворянства, все имеют равные преимущества и последний черногорец может быть на время князем, сердарем и губернатором. Однако же те из них, кои за службу получили дворянство от сербских королей или занимали должность представителей народных, хотя и не имеют дипломов и никаких преимуществ; но, происходя от отцов, почтенных титлом, всюду дающим достоинство дворянина и соединенные с оным права, по справедливости должны быть признаваемы за благородных.

Законы

Под словом «законы» я разумею то, что заменяет оные. Здесь нет ни судей, ни прокуроров, ни стряпчих, и может быть к удивлению многих должен сказать, нет никаких тяжеб. Собственность переходит по наследству к детям мужеского пола: старший получает дом и заведения, младший выбирает лучшую часть земли; они никогда не продают ее, живут обыкновенно вместе, хозяйство имеют общее; обычай заменяет завещание и каждый благоговейно соблюдает достояние отцов своих. Окруженные неприятелями, знают, что согласие составляет их силу, и потому ссоры у них редки. Славные своим грабительством у неприятелей, воровство в своей земле почитают бесчестным и преступлений сего рода почти никогда не бывает. В случае же кражи они прибегают к священнику, который после обедни, зажегши свечу черного воска, требует возвращения покраденных вещей и угрожает проклятьем. Вера у сего неразвившегося народа так сильна, что при третьем провозглашении большая часть виновных падает на колени и признается. Кроме публичного покаяния не налагается на них никакого наказания; но общественным мнением лишается он уважения; его бегают как язвы, и даже семейство его теряет к нему доверенность. Преступник, утратив честь, впадает в уныние и обыкновенно сам себя убивает или оставляет дом и отечество.

Черногорцы, как и бокезцы, весьма чувствительны к чести, злобны и мстительны. Хвастливость их не уступает французскому самохвальству. Всякая ссора начинается бранью, а кончится тем, что они стреляют друг в друга из ружья или рубятся на саблях. У некоторых приморцев, более просвещенных, предупреждая неприятеля, вызывают его на смертельный поединок. У черногорцев же, если один будет убит или ранен, родня отмщает за него, что они называют кровь за кровь. Если не могут убить явно, то под видом дружбы всякой хитростью стараются достигнуть своей цели. Вдова убитого хранит кровавую рубаху, дабы сына своего, когда он возмужает, подвигнуть к мщению, и как случается, что убийца оставляет свое Отечество, то мстят на его ближнем. Сей невинный находит новых мстителей; таким образом вооружаются целые селения, и тогда ни губернатор, ни сам владыка не в силах остановить кровопролития. Обычаи сии напоминают те варварские времена XI и XII столетий, когда право сильного почиталось справедливостью, а не преступлением, и когда люди, не следовавшие сему обычаю, предавалися презрению. Но сии кровопролития не слишком часты; они предупреждаются следующим способом, который также служит и в других ссорах: обе стороны посылают переговорщиков для установления суда, что они называют послать на веру. Согласившись на мир, избирают посредников поровну с каждой стороны. Число их по доброй воле простирается от 10 до 40. Судьи сии, соединившись, выслушивают подробно о деле и считают выстрел ружья или удар саблей не по вреду, который он причинил, а по тому, какой бы он мог сделать, и по здравому суждении и разбирательстве произносят торжественный приговор, не подверженный никакой апелляции. Виновный осуждается заплатить денежную пеню; за одну рану 10 червонных, за две 20, а за убийство 120 червонных; но если преступник не в состоянии внести таковую сумму, то за раны платят только то, чего стоило лечение; а за убийство подносят обиженному подарки, состоящие в оружии и лучшей одежде. В смертоубийстве, для доставления большого удовлетворения, заставляют преступника оказать уничижительное смирение, или, так сказать, просить публично прощения. Для сего судьи и присутствующие составляют большой круг, в средину коего осужденный, имея повешенное на шее ружье, саблю или кинжал, должен ползти на коленях к стопам оскорбленного, который, сняв с него оружие, поднимает и, обняв его, говорит: «Бог тебе простит!» Присутствующие кликами радости поздравляют примирившихся и два соперника после сего искренно позабывают свою вражду. По примирении виновный угощает всех судей и несет издержки сего пышного праздника. Должно заметить, что при подобных суждениях (которые они называют кровавое коло или кровавый суд) нет лицеприятия: тут деньги не могут подписать приговора, ибо страх мести, как бы кто ни любил оных, поневоле заставит быть беспристрастным. Муж, убивший преступную жену, точно так как и пойманного вора, не подлежит законному наказанию; если же, по разбирательстве между родными, окажется она невинной, он платит кровь за кровь отцу или брату, или и его убивают. За убийство женщины, по примирении, сделав уничижительный приговор, не платят кровавой дани. Девица, прежде замужества родившая, побивается каменьями, и отец или брат бросает первый камень, а соблазнитель расстреливается своими ближними. В тяжбе, где требуется 12 свидетелей, за недостатком сего числа, должно подвергнуться водяной пробе или отступиться от дела. Для сего кусок раскаленного железа, брошенного в котел кипящей воды, должно достать обнаженными руками.

Император Павел I повелел учредить постоянное судилище под именем Кулук, состоявшее из 60 избранных старцев, и определил им на жалованье 2000 червонных. Почетные сии судьи должны были разбирать все гражданские и уголовные дела, но как с одной стороны судьи, получающие жалованье, производили в других зависть, и искательство сих мест причиняло беспорядки, а с другой и подсудимые, привыкшие по своему желанию выбирать себе судей, не соглашаясь подвергнуться суждению Кулука, то оное верховное судилище, по приказанию императора, на другой же год уничтожено.

Вера

Черногорцы прибежны к Богу. Вера их проста и искренняя; они не пропускают праздника, чтоб не быть в церкви, не предпринимают никакого дела, не перекрестившись, и хотя немногие знают читать Отче наш, но слепо исполняют долг христианина. Молитва, милостыня и примирение с врагами пред святым причастием, суть добродетели, довольно уже смягчившие их дикий нрав. Посты строго ими наблюдаются. При умеренном образе жизни, оные для них не затруднительны. Обряды богослужения греческой веры те же самые, что и у нас; они не уважают образов, писаных на холстине и стенах, кажется, единственно по тому, что такие употребляются католиками. Притеснение греческого исповедания в Катаро, и (едва ли вероятный) поступок католиков, которые, как говорят они, за сто лет пред сим, в Рагузе, в праздник Пасхи, зажгли греческую церковь, в коей погибли все бывшие у заутрени, питают сию вражду.

Праздник Рождества

Из числа церковных торжеств, которые вообще сходны с нашими, обряд, бывающий у них на праздник Рождества Христова, относится к самой отдаленной древности и, кажется, сохранился от первых христианских времен. Накануне каждое семейство при закате солнца приготовляет толстое дубовое бревно, местами расщепленное и украшенное лавровыми ветками. Старейшина с своими домочадцами кладет полено на очаг и, когда оно загорится, льет масло и вино и бросает горсть соли и муки на огонь; потом, засветив оным свечи и лампаду пред иконами, молит о благоденствии своего семейства и всех христиан. После берет кубок вина, отведывает немного, подает старшему сыну, сей передает другому; и кубок обходит вокруг без различия пола, – обстоятельство особенное, ибо женщины, исключая церковных обрядов, не допускаются в сообщество мужчин. Сия патриархальная молитва показывает веру их к небесному промыслу и ожидание изобилия плодов земных. По окончании обряда мужчины выходят на высоту, стреляют из ружей и громким голосом возвещают начало торжества. В сие время зритель поражается звуками выстрелов и кликами: «Христос родися!» В одно время в каждом селении и во всей Черной горе начинается стрельба. После сего садятся за сытый стол, посреди коего положены один на другой три хлеба в виде сахарной головы, на вершине которой втыкают зеленую лавровую ветвь с апельсином или яблоком. Пред каждым мужчиной положен сделанный или вырезанный из хлеба лук со стрелой, готовой лететь. Старожилы дают сему разное значение, но вероятно, что лук знаменует подвиги их предков, а лавр приобретенную ими славу. Праздник продолжается восемь дней, в продолжение которых, как и во время Пасхи, стол, сделанный из настланной соломы, не снимается, яствы готовы для угощения посетителей, странника и бедного. В сии дни черногорец оставляет воздержанность, не думает о будущем, забывает настоящее, забывает самого себя и издерживает столько, сколько было бы ему достаточно на многие месяцы. Браки и крестины доставляют новые, не столь пышные пиршества, но в Рождество и беднейший, дабы удовлетворить издержкам, продает что-нибудь; даже траур от того не освобождает; вся разность в том, что печальное семейство не стреляет из ружей и не выходит из дому посещать друзей своих.

Духовенство

Монахов в Черногории весьма мало. Они ведут строгую, совершенно затворническую жизнь. В сей сан посвящаются особы из именитейших граждан; они занимаются учением, довольно просвещены, ибо надеются достигнуть митрополитского достоинства, и участвуют на сейме в выборе владыки. Они разделяются по 4 монастырям, находящимся в Цетине, Станевичах, Берчели и на речке Чернице. Светское духовенство едва умеет читать и совершать службу и в одежде не различается от народа. Священник, входя в церковь, снимает на паперти свое оружие и берется за него первый при клике: кто есть витязь! Они отличаются храбростью, и потому большей частью, по избранию своих прихожан, начальствуют отрядами. Священники, кроме сана, весьма уважаемого, не имеют никаких посторонних доходов, а довольствуются своим достоянием, и никогда не отделяются от своего семейства.

Епархия

Достоверные писатели полагают основание здешней епархии в XIV столетии. Одни приписывают оное императору Стефану из дома Нейманья, другие – Стефану, королю Сербии, который, дабы иметь в стране сей более приверженцев, возвел архиепископство Цетинское на степень митрополии, зависящей от патриаршества Константинопольского. Римские писатели уверяют, что Македоний, один из греческих епископов, в 1640 году написал покорную грамоту папе Урбану VIII, но не видно, чтобы он, ниже преемники его, искали соединения с западной церковью. Напротив, независимость черногорских митрополитов явствует и из того, что в 1720 году, во время посвящения одного из них, султан послал своего чауша засвидетельствовать ему свое уважение и уверить в своем доброжелательстве. Нынешний митрополит, покровительствуемый императрицей Екатериной II, умел склонить Иосифа II к утверждению духовной своей независимости. Петр Петрович получает от двора нашего значительное вспомоществование; прочие его доходы, состоящие в приношениях и сборах с его собственного имущества, могут простираться до 40 или 50 000 рублей.

Нынешний митрополит

Влияние митрополита Черногорского на славянские народы Сербии, Боснии, Герцеговины и Далмации, содействие его с нашими войсками в войне против французов, сделают, может быть, подробности о нем занимательными.

Петр Петрович родился в 1753 году, в селении Негуш близ Катаро. С малолетства назначенный быть главой республики, он воспитывался в С.-Петербурге в Невском монастыре; сие воспитание, при природных дарованиях, сделало его достойным сего сана. Проходя все чины духовного звания, в 1777 году, в Вене, он был принят императором Иосифом II благосклонно и в том же году в Карловице посвящен в митрополиты. Отправясь из Вены в С.-Петербург, хотя вспомоществуем был аббатом Долчи и рагузинским графом Зиновичем, но предложения его не имели успеха. В другой же раз при дворе Екатерины Великой был он принят с отличным вниманием. При вторичном возвращении из Петербурга, во время Турецкой войны 1789 года, он сделал диверсию в Боснии и Герцеговине, а в 1788 году влиянием и внушениями отвлек войска паши Скутарского от участия в войне против России. Сия преданность обратила на него милости императрицы. Славное разбитие Магмута, паши Скутарского, еще более сделало его известным. Император Павел I также был к нему милостив и украсил его орденом Св. Александра Невского. В сем 1806 году наиболее ему обязаны приведением в подданство жителей Катаро. Император Александр I, кроме многих щедрых подарков, за отличную его храбрость, при защищении Катарской области оказанную, пожаловал ему богатый клобук митрополита.

Петр Петрович немалого роста, имеет стан стройный, лицо румяное, вид привлекательный, наружность важную и глаза, исполненные живости. Я имел случай видеть его при въезде в Катаро, когда он был в церкви, на вахт-параде, при осмотре укреплений и в доме губернатора генерала Пушкина; видел его в сане первосвященника, владетельного князя, генерала, инженера, обходительного придворного, и могу сказать, он не похож на Петра Пустынника, собравшего воинство крестоносных рыцарей, он один в свете архиерей, согласующий в себе достоинства, столь противоположные пастырскому жезлу. В церкви, когда с важностью сел на приуготовленный ему трон, он был царь. В доме у генерала, черное бархатное полукафтанье, подпоясанное богатым кушаком, на коем висела сабля, украшенная драгоценными каменьями, круглая шляпа и Александровская лента чрез плечо, представляли его более генералом, нежели митрополитом, и в самом деле он с большой ловкостью повелевал пред фронтом на вахт-параде и при осмотре постов крепости, нежели с небольшой уклонкой благословлял подходивших к нему офицеров. Он всегда окружает себя многочисленной свитой; витязи его или гвардия – настоящие исполины, чудо-богатыри; самый меньший из них не менее 2 аршин 12 вершков; впереди шел великан росту 3 аршин; оружие их блестит золотой насечкой, перламутром и кораллами; одежда вся обшита позументом и залита серебром. Петр Петрович говорит по-итальянски, по-французски и по-русски, точно как на своем природном славянском языке, но по своей политике и сану полагает приличнейшим употреблять в публичных переговорах, для первых двух, переводчиков. Он чужд предрассудков и суеверия, любыит просвещение, находит удовольствие беседовать с иностранцами, внимательно наблюдает ход политических происшествий в Европе, умеет пользоваться обстоятельствами и искусно вывертывается из трудных дел. Путешествия его, просвещение и природная острота придают разговору его ясность и приятность, а обхождению самую тонкую вежливость и важность. Ум его в беспрестанной деятельности; властолюбие управляет всеми его деяниями и помышлениями. По всему кажется, что он весьма расположен к завоеваниям. Политические и военные его дарования и дух его народа могли бы обнадежить в успехе, если бы он был в состоянии приучить черногорцев в подчиненности, без которой и храбрость их бесполезна. Возвышенным умом, мужеством и твердостью он сделался царствующим самовластным владыкой. Воля его почитается законом, и черногорцы слепо ему повинуются; они боятся его взора, и исполняя его приказание, говорят: «Тако Владыка заповеда». Таким образом соединив в себе гражданскую и духовную власть, он сделал много добра своему отечеству и прекратил частые смертоубийства и буйства. Впрочем, власть его кротка: непослушных предает он проклятью, и если в это время умирает кто-нибудь скоропостижно, то легковерный народ говорит: «гнев Божий поразил его; конечно, он был виновен!» Венецияне и австрийцы не признавали его владыкой Цетинским, Скандерийским и приморским, то есть митрополитом Черногорским, Албанским и Бокезским, может быть, потому, что последние две области не принадлежали ему; но он влиянием духовной своей власти умел привесть их в опасение, заставить уважать сам свой и искать его дружбы и расположения. Во время войны он лично предводительствует войсками и почитается столь же искусным политиком, как и генералом.

Образ черногорской войны и их тактика

Черногорец всегда вооружен: в самых мирных занятиях он имеет при себе ружье, пистолеты, ятаган и сумку с патронами. Ношение оружия на Востоке почитается знаком отличия и принадлежностью независимости. В свободное время упражняются черногорцы в стрелянии в цель и приучаются к оному с младенческих лет. Даже в играх и увеселениях их виден воинский дух. Бесспорно от всех признаются они искуснейшими стрелками. Привыкши к трудам и недостатку, с веселостью и без утомления делают суворовские марши; опираясь на конец длинного своего ружья, перепрыгивают широкие рвы и переходят такие пропасти, где для других войск должно бы строить мосты; с легкостью восходят на неприступные скалы; терпеливо сносят голод, жажду и всякие нужды. Когда неприятель разбит и ретируется, они обгоняют его так скоро, что сим заменяют конницу, которой в здешних горах иметь невозможно.

Подобно мальтийским кавалерам, ведут они вечную войну с турками. Обитая в горах, представляющих на каждом шагу трудные дефилеи, где горсть храбрых может остановить целую армию, они не боятся стоять на страже и в 24 часа все воины могут собраться на место угрожаемое. Если неприятель силен, они жгут села, истребляют свои поля и заманивают его в горы, где, окружив, нападают с отчаянной храбростью. Черногорцы в опасности отечества забывают личность, свою пользу и частные вражды, повинуются начальникам и, как мужественные республиканцы, почитают счастьем, Божеской милостью, умереть в сражении. Здесь они являются истинными воинами, вне отечества дикими варварами, предающими все огню и мечу. Понятие их о войне совершенно различествуют от правил, принятых просвещенными народами. Они режут головы неприятелям, попавшимся в руки их с оружием в руках, и дают пощаду только тем, кои прежде сражения добровольно отдаются. Отнятое имущество почитают своей собственностью и наградой храбрости. Сами же сражаются, в полном смысле слова, до последней капли крови. Никогда черногорец не просит пощады; если же он тяжело ранен и не можно спасти его от рук неприятеля, то товарищи отрезывают ему голову. При нападении на Клобук, небольшой наш отряд принужден был отступить. Один из офицеров, дородный и уже в некоторых летах, упал в землю, изнуренный усталостью. В сию минуту прибегает к нему один черногорец и, вынув свой ятаган, говорит ему: «Ты очень храбр и желать должен, чтобы я отрезал тебе голову. Сотвори молитву, перекрестись…» Пораженный удивлением и ужасом офицер собирает силы и с помощью того же черногорца скоро догоняет своих. Всех попавшихся в плен почитают уже убитыми. Раненых своих выносят из сражения на плечах, и к чести черногорцев должно сказать, что таким образом спасали они наших офицеров и солдат. Подобно черкесам, малыми партиями единственно для отнятия скота делают они беспрестанные набеги и почитают это молодечеством. В сих сшибках ни один из соседей сравниться с ними не может. Будучи безопасны в своих жилищах, где уже с давнего времени никто не осмеливается их беспокоить, они безнаказанно продолжают грабительства, пренебрегают угрозами Дивана и ненавистью своих соседей; словом, имя черногорца наводит ужас.

Оружие, небольшой хлеб, сыр, чеснок, немного водки, старое платье и две пары сандалий из сыромятной кожи составляют весь багаж черногорцев. В походе не ищут они защиты ни от солнца, ни от холода. Во время дождя черногорец, завернув голову струкой (суконная шаль) на том же месте, где стоит, свернувшись в клубок, ничком и стоя на коленях, имея ружье под собой, спит весьма покойно. Три, четыре часа ему достаточны для подкрепления сил, прочее время беспрестанно ночь и день нападает. Их никогда не можно удержать в резерве; кажется, они не могут сносить виду неприятеля. Когда расстреляют патроны, то с покорностью просят их у всякого встречающегося с ними офицера; а получив оное и браня Бонапарте, стремглав бегут в переднюю линию. Если неприятеля не видно, то они поют и пляшут или занимаются грабежом, в чем (должно отдать им справедливость) они весьма искусны, хотя и знают пышных названий: контрибуция, реквизиция, насильственные займы и тому подобное. Грабеж называют они просто грабежом и отнюдь в том не запираются.

Вот как сражаются сии нерегулярные войска: будучи в превосходном числе, не прежде нападают скрытой силой, как употребив хитрость. Для сего скрываются в оврагах и высылают только малое число стрелков, которые отступая, заводят в засаду, где окружив неприятеля, предпочитают белое оружие, поелику сила и отважность делают успех для них более надежным. Если же они слабее, то выбирают выгодное положение на высоких скалах, откуда, произнося всякие ругательства, вызывают на бой. Большей частью нападают они ночью, ибо система их есть нечаянность. Впрочем, как бы они малочисленны ни были, стараются утомить неприятеля беспрестанным сражением. Читатель после увидит, что лучшие французские вольтижеры на передовых постах всегда были истребляемы, и неприятельские генералы нашли удобнейшим стоять под защитой пушек, которых черногорцы не жаловали. Однако ж скоро к оным привыкли и с подкреплением наших егерей смело всходили на батареи. Тактика черногорцев ограничивается меткой стрельбой. Небольшой камень, яма, дерево укрывает их от неприятеля. Стреляя большей частью с земли, берегут они себя, и верный, скорый их выстрел несет смерть в сомкнутые ряды регулярных войск. Сверх того они отличаются хорошим глазомером, умеют пользоваться местоположением, и как сражаются, обыкновенно отступая назад, то французы, почитающие сие трусостью, всегда обманывались и попадались в засады. Напротив того, они так осторожны, что самые хитрые маневры обмануть их не могут. Они слышат неприятеля, так сказать, по обонянию и усматривают его тогда, когда едва только можно рассмотреть движение его в зрительную трубку. Чрезвычайная дерзость их торжествовала над искусством опытных французских воинов. Нападая на колонны с флангов и фронта рассеянно, следуя внушению личной смелости, они не боялись ужасного батального огня французской пехоты. Генерал Лористон желал двух черногорцев, попавшихся в плен, отправить в Париж на показ; но один из них разбил себе голову об стену, а другой уморил себя голодом.

Из сего заключить можно, что черногорцы, вне гор своих, не могут противостоять регулярным войскам единственно потому, что, предав все огню, они не долго могут быть в поле. Храбрость их в содействии с нашими войсками и плоды победы терялись от их беспорядка. При осаде Рагузы не можно было узнать, сколько их было под ружьем, ибо беспрестанно одни уходили домой с добычей, другие возвращались оттуда и после нескольких дней неутомимых трудов с какой-нибудь безделицей отходили в горы. С ними нельзя идти в дальний поход, и потому ничего важного предпринять невозможно. Впрочем, по своей способности к горной войне, без всякого сведения в тактике, во многом имеют они преимущество над регулярными войсками. Во-первых, они одеты легко, чрезвычайно метки в стрельбе и заряжают ружье свое гораздо скорее солдат, которые, имея ружье с прямым прикладом, не всегда умеют попадать в цель. Черногорцы же в жару сражения, лежа и рассеявшись, стреляют на соединенный фронт. Потому-то в числе 100 или 150 человек неустрашимо нападают они на колонну, из 1000 человек состоящую. В правильном сражении по одним знаменам можно судить об их движении. Они имеют условленные крики, дабы соединиться и напасть вдруг на слабую сторону. От главного знамени, носимого при митрополите, голосом дают они знать, что должно делать. Тогда внезапно бегут вперед, с дерзостью врубаются в каре и почти всегда причиняют беспорядок. Представьте дикий вой, ободряющий черногорцев, ужасающий французов, и присовокупите к тому отрубленные головы, висящие у них на шее и за плечами! Все сие должно произвести, как мне кажется, ужасное действие. В авангардных перестрелках, в снятии пикетов, а всего лучше в истреблении неприятельских запасов, черногорцы могут служить при армии с большой пользой; а если подчинить их военному порядку, что не невозможно, то с 100 000 таких воинов, можно бы дать хороший урок лучшим регулярным войскам.

Образ жизни, нравы и обычаи

Жизнь черногорца единообразна. Пробуждаясь с зарей, он оканчивает день с захождением солнца; когда же ночи бывают длинны, то с семейством своим проводят несколько времени у очага, где горящая ель служит ему вместо свечи. Война есть главная страсть. Деятельность, предприимчивость и храбрость их внушают ужас; но сколь жестоки они против неприятеля, столь кротки и миролюбивы в доме. Посреди трудов и когда бывает один черногорец имеет вид угрюмый и важный, в обществе же всегда весел и охотно предается радости. Вина у них много, но пьют его умеренно и никогда не упиваются до потеряния чувств. Говоря с знатными иностранцами, они не показывают ни низости, ни дерзости, и, что всего удивительнее при таком невежестве, очень остроумны и изъясняются с ловкостью и приятностью. Черногорцы не имеют понятия о неравенстве состояний, и потому, не исключая и начальника, которому обязаны повиноваться только в сражении, они обходятся очень свободно и кланяются малым наклонением головы и движением руки с такой приятностью, как бы учились у танцмейстера.

Гостеприимство, святая добродетель всех народов, от корени славян происходящих, у черногорцев почитается должностью. Странник, которого буря застигла в дороге, требует его у первого дома, и если в деревне нет знакомых, то обыкновенно идет он в дом князя. Не спрашивая ни имени, за чем и куда идет, хозяин потчевает гостя, чем может, жена или младшая в доме невестка умывает ноги и, положив обе руки на его плечи, ожидает приказания и служит ему вместо служанки; отходя, в знак благодарности, гость, потрепав хозяина по плечу, говорит: «Спасибо, земляк, подлинно у тебя добрая жена». Черногорец не может отказать в гостеприимстве смертельному врагу, убийце сына своего, и, приняв, оказывает ему должное внимание. Подобно древним рыцарям, будучи связан честным словом, хранит тайну, ему вверенную, от друга или врага с равной точностью.

Старости отдается величайшее уважение. Начальником селения вообще бывает человек самый пожилой. Юноша встает при входе старца и почтительно целует ему руку; женщины целуют руку у мужчин, а стариков целуют в лоб, в правое плечо и руку. Чувства сыновней любви обязывают еще к большему почтению: превосходный обычай, который, укрепляя связи общества, покрывает цветами путь, ведущий к гробу! Храбрость против неприятеля и сей обычай черногорцев напоминает счастливые дни Спарты.

К стыду просвещенных народов черногорец имеет уважение к жене ближнего. Иосиф здесь не редкость, ибо жен Пентефрия совсем нет. Женщины почитаются низшим созданием. Апостольские слова: «Жена да боится своего мужа» здесь в полной мере исполняется. Черногорец требует от жены своей беспрекословного повиновения и хочет, чтобы она служила ему раболепно. Впрочем, обходятся они с женами снисходительно и без гостей допускают к столу. Женщины имеют довольно свободы; они не прячутся от мужчин, как у бокезцев; только девицы, кроме церкви, и то на великий праздник, никуда из дому не выходят. Жена, принимая фамилию мужа, и по отчеству зовется его же именем. Походы, поездки в Катаро и частые отсутствия мужей благоприятствуют распутству, но женщины целомудренны, может быть, отчасти и по необходимости, ибо верная смерть угрожает им и любовникам их за неверность. Впрочем, черногорцы такое имеют уважение к нежному полу, что считается великим бесчестием и низостью обидеть женщину, и потому-то употребляют их для посылок и часто шпионами. Красавица в лагере черногорском может быть столь же покойна и безопасна, как под надзором своей матери; почлось бы великим бесчестием для того, кто вздумал бы влюбиться в нее. В походе жена мужу несет съестные припасы; имея кинжал и пистолет, в случае нужды умеет ими защититься. Мать даже до забвения печали хвалится ранами своего сына, и хотя она больше мать, нежели республиканка, однако ж ближе всех сходствует в сем случае со спартанкой.

Словом, черногорец, будучи трезв, гостеприимен, почтительный сын, нежный отец, добрый брат, супруг властительный, но раб своего слова, имеет еще столько добродетелей, что зверство его к другим перевешивается счастьем домашней жизни, которая напоминает нам золотой век и доблести наших праотцев. Он, хотя и любит жену, детей, оставляет их с крайним прискорбием, но, любя еще более отечество, разлуку с ними переносит с твердостью; отечества же своего ни за какое в свете благополучие не решится оставить. Адмирал (Дмитрий Николаевич Сенявин) в короткое время приобрел от них неограниченную доверенность; он не только успел в том, что они перестали резать пленным головы и уже приводили их живых, но сверх всякого ожидания с помощью митрополита уговорил их предпринять поход морем, чего прежде никогда не делывали. Рота черногорцев посажена была на корабль «Москву». С великой трудностью убедили их положить оружие в сундук, и, несмотря на то, что обходились с ними снисходительно ласково, они причиняли немалое беспокойство. Когда капитан приглашал их начальников на завтрак, то все они без приглашения входили в каюту. Заметив же, что офицерам подают на стол больше блюд, нежели матросам, они хотели, чтоб и им тоже давали. По взятии крепости Курцало, праздник Рождества приближался; они не давали капитану покою и просили, чтобы поскорей шел в Катаро; когда растолковали им, что корабль при противном ветер идти не может, то они впали в мрачное уныние и сидели, повеся голову; когда же корабль приблизился ко входу, они, узнав Черную гору, произнесли радостный крик и начали опять петь и плясать. Прощаясь, с признательностью обнимали капитана и офицеров и всех, кого они больше полюбили, настоятельно приглашали к себе в гости; когда матросы им отвечали, что без позволения начальника нельзя им отлучиться, то они с удивлением говорили: «Если ты хочешь, то кто имеет право запретить тебе сие».

Черногорцы верят сновидениям, ворожеям и колдовству. Если жена видела во сне, что муж подвергается какой-либо опасности, то сей отлагает задуманное им предприятие. Сим образом хитрость женщины заменяет похищенную у нее свободу и повелевает с кротостью тем гордым мужчиной, который почитает низостью поцеловать руку красавицы! Пролитое на стол масло значит дурное предвещание, в отвращение коего, в полнолуние старая ворожея произносит некоторые таинственные слова. Ладанки на шее суть талисманы, охраняющие от нечистой силы, и от пули неприятелей.

Черногорки чрезвычайно трудолюбивы; летом разделяют полевые работы с мужчинами, зимой ткут холст и делают сермяжные сукна, одевают себя и мужей, и во всех простых рукодельях довольно искусны. Они так здоровы, что совсем не чувствуют припадков беременности, и в самый день родов продолжают работать. Дети стерегут стада; когда подрастут, помогают в трудах родителям, и в 16 лет идут на войну.

Наружность и одеяние

Самый вид черногорца показывает мужество. Они вообще великорослы, имеют широкие плечи, сухое тело и особенную стройность всего стана. Черные волосы, смуглое лицо и усы придают взгляду их вид воинственный и самую мужественную приятность лица. Мужская одежда состоит из белого сермяжного кафтана, подобного нашему, и называется белача; летом холстинная исподница, какие носят наши крестьяне, синего цвета, а зимой суконная. Русская рубаха закрывает их до колен; в зимнее время подшивается она кожей; на голове или лучше на теме носят красную шапочку с шелковой черной кисточкой. Шаль, называемая ими струка, или длинный лоскут толстого сукна служит им вместо одеяла, постели, от дождя, жару и холоду. На рубахах они не носят камзолов; кусок сыромятной воловьей кожи, привязанной к ступне ремнями, составляет род древних сандалий, называемых ими опанки; летом ноги голы, а зимой обертываются онучами. Кафтан туго подпоясывают албанской портупеей с сумками. Они носят за поясом пару пистолет, ятаган, кинжал и ножик; сабля привязывается на спине в горизонтальном положении, ружье сохраняют от дождя в кожаном мешке. Самый бедный имеет оружие, украшенное перломутом, серебром и кораллами; оно составляет все их богатство и щегольство. Черногорец не выйдет из дому, чтобы не осмотреть, есть ли порох на полке, исправны ли кремень и курок. Впрочем, о своей наружности мало пекутся, их дыхание далеко распространяет запах чеснока и свиного сала. В грязи и в крови, какими видел я их в лагере при осаде Рагузы, они наводят ужас.

Женщины малы ростом, но пригожи и очень миловидны. Они одеваются почти так же, как мужчины, только летом еще легче; тогда они носят одну рубашку, которая закрывает их грудь, а спереди разноцветная панява или передник, снизу украшенный длинными снурками. Девицы заплетают косу и красивые свои шапочки украшают по краям монетами; такое же или бисерное ожерелье составляет лучший и любимый их наряд. Кафтаны их без рукавов, как турецкий тюник; низ рубашки и широкие рукава вышиваются очень красивым узором[42]. Вельможи и народ, богатый и бедный, имеют одинакое платье с той только разницей, что некоторые носят серебряные пуговицы и на ногах бляхи, а замужние женщины сверх шапочки носят платок.

Браки

Чувство, которое усугубляет наслаждения, дарует человеку новое бытие, любовь не приуготовляет и не сопровождает брака: оный зависит от родителей. Обряд сватовства сходствует с нашим; разница только в том, что жених, собрав родных и пришед к дому невесты, нападает на оный примерным сражением; брат невесты требует вена, состоящего обыкновенно в женских нарядах. После венца новобрачная сопровождается с музыкой и стрельбой в дом мужа, от которого на третий день бежит к родителям, а муж ее выкупает только 10 патронами. На вдову при вторичном браке не надевают венца и вместо музыки провожают ее биением в тазы и сковороды. Дочери не наследуют отцовского имения, но братья столь щедро награждают при выдаче сестер в замужество, что они вместе с теми подарками, кои на первый день брака приносят им родственники и даже соседи, имеют уже небольшое стадо и свою собственность, весьма достаточную по их образу жизни. Как бы муж ни любил свою жену, он стыдится сего чувства и ласкает ее только наедине; любовь после брака есть тайна, и потому в одном доме и в одной избе мужчины живут розно с женщинами. Стыдливость и целомудрие принадлежит равно обоим полам.

Похороны

Жена и дети умершего созывают родных, плачут, что и у них называется голосьбой, и царапают до крови лица. Женщины, отрезав волосы, кладут их на могилу. Похороны просты; плита или камень, утвержденный в земле вертикально, означает гробницу богатого и бедного: таким образом и за пределом жизни сохраняется равенство. Если умрет отец семейства, то делают куклу, одетую лучшим его военным нарядом, и положив на стол, кладут вокруг оружие и все трофеи, отнятые им у неприятеля. Кукла сия, для поминовения, остается на столе 40 дней.

Игры и увеселения

Черногорцы отменно любят музыку, пение и пляску. Возвращаясь с поля, из похода, даже в виду врагов на месте сражения, они поют и пляшут почти беспрестанно. Свирель и гудок, называемые ими сфира, и гусли составляют музыкальные их инструменты. Слепые играют на гуслях с искусством. Припевая любимые национальные песни, приводят они в восторг слушателей; им платят за то щедро, ибо и здесь лучше умеют награждать за удовольствие, нежели за услугу.

Песни заимствованы от Османа Великого Славянского и некоторых рагузинских поэтов. В них прославляются подвиги и слава славянского народа. Королевич Марко и Юра Кастриотич (славный Скандербег) наиболее упоминаются. Романсов, выражающих сладости и мучения любви, я никогда не слыхал; их заменяют заунывные песни, изображающие потерю отца, жены и матери или тоску по родной стороне, каждый стих в оных оканчивается повторением, которое перекатом продолжают до потеряния голоса. В военных песнях, картина битв и кровопролития, сохраняя память отечественных героев, воспламеняет сердца их огнем мужества; оные заменяют историю. Другие песни, действуя на слух согласием звуков, повергают их в приятную задумчивость.

Пляска любимая забава черногорцев. Взявшись рукой за руку и составя круг или став один против другого, в сильном напряжении мышц взмахивая руками и прыгая с одной ноги на другую, или сжав обе и перескакивая вперед, вертятся скоро, топают крепко ногами и приговаривают: скачи горе! скачи коло! то есть скачи выше.

Борьба, стреляние в цель, бегание в запуски, игра в шары и бросание камней, называемых диски, как у нас городки, словом, все увеселения представляют образ войны. Женщины забавляются особо; только в большие праздники и то довольно старые допускаются в сообщество мужчин; разговоры и посещения занимают молодых женщин. Здесь не знают никаких азартных игр; разговоры вообще бывают о семейственных и народных пользах. Вместо прогулки черногорец, взошед на скалу, ложится ничком и, растянувшись на земле, проводит целые часы в созерцании бурного моря и прибрежных селений.

Звериная ловля

В двух больших лесах водятся медведи, волки и лисицы. Меха их охотно покупаются в Катаро. Стреляют кабанов, зайцев и кроликов, почитают приятным препровождением времени. Орлы, соколы и прочие хищные птицы очень обыкновенны. Зимой ловится множество перепелок, куропаток, жаворонков, уток, куликов, дроздов, зябликов и пр., которых здесь редко едят, ибо охота, представляя образ войны, имеет в предмете не прибыль, но единое удовольствие и упражнение.

Рыбная ловля

Малые реки, впадающие в реку Бояну, текущую по границе, и в большое Скутарское озеро, особенно реки Черновича и Синица, как и самое озеро, которое зовется ими Зенша, весьма изобильны рыбой. Скорани, род маленький сарделей, и скоби, собственно принадлежащие сим рекам, известны под общим именем бояны и в Италии почитаются за редкость и лакомство. В озере и реках ловятся необыкновенной величины форели, бывающие весом в 40 фунтов. Кроме употребления жителями, из Катаро в Триест и Мессину ежегодно отправляют пять или шесть больших судов с копченой и соленой рыбой. В апреле и мае бывает лучшая ловля. Меня уверяли, что в сие время обыкновенно прилетает множество птиц, называемых корнахи. Думать должно, что это род рыболовов, питающихся рыбой. Убивать их считают за грех по следующей причине: когда они появятся в Черной горе, рыбаки со всех селений, собравшись и отслужив молебен, ставят мережи в реках и озере, потом бросают в воду приманку, состоящую из размоченной ржи, и лишь рыба покажется на поверхности, корнахи с большим криком на нее кидаются. Рыба, испугавшись, тысячами попадается в мережи; рыбаки, в знак благодарности, кормят птиц пойманной рыбой, и потому, пока продолжается ловля, они привыкают к людям, помогают им в оной, и не прежде оставляют берега рек и озера, как по окончании ловли.

Пища

Пшеничный хлеб, смешанный с кукурузой, для зажиточных, ржаной для бедных, лук, чеснок составляют главную пищу черногорцев. Они редко едят мясо и в сем случае целого барана или свинью жарят на вертеле. Чаще могли бы иметь овощи и зелень, но, будучи чрезвычайно умеренны и воздержаны, они большую оных часть продают. Кофе и другие прихоти роскоши вовсе им неизвестны. Они употребляют пищи столь мало, что, судя по силе их, должно тому удивляться.

Древности

Гробницы, построенные в виде четвероугольных столпов со сводами, сложены из кирпича и так прочно, что многие до сих пор сохранялись. В средине их находят лампы и обручья зеленой меди, которые в древние времена надевались на правую руку усопших; иногда попадаются в сих гробницах медали Филиппа и Александра Македонских, а более монеты Восточной империи. Черногорцы не уважают сими редкостями, и в Катаро отдают их за безделицу. При устье реки Черницы, на острове Вранине видны развалины древнего здания, которое почитается жителями дворцом Скандерберга, и часть земли, вокруг лежащей, и доныне называется Скандериа.

История

Тит Ливий и Плиний первоначальных обитателей сей называют беатидами (блаженными), которых происхождение неизвестно. Неизвестно также начало и жителей, их заменивших: одни думают, что пришли они от берегов Азовского моря и поселились на восточной стороне Венециянского залива; другие полагают, что жители Иллирика были потомками кельтов и, по образу всех прочих народов, управлялись сами собой, служили в войсках Александра Македонского и долго защищали вольность свою против римлян. Наконец последний их царь Генций, быв разбит претором Луцием Аником, потерял часть Далмации от реки Тита, ныне Карки, до Дрины с близлежащими островами, простиравшуюся к востоку до вершины гор, называемых в таблицах Птоломея Скардус. Черногория принадлежала к Иллирийскому царству, которого короля имели свое пребывание в Скодре, что ныне Скутари. По разделении Римской империи, земли от Катаро до Дрины составляли часть провинции Превалитанской, принадлежавшей к Восточной империи.

В начале VI века народ, коего бытие едва было известно, под именем славян, означающим людей храб рых, является, громит империю, уничижает готов и с VI века занимает уже великую часть Европы от моря Балтийского до рек Эльбы, Тиссы и Черного моря. Язык, нравы и обычаи черногорцев и других славян Далмации, Кроации, Боснии и Сербии не оставляют никакого сомнения, что они происходят от одного с нами славянского корня. В начале седьмого столетия славяне, по покорении Венгрии заключив союз с греческим императором, во шли в Иллирию, изгнали оттуда аваров и основали новые области под именем Кроаци, Славонии, Сербии, Боснии и Далмации. Все сии области вначале были соединены и известны под именем Сербского царства, но от несогласий сильная сия держава разделилась на малые уделы. Хищения и кровопролитные войны слабых независимых князей угнетали народ. В XIV веке Георг, покоритель прочих владельцев, восстановил Сербское царство, и потомки его, под именем Черновичей, сохранили оное до 1480 года, в которое время славяне, слабые от развлечения сил и междоусобия, почти везде утратили свою независимость; одни покорены оттоманами, другие повинуются теперь чужеземным властителям, некоторые переменили уже веру и забыли самый язык отечественный.

С сего времени Черногория причислялась к Санджаку Скутарскому, но как турки по причине частых возмущений никогда не могли в оной поселиться, то черногорцы, смотря по обстоятельствам, иногда платили карач (подать), иногда же ничего не давали и всегда почитали себя независимыми. В 1571 и в 1657 годах турки для покорения Катаро завладели и Черногорией; но после двухлетних усилий черногорцы возвратили свою вольность. С 1656 года, со времен владыки Даниила Петровича, должно почитать Черногорию совершенно не принадлежащей Турции.

В продолжение двух веков Порта изыскивала способы привесть сию провинцию в повиновение. Турки даже в то время, когда они оружием своим ужасали христианские державы, убедились, что все их покушения на Черногорию были тщетны. По смерти славного Скандерберга храбрые албанцы принуждены были уступить силе; но черногорцы остались свободными. Развалины Кроии, столицы Скандерберга, обагренной кровью мусульман, где Амурат с 150 000 разбит был горстью людей, в числе коих были и черногорцы, и теперь еще видны недалеко от границы за рекой Дрино. В 1612 году Магмет паша с 30-тысячной армией вошел в сию землю, но черногорцы разбили его, и паша с великой потерей людей, сожегши одну деревню в округе Белопавличи, возвратился без успеха. В следующем году паша Норослон, желая загладить стыд разбития своего предшественника, наступил на Черногорию с 60-тысячной армией и думал покорить ее; обстоятельства сему благоприятствовали. Округи Черногории были разделены враждой. Паша без сопротивления достиг до деревни Клементи и Белопавличи. Сие несчастье соединило черногорцев. С мужеством напали они на пашу и близ урочища, называемого Кусон-луг, разбили его наголову; большая часть неприятельской армии легла на месте; победителям досталась богатая добыча, и паша едва успел спастись с отрядом конницы. Славная победа сия утвердила и спокойствие. С сих пор черногорцы, сделавшись страшными своим соседям, желали оправдать славу свою; военные упражнения сделались их страстью, а ненависть к туркам наследственной.

Следствие такого расположения было, что они предлагали услуги свои всем державам, воевавшим с Турцией. Слава Петра Великого возбудила в них желание искать соединения с Россией. В 1712 году, по собственной наклонности, без постороннего содействия, отправили они депутатов с предложением верноподданства, и Петр Великий принял Черногорию под свое покровительство. С сего времени сделалась она щитом угнетенных турками христиан, которые находили у них дружеское гостеприимство и убежище безопасное. Сии так называемые ускоки или выходцы, получая право гражданства, будучи приняты как братья по крови, и до сих пор отличаются мужеством и верностью к своему новому отечеству. Со времен Петра Великого государи наши не преставали пещись о благосостоянии черногорцев, обращая особенное внимание на средства, могущие предохранить их от внешнего нападения и уничтожить внутренние вражды и коварные замыслы соседних держав. В 1718 году, когда венецияне объявили войну Турции, черногорцы вооружились на защиту республики в качестве ее подданных, но по заключении мира мнимое сие название уничтожалось, и они объявили себя принадлежащими России, которой монархи, изливая благодеяние и милости, не требовали от них никакой зависимости. Императрица Елизавета, во время голода, послала великие суммы для содержания народа. Императрица Екатерина II, за храброе содействие в войнах с Турцией, не преставала пещись о их благе. Император Павел украсил храмы их щедрыми подаяниями и учредил верховное судилище Кулук. Александр I завел училища и определил достаточную сумму для содержания их. Народ, чувствуя сему цену, не остался неблагодарным: во все войны России и Турцией не сходил он с поля и умирал в сражениях с мужеством и верностью неизменяемой. В войну 1768 года черногорцы взяли город Подгорицу и крепость Жабляк, опустошили окрестности, содержали Боснию и Албанию в беспрестанном страхе и, удерживая на своих границах многочисленные войска паши Скутарского и других соседних, в пользу России сделали немаловажную диверсию. Во всех войнах Екатерины Великой с султаном, они принимали деятельное участие.

В 1785 году бушатлей Махмут, паша Скутарской, предпринял укротить сию провинцию; он собрал ужасную армию, проник во внутренность земли, но в тесных проходах черногорцы стали твердо, и паша, предав огню занятые им селения, принужден был отступить с великой потерей. С сего времени черногорцы питали в себе желание мшения. В 1789 году они нашли случай удовлетворить оному: соединившись с австрийскими войсками под командой майора Вукасовича, они разбили пашу, проникнули в Албанию, сожгли множество турецких селений и с богатой добычей возвратились в дома.

По повелению нашего двора, подполковник граф Марко Ивелич набрал в Герцеговине и провинции Катарской 5000 корпус волонтеров. Митрополит Черногорский, предводительствуя значительной силой, разделенной на отряды, легкими сшибками и беспрестанными нападениями удержал соседственных пашей на своей границе и там, для войск наших, сражавшихся на Дунае, сделав немаловажную диверсию.

Мир, заключенный в Систове 1791 года, не утвердил их вольности. Султан, в знак их подданства, требовал небольшой дани. Черногорцы отказались и от малейшего вида зависимости. Порта старалась склонить их к тому переговорами, но все усилия и убеждения были тщетны, и турки снова прибегли к оружию.

В 1796 году тот же Махмут, паша Скутарский получил повеление, присоединив к себе войска соседних пашей, во что бы ни стало покорить или истребить непокорное племя славян. Паша вторгнулся в пределы их с превосходной силой, состоявшей из храбрых албанцев и янычар. Митрополит Петр Петрович, командуя малочисленным своим народом, встретил неприятеля у местечка Круссе, что близ крепости Подгорицы на границе Черногорской, и объявил, что здесь должно умереть или победить.

Решаясь одним сражением кончить кровопролитие, он стал в виду неприятеля на высотах, сделав фальшивую атаку на турецкий лагерь и отступив назад, поручил пяти тысячам отборных воинов защищать дефилеи, приказал на камнях положить красные шапочки, носимые черногорцами, и с главным корпусом в ночь сделав большой марш, обошел неприятеля в тыл и отрезал ретираду. На утро турки, обманутые огнями и шапочками, пошли к дефилеям 5000 черногорцев, подобно спартанцам в Фермопилах, дрались отчаянно, не уступили ни шагу и удерживали несколько часов стремление всей армии. В полдень митрополит, прошед непроходимыми горами, явился в тылу, спустился с гор и всей силой ударил на изумленного неприятеля. Турки дрались с остервенением. Черногорцы, защищая отечество, пренебрегая опасности, врубались в толпы их; сражения продолжалось трое суток. Неприятели гибли тысячами, не могли прорваться и разбиты были наголову. 30 000 легло на месте. Сам паша убит; обоз и богатый лагерь достались победителям. Голова паши, как знаменитейший трофей, вместе со знаменами, хранится в монастыре Цетине. Славная сия победа ужаснула турок, оградила независимость черногорцев и к свойственной им храбрости присоединила мысль о непобедимости. Следствием сего было, что пограничные округи Берда, Кучи и Пипери присоединились к Черногории.

В 1803 году Бонапарте простер виды свои на Черногорию, дабы, утвердившись в ней, держать Турцию в страхе и со временем отторгнуть от ней знатнейшую часть или нанесть ей неисцелимый удар. Как черногорцы до сих пор предлагали свои услуги всякому, кто обещал им помощь в нападении на турок; то, чтобы охранить от неволи, которую под видом помощи готовил им Бонапарте, тот же граф Ивелич, уже в чине генерал-лейтенанта, в звании доверенной особы послан был для открытия народу сего подлога и взятия нужных мер осторожности, которые и имели полный успех. По занятии провинции Катарской, Черногория вместе с оной соделалась значительным обладанием России. Главнокомандующий обеих областей, по отдаленности от отечества, хотя имел весьма малые средства, но искренняя преданность вообще всех славян помогла ему ниспровергнуть все коварные замыслы неприязненных держав. Сия преданность и похвальная самонадеянность на свое мужество утвердилась еще более победой у старой Рагузы, разбитием генерала Лористона на горе Баргарте в укрепленной батареями неприступной позиции, и наконец поражением генерала Мармонта, который с превосходной силой принужден был поспешно отступить от Кастель-Ново и, отказавшись от завоевания, думать о собственной своей безопасности.

Заключение

Народ, столь к нам близкий и столь мало известный, говоря одним с нами языком, имея ту же веру, происходя от одной крови, между тем как мы, родные его братья, стоим на знаменитой степени просвещенных наций, ведет посреди варваров дикую жизнь, и имеет те же нравы, какие предки наши имели при храбром князе Святославе.

Швейцария, местным положением столь сходствующая с Черногорией, в недрах бесплодия доставила себе счастливое довольство. Голландия, покрытая болотами, угрожаемая морем, не имея ни одной хорошей пристани, неутомимым прилежанием, соделалась центром торговли вселенной. Сибирь, под отеческим правлением, на замерзшей земле собирает богатые жатвы. Далмация, неблагоприятствуемая природой, могла усердием и гением Дандоло принять новый вид. Приморцы в судоходстве снискали свое продовольствие; другие ближние им соседи и однородцы – герцеговины, босняки и сербы, под игом угнетения, в глубоком изнурении рабства и обременений, извлекли из земледелия и торговли весь плод, которого пользу могли скрыть от беспечных своих тиранов; а черногорцы, будучи свободны и независимы, вечно стоя на страже своей вольности, не знают благосостояния, проистекающего от мудрости законов и попечительности монархов, не делают никакого усилия и не показывают никакого желания выйти из невежественного своего омрачения.

Обрабатываемые земли для черногорца не что иное, как посторонний предмет, для коего употребляет он одни физические силы; нет видов, нет улучшения, и все ограничивается простыми способами, по обычаю, соделавшимися священными. Страсть к войне потушает в нем желание приобретать богатство; довольствуясь малым, отправляя общественные должности безвозмездно, пренебрегая избыток, беззаботно провождает он жизнь в самовольной бедности. Торговля, умножающая земные произведения, также ему неизвестна, кроме не значущих мен в Катаро; набеги и грабежи составляют все сношения с изобильными провинциями, его окружающими. Сие отчуждение не от того происходит, чтобы душевные его способности были ограничены; напротив, он имеет проницательность, весьма здравый рассудок и удивительную смышленость и переимчивость; истина сия доказывается примерами тех, кои служат в российской армии и бывают в чужих землях: они оказывают способность к изучению языков и наук, а более склонность ко всем ремеслам и в короткое время делаются другими людьми; но успехи их бесполезны для отечества, ибо вообще они туда более не возвращаются. По своей беспечности народ сей, беспрестанно употребляя во зло благодеяния Провидения, не постигает наклонности своего разума, даже не зная способностей своих, старается отделить их от души и упрямо пребывает в прежнем невежестве.

Мечтания философов о независимости могут в семейственной жизни черногорцев найти образ счастливой свободы, но друг человечества всегда откроет в том беспорядок своеволия, где право сильного и неумолимое мщение заменяют все законы; он пожелает в сердце, да освободятся они от бесчисленных бедствий войны, им и соседям их равно пагубной, и да оставят жизнь, толико противную достоинству человека.

Под властью мудрых законов мощные руки черногорцев отвратятся от грабежей, посвятятся возделыванию земли; жатвы их будут обильнее, нерасчищенные леса, необработанные вершины горы могут искусством рук превратиться в тучные для многочисленных стад паствы; размножатся яблони, груши, гранаты, миндаль и прочие плодоносные деревья, растущие на сей заброшенной земле, так сказать, сами собой; от фиговых и шелковичных дерев получат они еще большие выгоды; наконец виноград на почве каменистой покроет промежутки скал их и увеличит их стяжание и удовольствия жизни.

Известно, что в XII столетии вся шерсть Боснии и Сербии привозилась чрез Черногорию в залив Катарский, откуда на судах отправлялась в Венецию. Не прошло еще одного века, как Босния и Герцеговина имели постоянное сообщение с Кастель-Ново чрез Ризано. Албания, для избежания опасностей мореплавания в зимнее и военное время, часто покушалась провозить свои товары чрез землю черногорцев; сим сократился бы путь, и караваны освободились бы от обид и притеснений; но, опасаясь могущества турок, они отвергнули все такого рода предложения. Рагуза и Катаро, сии две близкие им гавани, кажутся помещенными среди Адриатики, чтобы служить убежищем в бурном море и соделаться средоточием торговли турецких областей с Италией. Пропуская товары чрез свою область, они могли бы восстановить древние, потерянные ими отрасли торговли. Сим способом, приняв более миролюбивые правила, укротив строптивый нрав свой, черногорец узрел бы в короткое время процветающими земледелие и торговлю и познал бы все искусства, кои проистекают из сих двух источников всеобщего благосостояния. Упражнение в оных, открывая способности воображения, доставило бы ему наслаждение чистейшими удовольствиями и украсило бы его существование. Словом, сблизив их с соседственными народами, возможно было бы обратить ум их на другие предметы, дать им другое направление, внушить новые мысли и, тем побудив к новым соображениям, показать путь к изобилию, к стяжанию богатств.

Никакой народ не имел столько надобности в преобразовании своего правления и своих нравов; но каким способом произведется сия спасительная перемена? Можно ли надеяться, чтоб убежденный благосостоянием других просвещенных народов, стал он домогаться славы подражать им? Глаза его закрыты от света, душа, подобно умирающему, коего жестокость болезни делает нечувствительным к страданию, не может воспламениться тем благородным соревнованием, которое замышляет и приводят к концу дела великие. Настоящий митрополит имеет всю доблесть и способность внушить в них столь прекрасную решимость; но он царствует над народом, погруженным во мрак невежества, которое, возвышая его познания и утверждая власть, кажется, не побуждает его к сему подвигу, а всего вероятнее, он не имеет довольно сил предпринять столь важное преобразование. Оное может только быть творением того государя, коего имя находится в величайшем уважении у сего гордого, кичливого народа, того, которого подвиги познаменовываются единым благотворением к подданным, владычеством его счастливым!

Плавание до Триеста. – Блокада Венеции

15 апреля по возвращении фрегата из Корфы, для доставления в Триест надворного советника Скрыпицына, отправленного в Россию с донесениями, оставили мы Кастель-Ново. При ясном небе и тихом ветре беззаботно плыли мы близ Рагузского берега. К вечеру береговой ветер наполнил верхние паруса, фрегат нечувствительно, но скоро переменял место. С островов, мимо которых шли, прохладный ветер навевал на нас ароматы цветущих дерев, и множество птичек пели на реях; юнги, с отважностью лазя по мачтам, ловили их только для того, чтобы, накормя, дать им свободу. Множество касаток[43] играли вокруг фрегата; они так плавно и не торопясь выбрасывались из воды, что, кажется, нарочно желали доставить нам удовольствие. Касатки водятся во всех морях; серпу подобное перо на спине отличает их от дельфинов, которые притом и менее; сии рыбы любят приближаться к кораблям и, кажется, забавляются, быстро оные обгоняя. Они обыкновенно идут в ту сторону, откуда нового ветра ожидать должно. 16 апреля, несмотря на темную ночь и противный ветер, прошли мы Курцольским каналом, весьма тесным и опасным. Капитан Белли, взявший остров Курцало, с кораблем своим стоял тут на якоре, а бриг «Летун» и шхуна «Экспедицион» крейсировали у острова Лезино.

Миновав Длинный остров (Isola longo), увидели требаку, идущую по направлению к Заре, пушечным выстрелом требовали, чтоб она подошла для осмотру, но требака, не поднимая флагу, пустилась бежать к гряде малых островов, окруженных каменными отмелями, надеясь между оными скрыться. Полагая по сему, что судно сие должно быть неприятельское, мы погнались за ним и, подошед весьма тесный пролив между двух подводных камней, остановили его несколькими ядрами у острова Унии; люди с него бежали, а требака, нагруженная кокорузой и маслом, взята.

20 апреля, когда мы подходили к Триесту, во время штиля французская канонерская лодка, вышедши из Капо д’Истрии, осмелилась атаковать нас. Первые наши ядра, по причине отсыревшего в пушках пороха, легли очень близко, почему неприятель, полагая, что наши пушки малого калибра, приблизился, но несколько метких выстрелов принудили его немедленно отступить, и как одно ядро попало в подводную лодки часть, а другое подбило пушечный станок, то лодка тотчас по входе в гавань вытащена на берег. Потеря наша состояла в нескольких перебитых снастях. На другой день со смехом читали мы в «Триестских ведомостях» пышное известие о жестоком и кровопролитном сражении, в котором морские гранодеры[44] покрыли себя неувядаемой славой. «Неприятельский фрегат La Belle Venus потерял 200 человек (!) убитыми и ранеными, наша также довольно значительна, мы лишились 16 человек храбрых и одного порутчика».

Я ничего не могу сказать о прекрасном Триесте, ибо, будучи занят должностью, не успел ничего осмотреть и был только в театре и на гулянье в Боскете. В опере Меропа славная Сесси удивительным своим голосом восхищала слушателей; она была не очень здорова, у ней болела нога и публика требовала, чтоб ей подали стул. В самом деле она стоит сего уважения; пела так превосходно, что в партере и ложах никто не смел пошевелиться. Боже сохрани кашлянуть, чихнуть. В Боскете, в редкой, без тени, дубовой роще, я видел вместе множество итальянцев и немцев; при первом на них взгляде разность делается ощутительной. Немцы сидят кучками на траве, пьют, едят, в руках кружки с пивом, во рту трубка; круглые, румяные женщины суетятся вокруг их и подкладывают им приготовленный бутерброт (хлеб с маслом). Итальянцы, напротив, выступая театральными шагами, насвистывают арию, петую госпожой Сесси, «Cari miet figli venite!» заглядывают в глаза женщинам, кои с прекрасным станом, с бледным на лице изнурением, с пламенным нежным взглядом, охотно принимают вежливости кавалеров, какие у нас почлись бы не слишком пристойными. Когда сумрак вечера сгустился и луна еще не явилась на небосклоне, тихий топот и шорох ног заступил место шума и грома подъезжающих и уезжающих экипажей. В роще остались только те, кои надеялись наслаждаться лучшими удовольствиями, нежели пением несравненной Сесси, первой тогда певицы в Европе. Тут остались только чичисбеи, к коим мужья имеют доверенность; но до какой степени? Вопрос неудоборешимый! Название нашего домашнего друга, несколько близко к чичисбею, но, к счастью мужей, у нас и в столицах нет еще и тени чичисбейства.

На третий день пребывания в Триесте объявили нам, что вход в австрийские порты российским и английским военным кораблям запрещается, и сказано именно за занятие войсками нашими Боко ди Катаро и за не последовавшее еще возвращение той провинции. Потому корабль «Елена» и наш фрегат принуждены были отойти от города на пушечный выстрел. Впрочем, дружба и союз обеих империй от сего нимало не уменьшились. Легко догадаться можно, что австрийский двор к таковой мере принужден был Бонапартом, и, как уверяли нас, с согласия нашего двора. Чрез сие думал Наполеон удалить наши корабли от Венеции, но ошибся и скоро увидел, что он лишился и остальной малой торговли. Прежде сего мы не могли брать тех судов, кои выходили из Венеции и шли близ берега, по мелководью, мимо кораблей наших, стоявших в Триесте на рейде; они, по правилам нейтралитета, без задержания входили в гавань; но теперь фрегат наш, отошед от города на три версты, начал останавливать и осматривать все лодки, которые уже не могли миновать его. Каждую ночь, когда ветер дул от Венеции, вооруженный баркас возвращался с несколькими призами, нагруженными большей частью съестными припасами. В продолжение немногих дней приобрели призов более, нежели на 100 000 рублей. Триестцы предвидели беду, совершенную остановку сношений их морем с Италией, но пособить уже было нечем. Один пассажир, по виду подозрительный, был задержан, привезен на фрегат, но капитан приказал его отпустить, ибо он назвал себя австрийским купцом и показал паспорт. Пассажир сей был французский генерал Молитор, который жаловался триестскому губернатору, что позволяют нам осматривать суда почти в самой гавани, подал протест, наделал много шуму, а мы чрез то сделались осторожнее, строго осматривали всех пассажиров и австрийским паспортам более не верили.

4 мая, блокируя Венецию и находясь близ Истрии, при осмотре двух австрийских требак нашли, что они нагружены были деньгами, а по бумагам и показанию шкипера видно было, что они вышли из Венеции, почему и взяли их в приз. Капитан военного австрийского брига, который шел в недальнем от нас расстоянии, прислал на фрегат своего офицера сказать, что сии суда находятся под его конвоем, а как шкипер и пассажиры при допросе объявили, что деньги принадлежат французскому банку, который получил повеление медные австрийские деньги променять в Триесте на серебро, то капитан наш отвечал, что не только не может он возвратить двух взятых требак, но донесет начальству, что в противность прав нейтралитета, провожают их военные австрийские корабли. Капитан должен был задержать австрийский бриг, но совершенная тишина воспрепятствовала сему, и бриг на веслах вошел в Триест, куда и мы также возвратились. Консул Пелегрини, приехав на фрегат и думая, что мы взяли бриг, поздравил нас с двумя миллионами флоринов доброй добычи. На другой день, разгрузив требаки, нашлось 35 000 гульденов; людей и суда отпустили. Большая часть денег с тремя французскими генералами находилась на военном бриге и на других австрийских судах, кои еще оставались в Венеции.

После Пресбургского мира открылся истинный характер и политика Наполеона. Удача и необыкновенная дерзость поставили его превыше всех прав. Очарованный победами, более не знал он меры своему честолюбию. Возмущая спокойствие Европы, уж не искал благовидных причин к притеснению какой-либо державы и особенное находил удовольствие самыми наглыми требованиями унижать достоинство империи Австрийской. Променяв Ганновер и Лауенбург на Верхний Пфальц и княжество Нефшательское, Наполеон успел поссорить Пруссию с Англией и Швецией, искал средства поссорить Россию с Австрией и думал оное чрез Катаро. Для сего удержав Браунау, объявил, что когда Катаро будет сдан его войскам, тогда Браунау возвратится императору, а для большей приманки, что будто тогда французские армии оставят и Германию. Князь Шварценберг отправился в С.-Петербург исходатайствовать возвращение Катаро, и прежде, нежели он туда доехал, Наполеон по трактату потребовал в венского кабинета свободного пропуска чрез австрийские владения 40 000 человек войск в Далмацию; потом, когда оные были близ Триеста, принудил затворить порты для российских и английских кораблей; и наконец, угрожая поставить свои гарнизоны в Триесте и Фиуме, можно сказать, приказал задержать российские купеческие суда, находившиеся в первой гавани. Вследствие сего, 6 мая, триестский губернатор, граф Бриджидо, объявил российским шкиперам, что если они чрез шесть дней не оставят порта, то суда их будут задержаны; но как оные в такой короткий срок готовы быть не могли, то это походило уже на разрыв; почему 7 мая, получа с курьеров неаполитанского двора Лучиано Спирадаро от полномочного венского посла графа Разумовского депеши к адмиралу, с девятью бокезскими судами, сдав свой пост кораблю «Елена», пошли обратно в Катаро для доставления сих сведений главнокомандующему.

Ветры тихие и переменные позволяли иметь на воде вооруженный двумя пушками баркас, который, не задерживая в ходу фрегата, входил в мелкие гавани

Далматских островов, где малые суда в безопасности стояли от больших наших кораблей. Сим средством взяли еще несколько судов. Прошед Истрию, поставили все паруса и скоро скрылись от девяти купеческих судов, которые до сего места шли с нами вместе.

Густой верховой ветер, при ровной поверхности моря, весьма нам благоприятствовал. Солнце, коего последние лучи озлатили запад, медленно опустилося в море, и прекраснейший вечер заступил место дня; ветер утих, море сделалось мертвым. Вокруг было так тихо, что ходя вдоль фрегата с рупором[45] в руках, то переходя с одной стороны на другую, с беспокойным ожиданием смотрел я на небо, которого прекрасную лазурь не затмевало ни одно облако; то с скукою взирал на спокойное зеркало вод, при ясном свете луны блистающее, как неизмеримое поле, усыпанное алмазами. Совершенная тишина недолго продолжалась, легкий ветер начал навевать; с радостью свеся с кормы голову, любовался я длинной огненной чертой, которая, как бы привязанная к рулю, тащилась за фрегатом и ярким своим блеском означала след его. Уже рассчитывали мы, как скоро можем прийти в Кастель-Ново; но ветер непостоянный только на минуту повеял и снова затих. Наконец прежний свеженький ветер подул, облака сгустились, небо померкло, ветер начал усиливаться и скоро принудил нас остаться под малыми парусами. Фрегат, гонимый крепкими порывами, скользил по ровной еще поверхности моря, которое носу его не представляло большого сопротивления.

Около полуночи, когда мрак был непроницаем, восточный горизонт вдруг осветился блестящим огнем. Малый огненный шар медленно склонялся влево от нас к берегу, по мере падения свет распространялся, а скорость увеличивалась, наконец прибавившись до величины луны, влек за собою хвост наподобие кометы, а скорость движения равнялась падению блуждающих звезд. В средине полета шар сыпал вокруг искры столь яркие, что ночь на несколько секунд в той стороне обратилась в день, и когда шар с великим треском рассыпался, видимый его поперечник казался имеющим около 50 сажен. Сие явление, происходящее от земных испарений и электрической силы, другие называют огненным летающим змеем; и здесь простой народ верит, что он любит хорошеньких женщин, и в который дом спустится, приносит туда богатство и счастье. Последнее сбылось с нами в самом деле; мы быстро промчались мимо Лезино, где на крепости с пушечным выстрелом поднят был трехцветный французский флаг; два часа после прошли крепость Курсало, где развевало российское знамя; тут стояли корабль «Азия» и бриг «Летун»; к вечеру того же дня, когда прошли мы фрегат «Михаил», стоявший в Каламонте, крепость Новая Рагуза салютовала нам из 11 пушек, и 12 мая под всеми парусами при свежем ветре, когда фрегат лежал совсем на боку, под самой кормой адмиральского корабля, отсалютовав ему 9 выстрелами, проворно (что называют морские «на хвастовство») убрав паруса, бросили якорь у Кастель-Ново.

Кастельновский рейд, столь прежде уединенный и пустой, представлял теперь на пространстве шести верст прекрасную картину. Огромные линейные корабли, малые легкие бриги и множество разного роду и названий купеческих судов, все под российским флагом, в таком отдалении от отечества льстили гордости русского сердца. Там отзывались отрывистые крики матросов, подымались на корабли тяжести; тут пронзительный звук дудочки призывал людей к получению порции вина и обеда; а здесь раздавались сладостные звуки огромного оркестра, сливавшиеся с слышимыми в отдалении веселыми солдатскими песнями: все вместе привлекало слух и утешало сердце. Везде было движение и суета, у пристаней густой дым клубился к облакам, там от горящей смолы поваленный на бок корабль объят был огнем[46]. Тут несколько раскрашенных шлюпок пестрили море и мелькали в глазах. Казалось, что две под парусами, сойдясь, ударятся одна об другую и люди погибнут; но нет, одним малым движением руля они минуют и так близко, что с шлюпки на шлюпку можно подать руку. Вот одна, неся большие паруса, лежит совсем на боку, вода плещет через борт и кажется ее заливает; но к сему нужна одна только привычка, а не излишняя смелость; это обыкновенная забава молодых офицеров; они катаются и утешаются, по-видимому, столь опасным положением.

Освобождение задержанных судов в Триесте 21 мая

По прибытии фрегата в Кастель-Ново, на другой день, 13 мая, вице-адмирал с кораблями «Селафаилом», «Св. Петром», «Москвой» и фрегатом «Венус» отправился в Триест, как для освобождения задержанных австрийцами судов, так и для проводу их мимо Истрии, в портах которой французы усилили свою гребную флотилию. 14-го числа у острова Меледо встретились с кораблем «Елена» и семью корсарами под военными флагами, кои сопровождали 38 бокезских судов. «Елена» отсалютовала адмиралу 9 выстрелами, подошла к кораблю его под корму для переговору. После оного на «Селафаиле» поднят сигнал поставить все возможные паруса; но 15-го у острова Лиссо ветер переменился и сделался противный. Тут встретились с нами 5 английских транспортов с войсками, без успеха покушавшимися взять остров Тремити. Тихие переменные ветры удержали эскадру в море по 20 мая; сего же числа в полдень нашел сильный попутный шквал с дождем; корабли полетели, и скоро по обходе Истрии, при пушечных выстрелах подняты сигналы приготовиться к сражению и стать на якорь со шпрингом[47]. Едва в Триесте заметили наши корабли, как эскадра в боевом порядке остановилась под самыми батареями города. Вскоре триестский военный комендант фельдмаршал-лейтенант Цах прислал своего адъютанта поздравить с прибытием и просить, чтобы эскадра, в силу повеления императора, отошла на пушечный выстрел. Вице-адмирал отвечал на сие: «Стреляйте! я увижу, где ваши ядра лягут и где мне должно стать». Адъютант, не ожидавший такового ответа, раскланялся и уехал. Во всю ночь палубы кораблей были освещены фонарями, люди стояли у пушек, фитили курились и вооруженные шлюпки разъезжали вокруг гавани. Задержание наших судов и грозное положение эскадры подали справедливую причину гражданам города опасаться худых следствий. Они в боязливом недоумении ожидали утра, мы с своей стороны желали знать, чем кончится столь неприятное обстоятельство.

Ночью фельдмаршал-лейтенант Цах доставил повеление австрийского императора о закрытии портов его для российских и английских кораблей. Главнокомандующий утром 21 мая отвечал на оное в сих кратких словах: «Объявление ваше получил и оставлю порт как только исправлю некоторые повреждения моих кораблей». После сего начались переговоры, чиновники беспрестанно то приезжали на «Селафаил», то возвращались в город. Австрийские дипломаты, продолжавшие переговоры во всю ночь, старались уверить вице-адмирала, что постановление о запрещении входа последовало по настоянию Наполеона, который, в противном случае, дал повеление занять Триест и Фиуме, единственные гавани, оставшиеся Австрии; уверяли, что 20-тысячный французский корпус стоит в близком расстоянии и уже два генерала прибыли в город с тем намерением, если российская эскадра не удалится, то завтрашнее утро войска вступят в Триест.

Потом, ссылаясь на искреннюю дружбу и твердый союз наших дворов, просили и надеялись, что российский адмирал, конечно, не решится без особого повеления своего императора поступать так, как французские генералы, которые требования свои и во время мира приводят в исполнение штыками и насильственными мерами. Положение ваше затруднительно, отвечал Сенявин, а мое не оставляет мне ни малейшего повода колебаться в выборе. Поступок ваш, мне как генералу, а не политику, кажется не соответствует дружеству и союзу, в которых вы меня уверяете. С долгом моим и силой, какую вы здесь видите, не сообразно допустить вас унижать флаг, за что ответственность моя слишком велика; ибо сие касается чести и должного уважения к моему Отечеству.

В продолжение сих сношений в полдень прибыл на рейд фрегат «Автроил» с известием, что французы заняли Старую и Новую Рагузу и угрожают нападением на Катаро. Сие новое нарушение прав народных побудило вице-адмирала принять решительные меры. Корабль «Петр» и фрегат «Венус» получили повеление, по причине совершенной тишины, тянуться завозами, первому к батареям нового Карантина, второму к С. Карловской пристани, так что корабль и фрегат, вошед в самую гавань, находились бы в тылу главной и сильной батареи, находящейся на мели, к старому Карантину примыкающей, у которой адмиральский и корабль «Москва» стояли на пистолетный выстрел. На последнюю ноту генерала Цаха главнокомандующий вручил австрийским чиновникам следующий, достойный замечания, ответ:

«ВАШЕ ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО!

В ответ на письмо ваше сего дня я приказал одному из кораблей моих, который, может быть, находился ближе пушечного выстрела, отойти – и вы это видите. Корабль же, на котором я нахожусь, хотя и не думаю, чтобы был ближе выстрела, также отойдет, если ветр и жестокие шквалы то мне позволят. Впрочем, как вы уверяете меня, Г. Генерал-лейтенант в постоянной дружбе Августейших наших Дворов и согласии о запрещении входа в ваши порты Российским кораблям; хотя и я не имею на сие повеления моего Императора, но с моей стороны желая избегнуть недоброжелательства, я запретил моим офицерам съезжать на берег, и вам известно, что сие исполнено. Чрез час, я надеюсь, как к вашему, так и к моему совершенному удовольствию, отправиться отсюда в дальнейший путь.

Дм. Сенявин.

Генерал-Лейтенанту Цаху,

Военному Коменданту Триеста.

21 Майя 1806 года Корабль „Селафаил“».

Отпуская австрийских чиновников, главнокомандующий сказал им: «Теперь нет времени продолжать бесполезные переговоры. Вам должно избрать одно из двух: или действовать по внушению французских генералов, или держаться точного смысла прав нейтралитета. Мой выбор сделан и вот последнее мое требование: если час спустя не возвращены будут суда, вами задержанные, то силой возьму не только свои, но и все ваши, сколько их есть в гавани и в море. Уверяю вас, что 20 000 французов не защитят Триеста. Надеюсь, однако ж, что чрез час мы будем друзьями, я только и прошу, чтоб не было и малейшего вида к оскорблению чести российского флага клонящегося и собственно для вашей же пользы, чтобы не осталось и следов неудовольствия. Скажите генералу Цаху, что теперь от него зависит сохранить дружбу августейших наших монархов, которая столько раз была вам полезна и впредь пригодиться может. Уверьте его, что чрез час я начну военные действия».

Грозное движение эскадры, несмотря на угрозы французских генералов, гораздо скорее, нежели дипломатические убеждении, принудили генерала Цаха и триестского губернатора графа Бриджидо вполне удовлетворить требованию Сенявина. Когда уже все было готово, и мы ожидали, признаюсь, с великим нетерпением первого выстрела адмиральского корабля, как в назначенный для начатия боя срок в гавани раздались громкие восклицания Vivat! и мы с удовольствием увидели на задержанных судах поднятые российские флаги. В ту же минуту корабли «Селафаил» и «Петр» вступили под паруса. Капитан корабля «Москвы» получил повеление, в ожидании прибытия курьера в Триест, блокировать Венецию и провождать мимо Истрии освобожденные суда, которые фрегаты «Венус» и «Автроил» должны были препроводить в Катаро. Отшествию адмирала купеческие наши суда приветствовали пальбой из пушек и ружей и криками ура! На «Селафаиле» отвечали им музыкой, которой согласные звуки по тихости ветра далеко были слышимы. В сие время на Триестской цитадели подняли флаг, в городе пронесся слух, что российский адмирал посетит губернатора, отчего множество народа покрывали набережную.

Таким образом Сенявин сделал первый шаг на дипломатическом поприще и, можно сказать, первый из генералов законных держав, показал средство, коим можно воздержать неслыханную наглость требований французских генералов и агентов, которые во время мира не менее, нежели в продолжении войны, стараются уничижать достоинство тех, кои боятся их угроз. Сим решительным поступком Сенявин разрубил Гордиев узел, хитро связанный рукой Наполеона, и тем прекратил и уничтожил то неудовольствие, которое могло бы произвесть не только охлаждение, но и самую войну. Уже считали ее верной, но ошиблись. Сенявин своей твердостью успел поддержать союз наш с Австрией и не оставил ни малейшей причины для дипломатической переписки.

Ночью, по причине штиля, течением приблизило корабли «Селафаил» и «Петр» к крепости Капо д’Истрии. Две канонерские лодки, вышедшие оттуда, на безобидном расстоянии сделали несколько выстрелов на воздух. Корабли им не отвечали, ибо ядра их далеко не доставали. На другой день наш консул Пелегрини прислал следующий монитер: «Храбрая флотилия королевства Итальянского мужественно напала на огромные российские корабли и меткими выстрелами принудила оные отступить далее в море. Сражение происходило близ Капо д’Истрии. Потеря неприятельская должна быть значительна, мы узнал (от кого?), что одним ядром, пущенным с лодки „Баталья де Маренго“ убило адмирала Сенявина».

По отшествии главнокомандующего, дабы, с одной стороны, удовлетворить настоятельные требования французских генералов, а с другой, под благовидной причиной не пустить нас на берег, объявили нам карантин, однако ж мы остались на якоре в самой гавани и чрез брантвахту получали все нужное. Чрез два дни, вероятно, по отъезде французских генералов, офицерам, но только во фраках, позволили съехать в город. В театре нам дали кресла gratis. Купечество, которое составляет большую часть населения Триеста, превозносило похвалами поступок нашего вице-адмирала; ибо лишиться торговли не для одних их, но и для всей Австрии было бы весьма чувствительно и, конечно, по сей же причине единственное сообщение наше чрез Триест с Россией осталось свободным.

На пути от Триеста до Катаро. – Тифон

25 мая, стоя на триестском рейде и увидев, что одна канонерская лодка вышла из Капо д’Истрии, снялись мы с якоря и, скоро заштилев, пошли к оной буксиром; но лодка, заметив наше движение, возвратилась назад. 26-го, когда все 17 судов, долженствовавших идти под нашим конвоем, были готовы, капитан корабля «Москвы», пришедший с моря, сделал сигнал сняться с якоря; вышед из Триеста, по причине штиля в сей день принуждены были два раза вступать под паруса и ложиться на якорь, но 26-го небольшой попутный ветер подул, и конвой благополучно прошел Истрию; неприятельская флотилия из-под крепостей не выходила. 29 мая корабль «Москва», оставя конвой, возвратился для блокады Венеции; на другой день в сей стороне слышали мы пальбу. После мы узнали сему причину. 30 мая, пользуясь штилем, большой конвой малых купеческих судов под прикрытием многих французских канонирских лодок вышел из Венеции, желая пробраться в Истрию. Корабль «Москва», получа маленький ветер, стал к ним лавировать, сделал по ближайшим несколько выстрелов, конвой тотчас возвратился назад, зашел за мели и стал там на якорь.

Суда конвоя нашего представляли образцы древнего и нового кораблестроения. Тартаны с наклоненной вперед мачтой, пинки с высокими кормами; прекрасной наружности полаки с мачтами из одного целого дерева, шебеки с треугольными парусами, притом беспрестанные веселья и заунывные песни славян, напоминали то самое время, когда Игорь или Олег плыли для покорения Царя града. Мы шли очень тихо, и точно так как бы были в гавани, принимали посещения и гостей, которые часто оставались обедать. В воскресенье к обедне приехали почти все шкиперы.

Дни были очень жаркие. Легкие ветры, обыкновенно в полдень дующие с моря, а в полночь с берега, постоянно нам благоприятствовали. Ночной ветер приносил с собой теплые удушающие земные испарения, от чего в полночь терпели от зною столько же, как и в полдень. 30 мая после полудня, на высоте острова Агосто, при наставшем довольно свежем северном ветре, воздух наполнился тонким туманом, и скоро в недальнем от нас расстоянии, на пространстве 4 верст, море с чрезвычайным шумом начало кипеть, и вдруг во многих местах вода винтом стала подыматься к небу, а облака опускаться к ним длинным рукавом. Вода, с неимоверной скоростью вращаясь кругом, рассевала вокруг крупный дождь, шум производимый сим движением, уподоблялся клокотанию расплавливаемого металла. Наконец море соединилось с облаками, множеством конусов, кои острыми своими вершинами касаясь небес, с великим шумом начали вертеться, толстеть и двигаться. 11 огромных тифонов быстро мчались на нас, конвой рассеялся от них в разные стороны, но как некоторые суда, не имея пушек, были от них в опасности, то мы, поставив все паруса и приведя к ветру, подобно Дон Кихоту, сражавшемуся с ветряными мельницами, принуждены были вступить в бой с водяными столбами. Залп с правой стороны разорвал два тифона. Несколько выстрелов с левой обрушили еще один, который в падении увлек за собой и другой. Любуясь уничтожением сих гигантов, мы увидели прямо перед носом и уже гораздо близко еще один, второпях фрегат не поворотил, целый залп пролетел мимо, нечего было делать, как, положа все паруса против ветра, остановить тем фрегат на месте. Тифон уже был так близко, что многим было не до смеху, к счастью, одним верным выстрелом с носу, повалили и этот колосс, брызги рассыпались перед нами и чуть только не задели. Наши конвойные суда также удачно сражались с тифонами, которые, как нарочно, шли на нас с трех сторон и беспрестанно упадали, другие снова подымались. Чрез полчаса все исчезли сами собой. Сего лета один тифон упал возле корабля «Св. Петра» и, прикоснувшись только брызгами, оборвал все паруса и сломал нижний рей. Можно себе вообразить, какой бы вред мог произойти, если бы такой водяной столп упал прямо на корабль.

Тифон, или иначе морская труба, притягивает к себе окружные пары, течение к нему воздуха от сего бывает так сильно, что птицы, близко летящие, увлекаются водой к облакам, даже не столь быстрые в плавании рыбы подъемлются к небу. Когда солнце случается сзади тифона, то весь столб горит разноцветными огнями, вода видимо переливается в нем и кипит точно так, как в водопадах. Тут должно себе представить большую реку, быстро несущуюся из моря в небеса и сыплющую вокруг себя жемчужный дождь.

Происхождение тифонов и смерчей физики приписывают электрической силе. Они говорят, что когда сильно наэлектризованное облако в приличном расстоянии от моря находится, тогда между сим облаком и морем начинаются два противные течения электрической материи, одно из облака вниз, другое от моря вверх. Ежели первое течение сильнее второго, то частицы паров, из коих состоит облако, увлекаемые текущей из него материей, образуют водяной столп, или тифон. Если же поток, стремящийся из воды в облако, сильнее того, который течет из облака в море, тогда вода, увлекаемая сильнейшим потоком, поднимается к облаку обращенной воронкой; наконец также составляется столб, который называется уже смерч. По образовании столпа не одно только верхнее облако или море, но весь тифон получает силу притягивать другие соседственные пары и воду, отсюда рождается сильное воздуха движение, весьма быстро весь столб кругом обращающее и приобретенной сим центробежной силой подымающее воду вверх к облакам. Мореходцы водяные столбы обоих родов называют одним именем тифон; смерчью же называют тот быстрый вихрь, который крутит воду на небольшую высоту, но силой одного венгра, принявшего круговое обращение, подымает вверх паруса, не причиняя дальнейшего вреда. Тифоны обыкновенно после зноя случаются и жарким климатам особенно свойственны, потому-то в северных морях они редко бывают видимы. Смерчи же обыкновенно случаются после бурных погод или предвещают оные. Вихрь, подымающий на земле вверх крутящуюся пыль, есть также смерч.

Проходя Старую Рагузу за островами, Петине называемыми, корабль «Уриил» и два корсара палили по берегу, где, полагать надобно, происходило сражение. 31 мая к вечеру конвой вошел в Катарский залив, в котором стояли корабли «Селафаил», «Параскевия» под флагом контр-адмирала Сорокина, «Петр» и «Елена». Еще в Триесте лейтенант Н., раздавая шкиперами сигнальные книги, подозревал на одном судне пассажира, назвавшегося российской службы капитаном. Лейтенант, говоря с ним по-итальянски, заметил в нем нечто особенное, почему и приказал шкиперу наблюдать его поведение. Когда фрегат лавировал пред входом в Катаро, дабы пропустить конвой вперед, шкипер привез несколько писем, порученных сим пассажиром для отдачи в Перасто, Катаро и другие католические коммунитаты; шкипер к тому же объявил, что пассажир его имеет с собой много денег и все ночи, запершись в каюте, занимался писанием, почему лейтенант Н., отправившись с шкипером на его судно, отобрал бумаги, по коим и открылось, что он был шпион, подосланный неприятелем. Адмирал приказал тот же час отправить его в крепость Эспаньолу.

Некоторые бумаги я отвез на корабль «Селафаил» и адмирал оставить меня у себя ужинать. Тут в первый раз узнал я своего начальника и, признаюсь, считал себя счастливым, что несколько минут был с ним вместе. Прием его ласков и ободрителен, обращение столь просто и благородно, что он, так сказать, вдруг дает доступ к своей славе. За столом Дмитрий Николаевич казался быть окруженным собственным семейством. Беседа его была разнообразна и для всех приятна, каждый в ней участвовал, ибо он разговорами своими обращался к каждому, так что казалось, забывая себя, помнил только других, и я, последний из гостей, не остался без внимания. В нем виден был навык такого человека, который много видел, много читал и часто размышлял о пользах, слабостях, страстях и недостатках человеческого сердца. Когда кто из собеседников обращал разговор на прошедшие политические происшествия, он предоставлял свои мнения с такой скромностью, как бы они не были собственные его мысли, а того, с кем он говорил. Когда же разговор переходил к России, взор его оживлялся; все слушали со вниманием и, казалось, только в сем случае опасно было противоречить его мнению.

Взгляд на приуготовление к войне черногорцев

1 июня со всего флота отправлены были гребные суда для перевозу черногорцев из Катаро в Кастель-Ново. Множество народа толпилось по улицам. На площади у гоубвахты раздавались черногорцам первой дивизии небольшие флаги, которые предпочиталися народом настоящим знаменам потому, что на них был андреевский крест. Каждое селение составляло партию или роту, смотря по многолюдству своему, числом людей не ровную. Каждый округ составлял корпус, которым командовал сердарь. Всеми приморскими и черногорскими ратниками предводительствовал сам митрополит. Таковое разделение, как мне кажется, подстрекает соревнование и утверждает согласие; ибо в одной роте все воины большей частью родственники. Роты и корпус, принадлежа разным деревням, городу или округу, соревнуя, опережают друг друга и в сражении было бы стыдно остаться позади. Выбор начальников рот заслуживает внимание. Ратники одного села, ставши в кружок, избирают между собой кандидатов; сии по старшинству лет рассказывают подвиги свои, исчисляют сражения, свидетельствуются ранами, которые при сем и открывают, оспаривая друг друга, что не без шума бывает. По общему согласию избирают наконец самого достойного и храбрейшего, снимают с него оружие, дают ему клятву повиноваться, и где он ляжет, там и свои головы положить. После сего начальник сей принимает флаг, со всеми идет в церковь, служат молебен, дают присягу и, вышед опять на площадь, снова становятся в кружок, вынимают мечи и, потрясая ими, все вокруг кричат: за крест, за веру, за матерь пресвятую Богородицу, за Царя Белого и Отечество, клянемся костями предков, славой их служить до послед ней капли крови, не просить и не давать пощады, умереть или победить. Признаюсь, таковое приуготовление потрясает душу. Но глашатаи еще более возбуждают ярость сего полудикого народа, они усталым, осиплым голосом, не умолкая, кричат: «К оружию, храбрые славяне! Старые изменники рагузинцы обманули нас, отдали французам свои крепости, и как некогда сожгли они в церкви христиан, так и теперь, надеясь на помощь безверных, угрожают опалить землю нашу и истребить нас огнем и мечом. Кровь сожженных братий вопиет! ступайте, мстите убийцам, изменникам и врагам вашим». Сии слова исторгли злостные ругательства: черногорцы, вращая в воздухе кинжалы, кричали «копсить поганых дуброников, удрить главы пасьей виры», то есть бить рагузинцев и французов. Я не мог усадить черногорцев на свою шлюпку, один войдет в нее, другой выйдет; это не такие войска, чтобы можно было подчинить их, они повинуются, и то не во всем, только тогда, когда видят пред собой неприятеля.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ,

Заключающей происшествия от августа 1805 по 1 июня 1806 года.

Часть вторая

1806 год, кампания против французов на Адриатическом море

Посылка брига «Летуна» в Превезу

По извещению министра при Ионической республике графа Моцениго, вице-адмирал Сенявин дал повеление командиру бригу «Летуна» взять французский корсар, захвативший российское судно в Превезе. Начальник брига, лейтенант Ив. Будаков, 8 февраля прибыв к устью Превезского залива, потребовал, чтобы российское судно было возвращено. Корсар, по настоянию правительства оставя российское судно, отошел в противолежащую бухту и на другой день напал на бриг; сражение продолжалось полтора часа и ядрами корсара город немало поврежден был. Хотя французская шебека была сильнее нашего брига, однако ж, пользуясь тишиной, принуждена была отойти на веслах во внутренность губы, где, выгрузив с одного борта пушки и поставив оные на две батареи, стала на мелководии между оными. По возвращении брига «Летуна» с российским судном в Корфу, командир брига «Феникса» капитан-лейтенант Сулменев, вместе с Будаковым, получил повеление истребить французский корсар. Оба брига 13 февраля пустились в губу; при входе их вышел им навстречу турецкий бриг о 14 пушках и следовал за ними; неприятельский корсар стоял при местечке Салагоре, в устье реки Луру и, как выше сказано, защищался двумя батареями. Бриги по мелководию не могли подойти на решительную дистанцию, ядра их едва доставали; почему и оставили нападение, а корсар вошел далее в реку. Во время сражения турецкий бриг был спокойным зрителем. Вице-адмирал представил турецкому начальству, что если они позволяют неприятельскому корсару строить батареи на их береге, допускают задерживать суда, нагруженные разной провизией для российской эскадры, и впредь не примут надлежащих мер для удержания своевольства неприятельских судов, то принужден будет взять строгие меры, коими может прекратить подобные злоупотребления власти начальников союзной с Россией державы. В сем происшествии видны происки неприятеля, но Али паша, знакомый с вице-адмиралом, по первому сему опыту узнав, что невыгодно ему будет делать подобные неприятности, воспользовался первым случаем уверить Сенявина в своей дружбе и расположении. Паша по турецкому обычаю прислал адмиралу некоторые подарки, за которые, должно полагать, получил гораздо значительнейшие; ибо, невзирая на умыслы неприятеля, искавшего лишением подвоза съестных припасов вредить нам в Корфе, Али паша во все время был добрым соседом и хорошим приятелем вице-адмиралу.

Действия эскадры капитана 1-го ранга Белли

Вице-адмирал прибыл 15 марта в Катаро и лично удостоверился в преданности к государю императору бокезцев, объявивших чрез депутатов готовность свою жертвовать не только собственностью своей, но и жизнью. Уважая такую искреннюю приверженность народа, в коей не было никакого сомнения, положил защищать и помогать им сколько возможно. Учредив полицию и конвой до Триеста и Константинополя, выслав 30 судов, вооруженных от 8 до 20 пушек, для блокады портов неприятельских в Адриатическом море, предписал капитану Белли с кораблями «Азией», «Еленой», «Ярославом»; фрегатами «Венусом», «Михаилом»; бригом «Летуном», шебекой «Газард» и шхуной «Экспедицион», стараться овладеть островами, лежащими против Далмации.

Взятие крепости Курцало

Вследствие сего повеления капитан «Белли» с кораблем «Азией», «Ярославом», «Еленой» и 9 купеческими судами 29 марта вышел из Катарского залива. В канале Каламота присоединил к себе шхуну «Экспедицион» и шебеку «Газард», а 30 марта в полдень «Ярослав», «Экспедицион», «Летун» и «Газард», положив якорь на пистолетном выстреле от крепости, открыли по оной сильный огонь. Менее, нежели в полчаса, пушки на стенах были сбиты, и неприятель защищался только ружейной стрельбой. Когда корабль «Азия» становился на якорь, а десант, состоявший из 2 рот морского полка и нескольких матросов, на гребных судах повезли прямо к крепости; то неприятельский комендант, видя себя атакованного с моря и сухого пути и полагая, что корабль «Елена» с 9 купеческими судами, приближавшимися к крепости, имеют другие высадные войка, которых в самом деле не было[48], спустил на крепости флаг, вышел из оной с гарнизоном, положил ружье и сдался без условий на власть. В плен взято подполковник 1, капитанов 2, офицеров 5, унтер-офицеров 20, барабанщиков 5, рядовых 227, убитых было 85. В крепости досталось пушек медных разного калибра 12, в магазейнах же достаточное количество амуниции и запасов. В приз взято 9 судов.

По взятии острова Курцало капитан Белли, узнав, что на острове Лиссе (разночтения) находится несколько французских солдат, послал туда немедленно «Экспедицион» и «Газард», чтобы взять их. Командир шхуны, быв против порта Луке и увидев 3-мачтовое судно под парусами, догнал и взял на оном 39 французских солдат с офицером и некоторыми военными припасами. Лейтенант Сытин, командир шебеки, взял еще в крепости Лисса несколько человек и 7 медных пушек, а 5 апреля из крепости Камиссо, что в порте С-т Жоржьо на том же ос. Лисса, взято медных пушек 12 фун. калибра две и одну 8 фун. После сего крейсеры наши, продолжая поиски над неприятелем, перехватили еще несколько солдат, взяли значительное количество амуниции и провианта и тем принудили оставить во власть нашу все острова, которые довольно были удалены от матерого берега Далмации. Мелкими судами эскадры Белли только по 9 апреля взято 14 судов.

17 апреля капитан Белли прибыл к крепости Лезина; 19-го числа, пользуясь темной ночью, послал построить батарею на небольшом островке, лежащем против устья гавани. Как скоро приметил неприятель, что занят островок, открыл сильный огонь из ружей; но вооруженная требака под командой мичмана Харламова, шебека «Газард», бокезский корсар Лазаря Жуановича, баркас с 24 фун. каронадом и два катера с фальконетами картечными выстрелами скоро их прогнали. Несмотря на перестрелку, продолжавшуюся всю ночь, 20 апреля к 5 часам утра матросы под командой мичмана Милона и артиллерии унтер-лейтенанта Палеологи, устроив батарею из двух 12 фунтовых и одной 6-фунтовой пушек, открыли пальбу. Неприятель, отпаливаясь несколько, вскоре замолчал. В половине 7 часа повезли с острова десант на берег, состоявший под начальством штабс-капитана Скоробогатова из 100 солдат и 42 матросов под командой мичмана Башуцкого. Оный десант под прикрытием наших судов, вышед на берег, ударил в штыки и скоро занял ограду католицкого монастыря; но французский гарнизон, вышед из крепости в превосходных силах, по долгом сопротивлении вытеснил наших из ограды и принудил отступить на суда. Урон наш состоял: убитых 11, раненых 33, в плен попавшихся: штабс-капитан Скоробогатов, гардемарин 1 и 32 нижних чинов, кои, защищая ретираду, не могли на катере, ставшем на мель, отвалить от берега. Неприятель должен иметь значительнейшую потерю, ибо, пока не смешались французские войска с нашими, тогда действовали по ним в продолжении двух часов со всех судов не токмо ядрами, но и картечью. 25 апреля капитан Белли заметил, что неприятель очень усилился людьми, и, поставив большие пушки на выгодных местах, начал вредить корабли наши, потому и решился он оставить предприятия свои на крепость Лезино, а продолжать поиски в других местах, где, по неимению большого числа высадных войск, можно ожидать успеха.

Главнокомандующий, сделав нужные в Корфе распоряжения для защиты республики против неприятеля предприимчивого и утвердив Али пашу в тех мыслях, что ему выгоднее остаться с нами в добром согласии, нежели помогать видам Наполеона, с большей частью флота прибыл в Катаро 19 апреля и, получив рапорт об успешных действиях эскадры Белли, отправился к острову Курцало с кораблями «Селафаилом», «Петром» и фрегатом «Автроилем». 27 апреля адмирал, подходя с эскадрой к крепости, удивился, не видя на оной никакого флага. Вскоре потом показались несколько французских часовых, почему сигналом приказал он кораблям лечь на якорь. Весьма свежий ветер препятствовал в то же время сделать десант. К вечеру адмирал узнал, что в ночи на 26 число прибыли из Макарска на 7 судах около 350 человек французов, напали невзначай на оставленный капитаном Белли при подпоручике Воейкове малый отряд солдат, полонили их и заняли крепость. Из семи тех судов два еще до прибытия эскадры ушли обратно, а прочие пять взяты фрегатом «Автроилем», одно из них имело две 18 фунт. пушки. К вечеру ветер утих, гребные суда посланы были в разъезд около крепости, а пред светом сделан был десант; но французы также пред светом оставили крепость и бежали с разных мест острова на обывательских лодках на супротивный рагузский берег, откуда нейтральными владениями республики без сопротивления возвратились в Далмацию. Гребные суда успели перехватить одну только лодку с 16 французскими солдатами. Сверх крепостных пушек найдено еще семь и достаточное число провизии и военной амуниции. Солдаты наши, бывшие в плену, кроме подпоручика, возвращены.

29 апреля, оставив у острова Курцало фрегат «Автроил», адмирал отправился к острову Лезино. Около полудня, быв между островами Лезино и Лиссою, корабль «Азия» соединился с эскадрой. Адмирал, получив рапорт от капитана Белли о положении неприятеля в крепости Лезино, усмотрел, что с малой силой, по настоящим обстоятельствам, трудно удержать остров за собой, ибо французы из Италии в Далмацию переходят чрез владения австрийские беспрепятственно и каждый почти день умножают свою силу; следственно, завладев оным, должно будет оберегать большим числом военных судов и гарнизона, а неприятель, по близости острова к Спалатро, всегда может напасть на крепость с превосходной силой. По сей причине адмирал возвратился с эскадрой к ос. Курцало, где, оставив для охранения корабль «Азию», шебеку «Газард» и три канонерские лодки, обращенные из призовых судов, отплыл в Рагузу. По желанию жителей Курцало, утвердив графа Гризогона гражданским начальником острова, который и при австрийском правлении управлял сей частью, адмирал не только не потребовал от жителей никакой подати; но все доходы предоставил в их же пользу.

Генерал Лористон занимает Рагузу и уничтожает республику

Рагузский сенат, узнав о прибытии главнокомандующего в Катаро, отправил сочлена своего сенатора Владислава Сорго изъявить ему свое почтение и просить о благодушном покровительстве республики. Адмирал на возвратном пути из Курцало в Кастель-Ново 6 мая принят был в Рагузе с великими почестями и торжеством. Он, желая отвратить от республики неприятности, коим она ежедневно подвергалась по злостным распоряжениям неприятеля, всегда ищущего случая притеснять те независимые области, которые по слабости своей не могут делать им никакого сопротивления, не только предал забвению нарушение нейтралитета свободным пропуском чрез свои владения бежавшего из Курцолы французского гарнизона, но приказал консулу Фонтону отступиться от требования приза, взятого французским корсаром в Рагузском порту, и сверх того, снисходя на просьбу сената, позволил 10 республиканским судам идти в блокированные порты Пулли для покупки там пшеницы и деревянного масла. Таковой знак великодушия и снисхождения сенат принял с признательностью, но вслед за сим в порте Зулиани неприятельский корсар взял бокезскую требаку, и как по прошению ректора французский генерал с нарочно посланным даже не отвечал на письмо его, то и должно было думать, что неприятель не намерен щадить республику, состоящую под покровительством Оттоманской Порты, столь же им, как и нам дружественную. Почему главнокомандующий принужден был дать приказание равномерно брать французские суда не только близ берегов, но и в самых портах Рагузы. Сей мерой все неприятельские корсары были взяты или истреблены, и рагузцы остались спокойными. Во время пребывания в Рагузе адмирал сделал с сенатом следующее условие: при первом получении известия о вступлении французских войск в республиканские земли главный город и крепость Новая Рагуза примет российский гарнизон, и правительство вооружит тогда граждан, дабы действовать соединено с нашими войсками. С сим намерением фрегат «Михаил» поставлен был в канал Каламото. После такового соглашения можно было ожидать, что ректор и сенаторы, видя различность поступков российских и французских генералов и не имея возможности сохранить нейтралитет, должны были решиться принять еще скорее сторону России; ибо, приняв сторону Франции, не имеющей морской силы, они лишились бы торговли, без которой существовать не могут. Притом зная, с какой милостью поступлено с бокезцами и даже с покоренными силой оружия жителями Курцало, и противного тому ожидая от владычества Наполеона, должны бы не нарушить своего условия, но два или три сенатора, соблазнясь обещаниями французских агентов и полагая, что Франция имеет более способов защищать их от неприятелей, нежели российский флот и войска, предала республику во власть французов. Политика с покорностью принимать повеления сильного, которая до сего времени сохраняла существование Рагузы, на сей раз не удалась, и республика погибла. 14 мая, в то самое время, как адмирал накануне отправился в Триест, генерал Лористон с 3-тысячным корпусом перешед чрез Турецкую границу, прибыл в Слано, а 15-го числа занял Новую Рагузу. 16 мая французский генерал именем Бонапарта объявил, что не прежде независимость и нейтралитет Рагузской республики будет признан, пока российские войска не оставят Катаро, Корфу (?) и другие прежде венецианские острова! и пока российская эскадра не удалится от берегов Далмации! А как российский адмирал не намерен был исполнять желаний неприятеля, то республика присоединена к Франции. Таким образом, хотя сенаторы скоро увидели ошибку свою, но народ лишился уже своей вольности, торговли и благосостояния.

Взятие Старой Рагузы. – Сражения в горах. – Разбитие генерала Лористона и осада Новой Рагузы

Узнав о занятии Рагузы французскими войсками, митрополит Петр Петрович с черногорскими и приморскими своими войсками, с двумя ротами Витебского и одной 13-го егерского полков под командой майора Звягина, пошел навстречу неприятелю. 21 мая французы совокупно с рагузскими жителями встретились с войсками нашими в пяти верстах от Старой Рагузы, и началось сражение. Передовые посты тотчас были сняты, неприятель, устроившись в линию баталии, не мог выдержать быстрой атаки нерегулярных войск, был расстроен и прогнан в Старую Рагузу. При сем случае с нашей стороны убит егерь 1, раненых 5, черногорцев и приморцев 9, раненых 7; а французов и рагузинцев побито до 250 человек. Один французский офицер бросился в море и утонул. 22 мая майор Забелин с 4 ротами Витебского и 4-ю егерей соединился с митрополитом, а французы ночью оставили Старую Рагузу с 4 заклепанными пушками. Наши войска тотчас заняли их место! 23, 24 и 25 чисел черногорцы и приморцы с подкреплением наших войск имели беспрестанные стычки с неприятелем, всегда прогоняли его назад и заняли все пространство, находящееся между Старой и Новой Рагузой. Как сражения сии происходили у морского берега, то корабль «Уриил», бокезский корсар, канонерские лодки и вооруженные гребные суда, поставленные тут контр-адмиралом Сорокиным, помогали черногорцам картечными выстрелами. В сражения сии убито и ранено: черногорцев 13 человек, а неприятеля побито: офицеров 8, солдат до 300 человек. 25 мая черногорцы взяли знамя, барабан и 150 ружей. После сего французские генералы, устрашенные храброй встречей войск наших, особенно дерзостью черногорцев, которых мужество возросло от удачи и которые не давали пощады и не брали в плен, сделали пред Новой Рагузой на горе Баргарт в разных, почти неприступных местах укрепления и не выходили далее оных. Передовые посты их, несмотря на храбрость французских вольтижеров, всегда были побиваемы черногорцами.

Главнокомандующий, узнав в Триесте о занятии французами Рагузы, прибыл 27 мая в Катаро, а 28-го в Старую Рагузу, и, получив полное сведение от митрополита, принял намерение простирать поражение далее. 31 мая, сделав в Катаро нужные распоряжения, 11 июня со всем флотом и бокезскими вооруженными судами возвратился к Рагузе. 2 июня адмирал обще с митрополитом положил отнять у неприятеля два пункта: гору Баргарт и остров Сан-Марко, и если откроется возможность и силы наши будут соответствовать силам и положению неприятели, то взять крепость Новую Рагузу. Вследствие сего 3-го числа митрополит, предводительствуя черногорскими и приморскими войсками с отрядом майора Забелина, двинулся к Новой Рагузе. Дойдя к передовым постам, сбил французов с места, убил 80 человек, принудил бежать в укрепление и в близком от них расстоянии расположил свои и наши регулярные войска. К 4-му числу генерал-майор князь Вяземский, шеф 13-го егерского полка, с батальоном своего имени, прибыл из Корфы, и вместе с пришедшими с ним из Катаро нерегулярными войсками перевезен на гребных судах из Старой Рагузы в лагерь перед Новой, где принял регулярные войска в свою команду. 4 июня главнокомандующий, митрополит и князь Вяземский осматривали положение неприятеля с моря и сухого пути.

5 июня весь день погода была ясная и весьма тихая. В 4 часа утра по сигналу стали верповаться[49] к Новой Рагузе корабли «Селафаил», «Параскевия», «Св. Петр», «Елена» и фрегат «Венус»; а шебека «Азард» и пять канонерских лодок шли на веслах. Чтобы узнать, где и какие на острове Сан-Марко и в крепости находятся сильные и слабые стороны, контр-адмирал Сорокин с отрядом, на сей случай ему препорученным, открыл пушечную перестрелку и стал на якорь против высот, где стояли войска наши. Того же числа произошло в виду флота весьма важное и славное для храбрых войск наших сражение. Невзирая на палящие лучи солнца, несмотря на неравенство сил и неприступное положение, избранное неприятелем, битва сия справедливо уподобиться может переходу чрез Сент-Готард, ибо и здесь должно было сражаться с самой природой и надлежало взбираться на крутые голые утесы, защищаемые пушками.

Неприятель расположился на неприступных каменистых высотах рагузских, устроил там батареи на выгоднейших местах и готов был к принятию атаки. Он занимал линию от моря до турецкой границы, не весьма пространную, и тем она была крепче. Природа и искусство обеспечивали его совершенно. Правое крыло его прикрыто было морем и крутым берегом; левое – турецкой границей, где не надлежало быть сражению. Пред фронтом его отвесные высокие скалы; занимаемые им четыре важнейшие пункта, были один за другим сомкнуты и соединены так, что каждый из них мог защищать один другого. Число неприятеля простиралось до 3000 регулярных и до 4000 рагузцев, исправных и хорошо вооруженных стрелков. Наших регулярных войск было 1200 человек, да черногорцев и приморцев до 3500. С таким числом весьма трудно было атаковать неприятельский фронт; ибо известно, как французы умеют укреплять места и как искусно выбирают выгодное положение для батарей. Несмотря на все сии с нашей стороны невыгоды, главнокомандующий положил сделать нападение, и рано поутру 5 июня митрополит отрядил на перестрелку часть черногорцев, дабы захватить передовые французские поста. Черногорцы бросились храбро и пред самым важным пунктом на самокрутейшей горе тотчас взяли один передовой пост и, ободряясь сей удачей, напали на другой с запальчивостью. Князь Вяземский, заметив, что неприятель предпринимает заманить черногорцев, отрядил для подкрепления их три роты егерей под командой капитана Бабичева, который с чрезвычайной поспешностью взошел на гору, сколь ни препятствовала ему крутизна ее. Неприятель, усилясь, прогнал было черногорцев, но прибытие Бабичева удержало его стремление. Черногорцы, соединяясь с егерями, вступили храбро в бой. Положение сих трех рот и отряда черногорцев было опасно, они стояли на краю пропасти.

В сие время князь Вяземский, имея в виду повеление главнокомандующего непременно овладеть высотами, обще с митрополитом приступил к исполнению оного. И тем более поспешил начать атаку, что в ту минуту турецкий паша уведомил, что неприятельское подкрепление приближается. Митрополит с нерегулярными войсками тотчас взошел на занятую высоту. Изумленный неприятель, не ожидая атаки с сей стороны и считая сие невозможностью, весьма отчаянно защищал сию позицию, и, усилившись, устремился на отряд капитана Бабичева; но три его роты и черногорцы, ободренные личным присутствием митрополита, не уступили ни шагу отчаянному неприятелю. Между тем как митрополит сражался на краю пропасти против превосходных сил, на него устремленных, князь Вяземский, разделив малый отряд свой на две колонны и выслав пред оными охотников под командой храбрых офицеров Красовского, Клички, Рененкампфа и Мишо, пошел на неприступную высоту, укрепленную батареями, с решительностью, свойственной герою и возможной только для русского воина. Лористон, заметив общее движение, всей силой теснил охотников наших и ударил на митрополита, которого особа была в крайней опасности; колонны восходили на крутизну и были уже близ вершины. В сем положении отступление было уже невозможно; шаг назад и все потеряно. Мы, смотря с кораблей, с которых место сражения было видно, не смели спустить глаз и в мучительном беспокойстве ожидали, чем кончится. Наконец на вершине горы показались наши знамена, эхо повторило громкое ура! и войско наше, подвинувшись вперед, скрылось в ущельях.

Неприятель, будучи вытеснен из-за каменьев, остановился между своих батарей. Обе наши колонны, соединившись с митрополитскими войсками, после малой перестрелки пошли на штыки; французы защищались упорно, но принуждены были отступить. Митрополит и князь Вяземский, не давая опомниться неприятелю, теснили его беспрестанно нападениями. Офицеры наши, будучи всегда впереди, оказали себя достойными сподвижниками Суворова[50]. Черногорцы соревновали нашим солдатам и с таким жаром бросились штурмовать первое укрепление, что редут с 10 пушками был немедленно взят открытой силой. Таким образом преоборя укрепления, природой устроенные, и, несмотря на картечи, коими искусственно хотели отразить хитрые храбрых, французы уступали одну за другой три свои линии и батареи, оные защищавшие; тут генералы их старались показать свое искусство, обходили наши фланги; но ничто им не помогало, они везде были предупреждены, русский штык и дерзость черногорцев повсюду торжествовали. Будучи преследуем по пятам, неприятель успел, однако ж, остановиться сзади четвертой своей позиции на самом хребте горы над Рагузой; но и тут не мог удержаться ни десяти минут, совершенно разбитый и расстроенный обратился в бегство; черногорцы, приморцы и все охотники спешили отрезать его от города; страх родил в нем быстроту, темнота и стены крепости скрыли беспорядочное его отступление. В сие время прибывший неприятельский сикурс хотел остановить победителей, но при первом натиске обращен был в бегство. Проворные черногорцы, забежав вперед и залегши по обе стороны дороги, поражали неприятельский арьергард даже на самом мосту под картечными выстрелами крепости. Кроме перестрелки нерегулярных войск, начавшейся с утра, сражение при палящем зное продолжалось от 2 часов пополудни до семи, последние выстрелы умолкли в 8 часов вечера. И так помощью Всевышнего горстью людей одержана достославная победа над неприятелем превосходным, предводимым искусным генералом Лористоном, и укрепленная неприступная гора Баргарт над Рагузой занята.

В сем сражении взято пушек разного калибра 19; убито: генерал Дельгог (Delgogue), штаб и обер-офицеров 18, в том числе полковник адъютант Лористона, рядовых до 400, пленных взято 23, да на другой день скрывшихся в пещерах и ущельях горы 68 человек. Рагузцы потеряли убитыми и ранеными до 400 человек. С нашей стороны урон состоит в убитых: портупей-прапорщик 1, рядовых 16, раненых: офицеров 3, солдат 30, без вести пропавших 1; черногорцев и бокезцев убитых и раненых около 100 человек.

Пленные сохранены нашими войсками. Черногорцы, невзирая на то, что адмирал обещал им за каждого пленного по червонцу, столь озлоблены были, что не давали французам пощады и тотчас резали им головы, в том числе не пощадили и генерала Дельгога. Впрочем, должно отдать им справедливость за редкую неустрашимость и должно упомянуть об отличившихся, которых рекомендовал митрополит. Брат митрополита Савва Петрович, секретарь его Владевич, губернатор Черногорский Вуколай Радонч, протоирей Иоанн Пророкович, священник Лазаревич, черногорцы Вуко-Юра и Мило.

6-го числа пред светом высажен был на остров Сан-Марко десант до 600 морских солдат с матросами и рота егерей, под командой 2-го морского полка полковника Буаселя. Корабли «Параскевия», «Петр», фрегат «Венус», шебека «Азард» и 5 канонерских лодок, приблизившись к острову на пристойное расстояние, действовали по укреплению из пушек. Десант во всем порядке, разделясь на три колонны, скорым шагом подошел к подошве весьма каменистого, заросшего колючим кустарником высокого кургана, на вершине которого стояло укрепление, обнесенное довольно высокими каменными стенами и защищаемое 5 большими пушками.

Неприятель начал стрелять по колоннам из 3 пушек, сперва ядрами, потом картечами; а наконец, когда наши рассыпались и окружили укрепление, открыл сильный ружейный огонь. Егери и матросы, подбежав под самые стены и скрыв себя за каменьями и кустами, наносили немалый вред неприятелю. Наши наступили было с чрезвычайной храбростью штурмовать укрепление; но положение места, весьма выгодное для неприятеля, и возвышенный бруствер, окопанный рвом, остановили их. Адмирал, имея в предмете сделать только рекогносцировку и увидя невозможность без чувствительной потери овладеть сим редутом (ибо остров не представлял удобного места для построения батарей против города, откуда ядра палили навесными выстрелами, а французы из города свободно могли получить помощь), поспешил сам на остров и приказал отступить; войска во всем порядке, не будучи преследуемые неприятелем, сели на гребные суда и возвратились на корабли. Дабы более притеснить город с занятой уже позиции, 4 роты морских солдат подкрепили отряд князя Вяземского. Во время приступа было убитых у нас 13, да раненых 57 человек. Князь Вяземский в тот же день отрезал воду у города, в котором, кроме чистерн, оной не было. Дабы обеспечить правый фланг наш от нечаянных нападений и открыть сообщение с морским отрядом, находящимся в порте Санто-Кроче, нужно было отнять у неприятеля одну высоту. Для сего того же 6 июня в полдень отправлен был майор Забелин с двумя ротами и частью черногорцев. Наши, подошед к высоте, ударили на неприятеля в штыки, принудили отступить и гнали до самых ворот крепости, убив до 80 человек. В то же время капитан 2-го ранга Михайла Быченский немедленно удалил от берега все суда, стоявшие в порте и таковой поспешностью предупредил намерение неприятеля сжечь оные. Кроме 69 пушек взято 20 больших купеческих судов совсем вооруженных, верфь и морской арсенал с значительным количеством всякого рода запасов. Сверх сего немалое число требак и малых грузовых лодок.

Таким образом заключив неприятеля в одной Рагузе, обложив город с моря кораблями, а с берегу войсками, лишив его воды и подвозу съестных припасов, адмирал, осмотрев 7-го числа положение вокруг крепости, приказал устроить две батареи на средине высоты, занимаемой нашими войсками. Два картаула и две 24-фунтовые коронады доставлены были с кораблей с чрезвычайной трудностью. 500 матросов тащили их верст 10 по скалам и крутым горам. Первая батарея из двух коронад окончена 10-го, а последняя 12-го, и сего числа начали действовать весьма исправно, так что каждый выстрел причинял вред неприятелю, ибо город находится у подошвы горы весьма крутой, откуда было очень удобно стрелять. Оные батареи вскоре усилены были еще 3 мортирами.

Батареи действовали беспрестанно с отменной исправностью. Искуснейшие черногорские стрелки, засев в развалинах домов, под самыми стенами бывших, наносили величайший вред неприятелю, который высылал малые отряды для удаления их от крепости. С первых дней осады жители начали чувствовать во всем недостаток. Никогда еще рагузцы за политическую ошибку или, лучше сказать, неудачный расчет, не были наказаны так жестоко. Черногорцы и бокезцы по своим обычаям и правам войны взяли все, чего не успели унесть или истребить рагузцы. Ни убеждения митрополита, ни власть главнокомандующего не могли спасти тех, кои сражались против них вместе с французами. Мщение храбрых, но не знающих никакой подчиненности черногорцев было неумолимо и ужасно. После сражения 5 июня жители, скрывшиеся в крепость, нашли там новые утеснения от своих друзей, с которыми они надеялись весьма легко покорить Катарскую область и разорить черногорцев. Лишась торговли, утратив вольность, они принуждены были заплатить контрибуцию и уступить французам богатую казну республики. Генерал Лористон, по похвальной привычке своего правительства жить на чужой счет, не имел никакого запаса; почему при начале осады принужден был отобрать от жителей хлеб, сколько его нашлось, и чистерны с водой берёг только для гарнизона. Таким образом угнетенные мстительной рукой древних своих врагов и соперников и в призванными ими друзьях не нашед добрых защитников, а властителей жестоких и корыстолюбивых, слишком уже несчастные рагузцы умирали от меча, огня, голода и жажды. Только те из жителей, кои по счастью не успели уйти в город, нашли благодушное, истинно христианское покровительство у своих неприятелей. Как нельзя было сохранить оставшуюся часть республики от набегов черногорцев, то адмирал предложил жителям удалиться на острова Рагузские, к которым капитанам кораблей не приказал допускать бокезцев и черногорцев и объявил их под покровительством императора Всероссийского. Рагузцы, поздно раскаявшись, хотели дать присягу в верноподданстве; но адмирал, не желая подвергнуть их гонению французов, отвергнул оное, но позволил, однако ж, пользоваться торговлей и, к изумлению их, особенно французов, не только не требовал контрибуции, но избавил их от всякой подати.

Плавание к берегам Далмации

Капитан «Венуса» получил повеление идти вдоль берегов рагузских для поиску над неприятелем, почему 17 июня перешли мы в Каламоту, откуда на другой день вместе с шебекой «Азард» пошли сим каналом близ берега и у Станьо соединились с фрегатом «Автроилем». Капитан оного Бокман вчерашнего числа поутру высадил несколько матросов для разведывания, которые у Слано встретились с французами, идущими из Станьо числом до 500 человек, с коими перестреливаясь, отступили без потери. Черногорский отряд имел в тот же день сражение с сими французами, которые, по уверению жителей, отошли к Станьо, где, как думают, соединятся они с большим число войск, назначенных для освобождения Рагузы.

К вечеру 18-го отряд наш прошел весьма тесный пролив, между двумя высокими островами, крутые берега коих, почти сходясь, составляют род разрушенных ворот. День был очень жарок, и к вечеру сделалось безветрие. Голубые облака, украшавшие небо, отражались на светлом зеркале воды; море было совершенно спокойно; солнце на чистом горизонте, какого на земле никогда не можно видеть, являло взору великолепную картину захождения. Длинные лучи, осыпая черту, где небесный свод соединялся с морем, позлащали близкие к горизонту облака; море горело пурпуровым огнем; огромный золотой шар, постепенно понижаясь, опустился наконец в море и алый цвет неба, мало-помалу бледнея, потушил блеск зари. Ночь наступила, небо украсилось новой одеждой, луны вышла из-за высоких гор, и неисчислимые миллионы ярких звезд возжглись и изобразились на спокойной, чуть колеблющейся поверхности моря. 19-го числа при тихом ветре отряд наш мало подвинулся вперед, с полуночи же подул свежий ветер, и мы поутру 20 июня положили якорь у крепости Курцола.

Остров Курцола

Входя в пролив, увидели на Рагузском берегу несколько солдат; ударили тревогу, зарядили пушки картечью и уже готовы были дать полный залп, как капитан приказал бить отбой; это были австрийцы. Комендант острова Курцолы прислал уведомить нас, что 3000 солдат под командой фельдмаршала-лейтенанта графа Беллегарда, по соизволению государя императора, идут принять Катаро для сдачи оной области французам. 23 судна под конвоем двух военных бригов стояли у Рагузского берега в Порте Розе. Граф Беллегард скоро прислал к нам своего адъютанта спросить, не имеем ли мы от адмирала каких к нему бумаг. Лейтенант Насекин, по болезни капитана, ездил к австрийскому генералу и объяснил, что нет никакого повеления от главнокомандующего, а потому конвой не может продолжать далее своего пути; ибо Рагуза находится в осаде, и все порты республики блокируются; австрийцы принуждены были согласиться дожидать повеления адмирала.

Остров Курцола, в древности известный под именем Черной Корциры, отделяется от полуострова Сабиончелло, принадлежавшего рагузской республике, проливом того же названия. Ширина его версты 4, а местами не более версты. Зимой хотя и дуют здесь боры, но, как на глубине от 25 до 11 сажен, грунт везде ил, то рейд и для больших кораблей довольно удобен. Курцола представляет небольшие горы, покрытые дубовым лесом и кустарником. Сей остров производит знатное количество хорошего красного вина, а лов анчоусов и сарделей составляет главную ветвь торговли. Сверх сего он отпускает много дров, и жители особенно занимаются строением небольших судов. Крепость Курцола лежит на мысу, плохая высокая четвероугольная стена заключает в себе несколько домов и лежит при подошве возвышений, командующих крепостью. Город, полагают, построен Диоклетианом. Положение его близ неприятельских портов и возможность при нашей морской силе защищать одной ротой солдат делают его для нас весьма важным пунктом, ибо корабли, имея у него пристанище и получая тут вино и дрова, которых нет в Катаро, могут во всякое время блокировать порты Далмации. Жителей на всем острове 6000.

Ровное прибрежие Сабиончелли, где в древности находился город Онеум, осеняется высокими бесплодными скалами; прекрасные сады, лежащие у подошв их, и прохлада вечера побудила нас съехать на берег. Не удивляйтесь, что так смело выходим на неприятельскую землю.

Славяне и вообще другие здешние подданные Франции почитают нас своими друзьями; ибо по милосердию российского монарха они имеют в нас истинных своих покровителей. Сколько ни старались внушать им недоверенность к россиянам, сколько ни уверяли их в счастье принадлежать великой и просвещенной нации, однако ж одних русских принимали они с уважением, а французов боялись как чумы. Лишь вышли мы на берег, хозяин первого сада пригласил нас в свой дом; оный стоял на покате зеленого холма, в средине плодовитых дерев, рассаженных широкими рядами. С одной стороны плющ и мирт покрывал стену дома, с другой виноградные лозы осеняли вход в него, одна крытая аллея вела к морю, другая к деревне. Недалеко от дома, мелкий ручеек, пробираясь с журчанием между миндальных, фиговых, рожковых и шелковичных дерев, то показывается, то опять теряется в густой тени. Уютный домик представлял во всем приятную простоту сельской жизни; мебель была грушевого дерева на образец английской; в углу стояла ручная мельница, в другом девушка, одетая довольно щеголевато, разматывала шелк на самопрялке. Розина (так звали девушку), по приказанию отца, вышла и скоро принесла кофе и подала каждому по трубку табаку, потом потчевала ликером и плодами, только что снятыми с дерева. Девушка была очень пригожа и потому мы не хотели, чтоб она была нам служанкой. Догадливый рагузинец, приноравливаясь к нашим обычаям, приказал ей что-нибудь спеть. Опустив вниз глаза, дрожащим, но весьма нежным голосом, начала она итальянский романс (Vieni o nice! amato bene), аккомпанируя себе на гитаре. Подумать можно, что отец ее богат. Напротив сад, несколько птиц и коз, прыгающих по утесам, составляют все его имущество. При сем справедливо можно заметить, что рагузцы много упредили в просвещении соседей своих, одного с ними происхождения, славян. Несмотря на то, что небо покрылось тучами, приятность местоположения и свежесть воздуха поощрила нас идти на гору. Древний монастырь Св. Франческо, окруженный стенами и печальными кипарисами, весьма украшает вершину дикой голой скалы; но как стало очень темнеть и вдали блистала молния, то мы, немного не дошед до вершины, воротились назад. Сошед вниз, гора, которая ниже других, казалась им равной и закрыла собой гораздо ее высочайшие. Не так ли и в свете ничтожный и порочный кажется равным добродетельному человеку? Не так ли дерзкий льстец и невежда затмевает достоинства скромного неискательного человека?

Крейсирование у Далматских берегов. – Взятие двух шебек и возвращение в Катаро

По прибытии нашем на фрегат, рагузские пастухи, вслед за нами приехавшие, объявили, что они видели пред захождением солнца несколько французских военных судов, остановившихся в бухте по северную сторону Сабиончелло. По причине темной ночи и проливного дождя два офицера, посланные на вооруженных баркасах осмотреть положение неприятеля, воротились без успеха. Комендант Курцолы прислал подтверждение первого известия, почему отряд на рассвете 21 июня снялся с якоря. Лавируя, благополучно вышли мы из пролива и в 10 часов утра близ песчаной отмели мыса Гомена увидели 11 французских шебек и канонерских лодок.

Неприятель, отрубив канаты, пошел на веслах против ветра и, обогнув длинный мыс, не преставая грести, распустил паруса, направляя путь свой к Спалатре. В то время, как мы при небольшом противном ветре принуждены были для обхода отмели сделать несколько оборотов, флотилия, идущая уже попутным ветром, успела удалиться от нас на довольное расстояние. Войдя в большой плес, называемый малое море, находящийся между рагузским берегом, Далмацией и островом Лезино, фрегаты начали нагонять флотилию. Но в то самое время, как «Венус» был немного далее пушечного выстрела, ветер стих, фрегат остановился и мы, имея пред глазами неприятеля, ничего не могли предпринять. Французы, убрав паруса, опять пошли на веслах и скоро совершенно от нас скрылись. Штиль продолжался до вечера.

К ночи заметив по компасу положение неприятеля и воспользовавшись легким ветром, вместе с «Автроилем» лавировали успешно; шебека, по тяжести хода, далеко отстала. На рассвете 22 июня вновь открыли флотилию, под берегом у местечка, Подгорье называемом, между Макарском и Нарентой. Утренний, довольно свежий ветер наполнил паруса, фрегаты двинулись, полетели и не более как чрез полчаса «Автроил» открыл огонь. Вскоре потом и «Венус» вступил в сражение. Неприятель рассеялся во все стороны; три к нам ближайшие лодки бросились к берегу; погнавшись за другими двумя, одну пустили ко дну, а другая села на мель. Тут подошли мы близко к берегу и за тихостью ветра принуждены были бросить якорь. Неприятельские суда, воспользовавшись сим, успели на веслах и бичевой одни уйти в Спалатро, другие в устье реки, при Наренто в море впадающей. «Автроил» также стал на якорь; оба фрегата послали шлюпки взять оставленные неприятелем суда. Шебека, именуемая «Генрих», с 14 медными пушками, взята «Автроилем», а «Венусу» досталась полушебека, именуемая «Тременда» с 2 медными пушками.

Осматривая потопленную «Венусом» лодку, нашлось, что хотя оная и не годилась к продолжению службы, но можно было снять с нее пушки. Капитан поручил мне поднять их. Едва водолазы успели достать несколько ружей и другого мелкого оружия, а боцман приступил к поднятию пушек, вдруг из дома и из садовой стены сделали по нас несколько выстрелов, мы им отвечали картечью с баркаса, и скоро французы, бежавшие со взятых судов, сильно нас атаковали; продолжая работу, мы перестреливались и уже одну пушку достали из воды. Во время сильной пальбы с обеих сторон вышел на набережную поселянин и смело пошел между двух огней к шлюпкам. Люди наши, заметив, что он был безоружен и беспрестанно крестился, пропустили без вреда. Французы обратили на него все выстрелы, старик бросился в воду, начал тонуть; но как он был уже недалеко от потопленной лодки, то работавшие на ней люди спасли его и представили ко мне. Я спросил, что побудило его подвергнуться такой опасности. Господине! отвечал славянин, я не боюсь смерти и пришел просить вас пощадить дом мой; в нем все мое состояние. Оно неважно, до далматины ожидают от вас своего спасения, неужели вы первый шаг свой желаете ознаменовать угнетением того народа, который по крови, вере и предкам вам родные братья; мы и без того слишком несчастливы! при сем он залился слезами. Хотя он был весьма просто одет, но объяснение его на итальянском языке понудило меня спросить, кто он таков? Я – граф Ивечевич и гражданский начальник сего округа, отвечал он, показывая на горы. Поезжайте скорее на фрегат, сказал я ему, конечно, капитан прикажет мне отступить; мы имеем повеление щадить во всех случаях далматцев; будьте уверены, что дом ваш будет цел. Чрез полчаса, как граф отправился на фрегат, сзади садов я услышал пальбу. Французы побежали, а капитан в то же время прислал мне сказать, чтобы я, не преследуя их, поспешил доставить пушки на фрегат.

Едва французы оставили сад и дом, как множество народа вышло на набережную. Тот же граф предложил мне помочь поднять лодку, и действие вдруг переменилось. Мы окружены были добрыми поселянами, на лицах коих сияла искренняя беспритворная радость. В несколько минут последовала полная доверенность; женщины и дети без робости смешались с матросами. Слыша еще в первый раз иностранцев, говорящих понятным для них языком, они улыбались от восхищения. Старушки, стоя в отдалении, творили молитву; старики, с любопытством осматривая нас с ног до головы, плескали руками и с восторгом произносили: «Вот наша братья христиане». Между тем как работа продолжалась, гостеприимные славяне принесли вина, хлеба и плодов и разложили костры, дабы лучшим, что они имели, угостить нас. С сердечным удовольствием видел я, как добродушно люди наши общались с жителями, и можно сказать, что ни одно сражение, ни одна знаменитая победа не кончилась лучшим и приятным сельским пиром. Не должно ли сожалеть, что народ, столь нам приверженный и однородный, повинуется чуждому властителю?

К вечеру возвратились те далматы, кои напали на французов, и объявили, что они успели сжечь еще одну лодку, которая также была повреждена и стояла на мели. Люди, при оной бывшие (так они нас уверяли) вместе с теми, которые бежали со взятой нами лодки и шебеки, все побиты. Когда пушки и другие военные снаряды потопленной лодки, называемой Battaglia di Marengo (Баталья ди Маренго), подняты, а лодка подарены жителям; отряд снялся с якоря и 23 июня лейтенант Насекин, назначенный командиром шебеки «Генрих», на острове Лезино у селения Св. Георгия взял на батарее 2 медных пушки и судно с вином, собранным на острове для французов.

24 июня, прибыв к Станьо, отряд расположился так, что неприятель не осмеливался перевозить войск своих из Далмации в сей рагузский город, а принужден был обходить по берегу и по крутым горам, где нет дорог, перевозить провиант на ослах. От Станьо перешли мы к Наренто, где успели перехватить несколько судов с провизией. 29 июня, получив известие о снятии осады Рагузы, при свежем ветре, прибыли мы в Курцолу, а оттуда 3 июля в Кастель-Ново. Пленные шебеки, имея российский вверху, а внизу французский флаги, салютовали адмиралу каждая по 9 выстрелов. При осмотре их адмирал переименовал «Генрих» «Забиякой», а «Тременда» названа «Ужасной».

Снятие осады Новой Рагузы

Когда 4 июня получено высочайшее повеление сдать Боко ди Катаро австрийцам, то до того времени, пока можно было содержать сие в тайне, войска черногорские и приморские весьма дружно и храбро содействовали нашим; но после, когда стат. сов. Санковский, как доверенная особа от двора, начал приуготовлять народ к принятию с повиновением решения Его Императорского Величества, то народ, пребывая в совершенном унынии, не оказывал уже прежнего усердия. Узнав же, что австрийцы должны передать их французам, они потеряли всю свою бодрость. В таковом состоянии, имея надежду на одни регулярные войска, совершенно нельзя было ничего предпринять в рассуждении штурмования Рагузы, крепости довольно сильной и такой, которая имеет превосходный гарнизон, считая одних французов, кроме жителей, хорошо вооруженных и готовых защищаться до последних сил своих. По сим обстоятельствам должно было заниматься одной только осадой, во ожидании, не сдастся ли неприятель, истощив свой запас или по недостатку воды. Здесь надобно отдать справедливость неутомимым войскам нашим, которые, быв всегда на открытом воздухе, почти непрерывно под ружьем, могли с достойным истинных героев терпением держаться столько времени в совершенном бдении.

Линия, занимаемая регулярными войсками, подкреплена была еще одним батальоном 13-го егерского полка, доставленным из Корфы; сия линия весьма пространна была для 2300 человек, из чего весь отряд состоял; но за всем тем оставалось одно только опасение, чтобы турки не пропустили неприятеля чрез свои земли, откуда можно поставить войска наши между двух огней; но они уверяли, что без кровопролития никак не пропустят. Каждое ядро и бомба с батарей наших причиняли некоторый вред в городе. Неприятель, приноровив все свои пушки на оные, только повредил у нас один картаул, попав ядром в средину дула, и убил одного морского канонира и двух черногорцев. Во уважение несчастного положения городских жителей, которые по причине, что французы отняли от них хлеб и воду, истаивали от голода и жажды в разрушенных бомбами домах своих, адмирал предложил французам капитуляцию и два раза были переговоры; но Лористон, не имея нужды в продовольствии и ожидая с часу на час своего сикурсу, никак не хотел сдаться, а склонял переговоры к тому, чтобы оставить нам Боко ди Катаро, а он оставит Рагузскую республику.

16 и 21 июня французы делали вылазки. В первый раз в полночь числом до 350 человек напали они на наш правый фланг, но тотчас были прогнаны с потерей 10 убитых и 23 раненых, в плен попавшихся. Во второй раз перед вечером митрополит послал отряд черногорцев зажечь в предместье ближайшие в крепости дома, из коих французы обеспокоивали их, что ими и учинено; по сей причине французы выслали человек до 400 под прикрытием картечных выстрелов с крепости. При сем случае, как по взятым черногорцами ружьям полагать можно, потеря неприятеля простиралась до ста человек, наша же в оба раза состояла в 5 рядовых морского полка и 8 черногорцев. После сих неудачных покушений французы не выходили из крепости, и в таком состоянии осада продолжалась до 24 июня.

В ночь с 23 на 24 июня посланные для разведывания положения неприятеля 250 черногорцев встретились с французами в 8 верстах от Рагузы. Невзирая на превосходное число, черногорцы напали на французов и, перестреливаясь, отступали. В 4 часа утра 24-го числа получено известие, что неприятельский сикурс около 500 человек идет от Станьо к Рагузе. Митрополит отправил часть черногорцев к речке занять неприятеля перестрелкой, а князь Вяземский послал полроты мушкатер в редут для наблюдения движений неприятельских. Черногорцы лишь только успели прийти к речке, как неприятель (кроме тех, кои только для виду шли от Станьо, дабы сим уверить нас, что сикурс не придет чрез турецкую границу) в трех колоннах, числом до 3000 человек, под начальством генерала Молитора, показался на высотах, принадлежащих султанскому владению. Он шел около самой их крепости, поднявшей в сие время турецкий флаг, прямо на нашу линию в тыл. Главнокомандующий, видя превосходного неприятеля в тылу нашего отряда, дал повеление митрополиту и князю Вяземскому отступить к Старой Рагузе. Черногорцев и приморцев, сколько можно было собрать, с двумя ротами 13-го егерского полка, под командой капитана Бабичева, отправили навстречу идущему неприятелю. Черногорцы предупредили нападением, прогнали передовых неприятельских вольтижеров и остановили первую колонну. Молитор, удивленный мужеством малого числа нерегулярных войск, двинул против их всю свою силу. Приморцы и черногорцы, по вышеприведенным причинам, не оказали тут прежней своей отважности и начали отступать к Старой Рагузе. Осталась малая часть ризанотов с графом Ивеличем и несколько черногорцев с губернатором Радоничем. Сей отряд, подкрепленный капитаном Бабичевым, на выгодном положении мужественно сопротивлялся до последних сил; наконец, после упорнейшего сражения, отступил во всем порядке к Старой же Рагузе. Храбрый капитан Бабичев, прикрывая отступление, успел взять еще 30 человек в плен. Между тем князь Вяземский, дабы Лористон не мог приметить его движения, оставя несколько часовых по хребту горы у батарей, сомкнул войска налево в две колонны на покатости; узнав же, что Молитор отрезал ретираду к Старой Рагузе, князь Вяземский, по предложению митрополита, сделал славный маневр, избавивший войска наши от очевидной и неизбежной опасности. Дабы уверить Молитора, что он предпринял ретироваться к Старой Рагузе, и дать то же мнение гарнизону в крепости, оставил он на высотах егерский батальон под командой майора Велизарева для прикрытия отступления от Лористона, выходившего из южных ворот города; прочие войска, сделав контрмарш, пошли по лощинам, скрытым от неприятеля, на север к порту Санта-Кроче. Французские генералы, полагая напасть на наши войска с трех сторон, вышедшие из крепости на правой, а пришедшие на левый фланг и тыл, обманулись вышеописанным маневром и, ожидая войска наши со стороны Старой Рагузы, не нашли их там. Князь Вяземский, пришед к Санта-Кроче и не видя никакого помешательства, начал садиться на присланные с флота гребные суда. Таким образом войска сели на суда в двух верстах от неприятельской крепости и в виду со всех сторон неприятеля. Когда уже войска наши были на кораблях, то передовой неприятельский отряд напал на майора Велизарева, но сей храбрый офицер штыками обратил оный в бегство и под прикрытием канонерских лодок и вооруженных гребных судов без потери сел на другие. Когда митрополит и князь Вяземский при громком ура! уже последние отвалили от берега, тогда Молитор и Лористон с двух сторон приблизились к пристани, и капитаном 2-го ранга Мих. Быченским, под распоряжением которого садились войска наши на суда, встречены были картечным залпом.

При сем славном отступлении потеря с нашей стороны оказалась в одном раненом и 10 егерях, оставленных у батарей на часах. Дабы не потерять большого числа людей и не сделать остановки в отступлении, 4 орудия, из которых один картаул был уже разбит, а прочие совсем расстреляны и три мортиры оставлены заклепанными. Сие приобретение дорого стоило неприятелю; потеря его, в продолжение осады с 5 до 24 июня и в сей последний день, считая в том числе и рагузцев, по показаниям пленных, простиралась до 2000, но вероятно, что он потерял более 3000; ибо жители умирали от болезней и изнурения.

Великодушное намерение бокезцев

25 июня главнокомандующий послал в порт Санта-Кроче контр-адмирала Сорокина с 3 кораблями для порядочного размещения войск, а сам на корабле «Селафаиле» отправился прямо в Катаро для сделания там распоряжений и предупреждения всяких беспокойств по случаю известной уже жителям сдачи области их австрийцам, а потом и французам. По прибытии его в Кастель-Ново народные депутаты от 8 коммунитатов подали письмо следующего содержания:

Ваше Превосходительство!

Наш препочтенный Начальник и Покровитель!

«Услыша, что Государю Императору угодно область нашу отдать Французам, мы именем всего народа объявляем: не желая противиться воле Монарха нашего, единодушно согласились, предав все огню, оставить отечество и следовать повсюду за твоим флотом. Пусть одна пустыня, покрытая пеплом, насытит жадность Бонапарте, пусть он узнает, что храброму Славянину легче не иметь отечества и скитаться по свету, нежели быть его рабом. Тебе известна любовь и преданность наша к Монарху нашему, ты видел, что мы не щадили ни жизни, ни имущества для славы России; к тебе же благодушный великий Амирант наш (так обыкновенно называли адмирала), именем старцев, жен и чад наших прибегаем и просим, предстательствуй у престола Монарха милосердого и сердобольного, склони его к молениям нашим, да не отринет от народа ему верного, народа, жертвующего достоянием и отечеством, любезным каждому гражданину, для малого уголка земли в обширной его Империи. Там под его державой в мирном и безопасном убежище уверены будем, что святотатственная рука грабителей Европы не коснется праха костей наших, и там, посвятив себя службе нового, но родного нам отечества, мы утешимся, позабудем потери наши и вовеки благословлять будем имя его. Если же противно ожиданию и надежде, мы должны повиноваться злейшим нашим врагам, врагам веры и человечества, если ты не можешь позволить нам следовать за тобою, то останься спокойным зрителем нашей погибели. Мы решились с оружием в руках защищать свою независимость и готовы все до единого положить головы свои за отечество. Обороняя его, пусть кровь наша течет рекой, пусть могильные кресты свидетельствуют позднейшему потомству, что мы славную смерть предпочли постыдному рабству и не хотели другого подданства кроме Российского».

Уже многие семейства отплыли в Корфу, другие перебирались на суда и готовили дома свои к сожжению; несколько корсаров предположили напасть на 3000 австрийцев в Курцоле, защищаемых только двумя военными бригами. Ужасное мщение их некоторым образом отнеслось бы к нам. На столь редкую решимость, конечно, равнодушно смотреть было невозможно. Отовсюду слышен был вопль женщин и детей; приморцы в глубоком унынии смотрели на адмиральский корабль, который, как думали они, пришел проститься с ними, а флот с войсками отправился уже прямо в Корфу. Главнокомандующий был в затруднительнейшем положении. С одной стороны, в деле толико важном, обращавшем на себя внимание многих держав, собственная безопасность его требовала, чтоб повеленное немедленно исполнить; с другой, толь решительная отчаянность и погибель целого народа, столь преданного России, налагали на него долг человечества и любви к славе отечества, не приступать к сему без нового донесения о сих повстречавшихся обстоятельствах. Сенявину предстоял подвиг смелый, благородный, и он недолго колебался в выборе. Депутаты, подав ношу, стояли пред ним, заливаясь слезами и, рыдая, неотступно просили быть заступником их пред государем. После краткого размышления, адмирал сказал им: пошлем к государю избранных из именитейших граждан[51], будем вместе надеяться на его милосердие или на перемену неприятного положения политических дел. До тех пор, сколько мне будет возможно, не оставлю вас, храбрый и великодушный народ, я приемлю на себя всю ответственность; готов защищать вас всей силой и охотой; успокойтесь и не предавайтесь отчаянию. Сей подвиг Сенявина вывел его из чреды обыкновенных людей и поставил наряду с теми, кои не страшатся жертвовать собой пользе и славе Отечества. С сего времени имя его сделалось известным Европе, и может более, нежели собственному его Отечеству; ибо скромность, чуждая самохвальств, всегда была добродетелью великих мужей, утешающихся правотой знаменитых дел своих, не заботясь о том, больше ли они или меньше известны.

28 июня контр-адмирал Сорокин с флотом пришел на рейд, и по мере, как корабли становились на якорь, войска немедленно свозились в крепости Касталь-Ново и Эспаньолу. На другой день главнокомандующий сам сделал распоряжения, назначил некоторые работы, дабы крепость Кастель-Ново привесть в порядочное оборонительное состояние. В Катаро и Ризано поставлены были только 3 роты; сами жители вызвались защищать их. Войска поставлены были в таком положении, что в случае надобности могли идти навстречу неприятелю; флот в тот же день снова вышел для притеснения неприятеля с моря. Народ, видя с нашей стороны таковую деятельность и усердное попечение на оборону их, уверившись, что россияне всегда будут с ними неразлучны, приняли прежнюю свою бодрость. Все дороги впереди наших постов заняли отборные отряда приморцев и черногорцев, партии их снова появились под стенами Рагузы. Благодарность и усердие бокезцев были беспримерны: вся область представляла военный лагерь, и везде раздавалось: «Да здравствует Сенявин!» Где бы он ни показался, многочисленные толпы с почтением сопровождали его, кланялись до земли и лобзали прах ног его. Черногорцы в знак почести беспрестанно стреляли и сколько ни убеждали их, чтобы берегли патроны для французов, они добродушно отвечали: у нашего батюшки государя больше червонцев, чем фиис (патрон). Дмитрий Николаевич, в душе кроткий, уклонялся от почестей и от всех изъявлений любви и благодарности к нему народной. Подчиненные его, на опыте познав личное его мужество, беспримерную справедливость, не могли не удивляться благородной его решимости, и, смею сказать, сия эпоха в жизни адмирала представляла истинное торжество гражданских и военных его добродетелей.

Лористон и Молитор, хотя и получили еще помощь, умножившую число их войск до 8000, но не осмелились выйти в поле и по-прежнему сидели, запершись в крепости. Усердные им рагузинцы не могли похвастать пребыванием у них французов. Лишившись торговли, они не имели, чем себя содержать, быв принуждены платить беспрестанные контрибуции, и, раздевая себя, одевать нагих пришлецов. Они испили всю чашу горести; большая часть судов их, находившаяся в портах, России и Англии подвластных, были задержаны, другие достались в руки их крейсерам. Бокезские корсары обогатились на счет тех, кои искали их разорения. С другой стороны, французы брали все, что только им оставалось. Научась таким печальным опытом, многие из капиталистов бежали из отечества и только у неприятелей своих нашли покой и покровительство.

Крейсирование в малом море. – Ветер Сирокко

По новому распоряжению, сделанному для пресечения сообщений неприятельских войск из Далмации в Рагузу, корабли «Ярослав», «Венус» и шебека «Забияка» 5 июля отправились в крейсерство в малое море или, иначе, Нарентский залив. Настало то жаркое время, которого, конечно, не превзойдет и палящий зной Африки. Роса и легкий ветерок нимало не прохлаждали воздуха ночью, духота заменяла огненные лучи полуденного солнца. После штиля подул довольно свежий юго-восточный ветер, который скоро наполнил воздух влажными парами. Берега покрылись мглой. Лучи солнца, проникая и преломляясь в туманных облаках, золотили края их и являли взору черные тучи, с краев зажженные. Вся атмосфера казалась пламенеющей и представляла удивленным глазам нашим обширный с погасающими углями горн, с коим горящие по краям и черные в средине облака совершенное имели подобие. Сильно дующий ветер, называемый итальянцами сирокко (shirocco)[52], скоро преобразился в знойное удушающее дыхание. Жар сделался так велик, что до крашеных стен фрегата и чугунных пушек дотронуться было невозможно, смола, как бы разогретая, капала со снастей. Самун, как сказывают путешественники, имеет свое действие в 2 футах от земли, дуновение его сходно с шумом пламени, выходящего из тесного жерла; оный ветер продолжается не более 10 минут. Человек, умерщвленный огненным сим вихрем, походит на покоящегося сладким сном. Поелику Аравия и песчаная степь Саара, где свирепствует самун, лежит от Италии на юго-восток и юго-юго-запад (SSW)[53]; то, конечно, проходя великое пространство моря и напитавшись испарениями вод, здесь теряет он смертельность свою. Несмотря на сие прохлаждение, сирокко, порождение самуна, особенно в Сицилии, Мальте и Корфе причиняет великий вред. К счастью, не каждый год оный бывает и продолжается не более часов двух; но есть продолжится он сутки, что иногда случается, то поля засыхают, растенья пропадают, древесные листья и плоды увядают, желтеют и опадают, стены каменных домов раскаляются, малые источники высыхают и, наконец, вода повсюду делается теплой. Скот предчувствует приближение сирокко, он бежит и укрывается в прохладных пещерах или в тени лесов, где тотчас ложится или стоит, повеся голову. При появлении первых знаков сего ветра в городах спешат запирать ворота и ставни, прячутся в погреба и в самые прохладные покои. Пыль, поднятая на улицах, проходит в самомалейшие скважины, портит в несколько минут мясо, овощи, хлеб и все съестное. В людях особенно тучных и полнокровных сирокко производит болезненные припадки, при изобильной испарине бросает в жар, кружится голова, краснеют глаза и непреодолимо клонит ко сну. Уснувший обливается пóтом, спит беспокойно и встает, чувствуя слабость, как бы после горячки. Хотя в море сирокко меньшую имеет силу и не слишком ослабляет здорового человека, но крайне нужно преодолевать сон, не делать большого движения и строго запрещать людям спать на палубах, открывшись; ибо изобильная роса, падающая в следующую ночь, производит опасную простуду.

С небольшим час продолжался сирокко; потом небо прочистилось, ветер стих и к вечеру воздух прохладился. У Меледы нашли шебеку «Азард»; остров сей лесист и изобилует вином. Аббат Лавока полагает, что тут, а не у Мальты апостол Павел претерпел кораблекрушение; но сие несправедливо, ибо апостол, построив новый корабль, отплыл в Рим и на пути проходил Сиракузы и Мессину, что и доказывает ошибку Лавока, которая, конечно, произошла от того, что Мальта и Меледа в древности назывались Мелита. 8 июля простояли мы в Курцоле, где нашли корабль «Петр» и также 23 судна с 3000 австрийских войск; 9-го же числа прибыли на назначенный пост в малое море.

Отряд расположился так, что сообщение Рагузы с Далмацией и сей с островами, к ней прилежащими, совершенно прекратилось; корабль, фрегат и шебеки попеременно находились под парусами. В первые дни перехватили несколько судов, а напоследок и рыбаки, которым мы не препятствовали заниматься их ремеслом, не показывались. Французские войска занимали берега вокруг, беспрестанно ходили взад и вперед и по малейшему подозрению притесняли приверженных к нам жителей. В один день шебека «Забияка», проходя близ монастыря Заострог, была атакована французами, засевшими в садах. «Венус», пришед к ней на помощь, картечным залпом прогнал их, и за сие взяли они с монахов контрибуцию! Собранная и на малом пространстве расположенная 20-тысячная армия, опасаясь высадки и бунта народа, стояла под ружьем и терпела крайний недостаток в продовольствии, ибо доставление из Италии берегом было крайне затруднительно, а Далмация бесплодная, существовавшая только торговлей и ныне лишенная оной, не имела хлеба и для продовольствия жителей. Французы брали контрибуции до тех пор, как уже нечего было брать. От жару, изнурения, в продолжение сего лета, по уверению жителей, умерло солдат до 8000 человек; таким образом, тесная блокада стоила гораздо более, нежели самые сражения, и сила наша, столь не значащая, имела преимущество над превосходным числом французов. Бонапарте, которому ничего нет невозможного, дабы облегчить доставление провианта берегом, приказал сквозь цепь кремнистых гор пробить дорогу. Несчастные жители, не различая никакого состояния, были собраны и, подобно невольникам, провожаемые солдатами, сделали оную до Зары, и сия-то дорога названа Наполеоном путь. Путь сей, сделанный незаплаченными трудами жителей, сверх сего тягостные налоги, конскрипция и всякого рода угнетения довели бедных далматцев до самого бедственного состояния. Негодование сделалось повсеместно и в некоторых местах народ взялся за оружие, деревни пылали, и возмутители, так французы обыкновенно называют истинных сынов отечества, расстреливались. Сие принудило генерала Мармонта объявить Далмацию в военном состоянии, и бедствия народа еще более увеличились.

От жаров вода испортилась, и сей смрадной воды выдавалось матросам и офицерам по стакану в день. Во все плавание в Средиземном море только здесь мы имели крайний недостаток в оной. Открывши в пустом месте ключ, послали, под прикрытием шебеки, гребные суда с бочками; неприятель пришел воспрепятствовать, но поручик Вечеслов с 80 морскими солдатами, заняв выгодную высоту, не допустил их вредить рабочим людям, кои без потери, по налитии водой, возвратились на фрегат. 31 июля французы известили нас о мире, заключенном между Россией и Францией, а 1 августа получили повеление прекратить военные действия; почему отряд прибыл 2 августа в Курцолу, где, соединясь с к кораблем «Петром» и забрав гарнизон, прибыли в Катаро 5 августа, куда к 11 числу и весь флот собрался.

Переговоры о сдаче Боко ди Катаро

4 июня фельдмаршал-лейтенант граф Беллегард и полковник граф л’Эпин, полномочные австрийские комиссары, доставили адмиралу высочайшее повеление, которым государь император, во уважение дружбы к австрийскому императору, приказал для передачи французам сдать Катаро цесарцам. Главнокомандующий, рассуждая, что государь еще не получил уведомления о новом нарушении прав народных завладением Рагузской республики, бывшей под покровительством Турции, союзницы России, объявил обоим графам, что «пока Рагуза не оставлена будет французскими войсками и независимость республики не будет обеспечена верным споручительством, до тех пор Катаро не будет сдана австрийцам». Вследствие сего граф л’Эпин старался склонить генерала Лористона оставить Рагузу; но он отклонил сие не совместным предложением «ему занять Катаро, а русским Рагузу». Поелику же бокезцы клятвой между собой обязались не отдаваться ни австрийцам, ниже французам, и отправили о том прошение к нашему двору, то адмирал нашел новую причину до вторичного повеления на многие отношения австрийских полномочных не дать решительного ответа. 19 июля граф л’Эпин, описав стесненное положение своего двора удержанием крепости Браунау и угрожением занять Триест и Фиуме, предложил, чтобы французские войска отступили до Станьо, австрийцы же заняли бы Новую Рагузу и, находясь, таким образом, между нами и французами, подали бы нашим войскам возможность безопасно опорожнить Боко ди Катаро, после чего французы примут область от цесарцев. Адмирал, дабы выиграть время и зная, что и оное предложение не могло быть исполнено, согласился для одного вида. Между сим временем прибыл из Анконы французский капитан Техтерман с письмом от статского советника Убри с приложением выписки из мирного договора, подписанного им 8 июля в Париже между Россией и Францией. Как сей офицер не имел никакого виду от г. Убри и необыкновенным образом спешил возвратиться в Анкону, а бывши отпущен и воспользовавшись штилем, на своей требаке вошел в Рагузу; то сей поступок внушил адмиралу подозрение касательно достоверности бумаг, ими привезенных, и понудил ответствовать графу л’Эпину, что до получения новых повелений государя Катаро не может быть сдана. Австрийские полномочные, огорченные, может быть, безуспешными переговорами, объявили, что они имеют повеление силой занять Катаро, жаловались на умышленное промедление, огорчались, что наши гребные суда ходят дозором около австрийского брига, и заключили ноту свою тем, что не вступят ни в какие дальнейшие рассуждения. По причине сих угроз капитану Белли приказано препятствовать высадке австрийских войск и наблюдать их как неприятельские. А как в числе судов, на которых войска привезены были из Триеста, нашлось несколько бокезских, принужденно там взятых, то, пока продолжались переговоры о сем новом оскорблении российского флага, генерал Беллегард совершенно лишен был способов приступить к насилию.

27 июля артиллерии штабс-капитан Магденко, находившийся в плену, прибыл из Люневиля с дупликатом мира и изустным подтверждением от Убри поспешить сдачей Катаро. С ним приехал французский капитан с письмом адмиралу от вице-короля Итальянского; на другой день от него же полковник Сорбье доставил другое письмо и третью депешу г. Убри, подтверждавшую мир, им подписанный. Не зная полномочий, какие даны были сему министру, адмирал, хотя не мог более сомневаться о точности мира, однако ж, желая дождаться, как оный будет принят государем, предположив медлить сдачей до точного повеления двора, приказал, как и французские генералы, прекратить военные действия, единственно с тем только намерением, чтобы обеспечить на всякий случай отступление, быть готову с большой силой противостоять наступлению, чего от французов и во время мира можно всегда ожидать. По новому требованию австрийских полномочных, которые по случаю мира с Францией думали, что нет уже препятствия приступить к сдаче им области, адмирал отвечал, что оная сдача по сему миру остановлена, и ничего не упомянул, что следует отдать ее французам; встревоженные сим, они требовали объяснения. Адмирал поручил отвечать г. Санковскому, которому по гражданской части дано было повеление сдать Катаро австрийцам, но г. Санковский сказался больным и не хотел вступить ни в какие переговоры.

30 июня прибыл в Кастель-Ново генерал Лористон с поручением от главнокомандующего генерала Мармонта для распоряжений касательно опорожнения провинций. После обыкновенных приветствий начались переговоры. Лористон просил уверить бокезский народ, что Наполеон обещает забыть все прошедшее. Адмирал отвечал, что лучший образец успокоить жителей был бы тот, чтобы торжественно обнадежить, что они не будут обременены налогами, контрибуциями, деланием дорог, поправлением крепостей без платы, избавлены будут конскрипций, словом, что они будут наслаждаться тем же спокойствием и благоденствием, каким пользовались под управлением российским. Лористон дал слово, конечно, не с тем, чтобы его исполнить, ибо правительство его приняло систему содержать солдат на счет жителей. С своей стороны Лористон требовал, чтобы возвратить все взятые рагузские суда, поелику республика пребывала будто бы всегда нейтральной; на сие адмирал отвечал, что сам он издал прокламацию и объявил, что глава французского народа, присоединяя республику к своим владениям, не прежде признает нейтралитет ее, как когда российские войска оставят Катаро и Корфу, да к тому ж само французское правительство незадолго пред тем повелело считать доброй призой суда ионические именно за то, что оная республика занята российскими войсками. Вследствие многих сему подобных переговоров, адмирал положил срок сдачи 15 августа, уповая до того времени получить подтвердительные наставления от графа Разумовского из Вены, и по наружности сделал приуготовление и вид согласия на опорожнение области. Потом объявил австрийским полномочным, что Катаро, во исполнение статьи мира, сдана будет прямо французам, а не им. Встревоженные таковым объявление, они 31 июля прислали ноту, в коей сильными и справедливыми доводами протестовали против непосредственной сдачи Боко ди Катаро французам. Вслед за нотой сами приехали на адмиральский корабль, прежние угрозы переменив на ласковые убеждения, признались откровенно, что причина, для коей они столь сильно настаивали на сдачу, была та, что Мармонт и Лористон уверяли их и честью своей ручались, будто бы адмирал пригласил англичан для занятия Катаро.

Адмирал, получив столь нужный ему протест, объявил Лористону, также и господин Санковский, что до получения высочайших повелений никогда и не думано приступить к опорожнению провинций, тем более, что еще нет примеров в истории, чтобы выполнение мирных статей когда-либо могло иметь место прежде размены ратификаций. Лористон, удивленный такой переменой, прекратил переговоры и, свидетельствуя личное свое уважение адмиралу, сожалел о потерянном времени, и, прощаясь, по обычаю французских дипломатов, сказал: «что он от сей остановки опасается весьма бедственных для Европы следствий и что адмирал сим отлагательством навлечет государю своему и отечеству большие неприятности».

Австрийские дипломаты благодарили адмирала за участие, принимаемое им в трудном их положении. Однако ж, хотя и прибыл 13 августа от посла графа Разумовского курьер с депешей министра морских сил, в коей содержалось подтверждение воли государя относительно сдачи Боко ди Катаро австрийцам; но как депеша сия была отправлена до получения донесения о заключении Убрием мира, то адмирал отвечал им, что решился ожидать новых повелений императора и прежде получения оных Катаро не будет сдана ни французам, ни австрийцам.

Митрополит, известный своей тонкостью в политических делах, представлял в сие время, хотя и стороной, немаловажную особу; и не допустил обмануть себя, ни ласкательством, ни щедрыми обещаниями. Французы, кроме гласных переговоров, употребляли все тайные способы. Митрополит нужен им был как для удержания в повиновении бокезцев, так и для будущих их видов на Герцеговину и Албанию, где он по духовному своему сану имел великую власть. Митрополит хитро узнал о намерении французского правительства, открыл глаза соседственным пашам, что значительные подарки, данные от французов скутарскому и требинскому пашам, не послужили ни к чему. Лишь только адмирал возгласил к жителям Герцеговины, депутаты их явились с предложением услуг, а паши, подобно Али паше Албанскому, остались добрыми нам приятелями и ничего, по внушению французов, ко вреду нашему не предпринимали.

По отъезде Лористона австрийские полномочные снова подали несколько нот, просили, убеждали, настоятельно требовали, снова потеряли границу умеренности и позволили себе неприличные выражения; адмирал нашел благоразумным не входить с ними ни в какие дальние пояснения. Наконец 26 августа фельдъегерь привез высочайшее повеление от 31 июля о всемерном продолжении военных действий и, если Катаро сдана, взять и занять все прежние позиции, какие до мира, подписанные Убрием, но не утвержденного императором[54], флот и армия наши имели. Должно себе представить, сколько обрадован был адмирал таким повелением, которое оправдывало его осторожность и все распоряжения, предпринятые им по собственному усмотрению. Дабы иметь время собрать нерегулярные войска, адмирал, пригласив митрополита и всех частных начальников, объявил им волю государя и на другой же день часть флота и все корсары отправились в море, имея повеления в отдаленных местах от Рагузы брать неприятельские суда.

Таким образом, усиленное троекратное приглашение Убри, лестные убеждения Евгения, вице-короля Итальянского, настояния Лористона, Беллегарда и л’Эпина не поколебали твердости Сенявина и доказывали притом, коликую важность Бонапарте приписывал удалению нас от Далмации и занятию войсками его Катаро. Цель его при заключении мира, конечно, была только та, чтобы обмануть бдительность Сенявина, занять Катаро и усилить прочие пункты, приближающие его к Герцеговине и Албании, а потом, наводнив Далмацию войсками, открыть явно свои виды на владения Порты, завладеть оными, либо заставить державу сию содействовать ему в злобе его против России; но осторожное и благоразумное поведение адмирала поставило непреодолимую препону всем его замыслам. Старание французов разгласить скорее о мире, заключенном между Россией и Францией, в другой стороне доставило им великую пользу. Неаполитанский двор почитал себя совершенно оставленным Россией и англичане, думая то же, оставили Калабрию мщению французов, и мир сей для несчастных калабрийцев имел действия весьма противные тем, которые Сенявин умел отклонить от бокезцев. Наполеон, узнав о нападении на его войска, как сие видно будет, негодовал, гневался и ложь «Монитера», изобличая его неудачу, каковую он не привык переносить, служила Сенявину наилучшей похвалой и наградой. Напрасно наемные журналисты старались всех уверить, что Катаро взята, о чем в Венеции в театре при барабанном бое объявили, напротив того, скоро везде узнали, что Сенявин, не дав обмануть себя переговорами, разбил славных его генералов и остался спокойным обладателем провинции Катарской.

Журнал военных действий от 2 по 25 сентября

По заключении мира еще с половины августа месяца французы начали строить батареи при самом входе в залив Катарский на мысе Остро. По получении же повеления о продолжении военных действий, адмирал, желая собрать более нерегулярных войск и сделать нужные приуготовления втайне, дожидал, когда батареи будут кончены, дабы, взяв готовые, не иметь труда строить их своих людьми. Французские генералы, несмотря на мир, без помешательства продолжая укреплять вход в Катаро, осмелились весьма близко приблизить передовые посты свои к нашей границе; посему адмирал просил генерала Мармонта, чтобы он ввел войска свои в ту позицию, в коей они находились при первом получении известия о мире, именно 2 августа, как вначале условлено было; в случае же отказа, так сказано в письме Сенявина, я принужден буду употребить другие меры. Мармонт, чего точно и желал Сенявин, отвечал колко, и в ответе своем, между прочим, сказал, что он такого характера, что никто не может устрашить его и потому войска его не отступят ни на шаг. На другой день тезоименитства государя императора, который провели в радости и веселии, весь флот, кроме адмиральского корабля, вышел из залива и о начатии военных действий было объявлено. Контр-адмиралу Сорокину с 4 кораблями и фрегатом поручено блокировать порты Рагузы. «Венусу» достался пост от Будуа до Молонты.

В то же время 2 сентября отряды нерегулярных войск под начальством графа Воиновича и Вуко Юро напали на французскую колонну и прогнали ее с большим уроном от границы. Мармонт, удивленный таким нападением, переменил прежний свой тон и в другом письме своем к Сенявину объявил, что он решился оставить укрепления и желает отступить в позицию 2 августа; но уже было поздно, неприятельские действия были начаты. 7 сентября корабль «Петр» и фрегат «Венус» сбили на низменности мыса Остро 10-пушечную батарею и с сего дня по 13-е число корабль, стоя на якоре, у оконечности мыса, фрегат под парусами, а канонерские лодки от стороны залива, беспрестанно беспокоили неприятеля ядрами и картечами, мешали ему в продолжении работ и убили у него много людей.

9 сентября капитан Белли, стоявший в Рагузском заливе, на двух требаках взял в плен 17 штаб и обер-офицеров, 46 рядовых и довольное число военной амуниции и шанцевых инструментов. 12 сентября «Венус» не допустил другие два неприятельские судна, шедшие с провизией к мысу Остро, и прогнал их в порт Молонты, куда с 3 гребными вооруженными судами послан был офицер взять оные. Но как стояли они на мели, то после сильной перестрелки с французскими стрелками, разбив оные ядрами, офицер, без потери, отступил.

13 сентября, когда собралось довольное число приморцев и черногорцев под предводительством митрополита, регулярные наши войска выступили из Кастель-Ново, и как в то же время батареи на Остро решительно были атакованы кораблями, то лишь войска показались на вид, французы поспешно оставили все укрепления и сомкнулись от Дебелого брега (урочище в 12 верстах от Кастель-Ново) до порта Молонта, а ввечеру того же дня по кратком сопротивлении, оставили ретраншамент, в сем порте вновь сделанный. В обоих укреплениях взято 38 орудий, в том числе 5 мортир, и по числу оных достаточное число снарядов; в порте же Молонта взято 10 судов с провизией.

14 сентября неприятель продолжил отступать по высотам Виталино вдоль по каналу к Старой Рагузе. Митрополит преследовал его неослабно и занял весь Дебелый брег. 15-го числа сражение, как и в прежние два дня, не умолкало ни на минуту. Французы отступали шаг за шагом. В сей день неприятельская флотилия, состоящая из 10 лодок и брига, стоявшая в порте Старой Рагузы, выслав наперед под переговорным флагом большую требаку с 180 тяжелоранеными, вознамерилась прорваться в Новую Рагузу; но когда фрегат «Венус», по сигналу капитана Белли, вступил под паруса, флотилия возвратилась, а требака взята в плен.

16-го числа в присутствии главнокомандующего приморцы и черногорцы, имея при каждом отряде плутонг егерей, оказали редкую неустрашимость и, соревнуя друг другу, принудили французов оставить укрепленный их лагерь в Виталино. В сей день граф Савва Ивелич особенно отличился, он с своими ризанотами напал и отнял урочище Волчье жерло. После сего неприятель отступил в главный свой лагерь при Старой Рагузе. К сожалению, всегда храбрый черногорский воевода Ускокович убит; потеря наша, впрочем, малозначуща, а неприятель одних убитых потерял 340 человек. Флотилия вновь хотела пройти в Новую Рагузу; но фрегат «Венус» подошел ко входу в Старую Рагузу воспрепятствовать сему. По причине тишины не можно было предпринять атаки, и фрегат без дальнего вреда перестреливался с лодками и батареями, а к ночи отошел на пушечный выстрел.

Как к 20 сентября ожидали прибытия войск из Корфы и к тому же времени долженствовало собраться большее число черногорских ратников; то в сей день адмирал положил решительно напасть на неприятеля с моря и сухого пути; но 17-го числа генерал-майор Попандопуло посредством легких перестрелок открыл, что неприятель очень усилился; пленные показали, что вчерашнего числа прибыли из Далмации 2 полка, и все войска собралися в одно место. Мармонт, считая малочисленный отряд наш верной жертвой, предпринял отрезать его от крепостей и истребить в поле. 18 сентября на рассвете предупредил он наше нападение своим наступлением, сбил передовые посты и атаковал главную квартиру митрополита, стоявшую при реке Лютой, и овладел оной. Митрополит был в великой опасности; однако ж, сражаясь с превосходной силой, хотя с потерей, но со славой отступил к урочищам Модези каменной и Мокрино. Еще до сражения один французский генерал с 2 адъютантами наткнулся на партию ризанотов под командой графа Саввы Ивелича и были убиты. Генерал Попандопуло, по отступлении митрополита, увидев 7 неприятельских колонн, каждая сильнее его в два раза, устремленных на войска наши с трех сторон, и стоя на невыгодном положении, в ночь отступил к Модези и занял выгоднейшую позицию на границе бокезской, а митрополит с большей частью своих войск стал в других проходах, ведущих к Катаро. В сие время доставленные из Корфы 2 батальона Колыванского и Козловского полку и 4 роты Витебского, смененных в крепостях морскими солдатами и матросами, присоединились к отряду генерала Попандопуло. Адмирал, прибыв в лагерь пред светом, расположил войска в наилучшей обороне и, удостоверяясь в чрезмерном превосходстве сил неприятельских, предположил заманить его под крепости и там, собрав весь народ, дать ему решительную битву; почему и приказал генералу Попандопуло держаться на сем месте столько, сколько силы позволят, а потом отступить. Адмирал, возвратившись в Кастель-Ново, собрал в оную все войска, поставил 2 линейных корабля по обе стороны крепости и разместил другие вдоль берега, потом чрез телеграфы известил жителей о приближении неприятеля. Всю ночь и день матросы, свезенные с кораблей, приготовляли крепость к обороне и в скрытых местах ставили батареи. Народ, ободренный таковой деятельностью, не унывал и готовился к отчаянной защите.

К достохвальным примерам геройских подвигов отечественная история приобщит сражение 19 сентября, бывшее в окрестностях Кастель-Ново, где 3500 наших войск с 2000 жителей устояли против 20 000 французов, предводимых одним из лучших их генералов.

Блистательное мужество малого сего отряда приобрело новый лавр непобедимой нашей пехоте.

С рассветом неприятель атаковал наши передовые посты на всех пунктах, и скоро сражение сделалось общим. Генерал Лористон сделал первое нападение, но не мог устоять против нашего огня и был обращен назад; другая сильная колонна имела ту же участь. Мармонт, устраивая сзади своих линий расстроенные колонны, беспрестанно вводил свежие отряды в огонь; наши же войска, отражая их сильным ружейным огнем, картечами горных орудий, возимых на лошаках, и обращая в бегство штыками, возвращались на свои места; и таким образом семь часов сряду выдерживали все усилия храбрости французской. Когда день клонился уже к вечеру, мужественный генерал Попандопуло, выслав 13-й егерский полк для прикрытия, отступил в порядке на другую позицию, им избранную. Здесь неприятель напал на левый наш фланг, который, однако ж, с чрезвычайной твердостью удержал стремление его; но как место позволяло ему окружить отряд наш и оный почти уже был обойден, то генерал Попандопуло, отступая мало-помалу, поддерживал себя то чрез маневры, то чрез небольшие атаки. В сем случае Мармонт в донесении своем похваляет мужество и стойкость нашей пехоты; тут наша рота сражалась с батальоном и один наш егерский батальон обратил в бегство целый французский полк. За всем тем неприятель преследовал войска наши весьма близко и надеялся ворваться в крепость на плечах; но как скоро приблизился к морскому берегу, у речки Сатурнино картечный залп с канонирских лодок и баркасов остановил его. Под таковым прикрытием наши спокойно вступили в крепость, а французы остановились там, где была наша последняя позиция.

20 сентября главнокомандующий обще с митрополитом положил допустить неприятеля, даже поощрить его к штурму крепостей; между тем, для истребления его конвоев, послать сильные отряды черногорцев на дорогу в Старую Рагузу и выслать к Кастель-Ново всех воинов, могущих несть оружие, что поручено г. Санковскому и исполнено им со всей деятельностью. Народ нимало не унывал, даже женщины не стенали и не плакали, и все от старого до малого вооружились.

20 сентября Мармонт, не видя с нашей стороны никакого препятствия, переменил позицию, стал от крепости в 3 верстах и тотчас выслал две сильные колонны. Одна шла по берегу, другая, обходя крепости, подвигалась к Каменной и Мокрино; первая сделала вид приступа, последняя показывала, будто хочет прорваться внутрь провинции к Ризано; но оба сии виды были обманные; ибо французы знали, что тому гарнизону, который мог стоять против них в поле, не имея артиллерии, нельзя ничего сделать в крепостях, знали также и то, что в Ризано с таким числом им пройти невозможно. Цель их состояла в том, чтобы осмотреть силу крепостей, выманить регулярные войска и, если удастся, то отрезать и потом истребить их. Первый неприятельский отряд зажег загородные дома бокезцев и одно турецкое пограничное селение за то, что жители сего последнего не подняли против нас оружие. Сия жестокость была наказана и стоила им великой потери. Когда первая колонна приблизилась к крепостям, корабль «Ярослав» вместе с оной, картечным перекрестным огнем, рассеял ее, и едва малые остатки успели соединиться со второй. Пушечные громы были сигналом общего нападения. Не можно было черногорцев и приморцев, при виде пылающих домов их, удержать на своих местах, как то было предполагаемо. Они с ужасным криком высыпались из скрытых мест, бегом спустились с гор и напали на колонну со всех сторон так удачно, что тотчас ее расстроили и гнали до самого лагеря. Мармонт выслал другую для подкрепления, маневрировал, употреблял все хитрости искусства; но ничто ему не помогло. Приморцы и черногорцы, ободренные присутствием адмирала и митрополита, пользуясь удобным для них местоположением, удачно поражали неприятеля сильным и верным своим ружейным огнем. Битва сделалась общей, со всех сторон стекался храбрый народ и, умножая число сражающихся, оказал необыкновенные порывы храбрости. Наши войска поддерживали их только в нужных случаях. От полудня до 5 часов сражение продолжалось с чрезвычайной жестокостью с обеих сторон. После сего Мармонт отступил к лагерю; но и тут не остался в покое, перестрелка горела всю ночь. Партии приморцев и черногорцев, вновь приходящих и вступающих в огонь, возбуждали ревность утомленных сражением прошедшего дня; почему неприятель принужден был всю ночь стоять под ружьем.

21 сентября Мармонт, обманувшись в надежде, что между бокезцами найдет сильную себе партию; узнав на опыте, что и в лагере своем без сильной артиллерии, которой при себе не имел, не может быть безопасен от дерзости нерегулярных ратников; и получив известие, что герцеговинцы в отмщение за сожженное свое селение, соединившись с отрядом Мило, сердаря Черногорского, взяли Виталино, отбили наших пленных и истребили два обоза; опасаясь притом, что адмирал по собрании большого числа вооруженных жителей, может не только разбить, но и истребить его армию на месте; и потому решившись, ничего не предпринимая, отступить, столь поспешно оставил лагерь с 7 пушками, найденными им в разоренных домах, и бросил все тяжести, своих и 25 наших раненых, что только митрополит с легкими своими войсками преследовал его до Старой Рагузы, где неприятель остановился в укрепленном лагере.

22 и 23 сентября большие партии черногорцев, прошед мимо крепостей, вокруг Старой и далее Новой Рагузы предали все огню и мечу и с добычей без малейшего помешательства от французов возвратились в дома.

24-го наши войска стали по квартирам. Храбрые солдаты, утомленные в продолжение 10 дней беспрестанными сражениями и маршами, награждены были редким вниманием главнокомандующего. Для всего наличного числа приготовлен был сытый обед, и на двух выдано по осьмухе виноградного вина.

Потеря наша только 19 сентября была чувствительна, убитых и без вести пропавших было 175 человек, раненых штаб– и обер-офицеров 12 и 276 рядовых черногорцев и приморцев, во все продолжение военных действий убитых и раненых до 800 человек. Неприятель потерпел значительнейший урон; у него убито генерал 1, штаб– и обер-офицеров 18; ранено: генерал Молитор и 37 офицеров; в плен взято 47 штаб– и обер-офицеров 18 и 1300 рядовых; сии последние перехвачены крейсерами и бокезскими нашими корсарами. Офицеры были инженерные и артиллерийские, посланные в Боснию и Албанию для укрепления некоторых там мест. По отобранным у них планам и бумагам открылись и во время мира предприемлемые злые замыслы Наполеона против России. Вся потеря неприятельская состояла в 50 пушках и в 3000 человек убитых и раненых. Сверх того, в сие краткое время флот приобрел более, нежели на миллион рублей, призов и знатное количество военных и съестных припасов.

Здешние народы со всей их способностью к горной войне не в состоянии отправлять ни дальних экспедиций, ни продолжительных действий; и потому храбрость и ревность их в содействии с нашими не доставляли всего желаемого успеха. Случалось, что они подвергали регулярные войска опасности потому, что, будучи обязаны хозяйственными упражнениями, они возвращались в свои дома и победа по сей причине не приносила большей пользы. 3000 регулярных войск весьма недостаточны были для защиты провинции; малейший урон в оных, по отдаленности от Отечества, не мог быть вознагражден; посему адмирал предложил образовать некоторое число черногорцев для постоянного отправления службы, на таком точно содержании, каковое получает Албанский легион стрелков в Корфе. Сколь ни труден был сей оборот для черногорского народа, по обычаям своим не терпящего и малейшего вида подчиненности, но неограниченная доверенность и высокое уважение к адмиралу, при помощи митрополита побудила их принять императорскую службу, и в скором времени 2000 черногорцев и 1000 бокезцев начали подобно регулярным отправлять действительную службу и приучились к некоторым егерским маневрам[55]. При такой силе и особенной способности народа к войне партизанской адмирал, сберегая регулярные войска, выслал сильные отряды на все сообщения французов. Истребляя обозы, нападая на конвой и передовые посты, сии храбрые воины беспрестанно приносили в лагерь свой у монастыря Савина богатую добычу, (где, к удивлению нашему, они не строили шалашей, а жили под открытым небом) и каждый почти день приводили пленных. Французы, запершись в стенах Рагузы, лишены были всякого сообщения с моря силой флота. Никакое вспоможение не доходило к ним из Отечества. А как у них нет обычая довольствоваться своим, то, уже совершенно истощив жителей поборами, приступили они к последнему средству; ограбили церкви, обобрали все серебро и золото от граждан, что у кого оставалось, и обратив оное в монету, думали отворить деньгами двери к турецким областям и даже в Катаро, но Сенявин обратил внимание пашей на сожженные дома турецких подданных, открыл им глаза, к чему клонятся замыслы Наполеона, и тем, несмотря на все тайные, коварные происки французских агентов, преклонил корыстолюбивых пашей на свою сторону. Прокламация Сенявина к герцеговинским славянам при помощи епископа их Арсения принята с восторгом, и народ сей прислал депутатов изъявить добрую волю соединить оружие свое с нашим; но адмирал при сем счастливом для него обстоятельстве не переменил своего положения потому, что, лишив французов подвозу съестных припасов из Герцеговины, нашел гораздо выгоднейшим утомлять их голодом и партизанскими партиями и притом желал, чтобы они еще раз решились выступить; тогда, напав на них в поле с помощью герцеговинцев, мог он отрезать их от Рагузы, которой завоевание в таком случае было удобнее и легче. Таким образом, Сенявин при весьма ограниченным способах сделался мощным защитником края сего и, действуя мечом и пером с равным успехом, победил французских генералов и дипломатов.

Прокламация к бокезцам и черногорцам, свидетельствуя их заслуги по отношению своему к тогдашним обстоятельствам, заслуживает быть здесь помещенной.

Благородным и почтенным господам князьям, судьям и всему народу

В продолжение военных действий я имел удовольствие видеть опыты усердия народа, оказанные в содействии с войском, мне порученным, из единой ревности к славе и беспредельной приверженности к Его Величеству Государю Императору Александру Павловичу, Самодержцу Всероссийскому, истинному благодетелю, защитнику всех верных сынов Святыя Церкви.

Воины! Вы оказали отличное мужество, храбрость и исполнительность при совершенно добропорядочном поведении. Дерзость врага, осмелившегося ступить на землю вашу, наказана. Неприятель удивлен вашею твердостью и столько потерял людей, что не скоро может собрать новую силу и опять выступить. Поздравляя вас с победою, благодарю за хорошее обхождение с пленными и всячески желаю, чтобы человечество и впредь не было оскорбляемо.

Таковые добрые поступки, о коих представлено мною Государю Императору, приобретают вам, почтенные

господа и народ! наипризнательнейшую благодарность мою, которую сим изъявляя, надеюсь и впредь на ваше истинное усердие и храбрость во веки неугасаемые. При похвальной ревности к добродетельным подвигам Богу угодным, пребываю к вам с моим почтением и доброжелательством навсегда. Корабль «Селафаил» в Боко ди Катаро 24 сентября 1809 года.

Дмитрий Сенявин.

Плавание вдоль берегов Эпира до Корфы

25 сентября фрегат, оставя пост свой у Старой Рагузы, прибыл в Кастель-Ново. Я спешил осмотреть поле сражения. Зрелище ужасное! тела убиенных разбросаны были в различных положениях, иной лежал ниц, другой бледным лицом обращен был к солнцу. Тут враг лежал на враге, черногорец и француз лежали тихо как друзья. Жены, отыскивая тела супругов, с воплями, с распущенными волосами бродили вокруг бывшего неприятельского лагеря и на пожарищах. Военные громы умолкли, гласы молитвы и смирения заменили их, унылый звук колокола принудил меня обратиться к церкви и я увидел погребение: несли 5 гробов; тихое шествие, унылое пение со святыми упокой, соучастие, изображенное на лицах солдат, коих оружие преклонено долу, и растерзанная горестью мать, неверными, колеблющимися стопами идущая за гробом единственного сына, тронули бы и того ожесточенного тирана, который для личной выгоды, для собственного возвышения не престает лить кровь себе подобных.

30 сентября капитан получил повеление отправиться в Сицилию, Мальту и Сардинию для доставления пороха в Катаро. Ветер был очень свеж, фрегат, распустя паруса, подобно лебедю взмахнул крыльями и полетел изгибаясь между множества тесно стоящих на рейде судов. Наклонившись на бок, прошед весьма близко под кормой «Селафаила», отдали честь адмиралу, и едва эхо последних выстрелов утихло в горах, фрегат был уже в море, все многолюдство рейды заменилось свистом ветра и шумом волн, разбивающихся о дикие скалы, которые закрыли от нас город, корабли и залив. Миновав крепость Будуа, с веющим на ней российским флагом, мы держались близ берега, и множество городов, рек, селений, заливов, крепостей с кораблями, спокойно стоящими у пристаней, грозные дикие скалы и прелестные, покрытые зеленью долины показывались, скрывались и переменялись одно за другим как бы в искусственной фантасмагории. Берега Эпира на каждом шагу представляют любопытные исторические воспоминания. Дурацо, древняя Диррахия, построенная коринфянами, стоит на низком мысе; здесь Цицерон провел время своей ссылки. Кроя, к северу у реки Дрино лежащая, славное Отечество Скандерберга, бича оттоманов, восстановителя Эпирского царства, ныне представляет одни развалины. Валона, пристанище морских разбойников, известна тем, что Цезарь и Помпей вышли тут на сухой путь, первый для угнетения, а последний для защищения своего Отечества. За Валоной стоят Акроцеравнские горы, ныне Химера называемые; ужасный вид и высота их конечно дали им сие имя. Здесь находился Додон, славный своим прорицалищем, и отсюда вытекали баснословные реки Ада: Ахеронт и Коцит. Неприступность гор сих сохранили остатки независимости храбрых албанцев и поколение сулиотов, наводящих, подобно черногорцам, ужас жестоким властителям своего Отечества. Сражения и битвы, какие мужественные сии воины выдержали против Али паши, не устыдили бы и самый Лакедемон. Женщины не уступают в храбрости мужчинам. В одной жаркой битве пал молодой предводитель сулиотов, смерть его поколебала воинов, они забыли о сражении и с воплем собрались вокруг тела. Тут прибежала мать убитого, покрыла передником лицо сына, взяла его оружие и, заступив место его при малой толпе воинов, прогнала победоносного неприятеля, потом возвратилась, открыла лицо сына, поцеловала и с сильной горестью вскричала: «Я отмстила за смерть твою». Сантикваранта, Орхино и Бутринто принадлежали венецианам, в последнем был дворец Пирра, сына и наследника храбрейшего из греков Ахиллеса. Крепость Парга, одно из венецианских владений на берегах Албании, принадлежит ныне Ионической республике. Женщины сего города славятся красотой. Албанцы или, как турки их называют, арнауты, известны отличной храбростью, они составляют лучшую пехоту оттоманов, и у всякого паши служат телохранителями. К несчастью, жестокое их мужество угнетает собственное Отечество.

Нечто о Али паше

Али паша помощью албанцев сделался независимым; он повинуется султану только тогда, когда хочет, и задавил уже несколько добрых чаушей, которые приносили к нему золотой снурок повелителя правоверных. Прадед его Али был грек, отпадший от веры. Дед и отец его, начальствуя многочисленной шайкой разбойников, опустошали Эпир. Ихлаус, начальник греческий, умертвил отца его. Али оказал многие опыты мужества, приобрел благосклонность эпирских проестосов, или старейшин страны, и чрез их предстательство у Порты сделался начальником всех входов в Грецию, умертвил убийцу отца своего, чрез происки доставил себе пашалык[56] Делвино, потом Трикальский и Янинский, и с 1787 года начал управлять Грецией самопроизвольно. С того времени Али старался угождать грекам, позволяя им строить новые церкви, убивал богатых турков и, в одно время избавясь опаснейших своих соперников, привязал к себе народ, который, не имея лучшей надежды, предпочел господина снисходительного тиранам утеснителям. Али украсил Янину четырьмя пышными дворцами на европейский образец, укрепил ее цитаделью и на три года приготовил военных и съестных припасов. На случай несчастья он имеет надежное, непреодолимое убежище. На острове среди озера построили ему французские инженеры замок, который, по положению своему будучи неприступен, защищается еще гребной флотилией. В сем замке хранятся все его сокровища, которые, говорят, весьма значительны. Он получает ежегодно до 4 000 000 пиастров, да два сына его по 2 миллиона. Число войск его, во всякое время готовых, простирается до 16 000 человек; в военное время он может умножить оное до 30 000.

Крепкий попутный ветер изменил нам у Страды Бианки, мы вошли как бы в очарованную округу, где ветры тихие и сильные дули с разных сторон, четыре судна шли по противным направлениям, идучи каждое на фордевинд. Прошед сию полосу, мы достигли северного пролива, где за штилем провели ночь; а наутро, по отправлении из Катаро, чрез 30 часов 2 октября бросили якорь в Корфе.

Корфа

В прежнее кратковременное мое пребывание в Корфе я ничего не мог заметить, но теперь дам отчет в моих замечаниях, собранных в разное время. Город невелик; улицы узки и кривы. Кале д’Аква, лучшая из них, во время жаров закрывается парусиной, натянутой с кровли на кровлю, а галереи, в нижних этажах находящиеся, поддерживаемые некрасивыми колоннами, придают ей особенный вид и уподобляют венецианской площади Св. Марка. В казино (кофейный дом) под павильоном всегда собираются офицеры и лучшее общество. Ввечеру спьянадо (площадь) наполняется прогуливающимися; оттуда идут в театр. Одна часть города очень нечиста, и в минуту догадаться можно, что тут живут жиды, которые, как и везде, составляют класс богатейших купцов.

Церковь Святого Спиридония, в коей лежат мощи сего святого, заслуживает особенное внимание. Иконостас украшен старинными, весьма плохой работы образами. Плафон также уставлен оными в богатых золотых рамах; резьба на них дурного вкуса. Посреди церкви висит золотое, а по сторонам огромные серебряные паникадила, последние два принесены в дар от Венецианской республики, и войска под предводительством графа Шуленбурга, отразившего сильное нападение турок на Корфу в 1716 году. По обе стороны церкви сделаны род высоких кресел, в которых не сидеть, а весьма покойно прислониться можно. В Греции и у всех славянских поколений они предпочтительно уступаются старцам. Церковь Св. Спиридония почитается богатейшей на Востоке, ибо не только греки, но и католики присылают в нее вклады; ни один мореходец, ни один земледелец не пускается в море, не предпринимает никакого дела, не помолившись мощам и не принесши чего-либо в дар. 12 декабря в честь св. Спиридония, как покровителя Корфы, бывает великое торжество. Открытые мощи, поставленные на ногах в золотом кивоте, при громе артиллерии с кораблей и крепостей носятся вокруг города. Некто монах Калокерети в 1489 году перевез мощи сии из Кипра у Корфу, и в 1512 году отдал оные в приданое[57] племяннице своей Ассимине; а сия по духовной как церковь, так и мощи, завещала потомкам мужа своего Стамателло Булгари, по мужескому и женскому колену в вечное и потомственное владение. По сему праву, в протопопы сей церкви всегда посвящаются из фамилии графов Булгари, также и несколько священников, сан которых почитается почетнейшим и весьма прибыльный. Церковные доходы состоят под распоряжением особого комитета, в коем один из графов присутствует; часть оных употребляется на украшение и содержание храма, на остальное же затем покупаются земли для церкви; следственно, в частную собственность, графам принадлежащую. По желанию сей фамилии, храм и мощи св. Спиридония в 1801 году принят под особое покровительство России, в знак коего над западными вратами поставлен императорский герб, таковой же находится над местом, где, как победитель, сел адмирал Ушаков; пред ними беспрестанно теплятся лампады. К сему подвигу графы, как из усердия и преданности к России, так и для польз своего отечества, побуждены были той причиной, чтоб навсегда и при всяком политическом обороте дел сохранить влияние России не только на Ионические острова, но и на всю Грецию. В чем, конечно, и не ошиблись, ибо вера всегда была и будет прочнейшей связью народов и никакая сила случаев и обстоятельств не может ее ослабить. В другой церкви хранятся мощи св. Феодоры: у ней нет головы.

Укрепления

Корфа почитается в числе первостатейных укреплений и состоит из пяти крепостей, из коих три стоят к морю, а две к сухому пути. Они поставлены так, что если неприятель завладеет передовой, то все другие обращают на нее свои пушки. Главная крепость, в коей расположен город, имеет от берега два вала и сухой ров. Старая крепость[58] отделяется от города спьянадом (площадью) и весьма глубоким и широким рвом, посреди коего канал воды делает мыс, на коем стоит крепость, островом. Мыс сей весьма высок и крут; вершина его разделяется на две круглые сопки, из коих на одной батарея, на другой телеграф. Чрез подъемный мост входят в крепость. Прямо против ворот на площади представляется дом коменданта, самой великолепной наружности. Возле оного стоит мраморный монумент графа Шуленбурга, освободителя Корфы от турок. Статуя представляет римского воина. Чрез прекрасные сквозные сени вошел я в тесный и темный коридор, который вывел меня на небольшую площадь, а там чрез подъемный мостик к воротам, над коими написано: Цитадель Сан-Анжело. Оная занимает вершину горы и служит последним и надежным убежищем гарнизону. В ней видно несколько развалившихся домов, разрушенных при взятии Корфы русскими бомбами. Я всходил на холм, где поставлен телеграф и откуда видел все расположение крепости в плане; стены ее обделаны плитой, весьма прочно складенной. Чрез порт Рочеле (Porte-Rocele) таким же тесным и темным коридором сошел я вниз, в ту часть крепости, где построены казармы и другие здания. Пороховые погреба и магазейны высечены во внутренности горы. Большой коридор, просеченный от казарм насквозь к подошве горы, удивителен; оный служит для сходу в гавань и адмиралтейство, называемое мандраки. Старая крепость была первое укрепление Корфы, построенная генуэзцами, и теперь еще виден герб сей республики, вставленный в стенах, заросший мхом и изглаженный временем.

Новая крепость построена по другую сторону города; чтобы иметь о ней понятие, должно себе представить глубокие подземелья, высокие стены и, наконец, вообразить крутую гору, обложенную толстыми стенами, отчего и составляются огромные воды, внутри крепости находящиеся. Из города входят в нее подземельем, где на небольшом пространстве находятся несколько домов частных людей. Потом лестница приведет вас к женскому монастырю. От монастыря, по другой лестнице, опираясь о стену, которой верха, не сняв шляпы, не увидишь, выйдете на площадь, на коей раскиданы пушки; только бруствер к городу недавно исправлен. Тут сделано несколько чистерн. Отсюда опять подземельем придешь как будто на балкон, ведущий подле стены крепости, и снова по крутой лестнице выйдешь на новую площадь, обставленную пушками и застроенную казармами и магазейнами. На площади пробиты отверстия для освещения подземных сводов. Город показывается отсюда расположенным на отлогости, улиц в нем не видно, а дома кажутся очень малыми. Я всходил на самую вершину стены, и загородные крепости казались насыпями. Вид окрестностей Корфы не представлял ничего приятного: повсюду развалины и запустение. Рейд со множеством кораблей казался очень тесным, а снегом покрытые Албанские горы очень близкими. С новой площади есть подземные ходы в поле и в загородные крепости. Чудный, впрочем бесполезный, вымысел построения крепости должен удивить каждого. Я не мог понять, какой силой венецияне встащили на такую высоту огромнейшие пушки, и не хотел верить своим глазам, чтобы искусство было тут помощью природе. Основание крепости положено в исходе XIII столетия.

Остров Видо, лежащий от города ближе пушечного выстрела, при первом на него взгляде обещает удобность, взяв его, стеснить Корфу; но батареи его, будучи ниже бруствера трех крепостей, не представляют неприятелю, завладевшему оным, больших выгод. Адмирал Ушаков, окружив остров кораблями, сбил все батареи, коими он был усеян, не более как в полчаса, и такой отважностью взяв его, устрашил гарнизон, который вскоре положил ружье пред горстью солдат и матросов. Корфа, имея от 10– до 15-тысячного гарнизона, иначе не может быть взята как голодом и жаждой, ибо главное неудобство состоит в том, что продовольствие большей частью получается с албанского берега, а дождевой и привозной воды, наливаемой для запасу в чистерны, не всегда бывает достаточно.

Гуви

Гуви, где было Адмиралтейство, в котором венецияне содержали свой линейный флот, французы разорили до основания; остались только три сарая, где хранились леса. Прочие строения представляют одни стены, в коих я находил много надписей; одна свидетельствует, что адмиралтейство основано в 1734 году. Прекрасная покойная губа, окруженная развалинами, за ними готической архитектуры монастыри и маленькие мызы в новом вкусе, наконец широкая дорога, вымощенная плитой и обсаженная деревьями, ведущая в Корфу, представляет вид уединенный и прелестный. Нельзя не удивляться искусству французов все разрушать и невозможно не пожелать, чтобы строения сии, стоившие миллионов, были возобновлены.

Развалины древней Корциры

У ворот крепости, где мыс, на котором стоит Корфа, суживается, начинаются наружные наблюдения, большей частью построенные нашими инженерами. Отсюда по долине, ведущей чрез деревни, на расстоянии трех верст попадаются развалины домов – память милосердых французов. В одном запустелом монастыре монах с тарелкой в одной руке, а другую приложа к сердцу, с низким поклоном встретил нас, и когда дали две-три монеты, он не преминул сказать несколько ругательных слов господам французам. Монах вызвался показать нам развалины древней Корфы; однако ж кроме высокой травы и больших куч каменьев, я ничего не видал. Но когда я осмотрелся, место сие мне полюбилось. С одной стороны представляется огромная церковь с пятью куполами, окруженная мраморными колоннами. Дубрава вековых дубов осеняет оную; с другой, в тени апельсинных, лимонных и масличных дерев, раскинут был лагерь Куринского полка. Сей вид невольным образом напомнил мне, где я стою, что вижу под ногами моими, и вспоминая славу греков, убедил себя, сколь превратна и непостоянна судьба царств и народов! Монах уверял нас, что видимую нами церковь построил сам Петр Апостол и в ней проповедовал веру в Христа. Бродя по развалинам, видел я две редкости: пальмовое и столетнее дерево; листья последнего бывают в длину около трех футов, а в толщину дюйма по два. Жители варят их для пищи; вкусом они походят на тыкву. На сем-то месте острова Улисс, спасшись от кораблекрушения, встречен был прекрасной Навзикаей и дружески принят царем Алкиноем. Гомер, воспевая сады Алкиноевы, присоединил к ним много чудесного и стихотворного; теперь, хотя нельзя надеяться отыскать чертоги царя Схерийского, медную стену, их окружавшую, золотые двери и собак, сделанных руками бога Лемноского; но ученый итальянец Бота, с «Одиссеей» в руках, поверил предметы и нашел совершенное сходство местоположений. Он говорит: время, истребляя дела рук человеческих, щадит творение природы, и, описав следы древнего здания и найденные тут монеты, заключает из того, и довольно правдоподобно, что речка Мессонжи есть тот источник, где царевна Навзикая мыла платье, где она встретила нагого Улисса, а дубовая роща, и ныне существующая, есть та самая, куда Улисс скрылся в ожидании возвращения царевны.

Беличе

Кто был в Корфе и не посетил Беличе (Belice), тот должен сожалеть, что не имел свободного времени или им не воспользовался. Слыша многие похвалы, я искал случая видеть оное местечко, и случай сей скоро представился. Знакомцы наши, армейские офицеры, которые служили у нас на фрегате и с которыми мы вскоре свыклись, предложили ехать в Беличе, и мы, в числе 8 человек, сев на катер, отвалили от фрегата. Обойдя утесистый мыс, на коем стоит старая крепость, пустились вдоль берега. С сей стороны остров Корфа представлял природу и самые строения во всем их блеске и лучшем виде. Зелень была гораздо свежее и нежнее; дома простой приятной архитектуры. Кардаки, где флот наливается водой, заметен по утесистому холму, на вершине которого стояла полковая палатка, а у подошвы его покачнувшаяся в море башня; далее светлая небольшая речка, на одной стороне коей раскинут был лагерь; все сие вместе обратило на себя наше внимание, и мы, чтобы насмотреться на сие прелестное место, приказали матросам перестать грести. Наконец, проехав около 17 верст, пристали к Беличе и прямо пошли в дом богатейшего в Корфе дворянина Андрея Калоера. Как дорога ни была трудна и жар солнца несносен (в октябре), но мы без усталости прошли верст пять между садами к дому Калоера, которого сад почитается лучшим в Корфе; дорога идет между двумя высокими стенами, покрытыми виноградной зеленью. На дворе замка представляется множество строений. Поднявшись по каменой, совершенно от дому отделенной лестнице, мы очутились на небольшой террасе или лучше столбе; пред нами опустился подъемный мостик, и мы вошли в верхний этаж дома, где хозяин, благовидный старик лет шестидесяти, принял нас очень ласково. Верхнее жилье представляло одну залу, разгороженную на три комнаты, которых стены увешаны ружьями, кинжалами и саблями дорогой цены: в простенках между окон сделаны прорезы для ружейной обороны. Такой странный вход в дом, такое количество оружия и любезность веселого старика дали нам повод спросить, что за причина такой строгой его осторожности. Прежде, отвечал хозяин, боялся я алжирцев, потом французов, а теперь боюсь только гадов и потому от прежней привычки отстать не могу. Старик показал нам свой сад, в которое самое лучшее есть выдумка бассейнов для купания, в коих можно прибавлять воды, сколько кому угодно; потолок оных составлен из сплетшихся ветвей плодовитых дерев, так что, купаясь, можно рвать свежие плоды. Гостеприимство сего мечтателя грека нам очень понравилось; он, зная наш обычай, позабывал свой и беспрестанно предлагал нам то или другое; мы, однако ж, не остались у него обедать, поблагодарили, расстались с ним и возвратились в Беличе. Там, на берегу моря, в густой тени дерев, весело и на воле обедали и, пережидая жар, отдыхали на мураве; уже ночью пристали мы на фрегат. Воздух, вода, земля и плоды в Беличе почитаются лучшими; красивое же местоположение привлекает сюда богатых господ, и мызы их представляют взору приятное разнообразие.

Разные замечания

Кроткий климат, сады лимонные и померанцевые, испещренные цветами луга, оливные рощи и виноградники, где царствует вечная весна, делают Корфу одним из наилучших мест в Средиземном море. Плодоносные деревья всякого рода растут на открытом воздухе; цветы и плоды спеют попеременно, так, что во всякое время года можно иметь и зрелые овощи, и молодую зелень. Винные ягоды, называемые фракацони, почитаются лучшими в Леванте; хлеб здесь мало сеется, ибо масло, которое предпочитается прованскому, особенно отправляемое с острова Паско, вино, соль и плоды доставляют более выгоды. Свободная торговля и около 12 000 000 рублей, издерживаемых в Корфе ежегодно для содержания войск и флота, обогатили жителей; но они, по привычке ли к умеренности или по склонности к притворству, кажутся по наружности бедными. Русская щедрость нимало не изменила их, и сколько правительство ни старалось об уменьшении числа бедных, их было очень довольно.

Говорить о жарах, здесь бывающих, было бы повторить уже многими сказанное, к сему я только прибавлю, что жары сии всегда прохлаждаются морскими ветрами. В сентябре и октябре яд скорпионов и сороконожек смертоносен. Уязвленный человек умирает в сутки; но опасность от них не так велика, как обыкновенно думают:

если помазать вскорости маслом, в котором заморен был скорпион, как известно, содержащий в самом себе и противоядие, то уязвления делаются безвредными. Зимние месяцы приносят скучную погоду; мелкий дождик почти беспрестанно накрапывает, а нередко несколько дней сряду льет как из ведра. Северо-западные ветры носят тучи и производят ужасные грозы, иногда сопровождаемые землетрясением. К громовым ударам и блеску молний никак привыкнуть не можно; они и твердую душу приводят в содрогание. После сих грозных явлений и в глубокую зиму бывает погода приятная, даже жаркая; воздух освежается и земля, опаленная знойным солнцем лета, вновь покрывается зеленью. Посему климат здешний очень здоров и солдаты наши не были подвержены особенным болезным.

Вот один пример здешнего правосудия, который случиться может везде, где закон лежит только на столе, а не на совести судей, и где преступления их оставляются без внимания. Один богатый дворянин, секретарь сената, вздумал у соседа своего мужика, имевшего порядочное состояние, известного своей честностью и усердием к республике, отнять сад, главное его имущество. Вздумал, и вот таким средством исполнил желание свое. Он нанял одного стихотворца от имени мужика написать пасквиль на сенат, и сам подал на него донос. Мужика арестовали и осудили расстрелять. Накануне исполнения приговора объявили о том в городе; некто из сострадания вступился за него и ясно доказал, что мужик не умет писать; по счастью, отыскали того, кто сочинил пасквиль; он повинился и показал на секретаря. Чем же, вы думаете, дело кончилось? Поэта расстреляли, мужика освободили, а имение его, отданное секретарю, предоставили искать судом!

Республика управляется аристократическим советом или сенатом. Председатель оного называется Principe (князь). Законы заимствованы из венециянских уложений. Сенат состоит из 140 членов и депутатов, избираемых из дворян, купцов, ремесленников и народа. Семь островов, составляющих республику, Корфа, Кефалония, Санта-Мавро, Итака, Занте, Паксо и Цериго, каждый три года сменяют своих депутатов. Власть сената такой слабой республики не очень значительна; что же касается до граждан, они имеют свои личные выгоды; и польза бедной их республики до них не касается. Они не думают о будущем, хладнокровны к настоящему и довольны только прошедшим.

Дворянство отдает земли свои на откуп и беспрестанно ропщет на леность и нерадение мужиков, будучи не в силах принудить их к трудолюбию, ибо мужики до срока условий остаются полными хозяевами и не платят своих повинностей; посему помещики издавна почитаются у них врагами. Французы, обнадежив дворянство привесть в послушание народ, были приняты в Корфе с радостью, но они ничего не сделали кроме того, что некоторым, кои более им помогали, дали лучшие земли, отнимая оные по праву завоевания у тех, которые им не казались; посему несколько дворян выехали в Россию и просили защиты. Когда Корфа была нами покорена, тогда вместе с французами и преданные им оставили свое отечество. Таким образом, между дворянством осталось семя вражды, которое нескоро может быть истреблено, потому-то каждый желающий найдет в Корфе свою партию; но, по справедливости сказать должно, мы имеем большую, лучшую и благороднейшую. Несмотря, что арендаторы приведены были в повиновение, и тем одно зло было нами излечено, народ предан одним только русским, ибо влияние наше не зависит от частных случаев и обстоятельств времени.

На всех островах республики число жителей простирается до 300 000 греческого исповедания; часть дворянства последует католическому; все веры терпимы. Языки греческий и итальянский в равном употреблении. Здесь ходят турецкое серебро и венециянские червонцы; прочие деньги принимаются на вес.

История

Корфа в древности называлась Корцира, Феакия, Схерия и Кассиопея. Мятежи корцирские, по описанию Фукидида, известны были в самой отдаленной древности. В Корцире Аристотель ссылкой заплатил за заблуждение, которое и философия не всегда превозмогает. Симонид и Поликлет, граждане сего острова, получили бессмертие: первый стихотворениями, второй статуями. Корцира, населенная феакиянами, во время греческого величия воевала с Коринфом, Сицилией, Афинами и Сиракузами и наконец была позорищем славы и несчастья римлян. Корциряне отличались в легионах римских и брали сторону то одного, то другого триумвира, и здесь-то, после Фарсальской баталии, Катон встретился с Цицероном. Первый, не могши перенесть неблагоприятного удара судьбы, умерщвляет себя в Утике; другой, приняв начальство над последними легионами республики, ослабевает духом, предается во власть Кесарю и потом теряет жизнь. Смертью сих великих людей римляне утратили навсегда свободу. Скоро после того Антоний с Октавией праздновали в Корцире пагубный брак свой, стоивший толиких слез целому свету; и едва полвека протекло, как Агриппина прибыла туда явить похороны Германика.

В средние времена корциряне, принадлежа Восточной империи, служили в войсках Константина Великого, Констанция и других греческих императоров. Под начальством Велисария защитили они Рим от готов и Константинополь от турок. Крестовые рыцари собирались в Корфе для отплытия на завоевание Гроба Господня. Замечательно, что одна корфская церковь избегала гонений Диоклетиана. Епископы Корцирские, Аполидор и св. Арсений, известны своими христианскими поучениями и участием во Вселенских соборах. Когда Рожер основал Неаполитанское королевство, Корцира и Эпир соединены в герцогство и отданы Алексею, побочному сыну Эммануила. В сие время генуэзцы по договору для торговли имели в Корфе пристанище и построили старую крепость. После того герцогство было завоевано Неаполитанским королем Карлом; но иго сие скоро было свергнуто. Корфиоты, ослабленные сим усилием, угрожаемые покушением генуэзцев и не имея сил защитить себя, решились избрать себе покровителя довольно странным образом. Они положили провозгласить повелителем своим того, кто с депутатом их на Адриатическом море встретится первый. Встретилась венецианская военная галера, капитан оной объявлен был владетелем, но он отказался и сложил сие на республику, которая, заплатив малую сумму неаполитанскому двору, в сем новом приобретении осталась спокойной. Венецияне построили новую крепость и все другие укрепления, кроме генуэзской цитадели. Турки, осаждавшие Корфу несколько раз, никогда не могли ее взять, и стены ее были пределом побед их. Последняя осада, в 1716 году под предводительством Солимана, была славнейшая. Турки уже взяли город; войско и народ держались еще в старой крепости, как граф Шуленбург прибыл с помощным войском, и неприятель отступил. Столь внезапным избавлением корфиоты почитают себя обязанными св. Спиридонию и уверяют, что и турки с сего времени веруют в него, присылают мощам его дары.

В 1797 году, по Кампоформийскому трактату, коим уничтожена Венециянская республика и разделена между Австрией и Францией, Корфа с семью островами досталась во владение последней. Важное для Франции сие приобретение вскоре потеряно было нападением на Египет и разбитием их флота при Абукире. В 1799 году, когда Суворов освободил Италию, адмирал Ушаков, начальствуя над соединенным российским и турецким флотом, покорил Корфу, дотоле никем не побежденную. Вице-адмирал Сенявин, служивший тогда капитаном, особенно отличился взятием крепости Санта-Мавры.

1801 года марта 21, на Амьенском конгрессе, признана независимость Ионической республики под покровительством России и Турции. Последней каждые три года платит она по 750 000 пиастров, и за сим может почесться не принадлежащей Турции и пользующеюся всеми правами ее подданных. В последнее время, когда шесть островов, кроме Корфы, были завоеваны англичанами, на Венском конгрессе Ионическая республика признана состоящей под покровительством Великобритании.

Плавание от Корфы до Сиракуз

Получив провиант и налившись водой, 4 октября оставили мы Корфу. Ветер крепкий и противный дул во все сие плавание. Небо было пасмурно, и к ночи, когда ветер несколько стихал, начиналась гроза, дождь лил как из ведра, волнение было сильно, и беспрестанно рвало то паруса, то снасти. К неприятному сему плаванию прибавилось новое беспокойство. Течение вместе с ветром удалило нас от берегов Италии. Неизвестная скорость оного делала счисление пути сомнительным, поверить его помощью астрономических наблюдений не представлялось случая, постоянная мрачность скрывала от нас солнце и звезды. И так уже несколько дней блуждали мы, подобно страннику, потерявшему дорогу в темных бесконечных лесах. От качки усилилась течь. Капитан столько был сим озабочен, что офицеры беспрестанно должны были находиться на палубе. Никто не имел времени переменить мокрое платье, палубы рассохлись от жаров и всюду текло. Внизу на кубрике[59] пронзительный скрип переборок, действия помп и удары работающего конопатчика отзывались как в пустой бочке и ни на минуту не давали покою. Пассажирам нашим, не привыкшим к сему смятению, казалось, что фрегат близок к потоплению. Когда кто, сменившись с вахты[60], сходил в свою каюту, то докучали они смешными вопросами, и ничего не понимая, что вокруг них делается, хотели знать всему причину.

Наконец небо прочистилось, ветер несколько утих и мы увидели «Катансаро», на котором развевал флаг короля Фердинанда. Калабрийцы, как новые вандейцы, мужественно стоят за права его. Гаэта, под щитом героя герцога Гессен-Филипстальского защищается упорно. Массена, сей сын счастья, достойный поборник Наполеона, потеряв у Гаэты 20 000 солдат, не успел покорить и Калабрии. Глава патриотов Фра Диаволо (брат черта), заслуживший сие прозвание смелостью, сражаясь рассеянными толпами, мало-помалу истребил почти всю его армию. Английский генерал Стюарт, высадив 5-тысячный корпус в заливе Санто-Ефемии, разбил генерала Ренье, находившегося там с 7000 человек; заключенный Убрием мир побудил англичан возвратиться в Мессину, и новые усилия опустошителей Европы, ярость и огорчение жителей дошли до высочайшей степени. Французы жгли города и селения и расстреливали попавшихся в плен, называя верных сынов отечества бунтовщиками. Фра Диаволо жег и вешал французов и называл их разбойниками. С обеих сторон не было пощады. Плодоносная Калабрия покрылась пеплом и развалинами.

Лавируя близ берега, чем ближе подходили мы к Мессине, тем ветер более усиливался. В самом проливе волнение уменьшилось и в первые сутки фрегат довольно подвинулся вперед; но на другой день сделался шторм, капитан принужден был спуститься по ветру и идти в море. Без парусов, в одни снасти, по течению и ветру, фрегат полетел, как из лука стрела. Удалившись от берегов, волнение увеличилось, стремление боковой качки было столь сильно, что, не державшись за веревки, нарочно для сего протянутые, не можно было стоять на ногах. Ванты и штаги[61] ослабли, и мы опасались потерять мачты. Волны со всех сторон вливались, фрегат, как малый челнок, нырял, шел весьма быстро, зарывался в волнах, и весь состав его от сильного хода и трения близ руля дрожал. Небо, покрытое рассеянными тучами, скоро совсем потемнело, солнце скрылось, и ветер обратился в бурю, какой мне еще не случалось видеть. Течь увеличилась, почему в море остаться было опасно. Капитан, пригласив офицеров на совет, положил идти в Сиракузы, ибо при северном ветре в Мальту, по причине великого в порте волнения, входить невозможно. Проходя Катаньо, мы были свидетелями несчастного случая. Купеческий бриг, шедший из Мессины, может быть, по тем же причинам, как и мы, желал войти в порт; но лишь привел в полветра, поставил стаксели[62], как обе мачты упали, судно легло набок, в минуту было залито, поглощено волнами, и ниже обломка не осталось на поверхности. Пассажиры, устрашенные таким зрелищем, закрыли руками глаза, один из них, более набожный, желал исповедаться и причаститься. Добродушный монах наш пришел спросить меня: может ли он оказать сию услугу католику?

14 октября, подходя к Сиракузам, приготовили поставить фок и два марселя рифленые; офицеры с рупорами в руках поставили людей по местам и растолковали каждому свое дело. Капитан, опытным глазомером расчисливший расстояние, на котором должно было приводить в полветра, приказал ставить паруса. Когда лейтенант спросил, готово ли? Когда закричал: отдавай! тяни шкоты! лево руля! то, признаюсь, в сие время и у самых опытных мореходцев дрогнуло бы сердце. Фрегат лег набок, черпнул воду подветренным бортом, фок взорвало, мачты нагнулись, затрещали, фрегат быстро двинулся ко входу, и тут наступила решительная, опаснейшая минута. Вход в Сиракузы не шире 2 ½ верст, стесненный с обеих сторон грядами каменьев, представлял столь узкую, так сказать, тропинку, что малейшее уклонение от пути, медленность, нерасторопность, ошибка управляющего парусами могла бы бросить нас на тот или другой мыс. Всякий может себе представить, с каким ожиданием и какими глазами смотрели мы на приближавшийся город. Ужасный бурун справа и слева крутился на отмелях, пенящиеся волны, вздымаясь на стену, заливали высокую башню крепости, от которой мы шли не более 60 сажен. Зритель, будучи вне опасности, конечно, не мог бы сохранить равнодушия, взирая на фрегат, идущий между каменьев, совсем на боку, особенно, когда он, с высоты волнения спускаясь в глубину, казался падающим прямо на башню. Напротив того нельзя представить и описать ту радость, когда фрегат, миновав рифы, входил в порт, где корабли стояли спокойно и безопасно как на реке. Море, минуту прежде изрытое в хляби и пропасти, вдруг как бы сверхъестественной силой стало в заливе совершенно ровно и тихо. Убрали паруса, бросили якорь, думали, что беда прошла и чуть-чуть не погибли. Хотя волнение у города было не чувствительно; но ветер, подобно громовым отголоскам, гремел в верху между мачт и снастей. Два якоря не могли держать, фрегат тащило с них к южной стороне залива, усеянного каменьями, и, пока успели спустить стеньги и реи на низ, бросить третий якорь и приготовить последний четвертый, фрегат был уже от берега не более 100 сажен. Чтобы облегчить верх его, должно было срубить мачты; но в сию бедственную минуту якори, скользя по дну в гору, задержались, фрегат остановился, и волнение, отражаясь от берега, отталкивало его вперед на канаты, так что посреди ужасного буруна, возле камней, в крайней опасности нашли свое спасение. Всю ночь буря свирепствовала с равной силой, и если б не успели засветло войти в Сиракузы, то, по всем вероятностям, сей ночью потонули бы в море; ибо фрегат, пробитый ядрами в подводной части, потек и имел многие другие повреждения в корпусе и мачтах.

Сиракузы

Сиракузский порт, как бы нарочно руками человеческими сделанный, представляет почти круглый бассейн, имеет надежное иловатое дно, и на всем своем пространстве якорные места на глубине от 5 до 11 сажен. Вход его между двумя мысами открывает только часть бухты восточным ветрам, и потому Сиракузский порт покоен и безопасен. По берегу, окружающему залив, не видно никаких остатков древней Сиракузы, а далее в прекрасной перспективе горы начинают постепенно возвышаться. Между ими Этна, как исполин, возносит вершину свою к облакам и в темные ночи освещает тихие воды Сиракузской гавани неподражаемым светом. Малый порт, где пристают шлюпки у небольшой Мулы, и доселе называется Мармора, ибо в древности весь устлан был мрамором, которого плиты и теперь кое-где видны.

К полудню 15 октября буря умолкла, фрегат завозами перешел к городу, и потом приступили мы к исправлению повреждений оного. Карантинный чиновник, сделав несколько вопросов: откуда пришли? нет ли опасных больных? объявил свободу и поздравил от имени губернатора с прибытием. Капитаны военных английских судов и полковник горного шотландского полку сделали нам посещение и последний на другой день пригласил на обед. Губернатор Сиракузский оставил нас у себя обедать. Седые волосы совсем противоречили проворным его телодвижениям, быстрый взгляд показывал всю пылкость молодости, а наружность обещала мужество и твердость духа. К столу собралось многочисленное общество. Губернатор представлял нас знатнейшим особам в парчовых и шелковых, шитых цветами кафтанах с большими стразовыми пуговицами. Все они имели пышные титулы герцогов, принцев и маркизов со многими испанскими прилагательными именами, даже названиями святых, например: Don Francesco, Conte de Sto Giovanni. Стол был самый роскошный на итальянский вкус; везде ароматы и пряные коренья, мяса было мало, большая часть блюд состояла в зелени, рыбе, плодах, пирожном и мороженом. Каждое блюдо провозглашаемо было хозяином многосложным титулом, означающим качество и достоинство его, Bef alla Mode! Bombe de Sardanapalo, La piatanza di Frederico Grande! Одно советовал он кушать старым мужьям, другое молодым дамам и девицам. Мальвазия ди липари, лакриме кристи, славное сиракузское и марсала стояли не тронутые: вина употребляли очень мало и пополам с водой; но веселость и удовольствие видны были на всех лицах. Гибкость и приятность сладкозвучного языка, при редком даровании говорить замысловато и остро, делают вообще итальянские беседы (где никогда не употребляется иностранный язык) веселыми и забавными. Хотя шутки большей частью бывают двусмысленные, а иногда и соблазнительные; но дамы и кавалеры равно умеют отражать и нападать с таким же оружием. Разговор быстро переходил от одного предмета к другому – анекдоты, любовные приключения, ученые споры, экспромты в стихах, политика Европы и новости всего света – одно другое заступали. Каждое слово влекло за собой шутку и каждая речь обращалась в смех; в колких эпиграммах, тут же сочиняемых, смеялись над мишурным своим королем Иосифом Бонапарте и, по-видимому, не огорчались утратой своего отечества. После обеда губернатор показывал нам свой гренадерский полк, стоящий здесь гарнизоном. Генерал-майор Бахметев, научив неаполитанскую армию русской экзерциции, оставил свою память и соединил, так сказать, русского с итальянцем. В маневрах каждый солдат ясно обнаруживал, что он разумеет, равно как и его полковник, для чего каждое движение полезно и в каком случае одно должно предпочесть другому; словом, итальянский солдат, не имея столь воинственного вида, кажется, понимает свое ремесло лучше, нежели думает о наружности.

Город Сиракузы не велик, стоит на полуострове, которого перешеек перерыт каналом и обнесен кругом каменным бруствером; сие наружное правильное укрепление составляет наилучшую его защиту с сухого пути; с моря же обнесен стеной и у маяка поставлены тяжелые орудия. Башня на мысу служит для маяка. Высокие, старинной архитектуры дома, площади, украшенная водоемом, улицы не слишком узкие, вымощенные плитником, мраморные и лавные тротуары делают Сиракузы довольно красивым городом. Театр не велик, актеры же еще менее заслуживают внимание. Лучшие здания суть монастыри и церкви, монахов и нищих столько в городе, что из 15 000 жителей, по наружности (разумею по одежде) едва видишь порядочных граждан, впрочем, весьма достаточных. Соборная церковь (il Domo) украшается крыльцом, которого прекрасные колонны обращают на себя взор. Я входил в храм во время обедни, служение епископа, оперная музыка и певицы не столько привлекали мое внимание, как изящное зодчество архитрава и хоров. 34 колонны дорического ордена, вмазанные в стены, почитаются остатками древнего храма Минервы. В сокровищах сей церкви хранится антик, на коем весьма искусно вырезаны три бюста римских воинов, один из них белый, другой багряного, а третий телесного цвету. В другом доме показывают четыре колонны, которые, как говорят, принадлежали Дианиному храму.

На другой день пребывания в Сиракузах смотрели мы ученье Шотландского полка; одежда воинов, подобная римской, сохранилась от древнего времени и странный вид пестрых юбок привлекает взор особенно зрительниц. Солдаты все очень молоды, белокуры, свежи лицом, можно сказать, молодцы. Лорд Дуглас, наследник великого богатства, капитан, юноша в 18 лет, совершенный красавец, составляет предмет разговоров здешних дам. Золотой шишак его, бриллиантовая пряжка, держащая мантию, белая, как снег, шея и юбка, когда он бежал перед фрунтом, открывающая всю стройность ног, уподобляли его вместе Марсу и Адонису. Ученье меня удивило. Артикул весьма прост и короток, кидают его без флигельмана, солдаты забавляются ружьем, как дети, но стреляют проворно и в цель весьма верно. Полковник хотел знать мнение нашего армейского офицера; и сей сказал ему: «стрельба, очень хороша, но фронт худо равняется, криво заходит, и держат ружья слишком заваливши назад». Последнее от того, отвечал полковник, что приклады кривы, а в первом вы правы. После маневров началось особого рода ученье: ружья поставили в козлы, одним раздали камышовые тросточки, на которых солдаты бились как на саблях и шпагах; другие, рассыпавшись по площади, ловили друг друга, прыгали через головы, гонялись, увертывались и делали разные гибкие телодвижения; после стали во фрунт и, делая обороты направо и налево, сопровождали каждое движение голосом и хлопали в ладоши и в такт с ногой.

В шесть часов сели за стол, ели хорошо, пили еще лучше; блюда подавали не по порядку, а каждый брал, что ему угодно; те, кои были застенчивее других и не знали сего обыкновения, принуждены были начинать пирожным, а потом кушать бифстекс, конфекты, редис, пудинг и черепаший суп. При начатии тостов являлись музыканты; тамбурмажор, бронзового цвета американец в богатом одеянии, с перяной короной на голове, ходил вокруг стола впереди волынщика, который надувал свою волынку изо всей силы, что повторялось при каждом тосте. Музыканты играли между тем народные шотландские песни, имеющие в себе нечто меланхолическое, сродное обитателям севера; простые тоны их трогают душу.

Английский обычай сидеть долго за столом употребляется и шотландцами. После обеда слуга поставил на стол сыр, никольсы, дьявольскими называемые, ибо они приготовляются из самого едкого гвинейского перцу, орехи и каштаны, как вещи, наиболее возбуждающие жажду, и наконец каждому по две бутылки на стол и по одной в запас под стол… поклонился, вышел, двери заперли, и тут-то без свидетелей начали пить. Sir! your health! (Ваше здоровье!) повторяется со всех сторон, рюмки опоражниваются, разговор оживляется; Бонапарте является на сцену и тот, кто прежде наблюдал глубокое молчание, поднимает голову и вместе с прочими кричит God demn! Наконец чрез целые два часа встали и, к удивлению, пошли твердым шагом. Я должен был согласиться с моим соседом Пикнем, что можно сделать привычку пить много и никогда не быть пьяным.

Лорд Дуглас пригласил нас на чай. Пикней, полковой квартемистр, человек характерный, лет под 50 – и все еще поручик, пошел со мной. Идучи по улице, я просил его: отчего полковник и капитаны так молоды, а субалтерн офицеры так стары? «От того, отвечал он, что у нас чины покупаются; от того, что у лорда 10 арабских лошадей на конюшне, а у меня один лошак». Какое злоупотребление, какая несправедливость, сказал я; не так много, как вы думаете, продолжал Пикней. Государству легче, когда дети вельмож на свой счет формируют полки. Вы согласитесь, что богатый человек более имеет средств быть полковником, нежели бедный, не имеющий предварительного воспитания. К тому ж наша фрунтовая служба проста, никогда не изменяется, ее можно знать в несколько недель. «Чем же отличается у вас храбрость? Ничем! Каждый сын отечества должен служить ему без видов какой-либо награды. У нас орденов за то не дается и чин, по окончании войны, когда войска распустятся по домам, не доставляет особенного преимущества. Тот, кто ранен и беден, получает пансион, не по чину, а по увечью». Я не противоречил, но не мог согласиться, чтобы продажа чинов без заслуги могла иметь свою пользу, и разговор обратился к содержанию офицеров. Пикней уверял меня, что армейские офицеры, подобно морским, имеют, когда только позволяет возможность, общий стол. Превосходное заведение! ибо тут молодой человек всегда находится под надзором начальника, не заботится, что ему завтра есть, и не имеет излишнего скарбу, коим наши пехотные офицеры по необходимости обременены бывают.

Прекрасный капитан угощал нас как богач. Ученый доктор, наставник лорда, обходился с ним как с другом. К чаю вышла прекрасная англичанка в пунцовом спенсере. Она поклонилась нам низко, по моде прищурила голубые свои глазки, потом вдруг покраснела и в скромном замешательстве села на свое место. «Кто это такая? – спросил я Пикнея, – жена или сестра его?» «Ни то, ни другое», – отвечал шутливый старик вполголоса… Возвращаясь на фрегат, тихий прохладный вечер побудил нас сделать несколько шагов по улице. Разноцветные фонарики освещали преддверия домов, у коих слышимы были звуки гитары и пение. Сии серенады при чуть блистающих звездах и сумраке вечера, делали пение сирен слишком опасными для мореходцев. Большие шаги их уменьшались, они шли тише и тише, потом один уходил направо, другой потихоньку косвенными шагами склонялся налево, и когда я пришел к пристани, то остался с одним только товарищем.

В свою очередь и мы пригласили гостей на завтрак; день был прекрасный. Под павильоном, составленным из английских, неаполитанских и российских флагов, накрыт был стол на шканцах. Три повара готовили кушанья на вкус каждого из гостей; но все требовали русских блюд. Шотландцы находили их вкусными; а итальянцы утверждали, что от наших щей и гречневой каши можно умереть от несварения в желудке. В вине не было недостатка и скоро искреннее обращение без всякой затейливости сблизило гостей столь различных наций и характеров. Головы разгорячились у военных, начались и разговоры военные, полетели ядра, бомбы, пули и картечи; у морских началась буря и паруса летели на воздух. Театр войны в Египте, обеих Индиях, Америке и Европе перешел на малое пространство, заключенное между двумя мачтами. Шум и крик постепенно увеличивались, не знающие иностранных языков говорили неумолкно; итальянцы знаками объяснялись лучше прочих; англичане и русские, не останавливаясь на маловажных вещах, говорили все вдруг. После обеда просили заставить петь матросов, 20 отборнейших певцов, с помощью кларнета, рожка, бубна и барабана начали веселые песни, зазвенело в ушах. Шотландцы были довольны, итальянцы молчали; я спросил у одного сидевшего возле меня дворянина, нравятся ли ему наши песни? Сильный народ! отвечал он, всплеснув руками. Но когда начали петь тихие протяжные песни, когда явились поддельные крестьянин и крестьянка, когда начали они плясать, то все гости пришли в удивление, стеснились вкруг, и сие так понравилось всем вообще, особенно итальянцам, что плясуны принуждены были плясать до упаду.

Развалины Сиракуз

Древние Сиракузы состояли из четырех частей: Аркадина, Тихи, Неаполис и Ортигия, которые разделялись тройными стенами и защищались тремя крепостями. Город имел в окружности 20 миль и граждане его были так богаты, что вошло в пословицу: «богат как сиракузянин». Построение его приписывают коринфянину Архиасу в 448 году после Троянской войны. При владычестве Дионисия карфагенцы осаждали город без успеха и Амилькар, полководец их, был убит. Впоследствии времени афинский флот также был истреблен и все войско, бывшее под начальством Никия, взято в плен. Наконец, в 542 году от построения Рима Сиракузы, защищаемые машинами, изобретенными Архимедом, были взяты римлянами под предводительством Марцелла. Нынешний город стоит на месте Ортигия, прочие же части города представляют едва приметные развалины.

Прошед подъемный мост, на канале перешейка находящийся, в нескольких шагов от гласиса показывают колодезь (Pescina), имеющий вид погреба, в который сходят по лестнице. Внутри оного сохранились шесть мраморных столбов. Отсюда начинается тот славный водопровод, который сарацинами, обладавшими Сицилией, проведен от древнего, начинающегося от речки Анапо, где она впадает в море между двух болот Сикаро и Лизимеле, из коих первое, вероятно, дало название городу. Взор поражается длинной аркадой, которой начало теряется из виду. Аркада сия или, лучше сказать, мост длиной в 14 миль, поддерживаемый толстыми столпами и сводами, постепенно понижаясь с гор, в свинцовом ящике проводит целую реку к колодцу, от которого город, помощью подземных труб, получает воду.

Проходя садами близ водопровода, в двух верстах от города, стоит обрывистый утес, подошва коего имеет множество пещер и гротов. Один из сих гротов называют Дионисиево ухо. Он высечен весьма гладко в горе, состоящей из крепкого камня. Отверстие грота или вход, вышиной около 80 футов, имеет фигуру двух букв S, верхними концами соединяющихся, а к низу постепенно расширяющихся до расстояния 30 футов; черта, образующая пол, также имеет подобие буквы S, сходящейся в одну точку в углублении горы. Сия последняя точка, с той, которая составляется соединением букв S, на внешней стене горы находящейся, соединяется параболической кривизной, откуда идет слуховая трубка в кабинет. Ухо или, лучше сказать, коридор, простирается вовнутрь горы на 250 шагов. В стенах видны остатки колец и цепей, коими приковывались узники. Слуховая труба ныне частью сломана, самый кабинет также разрушен, стена, которая закрывала отверстие, не существует более; однако некоторые свойства механизма еще сохранились. Если разорвать лоскуток бумажки, то в ухе повторяется сие очень громко. Двое, став в 50 шагах один от другого, говоря тихим шепотом, слышали слова весьма внятно. Обыкновенный разговор отзывается громко, отголоски повторяют речь до нескольких раз. Пистолетный выстрел произвел гром, от которого вся внутренность горы, казалось, колебалась, и эхо, постепенно умолкая перекатом, продолжалось минут пять. Прибавив заряд и стоя вне уха, выстрел подобен был залпам стопушечного корабля, кончившимся ружейной перестрелкой. Любопытно было бы послушать здесь музыки. Рассматривая устроение уха, полагать должно, что повторение в оном звуков происходит от соразмерной вышины и ширины, а более от сходства с ухом: малейшее движение в таком роде строения сотрясает воздух. Дворец Дионисия находился на горе над самой тюрьмой. Дабы видеть кабинет, тимпаном прежде называемый, куда приходил тиран подслушивать несчастных, должны мы были, ухватившись за веревку, продетую в блок, над самым окном утвержденный, позволить подымать себя на высоту 200 фут. Сквозной ветер, чрез окно и разруб слуховой трубы, с конца осыпавшейся, причиной, что слова в кабинете хуже слышны, нежели в тюрьме. Уверяют, что когда сие Дионисиево ухо было цело, то главное достоинство механизма состояло в том, что в тюрьме слова не повторялись, а только слышимы были в слуховой комнате тирана.

Рядом с Дионисиевым ухом показывают преогромные пещеры, поддерживаемые толстыми столпами. Отсюда ломали камни для строения домов. Во время тиранов оные глубокие пещеры служили для заточения преступников, а ныне вываривают в них селитру. Утес, кажется, нарочно был обтесан для пристройки к нему домов, в некоторых местах видны на оном остатки извести и камней, от стен оставшихся.

По левую сторону пещер находится амфитеатр. При первом на него воззрении нельзя не удивиться смелости и прочности строений древних архитекторов. Представьте себе целую гору, в виде полукруга разделенную на три террасы или перехода, или галереи, назовите, как угодно, соединенные несколькими сотнями ступеней, где помещались зрители. По обе стороны амфитеатра видны остатки восьми лестниц для входа, балюстрады коих были мраморные. Нам показывали остатки надписей, коих буквы так изгладились, что ничего разобрать нельзя; но ученый граф Гаетано, уроженец сиракузский, по долгом изыскании и труде открыл, что письмена на одной стороне, Василиссас филистидос, означают имя царицы, во владение которой построен театр, а другая надпись, Аглсос, полагает он именем архитектора. На верхней и средней террасе видны две мельницы, стоящие одна над другой; оные действуют посредством древнего водопровода, который в сем месте, шумя, падает с ступени на ступень. Вид от мельниц бесподобен: сиракузский порт представлялся обширным и спокойным озером; город, стоящий на узком полуострове, в то время покрытый легким туманом, казался плавающим. Аретуза, славный в древности источник, который протекал посредине древнего города, извивался в недальнем расстоянии от амфитеатра. Вспомнив приключение Актеона и Алфея, хотя мы и уверены были, что нынешние нимфы, приходящие к сему ручью мыть платье, не были бы так к нам жестоки, однако ж мы не пошли смотреть чистых вод его и приказали вести себя на развалины города.

Где некогда возвышались Сиракузы, теперь обширное поле на пространстве трех миль представляет одни кучи камней. Колонны, капители, мраморные плиты с надписями, разбитые и в беспорядке лежащие, кое-где валялись в садах и огородах, все это место занимающих. Вот печальные остатки одного из лучших городов в древности. На месте дворца, рассматривая несколько обломков от крылец и карнизов, уже вросших в землю, мы негодовали, видя, что позволяют похищать редкие мраморы и драгоценные памятники. С сердечным прискорбием прошли мы сию пустыню от одного края до другого и чрезмерно радовались, если где под терновником или под корнем смоковничного дерева усматривали часть стены, имеющей на себе печать всеразрушающего времени. Не так ли слава великих завоевателей, слава варваров, истребивших целые племена, должна пасть! Не так ли должны исчезнуть и истребиться, подобно великолепным Сиракузам, все новейшие памятники, воздвигаемые тщеславием.

Приближаясь к морю, увидели мы остатки бойницы, с которой Архимед бросал камни на флот римский. Тяжелые каменья, сложенные весьма плотно без связи, цемента или извести, составляют фундамент бойницы, которая от всех развалин Сиракуз одна хорошо сохранилась, ибо хищники не знали, каким средством поднять огромные камни, кои Архимед снес и положил в основание здания.

Оставя развалины и сойдя с возвышения на равнину, проводники привели нас в монастырь. Капуцины показали нам свою церковь, в которой ничего нет замечательного. Вышед из церкви, зажгли нам несколько факелов, отперли огромную дверь, по узкой лестнице мы ступили несколько шагов вниз и очутились в подземелье, которому нет конца, как уверял один из наших вожатых. Нельзя не удивиться, видя в утробе земли улицы, жилища, церкви, целый город, и невозможно исчислить, сколько времени употреблено и сколько тысяч рук работало, дабы камень обратить в длинное, безмерное подземное здание. По обе стороны галереи или улицы, довольно широкой, находятся комнаты, одна возле другой. Промежуточные стены служат подпорами сводов. В каждой комнате или нише посредине стоит стол, в углу камин, а вокруг трех стен широкие лавки с небольшими углублениями, служившими вместо постелей для всякого возраста. Все сие, даже стол, высечено из камня желтоватого и мягкого, из которого состоит почва земли. Прошед некоторое расстояние, представляются несколько столпов, поддерживающих кругловатое здание церкви, имеющей три входа. Остатки престола, креста и образов, высеченных выпукло на камне, во многих местах очень заметны. На среднем своде каждой церкви, для сообщения воздуха и света, пробито на поверхность земли большое отверстие, такие же сделаны в равных расстояниях, и в галерейных сводах. В сих-то храмах чистейшие моления первых христиан восходили до престола Небесного Царя, и Бог, во время жестокого гонения, даровал им терпение и мужество переносить мучения. Здесь-то, благословляя, молясь о мучителях своих, умирая под секирой убийц, христиане, по благочестию своему, расставались с жизнью равнодушно. Даже матери не стенали, не жаловались, а изливали скорбь свою в усердных молениях и посте. Монах рассказывал нам, что один из властителей сиракузских, злобный гонитель христиан, приказал воинам своим зажечь подземное сие здание, и несколько тысяч, в оном скрывавшихся, были задушены дымом. Катакомбы сии, как уверял нас капуцин, простираются до самой Катаньи, что составит 60 миль, однако ж до сего времени ни один путешественник не исследовал, где оные в самом деле оканчиваются. Третий выход церквей, против алтаря находящийся, коридором ведет к катакомбам. Зрелище гробниц и костей, в сих темных переходах лежащих, возносит мысль к Богу, в лоно коего все мы рано или поздно должны возвратиться. Набожные люди, почитая кости сии телами мучеников, собирая прах пострадавших за веру, уже после гонений некоторую часть предали погребнию. Пришед к первому отвалу, где можно выходить на поверхность земли, подземелье всюду было одинаково, кроме того, что главная улица, идучи прямо, поворачивалась от церквей вправо или влево. Достигнув второго отвала, находящегося не ближе 3 верст от первого, проводник предупредил нас, что тут своды не крепки и часто падают; несколько монет убедили его идти далее; но догоравшие факелы принудили нас вскоре возвратиться назад и чрез второй по дурной лестнице выйти на поверхность земли. Мы опять были посреди развалин; и, устав, расположились немного отдохнуть. Один сел на расколотое подножие, другие поместились на ступенях развалившегося крыльца. Светлая ночь, блистание звезд, тишина и прохлада, лазуревые волны моря, чуть плескающиеся у берега, подземелье, церкви, катакомбы и столько костей, устрашая воображение и увлекая душу от мирских попечений, обращают ее к размышлению о будущей жизни.

Прогулка в окрестностях

Пикней по службе должен был ехать в Катаньо; он предложил мне осмотреть Этну; доктор и капитан вызвались нам сотовариществовать; но как фрегат был уже готов, то я удовольствовался проводить их только за несколько миль. Мы сели в коляску, двое слуг поместились в кабриолет. Проехав равнину, поворотили на небольшие пригорки и, пробираясь с холма на холм, везде видели обработанные поля и сады, везде малые ручьи, по отводным каналам текущие во все стороны, и множество водометов. Бедные каменные хижины поселян, под тенью каштанов и шелковиц, окруженные овощниками, не соответствуют изобилию земли. Помещичий дом на горе, в прекрасном положении, возбудил наше любопытство, оставя экипаж на дороге, мы пошли к нему пешком. Дорожка, обсаженная индейскими фигами, кустарниками роз и мирт, вела нас с уступа на уступ и наконец чрез грот, увитый плюющем, вышли мы на обширную террасу, посреди коей стоял летний дом, окруженный регулярным садом. Помещик в городе и дом заперт, сказал нам садовник. По большим стеклам, бронзовым рамам и парчовым занавесам можно было судить о великолепии внутренности. Проспекты, вытянутые по шнуру, деревья, подстриженные по моде, цветы, рассаженные по узору, фонтаны, бросающие воду вензелями, при первом взгляде поражают нечаянным своим появлением; но искусство в расположении садов, без выбора природных красот, при всей своей замысловатости скоро утомляет и наскучивает.

Возвращаясь к экипажам, мы переправились вброд чрез реку, миновали луг и увидели множество поселянок, собирающих плоды и поющих веселые песни; тут представилась нам крутая гора, покрытая лесом, дорога была трудна, мы всходили пешком. Сплетшиеся верхи дерев местами составляли крытую аллею; непроницаемая их густота и ветерок укрывал и прохлаждал нас от жара. По опушке леса в смешении представлялись дуб, кипарис, тополь, фиговые и миндальные деревья; дикий виноград и жасмин переплетали их своими лозами; почти все деревья были с плодом. Спустясь у подошвы, проезжали мы померанцевую рощу: деревья, начинавшие цвесть, освежаемые небольшим ручьем, катящимся с горы, услаждая обоняние, обольщали взор. Воображение переносилось в золотой век, в счастливую Аркадию, и природа, представляя на каждом шагу изобилие и роскошь, наполняла душу приятным чувствованием.

Перед вечером остановились в небольшой деревне Мелилли, недалеко от моря находящейся. Мне не удалось осмотреть здешнюю сахарную плантацию. Пока я заботился о приуготовлении ужина, товарищи мои с балкона любовались местоположением. Посмотрите, сказал мне доктор, как прекрасно заходит солнце, посмотрите, как лучи его играют на снегах Этны. Давно не видав снега, с великим удовольствием смотрел я на его белизну. Сосны и кедры, растущие близ вершины, колеблемые ветром, напоминали о нашем северном Отечестве.

Погруженные в сладкую задумчивость, в глубоком молчании устремляли мы взоры на вершину вулкана. Ночные мраки густели от дыма, который, скопляясь более и более и расстилаясь вокруг жерла, взвивался толстым столпом в необозримую высоту. Позади Этны закатывающееся солнце последними исчезающими лучами слабо освещало скат ее и длинный амфитеатр гор, лежащих во внутренности острова, и вскоре с отсутствием его все видимое нами пространство покрылось сумраком. Между тем от востока, где море терялось в бесконечности, луна взошла в тучах и тишина вечера скоро нарушилась ветром и дождем.

Нечистота гостиницы принудила англичан перейти из ней в конюшню, где на сене они расположились спать, а я, поблагодарив их за приятное сообщество, закутавшись шинелью, сел в кабриолетку. Дождь и холодный ветер понудили меня ехать скорее. Итальянец гнал лошадь в галоп, наскучил мне своими разговорами, я закрыл глаза, притворился сонным, он начал петь театральные арии и скоро сказал мне: вот и Сиракузы. Фрегат снимался с якоря, я нанимаю ялик и догоняю его уже выходящего из залива.

Плавание от Сиракуз до Палермы

В полночь с 19 на 20 октября, оставя Сиракузы, с тихим ветром в ночь мало подвинулись мы вперед; рассвело: Этна как исполин открылась взорам нашим и свежий ветерок подул. Мы были против Агосты, в пристани ее стояло несколько малых судов. Отсюда к северу и югу видны были разные заливы, гавани и мысы. Катаньо, лежащий при подошве Этны, славится красотой женщин, которые, говорят, столь же опасны, как и извержения ее. Пользуясь удобным случаем, помощью октана измерили мы высоту Этны и нашли оную 3 версты 65 сажен: на плодоносном ее пепле у основания растет сахарный тростник и всякий хлеб. Средина покрыта виноградниками, масличным и плодовитым лесом. Выше растут яблони и грушевые деревья, а на вершине лежит вечный снег.

Ужасные извержения сделали ее знаменитой. В 1693 году Катаньо была истреблена, 18 000 жителей погибло, и лава покрыла лучшие ее улицы. Землетрясение, бывшее в 1763 году в Сицилии и Калабрии, в несколько часов погубило 40 000 народа. С сего времени из Этны не было сильных извержений, однако ж она беспрестанно горит и угрожает. Если б Италия не имела Везувия, Этны и Стромболи, сих отдушин горящей под ней земной утробы, то или должна бы лишиться своего плодородия, или надлежало бы ей погибнуть. Бытописания наполнены разрушениями, причиненными землетрясением. Оно творит новые, опрокидывает или переносит на другие места старые горы, поглощает целые города, поднимает из недр моря новые острова и реки совращает с прежнего пути. В 1538 году у Неаполя поднялась из ровной земли новая гора (monte nuovo) вышиной в 67 сажен. В 1707 году остров Санторин в архипелаге вышел из волн морских. Многие из Липарских островов одни погрузились на дно, а другие появились на поверхности моря. Сицилия, по свидетельству Плиния, Виргилия и Овидия, соединена была с Калабрией, но неизвестным нам землетрясением отторгнулась от нее. Весьма также вероятно, что Гибралтарский пролив и Дуврский канал занимали место неизвестной поглощенной области. Сие опустошающее явление природы происходит от горючих веществ, кои от смешения их сами собой возгораются. Сей огонь раздражается воздухом и еще более усиливается водой. Сила огня столь велика и извержения столь жестоки, что действием своим производят землетрясения. Крепкие металлы превращаются сим огнем в жидкость, называемую лава, которая при извержениях кипит, вздувается, восходит к жерлу горы и оттуда огненной рекой течет и истребляет все встречающееся на пути ее. Суеверие приписывает сим естественным действиям баснословное начало. Отверстие Этны сицилийцы почитают вратами ада, подземный шум и клокотание приписывают они стонам грешников.

Не доходя Мессины, местоположение небольшого городка Скалеты поражает взор. Камень, имеющий вид сахарной головы, от низа до верху обстроенный домами, разделенный тремя стенами, представляется конусом, как бы нарочно поставленным у берега моря. Здесь делается славное масло из жиру маленьких птичек бекафигов и других. 21 октября прошли Фаро и с умеренными переменными ветрами, держа между Сицилией и Липарскими островами, при захождении солнца, 23 октября, вошед в Палермскую гавань, положили якорь возле английского корабля «Помпея», на котором был флаг славного контрадмирала Сиднея Смита.

Палермо

Несмотря на небольшой дождик, тот же час как бросили якорь, офицеры, свободные от должности, поехали в город. Фонари, освещавшие большую улицу, открытые лавки и кофейные дома, иллюминованные лампами; стук карет и фаэтонов, скачущих сквозь толпу пешеходов с разноцветными фонариками и факелами в руках[63], обращали ночь в день и представляли прекрасное зрелище. По музыке и пению тотчас догадаться можно, что находишься в одной из столиц Италии. Едва ступили мы несколько шагов по набережной, как толпа полунагих мальчиков нас окружила. Они предлагали нам совсем неожиданные по их летам услуги. Ни днем, ни вечером не дают они иностранцам покою и делают им самые наглые предложения с таким же покойным духом и совестью, как у нас в гостином дворе купцы спрашивают проходящих: сахару, кофию не угодно ли?

Положение Палермо представляет самый живописный вид. Он лежит на низкой ровной долине, обложенной вдали холмами и горами, покрытыми вечной зеленью. На вершине одной горы виден древний город Монт-Реале, на других показываются в облаках загородные дома с беседками и бельведерами, откуда богачи вельможи наслаждаются видами долины, города, гавани, кораблей и моря.

Толедо и Кассаро, две главные улицы, накрест пересекающиеся, разделяют Палермо на четыре квартала. Первая начинается у морской набережной и, простираясь от востока к западу около четырех верст, оканчивается у Королевского дворца готическими воротами с высокой над ними башней, которая от набережной, в узком конце перспективы кажется игрушкой, изображающей китайский дом. Если кто хочет иметь понятие о прекраснейшей в свете улице, то должен посмотреть в Палермо Толедо. На двух широких линиях, пересеченных площадью с Арабским водоемом, на мраморной и частью лавной мостовой, все дома равной вышины с террасами, украшены статуями и вазами цветов. Сии, так сказать, воздушные на крышках сады, вместе с портиками и с порфирными колоннадами, составляют такую совокупность, что один взгляд на фасады приводит уже в изумление. К сожалению, крыльца, подъезды и сени наполнены толпами безобразнейших нищих. С жалобными стонами преследуют они всякого, и неопрятность их, рубища, покрывающие только некоторые части тела, делают отвратительную с первым приятным впечатлением противоположность.

Хотите ли иметь понятие о внутреннем убранстве их палат? Водите со мной в дом княгини де Бутиро, богатейшей особы в Палермо. Свод ворот унизан жемчужными раковинами и зеркалами; ночью, когда зажигается большая люстра, огонь, отражаясь от зеркал, освещает подъезд самым ярким светом. Фонтан с фигурами наяд, сирен и тритонов, стоящий посреди двора, вымощенного белым мрамором, открывает за собой перспективу парадной лестницы. С одной стороны небольшие статуи, поставленные на столбиках бронзового балюстрада; с другой мраморные вазы, в кои падает вода в виде кристальных колпаков, привели меня к портику, состоящему из четырех колонн черного мрамора с золотыми искрами. Чрез огромную дверь вхожу в средний этаж. Крупный тосканский мозаик украшает стены, пол и потолок обширной залы. Вторая комната убрана желтым атласом. Голубой бархат с серебряной бахромой и кистями составляет убранство приемной. За ней ротонда. Посреди порфирного помоста бассейн с несколькими ступенями вниз, окружен серебряной решеткой. Венера с амурами и нимфами составляет прекрасную группу фонтана, разливающего прохладу в сей комнате, убранной малиновым бархатом. Потолок в столовой, изображающий собрание богов на Олимпе, стоит один, как говорят, около 40 000 рублей. Лепная работа и живопись, богатая мебель, множество бронзы, фарфора и серебра останавливают на каждом шагу[64]. Наконец поворотив в другой фасад дома, должно идти по длинной зеркальной галерее к небольшой круглой комнате, занимающей место между первым и вторым двором дома. С конца галереи комната сия представляется в виде храма, которого зеркальный потолок, большие кругом окна и большое зеркало, утвержденное между двух лазуревых колонн, шелковые ковры и несколько ступенек для всхода, приятным образом поражают зрение. В сем последней убежище вкуса и роскоши приняла меня хозяйка, женщина лет около тридцати. Она еще и теперь хороша, а была, говорят, красавица. Мне подали парчовый табурет; я сел между нею и туалетным столиком, на котором вместе с молитвенником лежали Метастазиевы оперы, Боккаччо, «Орлеанская девственница» и еще многие, подобные сим книги. Мощи и мозаическое распятие также смирено покоились между помадой, духами и другими, подобными тому вещами. В гетрурских вазах курились аравийские благовония. Высокий араб и три прекрасные служанки составляли ее прислугу. Тут еще был миловидный барон, которого рекомендовали мне за домашнего друга. Он, не обращая внимания на разговор наш, насвистывал известную арию: se tu m’abandoni, mio dulce Amore! я, выпив чашку шоколада, поданного на золотом подносе и в японском фарфоре, раскланялся, вышел; но воображение мое осталось в сих чертогах солнца, которых великолепие не уступило бы и самым богатым восточным дворцам.

Фонтаны

В центре города находится прекрасный фонтан, сохранившийся от владычества сарацинов, восемьдесят фигур беспрестанно льют каскадами воду. Нельзя не сожалеть, что площадь, в средине города находящаяся, очень невелика, а фонтан поставлен в углу оной. Фонтан на Королевской площади также имеет прекраснейшую мраморную группу новейшего резца. Каждая площадь снабжена водоемом, в каждом доме, в каждом этаже неумолкно слышно журчание и падение воды. Палермо не имеет реки[65], откуда же, спросите, берут воду? В 25 верстах от города сарацины ископали на горах обширное водохранилище; несколько ключей и дождей, бывающих здесь зимой, содержат его всегда полным. Отсюда, помощью водопровода, протекая под землей, вода очищается, делается холодной и сообщается покрытым каналом в город. От фонтанов, по законам гидравлики (что угол падения равен углу отражения), подымается вода и на самые террасы. Вечное движение воды, стремящейся из пастей животных, рыб и чудовищ, в сребристых переливах, в виде снопов и пирамид, делая удовольствие взору, в жарком климате, в полдневный зной доставляет истинную отраду. В ясный день солнечные лучи, касаясь падающих кристаллов, производят прекрасные радуги. Когда же ночью ставят позади воды плошки, то они горят разноцветными огнями.

Церкви

На всякой улице монастырь или церковь, но ни одной нет посреди площади, где бы можно было видеть всю красоту их. Наружность большей частью готической архитектуры; внутри же самый изящный вкус соединен с удивительным великолепием. Портик соборной церкви украшается колоннадой и статуями четырех евангелистов. В притворе, из двух прекрасных водоемов неумолкаемо журчат кристальные воды. Вошед в храм, при первом взгляде удивляешься богатству. Открытые алтари с серебряными и бронзовыми колоннами; обширные своды и хоры церкви, поддерживаемые гранитными столпами; порфировые гробницы королей и вице-роев; прекраснейшая живопись образов; множество эмали, золота и мраморов составляют вместе чудное велелепие. Тут взор блуждает, душа чувствует священный восторг. Гажини, почитаемый Мишель-Анжелом Сицилии, украсил хоры соборной церкви прекраснейшими статуями, недостаток оных состоит только в том, что они поставлены высоко и от того кажутся малыми. Мощи св. Розалии в золотом ковчеге, также кости св. Петра и рука Иоанна Крестителя хранятся здесь на главном алтаре, который украшен двумя колоннами в 15 фут вышиной из чистого лапис-лазури. В сокровищах храма сего показывают крест, принесенный в дар св. Розалии одним испанским королем, оный осыпан бриллиантами, из коих пять величины необыкновенной.

После соборной по богатству своему и украшениям может почесться второй церковь Св. Филиппа. Музыкальная зала обращает на себя внимание. Она имеет особый вход и занимает с правой стороны всю длину церкви. Галерея вокруг залы поддерживается колоннами розового цвета. Хор, подобный круглому храму, стоит особо в конце залы; полукупол его, лежащий на широком карнизе, утвержден на двух рядах колонн. Свод хора изображает лазуревое небо. Богоматерь в облаках представлена в таком положении, что, простирая руку вниз, кажется, нисходит с неба. Всевидящее око, окруженное золотыми лучами, помещено в противном от зрителей краю хора. Большое увеличительное стекло, обращенное к востоку и находящееся сзади всевидящего ока, принимает лучи солнца, которые, отражаясь от зеркал, вделанных в своде, разливают ослепительный блеск по всей зале. Оптическое действие стекла, лазури и золота столь необыкновенно, что Божия Матерь с парящими вокруг нее ангелами окружена истинно небесным сиянием. Ночью с внешней стороны увеличительного стекла ставятся лампы, и зала еще лучше, нежели днем, освещается. Художник, при сей замысловатой выдумке, скрыв музыкантов за карниз хора, соединил с оным свод залы таким образом, что эхо, постепенно раздаваясь, доходит до слушателей, помещенных внизу, в таком удивительном согласии, что музыка и пение кажутся сходящими с небес.

«Как бы мне хотелось послушать музыки в этой прекрасной зале», – сказал я, выходя оттуда. Учтивый, тучный, распрысканный духами прелат подал мне билет на ораторию, назначенную в день Рождества. Она началась громкой симфонией, постепенно ослабевающей, и когда почти утихла, тогда отдаленное пение, сопровождаемое гобоями и флейтами, достигает до моего слуха; я ищу глазами, откуда оно исходит, и между тем как оно приближается явственно слышу: слава в вышних Богу. Это поет хор ангелов, изображенных на куполе, не удивляюсь более согласному пению и радуюсь, что силы небесные столь ко мне близки. Прекрасное хорное пение волхвов: приидите поклонимся, после восхитительного пения ангелов, не произвело почти никакого надо мной впечатления. Волхвы умолкли – и один нежный, сладостный голос восхитил вновь мои чувства; не смею пошевелиться, не смею перевести дыхания – душа и взор обращается к небу – вслушиваюсь и не постигаю, как смертный может соединять столь согласные звуки с такой неизъяснимой выразительностью и нежностью. Не могу прибрать выражения, чтобы сказать что-нибудь о сем неподражаемом голосе молодой монахини, которая, невзирая на недавнее и глубокое впечатление, произведенное ангельским пением, восхитила всех слушателей новыми умилительнейшими звуками. Все головы невольным движением обратились к хору; но она кончила: кончилось все, и я, выходя из залы, исполненный благоговейными чувствованиями, сказал сам себе: Хвалите Господа в тимпане, гуслех и органех, ибо ничто так сильно не возвышает душу, как музыка и подобное пение.

Не только лучшие церкви, но и малые часовни украшены трудами искуснейших художников. Рафаэль, Мишель-Анжело, Корреджио даже и в копиях показываются необыкновенными творениями искусства живописного. Рассмотрев со внимание копию Рождества, где Корреджио окружил младенца Иисуса неподражаемым светом, я остановился в изумлении при образе: снятия с креста. Один неизвестный копиист столь удачно списал сей образ с подлинника, что и самые знатоки не могут отличить копии от оригинала. Тело Иисуса, как человека, являет истинную смерть. Богоматерь, на коленях коей положен Спаситель, наклонила к нему свою главу и распростерла в отчаянии руки; одно сие положение потрясает уже душу. Сильная горесть, изображенная на утомленном лице Божией Матери, иссушила ее слезы, и они от чрезмерной скорби не текут уже более из полузакрытых очей ее. «Как исполину, – говорит дю Пати, – невозможно делать малые шаги, так и Мишель-Анжелу невозможно было избрать что-нибудь посредственное». Воображение его представило ему Богоматерь в тот самый момент, когда при виде язв и смерти, покрывающих тело ее сына, с стесненным сердцем вопиет она: «Увы мне! свет мой и радость моя во гроб зайде. Чадо мое и Бог мой! прорцы слово да спогребуся тебе»[66]. И здесь, на сем образе, лицо Божией Матери изображает еще более, нежели она сказала. Два ангела, сидящие у ног, рыдают; слезы их катятся крупными жемчужинами, и рыдания сии, глубокая печаль Богоматери, смерть Спасителя, привлекая взор, поражая чувства, извлекают невольно слезы из глаз зрителей. Если бы Мишель-Анжело написал один только этот образ, то и тогда имя его дошло бы до позднейшего потомства.

В кармелитском монастыре образ, закрытый занавесом, возбудил мое любопытство. Отдернув покров, смотрю, удивляюсь и спрашиваю: что это такое? Монах, улыбнувшись, отвечал: святая Женевьева. Хорошо делаете, что закрываете ее, сказал я, опуская занавес. Вольность итальянских артистов, кажется, уже переходит черту пристойности и должного уважения к изображениям святых. В католических церквах много такой живописи, от которой набожные отвратят взор; а прочие с удовольствием долго и пристально смотреть на нее будут. Мария Египетская, Богоматерь, питающая младенца Иисуса, св. Тереза и ангелы суть копии греческих Венер и Амуров. Однако я видел в образе Благовещения красоту и непорочность девы, истинно божественную; в образе же Успения, изображенном альфреско в куполе церкви монастыря Св. Цецилии, истинных ангелов. Все они вообще прелестны и между ими есть такие маленькие, что большие подают им руку, дабы они могли за ними следовать. Это производит приятное впечатление. Сожалеешь, что некоторые, возносясь выше и выше, скрываются уже в облаках. В церкви Св. Франциска образ ангела-хранителя бессмертной киста Рафаэля показывают за редкость. Одежда ангела, белейшая снега, и свет, окружающий его, неподражаем; взор его, кажется, дышит жизнью и во всех чертах его видно божество.

Монахи

В Италии иностранцы удивляются великому числу монахов. Особенно в Мессине так их много, что на улицах, в садах и на гуляньях надобно искать между ними светских людей. Причиной такого их множества суть государственные постановления. Поелику воспитание детей обоего пола предоставлено духовенству, и так как воспитанники и воспитанницы носят обыкновенно черные рясы, то число монахов и монахинь по наружности от того увеличивается. Преимущества духовенства чрезмерны. В Сицилии суд и расправа большей частью в руках аббатов. Богатые монастырские поместья не платят никаких повинностей. Монахи не только лично, но даже родственники их, т. е. целые семейства, избавлены от всех податей. Дворянские фамилии, не имеющие в роде своем ни одного члена, посвятившего себя служению церкви, покупают привилегию от безродного монаха. Некоторые приходы и даже частные дома имеют право салвогардии, право, по коему убийца с дымящейся еще на руках своих кровью, скрывшись в церковь или один из таких домов, избегает наказания гражданской власти. Сии монахи, обладая великим богатством, имя все средства вести спокойную и роскошную жизнь, отрекшись от света в юношеских летах, будучи безбрачны и по обыкновению приняты во всех домах благосклонно, часто делают величайшие расстройства в семействах, где они весьма скоро умеют сделать себя необходимыми. Каждый порядочный дом имеет своего духовника и аббата-наставника, которые входят во все домашние распоряжения: воля главы семейства находится большей частью в их руках. Щедрые их подаяния нищим, вместо добра, производят величайшее зло, умножая до чрезмерности класс сих несчастных тунеядцев.

Нищие

Безобразные получеловеки – нищие – бродят и ползают здесь такими толпами, что сей час родится вопрос: от чего так их много? Набожность здешних католиков, почитающих первейшей добродетелью не отказывать просящему милостыни, сделали нищенство прибыточным ремеслом. Вообще большая часть народа, по известному в Италии выражению, il Dolce, fare nient! работает ни больше, ни меньше, сколько надобно, чтобы не умереть с голода, на что при изобилии и дешевизне съестных припасов потребно очень мало; но чтобы не работать и ничего не делать, в чем итальянская чернь полагает все свое счастье, нищие с намерением растравляют у себя на теле раны, радуются, если сделались они неизлечимыми, и в сем случае состояние нищего несравненно лучше обеспечено, нежели трудолюбивого поденщика. Всего неприятнее видеть их на морской набережной, куда лучшее общество перед вечером выходит для прогулки: тут открывают они застарелые раны, исковерканные члены, снедаемые насекомыми, покрытые грязью и отвратительной нечистотой; жалобными страдальческими воплями вымучивают они подаяние. Нижние жилья больших домов, из человеколюбия, оставляются для убежища этих лазаронов; но они ночью, и даже в дурную погоду валяются по улицам и скрываются в портиках и подъездах. Один раз, идучи в театр, подал я нищему полталера; бывший со мной английский офицер сказал: «Конечно, вы не знаете, что сии несчастные существа не имеют нужды в подаянии; я могу вас уверить, потому что знаю это по опыту. Один нищий казался мне совсем умирающим; вынув испанский дублон (32 талера), спросил я у него: если у тебя такая сдача, так вот тебе талер. Казалось, прежде едва мог говорить он, а тут твердым голосом просил меня дойти до его жилища, и когда я согласился, то побежал впереди меня, хотя за минуту пред тем ноги у него были ужасно скорчены. Еще более удивился я, когда этот нищий вынес из своего подземелья четыре довольно больших мешочка, полных червонцами. Здесь есть такие, которые собирают по десяти тысяч червонных и более: недавно один из них перед смертью отказал своей дочери 10 000 талеров, а 5000 положил на украшение церкви своего прихода».

Плуты

Здесь почти каждый день находят то убитых, то убийц. Воровство предоставлено черни, а убийства производятся порядочными людьми. Плуты из сословия лазаронов составляют другой класс нищих. Их разделить можно на плутов, убийц и так называемых благоразумных разбойников. Первые, под именем баронов без баронств, всегда хорошо одеты. В кофейных и картежных домах, в театрах и везде, смеючись, обманывают они друг друга, и если удастся им вытащить часы у иностранца, то похваляются этим точно так, как бы сделали доброе дело. Дерзость их невероятна. Один раз, когда шел я к министру обедать, встретился со мной такой барон верхом на прекрасной лошади, сказав, что он три дня не ел, просил у меня на шоколад; я предложил ему идти на мою квартиру, где не только могу накормить его, но надеюсь сделать ему некоторую помощь; плут, приметив, что одна рука была у меня ранена и на перевязке, как бы в знак благодарности сжав крепко другую, начал обыскивать мои карманы, вытащил талер, дал шпоры и ускакал.

Нищий, ожесточенный сердцем, еще имеющий телесную силу, среди дня не успев украсть потихоньку, часто убивает человека, не находя у него в карманах ни копейки. Кинжалы сих убийц служат тайному мщению за весьма умеренную плату. От них должно очень остерегаться, и потому даже с позволения правительства многие носят пистолеты и палки с кинжалами. Здешняя чернь почитает воровство проворством; посторонние, если и видят, никогда не мешают: это воровство стоило жизни лучшего из матросов наших. Вор, выдернув из кармана платок, побежал по улице; другой, стоявший за углом дома, поразил матроса кинжалом в сердце. Убийца скрылся в монастырь, имеющий право салвогардии. Полицеймейстер ничего не мог сделать, но по ходатайству министра нашего король приказал выдать убийцу; а монахи выпустили его и дали способ уйти, за что лишены сего права. Эта необыкновенная строгость удивила духовенство, и гвардия после сражения с разбойниками привела всю шайку их и с атаманом.

Последний класс, благоразумные разбойники, составляют многочисленное сословие. Рассеянные по всему острову, они повинуются атаману; нынешний, под именем графа, скорым и неукоснительным мщением приводил всех в трепет. Он до того распространил власть свою, что покупали у него предохранительные билеты, с которыми в городе, в дороге и в зáмках были уже безопасны. Притесненные в судах, доказав ему справедливость своего дела, также получали удовлетворение. Судью убивали на улице или отравляли ядом; в первом случае обыкновенно прикалывали к кафтану его записку, за что он убит, и большей частью лаконическим словом: за взятки! Словом, излишняя власть дворянства, ненаказанность их преступлений, медленность и трудность правосудия воздерживалась карательным кинжалом его атамана. Правительство, слишком слабое и кроткое, кажется, не имеет уже ни силы, ни воли истребить столь глубоко вкоренившееся зло. Хотя во всех округах содержится достаточное число сбиров, так называемых полицейских сыщиков, но об них только три слова: они богаты, толсты и ленивы.

Сады

Флора, публичный сад, составляет наилучшее украшение Палермо; двумя проспектами разделяется он на четыре куртины. Одна представляет несколько островов с беседками и разных видов китайскими мостиками. Другая, английский сад, где дубы, кипарисы, платаны сочетаны с плодовитыми деревьями и благоухающими кустами роз, лаванды, лилий и ясминов. Третья насаждена редкими деревьями других частей света. Последняя куртина еще не кончена, она назначена для развалин. Восемь проспектов выходят из центра и в конце всех видны беседки или какое-либо иное здание; по сторонам оных крытые померанцевые аллеи, множество цитронных и апельсинных дерев, вместе с душистыми цветами, наполняют воздух благовонием. В центре сада, на осьмиугольной площади, обставленной клетками певчих птиц, и прекраснейшими статуями, стоит прекрасный фонтан, в мраморном бассейне коего плавают золотые рыбки. Другой фонтан в конце аллеи представляет Панорму (древнее название Палермо) в виде коронованной женщины, у которой внизу орел (герб Сицилии) и эмблема верности в подножии; древняя, превосходной работы группа.

В день рождения королевы сад и город был иллюминован. Померанцевые проспекты являли взору темно-зеленого цвета стену, усыпанную блестящими звездочками, между коими чрез некоторые расстояния поставлены были пирамиды, горящие белым огнем. Крытые аллеи, увешанные разноцветными фонарями, изображали, как на декорации, перспективу аркад. Фонтаны в чистых хрусталях дробили розовые, синие и фиолетовые огни. Вдали духовая музыка, вблизи грустная гармоника, и дамы в белых одеждах, как тени, гуляющие в Елисейских полях, представляли прелестное разнообразие, и Флора была в таком виде и убранстве, в каком стихотворцы описали нам волшебные сады. На набережной многолюдство кипело подобно волнам моря. Кареты, фаэтоны кружились и едва могли двигаться, смешавшись с народной толпой, дома на набережной горели соединенным огнем. Прекрасная Толедо украшена была прозрачными картинами. Палермо, объятый пламенем, казалось, погибал. На каждом шагу взор останавливался; но зритель от тесноты волей и неволей должен был идти вперед. Галантерейные лавки, модные магазейны и кофейные дома, находящиеся в нижних этажах, столь разнообразно освещены были, что Тодело являлась в блистательнейшем своем виде. Лампы, граненых хрусталей люстры, зеркальные подсвечники, шары с водой бросали свет свой на бронзы, серебро, искусно развешенные ткани, и вместе с разноцветными фонарями, помещенными на сводах ворот и на колоннах крылец и подъездов, дробя, преломляя, отбрасывая множество лучей, распространяли блеск и представляли миллионы светил, как бы силой чародейства сведенных сюда с небесного свода.

Королевский Ботанический сад, находящийся сзади Флоры, не обширен; но все лекарственные произведения четырех частей света в нем помещаются.

Палермо славится садами, он окружен ими, ни одна столица не может похвалиться лучшими; принадлежащие вельможам не уступают в великолепии царским. Они все регулярны, подстрижены, наполнены статуями, водометами, и вообще представляют более блистательности, нежели приятности. Дом Дюка де Бельмонте, занимающий дикие утесы при подошве горы Пеллегрино у моря, скоро садом своим, разводимым в английском вкусе, лишит славы прочие чрезмеру правильные сады.

Бегария

Бегария, славная своими садами, отстоит от Палермо в 12 верстах и занимает всю длину мыса Собрано, образующего к востоку Палермский залив. Сие-то место богатейшие дворяне, как бы по общему плану, украсили чудным смешением палат, древних зáмков, триумфальных ворот, мавзолеев, беседок и домиков всех родов архитектуры. В счастливом климате, под ясным небом, сады Бегарии всегда покрыты зеленью, цветами и плодами. Прекрасная природа, раскрытая рукой вкуса и искусства, представляется здесь в полном великолепии.

Монастырь молчания, который прежде всего показывают, заслуживает особенное внимание. Он обнесен стеной с четырьмя по углам башнями. Стукнули кольцом, является привратник с тяжелой связкой ключей и молча отпирает. Ворота скрипнули, и мы, пройдя двор, взошли на крыльцо к кельям. В коридоре босой монах в ветхой рясе, подпоясанный волосяным поясом, взявшись за веревку колокола в намерении звонить, при появлении нашем остановился и, обратя к нам голову, смотрит с любопытством. На повороте, в другом конце коридора, служка в светской одежде подметает пол; но когда нас увидел, поднимает голову, опирается на щетку, и, кажется, удивляется нашему одеянию. Отворяют первую келью. Молодой монах, сидя за столом с рюмкой вина и с веселой улыбкой, кажется, подчивает и подносит. Хочу взять рюмку, но рука его не разжимается: она холодна, как лед – очарование исчезает, и я вижу пред собой восковой истукан. Разрезанный апельсин, гранаты и финики возбуждают аппетит: беру и чувствую в руке один только воск. Во второй келье старый монах лежа читает. При входе нашем он тихо отводит книгу от глаз и усиливается подняться; но как при сем его движении не возможно, чтобы не сказать ему: не беспокойтесь, то он и остается в том же положении. В третьей Элоиза в глубоком и сладком размышлении, с пером в руке, сидит за письменным столом. Сие положение и прелестные умильные черты лица изображают несчастную ее страсть. В четвертой келье умирающий Абелард. Бледность лица и томный взор показывают человека, уже ступившего одной ногой в гроб. Бедственная любовь его, кажется, еще не угасла.

Правая рука его приложена к сердцу. Монах, стоящий на коленях с распятием пред постелью Абеларда, читает ему с набожным видом отходную. Сии восковые статуи столь превосходно отработаны, что нельзя не ошибиться и не принять их за живых. Механизм, который приводит их в движение и тем делает обман совершенным, к сожалению, большей частью испортился.

Дом Княгини Паторне величественной наружности. В нем есть хорошие и даже редкие картины. В первой зале собраны портреты государей, покровительствовавших наукам и художествам. Пробегая их глазами, взор мой остановился на лице величайшего из царей. Вот наш ПЕТР! невольно воскликнул я, и все русские, сколько нас тут было, подошли к портрету, устремили на его благодарные взоры, и ничего, кроме лица Его, не видели в этой зале. В другой три картины во всю длину и высоту стен представляют сражения при Гранике, Иссе и Арбеллах. Несколько фигур в настоящий рост изумляют своей живостью. Александра Великого можно узнать по легкому шишаку; лошадь его имеет жизнь; она скачет, хвост и грива летят в воздухе. Нельзя смотреть без содрогания, как скифская конница врубается в греческие ряда и как македонская фаланга опрокидывает персидскую пехоту. Ужасное кровопролитие изображено с удивительной точностью. Потребно несколько дней, чтобы рассмотреть все картины со вниманием. Я упомяну только о самых лучших. 1. Венера и Марс представлены в то время, когда Вулкан намеревается покрыть их сеткой. Невозможно постигнуть, какими красками живописец изобразил прелести богини любви. Алые уста ее, кажется, дышат розами. Смесь стыдливости и страсти видны во всех чертах лица ее; она слабо отталкивает от себя рукой Марса. Марс, прекраснейший мужчина, стоит перед Венерой на одной колене и наклонившись. Шлем, сброшенный второпях, еще катится по траве. Нельзя не позавидовать этому счастливому богу. Амур, прислонившись к дереву и слегка опершись правой рукой на колено, с хитрой улыбкой указывает пальчиком левой руки на угол картины, и в тени показывается голова ревнивого Вулкана. Стоит и ожидать, чем кончится такая неприятная встреча. 2. Армида под тенью дерев покоится с Ринальдом. Картина небольшая, но прекрасная. В жаркий день пожелаешь быть в этой прекрасной роще и на берегу этого ручья. 3. Спящая красавица, неосторожно раскрывшаяся, всегда будет привлекать взоры, а может быть и руки зрителей. 4. В Вернетовой картине море волнуется, тучи бегут; но безобразные его корабли почти неподвижны. 5. Вергилий напрягает последние силы души и пишет себе эпитафию. 6. Взятие Мессины, большая картина. Буря, утопающие и горящие корабли представлены столь естественно, что, кажется, сам находишься в опасности. 7. Мазаньело, простой рыбак, предводитель недовольных, в красном колпаке своем отличается от прочих бунтовщиков. Исступление в его глазах и кинжал в руке показывают, чего ожидать от него должно.

Поблизости дома княгини Паторне увидели мы принадлежащее князю Палагонию чудное здание или лучше замок, окруженный невысокими стенами, на коих поставлены уродливые статуи; невозможно пройти мимо них и не рассмеяться. Лошадь с бычачьей головой, осел с головой индейского петуха, арлекин, квакер и француз в модной одежде; царь Мидас с ослиными ушами; и наконец человеческая фигура с волчьим рылом, в мундире и в треугольной шляпе, столь похожая[67], что нельзя ошибиться, чье это изображение. Ворота замка сего и площадка пред домом уставлены уродливыми изображениями всяких животных, каких нет в природе. Парадная лестница прекраснейшего сицилийского мрамора, ведущая в дом, украшена фамильными бюстами.

В первой комнате потолок составлен из четырех больших зеркал, соединенных углами, так что когда войдут пять человек, то вверху показывается их двадцать. Все двери дома выложены битыми стеклами, перемешанными с хрусталем; все стекла разноцветные: синие, зеленые, красные, желтые и фиолетовые. Другая комната украшена китайского фарфора колоннами; некоторые из них составлены из разбитых чайников, кофейников, чашек и даже горшков. Мраморные столы распещрены стеклом, черепахой, перламутром и даже дорогими каменьями. Весь дом наполнен пресмыкающимися, демонами, уродливыми куклами, из фарфора и разных цветов мраморов сделанными. Словом, волшебный сей замок представляет не только Овидиевы превращения и любовные приключения языческих богов, но чудные мечты расстроенного воображения и, наконец, одну из них самую нелепую: большая голова на тощем туловище, верхом на крокодиле, плывет чрез пролив к острову и тащит за собой на веревках флотилию уродливых лодок! Но что меня более всего удивило, то это церковь сего чудака хозяина. Первый предмет, который изумит вошедшего в оную, есть представление ада, где изуродованные болваны валяются, жарятся на огне или повешены за ребра. В раю cв. Розария представляет главную фигуру, по сторонам ее Христос и Богородица, а выше полуангелы и полудемоны. Посреди церкви поставлены четыре крылатых животных, означающих, как мне сказали, четырех евангелистов. На плафоне, к деревянному распятию повешен на веревке cв. Франциск, а к ногам святого подделано паникадило. Непонятно, как такие вольности, особенно между католиками, терпит правительство.

Оставя дом странностей, сад, в который мы вошли, начинается виноградной крытой аллеей, где по бюстам можно познакомиться с знаменитыми греками, римлянами, папами и королями. Обширный сад сей представляет чудную роскошь, великолепие и порядок. Беседки, сделанные из кипарисных дерев, летние домики, искусственные развалины, гроты и подземелья, все стоят в симметрии. Узорчатые цветники с фонтанами, шары, конусы, пирамиды из обстриженных дерев утомляют взор. Целые шпалерные аллеи вырезаны гирляндой. Единообразие и неестественный вид предметов делают то, что в регулярном саду, сколь бы он велик ни был, стоит только взглянуть на одну сторону и все увидишь; стоит сделать несколько шагов и незачем идти далее. В таком саду нельзя наслаждаться удовольствием прогулки; ибо утонченное искусство, обезображивающее природу, не может поражать воображения, когда на всяком шагу видишь один великий и бесполезный труд.

Ворота, которых свод начал уже разрушаться, обращают на себя внимание своей древностью. Два из черного мрамора льва лежат по обеим сторонам ворот, и из отверстых их пастей обширных жерлом течет вода. Чрез сии ворота входим мы в английский сад. Множество дорожек, усыпанных песком и пробитых на траве, сцепляясь и пересекаясь во всех направлениях, идут по долинам и холмам. Плодовитые деревья, до которых не прикасались ножницы, в смешении с дубами и тополями представляли для нас, жителей севера, такое зрелище, что мы почитали себя перенесенными в страну очарования. Лимонные и апельсинные деревья наполняют воздух своим ароматом; фиговые и миндальные обременены плодом. Перешед ручеек, едва текущий по песку, увидели мы шумящий ключ, который бьет с стремлением из-под корня утлого пня. В этом саду, кажется, нет ничего поддельного; природа, в полном своем величестве, щедрой рукой предлагает дары свои, и душа, теряясь в наслаждениях, встречает каждый предмет с новым удовольствием. Тут на каждом шагу думаешь остановиться и все идешь далее.

Взошед на горку, покрытую дубами, кедрами и орешником, увидели мы овощник, а за ним прямой померанцевый проспект, в конце которого, как в волшебном фонаре, показывается маленький с зеленой крышей домик. Мы спустились с горы и пробежали проспект. Домик светлый, чистый, стоит на площадке, испещренной цветами. Пред скромным его фасадом фонтан бьет воду в виде снопа. Несколько проспектов от домика, как от центра, ведут в разные стороны. Мы избрали ясминную аллею и пришли к мраморному бассейну. Четыре обнаженные нимфы, заметив сатира, выглядывающего на них из-за розового куста, погружаются в воду; но в робком замешательстве, становясь одна за одну и как бы чувствуя, что прозрачная вода не может скрыть их, обращаются к сатиру спиной и тем еще более раскрываются спереди. Это прелестное замешательство изображено так хорошо, что кажется самый мрамор краснеет. В другом бассейне прекрасная вакханка подает в раковине пить чудовищу. Весь этот сад наполнен фонтанами, в которых не игра воды, но прекраснейшие статуи обращают на себя внимание. Тут целая мифология богов и богинь; от множества их и вóды и лесá кажутся одушевленными. Там тритоны, сирены и наяды плещутся в кристаллах; тут Пан, нифмы и амуры покоятся в тени или играют на мураве. Некоторые из них сделали бы честь и греческому резцу. Я упомяну о тех только, кои более мне понравились. 1. Дафна, преследуемая Аполлоном, бежит между лавровых и миртовых кустов, цепляется и падает. Аполлон спешит и скоро ее настигнет. Бедная Дафна! по страху, изображенному на лице твоем, вижу, что если бы ты была живая, то лучше бы выбрала эту битую дорожку, а не бросилась бы в кусты, которые изорвали твое платье и так немилосердо исцарапали ноги. 2. Девушка в коротком и легком платье, танцуя с бубном в руках, остановилась в самом лучшем положении. Мрамор этот кажется прозрачным. Складки платье и покрывала так хорошо опускаются, что, раскрывая всю стройность стана, показывают и всю гибкость тела. 3. Леда и лебедь. Работа, искусство чрезвычайное! Взглянув на Леду, захочешь обратиться в лебедя.

По шуму воды пришли мы к прекрасному водопаду. Он пущен с дикой скалы, на которой видны изредка кривые деревья. Низвергаясь с ужасным стремлением, раздробляется он в брызги, кипит, несется одной пеной; но протекая далее, катится с тихим журчанием. Пробираясь по берегу сего ручья, на каждом шагу встречали мы новые предметы. Тут полузасохшая маслина стояла над вросшими в землю развалинами; там Нептун плыл в своей раковине, а там на холме густая тумба дерев осеняла гробницу; плачущий Гений осыпáл ее цветами.

Уже солнце зашло, и мы, не осмотрев и трети садов, принуждены были оставить прогулку. Возвращаясь к коляскам, прошли сахарную плантацию и поле хлопчатой бумаги; перебрались чрез китайский мостик, который соединяет две искусственные горки одной аркой, и наконец взглянули на храм славы, стоящий на обрывистой скале мыса Собрано, у подошвы коего шумит море.

Плавание от Палермо до Мальты

6 ноября не без сожаления оставили мы столицу, где богатство, роскошь, празднолюбие и нищета представляется в странной совокупности. Ветры переменные и тихие благоприятствовали нашему плаванию. 7-го ввечеру мы находились в проливе между Егатскими островами и Сицилией. Остров Маритимо с замком, куда ссылаются преступники, напоминает о казнях ужаснейших, о мучениях лютейших. Одни, как уверял наш лоцман-неаполитанец, осуждены сидеть на бревне и над водой, другие опускаются в подземелье; иные, определенные к голодной смерти, закладываются живые в стену; отцеубийцы бросаются в море на растерзание акулам. Чад французской революции, заразивший неаполитанцев, наполнил замок Маритимо целыми семействами якобинцев, из коих большая часть погибла, и немногие, по восстановлении порядка, возвратились в свет. Мучение пытки, четвертование, колесование, растерзание на хвосте не уменьшали преступлений. Приговоры уголовного суда Неаполитанского королевства представляют злодеяния неимоверные. Одна палермитанка, известная под именем Адской ведьмы, из белил извлекала яд, не оставляющий на теле никаких признаков. Она торговала оным в продолжение 40 лет, наконец открылось ее злодеяние. Жена, желая отравить мужа, положила яд в макароны, поставила их на стол и, сказав, что она уже отобедала, пошла в другую комнату. Оставшись наедине, ужаснулась она преступления и хотела предупредить оное; но, вбежав в залу, увидела, что единственный сын ее, 10-летнее дитя, съел уже половину тарелку, она схватывает ребенка, падает на пол без чувств, открывает глаза и видит сына, в мучительных конвульсиях испустившего дух на руках ее. Несчастная мать признаёт свое злодеяние и требует смерти. Старуха, давшая ей яд, в суде подала список 5000 человек, таким образом отравленных ею.

Город Трапани, где Эней лишился отца своего Анхиза, стоит на низком мысе, за ним Марсала и Мацара, окруженные зелеными горами и морем, изобилующим кораллами и жемчугом, представляют взору приятные виды, где редкое изобилие земли соединено с чудным богатством моря. 9 ноября крепкий от юго-востока ветер принудил нас лавировать и быть в осторожности от весьма опасных подводных камней, Скверес называемых, лежащих посреди моря между Сицилией и Африкой и неверно положенных на карту. На камнях сих 11 фут глубины, почему в тихую погоду малые суда проходят чрез них без вреда. 11-го западный горизонт покрылся тучами, облака обратились к нам, два сильных ветра сражались; в ожидании, чем оное кончится, мы убавили парусов; скоро попутный с дождем и громом ветер превозмог и обратился в бурю. Как мы уже были близко Мальты, то на ночь легли в дрейф. На рассвете же 12 ноября, когда не имели надежды войти в гавань, ветер утих и мы под всеми парусами прибыли в Мальту.

Лишь бросили якорь и привязались канатом к стенам Валетты, ветер с прежней жестокостью начал дуть. Если б мы не успели войти в порт, то принуждены были бы на море выдержать бурю, продолжавшуюся двое суток.

Мальта

Порт и укрепления

Мальтийский порт состоит из двух заливов: первый, на восток от города Валетты, разделяем на многие малые бухты, где на глубине от 6 до 12 сажен, корабли стоят безопасно от всех ветров, кроме, однако ж, тех, кои стоят у Валетты, ибо тут северный ветер разводит большое волнение, а от запада бывают жестокие порывы; другой залив, на запад от города, называемый Марца-музетто, имеет посреди остров с крепостью Мануэль, служащей для очищения товаров, пришедших из зараженных мест. В сем заливе корабли совершенно отдельно от прочих выдерживают карантин. При входе в Мальту должно придерживаться правой стороны, ибо у левого мыса есть небольшой каменный риф. Ширина входа не более 125 сажен.

Мальта почитается одной из сильнейших крепостей в свете. Она состоит из следующих 9 крепостей, окружающих залив: 1. Валетт, названа по имени магистра Жана ла Валетт, построившего ее в 1566 году. 2. Крепость Санто-Эльмо на оконечности полуострова, где стоит город Валетта, защищает вход в гавань. 3. Флориана, на том же полуострове сзади города. 4. Витториоза, то есть победоносная, названа так в ознаменование упорной битвы против турок; прежде называлась Борго. 5. Цитадель Санто-Анжело, защищает вход в порт трехъярусной батареей. 6. Крепость Сан-Маргарет. 7. Город Синглея. 8. Крепость Котонера стенами своими ограждает с сухого пути последние пять крепостей. 9. Крепость Риказоли лежит по левую сторону при входе в гавань, по другую же сторону построены сильные батареи. Стены тесаного камня и все укрепления в наилучшей исправности. При входе в гавань вид такого множества крепостей удивит каждого; но, судя по обширности, едва ли 40 000 гарнизона будет достаточно для защищения оных, и потому все сии башни и бастионы, кажется, почти бесполезны, и весь остров не стоит издержек, потребных для содержания гарнизона и починок стен и других зданий. Магистр Виньякур провел воду от Читта-Векиа. Славный сей водопровод существует с 1616 года. Мальта непреодолима; ее покорить можно только тому, кто возьмет Лондон. Без сильного флота и осадить ее невозможно. По выгодному своему положению в руках англичан Мальта сделалась средоточием торговли Средиземного моря. Имея в ней безопасное пристанище, английский флот, отрядив эскадры в Мессинский пролив и к острову Фавоньяно, пресекает сообщение французских и испанских портов с Левантом. В Валетте, для сохранения хлеба в зерне, сделаны в горе, состоящей из мягкого камня, обширные подземные магазейны, в которых чрез посредство труб, выведенных на поверхность, нет никакой сырости. Правительство скупает весь хлеб, идущий из Сицилии и России, и уже на нейтральных судах отпускает в Италию.

Валетта

Город Валетта, или как обыкновенно называют его Мальта, имеет отличный вид от всех, какие видел я доселе. В нем нет улиц, кроме только одной с площадью находящейся на хребте горы, прочие суть лестницы, по крутому скату высеченные из камня. Дома высоки, без крыш и вообще старой итальянской архитектуры; окна все с балконами и деревянными решетками, выкрашенными красной краской. Стены кладутся здесь очень толсто; ибо камень так мягок, что его топорами вырубают из горы и оный уже после на воздухе твердеет. Лавки наполнены колониальными товарами и город так чист, что легко догадаться можно, что тут владычествуют англичане.

Лишь положили мы якорь, капитан над портом с адъютантом генерала Балла поздравили нас с прибытием, последний от имени своего генерала и коменданта Мальты пригласил капитана с офицерами к обеду. Хотя мне и очень не хотелось, однако ж должен был пудриться, надевать башмаки и ехать терпеть скучную принужденность. Сверх чаяния недолго сидели мы за столом, но это было только для того, чтоб вывесть дам в другую залу, кавалеры возвратились, слуги вышли и начали пить. Если англичане исключают из общества своего дам, когда не желают быть трезвыми, то, конечно, избавляют они их самого неприятного препровождения времени. Ставши из-за стола, дамы занимали особые комнаты, куда кавалеры входили только по позыву. Меня ввели туда, представили миледи Элиот, которая хотела, чтоб я с дочерью ее поговорил по-русски. Я обратился к ней, взглянул, смешался и позабыл по-русски. Мисс Элиот покраснела и, подумая и опуская глаза, кажется, хотела сказать: «Пожалуйста, начинайте говорить». Наконец несколько слов, довольно хорошо произнесенных ею, удовлетворили мать и прочих. Разговор прервался приглашением в театр. Дамы встали, оставили рукоделия, которыми они занимались, и отправились в театр, который мал для здешней публики, но очень чист для Италии, музыка превосходна, балет прекрасный. Буф, настоящий шут, актрисы и танцовщицы, не искусством, а красотой заставляли рукоплескать партер.

Первое, что мы пошли на другой день осматривать, была церковь Святого Иоанна Иерусалимского. Наружность ее готическая и ничего не имеет привлекательного, внутренность же оной такова, что нельзя не отдать справедливости искусству зодчего и вкусу богатых украшений. Мозаический пол достоин особливого внимания и почитается богатейшим на свете. Оный представляет надгробные камни с надписями и изображениями подвигов кавалеров, умерших в Мальте. Драгоценный порфир, мрамор, лапис-лазури, агат, яшма и другие, немалой цены каменья входят в состав мозаики, которой работа, конечно, стоила великих сумм. На одном представлено морское сражение, на другом переломленная пирамида, на иных гербы и трофеи, словом, всю различность мозаиков, коих число простирается до двух тысяч, трудно выразить. По сторонам церкви восемь алтарей украшены памятникам гроссмейстеров, наиболее оказавших услуг ордену. Заметим лучшие из них: в пределе Св. Георгия два арапа поддерживают белого мрамора гробницу, на которой поставлен бюст, не помню какого магистра; чистота мрамора, форма сего монумента и работа во всех отношениях превосходны. В приделе Св. Екатерины мозаический портрет другого гроссмейстера никак нельзя отличить от живописного, цветы камней и тени подобраны весьма искусно. Из церкви спустились мы в подземелье, где покоятся кости гроссмейстеров, отличившихся мирными подвигами. Небольшая зала получает свет то сверху, по обе стороны оной стоят гробницы. На крыше высечена из того же куска мрамора статуя в монашеской одежде. Оный памятник поставлен Филиппу Лислей Адаму (Philip Lislei Adam), основателю братства кавалеров Иоанна Иерусалимского. Гробница Жана де Валетта вылита из меди. Он представлен в рыцарской одежды со сложенными накрест руками, которые трясутся, если к оным коснешься. Жан де Кагьера (Juan de Cachiera) в кардинальской одежде сделан из глины и также на крышке гроба. Первый, как известно, основал город, а последний построил сию церковь; другим гроссмейстерам поставлены бюсты с надписями. Из подземелья привели нас в настоящую церковь Иоанна Иерусалимского. Оная состоит из зала с окнами вверху. Большие картины, представляющие отличные деяния кавалеров, украшают стены оной; лучший из образов мне показался усекновение главы Иоанна Предтечи. Зверство Иезавели и ужас служанки, держащей блюдо с отсеченной главой, изображены с отменным искусством. Богатейший из всех придел Магдалины украшен серебряной литой решеткой выше человеческого роста и огромным паникадилом; другие же три золотые и все утвари из сего металла и серебра набожными французами отправлены во Францию. Сей великий народ повсюду оставляет по себе подобную память. В сем же приделе показывают образа греческой живописи весьма плохой работы, все их достоинство в том, что они рисованы тому 300 или 500 лет.

К вечеру пошли мы за город, в сад, вновь разводимый; он невелик, состоит из двух аллей, трех беседок и кажется назначен только для цветов. Сильный ветер и тучи понудили нас поспешить возвращением. Едва вошли в улицу, пошел проливной дождь, вода стремилась вниз с чрезвычайным шумом и несла опрокинутые на рынке скамейки, лотки, зелень и плоды. Мы вошли в английский трактир, развели в камине огонь, спросили кофе и трубки и смеялись приключению товарища, на скользком тротуаре споткнувшегося и упавшего в воду. Отворяются двери и с таким же смехом входят несколько английских морских офицеров. У одностихийных знакомство делается в одну минуту. Мы предложили им обсушиться, подали чай, разговор начался, подали пунш и оный не прерывался. Ветер шумел, дождь бил в окна и мы, положив провести время вместе, не без спора согласились издержки заплатить каждому за себя. Одни пошли в театр, другие остались приготовить хороший ужин. Театр кончился, трактир наполнился посетителями, товарищи наши собрались, и мы пошли в залу, где особенно для нас накрыт был стол, и к удивлению нашли его занятым. Театральный царь в короне и мантии, Диана с нимфами громко повелевали слуге подавать кушанье. Хозяин вошел и объявил им, что стол не для них, актеры встали, извиняясь, нам вздумалось пригласить их. Ловкость и изученные выражения актеров скоро умели оживить разговор. Скромность актрис скоро обратилась в непринужденную веселость. Раздалась музыка, чем содержатель театра желал заплатить учтивость за учтивство и сделать нам приятную нечаянность. После ужина актеры с своей стороны предложили услуги. Танцовщицы, легкие, как зефир, стройные как грации, танцевали тарантеллу, эспаньолу и другие национальные пляски. Певцы пели несколько лучших арий. Между тем стаканы звенели, вино лилось, и многие, повеся голову, рассуждали сами с собой; наконец тем, у коих голова была не так тяжела, захотелось отдохнуть. Ту т начался спор: кому какую занять комнату, бросили жеребий и не были довольны. Предоставили хозяину назначить каждому спальню, и на это не согласились. И так, кто мог идти, занял лучшую. Мне досталась прекрасная, пол парке, одеяло атласное, зеркало над постелью, и бедный амур, безжалостно прибитый к потолку, держал, надувши щеки, шелковый занавес. Я бросился в постель; но сон уже прошел, и встал, не уснув и часу.

Читта-Веккиа

По приглашению нашего консула Каркаса, отобедав у него на даче, поехали в Читта-Веккию, отстоящую от Мальты в 15 верстах. Мы не ехали, а катились по прекрасной, высеченной в камне дороге, стенки огораживают ее с обеих сторон. По положению острова, от средины к берегу покатого, стенки сии, возвышаясь одна за другой, представляют Мальту с моря кучей белых камней. В самом деле почва состоит из меловатого камня, во многих местах покрытого землей не толще двух вершков. Трудолюбие 100 000 жителей, население по пространству чрезмерное, землю, по-видимому, осужденную на вечное бесплодие, обратило в сады. Обрабатываемые земли требуют необыкновенных трудов. Камень сначала разбивают на мелкие куски, потом толкут и мешают с землей, для деревьев высекают ямы. Мальтийский камень имеет в себе такую влажность, что, несмотря на большие жары, все растения прозябают лучше, нежели в Сицилии. Для обрабатывания хлопчатой бумаги, растущей здесь в изобилии, заведены фабрики. Кроме апельсинов[68], предпочитаемых португальским, другие плоды, особенно дыни, на земле, привозимой из Сицилии, растут самые вкусные. Жители Мальты большую часть съестных припасов получают из Сицилии. Проехав несколько загородных домов, построенных в английском вкусе, которые тем более нравятся, что здесь их мало, мы увидели Читта-Веккию, стоящую на горе не высокой, но крутой. Город обнесен стеной, уже совсем запущенной, на воротах показывали нам арабскую надпись, в городе же в одном доме, называемом Palazzo de Giurati, сохранилась надпись пунического языка; но ни ту, ни другую никто истолковать мне не мог. При владычестве арабов он назывался Медина, а когда принадлежал кавалерам и был столицей острова, Читта-Нотабиле. В городе было тихо, улицы заросли травой, не встречая ни одного по ним идущего человека, дома казались пустыми. Нас привезли к соборной церкви Св. Павла, при которой хранятся древние сосуды и одежды. К сожалению, смотрителя не было дома, и мы должны были удовлетворить любопытство одной церковью. Врата оной отлиты из меди, дурные изображения из истории Священного писания показывают, что оные сделаны в средних веках, при упадке наук и художеств. Церковь огромна, в два яруса, стены обиты парчой уже очень ветхой. Алтари украшены кривыми колоннами, два образа древней греческой работы обращают на себя внимание. Настоятель монастыря вызвался показать нам пещеру апостола Павла. В версте от города посреди кладбища стоит часовня, закрывающая вход в нее. Сошед несколько ступеней вниз, мы вошли в святое жилище. Оно состоит из трех комнат, в одной высечено на стене распятие, в другой видно подобие одра, третья не докончена и, кажется, служила кухней; ибо одна стена черна от дыма. Апостол Павел, претерпев кораблекрушения у остр. Мальты, вышел в пристани Деталасус и, копая сию пещеру, был уязвлен змеей, которую, сотрясши с руки в огонь, благословил землю, покрыл ею рану, и с тех пор, как вверял нас монах, нет на острове змей, а земля имеет силу излечать от ядовитых угрызений. То и другое справедливо, ибо в самом деле в Мальте нет никаких пресмыкающихся, а мальтийская земли, мягкая, желтая, подобная мелу, на пальцах липнущая, производит пот и укрепляет желудок. Грот, который называют Калипсиным, находящийся на восточной стороне острова, мы не успели осмотреть. Итак, пещера апостола Павла и грот Калипсин, по мнению ученых, вероятно, сличавших положение мест с описаниями древних, находятся на острове Мальте, а не на островах Меледо и Фано, как другие думают.

История Мальты

В отдаленные века Мальта управляема была африканским князем Баттю. Гомер упоминает о сем острове под именем Гиперии и говорит, что на нем обитали феакийцы. Финикияне, поселив на нем колонию, назвали его Огигией. Греки завладели оным в 736 году до Р. Х. и дали острову имя Мелиты или потому, что на нем находили тогда мед, или же в честь нимфы Мелиты, дочери Дорисы и Нерея. От греков остров сей достался карфагенянам, многие надписи пунического языка найдены на нем Родосскими кавалерами. В продолжение войны за Сицилию римляне выгнали карфагенян и подчинили Мальту претору Сицилии. После падения Римской империи в половине V века по Р. Х. владели им вандалы, потом готы. В конце девятого столетия арабы сделались ее обладателями. В конце XI века норманны под предводительством графа Рожера выгнали аравитян, и Мальта с 1190 года принадлежала Сицилии. Карл д’Анжу, брат cв. Людовика, присоединил ее к своим владениям. Думают, что Жан Порцида положил на сем острове основание заговору, следствием которого была Сицилийская вечеря. После сего Мальта досталась королям Кастильским и Арагонским, и Карл V, испанский король, в 1630 году подарил ее изгнанным из Родоса кавалерам Иоанна Иерусалимского. С помощью христианских держав кавалеры укрепились, храбро защищались от турков, и впоследствии флот их с успехом защищал торговлю от хищничества варварийских морских разбойников. В 1798 году генерал Бонапарте на походе в Египет, как, вероятно, по тайному условию, высадил часть войска, и после нескольких выстрелов, столь сильные крепости сданы французам. Английская и российская эскадры блокировали Мальту два года. В продолжение блокады кавалеры, желая приобресть потерянную независимость, послали депутатов в С.-Петербург. Император Павел I, приняв, по желанию кавалеров, титло гроссмейстера, имел в виду благие намерения. Изгнанные из Франции роялисты в звании рыцарей нашли бы в Мальте убежище и, будучи таком образом отчуждены своего отечества, могли бы сопротивляться честолюбивым видам революционного правительства. Обет кавалеров покровительствовать мореходству христианских держав против турок, вероятно, переменил бы свое назначение. Введение греческого языка восстановило бы упадший орден, а Греция и Славония, получа сильное в европейской политике содействие, конечно, скоро возникли бы из своего ничтожества. Сильный российский флот соделал бы Мальту непреодолимой твердыней, свобода Италии в ней имела бы всегда готовых защитников правды, и если бы свершилось то, чего предвидящий монарх желал, то с достоверностью сказать можно, что Европа избавлена была бы от многих бедствий, которые она испытала в наше время. Как известно, Мальта за недостатком съестных припасов принуждена была сдаться англичанам прежде, нежели депутаты могли уведомить о снисканном ими высоком и надежном покровительстве. Орден короткое время пользовался своими преимуществами, потом уничтожен и теперь, хотя и сохранил еще своего гроссмейстера, но оный кроме титула не имеет никакой власти и как частный человек живет в Палермо. Мальтийцы отличаются нравами и обыкновениями, которых не изменили ни время, ни обстоятельства; они храбры, трудолюбивы, и хотя с неудовольствием, но терпеливо сносят свое порабощение. Учтивы к иностранцам и в образе жизни сходствуют с сицилийцами. Народ говорит испорченным арабским языком, дворянство же употребляет итальянский. Воздух, прохлаждаемый ветрами, здоров, но в городе летом бывают чрезмерные жары.

Российские пленные

Немалое число наших пленных и дезертиров, большей частью принужденно, служат почти во всех государствах, более же в Австрии. Невзирая на трактаты, заключенные для освобождения их, великое еще число остается в неволе; ибо Бонапарте силой помещает их в свои Польские легионы, австрийцы в кроатские полки, англичане отсылают в свои колонии, шведы и датчане делают то же, и можно сказать, что сии несчастные рассеяны по всему земному шару. Англичане в особенности употребляют все средства удержать в своей службе русских; но кому не любезно отечество? При удобном случае они бегут, в отвращение чего, лишь только приходит в порт российский военный корабль, русские сменяются с караулов и не выпускаются из казарм; но при нашем прибытии, видно, не успели взять сей осторожности и 8 человек явились на фрегат. На другой день адъютант губернатора просил без дальнего неудовольствия и розысков возвратить их беглых солдат. По препоручению капитана я отвечал ему, что у нас нет обыкновения принимать иностранцев, и можем поручиться, что на фрегате нашем нет ни одного англичанина; «Но может быть противу того числа, какое вы объявили при входе на брандвахте, вы имеете лишних», – сказал адъютант. «Если и есть, то разве в полках ваших, вы удерживаете русских?» «Конечно, нет», – отвечал адъютант, уехал и после ни слова о сем не упоминали. Таким же образом и в Мессине взяли мы несколько человек. К сожалению, нельзя тут умолчать, что консулы наши, в силу договоров и данной власти, будучи гражданами тех городов, где они представляют столь важное лицо, по имуществам своим завися от правительств, не зная языка, а что всего важнее, не будучи русскими, как кажется, слабо домогаются об освобождении пленных, которые, переходя из службы в службу в намерении приблизиться к границам отечества, везде задерживаются и не находят должного покровительства. Напротив того, где консулы были русские или, по крайней мере, из подданных иностранцев, не имеющих там собственности, мы нередко получали от них законным образом освобожденных, и вообще в их городах не находили пленных; а в 1807 году, как всем известно, полк, составленный в Мальте из русских, славян, поляков и греков, при отправлении их в Ост-Индию взбунтовался, заперся в одной крепости и после храброго защищения зажег пороховой магазейн; вместе с ними несколько жителей и один корабль взлетел на воздух.

Плавание до Калиари

19 ноября мы оставили Мальту; в самом узком месте входа ветер переменился, зашел, и фрегат чуть не бросило на берег, однако ж, сделав два поворота, вышли в море. Ветры крепкие и противные продолжались все плавание до Калиари. Лавируя вдоль Сицилии к западу, тихо подвигались мы вперед, но имели удовольствие обогнать военный американский бриг, который славился легкостью хода. В Мальте я нарочно ездил на оный. В Мессине видел шхуну. Не только наружный вид американских военных судов, но удобное расположение, механизм оснастки, прочность и даже чистота много преимуществуют над английским. Кажется, недалеко уже то время, когда повелители морей найдут опасных соперников в Соединенных Штатах. Зеленые берега Сицилии представляли нам на каждом шагу прекрасные места. Жерженти, стоящий на месте древнего Агригента, и ныне отправляет значительную торговлю хлебом и солью; на горе пред городом видно несколько бедных хижин, а между ними остатки стен Юпитерова храма. При проходе пустого и необитаемого острова Пантелярии, посреди моря между Сицилией и Африкой, пред опасным местом Скверес, ветер к вечеру 22 ноября усилился, черные облака неслись с чрезвычайной скоростью, солнце опустилось в море в пурпуровом зареве и ночь наступила самая темная. Вдали блистала молния, в 9 часов, когда ветер был очень крепок, вдруг с дождем с подветру ударил другой, паруса легла на мачты, фрегат с одной стороны опрокинулся на другую, в то же время началась гроза, молнии одна за другой сходили по отводу в море, электрические искры рассыпались по палубам. Весь экипаж выскочил наверх, всей силой на силу могли обрасопить рей[69]. Сильный смрад и серный запах показал, что фрегат где-нибудь должен загореться, опасность сия увеличивалась тем, что 200 пудов пороха, взятого в Мальте, за неумещением в пороховом погребе, лежало в трюме. Капитан и офицеры с фонарями в руках бегали, осматривали везде и, к счастью, нигде не открыли огня. Гроза прошла, но небо горело еще молниями, впереди нас была непроницаемая мрачность, сзади пламенел небесный свод, море кипело как в котле, и белые, на краю горизонта более освещенные вершины валов, воздымаясь, казалось, заливали пожар небесный. Чрез час проливной дождь угасил сие величественное огнесияние, наступила ужасная темнота, и фрегат в полветра летел по 17 верст в час; но как Скверес на карте был близок, почему до свету легли в дрейф и тем потеряли очень много, ибо утром ветер сделался опять противный.

Наконец 26 ноября, пред восхождением солнца, при том же северо-западном ветре, все тучи, омрачавшие столько дней небо, обратились назад, и мы быстро мчались навстречу солнцу, которое, проникая их своими лучами, мало-помалу показывалось яснее, облака скрывались за горизонт, мрак исчез, небо прочистилось, и солнце в полном великолепии осветило вдали на правой руке берега Сицилии. Высокие горы казались небольшими синими холмами, колеблемые волны то скрывали, то открывали их. Ветер начал упадать и скоро заменился тихим и попутным от востока. Море успокоилось, чрез час все приняло веселый вид, день сделался прекрасный, к вечеру открылась Сардиния, и 27 ноября прибыли мы в Калиари.

Приключение пленного русского офицера

Лишь только положили якорь у стен Калиари, как некто бедно одетый, истомленный приехал с берегу и, взошед на шканцы, с радостным взором перекрестился и дурным русским выговором сказал: «Слава Богу! Кончились наконец мои несчастья». После сего он спросил он о капитане и подал ему бумагу. Министр наш предлагал оного явившегося из плена Санкт-Петербургского драгунского полку поручика Степана Яшимова принять на фрегат для доставления его к адмиралу. Я ввел его в кают-компанию и представил бывшим там офицерам. Будучи родом из Кизляра, он почти забыл и с большой трудностью объяснялся по-русски, мешая слова турецкие, французские и итальянские. Мы старались его обласкать и в первый же день общими силами снабдили его всем нужным. Яшимов скоро ознакомился с нами и с новым родом своей жизни; в короткое время отличной остротой ума и веселым расположением духа заслужил он от всех любовь и почтение. Служа при главной квартире князя Репнина, Потемкина и быв покровительствуем гр. Орловым, он хотя и не имел порядочного воспитания, но особенный навык в обхождении делал его весьма приятным в беседах. Продолжительное несчастье не омрачило его любезности, и опыт 50-летнего старика привлекал к нему общее уважение. Приключения его в течение семи лет, которые рассказывал он нам со всей откровенностью, хотя имеют нечто в своем роде необыкновенное, но, судя по характеру его, оные, конечно, не выдуманы им, и потому я предлагаю их в том виде, как слышал от него.

Яшимов служил в первую Конфедерацкую войну, в обе Турецкие и последнюю Польскую, наконец 10 сентября 1799 года по Цюрихом, получа две раны, взят был в плен и отведен в Марсель. Не стану повторять того, что он претерпел на дороге; кто по несчастью был в руках французов, тот знает, как они обращаются с пленными. Генерал Д. прибыл в Марсель для пополнения своего Польского легиона русскими солдатами. Для сего не давали им положенной порции хлеба, из казарм, или лучше сказать, из тюрьмы никуда не выпускали. Убеждая, угрожая, обещая и благовидным способом муча и томя голодом, принуждали, как благодеяние, принимать службу. Непокорных же продавали как невольников в Испанию. Не щадили даже и офицеров; Яшимову также предложено было вступить в Польский легион. Он нашел случай видеть генерала Д., жаловался на дурные поступки, смело сказал ему правду и, будучи огорчен ответами генерала, назвал его изменником отечества, был брошен в тюрьму и отдан под военный суд. Не ожидая следствий своего неблагоразумия и неуместной горячности, Яшимов решился бежать. Предлагает бывшим в одной с ним тюрьме 30 австрийским солдатам, в том числе был один русский, и все с радостью соглашаются. Яшимов успел убедить тюремного стража, который из единого сострадания не только дал им способ к побегу, но в пристани приготовил им лодку, и несчастные в полночь, при проливном дожде на рыбачьей лодке, сами не зная куда, пускаются в море. Боясь погони, усердно гребли во всю ночь; поутру, когда рассвело, Марсель чуть уже была видна. Тут начали думать, как и куда править. Не имея никакого понятия о мореходстве, не зная даже географического положения земель, окружающих Францию, долго спорили они, куда держать; наконец отдавшись на волю и благоразумие Яшимова, положили идти по той черте, которая наиболее удаляла их от Франции. Неведение некоторых простиралось до того, что они, видя небо, касающееся моря, говорили: конечно, тут уже край света. В управлении лодкой они находили многие затруднения, однако ж, подобно Робинзону Крузо и наши плаватели научились, как поворачивать рулем и держать парус полный ветра. Впрочем, не видя вокруг себя никаких предметов, они не могли знать, в какую сторону ветер переменялся, и потому правили всегда по оному. К счастью их, в Средиземном море ветры летом постоянно дуют от севера и всегда почти тихие. В один день ветер несколько усилился, лодку начало качать, неопытные плаватели убрали парус, стали грести; но весла выбивало из рук и лодка колебалась еще более, так что краями стало черпать воду. Яшимов, не более прочих сведущий, но более смелый, несмотря на противоречие, поднял парус, лодка полетела и качка уменьшилась. Единообразный вид неба и воды, неизвестность, ненадежность на самих себя, мало-помалу и самых бодрых привело в уныние. На четвертые сутки не стало воды и кончился запас хлеба, который добрый тюремщик не забыл положить для них в лодку. В сем положении вдали показывается нечто белое; смотрят, узнают на всех парусах плывущий корабль, произносят радостный крик, принимаются за весла, усиливаются догнать корабль, кричат все вдруг и изо всей силы, машут шляпами и платками; но все напрасно; с корабля не видят их, оный проходит мимо, удаляется и скрывается за горизонт. Все хотят идти за кораблем; один Яшимов думает, что благоразумнее держать по прежней черте, спорят; не могут согласиться, Яшимов убеждает, грозит, наконец сам подымает парус, и лодка плывет по прежнему пути. Голод, жажда и истощение сил привело всех в отчаяние; один Яшимов, сохранив присутствие духа, ободряет прочих и бессменно управляет лодкой. По отплытии из Марселя в седьмые сутки, к неизъяснимой всех радости показался берег и Бог невидимой рукой привел несведущих плавателей в пристань спасения. Им представился большой город, высокая крепость, на стенах коей развевал кровавый флаг с изображением руки, вооруженной мечом. Утомленные плаватели выходят на пристань, хотят облобызать землю; но им предстоят брадатые люди в длинных платьях и чалмах. Где мы? спрашивают они друг друга: в Африке, в Алжире! отвечает Яшимов, и все от страха цепенеют и потупляют взоры. Их оступает толпа вооруженного народа, любопытствуют, откуда они приехали, и как Яшимов, будучи родом из кизлярских татар, знал несколько по-турецки, то он и отвечал за других. Варварийцы, которых нам описывают столь черными красками, услыша, что несчастные пришлецы трое суток не пили и не ели, одни вынимают деньги, другие подают хлеб и плоды; даже спорят, кому скольких пригласить в свой дом. Страх, что попали к разбойникам, скоро миновался; всякий нашел гостеприимство в доме, куда был приведен.

На третьи сутки Яшимов представлен был янычар-аге, а после и самому дею. Боясь сказаться русским, назвал он себя татарином и вследствие сей лжи принужден был вступить в гвардию дея янычаром, скоро потом сделан был чаушем и начальником небольшой крепости, в недальнем расстоянии от Алжира лежащей. Подчиненные его, имея свою шебеку, взяли христианскую бригантину, принадлежавшую далматским славянам. Яшимов, услышав понятный для него язык, обрадовался и, притворившись их не понимающим, тотчас решился освободить их и себя. На бригантине, стоявшей близ берега, был только один часовой. Русский солдат, разделявший несчастья Яшимова от самого плена, уговаривается с шкипером и людьми, и ночью, когда сам стоял на страже, не быв замечен никем, выводит их из тюрьмы и перевозит на бригантину, часовой был схвачен и связанный спрятан в трюм. Когда бригантина была под парусами, в крепости делается тревога, и как ветер был тих, алжирцы на двух лодках догоняют и хотят взять ее абордажем. Яшимов ободряет славят, рубится впереди всех, теснит нападающих и прогоняет их с судна. Алжирцы удаляются. Солдат, товарищ его и друг, был в сем случае убит, сам он получил легкую рану. Славяне, увидев несколько лодок, отваливших от берега, робеют, не слушают Яшимова и, поспешно севши на баркас, оставляют его бригантине одного; к счастью, оставался еще маленький ялик; Яшимов бросается в него, отваливает, распускает парус и, вышед из залива, держит близ берега. Турки, задержав бригантину, не рассудили гнаться за бежавшими. На другой день, когда ветер сделался Яшимову противный, он пристал в одном пустом месте и, дождавшись вечера, оставя ялик, пошел искать селения. Оное было недалеко от берега, он вошел в первый дом, выдумал причину своей раны и был принят с состраданием. Наведавшись, далеко ли Тунис и где к нему дорога, он купил тут лошадь и рано поутру пустился в путь. На четвертые сутки, не быв никем обеспокоен, благополучно достигнул тунисских границ.

В Тунисе никто не спрашивал, кто он такой и имеет ли паспорт. Пользуясь свободой и живучи по ханам[70], Яшимов скоро принужден был продать свою лошадь. Деньги, которыми успел запастись, будучи чаушем, также вышли и ему должно было помышлять о дневном пропитании. Не могши сыскать случая определиться на какой-либо христианский торговый корабль, он принужден был для куска хлеба заниматься поденной работой, сделался болен и доведен до унижения просить помощи у сострадательных людей. В таком положении ему предлагают записаться в матросы на шебеку о 16 пушках, отправлявшуюся в море. Против воли, по стечению обстоятельств сделавшись морским разбойником и боясь более всего обагрить руки в крови христиан, набожный Яшимов от глубины души втайне молил Бога избавить совесть его от сей необходимости. Искренняя его молитва была услышана; корсары, целый месяц крейсируя в море, не видали ни одного судна и наконец в пустом месте пристали к одному острову. Ужасаясь имени разбойника и не могши ничем себя успокоить, Яшимов сыскал случай ночью съехать на берег и, уклонившись от товарищей, пустился по дороге. Скоро увидел огонек, по оному пришел в хижину, где турецкая его одежда привела всех в трепет. Яшимов, чтобы успокоить их, отдал свое оружие и просил отвести его в город. Тут он узнал, что находится в Корсике.

Чрез несколько дней Яшимов представлен был коменданту крепости Бонифаччо, который, сделав ему вопрос, и несмотря, что он объявил себя русским офицером, приказал надеть на него солдатский мундир. Спустя год генерал Д. прибыл в Корсику для осмотру полков. Испугавшись такой вести и боясь быть узнанным, Яшимов переодевается в крестьянское платье, нанимает лодку и чрез пролив достигает в Сардинию. Там также не поверили, что он русский офицер, и также записали в гарнизонный полк, который употребляем был для поиску над разбойниками. 20 раз Яшимов сражался с сими отчаянными головорезами и наконец судьба его переменилась, полк его получил повеление идти в Калиари. Он тотчас явился к нашему министру г. Лизакевичу и семь лет беспрерывных бедствий, нужд и несчастий Яшимова кончились.

Несчастья кончились, но неумолимая судьба не допустила старика умереть в своем Отечестве. Яшимов был принят главнокомандующим благосклонно. Когда флот отправлялся в Архипелаг, ему должно было остаться в Корфе, дабы при первом случае ехать в Россию. Будучи вне себя от радости, однако ж, по движению благороднейшего чувства, Яшимов решился отказаться от милости адмирала и просил взять его в Архипелаг, дабы он мог заслужить его внимание и ласки. При взятии Тенедоса, в Дарданельском сражении и защищении крепости Тенедоской, Яшимов оказал отличную храбрость, деятельность и, можно сказать, искал смерти. Он во все время оставался на нашем фрегате, терпел с нами равную участь, из Лиссабона был с нами в Палермо и, наконец, из Триеста отправился сухим путем в Россию. В Лемберге, когда колонне должно было выходить, Яшимова не нашли на его квартире, искали по всему городу и не было никакого о нем слуха. Хозяин дома сказывал, что он, ночевав у него одну ночь, на другой день утром просил, как можно скорее исправить его пистолеты и, в полдень получа оные, больше не возвращался. В городе же носился слух, что один русский офицер в трактире поссорился с двумя польскими уланскими офицерами, приехавшими в отпуск из Варшавы. Итак, весьма вероятно, что несчастный Яшимов убит на поединке. В недальнем расстоянии от Родзивилова, в селении Колки, квартировал С.-Петербургский драгунский полк, я, любопытствуя знать, точно ли он служил в сем полку, нашел одного рейтара, который очень его помнил и служил 5 лет в его эскадроне.

Калиари

Посланник Лизакевич посетил фрегат и после представлял капитана и офицеров королю. Его Величество имел на себе орден Андрея Первозванного; при входе нашем в приемную залу он взял со стола шляпу, сделал навстречу к нам несколько шагов и весьма милостиво удостоил каждого нескольких слов. По его повелению отпущено на фрегат 500 пудов пороху, и как оный был лучше английского, то, по прошению капитана, переменили взятый в Мальте. Порох привозили к нам тайно ночью. Сия осторожность задержала нас в скучной столице более двух недель. Кроме бульвара длиной в сто шагов, огражденного кольями, от которых давно ожидают тени, и театра весьма малого, где копоть от деревянного масла скрывала дурных актеров и заставляла зрителей выходить с головной болью, не было никаких других предметов, достойных любопытства, ниже никакого другого приятного занятия.

Плавание до Палермо

Приняв столько пороху, сколько можно было поместить, 15 декабря оставили Калиари. Ветер был тихий, погода прекрасная. Но лишь только вышли мы в море, то оный несколько посвежел. Сардиния начала скрываться, а Сицилия возникать из моря. Напрасно думают, что плавание морем исполнено одних бедствий, могущих и самого любопытного путешественника повергнуть в скуку и утомление. Любящий созерцать величественные, приятные, грозные и ужасные явления, должен переплыть океан, чтобы видеть их в полном великолепии и блеске. Если буря приводит в трепет, то легкий умеренный ветер и ясная погода сколько напротив представляет прелестнейших картин. Корабль рассекает тогда волны, одушевленные миллионами рыб, и воздух наполняется множеством пернатых. После долгого, беспокойного плавания, когда несколько дней и месяцев не видишь земли, что может сравниться с восторгом мореходца при внезапном оной появлении, которая, как бы для его удовольствия, представляет ему различные виды и положения. Как медленно, кажется, плывет корабль, горы и долы едва движутся, и самое нетерпение, рождая новые мысли, увеличивает удовольствия, которыми наслаждаются гораздо в высшей степени, потому единственно, что редко и непродолжительно они ему представляются. При тихом обходе нескольких высоких мысов, «вот Палермо», вскричали несколько голосов. Прелестная столица, окруженная садами, в очаровательном положении, явилась взорам нашим; забыв труды, заботы службы, каждый спешил обдумать, расположить свои занятия, и прежде, нежели бросили якорь, пошли переодеваться и готовиться ехать на берег.

Палермо

Спасение американского корабля

21 декабря, при ясном небе, вдруг нашел шквал от севера; в полчаса развело такое волнение, что фрегат начало гораздо более, нежели в море. Ночью ветер обратился в бурю, а по рассвете американское трехмачтовое судно, пришедшее из Бразилии с богатым грузом, потеряв три якоря в нескольких саженях от берега, остановилось на одном. Американцы палили пушка за пушкой, просили помощи, махали шляпами, подымали руки к небу; но казалось, невозможно было спасти их. В гавани толпился народ и полиция уже готовилась спасать людей, но с нашего фрегата отваливает баркас с якорем. Боцман Васильев с 20 лучшими матросами, удерживаясь на бакштове[71] фрегата, бросает якорь перед носом американского судна и с крайней опасностью передает канат. Американцы были не в силах вытянуть его, а нашим людям по причине великого волнения к борту судна пристать было невозможно. Опытный боцман придумывает средство. Спустившись на бакштове как можно ближе к носу судна, требует тонкую веревку, опутывается ею и, дав знаками понять, что намерен делать, отважно бросается в воду. Американцы догадываются, тянут и таким образом подымают на корабль. Шкипер был в городе, почему Васильев вступает в распоряжение как начальник. Вытягивает на шпиле канат, крепит его за мачту и, невзирая на ужасное волнение, спускает стеньги и реи.

На третий день буря умолкла, шкипер спешит на корабль. Жмет руки матросам, подает боцману большой кошелек с червонцами, но, к чести Васильева, он отозвался, что не может принять без позволения начальника. Шкипер вместе с нашими людьми приезжает на фрегат, благодарит капитана и предлагает за спасение двойную сумму, следующую по их закону. Капитан уверяет его, что у нас нет этого закона, и за данную помощь терпящему бедствие ничего не требует. Шкипер, удивленный, тронутый, упрашивает, но когда он уверился, что ничего не примут, сходит на палубу, видит образ и священника, отправляющего службу, останавливается, дожидается окончания, тогда по нашему обыкновению кладет три земных поклона и высыпает в церковный ящик 600 червонцев. Боцман и матросы с позволения капитана награждены им щедро и отпущены к нему на корабль на трое суток. Потом приглашает он капитана с офицерами обедать. По приезде нашем выкинули на мачтах российские флаги, все американские суда, бывшие в гавани, расцветились оными и палили во весь день из пушек. С некоторым обрядом шкипера американские прибили на корме следующую золотую надпись: «„Тритон“ спасен 1806 года декабря 21-го дня».

Кораблекрушение английского 80-пушечного корабля «Вильям Тель».

Сколь мореходцам необходимо нужно брать все осторожности, не надеяться на удачу и не полагаться на самое верное счисление, доказывает несчастье «Вильяма Теля». Капитан сего корабля, известный в английском флоте своими познаниями и отважностью, сам прошедшего лета описал и утвердил на карте положение подводных камней Скверес, и прошедшего месяца, при крепком западном ветре, идучи в Мальту, не успев за туманом по берегу Сицилии определить место по пеленгам, положась на верность своей карты и думая, что находится в 20 милях от Скверес, в темную ночь при 10 узлах хода, нашел на них и погиб, только 2 офицера и 137 матросов спаслись. Обедая у адмирала Сиднея Смита, я познакомился с лекарем, чудным образом избавившимся от сего кораблекрушения. В 9 часов сошел он в свою каюту на кубрик, лег спать, как вдруг в самом глубоком сне выбрасывается из койки, чувствует себя в шумящих волнах, хватается за нечто плавающее и видит себя на обломке юта, на котором вместе с другими на другой день прибивается к Сицилии близ Марсалы. Достойно замечания, что спавшие в нижних палубах и кубрике некоторые спаслись, а бывшие на верху у управления парусов, все потонули.

Театр

В Палермо четыре театра. Известно, что неаполитанский двор имел лучших актеров в Европе, но здесь ни славного огромностью Сан-Карло, ниже певцов и певиц нет, однако же опера Буфо и Арлекин превосходны, балет также хорош, но трагедий, особенно трагических опер, можно сказать, нет. В Королевском театре, называемом Сан-Фердинандо, я видел «Дидону», сочинения славного Метастазия. Актриса в первых действиях играла слабо, но в последнем превозшла себя и столь разительно представила отчаяние оставленной Энеем царицы Карфагенской, что все зрители разделяли с ней ее страдание. Особливо же с великим выражением и жаром произнесла она последний монолог, когда отчаянная Дидона восклицает che dei! (какие боги!), и потом, укоряя себя за нечестивое изречение, продолжает:

Ah che dissi, infelice! a qual eccesso

mi trasse il mio furore?

Oh dio, cresce l’orrore! ovunque io miro,

mi vien la morte, e lo spavento in faccia:

trema la reggia, e di cader minaccia.

Selene, Osmida! Ah! tutti,

tutti cedeste alla mia sorte infida:

non v’e che mi soccorra, о chi m’uccida.

Vado.. ma dove? oh dio!

Resto… ma poi… che fo?

Dunquè morir dovrò

senza trovar pietà?

E v’ è tanta viltà nel petto mio?

No no, si mora; e 1’infedele Enea

abbia nel mio destino

un augurio funesto al suo cammino.

Precipiti Cartago,

arda la Reggia; e sia

il cenere di lei la tomba mia[72].

Сказав сие, бежит в чертоги, объятые пламенем, и в искрах, огне и дыме падает и исчезает.

Декорации вообще превосходны, но последняя удивительна. Грозное движение волн, шум и белеющие их вершины, пожар, гром и молния, жестокое действие воды и огня столь близки к природе, что мне казалось видеть их на самом деле. Наконец, громкая симфония переменяется на тихую музыку, Нептун в блестящей колеснице, окруженный плавающими сиренами и тритонами, показывается, и занавес опускается. Выхожу из театра и вижу в природе представленное декорациями. Дождь, ветер, гром, молния и колеблемые в порте корабли представились точно в том виде, как я их сей час видел на сцене.

Импровизатор

Молодой бедный человек, воспитанный в Академии музыки, прославился здесь необыкновенной способностью говорить стихи без приуготовления. Я имел случай его слышать. Ему задали, что б последовало с обществом людей, если б женщины лишены были скромности, стыдливости и должны бы искать любви в мужчинах. Он взял гитару, начал громкой симфонией, потом пропел куплет о сотворении Адама и Евы, после оного продолжал играть, и сие служило ему пособием для образования многих мыслей, кои ясно изображались на его лице. Подобно Пифии, он приходил в восторг, стихи вместе с музыкой, только что составленные, изменялись, переходили из тона в тон, иногда выражения его были простонародные, означающие природного поэта без воспитания, иногда же они были сильны и приятны, наконец он кончил всякой смесью и смешными стихами; ибо для итальянцев как воздух, так и смех равно нужны. Он пел полчаса и слушатели были в восхищении. За столом импровизатор на имя каждого собеседника говорил приветствие, что называют они Бриндизи. Услышав мое имя, он наморщился и сказал, это пахнет Севером, однако ж сочинил три стишка, которыми сам был недоволен. Наконец вызвался сказать на имя императора Александра.

Сравнивая государя с Титом и Александром Македонским, он произнес такую оду, что общество было вне себя. Просили, чтоб он повторил, и чудной этот поэт сказал совсем другое, другой мерой и гораздо лучше. Хотели, чтоб сие последнее отдать в печать, и к великому удивлению моему, он не мог припомнить связи первых стихов и, извиняясь в дурной памяти, продолжал говорить стихами.

От импровизатора нельзя требовать высоких чувствований, особенно потому, что многие из них не имеют воспитания; но обыкновенные из них, равно как и славные, какова была увенчанная в Риме Коринна, не могли бы ни на каком другом языке достигнуть сего искусства. Сей способностью, конечно, обязаны они своему языку, столь сладкозвучному, что самые испорченные наречия оного, как то венециянское, медиоланское и неаполитанское, остаются еще довольно гибки и мягки. Сицилийское же, смешанное с арабским и греческим, получило особенную способность к скорому сложению стихов, и потому Сицилия имеет более импровизаторов, нежели вся Италия.

Тасс, Ариост, Петрарк и Метастазий умели язык итальянский, сам по себе гибкий, приятный и звучный, возвысить до всякого рода стихотворений. Упрекают итальянских писателей в излишней изнеженности; но Петрарк, сей сладкопевец, нежность умел сочетать с силой и краткостью. Метастазиевы оперы почитаются из всех лучшими: «Фемистокл», «Регул», «Дидона», «Титово милосердие» сделали славу его бессмертной. Он соединил в них красоту высокого трагического слога с красотой героических чувств. Многие мелкие стихотворения его, а особливо арии в операх, дышат анакреонтической нежностью. В поэме «Освобожденный Иерусалим» бессмертный Тасс, на своем так называемом слишком нежном языке, умел сравняться и превзойти многих эпических поэтов и самого Мильтона. Описание ада есть некий исполинский вымысел. Вольтер по справедливости удивлялся, отколе для изображения оного мог он в нежном языке итальянском найти столько громких и суровых слов. Армидин сад, очарованный лес, единоборство Танкреда с Аргантом, смерть Клоринды, любовь Эрминии, нападение Солимана и многие другие места суть образцы неподражаемого витийства. Наконец «Неистовый Роланд», столь критикованный и столь превозносимый, также, хотя в другом роде, навсегда останется неподражаемым. Ариост в своей поэме изображает попеременно то звук оружия, то благовонные луга и рощи, то роскошные чертоги Алцинои, и в самых ужасах своих он представил природу прелестной. Все живет, все дышит под его пером, везде видно дарование и прекрасный вымысел. Читатель без малейшего усилия следует за чародеем, странствует с ним из края в край, поднимается на воздух, сражается на крылатых чудовищах. Невероятно, чтобы на другом языке тот же певец Роланда мог написать что-нибудь подобное.

Народные игры

Сражение с быками принадлежит к числу любимых забав народа. Для сего зрелища чернь собирается на площадь. Один раз проходя мимо, я остановился посмотреть, но не мог выдержать виду мучительной смерти бедного животного и никогда более не ходил близ сей площади, где всякий день вместо бойни убивали быков для забавы. Вместо сих отвратительных удовольствий есть здесь и благороднейшие, состоящие в танцах. В Палермо от утра до вечера слышна музыка. Здесь множество наполненных народом танцевальных зал, где готов завтрак, вино и охотницы танцевать. Кроме национальных плясок танцуют кадрили, в которых па совершенно театральные. Для черни это много.

Кукольная комедия и балет, китайские тени, Арлекин и Паяцо весьма обыкновенны. Сверх оных сказочники забавляют народ смешными рассказами, часто замысловатыми. Составляют из скамеек квадрат, слушатели садятся, а сказочник, став посредине, начинает громким голосом, и, сопровождая каждое слово движением рук и ног, объясняет происшествие настоящим действием. Например, если говорит: «он упал в грязь», сам падает. Если нужно представить драку, он дерется с паяцем, своим всегдашним помощником. В праздники рассказ его обыкновенно начинается житием святого, а кончится смехом. В последнюю неделю поста страсти Христовы представляют на самом деле, и в сие время рассказчики, говорящие с большим жаром и обливаясь слезами, получают много денег, ибо народ, не понимая, что по-латински читают в церкви, тем охотнее их слушает.

К числу карнавальных увеселений принадлежит конское ристание особенного рода. Один раз, подходя к Толедо, вижу множество народа, окна увешаны были коврами и шелковыми материями; балконы, окна и террасы заняты дамами и другими зрителями. Слышу барабан, выстрел из пушки и вижу 8 лошадей с высокими резными седлами, покрытых богатыми чепраками, гривы и хвосты переплетены лентами, во весь дух несущихся по улице – без седоков.

Статистика Сицилии

Сицилия, по плодоносию своему, в древле почиталась житницей Италии. Плодородие ее и ныне удивительно. Зерно, брошенное на едва обработанную землю, дает сторицей. Горы ее, возвышаясь амфитеатром, от вершин до основания покрыты плодовитым лесом, внутренность их содержит серебро, золото, прекраснейший мрамор, агат, яшму и лазуревый камень. Везувий, пеплом своим оплодотворяя землю, сверх того дает множество серы, пемзы и лаву. Долины на всем острове, никогда не оскудевают и дают в год четыре жатвы. Вечное лето способствует произрастанию вкуснейших плодов, самые редкие, приличные странам под экватором лежащим, с некоторым присмотром растут здесь на открытом воздухе. Изобилие ключей, источников, небольших рек и вообще вод на всем острове удивительно; реки и море изобилуют всякой рыбой. Море, кроме множества безопасных гаваней, как бы находясь в соперничестве с землей, доставляет другого рода богатства: кораллы и жемчуг. Словом, воздух, вода, земля и утроба ее наполняют лоно сего благословенного острова всеми потребностями для жизни, Прозерпина и теперь еще могла бы рвать прекрасные цветы, Пиндар и Феокрит и теперь еще могли бы воспевать стада, пасущиеся на тучных лугах сицилийских. Пчелы на горе Везувии и ныне еще сосут сок из чабера, который сообщает меду приятный запах.

При владычестве римлян в Сицилии процветали науки и художества. Арабы украсили ее славными водопроводами; повсюду видно древнее ее благосостояние и великолепие во многих оставшихся памятниках. Доселе земля сия, при малом ее населении и будучи до сего времени предоставленной полной власти вице-роев, которые допускали морских разбойников грабить беспрепятственно прибрежные ее селения, во многих местах дурно была обработана; но пребывание короля и переселение богатых вельмож возбудили спящую промышленность; силы ее начали развиваться, и прошедшего года собственных произведений продано вдвое более, нежели когда двор был в Неаполе. На полуденных берегах начали разводить сахарный тростник и кофе. Нет ни малого сомнения, что чрез 10 лет не будут иметь в них надобности. Скоро, может быть, изобилуя во всех произведениях, при оживлении земледелия и торговли, сицилиянцы соделаются соперниками в торговле англичанам, ибо они перевозят товары на своих судах.

Во внутренности острова бывают чрезмерные жары, на берегах же воздух, прохлаждаемый морскими ветрами, умерен и здоров. Исключая жары в июне, июле и августе, в прочее время года царствует вечная весна, и засохшие произрастания вновь облекаются зеленью.

В летние месяцы небо всегда ясно, зимой дуют сильные ветры и часто бывают дожди и грозы, но кратковременно, и в полдень случается так жарко, что должно искать тени. Снег редко, и то на несколько часов, падает в горах. Несмотря на богатство, народ живет весьма неопрятно, в бедных каменных домах, работает мало и питается большей частью плодами и овощами. Рыбу и морские раковины предпочитает он мясу, которое в жары совсем не употребляется в пищу.

История

По причине треугольного вида Сицилии Фукидид именовал ее Тринакрия или Трикетра. Сикулы, народ, вышедший из Италии, дали ему название Сицилии. В разные времена населяема она была греками, пришедшими из Наксоса, Колхиды, Коринфа и других стран. Большая часть острова принадлежала карфагенцам, а остальной владели независимые цари. Римляне, призванные мамертинами против Гиерона, царя Сиракузского, и карфагенцев, его союзников, победив последних, покорили весь остров. При падении Римской империи Генсерик, король Вандальский, опустошил его. Велизарий, полководец Вандальский, в 535 году по Р. Х. возвратил его Восточной империи. В девятом столетии Сицилия сделалась добычей сарацинов, коих эмиры обитали в Палермо до 1074 года. Нормандцы выгнали арабов, а Рожер в 1139 году основал в Сицилии новое королевство, бывшее причиной продолжительных войн. Рожер, победитель мусульман в Сицилии, с помощью греков завоевал Неаполитанское королевство. Констанция, дочь Рожера, по браку с императором Генрихом IV в 1186 году доставила корону Обеих Сицилий Швабскому дому. Впоследствии Монфруа, побочный брат внука Конрада, был призван наследником, но граф д’Анжу, с благословения папы Климента IV, опустошил королевство и в 1266 году убил Монфруа. Петр III, король Арагонский, женившись на дочери Монфруа, сделался королем Сицилии, и в 1282 году, в день Пасхи, по первому звону колокола, все французы были убиты. Сие ужасное злодеяние, известное под именем Сицилийской вечери, было причиной ссоры, кончившейся истреблением французов.

История сих времен представляет две трагические кончины двух королев – Иоанны первой и второй. Первая в день брака убила мужа своего Андрея II. Молодость, красота и политика папы оправдали ее, но брат Андрея сорок лет гнал ее, и Иоанна, состарившись в несчастье и угрызениях совести, под железом мщения пала с своей короной. Вторая имела судьбу Елизаветы, королевы Английской.

В 1713 году по Утрехтскому миру Сицилия под именем королевства отдана герцогу Савойскому. В 1718 году Филипп V, король Испанский, послал флот и сухопутную силу взять ее, но английский адмирал Бинг, разбив оный, принудил испанцев возвратиться без успеха. Лондонским миром Сицилия отдана императору Карлу IV, а герцог Савойский получил взамен Сардинию. В 1733 году испанцы, в соединении с французами, возвратили Сицилию, но в следующем году, по заключении мира, Сицилия вместе с Неаполем отдана дон Карлосу, старшему сыну Филиппа V, короля Испанского. Когда дон Карлос по наследству взошел на престол испанский, то третьему сыну Филиппа, ныне царствующему Фердинанду IV, досталась корона обеих Сицилий. Фердинанд, увлеченный чрезвычайными происшествиями наших времен, два раза терял Неаполь, два раза великодушной помощью российского императора возвращал его, и ныне снова изгнанный, со стоической твердостью переносит свое несчастье, не оставляя надежды на союзника своего. Фердинанд, по местному положению острова, не боится грозных сил Наполеона. Что бы он ни предпринял, утвердительно сказать можно, что остров, хотя и не имеет флота, но защищаемый королем и древней ненавистью народа к французам, будет им камнем преткновения. Узы, связывающие сицилийцев с неаполитанцами, не могли уменьшить ненависти, они всегда оставались чуждыми друг друга, и вот другая причина, по которой Наполеон найдет сильное сопротивление. А как Неаполь и Мальта не могут обойтись без Сицилии, откуда получали они хлеб, то по сему отношению Сицилия опаснее Неаполю, нежели Неаполь острову, которого независимость необходима англичанам; ибо без Сицилии они не могут властвовать в Средиземном море.

1807 год

Плавание от Палермо до Мессины

6 января ночью оставили мы Палермо и на всех парусах при умеренном ветре поплыли навстречу солнца. Туман лежал над столицей, но когда солнце стало восходить, туман поднялся и Палермо виден был на горизонте, как будто бы вполовину погрузившийся в море. При восхождении свет востока и сумрак запада производили удивительные в тенях перемены. Ночь была темная, луна в облаках, звезды не блистали; но когда лучи солнца, по приближении его к краю горизонта, отделили волны от небес и осветили одну сторону амфитеатра сицилийских гор, восток позлатился пурпуровым блеском, а запад между тем был еще во мраке, который, постепенно уступая свету, с появлением солнца вдруг исчез.

Сильный северный ветер способствовал нашему плаванию, которое доставляло нам еще и то удовольствие, что шли близко берега. Липарские острова и Сицилия, между которыми мы держали, на каждом шагу представляли новые предметы и картины. Ветер, дувший от островов, приносил нам запах померанцевых и цитронных дерев; но к вечеру ветер несколько усилился, сделался крут и мы должны были лавировать. В полночь, когда подошли к крепости Мелаццо, ветер вдруг упал, фрегат от боя волн не поворотил и, спускаясь по ветру, прошел в нескольких только саженях от берега. Вышедших на набережную с фонарями людей можно было различать по лицу. Перед светом показался пожар Стромболи. Мы в сие время находились от него в 30 милях и слышали подземный глухой шум.

7 января прошли благополучно пучины Скиллу и Харибду и бросили якорь в Мессине. Частые разбития кораблей, слабо построенных и еще хуже управляемых, придало сим пучинам сверхъестественную силу, и воображение греков, любящих говорить баснословно, изобразили их следующей аллегорией. Гомер и Вергилий под видом двух жестоких нимф красноречиво описали их. Скилла Форкова (сына Нептунова) дочь, говорят они, любила Главка. Кирка, другая нимфа, видя, что любовь ее платится презрением, в источник, где ее соперница имела привычку умываться, набросала ядовитых трав. Скилла, вышед из воды, сделалась столько безобразной, что, устрашаясь самой себя, в отчаянии бросилась в море. Боги превратили ее в камень, а море в пучину, ее именем названную. Шум воды стихотворцы приписывают лаю собак и вою волков, которые Скиллу в море окружают.

Мессина

По мнению Страбона Мессина в древности называлась Занкле (Zankle). Выгнанные из Пелопоннеса мессинцы, поселившись в нем, дали городу нынешнее название. Осада карфагенцев вместе с Гиероном, царем Сиракузским, была безуспешна, но Пирр, взяв, разорил город до основания. Римляне, призванные на помощь против карфагенян, удержали Мессину за собой, что и было причиной Пунических войн.

За два дня до нашего сюда прибытия появилось в порте множество акул. Одна из них схватила мальчика, мывшего ноги на набережной, чрез несколько секунд возле английского фрегата мальчик без ноги всплыл.

Послали шлюпку спасти его, но лишь начали подымать, акула с яростью выпрыгнула из воды и в одно мгновение вырвала и проглотила. В городе показывали одну недавно пойманную. Длина сего чудовища была несколько более 6 сажен, подпертая багром пасть его, представляла шесть рядов зубов числом до 200, они весьма крепки, трехгранные и очень острые, последние четыре ряда лежат, загнувшись назад, наподобие листов артишоковых, зубы верхней челюсти проходят в промежуток нижней. Горло так обширно, что нет никакого сомнения, что акула, а не кит, у которого горло узко, проглотила пророка Иону. В желудке акулы, пойманной в Марселе, нашли целого человека в полном вооружении, почему французы и назвали ее ле Рекен (le Requin). Акула часто гоняется за кораблем, хватает все, что с него бросают, и мертвые тела проглатывает вдруг. Она беспрестанно гоняется за рыбой, прожорлива как гиена, дерзка, смела как тигр. Акула опустошила бы моря, если бы зрение ее не притуплялось перепонкой, закрывающей глаза, а верхняя челюсть, будучи длиннее нижней, не препятствовала бы ей хватать добычу. Отворяя пасть, акула должна оборачиваться вверх брюхом, вспрыгивать или ложиться на бок, причем она не может плыть, а рыба имеет время спастись. Сии недостатки заменяются острым слухом и проворством в плавании.

Для ловли акул употребляется толстый железный крючок с цепью в три аршина. Цепь прикрепляется к надежной веревке, завязанной на корме судна. На крюк насаживается кусок солонины и с поплавком, не допускающим цепь упасть на дно, бросают в море. При падении акула бежит к месту по слуху и с жадностью проглатывает приманку, тогда выбрасывают веревку. Когда почувствует она, что ее тянут за кораблем, с остервенением грызет зубами цепь, бросается вперед, опускается в воду, снова появляется, прыгает, кружится и извергает все, что находилось во внутренности ее. Не прежде подымают ее на корабль, как когда она совершенно утомится и изойдет кровью; ибо она весьма живуча и разрубленные ее члены шевелятся как змеиные и умирающая ударом хвоста может убить человека. Мясо ее отвратительного вкуса, трудно для варения желудка, однако ж итальянцы почти согнившее едят его; твердая кожа употребляется на чистку мебелей, а из жиру вытапливается худое ворванное сало.

При появлении акул обитатели вод бегут, рассеиваются в разные стороны. Прилипало, здесь называемая ремора, одна не боится их, всегда предшествует и играет безопасно близ сих истребителей рыбного рода. Прилипало длиной не более аршина, имеет на голове иглы, обращенные острыми концами к хвосту, сей-то частью впивается она в большие рыбы, даже нападает на акул и прицепляется к камням. Основываясь на сей способности ремор, древние писатели думали, что галера, на коей находился Антоний во время сражения под Акцией, была ими остановлена; равномерно и корабль Периандра Коринфского, отправившего в Книд триста юношей для сделания их скопцами, не мог также двигаться, несмотря на благоприятство ветра; почему в Книде в храме Венеры сих ремор (названых кораблеудержателями) чествовали, полагая, что они сотворили сие чудо. Свойство прилипалы преследовать всякую рыбу, впиваться в нее подало повод употреблять ее для ловли других рыб, которая известна была древним, и ныне, как меня уверяли, употребляется в Архипелаге. Ремора так крепко впивается в рыбу, что даже большие не могут от нее вырваться и, утомившись, всплывают вместе с ней наверх.

Плавание от Мессины до Кастель-Ново

Приняв от консула свинец и бумагу для патронов, оставили Мессину 11-го января. У мыса Спартивенто дожидал нас английский фрегат «Сигорс», построенный по образцу «Венуса»; мы его обогнали при тихом ветре, когда же оный посвежел, то ушли из виду. 13-го с сильным северо-западным ветром приближились к южному проливу Корфы и уже готовились часа через два увидеть своих знакомых; но здесь мы испытали, что в море вперед располагать не можно, и вместо Корфы против воли и желания угнало нас в Кастель-Ново. Захождение солнца предвещало бурю, черные облака неслись со всех сторон, луна скрылась за облаками, ни единая звезда не сверкала, вдруг сильный шквал от юго-востока принудил нас взять рифы и лавировать, к полуночи поднялась буря, ночь сделалась мрачна и ужасна. При рассвете выбило из парусов, и мы, не могши войти ни в северный, ни в южный пролив Корфы, принуждены были пуститься по ветру в Адриатическое море.

По восхождении солнца небо прояснилось, море было бело как снег, синий пар носился над Албанскими горами, коих снежные вершины превышали течение облаков, фрегат под одним фоком шел по 22 версты в час и от столь большого хода казался утопавшим в волнах. Купеческие суда, шедшие с нами по одному направлению, отставали точно так, как бы они стояли на месте, всем мы желали доброго пути! и неслись мимо, как из лука стрела. Ничто не может сравниться с удовольствием скорого плавания, предметы показываются, идут навстречу, летят и скрываются, новые заступают их место и также скоро утопают в море. Прошед Валлону, северо-восточный переменился на прежний юго-восточный ветер и дул с жестокими порывами; у Дураццо, идучи в полветра, ночью быстро промчались мы мимо нашего флота, по числу фонарей[73] узнали мы адмиральский корабль, но как порох должно было доставить в Катаро, то мы продолжали тот же курс и, несмотря на бору, темноту и камни, лавируя под рифлеными марселями, ночью 15 января бросили якорь у Кастель-Ново. Тут нашли мы корабли «Петр», «Москву» и «Параскевию» с 3 мелкими судами, под командой капитана 1-го ранга Баратынского, которому поручено защищать Катаро. Эскадра, состоящая из 5 кораблей, под командой капитан-командора Игнатьева, в начале сего месяца прибыла из Кронштадта на здешний рейд и вместе с адмиралом отправилась в Корфу. Сим усилием флота желание государя императора всемерно продолжать покровительство сего края весьма обрадовало народ и утвердило в непоколебимой преданности и усердии к России.

Взятие островов Курцало и Брацо

Неприятель после неудачного покушения взять Кастель-Ново, стоял у Старой Рагузы и ничего не предпринимал. Адмирал при наступлении ненастного времени, оставив 2300 нерегулярных войск, прочие распустил, но в случае нужды оные помощью телеграфов могли узнать об опасности и в 24 часа собраться. Оставленные на службе приморцы и черногорцы, при каждом байраке, для руководства в движениях имели по одному офицеру и несколько рядовых. 4 октября, дабы увериться, в каких силах находится неприятель, и, если слухи справедливы, что оный отступает, занять Рагузу, митрополит, взяв нерегулярные войска и 13-й егерский полк, выступил к Старой Рагузе; адмирал с 4 кораблями туда же прибыл; но французские войска в тех же силах стояли в укрепленном лагере; почему митрополит, в легких перестрелках взяв несколько пленных, без потери возвратился в Кастель-Ново. Впрочем, по близкому пребыванию неприятеля происходили частые стычки и беспрестанные упражнения войск, в которых наши имели преимущество и всякий почти день приводили пленных. Малое число войск наших, отдаленность от отечества, откуда не было надежды скоро получить помощь, не позволяли предпринять что-либо важное; нельзя было помышлять о приобретениях; сбережение сил для защиты провинции было лучшим и необходимым средством; но как в Далмации искра возмущения тлела под пеплом, то и французы опасались напасть на нас, и как война в Пруссии уже началась, то оба войска оставались в бездействии, ожидая решения участи юга от событий на севере.

Французский посол при Порте, генерал Сабастиани, успел воспользоваться заключенным Убрием миром. Диван, вопреки договору с Россией, сменил господарей Молдавии и Валахии; сие могло сделаться поводом новой войны, и положение войск наших в Катаро было бы гораздо затруднительнее; однако ж, когда государь не утвердил Убриева мира, а Сенявин разбил Мармонта, то Порта, удовлетворив справедливое требование нашего Двора, еще на некоторое время удержалась с Россией и Англией в союзе. Адмирал, полагаясь на сей союз, усилив гарнизоны Катарской области 6 ротами 14-го егерского полка, предложил сделать экспедицию, не возможно ли будет овладеть островами Курцало, Лезино, Браццо и утвердить там пост, дабы жители Далмации, желающие и давно ищущие быть подданными российского императора, не могли перейти в чужие руки в таком случае, когда французы не получат успеха в Пруссии и должны будут оставить Далмацию.

Вследствие сего 26 ноября главнокомандующий, посадив на корабли «Селафаил», «Елену», «Ярослав», фрегат «Кильдюин», на 2 транспорта и 5 бокезских корсаров два батальона егерей с 150 человеками лучших черногорских и приморских стрелков, отправился к острову Курцало. Чтобы не вредить домов и не убивать безвинных жителей, адмирал приказал, проходя крепость, не начинать прежде пальбы, пока не откроет оной неприятель; но коль скоро 27 ноября первый корабль поравнялся с крепостью, французы открыли огонь. Каждое судно, проходя, выстреливало по крепости по два и по три заряда на пушку. Пройдя за выстрел, эскадра стала на якорь. 28-го предложена была капитуляция; но французский комендант не согласился и сказал, что жителей не он, а мы должны беречь.

29-го числа на рассвете, войска числом 1019 человек высажены в 4 верстах от крепости. Составя три колонны по командой полковника Боаселя, Бобоедова и подполковника Велисарева, под личным предводительством адмирала, войска напали на редут, стоявший при монастыре Сент-Биаджио, прикрывающий крепость. Сей редут с одной стороны, откуда был несколько приступнее, защищался 2 пушками, с другой – крепостными батареями. Французы, отойдя от редута шагов на 300 вперед, залегли за каменьями; черногорцы подползли к ним, первые открыли огонь и по обыкновению своему тотчас отступили; французы устремились за ними; но, приметя, что наши егери старались напасть на них во фланги, остановились, построились и отважно бросились на первую колонну. Храбрый полковник Бобоедов принял их сильным огнем, ударил в штыки и, в то же время подкрепленный колонной морских солдат, обратил их в бегство. При сем случае полковник Бобоедов, роты его штабс-капитан и поручик были ранены, и как рота несколько от сего расстроилась, то французы, искавшие уже убежища в редуте, устремились опять на нас, но брат митрополита Савва Петрович с черногорцами, приморцами и несколькими егерями отменно храбро и скоро ударил неприятелю в левый фланг и заключил его в редут. Французы защищались в нем сильным ружейным огнем и картечью. Матросы втащили на высоту два горных орудия, коими по немногих удачных выстрелах подбили у обоих неприятельских пушек станки; тогда рота Морского полка полковника Боаселя, у которой в ту минуту убило капитана, с яростью бросилась на редут, потом и прочие с усилием вломились в ворота и тем довершили дело. Французы бежали в крепость. Морской роты фельдфебель Харитонов первый вошел в редут.

30 ноября корабль «Ярослав» с вооруженными гребными судами открыл огонь по крепости, в то же время и войска напали с сухопутной стороны. Французы ответствовали пушечными и ружейными выстрелами, но чрез несколько минут замолчали, спустили флаг и подняли белый. По сигналу пальба прекратилась. Французский гарнизон вышел, положил ружье и сдался на власть. Затем наши войска вошли церемониально в крепость и подняли императорский российский флаг[74]. В плен взято: полковник Орфенго, 13 штаб– и обер-офицеров и 389 рядовых 8-го полка, убитых на месте 6 офицеров, 150 солдат, раненых офицеров 3, нижних чинов 45, всего 607 человек. Потеря наша убитыми: офицеров 3, солдат и черногорцев 21, ранено штаб– и обер-офицеров 9, нижних чинов 66. В крепости получено в добычу пушек 14 с довольным количеством пороха и снарядов. Во избежание затруднения в содержании пленных отправлены они на честное слово не служить до размена находящихся во Франции чин за чин, здоровые в Анкону, а раненые в Спалатру.

2 декабря корабль «Москва» доставил еще 100 человек черногорцев. Главнокомандующий, оставя в крепости 2 роты и для прикрытия корабль «Елену», прочие войска забрал на корабли и 8-го с попутным ветром, обошед остров Лезино, между оным и островом Брацо 10 декабря стал на якорь. Корабли, проходя батарею, находившуюся на мысу против острова Сольта, сделали несколько выстрелов. Тотчас высажено было 400 человек егерей, под командой 14-го егерского полка капитана Романовича. Черногорцами и приморцами командовал мичман Фад. Тизенгаузен. Французы заняли два высокие холма близ батареи. Капитан Романович, разделив отряд на четыре части, напал на неприятеля столь быстро, что французы, видя себя отрезанными, после малой перестрелки положили ружье. Дело кончено без всякой с нашей стороны потери. В плен взято: офицеров 4, солдат 79, на батарее получено пушек 18-фунтовых 4. Здесь должно заметить, что черногорцы отличились не только храбростью, но повиновением и человеколюбием. Они первые по известной их расторопности подобрались к французам, которые хотя были их бессильнее, но дерзнули открыть огонь; в сем случае по правам их войны черногорцы могли поступать с ними жестоко; но оказали удивительную кротость, и так что, взяв нескольких в плен, в том числе командовавшего французским отрядом капитана Бюре, ни одного не убили и ничем не обидели. Сей поход сделался сказкой между черногорцами, и они, до сих по не видав более воды, кроме одного Скутарского озера, получили охоту на кораблях плавать в море; сии избранные возвратились домой, рассказали чудеса своим друзьям, и ласки адмирала к ним, во время похода оказанные, еще более привязали к нему весь народ. Поэты их составили на сей случай песню, в которой имя Сенявина и других храбрейших начальником передается потомству и соединяет, так сказать, имя русского с славянским.

Завладение островом Лезино, сильно укрепленным и имеющим достаточный гарнизон, стоило бы большей жертвы. Но когда адмирал готовился приступить и к нему, бриг «Бонасорт» доставил от гр. Моцениго уведомление, что али-паша занял Превезу, призвал к себе эскадру Шеремет-бея и движениями войск своих угрожает Корфу. По стечению таковых обстоятельств адмирал принужден был оставить намерение свое соединить силы для защищения Ионической республики, почему 11 декабря, разорив батарею на Браццо и утвердив тут морской пост, как ближайший к Спалатро, возвратился в Курцало.

Сражение брига «Александра» с французской флотилией

Бриг «Александр» оставлен был у острова Брацо для наблюдения неприятеля и для прекращения сообщения Спалатры с островом Лезино. Генерал Мармонт, узнав, что один бриг, имеющий двенадцать 4-фунтовых пушек и 75 человек экипажа, занимает столь важный пост, выслал из Спалатры 3 канонерские лодки, одну тартану, именуемую «Наполеон», и одну требаку, посадив на оные столько солдат, сколько поместить было можно. Лодки вооружены были двумя орудиями 18 фун. калибра и несколькими фальконетами; тартана «Наполеон» одна была сильнее нашего брига, она имела на носу две 18-фунтовые пушки и шесть 12-фунтовых по бортам.

16 декабря доброхотные к нам жители, узнав о намерении неприятеля, предупредили командира брига лейтенанта Ив. Сем. Скаловского и обещали ему на берегу острова Сольта зажечь столько огней, сколько лодок выйдет из Спалатро. Для сделания сего сигнала они оставили в Спалатро двух своих товарищей. Получа сие известие, бриг приуготовлен был к принятию неприятеля как должно, особенно на абордаж. Около полуночи гардемарин, бывший на объезде, объявил, что от стороны Спалатро идут несколько судов, и в то же время на берегу зажгли пять огней. Дабы предупредить неприятеля нечаянным нападением, бриг вступил под паруса. Ночь была прекраснейшая, небо ясно и светлая луна была во всем блеске. К сожалению, ветер был очень тих, и бриг наш, не успев обойти западной оконечности острова Браццо, встретился с неприятельской флотилией. Скаловский приказал придержаться к оной как можно ближе и, обратившись к людям своим, сказал: «В числе лодок есть по названию „Наполеон“. Ребята! помните, что вы имеете честь защищать имя Александра. Если я буду убит, не сдавайтесь, пока все не положите свои головы! С богом, начинай!» Храбрый Скаловский, пустив по лодкам полный залп, приказал остановить пальбу; неприятель, сим поощренный, на парусах и веслах, произведя жестокий огонь из ружей и пушек, шел прямо к борту, дабы взять бриг абордажем. Скаловский, подпустив французов на ближний свой картечный выстрел, открыл беспрерывный огонь, и лодки тотчас стали отходить, стараясь держаться за кормой брига; но оный, обращаясь к ним то одной, то другой стороной, поражал их сильным картечным и ружейным огнем, что по причине многолюдства произвело на лодках большое смятение. Чрез час по начатии сражения сделалось совсем тихо; бриг не мог маневрировать, а лодки при помощи весел напали на него с кормы, где два фальконета и несколько стрелков противопоставляли самое слабое сопротивление. Сие невыгодное положение не могло поколебать мужественного Скаловского; он приказывает мичману Л. А. Мельникову баркасом буксировать бриг и обратить его бортом к неприятелю. Под градом пуль и картечь, в продолжение двух часов Мельников с точностью исполняет опасное и смелое сие поручение. Лодки, будучи очень близки, несколько раз покушались пристать к борту, но всякий раз были отражаемы и продолжали сражаться в самом близком расстоянии. Наконец после трех часов упорнейшей битвы «Наполеон» потерял грот-мачту (большую), другая лодка со всеми людьми пошла ко дну, прочие, также весьма поврежденные, начали отступать; бриг помощью буксира преследовал их, пока они на веслах не вышли из его выстрелов. Если б не совершенный штиль, флотилия непременно была бы истреблена или взята. Храбрый Скаловский, все его офицеры и команда получили отличное монаршее награждение. На бриге убитых было 5, раненых 7 человек; корпус его, паруса и снасти были избиты как решето. Неприятель, по верным сведениям, потерял 217 человек убитыми, ранеными и потонувшими. Остальные 4 лодки, особенно «Наполеон», так были повреждены, что если б из Спалатро не высланы были навстречу гребные суда, то они не дошли бы до порта.

Мармонт столько уверен был в победе, что он предупредил дам, бывших у него на бале, чтобы они не пугались пальбы, что он завтра сделает им нечаянный подарок «Александром», российским бригом, и все его гости пили за здоровье французских войск. Но по рассвете несчастный его «Наполеон» с 3 лодками пришел весь избитый и в гавани потонул. Он столько огорчен был сей неудачей, что командора флотилии артиллерии капитана и всех офицеров арестовал, посадил в крепость и отдал под суд.

Из экипажа сего брига матросы Устин Федоров и Иевлей Афанасьев особенно отличились. Первый, будучи ранен пулей в ногу, не хотел идти к лекарю и, перевязав рану платком, продолжал стрелять до тех пор, пока другая пуля не пробила ему левую руку. «Нет, ничего, – сказал Федоров, – у меня есть еще правая рука» и, перевязав раны, вышел наверх, взял саблю и оказывал великое желание, чтобы французы отважились на абордаж. Афанасьев был ранен картечью в ногу; когда ему рану перевязали, хотя он и ослабел от истечения крови, но, возвратившись к своей пушке, сказал удивленным товарищам: «Стыдно сидеть внизу, помните, что сказал Иван Семенович: не сдаваться, пока не положим своих голов, а у меня она, слава богу, еще цела»; но с словом сим он поражен был щепой в голову и упал без чувств. Юнга (к сожалению моему, не сообщено мне имя его), мальчик лет 12, во все сражение заряжал свою пушку, стоя за бортом совершенно открыт, с такой веселостью, как бы это было в простом учении. Капитан заметил сие и, после сражения похвалив его храбрость, спросил, неужели он ничего не боялся? «Чего бояться, ваше благородие, – ответил юнга, – ведь двух смертей не бывает, а одной не миновать; если бы французы не бежали, мне бы своей не уберечь».

Анекдоты и военный пир

1) Великодушие и примерная честность 13-го егерского полку, роты капитана Товбичева рядового Ивана Ефимова обратили на себя внимание неприятельского начальства. В сражении 5 июня 1806 года под Рагузой французский солдат, взятый нашим егерем в плен, был отнят черногорцами, которые, по своему обыкновению, хотели отрезать ему голову. Егерь бранился, просил, уступал даже им пленного с тем, чтобы они оставили его живым, и уверял, что за него, по обещанию адмирала, дадут им в главной квартире червонец. Все напрасно, сняли с француза галстук, положили на землю и уже меч блеснул над головой несчастного. Великодушный Ефимов, видя, что не может один защитить его, употребляет последнее убеждение, снимает с креста свои деньги, отдает их и говорит: «Вот вам все, что у меня есть; но если кто из вас осмелится зарезать моего пленника, того первого посажу на штык; вы должны будете убить после него и меня. Подумайте только, какой грех убить своего брата: митрополит проклянет вас!» Набожные черногорцы содрогнулись при сих последних словах, взяли деньги и полумертвый от страха француз сдан егерем в главную квартиру. Пленный сей содержался на корабле «Св. Петр». Спустя некоторое время егерь приезжает на этот корабль к землякам в гости. Француз встречается с ним, узнает его, бросается к нему на шею, обнимает, называет своим избавителем, потом оставляет его, бежит вниз и, возвратившись в минуту, убеждает принять в знак благодарности выработанные им на корабле два талера. Егерь не принимает их; никто не может понять, что это значит; наконец призывают гардемарина, говорившего по-французски, который объясняет все дело. Егерь, не утверждая и не отрицая, что заплатил за француза свои деньги, сказал только: «Может быть, он и ошибается». Француз клянется, что он и в сорока миллионах русских узнал бы его; что лицо его избавителя столь же ему памятно, как и лицо его любовницы. Тогда егерь сказал со всей скромностью: «Если я спас его от смерти и заплатил за то кровные свои деньги, то не с тем, чтобы думал воротить их назад; теперь он пленный и имеет в них гораздо более нужды, чем я. Я доволен и тем, что он меня помнит; когда же ему случится взять пленного, то пусть поступит так, как русский поступил с ним». По размене пленных избавленный егерем французский солдат, увидев, что русские содержатся у них не лучше преступников, явился к Мармонту и сказал: «Генерал! Я был в плену у русских и могу уверить вас, что они нас содержали точно, как своих, или лучше, мы были у них в гостях; сверх того один егерь избавил меня от смерти, заплатил за меня черногорцам все свои деньги, а от меня не хотел взять ничего». Мармонт, желая поощрить и впредь к таковым поступкам, прислал для вручения егерю 100 наполеондоров. В приказе по армии объявлено было: если кто заплатил за пленного несколько своих денег, то с верными доказательствами явился бы для получения оных. Прошло два месяца и никто не являлся; наконец приходит корабль «Св. Петр», отыскивают егеря и представляют адмиралу. Дмитрий Николаевич спросил: почему он не пришел прежде? Егерь отвечал: «Я не имел доказательств, когда отдал деньги, кроме Бога никого не было свидетелей; впрочем, я был уверен, что Ваше Превосходительство сыщете меня». Адмирал похвалил его поступок, отдал ему в свертке сто наполеондоров и сказал: «Французский генерал прислал это тебе в награждение». Егерь принял, развернул и спросил у адъютанта, что это за деньги и сколько в одном золотом червонцев? Адъютант отвечал ему: два. Егерь попросил разменять ему один, потом, взяв из своей суммы 13 червонцев и обратившись к адмиралу, сказал: «Я беру только свои деньги, а чужих мне не надобно». Адмирал, тронутый таковой честностью и благородством, заменил наполеондоры червонцами, прибавил к 200 несколько своих и сказал: «Возьми, не французский генерал, а я тебе дарю; ты делаешь честь русскому имени; ты достоин сей награды и сверх того жалую тебя в унтер-офицеры».

2) 19 сентября, при отступлении к Кастель-Нову, подпоручик Витебского полку Арбенев был взят в плен французским штаб-офицером, который вел его в сторону от сражающихся. На дороге, в кустах, лежал раненый гренадер Колыванского полка. Французский офицер просил Арбенева, чтобы он приказал ему бросить ружье, но солдат вместо ответа прицеливается и убивает неприятеля. В сие время егерский полк, прикрывавший отступление, остановился; Арбенев имел время и хотел отнести гренадера в безопасное место. «Не беспокойтесь, Ваше Благородие! – сказал гренадер, – я тяжело ранен и чувствую, что скоро умру; не мешкайте напрасно: неприятель близко, спасайте себя; а за мою душу отслужите панихиду». Арбенев побежал назад, собрал несколько людей своего полка, встретился по счастью с лекарем, воротился с ним и нашел на том же месте своего избавителя, от истечения крови лишившегося уже памяти. Лекарь перевязал рану; Арбенев, положив раненого на шинель, приказал отнести в свою квартиру и после сам за ним присматривал. Адмирал, узнав о сем, удостоил Арбенева своим посещением, поручил солдата искуснейшему врачу, и хотя он имел две тяжелые раны, однако выздоровел.

3) Лейтенант Н. В. Коробка, отправленный от Капо-Често (что между Себенико и Спалатро) на одной призовой требаке в Катаро, 16 ноября 1806 года встретился с двумя французскими корсарскими лодками близ гряды островов, составляющих канал Каламото. Ни бежать, ни защищаться не было возможности. Груз судна стоил 80 000 рублей, а потому и должно было ожидать, что хозяин оного не упустит столь удобного случая к своему освобождению. Лейтенант полагал себя на верное пленным и хотел было уже приготовить шесть человек своих матросов покориться судьбе. Шкипер Пауло, заметив его смятение и послушав совета товарища своего Наталь Калагариса, подошел к Корбоке и сказал: «Возвратите мне мои бумаги, а сами, с людьми вашими, спрячьтесь в трюм и положитесь во всем на меня». Между тем корсар приближался, сделал выстрел и Пауло отправился к нему на лодку. Начальник оной, посмотрев пашпорт, советовал Пауло беречься русских, потом отпустил его и сам возвратился к берегу. Пауло с радостным лицом входит в каюту, где сидел лейтенант, бросается к нему на шею, целует у него руку и говорит: «Я беспокоился больше о вас, нежели сколько думал о своих выгодах. Слава богу! вы теперь свободны, а я опять ваш пленник». При сих словах подал он лейтенанту полученные от него бумаги. «Лучше, – продолжал шкипер, – хочу зависеть от великодушия вашего начальника, нежели быть освобождену французским корсаром». Сенявин, умеющий ценить благородные и великодушные поступки, получа о сем происшествии рапорт, тотчас на обороте оного написал: «требаку с грузом возвратить шкиперу; отдать на волю его выбрать порт, в коем мог бы он выгоднее продать оный; за освобождение офицера и людей выдать в награждение 200 червонцев и дать открытый лист для свободного пропуска во все блокированные гавани, куда бы шкипер ни пожелал».

4) Сей поступок адмирала скоро сделался известным во всей Италии. Одно рагузинское судно, возвращаясь из Смирны, встретилось с австрийским. Шкипер последнего, уведомив рагузинца, что Рагуза осаждена нашими войсками, советовал ему отдаться добровольно неприятелям русским, нежели идти к друзьям французам. Рагузинец пришел прямо в Кастель-Ново, спустил флаг, отдался в плен и не ошибся в своем расчете. Адмирал и его судно, стоившее около 300 000 руб. освободил, приказал отыскать и доставить к нему его семейство, удалившееся на острова.

5) При взятии острова Курцало корвет «Днепр» под командой лейтенанта Бальзама был послан в Спалатро для отвоза раненых французов с таким от адмирала повелением, чтобы под разными предлогами не сниматься с якоря и, ежели будет возможность, взять приверженного к России славянина. По прибытии в Спалатро, командир корвета, сдав пленных, просил позволения налиться водой и купить для экипажа свежих запасов, которыми тот же вечер и был снабжен, а воду обещались доставить на другой день. На утро, у острова Брацо, показался наш флот. Мармонт, чрез начальника своего штаба призвав к себе г. Бальзама, спросил: какие это суда и какое их намерение. На ответ, что то был российский флот, Мармонт с сердцем объявил ему, что сделает его военнопленным, потому что Сенявин нападает в том самом месте, где находится переговорное команды его судно. Однако великодушный французский маршал обещал отпустить лейтенант, если Сенявин возвратит ему взятые им в Брацо пушки и французов, и приказывал Бальзаму написать о том к адмиралу. Бальзам ответил, что не может делать предложений сего рода своему главнокомандующему; Мармонт, недовольный таким ответом лейтенанта, сказал ему, чтобы он послал повеление старшему по нем офицеру ввести корвет в гавань. Бальзам вместо сего уведомил мичмана Кованьку, что он задержан и приказывал ему во что бы то ни стало удалиться скорее от порта. Кованько под разными предлогами уверял капитана над Спалатрийским портом, что не может войти в гавань; когда же подул легкий ветерок, при котором если не мог выйти, то мог с выгодой напасть на французскую гребную флотилию, послал к Мармонту письмо следующего содержания: «Если вы, г. генерал, неуважением к переговорному флагу нарушаете народные права, и если начальник мой не будет освобожден, то я задержу суда ваши и могу сжечь стоящие в порте. Только полчаса будут ожидать вашего ответа» и проч.

Мармонт, уверясь, что мичман получил противное приказанию его наставление, сердился, угрожал, но Бальзам спокойно отвечал ему, что французский генерал не может давать русскому офицеру никаких приказаний; что он сделал то, что каждый приверженный к своему государю офицер обязан был в таком случае сделать. Сим ответом, казалось, Мармонт смягчился и пригласил лейтенанта к своему столу, где спрашивали его о числе и ранге наших судов и удивлялись, что в такое позднее время Сенявин не страшился бурь Адриатического моря. Наконец Мармонт, взяв с него честное слово приехать на другой день к нему на завтрак, отпустил. Бальзам, видя, с каким генералом имеет дело, почел и себя вправе нарушить данное обещание и по прибытии на корвет сделал все приуготовления к снятию с якоря, долженствовавшему последовать по захождении луны около полуночи; но сильный противный ветер в том ему воспрепятствовал и он был принужден по второму позыву Мармонта ехать опять на берег, сдав, однако, до того на законном основании корвет мичману Кованьке с предписанием при первом благополучном ветре сняться с якоря и стараться соединиться со флотом. По окончании завтрака Бальзам, представляя Мармонту, что он удерживает его против всех воинских правил, просил позволения удалиться с корветом. Наконец, после многих препятствий и угроз и, как думать должно, по совету других генералов, Мармонт отпустил Бальзама и корвет соединился со флотом на высоте Курцало.

6) Сколько переменился характер французов, славящихся просвещением и известных до революции особенной вежливостью, доказывают некоторым образом поступки их с пленными. Солдаты наши, возвратившиеся из Далмации, рассказывали следующее: их содержали как преступников в тюрьме, морили голодом, отнимали то, что жители из человеколюбия им приносили, и такими средствами принуждали вступать в службу. С офицерами не лучше поступали. Мичман Галич и гардемарин Козырской, несмотря на нежный возраст последнего, лишенные обуви, а частью и одежды, шли чрез всю Далмацию босиком и терпели неслыханные от солдат наглости. Дабы уверить жителей, что войска наши разбиты и Катаро взята, тех же самых 60 человек пленных выводили ночью тайно из тюрьмы, а днем, при барабаном бое, водили для показу чрез город. Я умолчу о других поступках, ибо и сии ничем неизвинительны, тем более, что нисколько они не сходствовали со снисхождением к их пленным, и можно со всей достоверностью сказать, что у нынешних французов право военнопленных не существует.

Нечто из переписки

Из переписки адмирала с французскими генералами намерен я сообщить читателям два только письма, ясно обнаруживающие поступки и дух приверженцев Наполеона. Лористон, разбитый и осажденный в Рагузе, жаловался Сенявину на жестокость наших солдат и предлагал ему, чтобы он приказал черногорцам и приморцам удалиться в свои границы. Вот ответ на сие нелепое предложение.

Г. генерал Лористон!

В письме вашем от 27 мая жалуетесь вы на жестокость моих солдат, следственно русских. Вы так ошибаетесь, г. генерал, что я почитаю совершенно излишним опровергать сказанное вами, а сделаю одно только замечание, как содержатся у нас и у вас пленные. Ваши офицеры и солдаты могут засвидетельствовать, с каким человеколюбием обходимся мы с ними; напротив того у наших, которые иногда по несчастью делаются вашими пленными, отнимают платье, даже сапоги: несколько из моих солдат, освобожденных при вторичном взятии Курцало, могут убедить вас в сей истине; я сам был тому очевидцем.

О черногорцах и приморцах считаю нужным дать вам некоторое понятие. Сии воинственные народы очень мало еще просвещены; однако же никогда не нападают на дружественные и нейтральные земли, особенно бессильные. Но когда увидели они, что неприятель приближается к их границам с намерением внесть огнь и меч в их доселе мирные хижины, то их справедливое негодование, их ожесточение простерлось до такой степени, что ни моя власть, ни внушения самого митрополита не в состоянии были удержать их от азиатского обычая: не просить и не давать пощады, резать головы взятым ими пленникам. По их воинским правилам оставляют они жизнь только тем, кои, не вступая в бой, отдаются добровольно в плен, что многие из ваших солдат, взятых ими, могут засвидетельствовать. Впрочем и рагузцы, служащие под вашими знаменами, поступают точно так же, как и черногорцы.

Признаюсь, г. генерал, я не вижу конца несчастьям, которые нанесли вы области Рагузской, и тем еще более, что вы, принуждая жителей сражаться против нас, подвергаете их двойному бедствию… одно средство прекратить сии несчастья – оставьте крепость, освободите народ, который до вашего прибытия пользовался нейтралитетом и наслаждался спокойствием, и тогда только можете вы предложить, чтобы черногорцы возвратились в домы, и проч.

Д. Сенявин.

Когда, при малых пособиях, содержание немалого числа французских пленных становилось затруднительным, то адмирал предложил генералу Мармонту сделать размен; и как наших солдат находилось у него в плену гораздо менее, нежели у нас французов, то адмирал соглашался отпустить остальных на расписку с тем, чтобы таковое же число, чин за чином, было отпущено из имеющихся во Франции наших пленных. Предложение принято, но не исполнено: многие из наших пленных, по принуждению, записаны были во французские полки, находившиеся в Далмации. Мармонт, уклоняясь возвратить их по требованию Сенявина, назвал сих русских пленных поляками, добровольно вступившими во французскую службу, и в заключение своего письма распространился о просвещении французской нации. Вот ответ на это письмо:

Г. генерал Мармонт.

Объяснения в ответе вашем ко мне от 7 декабря относительно просвещения французской нации совершенно для меня не нужны. Дело идет у нас не о просвещении соотечественников ваших, а о том, как вы, г. генерал, обходитесь с русскими пленными. Последний поступок ваш с начальником корвета, который послан был от меня в Спалатро под переговорным флагом, может служить доказательством, что следствия просвещения и образованности бывают иногда совершенно противны тем, каких по-настоящему ожидать от них должно. Скажу только вам, г. генерал, что из тридцати солдат, названных вами поляками, четверо явились ко мне и были природные русские. Пусть Бонапарте наполняет свои легионы; я ничего другого от вас не требую, как возвращения моих солдат, и если вы сего не исполните, то я найду себя принужденным прервать с вами все сношения, существующие между просвещенными воюющими нациями.

Д. Сенявин.

Вице-адмирал Красного флага,

Главнокомандующий морскими и сухопутными силами в Средиземном море

10 декабря 1806 года.

Военный пир

По прогнании Мармонта от Кастель-Ново адмирал, в ободрение солдат, дал великолепный и заслуживающий особенного внимания военный пир. После молебна за дарованную Богом победу над превосходными неприятельскими силами войско стройными рядами прошло церемониальным маршем на площадь в крепость. Там ожидал храбрых солдат приготовленный попечительностью начальника сытный обед: каждый из них получил порцию водки и по бутылке виноградного вина. Посреди палаток, поставленных между столами, адмиральская отличалась поднятым на оной флагом; пред ней поставлены были полковые пушки, а по сторонам оркестры музыки. К столу главнокомандующего приглашены были не по старшинству чинов: сей чести удостоились одни только офицеры, отличившиеся особенными подвигами или примерной храбростью. Здоровье егеря Ефимова объявлено из первых, причем сделано было пять выстрелов, а товарищи его, при восклицаниях: ура! качали его на руках. Таким образом, все приглашенные удостоены были особенной почести питься за их здоровье. Участники сего празднества не могли без умиления об оном рассказывать; все солдаты столь живо чувствовали сию необыкновенную честь, что усердные искрение приветствия: дай Боже, здравствовать отцу нашему начальнику! произносилось с восторгом беспрерывно. По окончании уже стола игумен монастыря Савино, восьмидесятилетний старец, вошед в палатку, приветствовал адмирала истинным, верным изображением всеобщих к нему чувствований любви и признательности. Последние слова его речи были: да здравствует Сенявин! и слова сии повторялись войском и собравшимся во множестве народом сильнее грома пушек. Адмирал отклонил от себя все особенные ему предложенные почести. Знать совершенно цену добрым начальникам и уметь быть к ним благодарным за все их попечения и внимание всегда было и будет коренной добродетелью русского солдата. Вот средства и причина, которыми Сенявин приобрел неограниченную доверенность от всех вообще своих подчиненных, как офицеров, так и солдат. Каждый уверен был в его внимании и с радостью искал опасностей в сражении. Сенявин, скромный и кроткий нравом, строгий и взыскательный по службе, был любим как отец, уважаем как справедливый и праводушный начальник. Он знал совершенно важное искусство приобретать к себе любовь и употреблять оную единственно для общей пользы. После сего удивительно ли, что в продолжение его начальства солдаты и матросы не бегали и не случалось таких преступлений, которые заслуживали бы особенное наказание. Комиссия военного суда не имела почти дела: в гошпиталях скоро выздоравливали.

Наводнение в Катаро

23 января скоро после полудня черные тучи сомкнулись, закрыли небо и спустились до вершин гор. Солнце, подобно раскаленному ядру, окруженное огненным кольцом, изредка показывалось и едва могло проникать густой туман. Облака сошли еще ниже, солнце исчезло и день обратился в ночь. Сильный ветер с дождем и громом скоро приближался. Молнии, падая одна за другой на вершины гор, пестрили небо извилистым огнем, отголоски грома столь были сильны, что в воздухе слышен был вой. В непроницаемом мраке молнии, открывая себе путь, освещали кратковременно голые вершины скал, окружающих Кастель-Ново, и в сие время быстрые потоки видны были несущимися вниз. Картина ужасная и вместе величественная. Чрез несколько минут гроза дошла и до нас, казалось, облака разверзлись, другое море висело на небе, ливень шел более получаса, молнии, падая, беспрестанно рассекали море, гром потрясал воздух. Огонь, воздух, вода, земля смешались и не видно было ни одного предмета. Когда гроза прошла, и небо начало прочищаться, открылись грозные потоки, кои целыми реками, широкими пенящимися водопадами неслись по скатам гор с ужасным ревом. Наводнение сие причинило великий убыток, виноградники большей частью смыло, занесло песком и каменьями, множество скота погибло от стремления воды, мельницы сорвало, и деревья в садах вырвало с корнями.

Замечания о течении ветров и переменах воздушных в Адриатическом море

Направление ветров в Адриатике и Средиземном море в продолжение лета следует течению солнца; утром при восхождении начинает дуть NO, потом О, мало-помалу к S переходит, откуда к вечеру делается W, ночью дует от NW и N, а в следующее утро к NО возвращается. Причина сему очевидна; солнце, в течении своем последовательно согревая все точки горизонта, редит воздух и гонит оный перед собой по направлениям, в сказанном порядке переменяющимся. Полдневный жар вообще прохлаждается N и NW ветром, и днем ветры обыкновенно дуют с моря; ночью же с берега приносят теплые пары, кои солнце днем извлекает из земли. Сии испарения, разжиженные морским влажным воздухом, производят росу, падающую крупными каплями, освежающими воздух и способствующими произрастениям. Час по восхождении воздух бывает чист и прохладен. Во время летних жаров небо постоянно бывает ясно, прекрасная лазурь его не нарушается ни громом, ни дождями; сирокко, порождение тлетворного самуна, и тифоны заменяют их.

Около осеннего равноденствия светлая лазурь неба начинает помрачаться, сильные ветры последуемы бывают борой, главнейшим неприятелем мореходцев в Адриатическом и почти во всем Средиземном море, особенно у берегов Франции и на западной стороне Италии. Вскоре за ветрами, в исходе ноября, иногда прежде, иногда после, являются громы, молнии, бури и грозы, сопровождаемые проливными дождями, и почти всякий день идет мелкий дождь. Удары грома в горах так сильны, что к ним не можно привыкнуть, и самый смелый человек подвергается невольному страху. С сентября по март в Адриатике по нескольку дней сряду дуют NW и SW, что вместе с продолжительными борами много затрудняет плавание в сем море. Напротив того, летом морские и береговые ветры благоприятствуют оному.

Плавание до Корфы

По получении известия еще недостоверного о разрыве с турками, 29 января, с двумя призовыми судами и военными транспортами «Диомидом» и «Херсоном» оставили мы Кастель-Ново. Ветры были тихие и противные, но 31-го сделался сильный попутный и мы того же дня прибыли в Корфу, где нашли адмирала и эскадру, пришедшую из Кронштадта; оную составляли следующие корабли: 1. «Сильный» 47-пушечный, капитан-командор Игнатьев, 2. «Рафаил» 84, капитан Лукин, 3. «Мощный» 74, капитан Крове, 4. «Твердый» 84, капитан Малеев, 5. «Скорый» 66-пушечный, капитан Шельтинг; фрегат «Легкий» 44, капитан Повалишин, шлюп «Шпицберген» о 32 пушках, капитан Кологривов, катер «Стрела» о 18 пушках, лейтенант Гамалея; фрегат, корвет и катер оставлены в Адриатическом море.

Прекрасный корвет «Флора» разбился у берегов Албании. Следуя из Курцало в Корфу в ночи 26 января, жестокий шквал с громом и молнией лишили его бушприта и фок-мачты, падением последней сломало грот-стеньгу; в сем положении несло оный к берегу, где между Антивари и Дульциньо бросили якори. На другой день при большом волнении, с благополучным ветром капитан Кологривов, снявшись с якоря, пошел к югу; но ветер, к несчастью, снова обратился к берегу, под фальшивым вооружением нельзя было так править, как бы нужно, и в ночь на 17-е число ударило корвет о мель у местечка Каво Деляции и выбило руль. Хотя в сие время для облегчения корвета срубили мачты, коронады и все тяжести бросили в море: но на другой день видя, что нет средства избавить от гибели корвет, капитан, не быв еще известен о войне с турками, свез людей на албанский берег. Албанцы обобрали у них оружие и все, что им понравилось, отвели в Берат, где Браим паша объявил их пленными, а 8 февраля отправил в Константинополь и там, как экипаж, так и офицеры обременены были цепями, и около двух годов содержались в мрачной тюрьме.

Пред отправлением главнокомандующего из Катаро разнесся слух весьма вероятный, что французы для усиления армии своей в Пруссии намереваются оставить Далмацию, почему и сделаны были все распоряжения, дабы неупустительно занять сию провинцию. Уже были сношения с жителями, которые давно жаждали покровительства государя императора, а дабы австрийские войска (для усиления которых назначено было еще 3000), до сего времени ожидающие сдачи им провинции Катарской, не могли бы предупредить нас, то капитану 1-го ранга Баратынскому, оставленному начальником эскадры, состоящей из 3 кораблей, 8 мелких судов и всех корсаров, поручено не допустить их до сего и строго наблюдать, чтобы генерал Беллегард[75] с острова Жупано (что близ Рагузы) не перешел в соседственные острова Далмации. Однако ж впоследствии французы вывели только излишние войска и, сняв малые свои отряды с островов, усилили оными гарнизоны в крепостях. Кроме частых сшибок нерегулярных войск у Старой Рагузы и тесной блокады военные действия продолжались по-прежнему. Полковник Книпер, командующий сухопутными войсками, получил предписание совокупно с капитаном Баратынским защищать Катаро до последних сил. На случай же вероятной войны с турками адмирал предложил г-ну Санковскому пользоваться приверженностью герцеговинов и для сего пред отправлением своим в Корфу оставил прокламацию, которая принята была с живейшим восторгом, чем самым безопасность Катарской провинции была обеспечена, и французские генералы, несмотря на помощь турецких пашей, не могли лишить Катаро подвозу съестных припасов и не осмелились предпринять покорить Катаро.

Сенат Ионической республики подносит адмиралу бриллиантовую шпагу и жезл. – Известие о войне с турками

31 января «Венус» прибыл в Корфу. Мы нашли тут адмирала с 8 кораблями, 6 фрегатами и другими мелкими судами. Средиземное море, конечно, еще не видало столь большого и прекрасного российского флота. Прибавление здесь морских наших сил много благоприятствовало торговле. Большая часть купеческих судов, греков, славян, итальянцев были под нашим флагом. На оных 5 кораблях и 3 других судах прибыло 4360 человек служителей, что вместе с прочими составляло на всем флоте 12 268 человек.

Корфа справедливо почиталась столицей наших приобретений в Средиземном море. Она походила более на русскую колонию, нежели на греческий город; везде видишь и встречаешь русских. Жители привыкли к нашим обычаям; многие научились говорить по-русски, а мальчики даже пели русские песни. В Корфе мы отдыхали и веселились. Строгая нравственность славян, не знающих никаких общественных увеселений, делала пребывание у них скучным и потому, приходя в Корфу, всякий спешил на Спьянадо, в театр, и маскарад. От долгого владычества здесь венециан греки приняли некоторые итальянские обычаи, именно тот, что когда садятся обедать, закрывают ставни и запирают двери, только богатые, и то очень редко, принимают гостей. Несмотря, что некоторые наши офицеры тут женились, гречанки, сколько о том не старались, редко показывались в обществе наших дам; но карнавальные праздники, продолжающиеся от Рождества до поста, разрешают узы прекрасных затворниц, тут в лучших нарядах и масках выходят они на Спьянадо и гуляют по Кале д’Аква. Сии святочные праздники есть время любовных затей, и сколько ни ревнивы мужья, гречанки умеют обманывать их бдительность.

По прибытии флота из Катаро в Корфу 17 января получено известие, что войска наши взяли в Молдавии многие крепости; но как министр иностранных дел известил при том, «чтобы вступление войск наших в сию область не почитать неприязненною мерою и не прежде начать военные действия, как по получении достоверных сведений или повелений Двора», почему адмирал был в великом затруднении и оставался в продолжительной неизвестности. Между тем Али паша собирал войска, делал укрепления, занял Превезу, задержал консулов наших и ионические лодки, шедшие с провизией в Корфу. Главнокомандующий принужден был принять сообразные тому меры; и сей паша, столь коротко знающий решительность его, после многих переговоров, боясь, может, неудовольствия или бунта своих подданных греков, а более предполагая, что мы пожелаем воспользоваться преданностью морейцев, удовлетворил всем требованиям, а напоследок объявил желание остаться нейтральным, быть по-прежнему другом республики и мирным соседом. Почему от адмирала объявлено было: «как Паша Албанский и Скутарский не намерены участвовать в вой не нашей с Турцией, то суда их, пока будут доставлять нужное в Корфу и Катаро, почитать свободными», на что впоследствии и английские адмиралы согласились. Сие постановление обеспечило содержание войск и принесло республике сугубые пользы. Народные представители, чувствуя в полной мере таковые попечения главнокомандующего, всегда и постоянно стремившегося к их благоденствию, по определению собрания верховного законодательного сословия, в знак торжественного свидетельства признательности и благодарности поднесли адмиралу от лица республики золотую шпагу с бриллиантами и подобный же жезл. Вследствие его президент Савио Анино 4 февраля дал повеление республиканскому министру при российском августейшем дворе об исходатайствовании у Его Императорского Величества всемилостивейшего соизволения на совершение его положения.

24 января английское правительство чрез нашего поверенного в делах в Лондоне и посланника Татищева изъявило желание, чтобы четыре корабля под начальством контр-адмирала Грейга, в виде вспомогательных, соединились с английской эскадрой, в Архипелаг назначенной, а два были бы посланы для защищения Сицилии; но адмирал, не желая раздроблять сил своих, ответствовал, что он сам, по получении точного известия о разрыве с турками, отправится к Дарданеллам с 10 кораблями, где на месте согласится с начальником английской эскадры, какое потребно будет ему подкрепление, или по соглашению дворов сам будет просить его вспомоществования.

Наконец недоумение, какую сторону примет турецкое правительство, разрешилось. Корвет «Павел», посланный в Черное море, дойдя до острова Хиос, узнал от нашего там консула, что Порта приступила уже к неприятельским действиям. На возвратном пути корвет, зашед к острову Мило, встретился с английским фрегатом, на котором находился посланник г-н Италинский. Война с Турцией подтвердилась еще тем, что бриг «Сфинкс», шедший из Черного моря, взят в плен в Константинополе, а экипаж, по ходатайству наших агентов, еще не выехавших из Константинополя, отпущен для отправления в Корфу. После сих несомненных доказательств главнокомандующий сделал следующие распоряжения: главное начальство в Катаро, как сказано выше, поручено капитану 1-го ранга Баратынскому; для защиты республики оставлен генерал-майор Назимов и 2 корабля и 9 мелких судов под командой капитана 1-го ранга Лелли. Крепость Санто-Мавра, более угрожаемая Али пашой, поручена генерал-майору Штетеру. Графу Моцениго, как гражданскому начальнику, адмирал предложил воспользоваться усердием албанцев и морейцев и принять их в службу с положенным жалованьем воинам легиона легких стрелков, и начальство над ними поручить нашим офицерам. Как на защиту республики оставалось самое ограниченное число войск, которые ныне, будучи разделены на два пункта, несли более службы; то, дабы ободрить их и подкрепить здоровье лучшей пищей, адмирал приказал выдавать солдатам по полуфунту мяса в день, а в праздники бутылку вина. Вот какими средствами, при весьма незначущих силах, могли мы удержать Катаро и республику. Бодрость войск, усердие офицеров, уважение генералов и доверенность народов, а более всего редкое единодушие морских и сухопутных начальников, помогли Сенявину оправдать выбор и доверенность государя.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ,

заключающей происшествия от 1 июня 1806 по 10 февраля 1807 года.

Часть третья

1807 год, кампания против турок в Архипелаге

Отплытие флота в Архипелаг

После продолжительных крепких противных ветров и пасмурных погод 10 февраля подул попутный ветер и эскадра, состоявшая из кораблей: 1. «Твердого» под флагом вице-адмирала, 2. «Ретвизана» под флагом контр-адмирала Грейга, 3. «Сильного», 4. «Рафаила», 5. «Мощного», 6. «Скорого», 7. «Селафаила», 8. «Ярослава», фрегата «Венуса» и шлюпа «Шпицберген» вступила под паруса. На эскадру посажено было два батальона Козловского полка, имевших под ружьем 950 солдат, артиллеристов 36, легиона легких стрелков 270 человек.

По причине сильного ветра корабли снимались один за одним и, выходя в канал, ложились в дрейф: когда же последний вступил под паруса, тогда на «Твердом» поднят сигнал: построиться в походный строй и несть возможные паруса; поставили брамсели, на ходу вытянулись в линию и, быстро прошед Корфу и Паксо, вышли в море. На другой день ветер несколько стих, но был довольно свеж, чтобы удовлетворить обыкновенному нетерпению мореходцев, эскадра шла в две колонны, фрегат наш для повторения адмиральских сигналов держался на ветре корабля «Твердого».

На рассвете 11-го числа Левкадская скала, славная смертью бессмертной Сафы, утопала в волнах. Зант, покрытый зеленью и по справедливости названый Золотым островом и цветком Леванта, шел к нам навстречу, за ним, как бы для разительной противоположности, приближались голые Строфадские острова, обиталище баснословных гарпий. Вот и Пелопоннес. С крайним любопытством рассматривал я все места, которые мы проходили, ибо они ознаменованы каким-нибудь происшествием. Здесь у Наварина, древнего Пилоса, афиняне одержали победу над спартанцами, там Модон, прикрытый с моря островами Кабрерой и Сапиенцей, по имени последнего море названо морем премудрости, к коему, однако ж, по причине морских разбойников опасно приближаться купеческим судам. Отсюда Морейские берега кажутся унылыми и неплодородными; в некотором расстоянии внутри беловатые горы, Тайгет называемые, являют пустынный вид. На них-то сохранили свою независимость майноты, потомки спартан. Они так же суровы, так же любят вольность, оказывают уважение старцам, поют одни военные песни, не страшатся опасностей и бестрепетно умирают; но что всего важнее, когда Магомет II, счастливый завоеватель Константинополя, не осмеливался испытать своего счастья против сих храбрых республиканцев, они с вершин своих утесов наблюдают плавающие мимо их российские корабли и нетерпеливо ожидают появления войск наших, дабы принять их как братьев и вольность свою повергнуть к стопам российского монарха.

12 февраля, когда подошли мы к мысу Матапану, ветер стих, но только для того, чтобы перемениться и сделаться опять попутным. Два течения от Дарданелл и Адриатики, встречаясь здесь, действуют попеременно, то в ту, то в другую сторону весьма сильно. Притом ветры от запада и востока, протекая обширное пространство моря и отражаясь от гор, усиливаются; отчего здесь часто бури бывают. Посему-то греческие стихотворцы, изобретшие прекрасные мечты баснословия, мыс Тенар возвеличили рождением Геркулеса, а течения сии, обратив в ужасные пучины, назвали адскими вратами, чрез кои провели своего героя для поймания пса Цербера.

Я ожидал, что Цитера, остров, где Венера вышла из недр моря, где родилась прелестная Елена, должен быть наипрекраснейший; думал, что природа должна украсить наилучшей наружностью; воображал его романической очаровательной страной; но остров сей, называемый ныне Цериго, представлял обманутому взору одни бесплодные скалы. Если положить, что вид его не изменился против прежнего, при начале веков бывшего, то богиня любви имела причину переселиться в Кипр; но если древние поэты полагали красоту более в душевном, внутреннем превосходстве, то они справедливо почтили Цериго местом рождения богини радостей. В самом деле Цериго, столь безобразный по наружности, внутри под кровом обнаженных гор, наполнен плодоносными долинами и приятными местоположениями. Оливные и цитронные рощи, благовонные цветы и виноградники, орошенные чистыми ручьями, достойны быть местом рождения богини прелестей, и Елены, которой красота была причиной разорения Трои.

Подходя к Цериго, ветер совершенно стих, корабли разнесло течениями, и мы окружены были как некой волшебной чертой, за которой ветер, хотя малый, но пестрил море, и суда шли там с разных сторон и разными ветрами. Перешед же черту, вдруг останавливались, и их носило вместе с нами. Дабы слух о прибытии нашего флота в Архипелаг не прежде мог распространиться, как флаг наш явится пред Константинополем, все купеческие суда, шедшие туда, были удержаны при флоте.

Наконец 12 февраля к вечеру слабый ветер подул, и крепость Цериго, умещенная на скалистом берегу, с немногими домами своими и башнями, поплыла навстречу нам. Прошед другую крепость Сан-Николо, увидели мы множество островов и вступили в Архипелаг. Солнце текло к последним пределам горизонта, алая заря румянила небо; но когда солнце закатилось, заря угасла, то чуть колебимое море осветилось луной и блеском светлых звезд. Первая ночь, проведенная под небом Греции, была приятнейшая. Небесный свод, зримый в море, казалось, отдыхал на поверхности его, только изредка небольшой ветер, возмущая море, потрясал изображение небес и колебал созвездия.

На рассвете, 13 февраля, мы были по восточную сторону Мореи близ мыса Сант-Анжело; в правой стороне простиралась длинная цепь Цикладских островов, из коих один Мило представлял, как и берега Мореи, яркую зелень; прочие не иное что суть, как голые камни. На Кандии коническая вершина горы Иды, покрытая снегом, превышая течение облаков, в баснословные времена, конечно, могла подать мысль прославить ее местом рождения Юпитера. Угрюмый вид гор, покрывающих Кандию, соответствует нравам жителей. Кандийские турки почитаются отважнейшими и храбрыми мореходцами; они промышляют разбоем и, подобно флибустьерам, нападают на суда абордажем.

14 февраля показались цветущие берега Аттики, где под светлым небом, вместе с вольностью процветали науки и художества, а ныне все в ней изменилось, кроме развалин, славных памятников искусства, те же греки, которые удивляли свет своими Солонами, Ликургами, Сократами, Периклами и Леонидами, те же греки в скорбном уничижении рабства более уже не познаваемы.

15 февраля на корабле «Твердом» поднят сигнал «приготовиться стать на якорь». Ожидание, куда нас поведут и чем начнутся военные действия, занимало каждого; но, обогнув восточный мыс острова Идро, мы весьма мирно бросили якорь между сим островом и матерым берегом.

Остров Идро

Остров Идро есть не иное что как длинный голый камень, лежащий от Аттического берега в 8 верстах; не видно на нем ни одного дерева. Город построен по крутой скале. От краю берега, где видна небольшая гавань, до вершины горы представляется амфитеатр строений, разбросанных по косогору. Чистые белые домики, из коих есть и двухэтажные, с красными черепичными крышками, восходя по уступам выше и выше, издалека, кажется, занимают все пространство между неба и моря. Множество ветряных мельниц, стоящих одна подле другой, окружают город или лучше составляют рамки хорошей картины, помещенной не у места в неопрятном доме; ибо сия громада красивых строений делает разительную противоположность с голыми унылыми окрестностями.

Идриоты по всей справедливости заслуживают имя лучших, проворнейших и отважных матросов. Обитая на бесплодной земле, они всю жизнь проводят в море, торгуют чужими произведениями и очень любят перевозить запрещенные товары. Суда их, строемые по одному навыку, удивительно, как легки на ходу, и, кажется, построены только для контрабандов. Несмотря на искусство европейского кораблестроения, едва ли какой мастер может построить подобное идриотскому судну. Греческие суда вообще в подводной части чрезвычайно остры, подымают мало груза, и притом члены их так тонки и слабо скреплены, что для больших и бурных плаваний они вовсе неудобны; словом, все качества мореходного судна жертвованы в них одному ходу, и в сем особенно при умеренных ветрах и в бейдевинд не имеют себе соперников.

Вид довольства и изобилия идриотов не показывает никакого притеснения турецкого деспотизма, который неумолкаемо бранят все путешественники. На всех Архипелагских островах, где не живут турки, жители управляются сами собой и, заплатив годовую подать, весьма умеренную, пользуются всей возможной свободой и даже такой, что можно смело сказать, ни под каким другим, самым кротким правлением нельзя иметь равной. В правилах торговли идриотов замечательно то, что каждый матрос и даже мальчик служит без жалованья, но по месту, им занимаемому, получает известную часть в грузе; иногда же матросы складываются, строят судно, выбирают капитана и на общий капитал покупают груз. Таким образом, имея в корабле или грузе свою собственность и будучи большей частью ближайшие родственники, в барышах и убытках каждый равное принимает участие, отчего и должность исполняется с большим рвением. Суда их вооружены пушками и варварийцы никогда не осмеливаются нападать на них.

Прибытие российского флота в Архипелаг скоро сделалось известным. Начальники островов Идро, Специи и других ближайших с восторгом и редкой готовностью предложили свои услуги[76]. По взятии Тенедоса со всех прочих островов независимые майноты, сулиоты, а потом жители Мореи и древней Аттики предложили собрать корпус войск, словом, вся Греция воспрянула и готова была при помощи нашей освободиться от ига неволи; но адмирал, действуя осторожно, отклонил сие усердие до времени, и даже турок, поселившихся в Архипелаге, которые малым числом своим не могли вредить грекам, оставил покойными и сим избавил христиан от ужасного мщения их жестоких властителей. В прокламации, изданной в Идро, жители Архипелага объявлены принятыми под особое покровительство Всероссийского императора, а порты на матером берегу, равно и острова Кандия, Негропонт, Метелин, Хиос, Лемнос, Родос и Кипр, занятые турецкими гарнизонами, признаны неприятельскими; для отличения же христианских судов от турецких определено выдать оным новые патенты на иерусалимский флаг, под которым, по соглашению с английским правительством, могли они пользоваться торговлей с союзными державами. Затем греки освобождены были от всякой повинности, кроме того, что они по собственному их вызову и на их содержании с 20 прекрасно вооруженными судами от 10 до 26 пушек присоединились ко флоту и отправляли военную службу с усердием и ревностью. Таким образом, при появлении флота Архипелаг сделался достоянием России, и флаг наш не с кровопролитием и смертью, но с радостью и благословением от жителей встречен был. Множество корсаров вышли под ним для крейсерства и не только в Архипелаге, но и на всем пространстве от Египта до Венеции развевал российский флаг. Варварийцы, узнав о столь грозном вооружении, отказались от союза с Турцией, и наш купеческий флаг на Средиземном море без постыдной подати был ими уважаем.

Соединение с английским флотом

Сильный противный ветер, продолжавшийся четверо суток, удержал эскадру у Идро, в которое время корабли налились свежей водой на афинском берегу; наконец 21 февраля при попутном маловетрии снялись с якоря. Ночь была тиха, паруса чуть наполнялись, и корабли подвергались сильному течению Еврипской пучины, находящейся между Негропонтом и Ливадией, но к свету, когда эскадра миновала остров Андро, ветер посвежел. Заря занималась у нас в правой руке, в левой к югу от Негропонта простиралась длинная цепь островов, коих зеленые вершины, утопая в море, заливались колеблющимися волнами. В полдень ветер стих; но к вечеру сделался опять свежий и обрадовал нас воображением, что скоро достигнем тех мест, где надеемся вложить в уста славы новую трубу для возвещения о наших деяниях. Пушечные выстрелы, раздавшиеся в чистом воздухе, возвестили нам повеления адмирала исправить ордер, сомкнуть линию и несть возможные паруса. Корабли не уступали в ходу один другому. На всей линии, как бы по взаимному согласию, раздались звуки музыки и веселые песни с бубнами и барабанами; в ночь прошли большее расстояние, а утром 23 февраля обсервационный корабль «Селафаил», посланный вперед для открытия неприятеля, уведомил сигналом, что видит флот, из 12 кораблей состоящий; ему ответствовано вопросительным: какой нации? С «Селафаила» отвечали: «По неимению флагов не известно». Тогда на «Твердом» поняты сигналы: построить ордер баталии, задним прибавить парусов и приготовиться к сражению. Подходя к острову Тенедосу, увидели мы военный корабль, а ближе к Дарданеллам целый флот. На опознательный сигнал оный корабль отвечал поднятием английского флага, потом снялся с якоря и пошел вместе с нами. Когда открылась крепость Тенедос, то на адмиральском корабле сделан сигнал изготовить десант для штурму. Адмирал повел флот мимо крепости на картечный выстрел; свернутый сигнал «начать бой» виден был на стеньге его корабля; мы смотрели во все глаза, когда оный будет развернут, ожидали того с нетерпением, но обманулись; адмирал Сенявин думал иначе; проходя мимо, он не считал полезным убить несколько человек без цели, а потому ожидал первого выстрела с крепости. Турецкий комендант, несмотря на желание своих янычар, также не хотел начать сражения первый, и к немалому удивлению нашему флот прошел мимо. Великодушный турка даже не сделал ни одного выстрела по последнему кораблю нашей линии тогда, когда оный не мог уже вредить крепости. Эскадра наша бросила якорь подле английской, состоящей из двух 3-дечных, пяти 2-дечных кораблей, 4 фрегатов, 2 бомбардирских и брига, под начальством вице-адмирала Дукворта.

Тут узнали мы о действии английской эскадры против Константинополя. Вице-адмирал Дукворт 7 февраля, дождавшись крепкого попутного ветра, с 7 кораблями, 2 фрегатами и 2 бомбардирскими судами пустился в Дарданеллы. Турки не были еще в готовности, и хотя палили с некоторых батарей, но не сделали англичанам никакого почти вреда. У Пескис или Нагарабурну, последней батареи на азиатской стороне, стояла турецкая эскадра, состоящая из одного 64-пушечного корабля, 4 фрегатов, 4 корвет и 3 канонирских лодок. Англичане без сопротивления взяли одну корвету и лодку, корабль сожгли сами турки, а прочие суда бежали в Константинополь. 9 февраля Дукворт достиг Константинополя и 9 дней потом имел всегда штиль или противное маловетрие. Между тем Константинополь и Дарданеллы сильно укрепили. Набережная уставлена была более 200 пушек, корабли и фрегаты подле берега поставлены были так, что во всяком пункте нападающие английские корабли были бы подвержены выстрелам с трех сторон. Бомбардирование не могло также устранить султана, ибо константинопольские жители так привыкли к пожарам, что если бы сгорело и 100 000 домов, то это не принудило бы столицу, населенную миллионом, просить мира. Известно, что в Константинополе дома строятся из тонкого леса, не украшаются дорогой мебелью, и как во всякое время года можно жить здесь на открытом воздухе, то при пожарах турки, вынесши черес с деньгами, шубу и ковер, составляющие всю их роскошь, не думают гасить своего дома. По сим причинам английский адмирал, не могши вступить в переговоры и ничего не сделав, за лучшее признал удалиться от Константинополя. 19 февраля, проходя обратно Дарданеллы, турки открыли огонь со всех батарей, ядра, особенно мраморные, имеющие аршин в поперечнике (28 дюймов), пробивали корабли навылет сквозь оба борта, одно такое ядро на корабле «Виндзор-Кестль» вырвало более трех четвертей диаметра грот-мачты. Корабь «Помпей», на коем был флаг Сиднея Смита, получил каменное ядро в бархоут, которым сделало столь чрезвычайный пролом и столько вдавило и расслабило члены, что корабль неминуемо бы утонул, если б ядро попало на один фут ниже. Легг, капитан корабля «Репольс», за два месяца пред сим быв в Константинополе и в сопровождении капитана-паши осматривая арсенал в Топхане, удивлялся величине мраморных ядер и на вопрос паши отвечал, что, по мнению его, такие ядра годятся только для украшения ворот. «Не желаю, – возразил Сеид-Али, – чтобы мы имели когда-либо с вами дело; если же случится сие, то вы увидите, какой вред они могут причинять.» При обратном возвращении чрез Дарданеллы мраморное ядро попало в капитанскую каюту «Репольс», пробило оба борта насквозь и сделало в оных такой пролом, что два юнги могли в оный вместе пролезать. Два фрегата так раздроблены были в корпусе, что не могли более быть в открытом море. Потеря в людях также была значительна, оная простиралась до 600 убитых и раненых. Сей бесполезной экспедицией англичане имели в виду предостеречь турок от нас, открыть глаза и уверить, что Дарданеллы их не непроходимы.

Невзирая на все сии невозможности, вице-адмирал Сенявин, по точному повелению государя императора идти по получении помощи от англичан с большой частью флота к Константинополю, дабы силой принудить Диван подписать мир, предложил Дукворту вторично атаковать сию столицу общими силами; но английский адмирал представлял, что и с 50 кораблями едва ли можно в чем-нибудь успеть. Сенявин двое суток упрашивал его всевозможно. Славный Сидней Смит и храбрые английские капитаны, называемы у них огнеедами (Fire-Eaters) соглашались, чтобы еще раз испытать; но Дукворт решительно и письменно от сего отказался. Мы сначала удивлялись, что понудило английского адмирала, не дождавшись нашей эскадры, идти с малой силой к столице, но недоумение наше еще более увеличилось, когда на представление Сенявина оставить для подкрепления нашего флота 2 корабля и 2 бомбардирских судна, Дукворт 1 марта объявил, что он имеет другое назначение, снялся, ушел и оставил нас одних. После сего адмирал пригласил капитанов на совет и, сообразив настоящие обстоятельства, положил взять Тенедос и содержать Константинополь в тесной блокаде. Бог нам помог, мы имели во всем успех, а англичане вместо того, чтобы быть с нами вместе у Дарданелл и освободить Данциг от осады, повезли войска свои в другую сторону и, как в Буэнос-Айресе, так и в Египте разбиты были и ни в чем успеха не имели.

Взятие Тенедоса

В тот же самый день, как английская эскадра ушла от нас, контр-адмирал Грейг с кораблями «Ретвизаном», «Рафаилом» и фрегатом «Венусом» отряжен был к острову Тенедосу с предложением турецкому начальнику сдать крепость. После учтивых сношений 3 марта паша решительно отвечал, что будет защищаться до невозможности. 4-го и 5-го чисел дул сильный ветер, а 6-го адмирал оставил для наблюдения неприятельских движений пред Дарданеллами корабли «Скорый» и «Селафаил», с остальными пришел к Тенедосу. 7-го сделаны были распоряжения для высадки. 8 марта ночью корабли заняли назначенные им места. С рассветом «Мощный», «Венус» и корсар начали действовать из пушек по турецким пикетам, которые и оставили берег. Крепость открыла огонь по «Рафаилу»; корабль ответствовал с совершенной исправностью, так что редкое ядро не причиняло вреда неприятелю. Тотчас повезли десант; 160 албанцев и несколько идриотов с корсара сбили турецкие передовые посты и тем очистили место регулярным войскам, которые во всем порядке вышли на берег, устроились, разделились в две колонны и пошли вперед. Первая колонна из 900 человек Козловского полка, под командованием полковника Падейского, с 4 полевыми орудиями пошла налево горами, а вторая из 600 солдат 2-го Морского полка, под командой полковника Буаселя, с 4 пушками и 6 фальконетами вправо по морскому берегу. Албанские стрелки с охотниками регулярных войск и матросов наступали, дрались впереди колонн. Турки отступали по мере наступления. Контр-адмирал Грейг находился при первой колонне. Главнокомандующий располагал всеми движениями при второй.

Колонна Буаселя, прибыв к шанцам, атаковала засевших там турок стрелками; легкие орудия, управляемые морскими офицерами, отважно подвезены были на картечный выстрел и с отменной удачей действовали против неприятеля. Майор Гедеонов, отряженный от первой колонны, прогнал турок с горы, господствующей от северной стороны над городом. Полковник Падейской, устроив свою колонну под выстрелами к крепости, с словом ура! на штыках ворвался прямо в предместье; 2-я колонна в то же время штурмовала ретраншемент и по упорном сопротивлении овладела оным, отняв у неприятеля 5 знамен. Турки бросились в крепость. Первая колонна, выгнав неприятеля из города, встретила бегущих из ретраншемента залпом, тут подоспели 2 пушки, и турки, стеснившись на площади и на мосту, кидались в ров; солдаты обеих колонн, поражая штыками, гнали неприятеля с площади до самых ворот. В самое сие время отряд от второй колонны взял штурмом маленькую крепостцу с 7 пушками. Мичман Салморан поднял на оной императорский флаг. Неприятель заключился в главную крепость; по оной немедленно открыли пальбу из полевых орудий и из малой крепостцы, сражение сим кончилось, но перестрелка с крепости и в предместье еще продолжалась. Турки в домах защищались упорно; греки же, с семействами своими скрывшиеся в своей части города, с доверенностью вышли и отведены в безопасное место; скоро и турки потребовали пощады, и им не отказано было в возможной помощи. Для гречанок поставлены были палатки и караул, дабы не допускать до них любопытных. Три турчанки, попавшиеся в плен, отвезены на адмиральский корабль, и сие внимание, как увидим впоследствии, принудило турок скорее сдаться.

В тот же день начали строить 4 батареи, каждую о 4 пушках с тем, чтобы оными и двумя кораблями атаковать крепость. К вечеру с крепости почти перестали палить, а наши войска расположились вокруг города, который ночью турки зажгли, дабы очистить крепость и избавиться от вреда, нашими стрелками им наносимого. 9-го числа адмирал предложил капитуляцию с условием на честное слово отпустить турок с их имуществом на анатольский берег; на что они и согласились. Письмо в крепость носила одна из пленных турчанок.

10 марта гарнизон в числе 1200 человек и до 400 женщин и детей немедленно были перевезены на анатольский берег, а войска, вступив в крепость, подняли на оной российский флаг. Греки приступили к потушению пожара и с великим равнодушием перенесли сие несчастье, будучи обрадованы тем, что они избавились турок, которых дома, оставшиеся неповрежденными, провиант и провизия, полученные в добычу, розданы жителям, потерпевшим разорение.

В сем деле убито с нашей стороны албанцев 2, ранено: офицеров 6, нижних чинов солдат и матросов 73, да на корабле «Рафаил» убито матросов 2, ранено: гардемарин 1, матросов 6; всего убито 4, ранено 86, турок убито и ранено около 400 человек. В обеих крепостях взято пушек 79; в том числе 48 медных, сверх оных 3 мортиры и довольное количество снарядов.

Приобретением острова Тенедоса эскадра обеспечена была в главнейшей потребности пресной воды и доставлено оной удобное пристанище, которое, находясь от Дарданелл в 25 верстах, дало возможность наблюдать пролив и лишить Константинополь сообщения с Архипелагом.

Описание острова Тенедоса

Остров сей был сборным местом греков, осаждавших Трою, и, как повествует Вергилий, местом, куда удалились греки, дабы оставить троянцев в пагубной безопасности. Часть ворот, несколько торчащих колонн и высокие кучи камней, видимые с кораблей наших, составляют бедные остатки Илиона. Конечно, сии развалины не принадлежат к древней Трое, ниже к той Троаде, которая Александром Македонским построена была на могиле Ахиллесовой; но, вероятно, суть остатки Трои, возобновленной уже в позднейшие времена. Однако ж некоторые путешественники с помощью воображения нашли тут часть дворца Приамова, а три кургана, видимые близ развалин, назвали Ахиллесовой, Патрокловой и Аяксовой гробницами. По причине, что турецкий 20 000-й корпус стоял лагерем близ развалин, не можно было осмотреть их, но я часто и с удовольствием любовался прекрасным положением окрестностей. Обширная равнина, распещренная многими деревнями, тщательно обработана и примыкает к зеленым хребтам Идалийских гор, между коими выше всех стоит славный Олимп.

Остров Тенедос, длиной 18, шириной 12 верст, имеет почти круглый образ. Исключая три горы, в северной части лежащих, прочая поверхность его плоска. Взошед на Торо, гору, более других возвышенную, где устроен был телеграф, весь остров с городом, крепостью и гаванью виден кругом как на чертеже; почему турки и называют его книжка остров. Кроме небольшого дубового и плодовитого леса на юго-западной и нескольких пашен и лугов на западной и северной стороне, весь остров покрыт виноградными садами, кои дают славное тенедское вино, вкусом и крепостью не уступающее портвейну.

Город невелик; все улицы в нем узки и кривы. На трех площадях и во многих домах есть водометы с прекраснейшей водой. Турки могут похвалиться одним только искусством проводить и иметь всегда хорошую воду. Водоемы в городе, водопроводы в виноградных садах показывают, что турки довольно знающи в сем роде строений. Греческая часть города, лежащая на север, имеет плохие каменные дома с подвалами для вина. Осматривая греческий монастырь, признаюсь, пожалел о нынешних греках, видя дурные строения, бедность и унижение их духа; тщетно предавался я великолепным мечтаниям о славе их предков. Смотря на все, греческим ныне называемое, все прелести воспоминаний исчезают и горестная истина ясно показывает несчастье тех, кои с гордостью всех, не носящих имя грека, некогда именовали варварами! Турецкая часть города с прекрасными мечетями и минаретами, украшенными позлащенной луной, не может не понравиться тому, кто их в первый раз увидит. Смесь греческого и арабского зодчества, витые колонны, множество весьма не совершенной резьбы, какая-то странная, но приятная несоразмерность и разнообразие бросаются в глаза. Турецкие дома имеют верхний этаж, сделанный из тонких досок, с окнами, обращенными на двор, и целые улицы состоят из одних только высоких заборов. Здешние греки, столь долго живши с турками, приняли их обыкновения, носят чалмы и, кажется, мыслят подобно чалмоносцам. С начала нашего здесь пребывания гречанки не показывались на улицах, все их удовольствие состояло в том, чтобы ввечеру выйти на террас своего дома и закрыться шалью так, чтобы никто не мог видеть их лица, но в короткое время они ознакомились и с нашими обыкновениями. Сперва хотя и удушали себя покрывалами, но стали, оставляя одни только глаза незакрытыми, выходить на прогулку, потом сидели на террасах несколько открывши лицо, потом, когда увидели, что это нашим офицерам нравится или может и услышали похвалу красоте своей, уже без робости занимались рукодельем у открытых окон; а где их не было, там их пробили, и потом скоро сбросили покрывала, нарядились, стали выходить всюду и город оживился.

Кладбища турок и христиан представляют печальную противоположность. Первое, осененное кипарисами, прохлаждаемое журчащим водоемом, украшается надгробными памятниками в виде гробниц, пирамид, а большей частью мраморных столбов, увенчанных грубо иссеченными чалмами, из коих на тех, кои умерли насильственной смертью, надписано, по повелению какого султана они были казнены. Турки убитого по воле монарха не почитают преступником, ниже приписывают какое-либо бесчестие его детям, но чтут память его как мученика!.. Христианское же кладбище, вместо надгробных камней, между дикой травы покрыто иссохшими костями и черепами. Нет ничего грустнее, как сравнение сих двух кладбищ, где даже в равенстве смерти замечается отличие между властителем и рабом.

Сохранившаяся от пожара турецкая баня заслуживает особенное внимание. Оная нагревается снизу, так что теплота одной комнаты бывает более или менее другой, по мере удаления от печи. Каждые пять зал покрыты стеклянным куполом, а в стенах нет ни одного окна. Внутри пол и стены выложены белым мрамором. В первой зале и в нескольких особенных малых покойцах раздеваются. Во второй посредине поставлен водоем холодной воды. В третьей в вазы беспрестанно струится чистая холодная вода, а чрез кран получается горячая. В последних залах, где пол очень горяч и воздух довольно жарок, сделаны низкие мраморные полки, на коих греки, не хуже наших парильщиков, умеют мыть и выправить кости посредством жестокого трения куском грубого стамеда или какой-то травы. Турки по законы обязаны часто мыться и ничего не жалеют для украшения бань, сделавшихся для женщин театром роскоши и щегольства; это одно удовольствие, которое им предоставлено, и они умеют им пользоваться. Турчанки, идучи в баню, выряжаются как можно лучше, проводят в них по целым дням, и сии собрания между женщинами, лишенными всякого удовольствия, конечно, могут почесться некоторой отрадой; ибо в банях только, хотя пред особами своего пола, могут похваляться своей красотой, смеяться, петь и играть без запрещения.

Крепость Тенедоская построена генуэзцами; она четвероугольная, имеет цитадель с башней, находящейся в стенах главного вала, отделяется от города сухим рвом и небольшой площадью, бруствер низок, стены ветхи, нет казематов от бомб, никакого строения для гарнизона и один только пороховой погреб. Крепость, находясь у моря и под горой, во время осады с моря или с сухого пути не может долго выдерживать оной; ибо навесные с горы выстрелы, даже и ружейные, могут перебить всех людей, и с сей стороны крепость совершенно открыта и беззащитна. Пушки также неисправны; некоторые, подобные дарданельским, стреляют мраморными ядрами или заряжаются мешком каменьев. Малый редут защищает с южной стороны гавань, в которой поместиться может до 20 малых судов. Пролив между островом и анатольским берегом, имея глубину от 9 до 12 сажен, грунт везде ил, составляет хотя открытый, но хороший рейд.

Плавание до Солоник и обратно в Тенедос

По взятии Тенедоса турецкая эскадра, состоящая из 8 кораблей, 6 фрегатов и 50 лансонов и канонерских лодок, спустилась к устью Дарданелл. Главнокомандующий, желая уменьшением своих сил выманить неприятеля из крепкой засады, приказал контр-адмиралу Грейгу с кораблем «Ретвизаном», фрегатом «Венусом» и одним идриотским корсаром идти в Солоники, дабы сей богатый торговый город лишить сообщения с Архипелагом, и если представится какой-либо ко вреду неприятеля случай, то нечаянно появиться и оным воспользоваться. Вследствие сего 19 марта отряд оставил Тенедос. На другой день совершенное безветрие остановило нас у Афонской горы. Высота ее 2 ½ версты уменьшала расстояние, в каком мы от ней находились, и когда солнце начало заходить, то длинная тень ее далеко за нас простиралась на восток. Во время солнцестояния конец тени достигает до Лемноса, в 100 верстах от нее лежащего. Эллиан повествует, что на вершине горы воздух особенно здоров, отчего живущих там некогда называли макробии.

То есть долголетние. Чрезмерная высота горы делает, что солнце при восхождении показывается на вершине гораздо прежде, нежели у подошвы по западную сторону горы. Филострат в «Жизни Аполлония» пишет, что многие философы удалялись на сию гору, дабы лучше наслаждаться зрелищем небес, столь к вершине ее близких, и приятным положением окрестностей, на дальнее расстояние видимым.

В самой глубочайшей древности гора Афон посвящена была Аполлону, коего капище стояло на том мраморном верху, где ныне сооружена церковь Преображения Господня. Еще более она была известна тем, что Ксеркс, хотя и мог обойти ее, хотел для сокращения пути своему войску перерыть ее; а другие уверяют, что Александр Великий предполагал сделать из нее статую, изображающую всадника на коне, и на каждой руке выстроить по городу. Во время гонений отшельники построили там монастыри, коих теперь считается 20, и с тех пор Афон называется святой горой.

Монастыри расположены по покатости горы один над другим от вершины и до самого моря, так что издали представляют они огромную лестницу, ведущую на небеса. Белые стены, коими окружены монастыри наподобие замков, и златоверхие главы церквей столько поражали зрение и говорили чувствам, что я не мог свести с них глаз, желал поклониться сим святым местам, думал, что, быв столь близко, непростительно русскому не посетить их; но море зарябело, ветерок подул, и мелькающие в кельях огоньки скоро скрылись и угасли. Огорченный, с стесненным сердцем, должен был расстаться с набожными мыслями и плыть против воли туда, куда веял ветер.

Ночь была светла, день последовал за ней прекраснейший и ветер дул самый умеренный; мы плыли вдоль берега Македонии и, чем ближе подходили к Солоникскому заливу, тем места становились более прелестны. Когда миновали мы город Кассандрию, окруженный каштановым лесом, то по обе стороны залива открылись нам два совершенно разных вида. Восточный берег являет взору равнину, легким скатом от горизонта склоняющуюся к морю, покрытую полями, лугами и небольшими перелесками плодоносных рощей. Малые ручьи искривленным направлением текут к морю, рисуют, так сказать, по земле узоры и украшаются многими селениями, рассеянными на берегах их. Западная сторона, берег Фессалии, представляет высокие голые скалы, уныло склонившие главы свои к морю. На них не видно было и малейшего следа жилища; славная гора Олимп, величественно восходя до небес, поражала взор своей огромностью; печальные сосны, растущие на ее вершине, колеблемые ветром, качались над пропастями, со всех сторон ее окружающими. И в сих-то вертепах, засыпанных вечным снегом, кочует воинственное племя эпиротов, кои, подобно майнотам, до сих пор сохранили свою независимость. 15 000 сих воинов ежегодно, когда поспеет жатва, сходят на долины и предают все огню и мечу, во избежание чего солоникский паша удовлетворяет их нужды, починяет им ружья, дает порох и свиней, и сия горсть людей, под щитом непроходимых гор и дикой храбрости, не боится ни наказания, ни мщения. Кроме Олимпа, горы: Осса, Пелион и Пинд, последняя с раздвоенной вершиной, прославленные древними стихотворцами, также Темпейская долина, Термские теплицы и река Пеней тут же находятся, словом, на каждом шагу и на обеих сторонах залива места ознаменованы каким-нибудь знаменитым именем и происшествием.

22 марта к вечеру, не доходя Солоники, корабль и фрегат бросили якорь, а корсар с контр-адмиралом пошел далее для осмотру крепости, и в ту же ночь возвратился назад, 23-го на 15 саженях глубины в семи верстах от города отряд бросил якорь; против нас в устье реки видно было несколько лодок. Вооруженные гребные суда взяли их и привели к кораблю контр-адмирала; с оных лодок предположено было бомбардировать город.

Солоника лежит в конце залива между двумя реками, обнесен высокой четвероугольной стеной и бойницами, окружность сих стен, по-видимому, может простираться от 20 до 30 верст. С морской стороны город защищается только двумя башнями, вооруженными 19 большими пушками, стреляющими мраморными ядрами; амбразуры их очень велики и запираются железными затворами; между башнями, которые несколько выдались вперед, на городской стене поставлено 20 орудий обыкновенного калибра; тут останавливаются купеческие суда. С сухого пути, от северо-востока, город защищается зáмком, называемым Семибашенный; он стоит внутри главного вала и отделяется от города большим полем. Солоникский рейд окружен ровными местами, цепь Фессалийских гор тут прерывается, но вдали другой хребет гор окружает равнину, орошаемую пятью реками, из коих Вардар и Вистрица судоходны; от сих рек вода на рейде пресна. Мыс Бернус защищает рейд от южных ветров; оный, будучи закрыт и с прочих сторон берегом и притом имея глубину от 5 до 9 сажен, грунт ил с песком, удобен и безопасен. В городе считают 48 мечетей, 30 греческих монастырей и 36 синагог. Обширный купол соборной церкви Св. Дионисия превышает все здания. Евреи, богатейшие из жителей, производят значительную торговлю хлебом, лесом, рогатым скотом, вином и хлопчатой бумагой.

24 марта шлюпка с контр-адмиральского корабля ездила два раза в город; были переговоры: контр-адмирал требовал выдачи французской собственности; но как губернатор города, населенного 100 000 жителей и защищаемого 10 000 янычар, словесно в оном отказал, то после полудня фрегат наш снялся с якоря, дабы приближиться к крепости, но, не дошед к оной на пушечный выстрел, приткнулся к мели и хотя скоро и, по мягкости грунта, без вреда сошел с оной, но предприятия было сим замедлено.

На другой день подул крепкий северный ветер, почему контр-адмирал принужден был оставить предприятие. Отряд снялся с якоря и, по причине мрачности и сильного ветра не выходя из залива, остановился у деревни Паноми. 26-го поутру, когда ветер уменьшился, отряд снова вступил под паруса; корсар пошел в Скополу для взятия там нагруженных пшеницей турецких судов, а корабль и фрегат 30 марта соединился со флотом у Тенедоса.

На передовом посте у Дарданелл

2 апреля корабль «Мощный» и фрегат «Венус», назначенные для блокады и наблюдения неприятельских движений у Дарданелл, сменили корабли «Рафаила» и «Ярослава». Отряжаемые в авангард корабли обыкновенно в 8 верстах от крепостей останавливались у пустого острова Маври, где могли наливаться водой. Поелику наши суда находились весьма близко от пролива, были всегда в готовности сняться с якоря и вступить в сражение; то со времени прибытия нашего флота в Архипелаг не только судно, ниже одна лодка не осмеливались приближиться к Дарданеллам; торговля совершенно прекратилась, и многолюдная столица, наводненная проходящими войсками и обремененная содержанием другой армии, собранной для защиты Дарданелл и Константинополя, скоро истощила все запасы; недостаток и в сем месяце был уже чувствителен.

Дарданельский[77], в древности Геллеспонтский, пролив, получил свое название от царя Дардана, построившего на нем город своего имени (ныне малые Дарданеллы). Невозможно поверить, чтобы на таком течении, которое иногда бывает по 6 миль (10 ½ версты) в час, мог Ксеркс утвердить чрез пролив мост; по сей же причине еще менее вероятна прекрасная история Геро и Леандра. Устье пролива между европейской и азиатской крепостью имеет 10 верст ширины, у крепости Сестос и мыса Барбиери суживается до 2 ½ верст; далее за крепостью Абидос и мысом Пескис до крепости Галиполи ширина 4 1/4 версты. Первые укрепления построил Магомет II, возобновил их Магомет IV, а последние построены в 1770 году кавалером Тоттом. Теперь поставили новые рекошетные батареи наравне с поверхностью воды (à fleur d’eau), так что прорывающийся корабль, во всю длину канала на расстоянии 63 верст (36 миль), должен будет сражаться на оба борта, а часто выдерживать огонь с четырех крепостей вдруг. За всеми сими грозными укреплениями излучистое направление канала, сильное течение, бьющее из стороны в сторону, отмели у многих мысов находящиеся, наконец спорное течение в устье, идущее у одного берега к северу, а другого к югу, делает проход чрез Дарданеллы весьма опасным и даже непроходимым.

Остров Имбро

В ночь на 3 апреля три вооруженные шлюпки «Мощного» и «Венуса» с 120 солдатами, матросами и албанцами отправились на остров Имбро для покупки провизии и для приглашения жителей привозить оную в Тенедос. На рассвете мы пристали по южную сторону острова. Пастухи без робости встретили нас на берегу; потом пришли и поселяне ближней деревни и с радостью предложили, хотя немногое, но все, что они имели, не требуя платы; но как от них ничего не хотели взять даром, то тут обнаружилась сметливость греков, кои за то, что прежде отдавали за 10 копеек, стали требовать рубль. При всем том несколько домов не могли снабдить нам нужным; почему лейтенант Рикорд отправил мичмана Поздеева в город, в 20 верстах от берега лежащий. Я оставлен у судов.

Имбро горист и плодороден. Горы покрыты дубовым и карагичевым лесом; долины, орошаемые многими небольшими источниками, покрыты плодоносными деревьями, виноградниками и частью производят пшеницу, ячмень и кукурузу. Несмотря на богатство природы, жители бедны. Дома их сложены из камней без всякой связи, плоские крыши покрыты плитой или хворостом. Каждый начальник селения, турка, требует подарка. За свободу богослужения начальник острова требует ежегодно иногда произвольную подать. Если тотчас не внесут ее, приказывает сломать церковь. Сие несчастье случилось и с здешними жителями. Не знаю, почему думал священник, будто бы я имею право позволить жителям возобновить церковь. Он в длинной речи изъявил свое прошение. Когда переводчик, мало разумевший итальянский язык, пересказал мне, что он от меня хочет, то я удивился; но имея в мысли внушения начальства «сколько можно снисходительно обходиться с греками»; и притом полагая, что отказ мой не будет им понят (ибо не только офицера, но и простого солдата почитают они существом гораздо их превосходнейшим), я дал мое согласие и принужден был идти вместе с народом туда, куда меня повели. Мы спустились в овраг, со всех сторон закрытый сплошной густотой дерев. Внизу под скалой не без сожаления увидел я одни стены часовни. Священник прочел молитву, окропил святой водой, и прихожане ревностно принялись поправлять стены, принесли дверь и солому, чтобы сделать крышку; люди наши также им помогали; я подарил попу медный складень; он столь был обрадован сим подарком, что не знал, как благодарить, и всем его показывал. Когда исправление церкви приходило к концу, вдруг прибегает молодой человек и с испуганным лицом уведомляет, что турки напали на наших в городе и почти всех побили. Я воротился к шлюпкам, собрал своих людей, лейтенант Рикорд, начальствовавший отрядом, приказал поставить по возвышениям часовых и, дабы дождаться вернейших сведений, перевесть баркасы к одному мысу, где на случай удобнее было защищаться. Между тем люди, возвращавшиеся из города с провизий, сказывали, что в северной части острова отряд турок точно набирает матросов для флота. Начальник селения отправил в Тенедос лодку уведомить о сем адмирала. Около полудня несколько турок показались в отдалении на горе, но скоро отступили и скрылись за горы. Между тем все наши люди собрались, и баркасы в 6 часов пополудни отправились к маврам.

День был жарок, и море тихо, но заходящее солнце предвещало бурю; небо покрылось мрачностью; южный горизонт горел молниями и от сей же стороны шла зыбь. Слишком нагруженный баркас начало заливать, ветру еще не было, но сильным волнением выбивало весла из рук гребцов. Не успевая отливать воду, принуждены мы были бросить в море купленную провизию, ядра, порох и все другие тяжести. После полуночи ветер подул, но противный, и нас несло к Дарданеллам. Матросы, другой день не имея покоя и 10 часов сряду гребя без отдыха, напрягали последние усилия, но баркас мало подвигался вперед против зыби. К утру ветер начал свежеть: на рассвете сделалась буря, но, к счастью, я успел взять выше островов Маври и мог полным ветром пристать к кораблю «Мощному». Ночь сия стоила мне великого беспокойства, ибо, не имея с собой компаса, не был точно уверен, так ли держу, и если б не удалось достигнуть к Маври, то бы должен искать спасения в Дарданеллах, что и случилось с двумя катерами корабля «Мощного»; но к счастью, корабль «Скорый» и «Венус», отправленные адмиралом к Имбро, увидели их, спустились и спасли; у «Венуса» под самыми батареями европейского мыса изорвало марсели, и фрегат с крайней опасностью едва мог обойти мыс Грео.

«Скорый» и «Венус» прибыли к северной оконечности Имбро, высадили там 300 солдат и албанцев, но турок не нашли; ибо они уже переехали на лодках в залив Сарос; почему «Скорый» возвратился в Тенедос, а «Венус» занял свой пост в авангарде. На фрегате меня встретили как воскресшего из мертвых; ибо греки, посланные с Имбро, уверяли, что нас всех побили.

10 апреля турецкая эскадра из 7 кораблей и 6 фрегатов пришла из Мраморного моря и остановилась в устье Дарданелл у азиатской крепости, а 2 корабля стали у европейского берега. Сего числа 4 наших корсара прошли за остров Имбро к западу.

Офицерский запас уже давно истощился, морской провизии матросам выдавали также скупой рукой; надеялись что-нибудь достать на Имбро; но я возвратился оттуда по пословице: ездил ни по что, привез ничего. В полночь, на праздник Пасхи, слушали заутреню, любовались пальбой со флота и Тенедосской крепости и сами при громе артиллерии обнялись, похристосовались по-братски, поздравили друг друга с великим праздником; а разговелись черным размоченным сухарем. Не привыкнув в такой день столь строго поститься, хотя мы и шутили, но не долго; скоро все разошлись по каютам философствовать, предаваться романическим мечтаниям, один лег спать, другой пел заунывные песни. Матросы также сбивались с ладу, прохаживались на шканцах в новых мундирах, вспоминали, как в России в сие время уже все веселы, и также шутили с горем пополам. К вечеру со флота виден был идущий баркас; оный пристал к нашему борту, наполненный баранами, бочонками вина, корзинами яиц и зелени. Какая радость! Адмирал вспомнил о нас и, уделив из своего запасу, прислал нам разговеться. Подарку этому мы так обрадовались, что тотчас развели на кухне огонь, часто посылали торопить поваров и наконец в полночь сели обедать. На рассвете и матросы разговелись, начались игры и песни, все были довольны, забыли прошедшее и с большим удовольствием наслаждались настоящим. Турки в Дарданеллах что-то суетились, корабли переходили с места на место. Может, они думали воспользоваться нашим праздником, но как бы они обманулись; у нас кроме великого изобилия воды, получаемой с островов Маври, вино в бочках очень повысохло.

16 апреля корабли «Уриил» и «Скорый» сменили нас в авангарде, а мы возвратились к Тенедосу, где флот наш усилился двумя кораблями, прибывшими из Адриатики, и 20 корсарами, кои, получив военные флаги, отправились в разные места Архипелага для крейсерства.

Залив Сарос

21 апреля, дабы уничтожить сообщение чрез залив Сарос, находящийся по северную сторону Дарданельского полуострова, откуда могли перевозить провиант, капитан получил повеление идти между Имбро и Румелийским берегом. Контр-адмирал Грейг в то же время с 4 кораблями отправился к Смирне, где должен был крейсировать пред входом сей гавани между Хио и Метелином. Главнокомандующий имел в предмете как блокаду сего богатейшего торгового города, так и то, чтобы развлечением сил поощрить турок выйти из Дарданелл. К нам присоединился идриотский корсар, курьер Архипелагский, капитан Кирико Скурти.

22-го, по прибытии в залив, взяли два судна и, прошед до самого конца его, остановились на якоре у островков, на одном из коих находится укрепленный монастырь. Турки сделали по нас несколько безвредных выстрелов. 23 апреля, возвращаясь назад, у пунто Журонто заметили два судна, называемые здесь соколевы, они были отшвартованы[78] к берегу, толпа турок были готовы защищать их. Маневр, который сделал капитан корсара, заслужил общую похвалу и принес бы честь наилучшим матросам. Ветер был свеж, корсар близ берега под всеми парусами дал залп, пустил беглый огонь картечью, уменьшил паруса, задержал несколько ход, придержался как можно ближе к соколеве, и в то время баркас, бывший на бакштове, пристал к ней, греки вскочил на судно, в одно мгновение ока обрубили канаты и таким образом вытащили оное кормой на бакштове из гавани в море. Два пленных, взятых на соколеве, показали, что в сем местечке находится султанский магазейн и пекут хлебы для армии, посему фрегат бросил тут якорь, несколькими выстрелами очистили берег и все гребные суда, тотчас были туда посланы; греки также не замедлили к нашим людям присоединиться и в полчаса, когда неприятельская конница, артиллерия и пехота начали спускаться с высот, успели нагрузить другую соколеву хлебами, мукой и всем, что попало под руку, остальное зажгли и возвратились без потери.

Прибытие наше в Сароский залив причинило туркам немалое беспокойство. Большая их армия, которой вверена была защита Дарданелл и столицы, соединилась и заняла кругом берегá залива, ибо тут они ожидали высадки наших войск. Главнокомандующий, нашед средство иметь сообщение с Константинополем и даже с армией генерала Михельсона, действовавшей на Дунае, с намерением распространил слух, будто бы 100 000 наших и английских войск, вместе с греками и славянами, выйдут на берег в сем заливе, и таким образом, оставив Дарданеллы в стороне, пойдут прямо в столицу, которая от конца залива находится только в трех днях марша. Слуху сему столько поверили, что 5000 албанцев взбунтовались, заклепали в одной дарданельской крепости пушки и, видя свою ошибку, после кровопролитного сражения пробились и ушли в свои горы, предав на пути все турецкие селения огню и мечу. К сему присоединился недостаток в хлебе, который прежде получали из Египта и Архипелага; и с сего времени Константинополь был свидетелем кровавых происшествий. Многие паши были казнены, а потом и сам султан Селим был свержен с престола.

Обошед кругом Сароский залив и отправив призовые суда в Тенедос, мы подошли к западу вдоль Румелийского берега. За мысом Энио у города Нино видно было в устье реки на мелководье и под крепостью 30 лодок; на них невозможно было напасть, однако ж корсар наш, возвратившись к ним ночью, взял своим баркасом 2 лодки, а мы, проходя близ берега и не встретив ни одного судна, бросили якорь в открытом море, на глубине 34 сажен по западную сторону Самондраки, куда на утро 24 апреля пришел и корсар.

Остров Самондраки

Самондраки, имеющий в окружности от 30 до 40 верст, лежит по западную сторону Имбро, против Румелии. На нем нет ни одной пристани, кроме якорных мест по западную и южную его сторону находящихся. Вид острова с западу, где мы стояли на якоре, представляет один из прекраснейших проспектов в природе. Холмы, возвышения, наконец горы, отдельно стоящие, наполняют все его пространство. Высокие горы имеют голые вершины, изредка поросшие строевым лесом, меньшие, составляя уступы первых, покрыты плодоносными рощами, между ними зеленые долины, тучные луга и хижины, разбросанные по берегу малых источников, подобно блестящим точкам, показывались в отдаленности.

Турки, бывшие на острове, бежали в Румелию. Новый начальник из греков приехал на фрегат, поднес подарки, состоящие в плодах и вине, и неотступно просил капитана послать в город, лежащий от берега верстах в 15, несколько солдат, дабы тем обрадовать народ и устрашить турок, которые, узнав, что русские заняли город, и по отбытии фрегата не осмелятся из Румелии возвратиться на остров. 40 солдат и столько же греков с корсара рано поутру отправились двумя дорогами в город. Мне поручен был сей отряд с таким выставлением, чтобы пригласить греков возить съестные припасы в Тенедос, а турок, если какие попадутся по дороге или приведены будут жителями, взять в плен.

Мы шли с пригорка на пригорок, с горы на гору, везде встречая прелестную природу, в полном цвете, разнообразии и богатстве. Тут проходили мы бор дубовых, ореховых и каштановых дерев; там густой лес смоковничных, миндальных и черешневых, коих ветви переплетены диким виноградом и жасминными лозами. Спускаясь с гор, мы входили в прекрасные долины. Зеленые ковры лугов, поля, виноградники и сады, дремлющие под тенью гор, свежесть утра, красота и дикость мест, удовольствие встречать на каждом шагу неожиданное зрелище, видеть необыкновенных птиц, обонять запах неизвестных у нас цветов, словом, чувствовать себя перенесенным в другой мир, где каждый взор, сообщая сердцу новое и живое впечатление, часто останавливал меня, и я в мечтания блуждал в очарованных садах Армиды. Иногда дорога шла узкой тропинкой, пробитой на отвесе, тут скалы висели над головой, там пропасти зияли под ногами, но, прошед сей опасный путь и взошед на гору, с одной стороны открылось шумящее море, с другой – прелестная долина. Разбросанные в беспорядке хижины, скрывающиеся под тенью пирамидальных тополей; виноградные сады и большое поле хлопчатой бумаги, разделенное обширным ровным лугом, примыкавшим к скале, на коей в половине ее высоты, в пустынном уединении показывалась бедная церковь с кладбищем, осененным кипарисами; а ниже ее водопад, обширным жерлом как бы политый из урны, вырывался из скалы, падал и издали представлял светящееся зеркало, за коим обильный поток, стекая вниз по долине, изгибался по лугу светлой чертой; наконец, рогатый скот, спокойно щиплющий мураву, стадо овец, бродящих под скалой и отдыхающих вокруг водопада, и козы, прыгающие по обрывам, довершали картину и составляли совокупно прелесть сельской жизни.

Наконец прошед тесное ущелье, между двух каменных утесов заключенное, вправо открылись развалившиеся стены крепости, а за ней и город. Дабы известить жителей о нашем прибытии, провожавший нас начальник город просил сделать несколько выстрелов, после коих с барабанным боем пошли вперед. Вскоре мы увидели толпу народа, вышедшую к нам навстречу. Священник в ветхой рясе окропил нас святой водой, подал мне в руки кипарисный крест и, когда я приложился к нему, то взяв у меня обратно оный, благословлял солдат; потом сказал краткую речь, в которой я и переводчик мой поняли одно имя Александра, затем, принимая от мальчиков букеты цветов, подал мне и каждому солдату, прося украсить ими шляпы и киверы. После сей церемонии гражданские, как казалось, чиновники, ибо в платье их не было от других различия, поднесли мне медовые хлебы и соль. При восклицаниях народа «Да здравствует Александр» вступили мы в город вместе с народом, на лицах которого ясно изображена была радость, смешанная с каким-то священным благоговением. У дверей каждого дома, хозяин, кладя руку на грудь и немного наклонившись, подносил хлеб и соль, женщины с великим любопытством и робостью, может быть, происходившей от стуку барабанов, смотрели на нас с террас домов. Впереди шел священник и начальники, они вывели нас за город на одно возвышение, где небольшое четвероугольное место, огражденное перилами, было устлано коврами; меня просили войти и сесть там на подушку, солдаты стали вокруг, началась новая церемония; начальник города с 6 другими и попом вошли и, в почтительном отдалении опустясь на колена, сели предо мной. Один из стариков с жаром говорил длинную речь; но переводчик мой, худо знавший по-гречески и еще менее по-итальянски, сказал мне: они просят, чтобы мы оставили несколько солдат для защиты их от турок, что содержание берут на себя и желают дать присягу в верноподданстве. На сие я отвечал, что Архипелаг уже объявлен под покровительством нашего императора, что присяга не нужна там, где нет сомнения в верности и преданности, что, впрочем, с особенными просьбами они могут отнестись к главнокомандующему, а я имею только поручение установить цену съестным припасам и пригласить жителей доставлять оные в Тенедос. На сие начальники отвечали, что некоторое количество провианта и скота, собранного турками для армии их, в Румелии расположенной, мы можем взять как собственность неприятеля; сверх того, желая доказать готовность свою, они обещали собрать к вечеру еще несколько провизии собственно от себя. Впредь же, как не имеют удобных лодок для перевозки скота в Тенедос, они будут отпускать дров сколько угодно, а провизии – сколько могут на корабли, для сего присыламые, по цене условленной и самой умеренной. Они сдержали слово: глашатели обвестили всех начальников семейств, что именно каждый из них должен к вечеру доставить на фрегат.

И тут, как на Имбро, я должен был позволить возобновить разоренную церковь, но священник здешний был счастливее прежнего. Капитан подарил ему рясу и образ Николая Чудотворца в окладе. Начальник города пригласил меня к себе обедать, и после того, как у нас на святой неделе попы, должен был переходить из дома в дом и непременно чего-нибудь откушать; солдаты также усердно были угощаемы. В одном доме нашед женщину, раненую турком, у которой пуля остановилась в ноге, за неимением у здешнего лекаря инструментов, послал я на фрегат за своим, которой вынул пулю, дал наставление, как лечить, и снабдил лекаря некоторыми медикаментами.

Местоположение города мне очень понравилось. Три каменные бесплодные горы, сходясь подошвами, составляют узкий треугольник, с двух углов которого быстро текут два источника, соединяются и одним течением вертят несколько колес, обращающих небольшие жернова, весьма просто устроенные и без всякого над ними строения. С двух сторон по хребту гор построены ветряные мельницы, которые служат и для защиты; с третьей стороны стоит крепость. Обошед угол ее, тотчас увидишь город, разделенный по скатам на три слободы. С первого взгляда нравится он диким, уединенным своим положением. Строения представляют кучу разбросанных хижин, низких мазанок с плоскими крышами. Все они каменные без полов, с двумя малыми окнами и в средине составляют одну нештукатуреную комнату. Дом лекаря, почитающийся лучшим, обит в средине резными кипарисными досками.

Крепость построена генуэзцами; от стен ее осталась только одна круглая бойница и развалившееся строение, в погребах коего лежала пшеница. Зерна, почерневшие от времени, можно было отделить одно от другого; но как скоро сожмешь их в руке, то они обращались в земляную пыль. И пшеничное зерно, столь тленная вещь, чрез несколько столетий, подобно мраморной статуе, торжествует над временем и разделяет с ним вечность.

Самондраки изобилует хлебом, плодами, скотом и табаком. Как турки, поселившиеся здесь, не составляют и четвертой части жителей, то греки не все еще утратили свои обычаи. Одеваются по-турецки; женщины ходят с открытым лицом; они прелестны, но не столько красотой, сколько кротостью, целомудрием и особенной склонностью к мирной семейственной жизни известны в Архипелаге. Все женихи, и богатые, и ревнивые, и благоразумные, ищут здесь невест своих. Самондраки древле славился капищем, которого предвещания уважались не менее елевзинских.

Получив на сем малом острове более запасов, нежели ожидали, 26 апреля снялись мы с якоря и, пользуясь тихим попутным ветром, плыли близ Румелийского берега. У местечка Макри несколькими выстрелами пустили ко дну три лодки. Тут был укрепленный шанцами лагерь; турки по пустому стреляли в нас из ружей и даже из пистолетов; немного далее корсар наш взял одну лодку, а другую сжег; суда же, бывшие у города Нино и Чиберже, разгрузились и вытащены были на берег. Таким образом лишили мы неприятеля последнего средства доставлять сим путем что-либо из Архипелага. Обошед отмель у мыса Энио, находящуюся по левую сторону при входе в залив Сарос, и миновав другой камень близ остров Имбро, мы спустились к Тенедосу, куда и прибыли 28 апреля. Румелия очень изрядно обработана, отсюда получается лучший курительный табак; берега ее населены кержиалами, или, лучше сказать, военными помещиками. Они не платят никакой подати и только в военное время обязаны служить на коне на своем содержании. Судя по множеству селений, видных у набережной, и особенно по большим табунам лошадей, должно думать, что кержиалы зажиточны. Дома их в виде беседок и павильонов, обыкновенно строемые на берегу реки и под тенью купы дерев, нравятся взору и обещают прохладу и удобство.

Остров Скиро

Капитан фрегата «Венуса» с двумя корсарами, прежним «Курьером» и другим «Ирида» называемым, получил повеление идти к островам Св. Евстратия и Скиро, где изготовлено было для флота несколько съестных припасов и скота. 2 мая, приняв на фрегат 20 албанцев с офицером, снялись мы с якоря и, подошед к острову Св. Евстратия, легли в дрейф. Старшина острова тотчас приехал на корабль, привез в подарок несколько зелени, плодов, вина и обещал на другой же день отправить в Тенедос на своих лодках 100 баранов и столько зелени и вина, сколько собрать может, с обещанием каждую неделю отправлять на флот по две лодки с провизией. От острова Св. Евстратия 3 мая в полночь прибыли в гавань Сан-Джоржио, находящуюся на южной стороне острова Скиро. Один из корсаров наших пошел к Негропонту, а другой к Тино, откуда последний прислал нам два грузовых судна.

Гавань Сан-Джоржио защищается от западных ветров длинным островов Фрикю и тремя небольшими островами, между коими и берегом Скиро простирается большой рейд, где на глубине от 10 и до 30, а далее и 40 сажен, корабли безопасны от всех ветров. Самое лучшее место, где грунт ил, на глубине 10 саженях, находится против одного развалившегося строения, вокруг которого на малое пространство берег покрыт белым песком.

Тихое утро, день прекраснейший, вокруг нас не видно было никакого селения, но зелень лесов, растущих на небольших возвышениях, луга и поля манили выйти на берег. Сев в шлюпку и приближаясь к берегу, приметили мы, что вода на глубине 6 сажен сделалась прозрачна как стекло; там, на чистейшем песке дна, плавали тысячи многообразных полипов, морских ежей, звезд, коньков и всякого рода рыб, столь прелестно испещренных, каких нельзя и вообразить в нашем климате. Кажется, будто рукой можно достать растения, плавающие в глубине; но по точном исследовании они лежали на дне. Но что меня более удивило, то это были играющие на поверхности моря рыбы. Семь довольно больших гонялись за стаей малых, делали различные обороны, из которых некоторые имели сходство с маневрами войск и эволюциями флота.

Как начальник острова, приезжающий на фрегат, обещал не прежде двух дней доставить скот и провизию, а между тем должно было ожидать возвращения корсаров, то для отдыху капитан приказал на берегу раскинуть палатки и половину экипажа свез к оным. Тотчас из балласта сделали походную баню: русскому во всех климатах баня необходима. Люди наши одни ловили рыбу, другие с ружьями пошли в леса, и та, и другая охота была более, нежели удачна. Жители приходили к нам с подарками и столько обрадованы были нашим прибытием, что оставались в палатках до самого нашего отбытия. Мы угощали и ласкали всех равно, ибо начальника от земледельца ничем отличить было не можно.

Скирос имеет в окружности около 150 верст, покрыт невысокими горами. Почва земли на каменистом грунте весьма плодоносна. Виноград дает прекрасное вино, в лесах без всякого призору растут плодовитые деревья. Жители занимаются земледелием, и хлебные поля дают им изобильные жатвы. На всем острове считается не более 400 семейств, разделенных на три селения; большое из них, называемое городом, лежит в северной части острова в миле от моря и занимает такую высоту, что строения кажутся висящими над водой; таким он представлялся с моря, когда мы его проходили. Любопытство побудило меня с тремя товарищами идти в город пешком; но проводник наш в 5 верстах от рейда показал нам развалины древнего Скироса, это нас остановило, мы предпочли древний новому и после сожалели о сем предпочтении. Куски мрамора, глубокие ямы, означающие места строений, колючий кустарник и черепки от сосудов багряного цвета – вот, что осталось от великолепной столицы, где родился Ферекид, где Ахилл в женском платье воспитывался между дочерями царя Никомеда, и где, наконец, умер Тезей. Великолепные здания, нравы и даже образ людей подвержены переменам; все истребляется временем и варварами, в руках которых искусства, науки и художества мертвеют. Но природа остается неизменяемой, мы видим ее в том же велелепии, какова она была при сотворении мира. Возвращаясь назад другой дорогой, мы вошли в лес, обремененный плодами столь редкими, что воображение перенесло меня в счастливые острова Тихого океана, где человек без знания искусств роскошествует в избрании богатых даров земли уединенной и никем не посещаемой. Шум воды привлек наше внимание, мы обратились в ту сторону и увидели прекрасный водопад. Падая с небольшой высоты и разбиваясь о мшистые каменья, весь обращенный в пену, он течет после спокойно, разделяется на два рукава и тем образует островок, поросший огромными деревьями, корни которых, подмытые водой, склонились с обеих сторон речки, соединились ветвями и составили таким образом живой мост. Далее по берегу реки не можно было пройти: терновник, вьющийся виноград, утлые пни и упавшие деревья принудили нас идти кратчайшей дорогой. Зеленый луг привел нас к палаткам. 7 мая, по прибытии корсаров и по принятии 70 быков и 400 баранов, снялись мы с якоря, лавируя к северу при переменном тихом ветре. 8-го в полдень слышны были пушечные выстрелы, а спустя несколько греческая лодка, вышедшая из Тенедоса, уведомила нас, что турецкий флот вышел из Дарданелл; посему, сделав корсарам сигнал держаться соединенно, мы поставили все паруса и 9 мая рано поутру в густом тумане сошлись с флотом нашим, состоящим из 10 кораблей и 7 корсаров, по западную сторону Тенедоса и вместе с ним стали на якорь на прежнем место против крепости.

Высадка турецких войск на остров Тенедос

7 мая, по захождении солнца, телеграф дал знать, что турецкая эскадра снимается с якоря, к полудню вышла оная из пролива и расположилась на якорях выше островков Маври к Анатольскому берегу, всех числом кораблей восемь, между которыми один 120-пушечный и три 80-пушечные, фрегатов о 50 пушках шесть, шлюпов 4, бриг 1, лансонов и канонерских лодок до 50; флагманы были: капитан паша Сеид Али, капитан-бей (адмирал) Патрон Бей (вице-адмирал) и один адмирал, начальствующий гребной флотилией.

Главнокомандующий, будучи уверен, что турки и с большими силами не возмогут скоро овладеть крепостью Тенедоской, на вечер того же числа при северном ветре с 10 кораблями вступил под паруса и, обойдя остров Тенедос по южную сторону, направил путь к острову Имбро. В движении сем адмирал имел в предмете, чтобы дать неприятелю более способа устремиться на остров и тем самым отвесть его далее от пролива: притом, если бы северный ветер подул хотя сутки постоянно, чего и ожидать должно было по настоящему времени, то флот наш мог бы выйти у неприятеля на ветер, отрезать его от пролива и принудить к битве, которой он тщательно старался избежать; но 8-го числа во всем день случились штили и переменные противные от севера маловетрия.

9 мая поутру ветер был противный от северо-востока свежий, небо облачно и временно дождь, к тому же и лунное затмение при полнолунии, все сие обещало продолжительную ненастную погоду или бурю; то, чтобы не подвергнуть корабли какому неприятному приключению, в 9 часов утра флот спустился к острову Тенедосу и при самом положении якоря нашел от севера жестокий шквал с дождем, дул с полчаса с великой силой, потом ветер, дождь и мрачность начали упадать и погода прояснилась. В полночь ветер стих, и к досаде нашей опять сделался от NO легкий.

8 мая, когда флот наш находился у Имбро, турки поспешно высадили десант в 4 верстах к северу от крепости Тенедоской. Майор Гедеонов, с 2 ротами с 2 пушками пришед на место, после малой перестрелки первый неприятельский отряд принудил отступить. Турки отошли к лежащему на ружейный выстрел от Тенедоса маленькому голому островку и под прикрытием сильного картечного огня гребной флотилии вторично и в большей силе вышли на берег. Майор, не давая им осмотреться и устроиться, немедленно на самом берегу отважно вступил с неприятелем в ручной бой. Турки не могли выдержать такого натиску и, не имея места к отступлению, бросались в воду и на лодки; новые толпы заступали их место и имели ту же участь. Высадкой располагали французские офицеры; три раза под защитой канонерских лодок турки выходили на берег и, невзирая на решительность и мужество, в великом беспорядке наконец отступили и отплыли к Анатольскому берегу. Жители тенедоские и греки других островов, по случаю бывшие тогда в городе, показали в сем случае храбрость и отважность похвальную. Турок убитых на берегу сочтено 200 человек, 30 выбросило морем, сверх того потонуло две лодки и с людьми. А как при каждом их отступлении поражаемы они были картечью из 4 пушек, то вся их потеря должна простираться до 300 человек. С нашей стороны, по выгодному положению, коим люди были укрыты от картечных выстрелов неприятельской флотилии, потеря состояла только в 5 раненых солдат и 4 греков.

Дарданельское сражение 10 и 11 мая

10 мая с утра ветер был от NO самый удобный для турок, если бы они расположены были атаковать нас; но неудачное покушение на Тенедос лишило их бодрости, и два флота стояли в виду друг друга во всякой готовности. В полдень два судна под парусами шли на нашу линию. Почитая их брандерами, «Венус» по сигналу вступил под паруса, но по осмотре оказалось, что то были австрийские; шкиперы просили адмирала позволить возвратиться им в Триест. Наконец после полудня в 2 часа, к общей всех радости, ветер сделался от SW, который в летнее время бывает здесь очень редко. Едва оный начал навевать, то на «Твердом» раздался пушечный выстрел и поднят сигнал сняться с якоря. Радость, надежда сразиться с турками была общая на всем флоте; не думали об опасностях предстоящей битвы, боялись только штиля и перемены ветра. В полчаса все корабли были уже под парусами и в ордере баталии. Мы ожидали, что турки, не осмелившись атаковать нас, примут нападение наше, стоя на якоре; но они вскоре также снялись, потом пять кораблей их близ крепостей бросили якорь и, снова отрубив канаты, вступили под паруса, весь флот их направил путь в Дарданеллы. На «Твердом» поднят сигнал несть всевозможные паруса и напасть на неприятеля каждому по способности. Легкие корабля пошли вперед, но ветер начал стихать, наконец переменился, подул от W и довольно свежий, турецкая эскадра поспешала на всех парусах войти в Дарданеллы, ветер им к тому весьма способствовал. Хотя в узком месте пролива не можно было надеяться чем-нибудь овладеть, но храбрый наш адмирал решился дать им удар при дверях самых крепостей.

В 6 часов, когда день клонился уже к вечеру, «Венусу», бывшему впереди, сделан сигнал атаковать отделившийся корабль[79]. Мы, подойдя к нему под корму, открыли огонь. Вскоре «Селафаил», «Ретвизан», «Рафаил» и «Сильный» напали на другие корабли и сражение началось за полчаса до ночи. Корабли наши, упреждая неприятельские, проходя между ними вперед, обходя с кормы или носу, бились одновременно на два борта. «Селафаил» первый догнав 100-пушечный корабль капитан-паши, дал ему залп в корму и, когда оный стал приводить на правый галс, дабы избежать сего огня, то корабль наш, поворотя чрез фордевинд, упредил его и снова напал на него с кормы. «Уриил» толь близко миновал турецкий вице-адмиральский корабль, что такелажем своим сломал у него утлегарь. Сенявин стремился на Сеид-Али и, прошед под корму корабля Бекир-Бея, вступил с ними в бой с обоих бортов; потом, спустившись, атаковал капитан-пашу так близко, что реи с реями почти сходились. Сеид-Али, показав сначала желание драться, отпаливался тут весьма редко и на всех парусах, уклоняясь от корабля «Твердого», несся под свои крепости. Все турецкие корабли также на всех парусах спешили за своим адмиралом в Дарданеллы, вовсе не помышляя о сражении; многие из них, опустя борты, даже не защищались; напротив того, наши корабли, каждый по способности своей, то спускаясь, то приводя, то убирая, то прибавляя парусов, преследовали и поражали на самом близком расстоянии, стреляя наиболее вдоль их кораблей. В восьмом часу наступила темнота, ветер начал уменьшаться, в самом устье пролива флоты смешались, и от двойного течения одни наши корабли, у азиатского берега бывшие, выносило из Дарданелл, другие прижимало к европейским крепостям и несло в пролив, с обоих берегов коего мраморные ядра поражали друзей и неприятелей без разбору. Для отличия на наших кораблях подняли на мачте по три фонаря, турецкие корабли, бывшие близ нас, сделали то же; и от сего несколько времени были биты своими и нашими кораблями. Дабы в темноте и узкости не вредить друг другу, корабли наши стали выходить из пролива, и сражение в 9-м часу кончилось, но с некоторых перестрелка продолжалась до 11-го часу. Бегство неприятельского флота столь было поспешно и беспорядочно, что три корабля стали на мель у азиатской крепости. В первом часу пополудни, при совершенном штиле, эскадру нашу вытащило течением из Дарданелл, и все корабли по сигналу стали на якорь, где кто находился.

Во время сражения адмиральский корабль «Твердый» столько приблизило к европейской крепости, что пули стали вредить. Адмирал приказал закрыть фонари и буксировать корабль шлюпками. Потеряв из виду огни, отличающие корабль главнокомандующего, весь флот чрезмерно был сим обеспокоен, и как в сие время лавировали мы пред входом в Дарданеллы, то, проходя, спрашивали друг друга, где адмирал? но скоро среди неприятельского флота начался весьма правильный беглый огонь, дым прочистился, показались три фонаря, и мы крикнули ура! это был Сенявин. На другой день, когда корабль «Сильный» поднятым с флагштока вполовину брейд-вымпелом известил о потере своего капитан-командора, мы, сожалея о славной смерти сего достойного начальника, обещавшего Отечеству хорошего адмирала, еще более опечалены были, не видя на стеньге твердого вице-адмиральского флага. Не могу описать общего при сем смущения. Я, будучи при повторении сигналов, первый заметил сие и, смотря в зрительную трубу, не видя на стеньге флага, воображал или лучше, мне казалось, что оный развевает. Капитан, вахтенный лейтенант и другие офицеры, бывшие на палубе, также смотрели и, ничего не видя, бледнели и не смели спросить друг друга, жив или убит адмирал. Матросы один за одним выходили на шканцы, смотрели, также боялись сообщить друг другу свои мысли, искали предлога сойти в палубу и там в печальном безмолвии клали земные поклоны у образа. В таком расположении духа подошли мы под корму «Твердого». Капитан наш, вместо обыкновенного рапорта, спросил: здоров ли адмирал? нам отвечали: слава Богу! мы еще сомневались; но Дмитрий Николаевич показался в галерее, в одно слово раздалось у нас на фрегате громкое радостное ура; адмирал сделал знак, что хочет говорить, но матросы не скоро могли умолкнуть и он, поклонившись, ушел.

11 мая поутру три турецких корабля были довольно подавшись от устья Дарданелл в море; два из них буксировались гребным флотом. До 10 часов было тихо; когда же в сие время ветер подул попутный, то эскадра снялась с якоря, начала соединяться, а в полдень, когда ветер несколько прибавился, сигналом контр-адмиралу Грейгу с кораблями «Ретвизаном», «Селафаилом», «Скорым», «Ярославом» и фрегатом «Венусом» приказано видимые неприятельские корабли стараться отрезать, взять или истребить. Между тем турецкие корабли на всех парусах поспешали в пролив; наш отряд догнал их почти у самых крепостей и, не возмогши никак взять их выше под жестоким на себя огнем, действовал на проходе по кораблям и флотилии отменно удачно. Корабли турецкие после первых залпов отпаливались весьма слабо; истребление парусов, подбитие снастей и разрушение корпусов их видно было глазами. Неприятель, имея в выгоду свою попутный ветер, который в то время установился так свеж, что и при противном течении они подавались вперед; наш же отряд, обращенный бортом к течению, выносило из пролива; но за всем тем трижды успели мы сделать обороты к нанесению большого вреда неприятелю. Гребной флот, защищавший неприятельский корабль, стоявший на мели ниже азиатской крепости, бежал. Другой корабль, догнанный «Селафаилом», а после и «Ретвизаном», бросился на мель под прикрытием европейских крепостей и своего флота. Вице-адмиральский, желая пробраться в пролив у азиатского берега, будучи сильно обит, бросил якорь, потом снялся и, уклоняясь от огня нашего отряда, также стал на мель; близость оной к азиатской крепости препятствовала атаковать его как должно. Между тем ветер начал тихнуть, течением корабли наши снесло ниже турецких; почему сигналом приказано отряду контр-адмирала соединиться с эскадрой. 12-го флот наш сточл на прежнем месте у Тенедоса.

В сие сражение убито: матросов 26, ранено: офицеров 3, гардемарин 1, албанских офицеров 2, нижних чинов 50 человек; повреждения же, какие случились, все на другой день были исправлены. Турецкий флот, невзирая на крепости, тесноту пролива и ночь, уклоняясь от сражения, был сильно разбит. Три корабля их оказались неспособными к службе, потеря в людях простиралась до 2000 человек. Капитан-паша удавил вице-адмирала и двух капитанов на корабле своем. Спустя несколько дней после сражения он принял вице-адмирала очень ласково, но лишь вышел он из каюты, вмиг был задавлен. Поступок сей покажется сначала слишком жестоким; но, входя в причины, оный не есть таков и, напротив, в нем заключается доброе намерение. Турки думают иначе о исполнении смертных приговоров и говорят, что лучше умереть нечаянно, нежели продолжительно страдать в ожидании определенной казни. В Турции не объявляют преступникам о решении их судьбы и, выводя его из тюрьмы на казнь, обыкновенно объявляют милость, прощение султана, а как многие в самом деле получают оные, то осужденный вместо страха, конечно мучительнейшего самой смерти, надеется, радуется и вдруг без торжественного шествия на эшафот, без грозного приуготовления, нечаянно умерщвляется, и необходимая смерть, определенная законом, тем самым по возможности облегчается.

Если в сражении на сухом пути человек оказывает всю силу мужества, то в морском должен иметь всю неустрашимость; и хотя в обоих управляет нами рука Божия, но в последнем воля его очевиднее. В первом мы сражаемся и умираем только от руки сопротивника, не боимся, что земля расступится под ногами нашими, не думаем взлетать на воздух, и если проигрываем битву, то укрываемся в крепостях или находим спасение в выгодном занятии мест и искусстве своего полководца. Мореходец же, отделенный от смерти одной доской, заключенный в тесной, плавающей по воде крепости, в коей нет места, где бы, укрывшись, можно было с выгодой поражать неприятеля, сражаясь с которым, еще должно бороться с ветром и волнами. Близость земли и удаление от нее равно могут быть бедственны. Подводный камень и отмель уничтожает его предприятия, и то, что препятствует одному, служит в выгоду другому. Сей выгодой пользуется только тот, кому ветер благоприятствует, или, как говорится по-морскому, кто на ветре. Часто самый опытный и храбрый адмирал, завися от силы и перемены ветра, не может победоносного флота своего ни от бури спасти, ни воспользоваться одержанной победой. В морском сражении смерть является во всех видах. Кроме ядра, картечи и пули, бьет людей обломками и щепами, летящими от бортов и мачт. При взорвании и потоплении, все погибают, счастливый только спасается. Абордаж превосходит ужас кровопролитного штурма тем, что побежденный в отчаянии может зажечь свой корабль, и тогда враги вместе летят на воздух.

12 мая, в то время, как тело капитан-командора Игнатьева с военными почестями предали земле в Тенедоском монастыре, капитан наш получил повеление, для наблюдения неприятельских движений, идти к Дарданеллам. Турецкий флот устроился в линию близ крепости Ченак-Колеси, один же корабль, как думать должно, более поврежденный, на буксире канонерских лодок шел далее в пролив. 16 мая корабль «Мощный» соединился с нами, 18-го же контр-адмирал Грейг с пятью кораблями остановился пред устьем Дарданелл, так что не только судам, ниже лодкам, не можно было пройти в пролив. Фрегат наш с «Мощным» возвратился в Тенедос.

Капитан-командор Игнатьев убит был ядром в голову в то самое время, как он намеревался свалиться с неприятельским кораблем. Отечество лишилось в нем человека просвещенного, мореходца осторожного и воина неустрашимого. Честолюбие его было основано на истинном достоинстве, при обширных познаниях, дух его стремился ко всему изящному и благородному. Пышность в домашней жизни, совершенное бескорыстие по службе были отличительнейшими чертами его характера. Он был горд, но любил отличать, награждать своих подчиненных; был, к несчастью, иногда вспыльчив, но в сем искренне раскаивался; никогда власть свою не употреблял во зло и боялся быть несправедливым.

Остров Ипсера

21 мая получили мы с корсаром «Иридой» повеление сделать поиск над появившимся в Архипелаге французским о 28 пушках корсаром, и потом под Смирной простоять несколько времени для наблюдения 10 купеческих судов, готовившихся оттуда выйти. В ночь на 23-е число корсар «Ирида» отстал от нас, а мы, прошед весьма близко южный мыс острова Ипсеро, легли в дрейф. Поутру, находясь против порта Сан-Николо, капитан приказал мне с 2 вооруженными гребными судами осмотреть, нет ли в числе 18 судов, стоявших в гавани, французского корсара. Старшина острова, ехавший на фрегат, встретился со мной и уверял, что если бы французский корсар осмелился прийти к ним, то непременно был бы взят. Невзирая на его уверения, я осмотрел все суда и, не нашед ничего подозрительного, вышел на пристань. Город Сан-Николо построен на мысу; улицы в нем прямы; посреди города лежит площадь с прекрасной церковью; дома каменные двухэтажные, европейской архитектуры; нижние жилья служат для складки товаров. Псариоты, так же как и идриоты, почитаются искусными морскими промышленниками. Остров их бесплоден; они живут морем, имеют прекрасные суда и очень зажиточны. На их содержании два корсара служили при нашем флоте. Порт невелик, открыт только юго-восточным ветрам, и суда на глубине от 5 до 9 сажен, грунт ил, находят в нем хорошее пристанище. Хотя было еще очень рано, однако же народ толпился вокруг нас. Я, чтобы увидеть город, только пробежал по нем и по усильной просьбе принужден был войти в один дом, где подали мне завтрак; другие также просили сделать им честь, но, торопясь возвратиться на фрегат, я отказался и пошел к пристани.

Оставя Ипсеро, мы плыли вдоль западной стороны острова Хио, где представляется взорам обрывистый каменный утес, и дошед до Никарии поворотили на восток. За сим островом виден был Патмос, где святой Иоанн в заточении написал «Апокалипсис». Остров сей, как и Никария, покрыт прекрасной зеленью и лесом. Никария получил имя свое от Икара, дерзостного сына Дедалова, который, приближась к солнцу, растопил восковые свои крылья и упал в море близ острова Иктиозы, с того времени названого Икара, а ныне Никария. Хотя день был жаркий, однако ж наши крылья не растопились, и мы, продолжая плыть по северную сторону Самоса, 24 мая ввечеру бросили якорь в небольшой серповидной гавани, называемой Вохти. Она открыта от северного и западного ветра и имеет 22 сажени глубины, грунт ил.

Остров Самос

Лишь только положили мы якорь, посланные от города поздравили нас с прибытием и на двух лодках в подарок для команды привезли зелени, плодов, мяса и вина; они ходатайствовали за доброго своего турецкого губернатора, который, узнав о нашем приходе, оставил город в намерении удалиться с острова. Капитан приказал уверить его, чтобы он, если греки им довольны, не опасался русских. Чтобы узнать достоверно, где находится французский корсар, послали гонцов во все гавани острова.

На другой день нашего пребывания в Самосе было воскресенье; мы поехали к обедне в город. Оный выстроен на горе в двух верстах от гавани, вокруг набережной коей видно несколько магазейнов и лавочек. Церковь только что отстроена, снаружи приятного вида, а внутри живопись на образах столь дурна, что лики святых не иначе как по надписям узнать можно. Иконостас расписан золотом, голубой и красной краской и украшается маленькими, одна на другой поставленными витыми колоннами. Для женщин хоры с решеткой, закрыты навесом. Для стариков по сторонам сделаны род кресел, в которых не сидеть, но прислониться можно. При выносе упоминали имя государя, которое распространило в церкви молчание, и все слушатели положили земной поклон с благоговением. Сколь нам было сие приятно, всякий русский сердцем удобно может себе представить. Здешний дьячок, старик лет 60, славится своим пением, голос его чист и громок; он пел с такой страстью, силой и напряжением, что труд его по справедливости немаловажен. Голова его беспрестанно обращалась к небу, руки попеременно прилагал он к сердцу или простирал к алтарю, весь дрожал и находился в полном исступлении. Носовой напев его имеет нечто особенное, ибо всех слушателей приводил в священный восторг.

Город, называемый Копа, расположен неправильно; в нем есть кривые, прямые, широкие и узкие улицы, каждая площадь с фонтаном. Дома итальянского и восточного вкуса, кто имеет прекрасную жену и ревнив, то по-турецки окна на двор; кто редко бывает дома и имеет доверенность к своей любезной, у того окна на улицу; дом с балконом и террасой. Словом, всякий строится, как ему вздумается. Тут подметено, там куча сору, тут прекрасный раскрашенный дом, возле него хижина без окончин, которые заменяются деревянными решетками. Базар закрыт от солнца полотном; в низких лавочках, где едва можно сидеть поджав ноги, разложены пестрые шелковые товары, а возле них мясная лавка.

Архонт, славное титло, которое носят греческие начальники городов, пригласил нас к себе. Когда проходили мы городом, толпа народа или, лучше, весь город шел за нами. На площади у фонтана девицы (ибо их узнать можно по заплетенным и опущенным косам), оставляя свои кувшины, подносили нам букеты цветов, коими они украшают головы. Архонт богат, дом его убран великолепно, но без вкуса. Каменные стены обиты резными кипарисными досками. Резьба немного лучше той, которой наши ямщики украшают свои ворота. Нас ввели в большую комнату, кругом в окнах, стекла в них круглые и разноцветные, как в мечетях; потолок испещрен красными, голубыми и золотыми полосками, исходящими от одного круга, в центре коего подвешена хрустальная люстра. Прекрасные ковры и пестрые шелковые диваны на полу по-турецки составляют лучшее убранство в восточном вкусе, и угощение было также по-азиатски. Во-первых, подали кофе и трубки, потом облили всех розовой водой, накурили комнату ладаном и мастикой, наконец сама хозяйка поднесла медовые миндальные пирожки, варенье с перцем, шербет с амброй, ликеры и вино также с ароматами, а в заключение сушеные дынные семечки. При прощании каждого из нас одарили, даже и вестовых – кому достался цитрон, кому шитый кисет для табаку, кому позолоченная трубка, кому мастиковые четки или резной образок трудов затворников афонских и, наконец, одному синего стекла стаканчик, а последнему горсть табаку.

Архонт просил удостоить присутствием нашим их праздничные забавы. Мы пошли к пристани и на лугу возле города увидели толпы женщин и мужчин. Нас привели в загородной дом английского консула и посадили на балконе. Наряд женщин, сохранивший нечто от древних одежд, нравится еще более потому, что молодые вообще пригожи, и даже из пожилых нет ни одной дурного лица. Тюник достигает только до колен и держится на белом шелковом или серебряном парчовом поясе. Широкие шировары из полосатого, весьма прозрачного флеру, подвязываются розовыми лентами к желтым или красным мештям (турецкие башмаки). Женщины носят небольшой тюрбан и шаль, два конца от тюрбана, вышитые шелком или золотой битью, опускаются сзади, два локона впереди их падают на открытую шею. Девицы плетут волосы в мелкие косы и опускают их по плечам. Шея и руки у всех нагие, грудь едва прикрыта розовой дымкой. Черные волосы при белизне и свежести лица, глаза полные огня и стыдливости, величавый рост, тонкий стан, брови дугой, как бы нарисованные, стройность всех членов и правильные черты лица делают наружность женщин столь необычайной и прелестной, что, несмотря на неловкость их, воображение находит в них подобие с теми образцами, коими греческие ваятели и живописцы, без сомнения, руководствовались для совершеннейшего произведения умственной красоты в изображаемых ими богинях и нимфах. Начались пляски, и я могу сказать, что видел Олимпийские игры. Скрипка, тимпан и бубенчик, сопровождаемые унылым и тихим пением, составляли музыку. Пляшущие держались рука за руку. Вожатый пел с расстановками стих, прочие повторяли только последние его слова. Между тем все вдруг и согласно, подымая руки вверх, плавно переступая с ноги на ногу и всем корпусом из стороны в сторону наклоняясь, медленно обходили кругом. За сей пантомимой, также при унылой, но несколько скорой музыке, последовала круговая пляска, в которой танцующие кружатся разными оборотами, развиваются и опять сходятся в круг. Сия пляска совершенно подобная тем, кои мы видим в греческих барельефах, может быть, одна только сохранилась от времени учреждения Олимпийских игр. Онато по глубокой ли старине своей, или по особенной некоей приятности, производит великое действие над зрителями; ибо и те, кои не пляшут, даже старики, сопровождают, сидя, каждое движение пляшущих или умильным взглядом, или движением ног своих.

Самос лежит против Эфеса и отделяется от Малой Азии Микальским проливом. Остров сей посвящен был Юноне. В великолепном ее храме ежегодно отправлялось торжество в воспоминание бракосочетания ее с Юпитером. В сие время юношество всей Греции стекалось в Самос. Антоний и Клеопатра, приготовляя флот против Октавия, в одно таковое празднество расточали столько сокровищ на театрах и играх, что и самые самосцы, чрез меру любившие забавы, говорили: что ж они будут делать, одержав победу, если так веселятся прежде сражения? Кучи камней и мраморов, близ порта Вохти показываемых, мраморная стена, упавшая в море, обломки колонн, капителей, водопроводов, как уверяли меня, суть остатки древнего Самоса. В 3 верстах от города сохранились от Юнонина капища только три колонны ионического ордена; я их не видал и не имел любопытства видеть, потому что множество мраморных столпов, без сомнения, также составлявших храмы или иные здания, валялись близ самой гавани. Самос славился рождением в нем философа Пифагора, ревностного защитника переселения душ; Сивиллы, предсказавшей рождение Иисуса Христа, и тирана Поликрата, который после преблагополучной жизни познал из опыта, что никто не должен почитать себя совершенно счастливым прежде смерти.

Самос почитается из числа изобильнейших Архипелагских островов. Поверхность его покрыта горами, называемыми Ампелос, на скатах коих произрастает виноград, дающий мускатное вино, известное у нас под именем мальвазии. Самые вкусные плоды поспевают здесь два раза в год. Палящий зной, освежаемый морскими ветрами и ночной росой, содержит землю всегда влажной. Хлопчатая бумага, шерсть и масло, доставляют жителям значительные выгоды; сверх того здесь делают шелковые материи и легкое полусукно, употребляемое греками и турками.

Греки, строго наблюдая посты, большую часть года питаются рыбой, с отменным вкусом ее приготовляют и с отличным искусством умеют ее ловить. Они употребляют намет или круглую шелковую сетку. В тихую погоду молодые люди вместо прогулки ходят по берегу и, заметив рыбу, бросают намет с руки так искусно, что оный расстилается по воде, помощью грузил тотчас опускается и, стягиваемый снурком, становится мешком. Надобно иметь привычку, ловкость и проворство, чтобы сим образом поймать рыбу.

Крейсирование между Хио, Чесмой и Метеленом

По прибытии из Тенедоса корсара «Панагеи» с повелением от главнокомандующего, 28 мая снялись мы с якоря и пошли к востоку. Прибыв в Микальский пролив, мы крейсировали тут в ожидании корсара, который пошел к западу вокруг Самоса. Ветры были тихие и переменные, погода прекраснейшая. Берег Малой Азии низок, весь покрыт зеленью и множеством турецких селений, кои приметны по прекрасным минаретам, украшенным позлащенными лунами. Видимые поля, кажется, весьма тщательно обработаны. Смотря на сии достопамятные в истории места, исполненные славой человеческих деяний, представлялись мыслям развалины древнего великолепия Греции: тут каждый шаг ознаменован славным событием и памятником. Взирая на них только издали, невозможно было не сожалеть, что проходишь мимо. Я довольствовался зрением в трубу, приводил на память бытописания, отыскивал древние грады и не хотел верить, чтобы бедные деревнишки Аязалук и Фигена стояли на местах прекрасного Каистра и Эфеса, славного Дианиным храмом, почитавшимся в числе семи чудес света. В построении сего здания, украшавшегося 127 столбами, сооруженными 127 царями, ионяне только чрез 200 лет привели его к окончанию. Герострат, желая заслужить бессмертие, в тот самый день, когда родился Александр Македонский, сжег сей храм; и не обманулся, имя его осталось в истории и сохраняется в потомстве точно так же, как и всех злодеев, которые не один храм, но целые государства предают огню и мечу. В христианские времена Эфес известен третьим Вселенским собором против Нестория, признававшего единое только естество в Иисусе Христе. И тут, где церковь осуждала с толикой ревностью поклонением иконам, ничего иного не видно, кроме изломанных изображений богов язычества. Близ Эфеса находится пещера семи отроков, спавших 200 лет. Чистые воды Меандра и теперь извиваются не в дальнем расстоянии от Каистра: но лебеди, как не стало в Греции стихотворцев, уже более не поют. Отечество Иродота, Гиппократа и Фалеса, города Милет, Галикарнас и Книд, Мавзолова гробница и капище Книдской Венеры также в окрестностях Эфеса находились. В Эфесе преставился святой апостол и евангелист Иоанн Богослов. Апостол Павел писал к гражданам его послание; он же гору Мимас, имеющую раздвоенную вершину, просек мечом. Воспоминание баснословных времен и идолопоклоннического служения не столько занимали мое воображение, сколько воспоминания деяний апостолов, проповедовавших в сих местах веру. Берег от Эфеса к Хио низок, очень населен и, по-видимому, хорошо возделан. Множество минаретов в виде колонн и белых пирамид, длинные и узкие, наподобие стрел, трубы, строение домов совсем отличное от нашего, украшая веселое местоположение, придают прелестный вид даже и маленьким хижинам.

31 мая, соединившись с «Панагеей» в проливе между Хио и Чесмой, взяли мы две соколевы с пшеницей. Тут древние герои Греции уступают место русским. Имена Орлова, Спиридова и Ильина навсегда сохранятся в истории века Екатерины Великой. Я с особливым любопытством рассматривал место сражения, где адмирал Спиридов разбил турецкий флот, и удивлялся, как 15 линейных кораблей и 25 других мелких судов могли поместиться в Чесменской губе, которой небольшая величина, конечно, могла подать мысль сжечь их, и мужественный Ильин столь удачно ввел брандер в турецкий флот, что оного чрез 5 часов не стало. Иностранные писатели, по предубеждению и пристрастию, славу истребителей оттоманской морской силы приписали своим одноземцам. Орлов, удостоенный титла Чесменского, заменен контр-адмиралом Эльфистоном, а подвиг Ильина приписан Дугдалю, и как, по-видимому, некем было заменить Спиридова, то они о нем и не упомянули. В одном английском издании Гутрая о сожжении турецкого флота сказано: «Дугдал, лейтенант в российской службе, при столь опасном и отважном предприятии, оставленный своими подчиненными, один подвел брандер к турецкому кораблю». Симито ложными сказаниями, когда дело сие еще находится у всех в свежей памяти и когда участвовавшие в сем сражении еще живут, хотят отнять честь у русских предводителей и, не довольствуясь сим, стараются унизить храбрость и известное послушание и подчиненность российских воинов.

Два дня лавировали мы между Хио и Чесмой. Хио являет взору обширный сад, простирающийся от краев моря по скатам гор, коих голые вершины от севера, запада и юга составляют ограду, в коей лимоны, апельсины, померанцы и лучшего сорту виноград, будучи обращены к востоку, как в оранжерее, достигают последнего совершенства. Хио в древности имел 36 городов и назывался житницей римского народа. Ныне города заменены деревнями, а хлебные пашни садами, столь хорошо обработанными, что Хио по справедливости почитается лучшим и плодоноснейшим островом в Архипелаге. Шелковые, парчовые и штофные изделия приносят жителям великие выгоды в торговле. Мастика, род весьма приятного запаха смолы, текущей из пня и ветвей лентискового дерева, с великим старанием здесь разводимого, составляет главнейший доход правительства. 2500 пудов первого разбора мастики отправляется ко двору. Серальские красавицы, дабы сделать дыхание приятным, беспрестанно ее жуют, от нее десны укрепляются, а зубы получают белизну.

Хио присваивает себе честь рождением Гомера. В недальнем расстоянии от города показывают квадратный домик, который жители называют школой Гомера. Почтение греков ко всему, что имеет сношение с сим великим стихотворцем, сохранило сей древний памятник. На сем же острове развалины одного здания почитают Нептуновым храмом, недалеко от коего течет ручей, которого вода делала древних безумными; обстоятельства теперь переменились; вода ныне никому не вредит, однако ж многие сходят с ума, только не от воды, а от красавиц. Трагический стихотворец Ион, историк Феопомп и философ Феокрит были гражданами Хио.

Город Хио защищается четвероугольной крепостью, в коей турки всегда содержат 10-тысячный гарнизон. Строение, занимающее довольное пространство возле крепости и вокруг гавани, как дома, так и церкви, новой европейской архитектуры. Здешние греки из всех архипелагских почитаются просвещеннейшими, большая из них часть говорит по-итальянски и весьма обходительны с иностранцами, нет места, как уверяют, где бы вольнее жили, как в Хио. По сей причине, также по дешевизне и приятству климата, многие итальянские и французские семейства здесь поселились.

Хиоские девушки почитаются наилучшим украшением сералей султанов и вельмож. Красавицы хиоские в такой славе, что за них платят иногда по 100 000 пиастров. Такая высокая цена, как мне кажется, объясняет столь свободное и столь несообразное с ревностью греков обращение хиоских девушек и того, что они лучше других гречанок образованы. Самого посредственного состояния говорят по-итальянски и учатся петь и танцевать. Корыстолюбие родителей, конечно, непростительно, но желание при тягостной неволе иметь в зяте сильного покровителя некоторым образом их извиняет. При том такое здесь обыкновение, а обыкновение, как и мода, имеют свои законы.

1 июня подошли мы к устью Чесменского залива. Французский корсар был разоружен и стоял под самой крепостью. Ввечеру сего дня на лодке, шедшей из Хиоса в Чесму, взяли трех матросов, служивших на корсаре, которые объявили, что капитан их Николо Идриоти, узнав, что фрегат ищет его, продал корвет Чесменскому коменданту, распустил людей и сам уехал в Хио. На взятой лодке отправлено письмо к турецкому коменданту, но он вместо ответа сделал по оной несколько выстрелов. Перешед к Хио, и с тамошней крепости встречены мы были по турецкому обычаю весьма издалека тремя выстрелами, корсар наш в ответ выпалил из фальконета. 2 июня, лавируя к Смирне между островов Спалмадором и мысом Калаберно, на рассвете увидели бриг, по вооружению похожий на военный, с фрегата выпалили из пушки, подняли флаг и требовали, чтоб бриг подошел для переговора; оный же, не подымая флага, спустился по ветру и поставил все паруса, желая как, вероятно, укрыться в Чесму; но мы, поставя брамсели, скоро его догнали; бриг лег в дрейф, поднял американский флаг, а как по бумагам его оказалось, что он идет из Марселя в Смирну, оба порта неприятельские и давно объявленные в блокаде, то бриг, назваемый «Гектор», нагруженный сахаром и кофе, задержан, мне поручено, вместе с другим призом, отвесть его в Тенедос и сдать в призовую комиссию. Фрегат остался пред входом в Смирну и перехватил еще два судна с грузом, на одном из коих взят капитан французского корсара. 3-го числа, за крепким противным ветром, фрегат укрылся в Скиро, откуда 7 июня прибыл в Тенедос. Лавируя к северу у западной стороны Митилена, я любовался прекрасным его положением. Остров сей в плодородии не уступает Хио, преимуществует в том, что горы его покрыты лесом, годным для корабельного строения, и кроме безопасной гавани Кастро имеет еще три другие. Винные ягоды почитаются лучшими в Леванте. Митилен, древний Лесбос, был отечеством Сафо, Алкея, Питтака и Феофраста. Эпикур и Аристотель имели здесь свои школы. Терпандр первый изобрел лиру о семи струнах, и лесбосцы славились не только искусными музыкантами, но и особенным развращением своих нравов. Для чести девиц лесбийских неотменно нужно было, чтобы первым мужем был чужестранец, и потому-то всякий приезжий обязан был взять жену, хотя бы и на одну ночь. Даже новейшие путешественники пишут, что обряд сей переменился только в том, будто бы поп ищет приезжему невесту, богатому позволяет выбирать, а бедного принуждает довольствоваться его выбором, и сам благословляет чету, посредством чего новобрачные и родственники успокаивают свою совесть. Мне казалось невероятным, чтобы такой обычай мог быть между нынешними греками. Я спросил о сем мнения лоцмана, жителя из Мило, грека весьма остроумного и потому уже довольно просвещенного, что он говорил по-итальянски и пел Гомеровы стихи. Вот его ответ: «Правда в Митилене есть несколько таких девушек, каких в Италии весьма много; но они не выходят из своего звания, сии несчастные, как и везде, ценой здоровья и добродетели промышляют свое содержание, при том они скрываются от глаз света; из сего вы заключить можете, почему они предпочитают иностранцев и имеют ли нужду в попе».

Пребывание в Тенедосе

4 июня при крепком северном ветре, лавируя, прибыл я на «Гекторе» в Тенедос. Комиссия, по рассмотрении бумаг, судно и груз признала справедливым призом; ибо кроме того, что Марсель и Смирна были порты неприятельские, но уже три американские суда были отпущены с тем, чтобы они объявили своим консулам, что впредь нейтральные суда, у Смирны взятые, будут почитаться добрым призом. Шкипер с твердостью выслушал решение суда, но люди его, лишившись заслуженного жалованья и в таком удалении от отечества не имея надежды получить откуда-либо помощь, просили меня ходатайствовать за них. Адмирал, вошед в их положение, приказал удовольствовать людей жалованьем и на проезд их возвратить часть груза, купленного на деньги матросов, и потом доставить им случай возвратиться в Смирну или Мальту, куда они пожелают. Шкипер Торнден и все его люди сначала не хотели верить такому снисхождению и были столько обрадованы милостью адмирала, что хотели лично благодарить его, но Дмитрий Николаевич, узнав их намерение, не принял их. При прощании шкипер признался, что он почитает себя слишком счастливым, что попался к нам в руки, ибо он три раза был в плену: у испанцев, французов и англичан, и его отпускали только в одном платье. Как бриг оказался весьма легким в ходу и притом способным для военной службы, то адмирал приказал весть его в гавань, разгрузить, исправить и поставить на него 10 пушек.

Тесная блокада Дарданелл произвела в Константинополе чувствительный недостаток в съестных припасах, следствием которого был бунт; султан Селим свержен янычарами с престола, а новый, Мустафа, решился взятием Тенедоса удалить нас от Дарданелл, и были слухи, что капитан-паша скоро выйдет из пролива. На случай сражения адмирал избрал план сражения совершенно новый и дал капитанам кораблей следующее наставление:

«Обстоятельства обязывают нас дать решительное сражение, но покуда флагманы неприятельские не будет разбиты сильно, до тех пор ожидать должно сражения весьма упорного, посему сделать нападение следующим образом: по числу неприятельских адмиралов, чтобы каждого атаковать двумя нашими назначаются корабли: „Рафаил“ с „Сильным“, „Селафаил“ с „Уриилом“ и „Мощный“ с „Ярославом“. По сигналу № 3 при французском гюйсе, немедленно спускаться сим кораблям на флагманов неприятельских, и атаковать их со всевозможной решительностью, как можно ближе, отнюдь не боясь, чтобы неприятель пожелал зажечь себя. Прошедшее сражение 10 мая показало, чем ближе к нему, тем от него менее вреда, следовательно, если бы кому случилось и свалиться на абордаж, то и тогда можно ожидать вящего успеха. Пришед на картечный выстрел, начинает стрелять. Если неприятель под парусами, то бить по мачтам, если же на якоре, то по корпусу. Нападать двум с одной стороны, но не с обоих бортов, если случится дать место другому кораблю, то ни в каком случае не отходи далее картечного выстрела. С ним начато сражение, с тем и кончить или потоплением, или покорением неприятельского корабля.

Как по множеству непредвиденных случаев невозможно сделать на каждый положительных наставлений, я не распространю оных более; надеюсь, что каждый сын отечества почтится выполнить долг свой славным образом.

Корабль „Твердый“.

Дмитрий Сенявин».

23 мая 20 янычар, перехваченных на лодке, объявили, что они, не получая давно жалованья и претерпевая крайние во всем недостатки, бежали с острова Лемноса, дабы возвратиться в дома свои. По поводу сему главнокомандующий отрядил на другой день контр-адмирала Грейга с четырьмя кораблями к Лемносу разведать о состоянии тамошней крепости и гарнизона, и если они находятся в слабом положении, то предложить коменданту о сдаче, на тех же условиях, какие сделаны были туркам на острове Тенедосе. Контр-адмирал, прибыв к Лемносу, послал предложение и получил ответ: «Как старейшины и градоначальники теперь рассеяны по острову и по отдаленности не могут скоро собраться, то и просит дать ему на сие некоторое время посоветоваться». Между тем 25-го числа главнокомандующий получил известие, что из Константинополя прибыло в Галлиполи несколько кораблей, фрегатов и других разной величины военных судов, то послан бриг «Феникс» возвратить эскадру Грейга к Тенедосу.

Турецкий флот точно получил подкрепление и, хотя ветер ему способствовал выйти, но он оставался за крепостями в том же положении, почему главнокомандующий 1 июня снова отправил к Лемносу контр-адмирала Грейга с 5 кораблями, дабы сим разделением флота нашего поощрить турок выйти из Дарданелл и еще раз попробовать сразиться с нами. 2 июня контр-адмирал, прибыв в порт Ст. Антонио, отправил аге вторичное предложение о сдаче, соответственное первому. Весь день и ночь прошли без всякого от него ответа, почему 3-го числа под начальством капитана 1-го ранга Лукина высажено 812 человек матросов и морских солдат, и 28 штаб– и обер-офицеров. Войска, несмотря на трудную дорогу, в шесть часов прошед 40 верст, прибыли на вид крепости Ликодии. Капитан Лукин, не видя пред собой и до сего времени не встречая неприятеля, заняв две высоты, тотчас выслал вперед стрелков, кои скоро отыскали его, напали и, будучи подкреплены прогнали к форштату; турки в оном защищались упорно. Сражение, продолжавшееся два часа, решено было отважным подвигом матросов, кои, взошед штурмом на высоту, находившуюся на крыле неприятельской линии, поставили на оной фальконеты и сильным ружейным и картечным огнем принудили турок бежать и заключиться в крепость. Как уже вечерело и солдаты от быстрого марша чрезмерно устали, то капитан Лукин удержал стремление их и на ночь занял выгодные высоты, с которых, как защищаться, так и отступить к кораблям было удобно. На другой день, когда готовились напасть на самую крепость, получено повеление, не предприемля ничего, в ночь возвратиться к кораблям в залив Св. Антония. Главнокомандующий, удостоверившись, что капитан-паша намерен выйти, послал повеление контрадмиралу Грейгу, если турки предположат защищаться, то и усиливаясь оставить осаду крепости и поспешить соединиться со флотом в Тенедосе. Отступление расположено было благоразумно и потери при оном не было. Для развлечения внимания неприятеля корабль «Елена» и фрегат «Кильдюин» сделали нападение на крепость с северной стороны, а войска в 10 часов ночи, сошед с высот, скорым шагом на рассвете прибыли к перешейку, где поставлены были вооруженные гребные суда для прикрытия отступления; но турки не показывались. 5 июня войска перевезены на корабли, а 6-го эскадра прибыла в Тенедос. Потеря наша в сражение под крепостью состояла в 14 убитых и 6 раненых, неприятель потерял до 150 человек убитыми и ранеными, эскадра взяла 7 судов с разным грузом.

Лемнос лежит между Тенедосом и Св. горой. Климат сего острова весьма здоров, здесь никогда не чувствуют больших жаров. Для зимования флота он представляет весьма удобную и безопасную гавань. Покрытый холмами и невысокими горами, остров сей на всяком шагу представляет образ редкого плодородия, кроме всякого рода плодов, изобилует хлебом, вином, рогатым скотом, особенно минеральной землей, известной под именем лемноской или (terra sigllata) печатной земли. Оная почитается лекарством против моровой язвы, от уязвления ядовитых змей и насморков. Для доставания оной начальники острова с рабочими людьми идут на вершину той горы, которая в незапамятные веки долженствовала быть огнедышащей, ибо в утробе ее находят серу, квасцы, пемзу и все признаки извержения, копают глубоко и, когда найдут жилу сей минеральной земли, берут ее столько, сколько, думают, станет на весь год, потом засыпают яму и не позволяют никому доставать ее в другой раз. Во времена баснословные, когда не имели еще понятия о огнедышащих горах, думали, что Вулкан, сверженный с неба Юпитером, упал на сию гору и завел в Сталимене (древнее название Лемноса) первую свою кузницу. Из четырех славных лабиринтов один находился на сем острове. Галлиен, для познания свойства минеральной земли, нарочно ездил в Лемнос, а Филоктет, быв ранен в ногу ядом напоенной стрелой, был отправлен сюда для извлечения.

Осада Тенедоса

10 июня поутру телеграф дал знать, что неприятельская эскадра снимается с якоря. От 8 до 10 часов вышли из Дарданелл турецких кораблей 8, фрегатов 5, шлюпов 2 и бригов 2. Неприятель при свежем северном ветре во весь день лавировал против пролива, а к вечеру бросил якорь у острова Имбро. Бывшие в авангарде корабли «Скорый» с «Селафаилом» и один корсар также бросили якорь под ветром у них.

11-го числа флот наш пополудни в 5-м часу снялся с якоря, но скоро, по тихости ветра, немного подвинувшись к островкам Маври, стал на якорь. По отбытии флота бриг «Богоявленск» вошел в гавань и стал за каменной грядой в таком положении, что, не мешая действию крепостных пушек, мог защищать вход в гавань.

12-го числа вышли из Дарданелл еще 2 турецких корабля, 2 фрегата и присоединились к своей эскадре. От 11 до 14 июня флот наш беспрестанно то становился на якорь, то вступал под паруса и лавировал, дабы приближиться к неприятелю и принудить его к сражению, но слабый ветер и сильное течение из Дарданелл делали все усилия адмирала тщетными. Турецкий флот, следуя движению нашего, также лавировал и держался так, что в случае перемены ветра мог уйти в пролив.

14-го к вечеру ветер несколько поблагоприятствовал, флот наш, снявшись и построившись в две колонны, пошел к 5 турецким кораблям, стоявшим у Имбро, но оные также вступили под паруса и, будучи на ветре, соединились с теми, кои лавировали в устье Дарданелл. Главнокомандующий, испытав, что при сильном противном течении и ветре невозможно отрезать турецкую эскадру от крепостей, а по движениям ее неприятель не показывал желания напасть на нас; то посему и решился, когда довольно стемнело, спуститься за Имбро и, обошед сей остров по западную сторону, где нет такого сильного течения, выйти у неприятеля на ветер.

15 июня, когда наша эскадра, лавируя между островами Имбро и Самондраки, имела слабый ветер, турецкая эскадра, лавируя несколько времени против пролива, вместе с гребным флотом, на коем посажены были войска, спустилась к Тенедосу. В третьем часу пополудни 2 неприятельских фрегата из авангарда напали один за одним на наш корсар, который, будучи прислан от флота, не успел войти в гавань и, находясь близ берега, по причине штиля не мог уйти в море. Капитан корсара поставил судно свое на мель, в сем положении с отличным мужеством сражался до тех пор, пока расстрелял весь свой снаряд, потом пушки бросил в воду и с оставшимися людьми спасся на берег.

В 4 часа турецкий флот, в числе 10 кораблей, 9 фрегатов, корвета и брига и 70 судов гребной флотилии, по приближении на картечный выстрел, держась под малыми парусами, открыл по крепости, городу, шанцам и судам, бывшим в гавани, жестокий огонь. С нашей стороны ответствовано было с отменным прилежанием, а особливо с брига «Богоявленска», которого ни один выстрел мимо не пролетал. Между сего действия, продолжавшегося до сумерек, 30 лодок, приблизившись к северной стороне острова, хотели было сделать высадку; но две роты и 4 оружия не допустили их. Неприятель с потерей и в замешательстве удалился. В 8 часов турецкий флот остановился на якоре по каналу, исключая одного фрегата и нескольких лансон, которые нарочито желали потопить бриг «Богоявленск», но вскоре у фрегата поврежден был руль, он потерял крюс-стеньгу и буксировавшие его три гребные судна пущены ко дну[80]. После сего оный фрегат спустился по течению и отошел от крепости к своему флоту.

Когда сражение еще продолжалось, полковник Падейский, полагая, что «Богоявленск» не в состоянии выдержать другого подобного огня, и притом имея надобность в пушках, послал меня к командиру брига лейтенанту Додту сказать, чтобы ночью свесть пушки, снаряды и людей в крепость, где по надобности в канонирах матросы употреблены будут с лучшей пользой.

16 июня эскадра турецкая построилась в линию по берегу острова так близко, как позволяла глубина. В 5 часов 2 фрегата и 10 лансонов открыли пальбу по нашим укреплениям. В самое сие время гребной флот и корабельные шлюпки, собранные у Анатольского берега, повезли войска на остров. Майор Гедеонов с 200 мушкетер, сотней албанцев и одной пушкой выступил из шанец, дабы, сколько возможно, препятствовать высадке. По прибытии отряда к месту высадки более тысячи турок уже стояли на высоте, прочие лодки под прикрытием кораблей и фрегатов, стрелявших по берегу картечью беспрестанно, высаживали войска в разных местах и тотчас отваливали за другими.

Хотя таковым превосходным силам под выстрелами кораблей не предвиделось возможности воспрепятствовать выйти на берег; но как и отступление без расстройки неприятеля было бы весьма опасно, посему храбрый майор Гедеонов решительно напал на правый фланг неприятеля и столь скоро и удачно сбил его с высоты, что турки в великом беспорядке бросились к берегу, там, будучи поражаемы с одной стороны пулями и штыками нашими, с другой – картечными выстрелами своих кораблей, в отчаянии бросались в море и многие потонули; из двух лодок одна пущена ко дну, другая, потеряв весла и мачту, была прибита к берегу; албанцы вошли в нее и побили всех людей.

Между тем левый неприятельский фланг, весьма усилившись, обходил нас справа и, занимая высоты, подавался внутрь острова; но, усмотря истребление своего правого фланга, остановился в нерешимости. Майор Гедеонов, видя, что столь многочисленному неприятелю не может он всюду противостать, притом потеряв до 80 убитыми и ранеными, в сем числе храброго и опытного капитана Кушамова, пользуясь первой удачей, начал отступать. Неприятель, осмотрев и заметив малочисленность нашу, напал стремительно, но рота гренадер, посланная для подкрепления Гедеонова, явилась вовремя с правого крыла, пустила залп, ударила в штыки, и неприятель, смятый с двух сторон, обратился в бегство. Другой отряд его показался на правом нашем крыле на высотах, но не смел спуститься с них и показывал вид обойти нас в тыл. Три роты, построенные в колонну, приближаясь к шанцам, должны были проходить под картечными выстрелами двух фрегатов; оные пустили залп и не успели сделать другой, как люди наши, рассеявшись, пробежали мимо них благополучно и без потери.

По соединении войск наших в шанцах, защищаемых 14 легкими орудиями, вдруг атакованы оные были весьма несоразмерным числом турок, которых, как после точно узнали, было около 10 000 человек и между ними несколько французских офицеров. Неприятель, будучи отбит в первый раз, еще пять раз нападал и отступал; наши картечные выстрелы и ружейный огонь были столь исправны, что вокруг шанцев лежало немалое число убитых и раненых. Но когда турки заняли гору, с которой тыл наш был открыт, то полковник Падейский отступил в главную крепость в таком порядке, что не потерял ни одной пушки и ни одного человека. Для произведения сего в действие, две роты вышли из шанцев, ударили в штыки и, когда многочисленные толпы обращены были в бегство, полевые орудия отправлены вперед, а за ними прочие войска в порядке вступили в крепость. Малая крепостца, подверженная всякому приступу, по невозможности защищать ее, была оставлена. Неприятель столь был изумлен храбростью войск наших и своей потерей, что даже не смел преследовать, и 2 роты, прикрывавшие отступление, вошли в крепость без потери. Лишь только успели затворить ворота, турки со всех стороны выбежали на площадь и бросились на мост; залп картечью не уменьшил их запальчивости, задние теснили передних и, когда площадь покрылась убитыми и ранеными, тогда отступили, заняли высоты, предместье, малую крепостцу и открыли по главной крепости сильный ружейный огонь со всех сторон. К вечеру получили они с кораблей 3 большие пушки, 9-пудовую мортиру, разные припасы и штурмовые лестницы. Неприятель, зная слабость крепости и полагая иметь к ней легкий доступ, тотчас по пробитии вечерней зари отважно пошел на штурм. Но люди, несшие лестницы, были убиты; другие, подбегая ко рву и не видя там лестниц, обращались назад, но, теснимые задними, отважно стояли под картечным огнем и в темноте и беспорядке были жертвой своей опрометчивости. После знатной потери, каковые бывают при неудачных штурмах, оставили нас до утра в покое.

Капитан-паша, зная положение крепости и то, что она никак не могла бы устоять против нарочитого с морской стороны нападения, 17-го числа с рассветом, не сберегая кораблей, приказал всему флоту тянуться к оной. Между тем канонерские лодки приближались к малой крепостце, начали стрелять по судам нашим, в гавани стоявшим, и с первых выстрелов зажгли бриг «Гектор»[81]; но лейтенант Додт, командовавший с сей стороны артиллерией, своими матросами столь исправно по оным лодкам произвел пальбу, что две из них были потоплены, а третья с отбитой мачтой успела уйти за мыс. В 5 часов утра корабль и фрегат турецкие, лавируя близ крепости, производили по оной беспрестанную пальбу; два, стоявшие на якоре, также открыли жестокий огонь; все ж прочие и фрегаты приближались; но в 8 часов турки вдруг прекратили пальбу, с торопливостью отдалились от крепости, и весь флот их немедленно вступил под паруса.

После двухдневной беспрерывной пальбы в крепости оставалось мало пороху, картечи и других снарядов; артиллеристы почти все были переранены, и потому можно представить себе радость всего гарнизона, когда флот наш показался, идущий на всех парусах от Имбро к Тенедосу, и сие-то самое было причиной столь поспешного отступления неприятельской эскадры. 15 июня, как сказано выше, флот наш лавировал при противном маловетрии между Имбро и Самондраки; 16-го числа, получив ветер, на ночь находясь между Имбро и матерым европейским берегом, лег на якорь, оставя «Венус» и «Шпицберген» под парусами для наблюдения неприятеля. 17-го числа с рассветом флот наш при благополучном ветре спустился к Тенедосу. Турецкая эскадра, по приближении нашей к островам Маври, спустилась по ветру и стала держаться как можно ближе к южной стороне Тенедоса. Эскадра наша, пройдя Маври, устремилась навстречу неприятелю, но передовые турецкие корабли, угадывая намерение, начали уклоняться от ветра и тем самым подали повод к заключению, что намерение неприятеля было, избегая сражения, стараться отвлечь нашу эскадру от Тенедоса. Главнокомандующий, узнав от капитана фрегата «Венуса», посланного для осведомления вперед флота, что крепость без снабжения не может и двух суток устоять, приказал всей эскадре спуститься к Тенедосу и стать на якорь на прежнем месте. Три корабля, шлюп и два корсара оставлены под парусами для наблюдения турецкой эскадры. В сие время неприятельский флот в линии баталии вышел из-за Тенедоса и, поворотив у Анатольского берега последовательно на другой галс, удалился к W. После сего гребные суда со всех кораблей под прикрытием «Венуса» и «Шпицбергена» отвезли в крепость все нужное. А в 5 часов вооруженные пушками баркасы, шлюп и два корсара напали на гребную неприятельскую флотилию, у матерого берега стоявшую; две лодки взяли, несколько сожгли и потопили, а остальные бежали к югу за мыс Баба и тем лишили турок возможности прибавить войск на Тенедосе. Ввечеру, по пробитии зари, турки еще раз дерзнули было идти на штурм; но первые выстрелы привели их в робость, а смельчаки только что показывались на площади, тут и падали под выстрелами наших стрелков.

18 июня, поутру рано, наша эскадра, состоявшая из 10 кораблей, пустилась искать неприятеля. «Венус», «Шпицберген», 2 корсара оставлены были на помощь крепости[82] и неприятель с сего числа по 27-е, по день возвращения эскадры, производил по нас день и ночь с малыми перемежками жестокую пальбу. Положение крепости, стоящей на самом невыгодном месте между трех близких гор, ее окружающих, коим она вся открыта, и притом не имеющей ни казематов, ни погребов и никакого удобного места для защиты людей; словом, все пространство ее представляло как бы западню, где ядра, картечи и пули выбирали любую жертву. Бруствер был так низок, что не закрывал людей и вполовину; но когда стали бросать 9-пудовые бомбы, разрушившие все остальное строение, то уже не было никакого места, где бы можно было укрыться от огня. К тому же турки с первого дня отрезали воду, и чрезвычайный в оной недостаток при палящем зное делал нужду в оной тем чувствительнее, что вопль женщин и детей, и беспрестанное служение священников напоминал опасность и положение наше делал отчаянным; но все сие не могло поколебать твердости солдат, оказавших себя истинными героями; албанцы и жители тенедосские им соревновали; видя растерзанные члены детей и жен своих, видя дома свои, объятые племенем, они обрекли себя на смерть, с редким мужеством искали ее на валах и не хотели слышать о сдаче, которую турки два раза предлагали. Чем более мы чувствовали притеснения от неприятеля, чем ближе стояли к гибели, тем с большей деятельностью и твердостью 12 дней сряду, в беспрерывном огне и бессменно, работали на батареях, тем охотнее и отважнее заступали места убитых и раненых, и все, что неприятелю удавалось разрушить днем, ночью исправно было починяемо.

Старые солдаты признавались, что во всю их службу, даже под начальством Суворова, который любил опасности, не случалось им быть в толь бедственном состоянии. Если бы флот не скоро возвратился, то комендант, по общему мнению офицеров, солдат и жителей, предложил выйти с легкой артиллерией из крепости и искать смерти в поле; ибо и турки, особенно стрелки их, засевшие в домах предместья, которое обратилось в кучу развалин, имели весьма значительную потери и притом терпели крайний недостаток в съестных припасах, и, осаждая нас, сами находились в осаде. Между тем как продолжали сражаться с крайним ожесточением, участь тех и других зависела от того, чем кончится морское сражение; и когда бедствие наше дошло до последней степени, 25 июня к неизъяснимой радости гарнизона показался корабль «Скорый», а за ним и весь флот наш. Громкое ура! и сильная пальба дали знать туркам, что флот их разбит, а в доказательство корабль турецкого адмирала приведен на рейд.

Разбитие турецкого флота у Афонской горы. – Капитуляция высаженных войск на Тенедос

При отбытии нашего флота от Тенедоса неизвестно было, где искать неприятеля. Вместо того чтоб идти к Митилену, куда, как вообще думали, турки ушли, адмирал повел эскадру к острову Имбро, совсем в противную сторону, и ввечеру, находясь против острова Лемноса к северу в 10 верстах, до полночи продержал эскадру в дрейфе, а потом под малыми парусами спустился к Лемносу.

Предположение адмирала сбылось. 19-го при рассвете показался на ветре один турецкий корабль, вскоре потом открылись под ветром еще 9 кораблей, 5 фрегатов, 3 шлюпа и 2 брига в неустроенном положении на якоре у крепости Ликодии. Адмирал сделал сигнал поставить все возможные паруса и спуститься на неприятеля; пушечные выстрелы так обрадовали всех, что офицеры поздравляли друг друга с счастьем сразиться с неприятелем; матросы, которых с 9-го числа мучил страх, что турки уйдут, с веселым духом готовились к битве. Турки скоро и весьма исправно выстроили линию баталии на правый галс. Три флагмана их стали в средине, большие фрегаты также были в линии. Неприятельская эскадра состояла из следующих кораблей:

1. «Мессуда» (Величество султана) 120-пушечный под флагом капитан-паши (генерал-адмирал) Сеид Али.

2. «Седель-Бахр» (Оплот морской) 84-пушечный под флагом капитан-бея (адмирал) Бекир-Бей.

3. «Анкай-Бахре» (Величество моря) 84-пушечный (вице-адмирал) Шеремет-Бей.

4. «Таусу-Бахре» (Морская птица) 84-пушечный (командор) Гусейн-Бей

5. «Тенфик-Нюма» (Указатель доброго пути) 84-пушечный.

6. «Сайади-Бахре» (Морской рыбак) 74-пушечный.

7. «Мал-Банк-Несурет» (Счастливый) 74-пушечный.

8. «Хибет-Ендас» (Неустрашимый) 74-пушечный.

9. «Бешарет» (Счастливое известие) 84-пушечный.

10. «Килит-Бахре» (Морской ключ) 84-пушечный, патрон-бей (командор).

Фрегаты:

1. «Мескензи-Гази» (Марсово поле) 50-пушечный.

2. «Бедриза-Фет» (Победитель) 50-пушечный.

3. «Фуки-Зефир» (Моряк) 50-пушечный.

4. «Нессим» (Легкий ветерок) 50-пушечный.

5. «Искендерие» (Александрия, город в Египте) 44-пушечный.

Шлюпы:

1. «Метелин» 52-пушечный.

2. «Рехбери-Алим» 28-пушечный.

3. «Денювет» (Воин) 42-пушечный. Бриги:

1. «Аламит-Посрет» (Приятный вестник) 18-пушечный.

2. «Меланкай» о 18 пушках.

На всех оных судах считалось 1196 пушек, на наших же 10 кораблях 754. Следственно, неприятель превосходил 10 судами, 442 орудиями и числом людей, считая по экипажу взятого в плен корабля, почти вдвое.

Чтобы нашим двум атаковать одного неприятельского флагмана, назначены были корабли «Рафаил» с «Сильным», «Селафаил» с «Уриилом» и «Мощный» с «Ярославом», флот наш шел на неприятельскую линию попарно. Передовой корабль «Рафаил» с великим терпением выдержал огонь всей неприятельской линии, не прежде открыл свой, как достигнув на самоближайшее расстояние; но сей корабль, имея задние паруса, сильно обитые, и не могши удержаться на ветре, очутился в линии неприятельской между капитан-пашинским и капитана-бея кораблями, потом прорезал линию и, сражаясь на оба борта, скрылся в дыму. Прочие пять наших кораблей, подошед на пистолетный выстрел, привели к ветру, сомкнули линию так тесно, что бушприты задних лежали на корме передних, и атаковали трех неприятельских флагманов. Когда таким образом в 8 часов утра началось сражение в средине неприятельской линии, главнокомандующий с кораблем «Скорым», спускаясь на передовые турецкие корабли и фрегат, приказал контр-адмиралу Грейгу с кораблем «Еленой» напасть на авангард неприятельский, где были еще один корабль и два больших фрегата. «Твердый», пришед перед линию, скоро сбил фрегат, потом, напав на следовавший за ним корабль, принудил его лечь в дрейф и сим движением остановил всю неприятельскую линию; тогда корабль «Рафаил» показался проходящим из-под ветра и, хотя паруса у него много были обиты, но весьма исправно действовал своей артиллерией. Когда «Рафаил» прошел передовой турецкий корабль, то сей, будучи сильно избит, начал спускаться, чтобы действовать вдоль по «Рафаилу», но адмирал наш, успев прийти перед неприятельскую линию, остановил сие движение его и начал действовать левым бортом вдоль всей их линии. Когда первые два корабля, лежавшие в дрейфе, стали от него спускаться, тогда корабль капитан-бея пришелся носом против борта «Твердого» и в самое короткое время был сбит и лишен остальных парусов и реев. Корабль «Скорый», преследуя сбитые «Твердым» корабли, став между ними, вступил с тремя кораблями и фрегатом в неравный бой, один из них показал желание идти на абордаж, но «Скорый» картечным и ружейным огнем столь много побил у него людей, что неприятельский корабль принужден был отступить и думать о своей безопасности. Потом бывшие в арьергарде 2 турецкие корабля и фрегат обошли с под-ветра защитить бывшие в деле передовые корабли; наш адмирал немедленно привел свой корабль несколько к ветру, напал на первый корабль с носу, скоро остановил его и все другие, за ним следовавшие. Сими смелыми подвигами адмиральского корабля неприятель, сверх того сильно теснимый с ветру прочими нашими кораблями, на расстоянии самом решительном, с половины 10-го часа начал уклоняться от сражения и направил путь прямо на берег к Афонской горе, конечно, в том предположении, чтобы, спасая токмо себя, корабли предать огню. В 10 часов адмирал сделал сигнал всей эскадре еще ближе спуститься на неприятеля и преследовать его неослабно. Корабль «Рафаил», бывший в опасности, сражаясь за турецкой линией, когда оная была остановлена, вышел на ветер и начал исправлять верхние повреждения.

Дмитрий Николаевич, поражая и прогоняя передовые неприятельские корабли, сделался нарочито под ветром обеих эскадр; корабль «Скорый» и «Мощный» дрались в средине турецкой эскадры, прочие наши корабли были в фигуре полуциркуля, некоторые, будучи обиты в парусах, переменяли их[83]. Победа была несомненна, весь турецкий флот, несмотря на мужественное защищение, был бы взят или истреблен, но, к несчастью, около полудня ветер начал стихать; дабы не подвергнуть не столь обитые корабли быть атакованными превосходной силой, а поврежденные не оставить вне действительных выстрелов, адмирал счел за благо остановить эскадру на месте, осмотреться хорошо и потом опять ударить на неприятеля, почему и приказал всем придержаться к ветру.

Сражение продолжалось 4 часа; эскадра наша остановилась на месте сражения, а турецкая, уклоняясь вне пушечного выстрела, придерживалась также к ветру. Наши корабли в парусах и в вооружении потерпели много, а паче всех «Твердый», «Скорый», «Рафаил» и «Мощный»; турецкая же эскадра, по-видимому, разбита была равно с нашей, более же всех корабль 2-го адмирала, на котором мачты стояли, как голые деревья, без реев и парусов. Адмирал, собрав свои корабли, приказал как наивозможно скорее исправить повреждения и быть в состоянии того же дня сразиться еще, но в час пополудни ветер совершенно стих, а потом сделалось переменное маловетрие от северо-запада, отчего турецкая эскадра вышла у нас на ветер, и держала как можно круче, чтобы только избежать сражения. В 6 часов, когда ветер несколько посвежел, корабль 2-го адмирала с одним при нем кораблем и 2 фрегатами, весьма мало поврежденными, начали отставать от своей эскадры. Адмирал приказал отрезывать их. К вечеру, когда три наших корабля уже довольно приблизились, то корабль и два фрегата бросили буксир, на коем вели адмиральский корабль, и обратились в бегство, ночью турецкий адмиральский корабль был догнан и взят капитаном Рожновым с находящимся на оном капитан-беем[84].

20-го, поутру, турецкая эскадра была у нас на ветре и держала к острову Тассо; а один корабль и два фрегата, бывшие на вспомоществовании при корабле капитана-бея, остались под ветром у мыса святой горы. Адмирал отрядил за отрезанными в погоню контр-адмирала Грейга с тремя кораблями. 21-го, в 4-м часу пополудни, турки, убегая от сего преследования, успели поставить все три оные суда на мель в заливе святой горы за островком Николинда и, свезши с них людей, зажгли. Удары от взорвания были столь сильны, что корабли, бывшие в 20 верстах, весьма чувствительно потряслись. На рассвете 22 июня в неприятельском флоте усмотрен был великий и двойной дом, который, как после получено достоверное известие, произошел от сожжения еще одного корабля и фрегата.

После столь совершенной победы, истребив у неприятеля два корабли и три фрегата и взяв в плен полного адмирала, Сенявину предстоял выбор самый затруднительный. Гнаться ли за остатками или возвратиться в Тенедос спасти гарнизон от плена неминуемого и жестокого и отказаться от редкого случая быть истребителем всего турецкого флота. В сем случае Сенявин не усомнился пожертвовать славой и честолюбием личным спасению братий своих, оставленных и осажденных силой чрезмеру превосходной, об участи которых соболезнуя, доброе его сердце не могло чувствовать сладких ощущений победителя. Таковой выбор удивил всех тех, которые не могли быть, подобно Сенявину, в торжестве умеренными, в славе скромными и к истиной пользе отечества ревнительными. Сие объяснить может простое рассуждение. После сражения, во все дни ветры были тихие, переменные, всегда почти противные и штили. Следственно, гнавшись за неприятелем, Тенедос был бы потерян, и тогда истребление сего неприятельского флота принесло бы нам гораздо менее пользы. Не имея толь удобного пристанища близ Дарданелл, никакого средства вознаградить потерю в людях и исправить свои поврежденные в сражении корабли, мы могли бы только сжечь турецкие и, может быть, несколько своих и принуждены были бы оставить блокаду Дарданелл, или, удалясь от оных, ослабить оную и тем уничтожить главную цель: «присутствием российского флота в архипелаге лишить Константинополь подвозу съестных припасов с моря». Тогда слава истребителя оттоманской морской силы была бы одно лестное для личности стяжание. Сверх того адмирал надеялся, подав помощь крепости, упредить неприятеля, стать пред Дарданеллами или идти паки ему навстречу.

23-го и 24-го. Противные ветры и безветрия препятствовали эскадре подвигаться вперед. 25-го же около полудня, прибыв к Тенедосу, остановилась на якоре по каналу. В то ж время турецкая эскадра стала на якорь между островом Имбро и Дарданеллами.

26-го числа главнокомандующий, желая скорее освободить крепость от осады, сделал предложение Кадым Углу, турецкому начальнику войск, оставить остров, с обещанием отпустить их на азиатский берег с имуществом и оружием. В ответ на сие турецкий паша испрашивал позволения снестись предварительно с анатольским сераскиром Сеид Измаил пашой, от власти коего он зависел; но адмирал ему в том отказал. К полудню турецкая эскадра из 7 кораблей, 3 фрегатов и 2 бригов, при свежем северном ветре, снялась с якоря и вошла в Дарданеллы.

27-го прибыл на адмиральский корабль второй по паше Хаджи-Юсуф ага, обер-комендант четырех первых отсюда крепостей в Дарданеллах, с согласием оставить остров на сделанном предложении, и 28 июня 4600 человек турецкого войска, оставя нам все пушки и снаряды, перевезены на Анатольский берег.

Корабль капитан-бея, взятый в плен, назывался «Седель Бахр» (Оплот морской); имел 84 пушки, в нижнем деке 42-, в среднем 22-, в верхнем 12-фунтового калибра, все медные; оный корабль, хотя сильно разбит был как в корпусе, так и мачтах, но по исправлении еще мог продолжать службу, убитых на оном найдено 230, раненых 160; в плен досталось 774 человека; в том числе нашлось пленных с корвета «Флоры» матросов 11; англичан: мичман 1, матросов 5; сожженный корабль назывался «Бешарет» (Счастливое известие), ранга 80-пушечного, фрегаты «Нессим» и «Метелин», первый 50-, второй 32-пушечные. К сему урону турецкого флота, по достоверному уведомлению, присовокупить надлежит один корабль и фрегат, сожженные у острова Тассо, и еще два фрегата, потонувшие у острова Самондраки. Сие объясняет, почему из 20 судов, составлявших турецкий флот при начале сражения, вошло обратно в Дарданеллы токмо 12 судов. Капитан-паша обещал султану привезть голову Сенявина, но сам потерял руку. Должно отдать справедливость, что в сем сражении турки дрались с отчаянным мужеством, на корабле Сеид-Али раненых и убитых было до 500 человек, на прочих кораблях не менее сего числа; почему судить можно, сколь великую потерю имел неприятель в людях, и весьма вероятно, что она превосходила потерю французов в Трафальгарском сражении, где они имели 33 корабля в линии. Потеря в десантных войсках, сколько по собственному признанию, столько по неудачным приступам и беспрестанным сражениям в продолжение 13 дней, а более по найденным телам, зарытым по освобождении острова, простирается до 2000 убитых и раненых.

Российский Геркулес, капитан 1-го ранга Лукин, убит в Афонском сражении, в то самое время, когда корабль его, прорезав неприятельскую линию, сражался под ветром оной на оба борта. Славная смерть сего достойного начальника была самой чувствительнейшей потерей для флота и отечества. Дмитрий Александрович Лукин всегда был отличный морской офицер; храбрый, деятельный и искусный воин; притом благородный, ласковый, строгий, справедливый и всеми подчиненными любимый и уважаемый. При удивительной телесной силе он был кроток и терпелив; даже будучи рассержен, он никогда не давал воли рукам своим. Опыты силы его производили изумление; трудно, однако ж, было заставить его что-либо сделать, только в веселый час и то в кругу коротко знакомых иногда показывал оные. Например: с легким напряжением сил ломал он подковы, мог держать пудовые ядра полчаса в распростертых руках; шканечную пушку в 87 пудов со станком одной рукой подымал на отвес; одним пальцем вдавливал гвоздь в корабельную стену. При такой необычайной силе был еще ловок и проворен; беда тому, с кем бы он вздумал вступить в рукопашный бой. Подвиги его в сем роде, с прибавлением рассказываемые, прославили его наиболее в Англии, там с великим старанием искали его знакомства, и в России, кто не знал капитана Лукина? Словом, имя его известно было во всех европейских флотах, и редкий кто не слыхал какого-нибудь любопытного о нем анекдота.

Потеря наша в Афонском сражении есть следующая: убитых на флоте было 77 человек, умер от ран лейтенант Куборский, раненых морских офицеров 5, пехотных 2, нижних чинов 182; из тенедоского гарнизона убито офицеров 3, нижних чинов 52; ранено офицеров 6, солдат 185; жителей убитых и раненых до 160. Вся потеря в убитых и раненых состояла в 674 человеках.

Анекдоты

1) 9 марта по занятии города Тенедоса нашими войсками и по заключении турок в крепость, адмирал, желая избегнуть напрасного кровопролития и продолжительной осады, приказал предложить пленным туркам отнесть письмо к коменданту; но все они отказались потому, что подвергли бы себя опасности быть убитыми за то, что отдались в плен, и притом объявили, что гарнизон поклялся защищаться до последней крайности. Когда желание адмирала даровать пощаду туркам, находившимся в крепости, сделалось известно пленным женщинам, то одна из них, именем Фатьма, объявила переводчику, что желает говорить с адмиралом, и когда была представлена, так начинает: «Великодушный христианин! милостивое твое покровительство, призрение к твоим невольницам, ими не ожидаемое, побудили меня предложить тебе мою услугу; я берусь и отнесу письмо твое к паше, хочу убедить непреклонных наших мужей, что мы во врагах нашли друзей, каких едва ли имеем между правоверными. Знаю, что приемлю на себя слишком трудную обязанность; знаю, что едва ли поверят моему свидетельству о поступках твоих, великий начальник христиан; но не колеблюсь сими предположениями моими, надеюсь, по крайней мере, ослабить несправедливое предубеждение против вас, и в знак благодарности, в возмездие милостей твоих к пленным, обрекаю себя за всех прочих на верную смерть!» При сем сына своего, дитя, от груди только отнятое, с нежностью поцеловав, Фатьма пала на колени и, положив ребенка к ногам адмирала продолжала: «Оставляю тебе дитя мое залогом драгоценнейших для матери; если Богу угодно лишить меня жизни в сей день, будь ему отцом, наставником и покровителем, научи его твоей вере, да возможет он подражать тебе и быть достойным твоих попечений». Фатьма встала и твердым голосом просила препроводить ее скорее в крепость. Адмирал, зная, что турки всех попавшихся в плен женщин почитают обесчещенными и, как недостойных жизни, обыкновенно убивают, удивлен был решительностью сей женщины. Будучи сам отцом, поколебался в душе, желал отказаться от сей жестокой жертвы, но героиня уже удалилась с редкой твердостью, сошла она на шлюпку и ни разу не обратилась к сыну, который голосом призывал ее и простирал к ней руки.

Адмирал приказал прекратить пальбу, дать знать трубой, что желают говорить. Турки, однако ж, не отвечали на сей вызов, и когда Фатьма показалась на площади пред крепостью, с ближнего бастиона сделали по ней несколько выстрелов. Героиня, подняв письмо вверх, смело приблизилась к воротам и уведомила, что несет важные вести. Комендант принял от нее письмо и, выслушав, какое уважение Сенявин оказал к их обычаям, тронутый снисхождением, которого по предубеждению не предполагают турки в христианине, собрав совет, по общему желанию определили послать чиновника с согласием сдаться на предложенных условиях. Благородный комендант сам проводил Фатьму до ворот и, когда подчиненные его требовали предать ее смерти, он, обратившись, сказал им: «Не допущу до сего; она не обесчещена; неприятели оказали ей уважение. Что христиане подумают о нас, когда убьем слабую жену? Фатьма не принадлежит нам, она пленница и должна возвратиться».

Когда Фатьма взошла на корабль, сам адмирал подал ей сына, она бросилась на колени, крепко прижала его к груди своей, залилась слезами и не могла проговорить ни одного слова. Расставаясь с ним, когда шла к смерти, она не плакала, но теперь, свершив свой подвиг, чувства матерней горячности заменили в душе ее все другие; стоя на коленях, она рыдала, занималась одним сыном, коему расточая ласки, забылась до того, что сбросила с себя покрывало и, казалось, никого вокруг себя не замечала.

Турецкий чиновник, свидетель сего явления, уверившись в справедливости показания Фатьмы тем, что адмирал сам подал ей сына, с знаками глубокого уважения приблизившись к главнокомандующему, сказал: «Благодарю пророка, что лично узнаю твое снисхождение; ты писал, что желаешь отпустить нас с имуществом домой, мы признаем себя побежденными и великодушием, и силой твоей, не можем требовать от тебя более, что ты предложил нам: утверди условия, одним твоим словом и крепость твоя». Все дело скоро было кончено, вместо договора, вместо пергамента с печатью ударили по рукам, и статьи, утвержденные честным словом, были исполнены. Должно представить себе удивление турок, когда адмирал приказал переводчику сказать ему, что для перевозу женщин, как в крепости, так и в плен взятых, присланы будут закрытые шлюпки, с тем чтобы турки назначили своих людей для перевозу их на Анатольский берег. Чиновник признался, что он, зная права победителя и зная, что нелегко отказаться от стольких прекрасных женщин, не смел ходатайствовать о их освобождении; «но теперь, когда ты сам нам их возвращаешь, то поверь, что мы умеем ценить твое снисхождение, постараемся на опыте доказать тебе нашу благодарность». Фатьма, будучи жена простого ремесленника, за столь необыкновенный подвиг для женщины была щедро одарена адмиралом.

2) В продолжение осады житель Тенедоса Жан Миканиото во время приступа турок к шанцам взял знамя, а после сжег кофейный дом, стоящий под самым левым фасом крепости, откуда неприятель много вредил нашим артиллерийстам. Миканиото, одевшись по-турецки, в полночь прокрался к дому и, зажегши его горючим составом, счастливо соскочил в ров и благополучно возвратился в крепость. Другой молодой грек из Смирны, Мишель Крутица, спасшийся с взятого корсара в одной рубашке, нимало от сего не унывал, мужественно сражался в самых опасных местах и для доставления нужных уведомлений адмиралу, под картечными выстрелами, два раза ездил на корабль его; но отважность его при потоплении остатков горевшего брига «Гектора»[85] приобрела ему имя храброго. Сим смелым подвигом избавлен был от сожжения бриг «Богоявленск» и все другие суда, стоявшие в гавани.

3) Бомбардирование Тенедоса, крепости, не имеющей ни казематов, и никаких погребов, где бы, по крайней мере, можно положить раненых, было ужаснейшим нашим бедствием. При каждом падении бомбы вопли женщин, кричащих: «Панагея! Панагея! (Богородица)» давали знать о новых жертвах. Одна 9-пудовая бомба разрушила половину комендантского дома. В нижнем этаже, где разорвало бомбу, одна несчастная женщина лишилась вдруг мужа, брата, двух взрослых детей и грудного ребенка, который лежал возле ног ее; словом, она осталась совершенной сиротой без подпоры и утешения. Пораженную столь великой потерей, сколько ни старались привести ее в чувство, но она не могли говорить, не могла и плакать; унылым взором смотрела на всех, как бы не понимая, что вокруг нее делается; равнодушие ко всему показывало признаки сумасшествия; когда же священник пришел отдать последний долг, она начала молиться усердно, просила дать ей святое причастие, потом с тем же равнодушием собранные раздробленные части убитых облобызала без отвращения, простилась с ними как бы с некой радостью и сама своими руками опустила тела в море (куда во избежание заразительного воздуха бросали убитых). По совершении столь плачевного обряда, она заплакала, начала говорить и скоро снова пришла в оцепенение. Страдания ее недолго продолжались, на другой день, укрывшись от наблюдения своих родных, она бросилась в море.

4) В один день албанец, служивший в турецком войске, приблизился ко рву с белым флагом и объявил, что он от имени паши имеет предложить коменданту выгодные условия, до сдачи крепости касающиеся. Албанец сей, в ожидании ответа, разговаривая со своими соотечественниками, нашел в числе гарнизона нашего родного своего брата. Столь нечаянная встреча обрадовала их; но после вопросов о родных и семейственных обстоятельствах, начались упреки. Турецкий албанец извинялся бедностью, необходимостью вступить в султанскую службу. Наш говорил ему: «Смотри, как Бог награждает правое дело, я также был беден, теперь имею излишнее и могу помочь тебе, притом совесть моя покойна, я служу государю православному, единой надежде, коему возможно восстановить уничиженную Грецию; ты служишь тиранам нашим, врагам Бога и церкви; я защищаю отечество; ты его угнетаешь. Мы теперь неприятели, может случиться, что твоя рука лишит меня жизни или я нанесу тебе смерть; посуди, какое покаяние может очистить твою душу? тебе нет надежды в будущем, я твердо уповаю на милосердие моего Бога». Разговор был прерван ответом полковника Падейского, который приказал сказать паше, «что он ошибается, думая иметь право предложить ему капитуляцию; напротив, он надеется, что сам паша скоро просить будет об оной». Братья, расставаясь, получили позволение от коменданта еще раз увидеться. Паша также позволил, но с умыслом. Албанец, его на другой день пришед ко рву, между разговорами сказал брату своему, что султан обещает каждому из греков по 500 пиастров, а тенедоским жителям сверх того построить дома и заплатить все их убытки, если согласятся сдаться и принудить к тому малое число наших солдат. «Ты не брат, а враг мой, – в гневе отвечал ему наш албанец, – удались, несчастный, и никогда более не приходи». В пылком усердии преданности своей к России греки снова и торжественно заклялись пролить за русских последнюю каплю крови. Сим случаем пробудилась ненависть их к туркам; они с яростью приступили было к дому, где содержались пленные; но караульный офицер, поставив солдат пред окнами, остановил тем ожесточенных.

5) Участь Тенедоской крепости и турок, ее осаждавших, зависела от морского сражения. Хотя мы и не опасались, чтобы турецкий флот победил российский, но сомневались, будет ли наш адмирал так счастлив, что скоро турецкий флот сыщет, и будут ли ветры ему благоприятствовать, дабы эскадра наша, разбив неприятельскую, могла немедленно возвратиться для освобождения крепости, которую по невыгодному ее положению и недостатку военных снарядов более двух недель никак удержать было невозможно. В сем расположении духа, когда мысли каждого блуждали в океане неизвестности, один из албанских начальников явился к коменданту и просил у него позволения сделать торжественное гадание для удовлетворения любопытства народа. Комендант дал свое согласие. Албанец со всеми обрядами языческих жрецов, заклал барана, рассмотрел его внутренность, потом, изжарив, разрубил на части, очистил мясо передней лопатки и, рассматривая и обращая ее во все стороны, всплеснув руки, уверительным голосом воскликнул: «Благодарите Бога! Турецкий флот разбит, корабли их возьмет воздух, вода и огонь». Когда спросили его офицеры, где же теперь наш флот? Он отвечал: «В руках у Бога». Это было 20-го числа, сражение кончилось 19-го, и албанец угадал, как нельзя ближе. Пусть читатель теперь сам судит, было ли римское гадание основано на каких вероятностях или подлежало оно слепому случаю.

6) Среди сражения 19-го июня при Афонской горе адмирал приказал капитану корабля «Скорого» Р. П. Шельтингу держаться к его кораблю так близко, чтобы при громе пушек можно было слышать словесные от него приказания, что и было храбрым капитаном в точности исполнено. В начале сражения управлявший парусами лейтенант Куборский, почтенный и храбрый офицер, был тяжело ранен и скоро умер. Лейтенант Денисьевский заступил его место. Сражаясь вдруг с тремя турецкими кораблями и фрегатом на пистолетном выстреле, один из неприятельских кораблей сблизился так, что свой утлегарь положил на корму «Скорого». Один смельчак хотел отрезать наш флаг, но был убит и упал в воду. В толь жарком огне мужественному Денисьевскому оторвало ногу, и тут он обнаружил необыкновенное присутствие духа; стоя на открытом месте, шутливо сказал: «Неверная сила меня подкосила», продолжал распоряжать и не прежде позволил нести себя вниз, как сам капитан принял командование. Истекая кровью и от висевшей на одной жиле ноги чувствуя чрезвычайную боль, Денисьевский приказывал матросу отрезать ее ножом, но сей, поддерживая его ногу, отвечал: «Потерпите немного, ваше благородие, лекарь лучше это сделает». Когда несли его чрез шканцы на кубрик, Денисьевский, заметив мало людей у пушек, сказал им: «Не робейте, ребята! хотя вас и мало, замените потерю храбростью и потрудитесь для русской славы».

7) Боцманмат сего корабля Афанасьев также отличился необыкновенным мужеством и пожертвованием, которое, когда человек стоит на краю гроба, свойственно токмо людям, одаренным духом непоколебимым и сердцем, исполненным благородных чувствований. Афанасьев потерял ногу на марсе, пока его на веревке спустили с мачты, от истечения крови он начал уже терять голос. Когда лекарь приуготовлялся пилить ему ногу, он услышал повторенное имя Денисьевского, подняв голову, слабым голосом сказал лекарю: «Оставьте меня и помогите Матвею Андрониковичу». «Спасибо, брат, – протянув руку, сказал ему Денисьевский, – ты знаешь закон: очередь твоя, я не хочу и не должен пользоваться твоим великодушием». Вот черты, достойные героев, достойные русского сердца.

8) Еще один пример, доказывающий, каким духом оживлены были служители в сие славное сражение. Афанасий Соломинин, боцман сего же корабля «Скорого», был ранен пулей в руку; он хотел вытащить ее зубами, но, не могши, вырезал ее ножом и, завязав платком, остался при своем месте. Рука сильно у него распухла, но он не прежде как после сражения пошел на перевязку и, несмотря на представление лекаря остаться в кубрике и взять покой, боцман явился к своей должности. Будучи старик лет под шестьдесят, он, как молодой и самый расторопный человек, бегал, кричал, заботился, распоряжал и по боцманскому обыкновению бранил и сердился на матросов.

Моя благодарность

В сражении 16 июня при высадке турецких войск на Тенедос, получил я контузию в правый бок, а после в крепости, управляя артиллерией в цитадели, был тяжело ранен в состав левого плеча пулей навылет. На сгоревшем бриге «Гектор», бывшем под начальством моим, лишился я всего, что у себя имел, так что по снятии первой перевязки нечем было перевязать раны. В сем моем положении комендант, полковник Падейский, приказал перенесть меня в свой дом и поручил доктору Бартоломею Болиако, жителю из Хио, которого искусством и опытностью многие опасно раненные вылечены; я обязан ему жизнью.

В одной со мной комнате помещены были из лучших семейств раненые женщины, в том числе Мария, дочь нашего консула Хальяно. Прекрасная и 17 лет, она была ранена хотя легко, но таким образом, что ее должно было обнажать до половины пояса. Лицо, шея и грудь ее были ушиблены штукатуркой, упавшей с потолка, который разбит был ядрами. Девица сия, страдавшая более от стыда, нежели от боли, привыкла наконец к моему присутствию, почитала долгом помогать доктору при моей перевязке и во все минуты осады не отходила от меня ни на минуту.

Когда наша эскадра, обошед остров Имбро, прибыла к Тенедосу, двоюродный брат мой А. В. Левшин, узнав, что я тяжело ранен, выпросил позволение у капитана и отправился на шлюпке к крепости. Надлежало плыть под перекрестным огнем, под тучей пуль и картечей. Шлюпку пробило ядром, однако ж люди остались без вреда, и посещение брата сколько удивило меня, столько принесло и удовольствия; но, не желая, чтобы он впредь подвергал себя и людей такой опасности, я просил его не приезжать в другой раз. Едва он уехал, бомба разрушила ту половину дома, в которой я лежал. По счастью, ниша, где стояла моя постель, удержала остатки упавшего на него потолка, и между многими ранеными и убитыми один только я остался в доме невредимым.

По освобождении крепости от осады, Козловского полку капитан А. перенес меня из порохового погреба, где я лежал в последние дни осады, на свою квартиру. В один день гренадер, ходивший за мной, внес в комнату мою узел с некоторыми вещами и подал записку следующего содержания: «Услышав, что вы лишились вашего имущества и тяжело ранены, зная притом, что вы не согласитесь принять посылаемые при сем вещи, я лучше желаю, чтобы вы меня не знали, нежели не приняли того, что для вас необходимо, а мне излишне. Не ищите меня, труд ваш будет напрасен, довольно я ваш друг и ничего больше не желаю, как вашего выздоровления…» Теряясь в предположениях и догадках моих, пусть неизвестный благотворитель, читая строки сии, примет мою искреннюю благодарность.

При поступлении моем на фрегат «Венус» один из офицеров вызвался разделить со мной свою каюту и при первой встрече обласкал меня более других. Служба, нужда поверить свои мысли кому-либо, мало-помалу внушая взаимную доверенность, сделали нас друзьями, не такими, кои по сходству склонностей, снисхождению к слабостям друг друга делают связь их более взаимным условием, нежели дружбой. Напротив, при несходстве нравов мы любили быть вместе, делили радости и печали с удовольствием и во всю службу не разлучались.

Мы не имели между собой ничего тайного, откровенно говорили правду и, даже иногда ссорясь, всегда видели необходимость друг в друге. Наконец, в нынешнем просвещенном веке, в котором никого не любят, кроме самого себя, в котором друзья редки, я нашел друга в М. Л. Н. Он был счастливее меня, имев случай опытом доказать свое ко мне расположение. Едва турки отправлены были на Анатольский берег, он перевел меня на фрегат, сам помогал лекарю при перевязке, сам давал мне лекарства, словом, покоил меня, ходил за мной как брат, как отец. Малая опытность корабельного лекаря, в продолжение плавания от Тенедоса до Корфы едва не отверзла мне двери гроба, должно было отнять руку по состав плеча, но Н. на сие не согласился. В Корфе, наняв для меня квартиру, он сыскал славного Корузу, врача особенно искусного в лечении ран, и сей, сделав 18 операций, вынул из плеча 23 кости, и не только жизнь, но и руку мне сохранил.

До какой степени Дмитрий Николаевич простирал свои попечения особенно о раненых, с какой лаской и снисхождением обращался он с подчиненными, я представляю в пример себя и замечу, что все раненые по мере нужд и заслуг не остались без равного внимания. Когда эскадра возвратилась из Архипелага к Корфу, озабоченный сдачею Корфы французам, отправлением войск в Венецию, приуготовлением флота к возвращению в Россию, и день и ночь в трудах, Дмитрий Николаевич вспомнил обо мне, послал адъютанта наведаться о моем здоровье и спросить, когда может меня видеть. Адъютант нашел меня на корабле «Рафаиле». Обрадованный столь лестным снисхождением главнокомандующего, я отправился с адъютантом на корабль «Твердый». Адмирал был на шканцах, когда доложили ему о моем приезде, он с таким добродушным участием спросил о состоянии ран моих, с такой лаской похвалил службу мою и, взяв за руку, ввел в свою каюту, что я, будучи изумлен таким приемом, не знал, как благодарить. Но с чем сравнить можно удивление мое, когда Дмитрий Николаевич, посадив меня в своем кабинете, сказал: «Я узнал, что вы имеете нужду, и для того хотел видеть вас, чтобы спросить, чем могу помочь вам». Я просил заплатить доктору за труды. Дмитрий Николаевич, позвав флаг-капитана Малеева, приказал выдать мне 100 червонных, сверх того за лекарство и квартиру было особенно заплачено, а доктор Корузо, ничего не ожидавший, получил бриллиантовый перстень в 2000 рублей, и как он подал просьбу о принятии его в службу и верноподданство, то на другой же день был назначен главным доктором при 15-й дивизии с жалованьем по месту. Сей достойный и весьма искусный доктор был принят, по представлению Дмитрия Николаевича, коллежским асессором и служил после в Севастополе в звании главного доктора при Морской гошпитале, и в сей должности заслужил беспрекословную славу, так что, в знании не имея соперников, уважаем был и самыми завистниками.

Такими средствами Дмитрий Николаевич приобрел любовь от своих подчиненных, и сия любовь, нелегко приобретаемая, вопреки превратности случаев, сохранит ему то уважение, которое заслужил он делами добрыми и заслугами знаменитыми. Внимание к подчиненным, всегда готовая от него помощь, свойство души чувствительной, никогда не истребятся из памяти всех, имевших честь и счастье служить под его начальством.

Разные замечания

Прекрасный климат, богатство произведений, выгодное положение для торговли и знаменитые происшествия древней Греции всегда будут привлекать на острова Архипелага любопытных путешественников и обращать внимание политиков. Две гряды сих островов, кроме рассеянных, составляют почти непрерывную цепь, соединяющую Европу с Азией. Острова сии, конечно, суть вершины бывших на твердой земле высоких гор, которые после всемирного потопа и многих землетрясений, ниспровергнувших и потопивших низкие места, учинились островами. Твердый камень, из коего обыкновенно состоят вершины высоких гор, составляя ныне почву всех архипелагских островов, неоспоримо то доказывает.

Почва архипелагских островов есть пласт плодотворной земли на твердом граните, более или менее глубоко лежащий; нередко весь остров, как то: Парос, Тино и другие, есть толща прекраснейшего мрамора и частью драгоценной яшмы. Каменное сие основание сохраняет в земле полезную для прозябений влажность. Все растения, хотя и не с такой скоростью растут, как в нашем климате, но зато они, два раза в году переменяя зелень, приносят плоды и всегда имеют жизнь. Там, где истреблены леса или их не было, земля, не защищаемая тенью дерев, лишается нужной влажности; ибо уже доказано, что где нет лесов, там иссыхают источники и земля в продолжение веков обнажается и делается бесплодной. Однако ж кроме немногих Цикладских, кои суть голые скалы, прочие острова поражают взор своим величием и разнообразием прекрасных видов. Природа большей частью в необработанном, диком своем состоянии, при благорастворенном, всегда ясном небе, дает человеку все нужное и в изобилии. Персиковые, абрикосовые, миндальные и фиговые деревья, оставленные самим себе, производят вкуснейшие плоды. Трудолюбивые греки наиболее обрабатывают виноград, маслины, собирают шелк и хлопчатую бумагу.

Оливковое дерево из всех других есть, конечно, полезнейшее произведение; оно возрождается от своего корня и потому называется вечным. Оно не требует почти никакого за собой присмотра. Каждое дерево кругом дает по червонцу в год доходу, так что в Греции приданое невест и вообще богатство считается числом сих дерев. Оливки, продающиеся у нас в банках, суть несозревший плод; масло, выжимаемое из созревших маслин, по неумению или небрежному его приуготовлению, называется у нас деревянным, в отличие от прованского, которое из того же плода с большим старанием и искусством выжимается. Употреблении деревянного масла во всей Южной Европе столь велико, что на поварнях почти не употребляется коровье. Посему-то во всей Италии редко можно найти сие последнее.

Нет страны, которая бы более претерпела перемен, как Греция. Знаменитое сие отечество изящного вкуса и колыбель многих наук представляет теперь одну тень того, что было некогда. Законы, науки и войны равно ее прославили. Греция существовала, так сказать, весьма краткий период времени; но период сей, исполненный геройских подвигов, ознаменованный деяниями мужей великих, навсегда останется бесценным перлом древней истории. Малолюдные слабые республики, на которые разделена была Греция, увлекаясь судьбой сильнейших, каковы были Спартанская и Афинская, и те, и другие, быв иногда свободными, долго сопротивлялись могуществу Персии; наконец, покорив сию империю под знаменами Александра, при преемниках его обладали большей частью Азии. Но слава греков была подобна минутному блеску молнии, раздоры и несогласия, происходящие от раздробления на столь многие и малые республики, делали их легкой добычей всякого завоевателя. Римляне покорили их одну за другой и оставили им только призрак свободы, которая скоро сама по себе исчезла.

Египтяне были первые изобретатели наук. Финикияне упражнялись в мореплавании и торговле. Греки усовершенствовали изобретения тех и других, изящный вкус их в ваянии, живописи и других художествах, равно красноречие и правильная поэзия, собственно, принадлежат изобретению греков и до сего времени служат образцами для художников и стихотворцев нашего просвещенного века. При упадке наук в средних веках, во времена готического варварства немногие ученые греки, переселившиеся из Греции во Флоренцию, под покровительством знаменитой фамилии Медицисов сохранили науки и передали их нам.

По разделении Римской империи на Восточную и Западную, по ослаблении первой впадениями воинственных орд непросвещенных народов, Архипелагские острова, одни за одними отторгаемые, принадлежали венециянам, генуэзцам и каталонцам, а другие имели особенных независимых князей и герцогов. Во времена крестовых походов они служили пристанищем для флотов, несших армию крестоносцев и пилигримов к Иерусалиму, и в сие же время были средоточием торговли Европы с Индией чрез Египет. Наконец, по завоевании гроба Господня сарацинами, полководцы калифов, а потом и сами турецкие султаны, по взятии в 1453 году Константинополя, завоевали весь Архипелаг, и хоругвь латинская, преследуемая с острова на остров, остановилась у твердынь Корфы, единственного места и поныне свободного от власти оттоманов.

Сравнение древних греков с нынешними. – Их нравы и обычаи

Древние греки почитались ветреным, храбрым, несправедливым и разумнейшим народом на свете. Имея пылкий ум, замыслы свои искусно приноравливали они к случаям; столь скоры были в исполнении оных, что желать и владеть для них было одно; столь высокомерны, что почитали отнятым у себя то, чего не могли завоевать. Народ неустрашимый и беспокойный, в котором дерзновение превышало силы, смелость возрастала от опасностей и надежда от несчастий, который искал бедствий, вдавался им без размышления, праздность почитал мучением и, не давая себе покоя, не мог терпеть его и у других. Беспрестанно занимаясь будущим, невзирая на настоящее, завидуя друг другу, в междоусобиях проливая кровь своих сограждан, редко могли они согласиться на меры защищения своего общего отечества, никогда не могли соединиться в значительную державу и, если в сих превратностях гордиться могут славой многих великих полководцев, законодателей, философов и художников, то столько же должны себя упрекать в несправедливостях: ибо отличившийся знаменитыми подвигами почти всегда был оклеветан, отравлен ядом или изгнан из Отечества.

Вот какой кистью историки описывают древних греков. Нынешних можно уподобить старцу в преклонных летах: слабому, изможденному в силах и без противоречия слепо повинующемуся своенравной служанке. Однако ж столько веков неволи, деспотическое правление магометовых последователей, хотя разрушили памятники просвещения и художеств, но не совершенно подавили их дух и не совсем изменили прежний характер. Продолжительное рабство и уничижение в течение стольких веков долженствовали ослабить добродетели и умножить пороки нынешних греков. Основываясь на сем положении, принимая в уважение тяжкое иго народа, суждение благомыслящего не будет строго; ибо несчастье заслуживает снисхождения. Трудно с точностью изобразить характер, искаженный бедствиями, падший от несчастий, и потому постараюсь означить только главные свойства оного. Греки тщеславны в счастье, искательны и льстивы в превратностях судьбы; с терпением, уклончивостью удивительной, тихим шагом они достигают почти всегда своей цели. Любовь к свободе и равенству еще не угасли, но взаимное недоброжелательство отклоняет то согласие, которое могло бы поставить их на чреду самобытных народов. Опасность встречают они бестрепетно, умеют умереть великодушно и для своего освобождения при удобном случае никогда не усомнятся пожертвовать жизнью. Храбрость их не уступает твердости спартанской, они сколько дерзки в сражении, столько же хвастливы и ничем не довольны после оного, ни самая щедрая награда за малую услугу не может удовлетворить их. За сию хвастливость некоторые путешественники подозревали их мужество; сие несправедливо и, по моему мнению, происходит оная от беспокойного нрава и наклонности к распрям, которыми отличались и предки их от всех народов. При деятельности и трудолюбии, они так проницательны и ловки в торговых оборотах, что из всего умеют извлекать себе пользу и в сем отношении, думаю, далеко превосходят прародителей своих, которые также любили и поклонялись деньгам.

В отечестве наук и изящных художеств, хотя и есть несколько училищ, содержимых на иждивении частных людей, нет теперь ни одного Апеллеса, Фидиаса и Праксителя; но искры того божественного огня, которым обладали предки их, посредством ли немногих письменных памятников или чрез изустное предание, по наследству перешел и к нынешним. Не имея никакого образования, многие обладают счастливыми дарованиями; оные ощутительны и в простых поселянах. Вежливость, ловкость, какое-то особенное красноречие в выражениях, в изъяснении мыслей искусный, остроумный и замысловатый оборот слов, притом вид добросердечия, откровенности и вкрадчивости, служащий завесой лукавства и часто подлога, преимущество грека в сравнении с другими народами равного им состояния людей делается очевидным. Доказательством сему послужить может и то, что немногие обучающиеся в иностранных университетах в короткое время успевают во всех науках, особенно же математических, словесных и даже самых отвлеченных и глубокомысленых. Архипелагские греки, занимающиеся мореходством, говорят по-турецки и по-итальянски, никогда оным грамматически не учась. Новый язык, происходящий от древнего, искажен турецкими словами, однако ж имеет доброгласие и миру. Древний же эллинский, которым писали и управляли сердцами целого народа славные витии Греции, немногие ученые греки разумеют, оным говорят теперь только профессоры в европейских университетах и малое число любителей словесности. Сии немногие ученые греки редко возвращаются в отечество и потому знания их для соотечественников остаются бесполезными. Гомеровы стихи (хотя не всякий из них понимает) поют с удовольствием, гордятся славой своих героев и любят воспоминать золотой век давно прошедшего своего блаженства. Страсть к зрелищам и увеселениям облегчает нынешних греков в тягостной их неволе. Подобно древним, как дети милые и легковерные, они переходят от грусти к веселью с чрезмерной скоростью, в свободное время поют и пляшут без усталости, в кругу искренних любят выпить умеренно, и в сии только минуты в приятных воспоминаниях забывают бедствия, утешают себя надеждой лучшего будущего времени и мечтают о вольности своей. Музыкальный их инструмент подобен скрипке с тремя струнами.

Вкус греков в украшении храмов, в убранстве домов и одежде совсем ныне изменился. Красный и голубой цвет предпочитают прочим, смешение оных в шелковых материях и в крашении комнат составляет пестроту, неприятную для взора. Резьба, коей украшают церкви и жилища, также и живопись, не стоят и названия сего. В строении домов и мебелях, исключая чистоту и опрятность, подражают туркам. Мечети, строенные греками, при первом взгляде возбуждают невольное удивление, и если не отличаются оные правильностью вкуса, то имеют много величия и той смелости в исполнении, которая свойственна была древним их зданиям. В образе жизни умеренны, воздержаны, строго наблюдают посты, не знают роскоши, и те, которые занимаются торговлей, крайне благоразумны в расходах, у тех же, которые малые имеют сношения с иностранцами, можно найти гостеприимство и приветливость, коими славились их предки. К преимуществам сана совсем не чувствительны. Хотя при встрече с иностранцем они и именуют себя титулами наидревнейших фамилий; но сии Палеологи, Комнины и Ласкарисы, первые чиновники на островах, архонты и проестосы и т. п., не имея никаких прав дворянства, пользуясь только уважением личного достоинства, обращаются с последним работником как себе равным, подобно ему трудятся в поле или в тесной лавочке продают мелочные вещи. Вся разность состоит в том, что богатый, нанимая поденщиков, оставляет себе легкое упражнение и не считает за стыд трудиться для себя. Сие обыкновение поддерживает и утверждает любовь к равенству, изъяснить же оное можно и тем, что зажиточные люди, дабы избегнуть притеснений корыстолюбивых турецких чиновников, особенно своих единоверцев, поневоле живут умерено и стараются скрывать богатство.

Торговля обширных областей турецкой империи обращается чрез руки константинопольских и архипелагских греков. Во время войны служат они на флоте; в продолжение мира на своих прекрасных судах объезжают Левант и посещают торговые города на Средиземном и Черном морях. Далее Лиссабона никто не ходит. Соколевы, употребляемые для малых и прибрежных плаваний, сохранили наружность древних судов; они имеют нос и корму высокие, украшенные резьбой и привесками. Вернетова картина, изображающая корабль, на котором Спаситель с апостолами застигнут был бурей, есть близкое изображение сих соколев. Греки Малой Азии, как уверяют новейшие путешественники, с успехом занимаются земледелием; морейцы и жители Аттики в отечестве Леонида и Фемистокла живут на пепле и развалинах своего горестного отечества в крайней бедности. Война междоусобная, грабежи турок и воинственных албанцев препятствуют и малой промышленности. Последние под властью Али-паши, привыкнув к кровопролитиям, почитаются ужасным бичом и турок, и своих сограждан, и потому мало успевают в земледелии.

Как торговля, ремесла и промышленность, составляющая богатство народов, зависят в Турции от деятельного трудолюбия греков; то последний султан Селим II, кажется, постигнул сей предмет государственного хозяйства и много облегчил те притеснения, которые, как и во всех деспотических правлениях, позволяют себе гражданские начальники, коим дано такое полномочие, что по своей воле могут рубить голову своим подчиненным. Каждый подданный грек платит в год около 6 1/2 пиастров, и если прибавить к сему подарки и все прочие вынужденные издержки, то в совокупности и в сравнении с податями, взыскиваемыми во всех благоустроенных государствах, годовой оклад подданных султана не составит и пятой части. Многие путешественники, предаваясь мечтаниям о древней Греции и судя по воплям новых греков, впадают в погрешность, говоря: греки стонут от ужасных, мучительных притеснений. Когда явится ага для взимания пошлины (так уверял турецкий пленный адмирал, бывший на фрегате «Венусе» для отвозу его из Тенедоса в Корфу), греки обыкновенно разбегаются и всяким образом уклоняются от платежа не только подарков, но и законных податей.

Магомед II, покорив Грецию, предоставил побежденному народу свободное отправление обрядов веры, преемники его продажей высших санов духовенства, собиранием значительной подати за позволение строить церкви и монастыри, хотя временно и часто притесняли христиан; но никогда не были гонителями их церкви. Терпимость мусульман всегда была снисходительнее католиков, в землях коих горели костры и столько пролито крови за веру, и даже ныне в их владениях ни за какие деньги нельзя иметь той свободы, какую позволяют турки, сии мнимые враги имени Христова. Священство лично изъемлется от всякой повинности. Содержание их зависит от приношений прихожан, посему светские попы очень бедны, в просвещении также недалеки и не пользуются должным уважением, проистекающим от добрых нравов и примерного поведения.

Непростительно было бы умолчать о прекрасном поле: красота их и теперь могла бы служить образцами Юнон, Диан и Венер. В больших торговых городах, более посещаемых иностранцами, гречанки любят наряжаться, показывают желание нравиться; но только осторожно и самым невинным образом. И малое кокетство имеет еще нужду скрываться; ибо чистота нравов стыдится и тени разврата. Живущие вместе с турками тщательно избегают сообщества мужчин и подобно турчанкам проводят жизнь невидимками: редко позволяют они себе сквозь решетку окна смотреть на проходящих по улице. На островах, где нет турок, женщины пользуются свободой. Прелести их могли бы тут подвергнуться искушению волокит, если бы строгая добродетель не предохраняла их от того. Будучи без всякого образования, следственно, не имея так называемой любезности и ловкости, которые возвышают природные дарования в искусстве привлекать, они заменяют оные скромностью, простотой, тонкостью природного ума и всей силой очарования невинности. Легко могли бы они присвоить себе ту власть, которая столько льстит самолюбию женщин; но к чести их оная не простирается свыше рукоделий и домашнего хозяйства. Должности матери семейства, обязанности супружества (не скажу «всегда», ибо нет правила без исключения) исполняются ими с точностью. Чрезмерная ревнивость мужей, происходящая от обычая земли и, может быть, от климата, конечно, есть несправедливость, а еще более неблагодарность, за которую обыкновенными средствами могли бы они удобно отомстить; но, к славе греческих красавиц, они предпочитают семейственное счастью блеску и тщеславию громкой известности. В Константинополе и Смирне те несчастные, которые принуждены искать своего пропитания ценой красоты и здоровья, скрываются в уединении и не смеют похвалиться пороком.

Факел, зажигаемый во времена язычества при браках, и ныне употребляется при свадьбах. Оный несется пред молодыми в спальню и горит до тех пор, пока его станет. За дурной бы праздник почлось, если бы он погас, и потому смотрят за ним с таким же тщанием, с каковым весталки берегли священный огонь. Как святость состояния требует, чтобы поп не влюбился в другую и чтобы прелести верной супруги удерживали его в границах наистрожайшей должности, то в Архипелаге есть обыкновение, когда дьякон посвящается в священники, должен он избрать невесту не только прекраснейшую, но добродетельную и кроткого нрава. Не эта ли причина, что греки охотно ищут посвящения в духовное звание?

Нечто о турках

Дать справедливое понятие о турках, народа, чуждого нам во всех отношениях, почти невозможно. Многие путешественники, не зная их языка и будучи предубеждены мечтаниями о славе древней Греции, все в них осуждали; о действиях их и побудительных к тому причинах часто, по соображению со своими обычаями, судили превратно. Некоторые сведения, собранные мною в продолжение служения моего на Средиземном и Черном морях, когда они были и друзьями, и неприятелями нашими, может быть, будут также недостаточны, по крайней мере, предубеждение и пристрастие не будут иметь места в сих моих замечаниях.

Личная храбрость, величие души, мужество суть свойства турок, которыми покорили они многих столь же воинственных народов и в лучшей части света основали могущественную Оттоманскую империю. Характер тихий, задумчивый и благородный, возмущаемый иногда страстями, делает турок подозрительными и против врагов жестокими. При всем том они не мстительны и обиды охотно забывают. Не учение магометовой веры, а порок живущих с ними христиан побуждают их презирать всеми другими народами, кои не последуют их закону, который делает их в обхождении между собой великодушными, сострадательными и гостеприимными. Они хорошие хозяева, умеренны, терпеливы и набожны. Скупость и жадность к приобретению богатств, нужда, побуждающая всякими средствами поддерживать себя на скользком месте, как необходимые следствия злоупотреблений в деспотических правлениях, существует только между вельможами. Вообще же бескорыстие турок, их щедрость к неимущим, исполнение данного слова, особенно благодарность, при совершенной их необразованности суть такие добродетели, которые могли бы украсить и самые просвещенные народы. Фонтаны, мосты и караван-сараи (постоялые дворы), устроенные на дорогах, где уставший странник без платы находит покой и прохладу, суть памятники их душевной доброты, достойные подражания. Их понятия о вещах весьма просты и ограничены; они располагаются по-настоящему, скоро забывают прошедшее и не думают о будущем. Вельможа, впадший в несчастье, переносит оное с твердостью и не показывает ни малейшего уныния; простолюдин, взошед на верховную степень визиря, поддерживает сан свой со всей важностью и достоинством. Один говорит: «Иш-Алла! Буди воля Божия»; другой: «Алла Хирим, Великий Бог». И оба успокаиваются. Верование в предопределение, первоначальный догмат их веры, во всяких случаях жизни делает их покорными судьбе, и потому-то, поджав ноги под себя, большую часть жизни они сидят, пьют кофе, курят табак и не имеют ни малого любопытства. Книги, как думают они, служат только напоминанием о глупостях человеческих, и потому кроме Алкорана, и то весьма немногие, других книг не читают. Не зная ни грамоте, ни наук, ни искусств, живут очень покойно и хладнокровны ко всему ученому. Познания, необходимейшие в жизни, переходят от отца к сыну, и потому-то ремесленники их, как то: портные, кожевники, золотошвеи и многие другие, превосходны.

С другой стороны, обычай и свойства турок представляют удивительную противоположность. Моются по три раза в день и неопрятны, потому что белье редко переменяют; лакомы и вместе воздержаны; сострадательны к животным и жестоки к неприятелям; соединяют простоту древнего парфянина с изнеженностью азиятца; невольники приличностей и свободны лично; сладострастны дома и непорочны в обществе; ленивы в праздности и живы и деятельны в сражении.

Честность турок заслуживает особенного внимания и поистине достойна нашего удивления. Купцы их верят друг другу на миллионы, без векселей и записей, на одно только честное слово, и выдают деньги при одном свидетеле. Кто в срок не может заплатить, и отсрочка по предстательству кади или за не отысканием поручителей не будет дана, того имение в тот же день отдается заимодавцу, а виновный теряет голову. Турецкие законы очень строги и точны; разбирательство, решение суда и исполнение по оному оканчиваются весьма скоро. Оттого нет здесь тяжеб, по целому столетию продолжающихся. Турки сами признаются, что при поспешном их суждении иногда погибают невинные, но они в оправдание свое говорят: «Лучше пожертвовать десятью овечками для истребления одного хищного волка, нежели дать ему способ задавить еще сотню и другую». Правосудие турецкое основывается на доказательствах вероятных, на разуме дела и здравом смысле; судьи их славятся проницательностью и праводушием, ибо достоинства сии почитаются необходимыми для сего звания, и, может быть, к удивлению многих должен я сказать, что турецкий кади почитает лучшей наградой одну честь и известность его беспристрастия. В одной только Турции преступник и с чистыми документами получает достойную казнь; невинный и без оных всегда может надеяться на правосудие и защиту законов. Полиции в Константинополе не видно. Сам султан, визирь или нарочно для сего наряжаемый чиновник ходит по городу, переодевшись, особенно строго наблюдает за продажей съестных припасов, и, например, если фунт хлеба по таксе стоит 2 пары[86], то во всем Константинополе у турецких хлебников не сыщите хлеба ровно в фунт, а всегда несколько более; у греческих же часто менее фунта. За сей проступок виновного гвоздем за ухо прибивают к столбу. Путешественники, не входя в причины, осуждают турок за сию жестокость. Турки столько гнушаются обманом или подлогом в торговле, что если вы, пришед в турецкую лавку, покажете сомнение о качестве или цене товара, то мусульманин примет сие за крайнюю обиду и часто скажет: «Неужели вы принимаете меня за христианина?» Таково их мнение о всех христианах, которое в некотором отношении частью и справедливо. Вот образец их честности: один чиновник нашей миссии послал дитя 5 или 6 лет купить око[87] винограду. Ребенок, пришед на рынок, подал деньги, купец, взглянув на него, с улыбкой спросил: «Далеко ли отсюда дом твоего господина?» и, расчислив, сколько мальчик может дорогой съесть, за те же деньги отвесил ему полтора ока и, отдавая виноград, сказал ему: «Я не хочу, чтобы господин твой подумал, что я обманул дитя, но попроси его, чтобы впредь присылал слугу повернее тебя».

Иностранец, проживающий в Константинополе, пользуется совершенной свободой. По приходе корабля на рейд таможенный чиновник первый на оный приезжает. Шкипер показывает ему паспорт. Турка, не зная, что в нем написано, взглянув на него, говорит пекъи, потом спрашивает шкипера, откуда пришел? какой имеет груз? и намерен ли остановиться в Константинополе или идти далее? Получая на сии вопросы ответы произвольные, турка при каждом хладнокровно повторяет пекъи, пекъи (хорошо); потом спрашивает, не имеет ли сверх объявленного груза еще чего-нибудь, и на ответ шкипера сказав свое пекъи, сходит в каюту, где шкипер обязан подать чашку взболтанного кофе без сахару, трубку с длинным чубуком и тотчас положить пред ним на стол полпроцента от суммы, на какую, по собственному объявлению его, привезено товаров. Турка, поверив счет на бахроме своей шали, подобно как у нас делают выкладки на счетах, кладет деньги в султанский мешок и снова повторяет пекъи. Если в каюте увидит он сундуки или что-либо похожее на связку товаров, не упомянутых шкипером, то с укорительным видом спрашивает: а это что? и получив в ответ: «Собственные вещи или платье пассажиров», снова успокаивается и добродушно повторяет свое вечное пекъи! Потом встает; тут шкипер подносит ему подарок, смотря по величине судна, простирающийся от 10 до 50 червонцев. Турка, в последний раз сказав пекъи, объявляет шкиперу свободу и отъезжает, нимало не беспокоясь, что его в счете обманули. Иностранца, съехавшего на берег, никто и нигде не спросит, кто он такой; ступай куда хочешь, делай что угодно, нигде не остановят, в полицию не поведут; ибо во всей Турции нет застав. Уже прошло то время, когда европеец подвергался в Константинополе частым обидам, теперь, напротив, случается, что даже грек обижает турку. Впрочем, иностранец, какого бы звания ни был, должен остерегаться сделать грубость знатному турке, ибо сей при малейшей обиде застрелит и делу конец. Убийца, не опасаясь задержания, пойдет спокойно далее; тело же остается на улице до тех пор, пока кто-нибудь его не приберет. Один чиновник нашей миссии рассказывал мне, когда во время бунта погиб славный Байрактар паша, то тело его в богатой одежде лежало долго на улице. Жестокие янычары, заметив жадные взоры жидов, устремленные на платье убитого, сняли с него кафтан и бросили им в глаза, не коснувшись к другим драгоценным вещам. Удивления и похвалы достойно, что воровство, столь обыкновенное между всякой чернью, туркам вовсе не известно.

Заключение женщин есть следствие многоженства, и сколько сие обыкновение нам кажется странным, столько свобода наших женщин удивляет турок. Они думают, что вольность жен необходимо должна влечь их к распутству, и потому полагают, что нет между христианами ни одной честной женщины. Турчанки еще более удивляются сему; они не понимают, как возможно открыть лицо или обнажить шею пред глазами общества мужчин, торжественно обещавши хранить прелести только для одного мужа. Если европейцы говорят, что держать взаперти и лишать невинных удовольствий любимую особу есть неблагодарность, то азиятцы отвечают, что низко мужчин отказываться от господства, данного ему природой и законом Божиим. Если говорят им, что множество содержимых в сералях женщин производят беспорядки и смуты, они отвечают, что десять повинующихся женщин менее делают замешательства, нежели одна повелевающая. Турки не знают чувств любви истинной, основанной на почтении и взаимной доверенности, не знают того лестного сознания быть избранным из многих искателей, быть любимым по предпочтению; они смеются нашим любовным мукам и добровольному несчастью, похваляются своим спокойствием, утехами наслаждения и не хотят удовольствий своих смешивать с горестями: они правы, желать того не можно, что чувствам нашим неизвестно.

Впрочем, турецкие женщины не столько невольницы, как вообще у нас об них думают; они и в заключении своем умеют употреблять в свою пользу ту власть, которая дана их полу от природы. Высокого рождения могут делать посещения, прогуливаться, и муж не может сего им запретить. Многие жены не позволяют иметь наложниц; в сем случае супруг содержит их в особом доме и, также как у нас бывает, поздно вечерком, потихоньку и с заднего крыльца посещает их. В Константинополе сей обычай теперь в моде. При взаимных посещениях гостья оставляет туфли свои при дверях сераля; бедный муж, как бы ни мучился любопытством или ревностью, не смеет войти в кабинет жены. Вот тропинка, оставленная для хитростей любви, которой турчанки столь же искусно пользуются, как и итальянки. Потому-то муж тогда только бывает уверен в жене, когда она находится под присмотром евнуха или окруженная своими подругами, и Магомед, зная сию слабость их, не совсем несправедливо позволил туркам иметь многих невольниц. Как большая часть народа, будучи не в состоянии содержать больше одной, а некоторая часть знатных, следуя вновь принятому обыкновению, довольствуются одной женой, то многоженство, кажется, идет к своему падению, и высокие стены и затворы гаремов не столь уже теперь крепки, как были прежде.

Многие почитают турецкое правление неограниченным и самовластным; но могла ли нация, бывшая на высшей степени славы и благоденствия, существовать, если бы не имела она коренных законов. Неприкосновенность права собственности нигде, как в Турции, так строго не наблюдается. При малейшем нарушении оного султаны свергаемы были с престола, визири лишались жизни. Некоторые гражданские постановления, связывающие государя с его подданными и ручающиеся за безопасность лиц и имуществ, заслуживают особенное внимание. Довольно сказать, что Турция есть единственная земля, где правосудие наблюдается с точностью и беспристрастием. Здесь нет описи имения в казну. Султан в одном токмо случае берет собственность тех, кои служа на жалованье, по доносу найдутся виновными в похищении государственного имущества.

Географическое положение Оттоманской империи и плодоносие ее областей представляет для торговли бесчисленные выгоды, и хотя сими выгодами она почти не пользуется, но перевес вывоза пред ввозом превосходит всех торгующих европейских народов. Торговля не встречает здесь никаких препятствий и, обогащая народ, мало доставляет пользы общественной казне. Для мореплавания, особенно прибрежного, в Черном и Средиземном морях турки имеют собственных судов гораздо более, нежели мы.

В заключение выпишу несколько слов из сочинения г. Етова о причинах скорого возвышения и нынешнего печального состояния Турецкой империи. Могущество оттоманов ни в чем не разнится от государств, основанных воинственных народом, поддерживаемых военным правлением и счастливыми завоеваниями, благоприятствуемых стечением особых обстоятельств. Когда Греческая империя при слабых своих властителях, при развращении нравов, от внутреннего неустройства, а наиболее от раздоров западной с восточной церковью, клонилась к упадку, тогда турки, одушевленные мужеством и непримиримой ненавистью к имени христиан, имея хорошо устроенные войска, под предводительством храбрых султанов, вышли во множестве из скифских жилищ своих, по несчастью в то самое время, когда вся Европа страдала под бичом безначалия по причине повредившейся поместной (feudal) системы; когда самые государи принуждены были просить войска у сильных и самовластных своих подданных; между тем турки имели прекрасное войско, привыкшее к подчиненности, кровопролитию и перенесению нужд. В сие время турки были наши учителя в искусстве нападения и защищения крепостей, в рытии подкопов и уничтожении их действия посредством других, особенно же в искусстве управлять большими движениями войска. Сей удивительный порядок, введенный в турецком войске прежде других народов, благоприятствовал победам, возбуждал в них воинственный дух, содействовал удачному исполнению предприятий; одна победа преподавала наставление для одержания другой, завоевания умножили количество пособий, слава предшествовала победоносному войску, вселяла ужас в неприятеля и ослабляла в нем охоту сопротивляться. Таким образом турки распространили владения свои в Азии, Африке и Европе, и Константинополь сделался столицей империи обширнейшей и сильнейшей всех тогдашних европейских государств.

До царствования Ахмета III султаны лично предводительствовали своими армиями и войны продолжались успешно; но с начала XVIII столетия, когда заключились они в гаремах и поручили войска визирям, успехи завоевания сделались медленны. Однако ж некоторых из сих верховноначальников, одаренные военными качествами и предприимчивостью, вспомоществуемые многочисленностью своих армий, приобретали победы над устроенными войсками германцев. Монтекуколли первый научился побеждать сих неприятелей. Принц Евгений лишил их побед, и мир Пассаровицкий был пределом успехов и дальнейших завоеваний оттоманов. По смерти сего великого полководца турки все еще были страшны Европе, составляли сильнейшую державу, воины ее не утратили дерзновенной храбрости и почитали себя еще непобедимыми, доколе, встретясь с храбрыми рядами российских войск, не приблизились скоро к своему падению. Румянцев-Задунайский, Суворов-Рымникский и Орлов-Чесменский с малыми силами уничижили гордыню мусульман, остановили их буйство и отмстили за всех христиан. Беспрерывный ряд побед, прославивших царствование Великой Екатерины, сломил надменность турок, и сия империя с высоты военной славы своей пала и сделалась ни для какой значительной державы не опасна.

Отчего произошла толь скорая перемена при одном и том же государственном устройстве? И почему при такой слабости Порта, обещающая богатую добычу завоевателю, не могущая оборонить себя от нападения, еще стоит на ряду самобытных держав в Европе? Вот два предмета, на которые г. Етон, сочинитель истории турецкой, предлагает следующие замечания.

Государство, управляемое военными законами, военным уставом, подлежащее самовластному царю и постановленным от него наместникам и которого силы действуют единственно для покорения новых областей, питает в себе зародыш собственного упадка. Потеря немногих сражений, один неудачный поход, лишив оное преимущества быть победоносным, подрывает основание; и потому не удивительно, что столь сильная империя скоро ослабела и клонится к разрушению[88]. Сему способствует еще другое обстоятельство. В правлении турецком до сих пор виден еще остаток военной гордости; они все еще предполагают, что двор их находится среди военного стана и султан на повелениях своих подписывает: Дано при нашем императорском стремени. Различие между победителем и побежденным, продолжающееся и поныне в полной силе между турками и греками, не составляющими одного народа, есть причиной, что султан, не поддерживаемый усердием и любовью рабов, после неудач не только не может думать о возвращении потерь своих, но всегда должен ожидать возмущений, что с Турцией точно и случалось.

Таким образом, турки, некогда ужасавшие и грозившие Европе порабощением, ныне робкие и слабые, осторожные в политике, ищут безопасности своей в соперничестве держав; ибо прекрасные области Турции в руках других народов, а паче россиян, могут вредить выгодам всей европейской торговли.

Сколь ни слаба теперь Оттоманская империя, однако ж покорение ее не так легко, как вообще у нас о том думают. Султан мужественный, приняв начальство над армией, легко подчинить может непокорных пашей, которые сделались самовластными и почти независимыми, и, уничтожив улему, так называемый духовный совет, причину многих зол и беспорядков, может вдруг и столь же скоро, как пала, восстановить силу и величие своей империи. Ряд крепостей на Дунае, Булгария малонаселенная, безводная и бедная для продовольствия большой армии, особенно нуждающаяся в подножном корме для конницы; за ней балканские дефилеи, где регулярное войско лишается многих выгод против многочисленной турецкой пехоты, составленной из лучших стрелков, могут затруднить отважнейшего и искусного полководца, особенно при том способе, который в последние войны турки нашли для себя выгоднейшим, именно: защищаться в крепостях, нападать легкими отрядами и уклоняться от генерального сражения. Кратчайший и удобнейший путь для покорения Константинополя показали нам древние наши герои Олег и Игорь. Содействие флота во всяких случаях необходимо, это доказала нам счастливая война 1770 года.

Замечания о воздушных явлениях ветров и погод

Архипелаг, находясь в умеренном климате, имеет только два времени года: лето и осень. В продолжение лета небо покрыто бывает прекрасной лазурью. Северный ветер столько прохлаждает и уменьшает большие жары, что воздух почитается здесь самым здоровым. По мере увеличивания зноя постоянно дующий летом северный ветер также увеличивается, исключая, что близ берегов около полдня делается тишина; ночью всегда дует береговой ветер. Причина сих перемен есть следующая: по захождении солнца воздух, наполняемый земными испарениями, навлеченными дневным жаром, как жидкая стихия, разливается и течет к морю, от сего и происходит береговой теплый ветер, производящий росу. Сей ветер, начавшись около полночи, дует до тех пор, пока морской воздух, разжиженный жаром солнца, по той же причине обращается к земле, где воздух, освеженный ночной прохладой, снова начал согреваться. Однако ж сие постоянное течение ветров подвержено переменам; при южных ветрах небо покрывается тучами, зарница заменяет гром и молнию. Свежий ветер вдруг в несколько минут переходит в тихий, и когда небо сделается ясно, прежний ветер снова является. У Дарданелл же почти без всякой перемены дуют северные ветры. Начало осени есть прекраснейшая наша весна, в ноябре и декабре начинаются холодные и крепкие переменные ветры; небо чернеет тучами и бури с ужасными громами приводят в движение воздух. В сие время идут столь сильные дожди, что здесь в одну неделю падает воды более, нежели у нас в целый год. Льющийся дождь, особенно темной ночью, уподобляется шуму сильно падающего града. В сии зимние месяцы ясные после бури дни доставляют самую приятную прохладную погоду, солнце около полдня всегда имеет чувствительную теплоту. В Архипелаге нет тех продолжительных жаров и пагубного сирокко, опаляющего землю. Все произрастания всегда покрыты бывают зеленью, а зимой вся природа является в полном блеске. По причине многих островов, камней и подводных отмелей в бурное время плавание в Архипелаге становится опасным; но множество удобных пристаней не прерывают оного ни в какое время.

Возвращение фрегата «Венус» в Корфу. – Остров Тино

Получив повеление доставить в Корфу пленного турецкого адмирала и капитана корабля с их свитой, также лейтенанта Розенберга и фельдъегеря Федорова, отправленных с донесением к государю императору, 6 июля мы снялись с якоря, а 8-го за противным ветром остановились у острова Тино. Город Сан-Николо или, как другие называют, Тино, стоит на берегу речки и защищается цитаделью, построенной венецианами на высоте. Рейд открыт северным и западным ветрам, глубина от 12 до 17 сажен, грунт песчаный и потому якорное стояние тут не надежно. В древние времена, по причине изобилия на нем воды, острова назывался Гидруза, а по множеству змей – Офиуза; на нем находился славный храм Нептуна, пещера Эола и гробницы Зефа и Калаиса, сыновей Бореевых. Тиносцы участвовали в сражении при Платее. Тино был последний остров, взятый турками от венециан. Длина его 12, ширина 5 верст, горист, весьма плодоносен, изобилует вином, маслом и хлебом. Делаемые здесь сырцовые шелковые чулки по прочности и сребристой белизне своей почитаются превосходнейшими. Хорошо обработанные поля и сады вокруг города показывают, что жители трудолюбивы. Тиносцы имеют свои суда и отправляют на них значительную торговлю.

Гражданские чиновники приезжали на фрегат засвидетельствовать свое почтение пленному адмиралу и предложить ему свои услуги. Они в знак уважения к прежнему своему начальнику доставили на фрегат все нужные съестные припасы без платы. Бекир-бей, сначала корсар, потом паша в Египте, почитался отважнейшим (хотя не знает грамоты) и знающим адмиралом. Слова, сказанные им при отдаче флага своего нашему адмиралу и разговор с лейтенантом, который был послан привезть его на корабль «Селафаил», доказывают его мужество и глубокое чувство чести. Когда корабль «Селафаил», подошед под корму корабля «Седель-Бахр», был готов дать ему залп, турки закричали: Аман! (пощада), и лейтенант В. Н. Титов был послан привезть адмирала и капитана, также и флаги на «Селафаил». Паша долго не соглашался отдать флаг свой капитану Рожнову, говоря, что он никому не сдастся, кроме самого адмирала; отпускал и возвращал лейтенанта несколько раз, наконец, призвав его в последний раз спросил: «За что русские так на него рассердились, что все корабль его били?» – «За то, – отвечал ему Титов, – что Ваше Превосходительство храбрее и лучше всех дрались». Ответ сей так понравился паше, что он, погладив свою бороду, тотчас согласился ехать на «Селафаил». Отдавая свой флаг Дмитрию Николаевичу, Бекир-бей с важностью сказал: «Если судьба заставила меня потерять мой флаг, то не потерял я чести и надеюсь, что победитель мой отдаст мне справедливость и засвидетельствует, что я защищал его до последней крайности». Я видел в Гибралтаре 4 испанских корабля, взятых в Трафальгарском сражении; они были сильно разбиты; но «Седель-Бахр», без реев, без снастей, с пробитыми бортами, наполненный в палубах щепами, убитыми и ранеными людьми, представлял самое ужасное состояние. Дмитрий Николаевич, приняв от Бекир-бея флаг, возвратил ему саблю, поместил его в своей каюте и ласками своими, вниманием и обхождением искренним в короткое время столь привязал к себе, что при прощании они расстались искренними друзьями. Бекир-бей очень бодр и остроумен: когда разбитый турецкий флот входил в Дарданеллы и когда спросили его, почему на всех кораблей вместо носовых статуй помещены позолоченные львы, Бекир-бей, вздохнув, отвечал: «У добрых мусульман сердца львиные, жаль только, что головы ослиные». На вопрос, хорошо ли ходит ваш корабль? «Если б не хорошо ходил, не пришел бы сюда», – улыбнувшись, он отвечал. По прибытии в Корфу Бекир-бей помещен был в доме главнокомандующего. Генерал Бертье, новый наместник Ионической республики, сделав ему посещение, под видом дать ему дом более удобный и спокойный, перевел его в такой, в котором не только покоя, но даже не было и необходимой мебели. Бертье, пришед к нему на новоселье, по обыкновению французскому нашел новое жилище его прекрасным, гораздо приличнейшим первого. Бекир-бей, удивленный, не отвечал ни слова; но когда Бертье с усмешкой прибавил: «Сожалею, что здесь не можно доставить вам таких прекрасных невольниц, которыми, конечно, ваш сераль в Константинополе украшен», тогда, огорченный, отвечал он ему самой колкой и невыгодной для французов насмешкой…

10 июля при свежем северном ветре снялись мы с якоря, выходя с рейды, встретились с английским фрегатом, с которого спросили: где наш флот? Объявили потом, что везут депеши к адмиралу Сенявину, и остановились на нашем месте близ Сан-Николо. Прошед каналом между Андро и Тино, на другой день между Цериго и Матапаном встретились с 2 английскими кораблями и бригом; один из них был стопушечный, на котором имел флаг свой контр-адмирал Мартень. Подошед под корму стопушечного, контр-адмирал поздравил нас с тремя победами: разбитием турецкого флота у Афонской горы и поражением французов под Гейльсбергом и Гутштадтом. Адъютант вице-адмирала лейтенант Розенберг ездил благодарить сэра Мартеня за поздравление и узнал от него, что семь кораблей, по повелению парламента, отправлены для соединения с нашим флотом, в распоряжение Дмитрия Николаевича, а в случае надобности сам Коллингвуд с 22 кораблями подкрепит наши действия. Сия доверенность к нашему главнокомандующему, конечно, приносит ему великую честь; ибо до сего времени ни один российский адмирал не начальствовал над английской эскадрой. Но усердное сие расположение британского правительства было уже не вовремя и много опоздало, ибо турецкий флот более не выходил из Дарданелл. Имея тихие переменные ветры, 18 июля прибыли мы в Корфу.

Переговоры о мире с турками. – Прибытие английской эскадры к Тенедосу. – Возвращение флота в Корфу

После осады Тенедоса турки в предместье его не оставили ни одного годного дома; одни разорили, другие выжгли, даже порубили фруктовые деревья и истребили большую часть виноградников. По сей причине жители разъехались по другим островам, где нет турок, некоторые вступили в верноподданство и отправились в Корфу в ожидании удобного случая для переезда в Россию. Как не было надобности удерживать крепость и дабы быть более свободным в действиях против неприятеля, главнокомандующий разместил гарнизон на корабли, пушки и снаряды отправил на «Ярославле» и «Седель-Бахре» в Корфу, и Тенедос 24 июля был взорван на воздух.

После Дарданельского сражения полковник Поццо ди Борго прибыл на флот под непосредственным руководством Сенявина производить переговоры с турками о мире. Адмирал письмом уведомил капитан-пашу о приезде на флот уполномоченного, но как он долго не отвечал, то послал другое и, дабы задобрить его, отправил к нему 20 пленных турок. Паша отвечал, что он отнесся о предложении адмирала Блистательной Порте. Наконец 27 мая, по причине восшествия на престол султана Мустафы, паша Сеид-Али, хотя и прислал ответ, но в нем, кроме учтивостей, ничего не было решительного.

После Афонского сражения главнокомандующий вторично требовал о допущении г. Поццо ди Борго к переговорам; капитан-паша отвечал по-прежнему, что он о сем предложении отнесется Дивану. 15 июля, после долгого ожидания, рейс-эфенди (министр иностранных дел) прислал ответ на письмо полковника Поццо ди Борго. В оном также ничего не было сказано утвердительного, кроме уведомления от рейс-эфенди, что визирь получил от генерала Милорадовича, главнокомандующего в Бухаресте, письмо касательно имеющего заключиться перемирия. Чиновник, привезший сие письмо, от имени капитана-паши словесно предложил Сенявину назначить место для свидания. Адмирал сказал на сие, что законы строго запрещают ему оставлять флот свой, а может послать вместо себя доверенного человека.

12 июля Сеид-Али прислал своего флаг-капитана с письмом, которым он думал оправдаться в разбитии своем при Афоне, по странности содержания оное довольно любопытно и для того помещается здесь от слова до слова.

«Высочайший, Высокопочтеннейший и просвещеннейший Адмирал Сенявин Дмитрий.

Осведомясь о здоровье Вашего Превосходительства, мы дружески представляем вам, в чем, конечно, вы и сами уверены, что во всякое вере запрещается говорить неправду. Приятель ваш не позволяет себе никакого обмана и не любит того, кто обманывает. Во время сражения вы сделали сигнал к прекращению битвы, выпалив пушку с холостым зарядом!! После другим сигналом велели приуготовиться вновь к сражению. Три корабля ваши ответствовали, что готовы; но другие объявили, что не в состоянии[89]. Во всех правительствах постановлено и условлено, что после такого сигнала сражение не может начинаться прежде 24 часов, что я знаю и что ведает также Ваше Превосходительство. Вы сказали моему посланному, что сего не делали, но что я знаю, то знаю. Надеемся, что при получении сего письма, если Богу угодно будет, вы не оставите нас ответом. Впрочем, будьте здоровы.

Сеид-Али, Алжирский Капитан моря».

Сенявин на сию нелепость отвечал, что по европейским установлениям не только необыкновенно, но непозволительно в пылу сражения просить неприятеля для отдохновения о прекращении боя. Что такого сигнала он никогда не думал делать и в сей хитрости никогда на месте его храброго капитан-паши не искал бы своего оправдания.

29 июля капитан-паша и анатольский сераскир уведомили Сенявина о заключении перемирия в Измаиле между большими армиями и требовали, чтобы и он со своей стороны прекратил военные действия. Адмирал отвечал, что он не прекратит военных действий, докуда уполномоченный не будет допущен до переговоров и нужных сношений.

После неудачного покушения на Египет при перемене министерства английское правительство решилось наконец исполнить трактат с нашим двором и назначило в помощь нашего флота эскадру под командой контрадмирала Мартеня. 29 июля корабль «Кент» с бригом привезли сию приятную новость, 15 июля пришли корабль «Репольс» и три фрегата: «Актив», «Аполлон» и «Тетис». Фрегаты немедленно отправились в крейсерство в Солонике и Смирне. И наконец 18 июля контр-адмирал Мартень с двумя кораблями «Квин» и «Монтегю», первый о сто пушках, прибыл к Тенедосу и салютовал Сенявину 9 выстрелами, что удивило всех; ибо англичане, не обославшись, никому прежде не салютуют. Дмитрий Николаевич приказал отвечать равным числом и сказал при сем: «Это что-нибудь недаром, что-нибудь значит»; но Мартень тотчас, как скоро стал на якорь, со всеми капитанами своей эскадры прибыл на «Твердый», явился по форме в команду. Такой чести еще ни один русский адмирал не получал. Кавалер Артур Поджет, бывший английским послом в Вене, прибыл на сей эскадре с уполномоченным трактовать с турками о мире. Корабль «Кент» послан был к Дарданеллам с объявлением о приезде английского посла; но турки прежним порядком учтиво принимали парламентеров и ничего решительного не сказывали. Дмитрий Николаевич имеет особый дар, так сказать, мгновенно заставить любить и уважать себя. Он угощал Мартеня славным обедом; Мартень отвечал таким же; после сего на кораблях русских и английских начались балы и пирушки. Непринужденная веселость, откровенность и удивительное согласие водворилось не только между офицерами, но и матросами.

29 июля вице-адмирал Коллингвуд, наперсник и наследник славы Нельсона, герой Трафальгарского сражения, на стопушечном корабле «Оссиане» с двумя 80-пушечными, «Мальтой» и «Канопусом», соединился с нашим флотом. Сенявин послал своего флаг-капитана Малеева поздравить его с прибытием. Коллингвуд прибыл в Архипелаг, дабы силой флота увеличить влияние на переговоры и принудить турок, не слушая наветов французского посла Себастиани, скорее заключить мир. После взаимных посещений и приветствий Коллингвуд письмо просил в помощь двух кораблей, дабы посмотреть, нельзя ли напасть на турецкий флот в самых Дарданеллах. Сенявин немедленно отвечал ему, что он охотно готов содействовать ему всеми силами, и 1 августа обе эскадры снялись, лавировали вместе и стали на якорь у острова Имбро. Турки столько озабочены были сим движением, что на другой день на всех их кораблях подняты были белые флаги, а эскадра в осторожность перешла вовнутрь пролива и стала ближе к крепостям. Авангард соединенных флотов под командой контр-адмирала Грейга стоял пред входом в Дарданеллы. Английский посол вел переговоры, турки сообщали нам неприятные вести о военных действиях на севере; ветер постоянно дул из пролива и, к сожалению, ничего предпринять было невозможно. Соревнование на обоих флотах было столь велико и уверенность на мужество и решительность обоих адмиралов столь неограниченны, что не было сомнения в успехе всякого предприятия, но обстоятельства вдруг и совсем неожиданно переменились. 12 августа на корвете «Херсоне» прибыл барон Шепинг с рескриптом от государя и копией с Тильзитского мира, заключенного и ратифицированного 21 июня.

Вследствие одной статьи, касающейся о прекращении военных действий с Турцией, Сенявин уведомил Коллингвуда, что не может содействовать ему своими силами. Английский адмирал, изъявив искреннее свое прискорбие о такой нечаянной перемене, принял на себя доставлять открытое предписание нашим судам, могущим по отбытии флота прийти к Тенедосу. Рейс-эфенди в то же время уведомил Сенявина о перемирии, подписанном тайным советником Лошкаревым, вследствие чего требовал сдачи Тенедоса и прекращения военных действий. Адмирал просил прислать уполномоченного для сделания условий. 14 августа соединенные флоты с крайним с обеих стороны нежеланием разделились. Английский остался у Имбро, российский перешел к Тенедосу. Адмиралы и офицеры расстались с изъявлениями искренних чувств дружбы; разлука сия тем более была прискорбна, что каждый из них разумел о последствии неминуемой войны. Наконец 23 августа прибыли из Тильзита два курьера, один чрез Триест и Катаро, другой чрез Неаполь и Отранто, с высочайшим от 28 июля повелением: оставить Архипелаг, сдать Катаро и Ионическую республику французам (о чем именное повеление уже особенно и прямо доставлено командору Баратынскому и генералу Назимову), а флоту немедленно возвратиться в балтийские и черноморские порты.

Вследствие сей высочайшей воли, не дожидая турецкого уполномоченного, эскадра 25 августа оставила Тенедос, 27-го прибыла в Идро, откуда для забрания призов, принадлежащих флоту, и для окончания других дел контр-адмирал Грейг с тремя кораблями послан в Специо, а адмирал с остальными шестью 28 августа, вышед из Идро и на пути взяв на корабли бывший на острове Цериго маленький наш гарнизон, прибыл в Корфу 4 сентября. Шлюп «Шпицберген», также по пути, послан был от флота для забрания гарнизона из Санта-Мавры.

Пребывание в Корфу. – Тильзитский мир

По прибытии фрегата «Венуса» в Корфу в последних числах июля месяца получены приятные известия о победах под Гейльсбергом и Гутшдадтом, а вскоре за оными объявлено было о заключенном на месяц перемирии. Все к нам приверженные желали и надеялись, что война еще продолжится, обещали себе несомненные успехи и находились в мучительном ожидании будущего. Корфа походила тогда на улей, в котором пчелы роятся; все трактиры и кофейные дома наполнены были политиками разных званий; везде рассуждали о прошедших военных действиях, смотрели на карту, сомневались и предполагали. Слух о заключенном в Тильзите мире уменьшил сии прения, самые словоохотные принуждены были молчать или пожимать плечами и, несмотря на сие, каждый утешал себя каким-то призраком надежды. Наконец прибыл курьер с официальным известием о Тильзитском мире и с высочайшим повелением, как сказано выше, Ионическую республику и Катаро сдать французам. Войска наши долженствовали быть переведены в Италию, соединиться в Падуе и там ожидать дальнейших повелений. Нельзя описать того уныния, которым корфиоты поражены были, горесть изображена была на всех лицах. Прекращение торговли, угнетения от военного правления, страх от контрибуций побуждал каждого заблаговременно оплакивать свои несчастья. Богатые люди, купцы, капиталисты, англичане и кто только мог поспешно перебирались на суда и отправлялись в Мальту и Сицилию – последнее убежище, от ига французов свободное.

Если Тильзитский мир рассмотреть с другой стороны, а не с той, с какой он был в то время принят, то беспристрастный историк откроет в нем мудрую предусмотрительность нашего монарха, приуготовившую спасение Европы. Для сего стоит только обратить внимание, с какой благородной целью и каким бескорыстием императрица Екатерина, императоры Павел и Александр принимали участие в войнах против Франции, и потом сличить с оными поступки союзников, коим столь усердно Россия помогала. Я не стану говорить о революционной войне, в коей императрица, не полагая нужным принять деятельное участие, удовольствовалась только послать в Англию флот свой, а упомяну о кампаниях 1799, 1805 и 1807 годов. В первую Суворов освободил Италию, и, когда думал он перенесть театр войны в самую Францию, венский кабинет удаляет его в Швейцарию, где хотя российское оружие увенчалось неувядаемыми лаврами, но герой нашего века, не нашед обещанного содействия и помощи, принужден был отступить в Баварию. В то же время Анкона, покоренная российским флотом и высаженными с оного войсками, увидела на стенах своих вместо папского австрийское знамя. Англичане также покушались поднять свой флаг в Неаполе. Нельсон оспаривал славу освобождения сей столицы у адмирала Ушакова, и потом, когда войска наши выступили из Неаполя для покорения Рима, английский капитан, крейсировавший с кораблем своим у Чивита-Веккии, предложил французскому гарнизону капитуляцию и позволил нагрузить несколько судов сокровищами римских храмов и Ватикана. Сими поступками император Павел, справедливо огорченный, отзывает свои войска. В войне 1805 года французские войска безнаказанно проходят нейтральными землями, окружают генерала Макка, который с 60-тысячной армией без сражения кладет ружье. Сей славный придворный фельдмаршал еще в 1798 году отличился подобным же подвигом в службе у неаполитанского короля; он в продолжение немногих дней, также без сражения, но с прекрасными расположениями действий на бумаге и словах растерял 80-тысячную армию. Прусский двор, долго колеблясь, наконец отступает от союза, и Аустерлицкое сражение решило участь войны. Пруссия, получив Ганновер и Лауенбург взамен княжества Невшательского и Верхнего Пфальца, поссорилась с Англией и Швецией, но вскоре увидела расставленные ей сети и необходимость действовать открыто. Александр, постоянный в своей политике, с тем же бескорыстием не отказал Фридриху в помощи, помирил его с Англией и Швецией, но одно Иенское сражение решило жребий войны. Королевство в шесть недель было завоевано, все крепости сдались без сопротивления и едва 15 000 прусаков успели соединиться с нашей армией; одна кровь русская лилась на берегах Вислы для спасения союзника. Австрийский двор, по примеру берлинского кабинета, сохранял строгий нейтралитет. Английское министерство вместо того, чтобы по обещанию освободить Данциг от осады, послало экспедицию для завоевания в Америке Буэнос-Айреса, и вместо того, чтобы действовать соединено с флотом нашим против Константинополя, предприняло покорить Египет. Сии обстоятельства наиболее благоприятствовали Наполеону, и он сделался непреодолимым. Война, чуждая пользам Отечества нашего, была прекращена Тильзитским миром, который долженствовал показать пагубные следствия несогласия и смут тех дворов, коих выгода состояла в продолжении войны. Европа предоставлена была судьбе ее, дабы между тем Россия собрала все силы свои и была готовой противостоять мощному Наполеону.

В сем положении дел Ионическая республика и Катаро сделались не нужными, ибо по превосходству английских морских сил и при войне с турками продолжавшейся, содержание в оных флота и войска зависели от союзника, явно действовавшего по внушению своекорыстия. Британия, не теряя в сражениях ни одного своего подданного, получила от войны чистую выгоду, возбуждала неприятелей против Франции, обещала всякому помощь и всегда с оной опаздывала, как между тем вся Европа оплакивала смерть сотен тысяч своих воинов. Потеря торговли, которую при других обстоятельствах представляла Корфа, также не была для нас чувствительна; ибо, невзирая на все поощрения и преимущества, собственно русские купцы нимало ею не пользовались. Мореходство наше и до сего времени находится в руках иностранцев, большей частью на правах гостей имеющих свои конторы в наших портах и даже внутренних городах. Наше купечество постигает пользу внешней торговли, умеет соображать свои прибытки, предприимчивы и, конечно, охотно пошли бы искать богатства и за морями; но еще не приспело то время и не исполнилось желание Петра.

Сдача Корфы французам. – Отправление войск в Венецию

7 августа, на 30 лодках прибыл первый отряд французов с бригадным генералом Кордано, им не было никакой встречи от жителей, даже на другой день все лавки были заперты. В следующие дни прибывало французов по 200 и 300 человек. Английские крейсеры успели воспользоваться такими переправами, несколько лодок с людьми потопили, мало взяли в плен и захватили казну. С остальной частью войск 12 августа прибыл дивизионный генерал Цесарь (Сезар?) Бертье (племянник князя Невшательского), назначенный главнокомандующим Ионических островов. 14-го французы сменили наши войска и начали принимать крепостную артиллерию и магазейны. С сего дня начались беспорядки и притеснения всякого рода. В несколько дней взято было три контрибуции: первая для содержания пышного двора Бертье; вторая, граждане города должны были доставить каждому солдату на день фунт мяса, два фунта хлеба, бутылку вина, поставить в казармы нужное число дров, свеч, возить воду и снабдить каждого постелью и одеялом; третья, французы вооруженной рукой захватили в лавках сукно, холстину, сапожный товар и, собрав в городе всех мастеровых, заперли их в казарму, и таким способом оборванные, почти босые войска их чрез несколько дней явились одеты как нельзя лучше. Не видно было ни малейшей подчиненности, солдаты и офицеры вместе ходили в театр, по лавкам и трактирам, везде бесчинничали, греков били без пощады. Таковые поступки их производили на нас отвращение, а для жителей были причиной оказывать нам явное предпочтение. Бертье напрасно жаловался на нашу к ним холодность; и самому страстному любителю французов невозможно было похвалить их поведения. Почти каждый день происходили ссоры и поединки, дошло даже до того, что ни один содержатель кофейного дома и трактира не хотел принимать французов. Бертье, дабы привесть в ужас честных граждан и чтоб не смели они не только хвалить русских, ниже плакать о собственных бедствиях, набрал множество шпионов. Люди, воспитанные по правилам новейшей философии, атеисты без веры и нравственности, всемирные граждане, не имеющие отечества, бедняки, развращенные, надеявшиеся снискать благоволение правительства; словом, люди, отверженные от общества, самого низкого характера, картежные игроки, трактирные маклеры и даже публичные женщины подслушивали везде; а дабы начать разговор и узнать мнение другого, нарочно начинали осуждать французов; но как подобные сим хитрости заставляли каждого быть осторожным, то сии соглядатаи, будучи уже всем известными, дабы получить свое жалованье, по необходимости должны были клеветать. Кого же они предавали? Невинных, во-первых, благодетелей своих, потом знакомых и наконец всех честных и добродетельных граждан. Когда явным образом купленными злодеями правительство угнетает лучших подданных своих, то какую пользу могут принесть сии доносчики и какое чрез их услуги можно предупредить злоупотребление? Оставляю решить всякому благомыслящему. Удивляться надобно, что в нашем просвещенном веке нация, похваляющаяся лучшей образованностью, терпит такое тиранство и, не соображая деяний своего Аттилы, называет его великим человеком, гением!

22 августа кончились все надежды жителей; на крепости поднят трехцветный флаг и республика объявлена принадлежащей Франции. Сенат распущен, и бедный народ даже из любопытства не хотел слушать прокламации, которую при барабаном бое читали на всех перекрестках. В день именин Наполеона 15 (27) августа Бертье, окруженный блестящим своим штабом, вошел в церковь Св. Спиридония с музыкантами и барабанщиками; однако ж, заметя удивление, написанное на наших лицах, догадался, приказал музыкантам выйти, а гренадерам снять шапки. Ввечеру, с примкнутыми штыками ходили по домам, чтобы принудить хозяев иллюминировать оные, однако ж только кое-где горели плошки, да и те мальчики потихоньку гасили. В театре не было ни одного из почетных граждан; переодетые солдаты, посаженые в ложах, во все горло кричали: Vive Napol on! Напротив того, день тезоименитства нашего императора был днем самого блистательного торжества. С утра все церкви были наполнены народом, во весь день продолжался колокольный звон, театр был полон зрителями; когда же зажглась иллюминация, город и корабли казались горящими, на всяком доме и лавке выставлены были прозрачные картины и надписи, беспрестанно на улицах раздавалось: да здравствует Александр! да здравствуют русские!..

4 сентября, лишь только эскадра, прибывшая из Архипелага, положила якоря, Бертье прислал чиновника поздравить с прибытием и просить о салютовании. Сенявин благодарил за приветствия, а на последнее отвечал, что как у нас нет еще положения о салюте с Францией, то он и не может салютовать крепости прежде. С прибытием адмирала порядок немедленно восстановился. В городе поставлены наши караулы и буйство французских солдат усмирено, даже Бертье воздержался посылать военную экзекуцию, особенно в те дома, где стояли русские. Корфиоты на несколько дней отдохнули.

Сенявину предстояло множество дел, большей частью неприятных. От утра до вечера приезжали сенаторы и граждане свидетельствовать свою благодарность, просить защиты от французов, которые поступали с Корфой, как с завоеванным городом; другие приходили прощаться и плакать. Французы тайным образом делали все возможные помешательства в отправлении войск в Италию и разгласили, будто бы армия и флот наш останутся для защиты Корфы, что крайне нас беспокоило. Адмирал в 10 дней кончил все дела. В пристанях работали день и ночь, транспортные суда для перевозу войск были наняты, исправлены, снабжены нужным и чрез пять дней отправлены. Посланы повеления во все места: капитан-командору Баратынскому приказано с кораблями Балтийской эскадры поспешать соединиться со флотом в Корфе; командору Салтанову поручена Черноморская эскадра для отвода оной в Черное море, на которую должно было забрать все крепостные припасы и остальных людей, принадлежащих 11-й дивизии.

Когда первый отряд войск, собранных с островов, садился на суда для отплытия в Манфредонию или Анкону, прощанье жителей с нашими солдатами, искреннее свидетельство народной к нам любви, никакое перо описать не может. Когда войска остановились у церкви Св. Спиридония для принятия благословения в путь, духовенство от всех церквей в черном облачении вышло со крестами и святой водой. Протопоп, подав хлеб и соль генералу Назимову, начал речь, но зарыдал, залился слезами и не мог продолжать. Ударили в барабаны, войска тронулись и пошли к пристани. Не только улицы, площадь, но все окна, крышки домов покрыты были народом, который в излиянии признательности своей забыл на сию минуту, что он такой откровенностью раздражает новых своих властителей. С балконов сыпались на солдат цветы, иногда печальное молчание прерывалось гласом признательности и благодарности. У пристани, когда солдаты садились на гребные суда, каждый прощался с своим знакомым, просили не забывать друг друга, обнимались и плакали. Я в первый раз увидел и поверил, что корфиоты имели причину любить русских, они подлинно без нас остались сиротами. Можно сказать, что корфиоты и катарцы были любимыми чадами России, которых мы покоили, берегли и ласкали, не требуя от них никакого пожертвования. Великодушие, милости императора Александра никогда не должны изгладиться из памяти сих народов.

Благородный поступок сулиотов, служивших в нашем албанском легионе, достоин, чтобы упомянуть о нем. Они не прежде согласились вступить в службу Наполеона, как совершенно уверяясь, что они нам более не нужны, с условием никогда не быть употребленными против русских. Когда французский чиновник, приводивший албанцев к присяге, заметил, что таковое предложение условий с их стороны не у места, неприлично и не нужно, албанский начальник смело отвечал ему: напротив, оно необходимо, дабы вы наперед знали, что если вы будете в войне с русскими, то мы за них и против вас.

Получено известие, что Катаро также сдана французам. Генерал Мармонт по принятии сей области объявил забвение прошедшего и не требовал еще никакой контрибуции; он поступил благоразумно, ибо храбрый народ при помощи черногорцев, которые отказались от щедрых обещаний и покровительства великого Наполеона, конечно, не стерпел бы притеснений, какие корфиоты невольно переносили. Пленные турки освобождены и перевезены на албанский берег. Адмирал Бекир-бей, боясь, чтоб и ему, подобно как Шеремет-бею и другим не отрубили голову за то, что не умер в сражении, в ожидании милости султана остался в Корфе.

Плавание Средиземным морем до Гибралтара

14 сентября контр-адмирал Грейг с тремя кораблями прибыл из Архипелага; штили долго задержали его у Цериго. Корабли сии в двое суток исправлены, флот был готов, и мы ожидали первого попутного ветра. За неприбытием капитан-командора Баратынского оставлено ему повеление с кораблями «Петром», «Москвой», «Седель-Бахром», фрегатами «Легким» и «Автроилем» следовать прямо в Россию, не заходя ни в какие порты, а паче избегать английских. Такое же наставление дано было всем капитанам. Мелкие суда Балтийской эскадры, по неблагонадежности их к плаванию в столь позднее время и дабы они не задерживали в плавании линейных кораблей, причислены к Черноморской эскадре капитан-командора Салтанова.

19 сентября при тихом ветре эскадра, состоящая из 10 кораблей, тех самых, кои были в Архипелаге, из фрегатов «Венуса», «Кильдюина» и «Шпицбергена», снялась, оставила Корфу и навсегда с ней простилась. Площадь, бастионы крепостей были покрыты народом, множество яликов окружали корабли, корфиоты прощались с своими друзьями, иные желали нам доброго пути, другие – бури, которая бы возвратила нас к ним. Ветер начал свежеть, корабли полетели, ялики стали отставать. Корфа погружалась в море, темнела постепенно, исчезла, и все надежды корфиотов миновались, связи дружбы и сердец кончились.

По захождении солнца ветер очень усилился, сделался противный, и мы при великом волнении лавировали четверо суток. Скорый и частый переход от удовольствий к разнообразным занятиям и заботам по службе разливает в обществах наших грусть, изъявляемую молчанием и пасмурным видом. Образ нашей жизни к тому немало способствует. На кораблях каждому есть свое дело и всему определенное время. В семь часов по свисту дудочки все встают; в половине восьмого офицерам подают чай; в девять барабаном свободных от должности приглашают к молитве; в десять подают водку и закуску; в половине двенадцатого обедают; в половине шестого в кают-компании в камине разводят огонь, и все садятся вокруг чайного стола, курят трубки, пьют одни чай, другие пунш, и беседуют как в своем семействе; в половине восьмого ужинают и ложатся спать. Распределение смен или вахт разделено таким образом, что каждый офицер и матрос занят должностью от 10 до 14 часов в сутки. Вставать в полночь, ложиться в 4 часа утра, не иметь никогда покойного непрерывного сна, быть всегда готовым выйти наверх, во время бури несколько дней сряду не сходить в каюту, дремать только несколько минут, прислоняясь к пушке: вот беспокойства и труды, вот наши биваки, которых неудобствам подвержены мы, не только против неприятеля, но и во всякое время.

В ночь на 23 сентября противный ветер дул очень сильно, от волнения фрегат весь трещал и, казалось, готов был разрушиться; но все были спокойны, и кроме голоса вахтенного лейтенанта и откликов урядников никакого шуму и смятения не было слышно. Вдруг раздался выстрел, спустя несколько времени еще три. Корабль «Уриил» ночным сигналом уведомил, что он терпит бедствие; «Селафаил», что у него переломился грота-рей; адмирал отвечал им держаться в линии до рассвета. К утру ветер несколько стих, эскадре велено лечь в дрейф, «Селафаилу» исправить повреждение, «Уриилу» подойти для переговору. Адмирал на малом ялике, несмотря на великое волнение, поехал на сей последний корабль и, к немалому огорчению своему, нашел, что многие бимсы, держащие палубу, треснули, другие сгнили и корабль не мог в столь бурное время года идти в дальний путь, и потому капитану оного М. Т. Быченскому приказано было возвратиться в Корфу, сложить артиллерию на корабли эскадры Баратынского и, исправясь сколько возможно, идти с ним или, когда найдутся другие важнейшие повреждения, отправиться в Черное море.

24 сентября ветер сделался попутный, мы подошли к Сицилии, обошли мыс Пассаро, и в виду Мальты и прекрасной Сицилии, представлявшей нам то города, то гавани, то селения, то монастыри, то уединенно стоящую на скале сторожевую башню. Места прекрасные сменялись другими лучшими, светлая ночь заступила ясный день, все предметы вокруг нечувствительно переменялись, и при столь благополучном плавании мы уже забыли беспокойства и скуку прошедших дней; не думали, что оные сей же час могут случиться. Морская служба, скажут, очень трудна; но для нас всегда в ней есть нечто нам нравящееся и сильно нас занимающее. Конечно, ни в какой другой службе нет столько занятий для воображения и души, как в морской. Кто из моряков во время жестокой бури не заклинал себя никогда более не вдаваться в опасность и, пришед в гавань, подать в отставку; и кто из них при первом благоприятном ветре не забывал клятв своих, скучал, стоя в пристани и с удовольствием не пускался опять в море. Окруженные бедствиями, даже претерпев кораблекрушение, хотя говорим мы о покое, но любим одни только бури. Мысли наши столько же в сем случае, как и жизнь наша, коловратны: мы походим на ревнивую жену, которая, лаская первой плод любви своей, дает супругу слово не быть более ревнивой; а там посмотришь, миловидная служанка впадает в немилость, изгоняется; супруг сердится; она раскаивается, снова дает слово и снова, еще более прежнего, становится ревнива. 26 сентября по приближении к западной оконечности острова Сицилии, ветер начал заходить к северу и усиливаться; почему, дабы быть сколько можно более на ветре и удалиться от берегов Африки, адмирал повел эскадру между Сицилией и Эгатскими островами. Ночь была темна, пролив имел подводные каменья. Не видя никаких предметов и руководствуясь только компасом и картою, мы блуждали, так сказать, ощупью в темноте, положение наше было не безопасно. При таких встречах, кои очень часто на море случаются, зрение и чувства находятся в неизъяснимом страдании. Не спуская глаз с адмиральского корабля, встречаясь то с тем, то с другим кораблем, всю ночь боролись мы с противным ветром; но по восхождении солнца ветер стихнул и отошел к востоку.

С правой стороны у нас виден был город Трапани, с левой – Маритимо, Фавоньяно и многие острова. Берег Сицилии у города низок, в некотором расстоянии видны горы, покрытые зеленью; на одной из них монастырь, на другой древний замок. Близ пристани видно было множество лодок с пестрыми парусами. Лодки сии употребляются для доставания кораллов, составляющих главный промысел жителей Трапани; кораллы бывают разных цветов, красного как кровь, телесного цвета, желтого, белого и полосатые. В Трапани достается коралл одного первого сорта. Чудное сие морское произведение растет подобно оленьим рогам, плотно и твердо как камень. Ствол коралла разделяется на ветви, растет прилипши к камням; кора, покрывающая оный, вскоре по вынятии из воды легко слупляется, когда же высохнет, то бывает бугровата, как бы усеяна маленькими зернышками, имеющими малую скважину, чрез которую коралл получает растительный сок. Естествоиспытатели полагают, что животно-растение, называемое морская крапива, есть начало кораллов. Растение сие составляется из вещества вязкого, которое потом твердеет, прибавляется накипью и обращается сим образом в коралл. Доставать оный со дна моря не без труда и опасности. Машина, для сего употребляемая, очень проста и со времени изобретения оной коралловая ловля сделалась весьма прибыточна. К средине большого деревянного креста привязываются тяжелые каменья, могущие погрузить и держать машину на дне; к трем концам креста прикрепляются веревочные узкие сети. На прочной веревке, к четвертому концу креста укрепленной, машина бросается в воду; конец сей веревки привязывается на корме лодки; другие лодки берут первую на буксир, все вместе гребут или идут под парусами. Каменья, привязанные к средине креста, отламывают кораллы, которые запутываются потом в сетях и вместе с оными подымаются на поверхность. Жители Трапани почитаются трудолюбивейшими в Сицилии; галантерейные вещи и в особенности камеи доставляют им значительный доход. Камеи сии делаются на твердых раковинах, по слепкам лучших антиков и столь к ним подходят, что настоящий антик, вырезываемый на ониксе, никак нельзя отличить от поддельных, которые вошли в такую моду, что перстень или браслет продается иногда за 2000 рублей.

Эскадра, обошед Маритимо, пошла на фордевинд. Шлюп «Шпицберген», упав под ветры, не успел обойти западного мыса Сицилии и в прошедшую ночь отстал от эскадры. Погода установилась прекрасная, тихий попутный ветер не переменялся, и мы неприметно переходили 200 или 300 верст в сутки. Когда ветер несколько усиливался, адмирал, не задерживая плавания вперед, делал различные маневры. Движение флота для глаз человека, видящего оное в первый раз, суть совершенное очарование. Когда корабль стоит на якоре, то кажется тяжелой неподвижной громадой; но лишь появится на нем один парус, он переменяет вид свой, идет; прибавляется другой, третий, распускаются все паруса, и он бежит, летит подобно живому существу. Движения его при нападении и защищении, когда из беспорядка в несколько минут флот строится в колонны, переходит из ордера в ордер, смыкается, распространяется, поражает сопротивника своего ужасным громом орудий, представляет зрелище поразительное, грозное и величественное. Корабль уподобить можно одушевленному телу, которое то летит, то уменьшает бег свой, и всегда с такой точностью и благоразумием обращается во все стороны, что сие огромное и сложное здание кажется быть разумным животным. Весьма вероятно, что Петр Великий, взирая в первый раз на эволюции большого английского флота, в восторге удивления сказал: «Если б я не был русским царем, то желал бы быть адмиралом».

30 сентября, продолжая благополучное плавание, пройдя Сардинию, адмирал, призвав капитана нашего к себе на корабль, приказал ему идти в Гибралтар за лоцманами до Копенгагена и для узнания положения нашего с англичанами. 4 октября, ночью, встретились мы с английским фрегатом «Юралием», блокировавшим Карфагену. Он почел нас за испанцев и был готов напасть на нас; но как мы успели прежде его подойти к нему под корму, и, также будучи готовы к бою, спросили в одно слово, какой нации фрегат! друг или недруг! то капитаны наши успели в сие время хорошенько осмотреться. Спускаясь под корму английского фрегата, мы проходили его так близко, что задели его и сломали у себя бом-утлегарь. Английский лейтенант приезжал к нам за новостями и с новостями. Ни те, ни другие не очень были приятны. 4 октября пришли мы в Гибралтар.

Лишь положили якорь, тотчас приступили к исправлению некоторых повреждений. Ванты, которые довольно ослабли, были вытянуты; паруса починили. Сии попечения капитана были не бесполезны; они предупредили многие беды, встретившие нас в западном океане. В большом числе приключений, коим море служит позорищем, весьма мало находится таких, кои можно было бы почесть подлинно неизбежными. Если корабль, выходя из порта, снабжен и исправлен всем нужным, то нет причины опасаться свирепства стихий. В противном же случае сомнительное положение корабля лишает бодрости капитана и, несмотря на все искусство и старание его, корабль гибнет и от малого повреждения или недостатка.

На другой день с тремя товарищами я съехал на берег с тем намерением, чтобы взойти на вершину Гибралтарской скалы; посмотреть, не виден ли наш флот, и полюбоваться отдаленными видами. Мы зашли в город только на минуту, чтобы нанять лошаков и купить несколько листов английских газет, которые теперь одни говорят правду и, не боясь, бранят Наполеона. Губернаторский сад с того времени, как я его не видал, очень распространен и украшен, виноград принялся и, кажется, деревья также примутся; однако ж кроме индийских фиг не было ни одного с плодом. Путешествие наше было неудачно: около полудня поднялся ветер, пошел дождь, и гора покрылась густым туманом. Изредка, когда солнце проглядывало между бегущих туч, показывались вершины испанских и африканских гор. Мы дошли, однако ж, до пещеры Св. Михаила; товарищи мои с факелами спустились в нее, я остался под навесом скалы. Под ногами моими, на необозримое пространство, океан покрыт был белыми волнами, восточный ветер с такой силой вырывался с вершины горы, что гнал по скату ее густые облака до самой поверхности моря, так что фрегат наш казался мне плавающим в тучах. Товарищи мои, вышед из пещеры, непременно хотели достигнуть вершины, я, боясь простудить еще не закрывшиеся мои раны, остался дожидать их в гроте; но они скоро воротились назад. Порывом ветра свалило с ног одного лошака, прочие заупрямились, не хотели идти вперед и с охотой пошли назад. Подъезжая к саду, перемена в теплоте воздуха сделалась очень чувствительна. Чрез несколько минут мы перенеслись из холодного в умеренный климат; а в городе даже было жарко.

Здесь получили мы достоверное известие о взятии англичанами Копенгагена и о движениях французских войск, не предвещавших никакого спокойствия. Друзья тишины обманулись обещаниями Наполеона. Под видом восстановления спокойствия на морях, не имея ни одной лодки на море, император французов, по-видимому, стремился покорить всю твердую землю. Большая армия собиралась в то время в Байонне; другая, будто бы для лишения англичан выгод торговли португальской, заняла уже Мадрид. Английская министерская газета предвещала тогда, что для Европы готовится важное событие, долженствующее открыть глаза всем царствующим монархам. В то же время как Наполеон замышлял уничтожить испанскую монархию, 20 старых датских кораблей были камнем преткновения британского министерства. Английский флот без объявления войны вошел нечаянно в Зунд, напал и сжег Копенгаген.

Сия односторонняя политика была причиной неудовольствия не только их союзников, но даже всех праводушных англичан. Мы здесь стороной узнали, что император наш первый изъявил свое неудовольствие; но французский «Монитер»?? говорит, что война между Россией и Англией неизбежна. Хотя мы и могли надеяться, что война для сбережения столь важной части нашей морской силы не будет объявлена прежде весны, но пропустят ли нас англичане в Россию и захотят ли уважить флаг верных и всегдашних своих союзников, судя по прежним неискренним поступкам, весьма было сомнительно. Сия новость крайне нас опечалила, и в сем положении дел, в столь позднее время года, когда оставалось не более четырех недель до закрытия навигации в Балтийском море, мы почти не могли иметь надежды возвратиться в отечество.

Плавание Атлантическим океаном. – Шторм

Капитан наш был принят комендантом Гибралтара очень вежливо, однако ж под благовидным предлогом лоцманов не получили. Съестных припасов также мало могли достать, и то за высокую цену. В крепости, получающей хлеб свой из России, картофель и солонину из Америки, сарочинское пшено из Китая, уголья из Англии, воду и овощи из Африки, такая дороговизна неудивительна. 5 октября в 8 часов ночи в проливе показалась прекрасно освещенная плывущая улица. Это был наш флот. На адмиральском корабле сделан сигнал показать свои места, и когда, в свою очередь, мы зажгли Фальшфейер[90], нам приказано держаться соединенно, а ежели на якоре, то сняться с оного. Небо было пасмурно, ночь оттого была очень темна. Восточный ветер в проливе был довольно свеж, а у Гибралтара, где мы стояли, совсем тихо; вверху же ветер дул с разных сторон, так что когда мы снялись с якоря и шли на фордевинд, вдруг все паруса положило на мачты, фрегат, от прибоя волн не могши поворотить против ветра, принужден оборотиться по ветру и в сем движении так приблизился к берегу, что гром волн, разбиваемых на подводных каменьях, привел нас в трепет: бросить якорь на каменистом дне было бы бесполезно, и если б, к счастью, ветер вдруг не затишил, и мы в сие время не успели бы гребными судами отбуксироваться от берега, то неминуемо брошены были бы на берег. В продолжение четырех часов, имея то попутный, то противный, то сильный, то тихий ветер, как в очарованной черте вертясь на одной месте, наконец, вырвались мы из-под скалы, вышли в пролив, легли в дрейф, с большим трудом подняли шлюпки и, поставив все паруса, пустились догонять эскадру. На рассвете с оной соединились.

Сильный благополучный ветер доставлял нам неописанное удовольствие: расчисляя по настоящему ходу, каждый определял день и час, когда можем прийти в Ревель, ибо Кронштадтский рейд в сие время должен уже покрыться льдом. В то время, когда мы предавались радости и твердо уповали, что странствие наше скоро и благополучно кончится, когда уже мечтали находиться в отечестве, в то самое время должны были в полной мере испытать, сколь предположения наши бывают тщетны, должны были убедиться, что в море и самые точные математические расчеты становятся неверны.

На рассвете 7 октября все наши радости и надежды исчезли, и все вокруг нас переменилось. Восточный ветер стих, от севера неслись мрачные тучи, туман спустился до поверхности океана, тифоны и смерчи, предвестники бурных ветров, явились. Мы с ними сражались точно как с неприятелями, едва ядрами успевали разрывать один, подымались другие. К вечеру того же дня сильный шквал от севера принудил нас взять рифы и лавировать. В продолжение 27 суток противный ветер дул с равной жестокостью. Первые десять дней лавировали мы близ мыса Сан-Винцента, подходя и удаляясь от берега; ветер всегда заходил и сгонял нас ниже и ниже. Адмирал в надежде найти другой ветер и избавиться сильного противного течения, повел эскадру в открытый океан, и там, в 700 верстах от земли, тот же противный ветер дул с равной силой. Если иногда на несколько часов оный уменьшался, то ужасное волнение было гораздо для нас скучнее, а для кораблей вреднее, нежели самый крепкий ветер.

Корабли, в сражениях избитые во всех частях, находившиеся три и четыре года без починок на службе, при истощении запасов, при столь продолжительных крепких ветрах были вообще все неисправны, другие даже ветхи. «Мощный» сигналом уведомил, что у него повреждена бизань мачта; «Рафаил» – что имеет такое повреждение, которое в море исправить не может. Беспрестанно то на одном, то на другом корабле рвало паруса, беспрестанно то один, то другой переменял или стеньгу, или рей, словом, в продолжение четырех недель ужасной качки, едва ли пять-шесть дней возможно было на кухне разводить огонь, и потому, не имея горячей пищи, не имея, где обсушиться, так сказать, по горло в воде, голодны и холодны, люди наши, живучи на открытой палубе, начали болеть. Капитан и все офицеры, не имея свежей пищи, ни сна, ни покою, были более или менее нездоровы; словом, все утомились до крайности, теряли терпение и все были сердиты. Сие положение наше в сравнении с тем, что испытали в ночь на 27 октября, было ничто.

Заключенный в каюте, находящейся в подводной части фрегата (в кубрике), будучи в висячей моей постели зашнурован, несколько дней оставаясь без перевязки, раны мои, еще не закрывшиеся, расстроили здоровье, и воображению моему представлялись одни бедствия. Не имея возможности заняться должностью, которая избавила бы меня от печальных мечтаний, я каждый час посылал справляться, где мы находимся, и при слабом свете тусклого фонаря смотрел на разложенную предо мной карту. Скуку мою разделяли или, лучше, увеличивали лекарь и другой офицер, также незанятый должностью; они не могли сносить грозного зрелища бурного моря и в каждом колебании фрегата видели отверстый гроб. Крик работающих матросов, хлопанье парусов, скрип всех членов приводил их в отчаяние. Страх одного из них увеличился до того, что будто бы карта наша неверна, что на нашу беду какой-либо камень или остров возникает со дна моря, и мы в темную ночь на нем погибнем. Другой боялся кита и думал, что сие животное столь сильно, что может проломить и даже опрокинуть фрегат. Товарищи мои, будучи праздными и бесполезными свидетелями средств и усилий, употребляемых для выгодного направления фрегата, не понимая, что вокруг их делается, видя во всем беду, были ничто иное, как самые жалкие страдающие существа. Сомневаясь во всем, заботясь о том, что не подлежало их власти и знанию, они ежеминутно трепетали от страха умереть здоровыми. Зависимость их от воли тех, которые не имели досуга толковать им причину каждого движения, конечно, в сие время была для них весьма прискорбна.

25 октября северный ветер начал стихать, пасмурность прочищаться, волнение смягчилось. Наутро 26 октября показалось солнце, сделалось тихо, и подувший южный ветер обещал хорошую постоянную погоду. В полдень по обсервации находились мы в широте 39 градусах 27 минутах в расстоянии от мыса Финистера 154 версты. Попутный ветер постепенно свежел, и после полудня эскадра по настоящему пути, на всех парусах шла по 18 верст в час. Все предано было забвению, прошедшее казалось страшным сновидением, душа каждого возрадовалась, скука и неизвестность заменились надеждой и удовольствием. Как к достижению в свои порты время уже прошло, то дабы избежать встречи с английскими эскадрами, в Канале крейсирующими, главнокомандующий решился держать далее от берегов, обойти Англию по западную и северную сторону и остановиться зимовать в одном из норвежских портов.

В три часа пополудни ртуть в барометре необыкновенным образом понизилась. Южный ветер так усилился, что, идучи на фордевинд, корабли несли рифленые марсели. Ясность неба вдруг померкла, мрачные тучи сгустились и опустились к морю. Солнце, подобное раскаленному ядру, и черно-багровые по краям светлые облака предвещали шторм, и самый жестокий. В 4 часа адмирал сделал сигнал распространить линию, приуготовиться к бури и в ночь тщательно замечать движения его корабля. Солнце скоро исчезло, и в 5 часов дня наступила ночь непроницаемая. В 7 часов, когда развело большое волнение, вдруг юго-западный с жестоким шквалом перемог южный ветер, море от спорного волнения закипело, и белизна валов была единственным светом, освещавшим ужасную темноту. На всех кораблях изорвало паруса. Фрегат наш, идучи в бакштаг, так положило на бок, что нижние реи почти коснулись моря, и без парусов, в одни снасти помчался так, что лаг лопнул на 14 узлах; посему мы шли более 25 верст в час. Несмотря на темноту, вдруг увидели близ себя корабль; положили право руля, приблизились к другому, положили лево на борт и чуть не сошлись с адмиральским кораблем; на нем горело несколько фальшфейеров, видно было пламя, выходящее из жерл пушечных, но грома выстрелов слышно не было. Когда корабль сей опускался с высоты валов, то казался падающим прямо на нас – одно прикосновение, один миг, и оба на дне. Смятения нашего в сей момент описать невозможно. Наконец обогнав адмиральский корабль, мы вышли на свободу.

Когда буря была во всей силе, так что невозможно было предполагать перемены ветра, тогда в начале 9 часа вдруг прежний северо-западный противный ветер нашел с таким шквалом, что нижние стакселя прорвало в клочки; фрегат, остановленный в столь быстром ходе, пошел кормой назад, мачты затрещали, все члены заскрипели, несколько бимсов вдруг треснули, волна хлынула с кормы на нос и, подобно реке, разлилась по палубам. По особому счастью фрегат спустился по ветру без дальнего вреда. Новый ветер дул с такими порывами, что нельзя было поднять ни одного паруса, новое волнение, спираясь с прежним, произвело такую качку, что ни стоять, ни ходить, не державшись за веревки, было невозможно. Фрегат обоими бортами черпал воду, иногда волнение ходило с носу на корму, стены отошли от палуб, самые палубы расселись, вода, проходя сквозь оные, начала прибывать в трюмы и, несмотря, что все люди обращены были к помпам, несколько времени не убывала. При таком ужасном волнении, от большого хода фрегат зарывался в волнах так, что нижние пушечные порты были в воде, и при наклонении на одну сторону подветренные руслени также погружались в оную. В 10-м часу ветер еще более усилился, небо загорелось молниями, но громовые удары от рева ветра и шума валов почти не были слышны. Небесная сила, ветер и море, казалось, соединились на наше погубление. На одном корабле от молнии загорелась мачта, вид сей никогда не истребится из моей памяти: минута сия, казалось, была последней. Смерть во всех видах своих грозила нам или потоплением, или сожжением; загоревшийся корабль скоро в темноте исчез, и судьба его угрожала нам подобной же участью. Ужасное борение стихий привело нас в то положение, когда уже нет надежды на спасение, фрегат заливало волнами, людей отбило от работ, и все в смертельном страхе, напрягая последние отчаянные усилия, ожидали неминуемой погибели. Но Бог и во гневе своем покрыл нас щитом своего милосердия. Ужасный дождь погасил молнии, смягчил ветер так, что в одиннадцатом часу мы могли уже править фрегат под нижними стакселями. Если б буря, или лучше, ураган сей продлился до света, то вся эскадра непременно должна была погибнуть.

Случайные обстоятельства бури сей достойны особого замечания. 26 октября есть день великомученика Димитрия и день ангела нашего главнокомандующего. Сего же дня в Петербурге объявлено было о разрыве с Англией, и в то же время, может быть, и в самый тот час, начался шторм, принудивший нас искать убежища в ближайшем порте. Сия буря спасла для России лучшую часть ее флота. По отчетам лордов Адмиралтейства на 1808 год видно было, что в октябре месяце в Плимуте готова была эскадра, состоящая из 14 кораблей, которая, буде бы наша эскадра миновала английскую, блокирующую Брест, имела назначение убедить или силой привесть нас в Англию. Если б попутный ветер продолжился один день, мы должны были бы сражаться с 20 кораблями Брестской эскадры. Если б при противном ветре остались в море еще 3 дня, то не могли бы без сражения войти и в Лиссабон; ибо сэр Сидней Смит с эскадрой в сие время прибыл бы уже к устью Тага, для блокады сей столицы. Положив, что нам, подобно юному Давиду, случилось бы победить гордого Голиафа; положим, что мы разбили бы англичан, но где нашли бы пристанище на зиму? Все порты в Атлантическом и Средиземном море блокировались сильными эскадрами. Положение наше было самое затруднительное, опасное и что же нас избавило от неминуемой гибели? – Шторм. – Велик русский Бог и судьбы Его неисповедимы. Предусмотрительность адмирала спасла нас еще в Архипелаге, когда контр-адмирал Мартень салютовал ему при положении якоря у Тенедоса, Дмитрий Николаевич думал, что англичане имеют какое-либо намерение, и когда корабль за кораблем собралась большая эскадра и наконец пришел сам Коллингвуд, Сенявин сделался осторожнее, и лишь получил известие о Тильзитском мире, тотчас под видом удобнейшего сношения с турками разделился в английским флотом, перешел от Имбро к Тенедосу и не медля отправился в Корфу. Если бы мы несколько дней промедлили, то повеление английского министерства задержать флот наш, несмотря на мир, было бы исполнено.

На рассвете 27 октября ни одного корабля не было видно. Капитан, полагая, что эскадра должна быть под ветром, приказал спуститься на фордевинд, и чрез час встретились с «Скорым», а там увидели еще два корабля и скоро соединились с адмиралом. Не доставало «Рафаила» и «Елены». Неизвестность постигнувшей их участи заставляла нас трепетать о товарищах. Каждый корабль, подходя к «Твердому», уведомлял сигналом о своих повреждениях. «Ярослав» давал знать, что не может держаться в море, и просил позволения идти в ближайший порт; «Селафаил», несмотря, что ветер довольно стихнул, показал, что имеет течь по 26 дюймов в час; «Ретвизан» поднял сигнал, что у него поврежден руль и что он не может следовать за флотом; «Сильный» потерял грота-рей, и все прочие корабли имели важные повреждения; а как к тому противный ветер дул с сильными шквалами, и не предвиделось, чтобы оный скоро мог перемениться, то адмирал, не смея более противиться неумолимой судьбе, в полдень, к общей всех радости, приказал эскадре спуститься от ветра и идти в Лиссабон.

28 октября ветер стихнул, но при великой пасмурности дул с той же стороны. 29-го в полдень, идучи впереди флота, увидели мы берег и дали знать о том адмиралу.

К вечеру открылся лиссабонский Рок[91], всю ночь под рифлеными марселями лавировали мы пред входом в Таго. 30 октября, несмотря на крепкий ветер и сильное волнение, по сигналу приехали лоцмана, и в восемь часов адмирал повел эскадру в реку. Здешние лоцманские лодки имеют странный вид. Они покрыты выпуклыми палубами, корма и нос высокие, острые и загнутые дугой. Нос убит длинными гвоздями, корма украшена резьбой, представляющей рыбий хвост, и вся их наружность некоторым образом походит на плещущуюся рыбу. Мачты имеют они низкие, паруса треугольные, латинскими называемые. Несмотря на видимое безобразие, заимствованное, кажется, с индейских лодок, они не только ходят легче на парусах дильских и норвежских лодок; но гораздо удобнее и покойнее на волнении английских лоцманских ботов.

Лиссабон

Вид и выгоды порта

Густой туман, лежащий на берегах подобно завесе, начал подниматься, и по мере приближения эскадры к устью Таго предметы открывались, множество крепостей и самый город возникали из моря, и лишь прошли первую крепость, Сан-Жулиан называемую, то вошли в реку, и корабли после 40 дней беспрерывной качки перестали скрипеть. Мы остановились у крепости Белем. «Рафаил» и «Елена» прибыли сюда 28-го числа. На первом корабле от молнии загорелась бизань-мачта, однако ж огонь был потушен, кормовые обшивные доски отстали так, что корабль, качаясь, черпал кормой воду. Верхняя палуба от многих переломившихся под ней бимсов и книц осела, и корабль от сего был в крайней опасности. Несмотря на жестовую качку, с верхнего дека спущено было в трюм 18 пушек. Искусный тимерман с опасностью жизни успел обшивные доски прикрепить к винтранцу и тем корабль был спасен. Корабль «Елена», также поврежденный, по сигналу капитана «Рафаила», коим извещал он, что без конвоира до порта дойти не может, сопровождал оный до Лиссабона. Эскадре назначен был 6-дневный карантин, но по представлению адмирала о необходимости немедля исправить повреждения корабля «Рафаила» и других оный тот же день был снят.

На другой же день по приходе в Лиссабон адмирал, осматривая корабли, к сожалению, увидел, что вообще вся эскадра требовала необходимых исправлений, без чего в море отправиться было невозможно. Принц-регент повелел по требованиям на них отпускать из лиссабонского Адмиралтейства все нужное. Буря не только повредила корабли, но лишила нас нескольких людей. На одном корабле больной офицер был выброшен из койки и убит, на другом двух матросов убило молнией. На третьем с марса сбросило матроса ветром в море. Смерть ужасная.

Устье Таго стесняется двумя отмелями, Кашопо и Бужия называемыми. Оные образуют два фарватера; малый находится между крепостью Сан-Жулиано и Кашопо; большой между Кашопо и Бужия. На последней построена цитадель, защищающая вход. Обошед Сан-Жулиано, должно держаться правого, а подходя к Белем – левого берега реки. Правильные приливы и отливы, переменяющиеся чрез шесть часов, делают лиссабонский порт, имеющий глубины от 10 до 25 сажен, грунт везде ил, одним из безопаснейших и лучших портов в мире. Прилив и отлив способствуют во всякое время входить и выходить из реки, они же доставляют удобность так называемым шести часовым докам, в коих корабль во время отлива может быть исправлен весьма с малой издержкой. В сем одном отношении и самый Константинополь не может сравниться с Лиссабоном. При виде столь величественной реки, которая от устья до города на расстоянии 13 верст представляет залив шириной от 4 до 6 верст, наполненный линейными кораблями и множеством разных форм купеческих судов; нельзя не пожалеть, что наша Нева при всей своей красоте не имеет таких удобств, как Таго. Правый берег реки представляет вид очаровательный. На оном видно две крепости, множество батарей, домиков, садов и монастырей. За Белемом на семи горах длинный амфитеатр великолепных зданий представляется взору, и Лиссабон есть одна из столиц европейских, которая может похвалиться удобством и красотой местоположения.

Неприятная новость

Рука судьбы, сокрушив Данию, устремилась на Португалию. Наполеон, вызывавший на бой все народы твердой земли против зажигателей Копенгагена, в то же время решился прибрать к рукам Португалию. Принц-регент Португальский уступчивостью своей ничего не выиграл и, заплатив Наполеону пять миллионов крузадов за отеческие его попечения, принужден был после того удовлетворить все его требования и 20 октября объявить против воли и пользы своих войну Англии, однако ж и после сего Наполеон сыскал новую причину для своего намерения; войска его под видом защищения Лиссабона от англичан переступили границу. Португальский двор, поссорившись с Англией, не мог без нее ни защищаться против Франции, ни искать убежища в Бразилии, которая в сем случае могла быть легкой добычей для Англии. Оставалось одно средство – искать снисхождения последней, и Георг, великодушно забыв обиду, подал руку помощи царственной фамилии, столь необыкновенным образом обманутой и притесняемой. Двор и многие из именитых семейств поспешно готовились к отъезду, ожидали с часу на час эскадры Сиднея Смита и транспортов для принятия войск; но вместо английской пришла русская эскадра. Французские шпионы, обыкновенно предшествующие своим армиям, и оставшиеся в Лиссабоне англичане успели распространить неприятные слухи насчет прибытия нашего. Двор повергнут был в новое беспокойство. 3 ноября адмирал наш представлялся принцу-регенту, объявил причину нечаянного своего прихода; все сомнения тогда исчезли, и на другой день после аудиенции начали перевозить на португальскую эскадру, состоявшую из 7 кораблей, 3 фрегатов и 4 бригов, королевские сокровища.

Взгляд на город

Едва позволено было съезжать на берег, со всех кораблей шлюпки с офицерами пустились к городу. Толпа любопытных окружила нас на набережной, пестрота одежд и различность лиц удивляла меня. Мавры, негры, бразильцы-креолы, мулаты и жители обеих Индий в своих нарядах, вместе с португальцами, коих испанские плащи, треугольные шляпы и оливковый цвет лица, представляли самое необыкновенное разнообразие. Наружность Лиссабона обещает более, нежели он есть в самом деле. Все улицы идут по скатам гор к набережной; иные из них широки, другие узки и большей частью кривы. Между гор улицы подняты на арках, так что, проходя под ними, над головами слышен стук экипажей. Вообще город нечист, по той причине, что сор никогда не вывозят; ибо первым дождем без труда сносит в реку. Следы ужасного землетрясения, бывшего 1755 года, в некоторых частях города еще видны; оные заставляют удивляться смелости человека, который, не боясь горящей под ним земной утробы, на развалинах и вулканическом пепле, долженствовавших напоминать ему плачевное происшествие, воздвигает огромные тяжелые здания; возносить оные одни над другими и в настоящем добре забывает временное зло. К сожалению, бедные строения, обращенные задним фасадом к набережной, отнимают у оной много вида; одна торговая площадь (Prasado Comercio) обстроена единообразными присутственными местами, пред коими поставлен бронзовый монумент Иосифа I, имеет вид с реки прелестный. Тут всегда множество народа. С площади направо проходят торжественными воротами, украшенными колоннами дорического ордера. В числе публичных зданий и частных домов нет таких, которые обращали бы на себя особенное внимание своей наружностью; вообще строения тяжелой архитектуры, со множеством балконов, высокими железными решетками загражденных. Все лавки и магазейны наполнены английскими товарами, которые по случаю скоро ожидаемых незваных гостей господ французов продавались очень дешево. Английские купцы и конторы их никак не могут спасти всего своего имущества, ибо недостаточно было бы и 1000 кораблей для перевозу всех их товаров. Англия по сему обстоятельству понесет чрезвычайный убыток, ибо можно сказать, что Португалия до сего времени была у нее на аренде; не только нужное, но даже мелочи, все доставляемы были из Англии. Сколько есть в Португалии фабрик, почти все из них принадлежат англичанам, которые, присвоив внутреннюю и внешнюю торговлю, и все обороты, точно так, как у нас в Польше евреи, сделались для народа необходимы. Посему судить можно, сколько бедные португальцы должны претерпеть с прибытием французов и с изгнанием англичан.

Собор, при всей своей огромности, уцелевший от землетрясения, готической своей наружностью, в коей нет ни правильности, ни вкуса, нравится взору; храм сей почитается богатейшим в Европе; сокровища его равняются эскуриальским. Я видел много золота, серебра, драгоценных камней и жемчугу, но в таком виде, что ценности их заметить не можно. В украшениях нет ни разборчивости, ни искусства, и все покрыто священной пылью, к которой, кажется, не смеют прикасаться. Церковь Св. Рока почитается лучшей в Лиссабоне. Мраморный сей храм собран в Риме и, после освящения оного папой, разобран и перевезен на кораблях в Лиссабон. Церковь сия построена на возвышении, открытом со всех сторон; передний фасад, обращенный к реке, украшенный 16 колоннами, а наиболее прекрасный купол и статуя, поставленные на крышке портика, отличают церковь сию от всех зданий лиссабонских; с которой бы стороны кто ни приблизился к городу, храм сей первый привлечет на себя внимание. Вошед в него невозможно не похвалить как изящество зодчества, так и расположение украшений, но множество серебряных колонн, бронзовых, финифтяных украшений и золотых, унизанных бриллиантами риз, закрывающих живопись, судя по другим образам, должно думать, очень хорошую, затемняют величественную и простую красоту храма сего. Снявши излишние украшения, открыв таким образом живопись и прекрасный мозаик, храм сей представился бы еще в лучшем виде; ибо такое множество драгоценностей излишеством своим скрывают самое в нем лучшее и производят точно такое впечатление, как бы молодая девица, вместо простого легкого платья, вместо одного цветка на груди и одного солитера в серьгах, красила бы себя парчовой робой с огромным букетом цветов в обеих руках и обременила бы головной убор, руки и шею золотыми цепями, бриллиантами, жемчужным и вместе коралловым или янтарным ожерельем, словом, надела бы на себя все, что от бабушки ей досталось. В Лиссабоне считается 130 церквей и монастырей, все они вообще готической архитектуры, со сводами, очень темны, ибо окна загорожены толстыми решетками и находятся наверху, так что свет едва доходит вниз. Монахи, пользуясь великими преимуществами, очень богаты и живут роскошно. Женский монастырь, построенный благочестием нынешней королевы, только один, который можно назвать новейшей архитектуры. В нем нет ни излишества, ни недостатка в богатых украшениях; в большом числе образов хорошей живописи лучше всех Магдалина. В ней видно раскаяние истинное; глаза, от слез покрасневшие, и все черты лица столь верно изображают чувства, охладевшие для света и ревностно преданные Богу, что сомневаешься, чтобы она когда-либо испытала злополучие страстей. Набожный живописец желал представить святую, а не картину с изображением прекрасной женщины в горести и слезах, где прелести лилейной груди, едва прикрытые растрепанными волосами, где лицо, стан, руки, даже самое положение на одном колене показывают только причину раскаяния, а не самое раскаяние. Магдалины, виденные мною в Палермо и Мальте, хотя и почитаются чудом искусства, но я поставил бы их между картин, а сию поместил бы между образов и не усомнился бы возжечь пред ней свечу. В воротах мне показывали за редкость представление чистилища Альфреско. В самом деле, изображение огня пылающей Геены, многоразличные мучения грешников, ужасный вид демонов с острыми собачьими зубами, с рогами и хвостами, порождают ужас. В вечном мучении, где каждому греху назначено особое наказание, ищет своего и, нашед его, трепещет.

Неожиданная развязка

Всякий день, употребляя часа два на прогулку, я столько узнал Лиссабон, что и теперь не заблудился бы в нем. В один тихий вечер с двумя товарищами согласились мы идти в театр. Улица, по которой мы шли, была освещена; двери, окна везде были отворены; в одном доме, услышав тихую музыку и прелестный женский голос, мы остановились, и как это случилось возле фонаря, то две дамы, сидевшие на балконе, нас заметили, встали, одна из них что-то нам сказала, потом сделала знак, чтобы мы вошли. Не желая понять такого приглашения, мы пошли прочь и едва сделали несколько шагов, как молодой человек, щеголевато одетый, на одной руке державший плащ свой, дабы тем показать, что он имеет длинную шпагу, на итальянском языке, едва для нас понятном, убедительно просил сделать ему честь посещением. Взглянув друг на друга, мы улыбнулись, согласились и пошли за ним. В передней комнате, весьма неопрятной, к которой лестница была весьма узкая и грязная, встретила нас старушка с двумя молодыми брюнетками; потом ввели нас в большую комнату, убранную шелковыми обоями, прекрасной мебелью, всю в зеркалами, под коими на мраморных столиках стояли в вазах цветы. Хозяйка посадила нас на двух канапе, девушки без всякой застенчивости сели между нами. Довольные сим приемом, мы вместо того, чтобы идти в театр, положили остаться тут часа два. Но какая неловкость, досада, мы не могли понимать друг друга. Кавалер говорил каким-то итальянским наречием, в которое вмешивал несколько английских исковерканных полуслов и был совершенно невразумителен; мы начинали говорить по-французски, по-английски, по-немецки; дамы ломали руки, смеялись, отвечали нам по-португальски, а, может быть, и по-китайски; напрасно с обеих сторон трудились, дабы дать себя разуметь. Наконец кавалер, поговоря с дамами, взял шляпу и пошел. Старушка за чем-то вышла, девушки, взяв нас за руки, повели показывать комнаты, тут мы говорили всякий вздор, они или садились за клавесин, или показывали на реку, на которую окна были обращены; мы удивлялись, не знали, что подумать, рассуждали между собой, и хорошо, что они нас не понимали. Молодой человек скоро возвратился с другим, с которым мы могли говорить по-английски; тут мы узнали, что находимся в доме богатого купца, торгующего бразильскими алмазами, что молодой человек, званием бакалавр, сын старушки и брат двух девиц. Нам подали по сигаре, по чашке шоколаду. Мы, откланиваясь, принуждены были, жалея о театре, признаться в обманчивости наших мечтаний и к удивлению узнали, что поступок сей ничего больше не означал, как женское любопытство видеть иностранцев, которых по слуху уважали, и узнать от них желали, точно ли мы пришли затем, чтобы убедить принца-регента защищаться против французов; точно ли, что мы для помощи им на 10 кораблях привезли 100 000 войска? и проч.

Приход наш в Лиссабон наделал много шума. Французские агенты старались пышными обещаниями успокоить народ, сыскать себе сообщников и, похваляясь тесным союзом Франции с Россией, осмелились уверять, что адмирал наш имеет повеление задержать португальский флот. Умы были в волнении, новости ежечасно переменялись, народ, видя приуготовление к отъезду царской фамилии, по усердию и преданности к оной, требовал оружия. Правительство всеми мерами старалось предупредить бесполезное сие рвение. Принц-регент был очень деятелен, часто показывался народу, был принимаем с кликами радости, толпы провожали его повсюду, при проезде его чернь становилась на колени, многие падали ниц, впереди и сзади его кареты часто кричали: останься с нами, не оставляй нас, мы готовы умереть за тебя и отечество. Несчастный принц с горестным видом в печальном молчании иногда обращал глаза к небу. Один раз, несмотря на тесноту, мне удалось видеть сие умилительное зрелище. Принц ехал через площадь, где войска стояли в параде, солдаты неумолкно кричали: «Да здравствует Браганский дом!». К сожалению, принц не остановился и проехал в карете прямо в дом Верховного Совета, где он каждый день занимался делами.

Театр

Наружность здешнего театра очень походит на наш каменный в Петербурге, только кажется еще огромнейшим. Ложи, отделенные одни от других перегородками, убраны с расточительной роскошью, везде зеркала, парча и атлас; каждый абонирующий погодно убирает свою ложу по желанию и сия пестрота при освещении более занимает, нежели нравится взору. Итальянская опера всегда здесь была из отличных талантов, балет также составлялся из итальянских танцоров и танцовщиц. Я был в национальном театре, но как ничего не понимал, то ничего и не скажу о любовной интермедии, где Арлекин и Каролина, постоянная его приятельница на итальянском театре, под другими именами и здесь в великолепной одежде играли первые роли. Музыка португальская согласием и простотой сходствует с итальянской, пляска же, в коей есть много смелых и неприличных даже для театра движений, показывает, что португальцы в родстве с итальянцами и, подобно им, живут под жарким небом. Народный танец называется фосса, очень жив, исполнен сладострастных выражений; впрочем, без всякой нежности и заманчивости, как, например, в пантомиме нашей русской пляски и в итальянской тарантелле. Португальцы страстно любят музыку и каждый тихий вечер на шлюпках, разъезжающих по реке, можно слышать прекрасную духовую музыку, а в городе часто встречаешь партии молодых и знатных людей, дающих под окнами своих любезных серенады. Гитара, мандолина, флажолета или гобой составляют трио прекраснейшее. Сей род волокитства в большом здесь употреблении; дамы с удовольствием слушают сии нежные песенки, уже давно сочиненные для всех родов любви, и, не стыдясь, бросают из окна или с балкона цветок или два, по которым модный селадон узнает мысли своей милой.

Водопровод

Время стало пасмурное и дождливое, будучи расстроен в здоровье от продолжительного бурного плавания, я не мог осмотреть все достопримечательности Лиссабона; но, дождавшись первого хорошего дня, я нанял за 4 крузада портшез, для услуг одного итальянца, и приказал нести себя к водопроводу. Ничего не может быть покойнее сего рода экипажа, сидишь, как в креслах, закрыт от дождя и пыли и, не чувствуя ни малейшей тряски, проезжаешь в час около 6 верст. Водопровод находится недалеко от предместья. Как река Таго при приливах получает большое количество вод океана, то вода ее имеет от того морской солоноватый вкус и в употребление не годится. Вот причина построения славного водопровода, которого прочность, красота и великолепие не уступают древним римским и арабским. Оный воздвигнут в 1748 году в царствование короля Иоанна V, известным архитектором Майем; говорю «воздвигнут», ибо высота его чрезмерна. Представьте себе канал воды, лежащий на аркадах вышиной от 30 до 38 сажен. Аркады сии соединяют возвышения и идут чрез долину Алкантарскую, со тщанием обработанную, покрытую лимонными и апельсинными садами и виноградниками, в тени которых разбросаны прекрасные загородные дома богачей, не щадивших издержек. По лестницам всходят на верх аркад, огражденных красивой железной решеткой. По обе стороны канала помост сделан из белого мрамора. В хорошие дни сюда приезжают лиссабонские жители для прогулки: вид прекрасных окрестностей обширного города, величественной реки, наполненной тысячами кораблей, приходящих и уходящих во все концы земного шара, и, наконец, вид необозримого океана представляют такую картину, что один взгляд на оную удивляет взор и воображение. Несколько времени стоял я на одном месте и, обращаясь вокруг, везде видел прелестные места, облагодетельствованные всеми дарами природы, зелень была так нежна, как у нас в мае месяце, померанцевые и апельсинные деревья отцветали и, бывшим недавно дождем освеженные, наполняли воздух благоуханием.

Инквизиция

Проходя площадь, Рошио (Roscio) называемую, и увидя огромное готическое здание с малыми окнами, загражденными железными решетками, спросил я: «Не городская ли это тюрьма?» «Святая инквизиция», – отвечал провожавший меня чичероне. «Инквизиция!» – повторил я с ужасом, остановился и с негодованием смотря на строение, безмолвно рассуждал с собой: как, сей вертеп жестокого фанатизма, сие исчадие ада, противное кротости христианской веры, унижающее человеческое достоинство, оскверняющее алтарь Всемилосердого Творца, еще терпим в наш просвещенный век, еще льются слезы невинных? Неужели и теперь честолюбию тех, которые долженствуют подавать пример благости и терпения, тех, которые клялись бескровной молитвой быть посредниками наших слабостей, наших заблуждений, потребны кровавые жертвы для заклания во имя Бога. – Содрогаюсь. Вот последний в Европе памятник лютости варварского суеверия. Вот один предмет в Лиссабоне, достойный быть истребленным, и первая причина, по которой можно желать скорейшего сюда прибытия французов.

Приговоры инквизиционного судилища, на коем основана была власть духовенства, история описана кровавыми чертами; раскроем несколько страниц сего суеверного периода и пожалеем о миллионах мучениках, погибших за мнение, не истинной вере, а честолюбию духовенства только противное. Когда папы, воспользовавшись случаями, кои суеверие им представило, соделались могущественнейшими светскими монархами, когда помощью проклятья без войск могли весть войну и заключать мир, когда разрешением клятв подданных могли лишать тронов царей и по воле своей располагать чужим достоянием; тогда духовенство получило великие преимущества, в числе первых – суд и расправу как духовную, так и гражданскую. Злоупотребления сей власти скоро дошли до чрезмерности. Папы, подобно Левиину колену, взимая десятую часть от всех доходов христианских государств, без труда собрали великие богатства. Все войны, в те времена бывшие, начинались с благословением пап именем Христовым, и посему были самые непримиримые и кровопролитнейшие. Вот почему Кортес и Писарро, покоряя Мексику и Перу, истреблением миллионов не католиков думали угождать Богу и в оскорбление милосердия сего всеблагого существа жгли и истребляли перуанцев, приписывая в честь себе то, чему мы теперь ужасаемся. Наконец соблазнительное поведение духовенства, его жестокость и справедливое желание государей освободиться от власти пап предускорило разделение и преобразование западной церкви. Изобретение книгопечатания и Реформация, происшедшая в 1517 году, была деятельнейшими средствами к ослаблению власти папы и духовенства. Для поддержания сей колеблющейся власти судилище инквизиции восприяло свое начало. Возжглись костры, на коих по злобе и частному мщению гибли тысячи, и сими ужасами власть духовенства утвердилась. В Португалии оное судилище учреждено при Иоанне III в 1526 году.

По совершении Реформации продолжительные войны, за веру подъемлемые, повергли Европу в новую борьбу, жестокую и кровопролитную. Нетерпимость вер у католиков и лютеран остались в равной силе. В католических землях гонение других вер было поручено инквизиции и гонения сии были ужасны. По единому подозрению, иногда по личному неудовольствию духовного с гражданином, одно слово насчет религии, а паче в порицание духовенства, в кругу друзей произнесенное, было достаточно, чтобы претерпеть пытку и смерть мучительную. Веронеистовство сей тайной духовной расправой до того было возбуждено, что в Испании и Португалии с нетерпением ожидали дня, в которой инквизиция сожигала несколько евреев в отмщение за смерть Иисуса Христа. Дела инквизиции не подлежали никакой власти, и потому-то нередко самые цари трепетали сего тайного суда. Ныне, по влиянию благотворного просвещения, власть инквизиции ослабела, нынешний принц-регент положил ей пределы, и суд сей только печется о сохранении и неприкосновенности веры.

Мысли и замечания

Морское путешествие, при многих неприятностях, доставляет одно удовольствие; так сказать, мгновенно переноситься из страны в страну и в короткое время ознакомиться с народами, живущими на противоположных концах земного шара, и в сем переходе мученики любопытства, если смею назвать так всякого путешественника, находят новую пищу для своих наблюдений. Давно ли были в Греции, видели ее развалины и вдруг находимся теперь в столице Португалии, где никогда не воображали быть. Видя везде новые обычаи, совершенное различие как в самой природе, так в одежде и нравах, мы скоро к оным привыкаем, и то, что сначала кажется странным, впоследствии становится обыкновенным; но нигде взор и мысли мои не поражались таким разнообразием, как в Лиссабоне: мне казалось, что оный населен жителями других частей света. Причина сему очевидна; производя торговлю с Бразилией и Индией, португальцы приняли многие азиатские обычаи, смешали их с своими, и потому в образе жизни мало сходствуют с европейцами. Вот некоторые и них.

По гористому положению города, карет я видел мало, вместо них употребляются портшезы весьма богатые, снаружи раззолоченные, внутри обитые бархатом или парчой, со стеклами или зелеными занавесками; крик носильщиков и множества слуг, портшезы окружающих, представляет нечто необыкновенное, нечто азиатское. Здешние женщины, несмотря на оливковый цвет лица, очень миловидны, статны, имеют прекрасные черные глаза, живой быстрый взгляд, обнаруживающий чрезмерное их желание нравиться. Черная тафтяная, со многими складками роба, всегдашний и обыкновенный их наряд, к сожалению, лишает их многих приятств, к тому же обременяют они себя весьма не к лицу множеством драгоценных камней, перл и золотых привесок. Черные кудри, распущенные по плечам, перевиваются лентами и цветами. Когда дамы идут прогуливаться, черные служанки, одетые с такой же разборчивостью, для защиты от солнца с двух сторон держат над головами своих барынь чудной формы зонтики. Дамы здешние очень набожны, они не пропускают ни одной церемонии, ни одной обедни и вечерни, для препровождения времени переходят из церкви в церковь, и таким образом каждый день имеют случай показать пышность своих нарядов и похваляться многочисленной свитой, их сопровождающей. Если они не в церкви, то сидят у окошек или на балконах. Здесь мода возвела негритянку с курчавыми шерстяными волосами, с лоснящимся лицом, с толстыми отвислыми губами на степень красавиц. Креолки и мулатки, при малом росте весьма стройные, имеют всегда открытую прекрасной формы шею и нежный взгляд, только временно сменяют арабок. На сию несправедливость бедные лиссабонки имеют всю причину жаловаться; несправедливо было бы упрекать их в свободном обращении, и если в карнавальные праздники они позволяют себе большие вольности, то в оправдание их служит то, что мужья имеют вкус самый испорченный.

Театр, маскарад, прогулка на шлюпках по реке и в садах, близ города находящихся, составляют любимую забаву большого света. Богатое дворянство живет с расточительной роскошью и, как везде, подражает чужим обычаям. Гордость вельмож, почитающих титла и родословные превыше всех достоинств, есть источник многих изящных качеств, составляющих истинное благородство. Гордость сия делает их щедрыми и добродетельными. Дворянин, даже и купец, никогда не позволит себе низкого поступка. Иностранец, в других землях всегда долженствующий быть осторожным, здесь может иметь доверенность к тому, кто носит шпагу. Политическая слабость государства, хотя и сделала португальцев не столь деятельными, хотя предприимчивость их почти утратилась, но дух их еще не упал; они не показывают того уничижения, которое есть последний шаг к ничтожеству; напротив, португальцы не забыли славу своих предков, мужество их как искра тлеется под теплом. И если только раздуть ее, открыть храбрости путь к чести, то наполеоновцы не так легко с ними управятся.

Вот несколько странных для европейца обычаев: женщины, вместо того, чтобы сесть спокойно на спину осла, садятся ему на шею. Портной работает в таком положении, как сапожник. Парикмахер распудренную голову покрывает треугольной шляпой, шпагу носит в руке и имеет двое часов или, может быть, только две цепочки. Плащи, которые носят и люди низкого состояния, придают им вид благородных. Чернь весьма вежлива. Португалец не пройдет мимо дворянина и иностранца, не уступив ему правую руку как знак почтения, и всякому знакомому, встретившемуся на улице, он не упустит снять шляпу, поклониться и сказать: «Бог да сохранит тебя на многие лета». Сидят по обычаю мавров, поджав ноги накрест. Нищих здесь мало и они не так докучливы, как в Италии; между ними нет убийц. Португалец только обиду мстит смертью. Поденщики и вообще весь народ, трудящийся на пристанях лиссабонских, по виду очень бедны, вся их роскошь состоит в табаке; кусок хлеба, треска или селедка и немного зелени составляет их ежедневную пищу. Сия бедность или, лучше, вид бедности есть добровольная. Народ, живущий в жарком климате, где природа с избытком расточает дары свои, не чувствуя холода, который принуждал бы его строить теплый дом и покрывать тело свое теплой одеждой, небрежет о наружности и носит одно платье во всякое время года; по той же причине с малым трудом достает пропитание, не боится голода, ибо если бы не родился хлеб, то плоды заменят оный, и лес представляет ему всегда готовую пищу. Там находит он питательный каштан и многие другие плоды. Словом, здесь ни замерзнуть, ни умереть с голода невозможно, и вот, кажется, источник лености вообще всех народов, живущих в плодоносных странах Юга. Португальцы почитают отечество свое земным раем, а Лиссабон чудом городов, величайшим и богатейшим в свете.

Историческое обозрение Португалии

Португалия в древние времена известна была под именем Лузитании. Баснословы дают ей сие название от Лизаса, сына Бахусова, который, как говорят они, завел здесь поселение. Новейшее название Португалии происходит от Каль (Kalle), древнего имени Опорто с прибавлением Порта, то есть гавань, по причине многих хороших пристаней, находящихся у берегов ее. Другие же имя Португалии производят от Portus-Gallorum, то есть порт галлов; потому что, когда Испания была во власти мавров, пристани португальские были тогда наиболее посещаемы галлами. Происхождение имени Лиссабона другие полагают от Улисса, который, по разорении Трои, построил, будто бы на устье Таго город и назвал оный Улиссипо. Еще менее достоверно, что город сей назывался Елисея (Elysea) от Елиса, брата Тюваля и сына Явана. По древним надписям имя его было Олисипо, когда же Лузитания сделалась римской колонией, они называли его Фелицитас Юлия (Felicitas Julia).

Португалия вместе с испанскими провинциями последовала одной судьбе. Будучи театром кровопролитных браней между карфагенцами и римлянами и по падении Римской империи, переходя от завоевателя к другому, попеременно видя своими властителями свевов, аланов, визиготов и, наконец, мавров, она освобождена от ига последних испанскими государями. Альфонс I, король Леонский, в 745 году по Р. Х. покорил собственно так называемую Португалию, спустя потом 300 лет Фердинанд Великий, носивший корону Леонскую и Кастильскую, распространил сие завоевание до реки Монтего. В конце XI столетия Альфонс V отдал Португалию в ленное владение графу Генриху Бургундскому, Гугона Капета потомку, и с сего времени Испания разделилась на два государства и Португалия навсегда осталась ей чуждой.

Граф Генрих, распространяя пределы области своей, успел сделаться независимым, сын его Альфонс в 1139 году с малым войском при Урике одержал знаменитую победу над многочисленным ополчением мавританским; он воинами своими на поле битвы был провозглашен королем, торжественно венчан в Ламего и, несмотря на препятствия от Кастилии, за ежегодную ей дань 4 унции золота, новому королю удалось склонить папу признать его государем самодержавным. Потомки Альфонса, царствовавшие до 1383 года, привели в устройство королевство и имели уже небольшую морскую силу; из них Денис I построил многие города, украсил Лиссабон, учредил военный орден Христа, был во всех предприятиях счастлив и назван Отцом Отечества. На Фердинанде пресеклась прямая линия, и кастильский король предпринял покорить Португалию; но Иоанн I, магистр Авис ордена, разбил войска его при Лиссабоне; на поле битвы получил скипетр и сделался родоначальником нового поколения.

Иоанн I благоразумием и победами вознес Португалию на верхнюю степень благоденствия, науки и торговля процветали, войска его взятии Цеуту, флоты открыли Мадейру, острова Азорские и некоторую часть западных берегов Африки. В 1480 году при Альфонсе V открыта Гвинея, а при преемнике его, Иоанне II, открыт мыс Доброй Надежды. В царствование Эммануила Великого Васко де Гама обошел мыс Доброй Надежды и нашел кратчайший путь в Ост-Индию; Жуан Алварец де Кабраль, начальник другой эскадры, бурей занесен был в Бразилию. Сии два открытия доставили португальцам сокровища всемирной торговли, малое государство взошло на степень первой морской державы, мгновенно обогатилось, возвеличилось и усилилось. При Иоанне III славный Албукерк предприимчивыми и удачными завоевания в Ост-Индии прославил оружие Португалии. В 1578 году Себастьян предпринял крестовый поход против мавров в Африку, но был убит и сражение проиграно. Кардинал, дядя его, под именем Генриха II царствовавший, умер в 1580 году без потомства, и сим второе поколение царствующего дома пресеклось.

Могуществу и политике Филиппа II удалось покорить Португалию. В течение 60 лет она почиталась испанской областью, но португальцы думали иначе, в сие время англичане и голландцы отняли у них многие владения в других частях света. Жестокие поступки испанского правительства возбудили в португальцах ненависть, и после многих усилий под предводительством герцога Браганца, провозглашенного королем под именем Иоанна IV, вспомоществуемые Англией и Голландией, возвратили свою независимость и вместе все прежние свои владения, кроме Цеуты. Альфонс, сын Иоанна IV, поссорившись с женой и братом своим Петром, по повелению папы принужден был развестись с женой и уступить ее вместе с короной Петру. Иосиф I был самый несчастный и жестокий из королей португальских. При нем в 1755 году Лиссабон и все королевство разорено ужасным землетрясением. Иезуиты, подозреваемые в заговоре против его жизни, были изгнаны, а имущество их взято в казну. Все меры сего короля поспешно вели к упадку, могущество и промыслы были на самой низкой степени, королевство подпало в зависимость Англии и зло казалось неизлечимым. К счастью Португалии, маркиз Помбаль в качестве первого министра получил неограниченную власть в правлении. Помбаль был из числа тех великих людей, которые, как говорит Шиллер, вызывают на бой свое столетие, которые сражаются не занятым, но собственным оружием, и всегда одерживают победу. Помбаль истребил зло в самом источнике, восстановил достоинство престола, ограничил силу вельмож и духовенства, ослабил влияние Англии, восстановил внутреннюю промышленность и, наконец, все части привел в устройство; но происки придворных лишили министра посторонней власти, и многотрудное дело, им начатое, осталось несовершенным. В 1762 году, когда началась война между Испанией и Англией, короли испанский и французский предложили королю португальскому соединиться с ними и принять их гарнизоны в свои приморские города. Иосиф объявляет им войну, испанцы без сопротивления переступили границу и, удовольствовавшись сим первым успехом, продолжали войну весьма недеятельно. Франция, ничего не предпринимая, только угрожала вторжением; почему граф Шаумбург, командовавший португальской армией, получив в помощь несколько английских батальонов, остановил успехи испанцев, выгнал их за границу и спас Португалию.

Мария Изабелла, нынешняя королева, дочь Иосифа, приняв правление в 1777 году, тотчас удалила знаменитого Помбаля, и все полезные перемены, им введенные, скоро были уничтожены; прежнее замешательство и бездействие привели внешние и внутренние дела Португалии в неприятное положение. По чрезмерной набожности королева впала в ипохондрию и в1792 году заключилась в монастырь Мафру и, сделавшись неспособной к правлению, предалась набожным занятиям. С сего времени сын ее Иоанн именем матери управляет королевством. При начавшейся революции принц-регент, как союзник Англии, принимал малое участие в войне против Франции, а потом Испании. По миру, подписанному в Бада-хосе 1801 года, крепость Оливенца уступлена Испании, а Франции – малая часть Гвианы. Ныне готовится Португалии последний удар, и двор, для сохранения своей независимости, решился исполнять отчаянный совет, поданный прежде Помбалем королю Иосифу, – на всегдашнее пребывание переехать в Бразилию.

Действия эскадры капитан-командора Баратынского в продолжение 1807 года до прибытия оной в Порт-Феррайо

По отбытии главнокомандущего в Архипелаг, капитан-командор И. А. Баратынский для блокады Рагузы и Далмации занимал четыре главные поста: в канале Каламото, при островах Курцало и Брацо и мысе Често, так что всякое сообщение морем матерого берега с островами было пресечено. В первых числах января французы высадили на остров Брацо 2000 человек, выжгли несколько обывательских домов, распространили слух, что Мармонт предпринимает покорить крепость Курцало; но в конце того же месяца оставили острова, начали свозить пушки в Зару и, оставя в прочих крепостях малые гарнизоны, большую часть войск корпуса генерала Мармонта вывели из Далмации небольшими отрядами чрез австрийский литораль в Италию. Слух носился, что по тайному трактату французы сдадут Далмацию австрийцам, которых, кроме 3000 стоявших под надзором наших судов у острова Жупано, еще 5000 готовились в Фиуме; почему командор взял такие меры, что австрийцы, лишаясь надежды чем-либо воспользоваться, наконец после долгого терпения 4 марта отправились с острова Жупано в Триест. Жители Далмации в случае отступления французов просили помощи и притом объявили, что они не примут в земле своей никаких войск, кроме российских.

Командир фрегата «Автроиля» капитан-лейтенант Бизюкин, дабы увериться, справедливо ли показание жителей, что французы из Спалатры перевезли большую часть пушек в Зару, 3 февраля при способном ветре спустился вдоль берега, на расстоянии, позволяющем осмотреть все части укреплений. Когда фрегат находился против города, то при стихнувшем вдруг ветре, зыбью приблизило оный под выстрелы. Неприятель открыл огонь с двух батарей, построенных на мысах гавани из 6 большого калибра орудий, две канонерские лодки также напали на фрегат, но скоро были прогнаны. Канонада с обеих сторон продолжалась час с четвертью, фрегат восставшим ветром отошел и, кроме пробитых парусов и перебитых снастей, не имел других повреждений, раненных щепой были 2 человека. Жители, приезжавшие из Спалатры, уверяли, что французы имели 5 убитых и 4 раненых, а на батарее повредило одну пушку.

Старшины герцеговинские, желая избавиться от ига турецкого, усилено просили помощи. Ст. Сов. Санковский также в том настаивал и поддерживал свое требование повелением министра иностранных дел Будберга, в коем сказано всевозможно защитить славян от турок. Командор, имея в виду предписание главнокомандующего не предпринимать никаких экспедиций против турок и французов, а стараться токмо в принятии лучших мер для защищения Катаро от двух столь сильных соседей; не был согласен с мнением г. Санковского, равно как и полковник Книпер, командовавший сухопутными войсками в Катаро, но на общем совете, где присутствовали митрополит, г. Санковский, полковник Книпер и командор, определено: напасть на турок двумя отделениями, 2 апреля отряд регулярных войск, состоящий из 100 человек под начальством подполковника Забелина, выступил из Ризано в Никшичу, город недалеко от нашей границы лежащий: в то же время в соединение с оным под начальством митрополита выступили черногорские войска. Отряд бокезцев занял пограничное местечко Зубцов, другой с 2 ротами регулярных войск выступил из Кастель-Ново в Требиньо и делал вид нападения на Рагузу. Командор, для отвлечения внимания французов, с двумя кораблями также прибыл к Рагузе. Экспедиция сия кончилась без предполагаемой пользы. Несмотря на запрещение митрополита, черногорцы едва вступили в Герцеговину, отогнали скот, начали грабить и даже отымать у жителей оружие; по сей причине и те немногие, кои с охотой соединились с нашим регулярным войском, удалились в крепость Никшич и готов был обороняться против нас. Подполковник Забелин, обложив крепость, готов был ее штурмовать, но за недоставлением г. Санковским обещанного провианта, трое суток оставаясь без пищи и не видя возможности удержать черногорцев в повиновении, сколько о том митрополит не старался, по совету Его высокопреосвященства решился отступить в Черную гору, что, несмотря на превосходное число собравшихся турецких войск, конницы и пехоты, беспрерывно сражаясь, с небольшой потерей совершил счастливо. Турецкие толпы при всей смелости своей не могли остановить его. Отряд бокезцев, подкрепленный 2 ротами егерей под начальством подполковника Радуловича, от стороны Кастель-Ново доходил до Требиньо и в легких стычках отнял у турок несколько знамен. бокезцы сохранили порядок, сражались мужественно и в точности выполняли повеления наших офицеров, назначенных для начальствования ими. Вскоре по возвращении войск в Катаро старшины герцеговинские чрез посредство г. Санковского вторично просили о вспомоществовании им против турок; но как, не ослабив защищения Катаро, невозможно было для предприятия, в успехе которого не было бы сомнения, выслать достаточного числа регулярных войск; ибо от черногорцев, кроме замешательства ожидать помощи было ненадежно, то по решению военного совета, по недостаточным доводам г. Санковского и сомнению, чтобы герцеговины могли выставить достаточное число воинов для освобождения их области, в сей помощи было отказано. При сем считаю нужным заметить, что здесь, как и во всех славянских землях, число воинов считается по числу могущих несть оружие, что составляет почти целое народонаселение; ибо от 16 до 60 лет в случае нужды все выходят в поле. Отдавая должную справедливость храбрости славян, усердию и преданности их России, не бесполезно, однако ж, иметь и осторожность, именно ту, чтобы никак не полагаться на многочисленность их и на обещания, которые хотя искренни, но по образу их войны не могут быть ими выполнены по следующим причинам: славяне никогда не предпринимают дальнего похода и более недели, много десяти дней, в поле не остаются. Дав сражение, победив неприятеля, предав огню селения, тотчас с добычей они возвращаются домой. С регулярными войсками, особенно нашими, мужеством их можно воспользоваться; но только на одно сражение, ибо после оного, каждый из них, имея нужду в провизии, или по хозяйственным заботам возвращается домой, редко, кто согласится последовать за армией далее 50 верст от своего селения; посему при всей многочисленности сей народной толпы, которая приходит и уходит по своей воле и которая не терпит никакой подчиненности, малое число регулярных войск в самом нужном случае, будучи вдруг оставлено одно, может подвергнуться крайней опасности, и даже после решительной победы, чрез их храбрость и помощь приобретенной, невозможно ничем воспользоваться. Пребывание французов в Далмации останется навсегда памятным для несчастного народа. Тягостные налоги, конскрипции, остановка торговли и неимоверные притеснения за малейшее подозрение в преданности к русским не могли всеми ужасами военного самовластия унизить духа храброго народа, мера терпения его исполнилась, и славяне поклялись погибнуть или свергнуть тягостное для них иго. Жители от Спалатры до Наренто условились в одно время напасть на французов и послали доверенных особ в Курцало просить помощи, уверяя в искреннем и общем желании всего народа соединиться наконец с матерью своего Отечества Россией. Командор Баратынский, не имея возможности отделить из Катаро и 1000 человек, не смел обещать много; однако ж, для соображения мер на месте, посадив на корабль и два транспорта шесть рот егерей, 12 мая отправился из Катаро в Курцало. На третий день прибытия командора в Курцало иеромонах Спиридоний, бывший в Далмации для нужных сношений с жителями, уведомил, что бунт уже начался. Приуготовления делались с такой тайностью, что французы ничего не подозревали; но один случай возжег пламя бунта прежде положенного срока. Курьер, посланный из Зары в Спалатро, был убит. Французы расстреляли несколько крестьян и зажгли деревню, где совершено было убийство; пожар был сигналом общего восстания, ударили в набат, во-первых, в княжестве Полице, и в три дня знамя возмущения появилось во всех местах от Полицы до Наренто. Патриоты с бешенством напали, и малые рассеянные отряды французов были истреблены наголову. Славяне, решившись умереть, никому не давали пощады; но как некоторые округи не были готовы, другие не согласились еще в мерах, то деятельный генерал Мармонт успел собрать войска в большие крепости, потом выступил из оных с мечом мщения, расстреливая попавшихся в плен и предавая селения огню. Патриоты нападали день и ночь, не думали хранить жизнь и имущество; ни погибель многих из них, ни тактика, ни ожесточение французов не приводили их в уныние. Пожары и кровопролитие были ужасны. Командор Баратынский, получа о сем известие, удержан был в Курцало противными ветрами. Народные толпы, не имевшие главного начальника, могущего предводить их к определенной цели, начали уменьшаться, другие были рассеяны, и французы заняли по-прежнему весь морской берег.

22 мая командор Баратынский с десантными вой сками прибыл в Брацо, откуда. Взяв с собой фрегат «Автроил», корвет «Дерзкий», капер «Стрелу», бриги «Александр» и «Летун», перешел к местечку Полице, в нескольких милях от Спалатры лежащее. Старшины сего места тотчас прибыли на корабль командора, умоляли способствовать им против неприятеля. Командор, не имея достаточного при себе войска, просил их взять терпение, но как уже не от их зависело воли прекратить возмущение, то и обещал им возможную помощь и покровительство государя императора. При появлении российских кораблей патриоты ободрились, собрались и 25 мая с мужеством напали на французов. Как сражение происходило у морского берега, то эскадра снялась с якоря, приблизилась к оному и сильным картечным огнем принудила неприятеля отступить и заключиться в крепость. 26-го недалеко от Спалатры высажено было на берег 5 рот солдат и несколько матросов. Французы скоро явились на высотах в таком превосходном числе с двух сторон, что войска наши вместе с 1500 далматцев возвратились на суда. Хотя неприятель, рассыпавшись в каменьях, вознамерился препятствовать возвращению, но, поражаемый ядрами и картечью с близ поставленных судов и вооруженных баркасов, скоро отступил с видимой потерей. 27 мая, когда корабль «Москва» с остальными войсками, посаженными на 2 транспорта и на 2 корсара, соединился с эскадрой, командор, имея в предмете, как возможно беспокоить неприятеля и ободрить жителей, снялся с якоря и пошел к югу вдоль берега. Французы, опасаясь, дабы мы, сделав высадку, не заняли, какого важного и крепкого места, принуждены были, несмотря на палящий зной и трудность дороги, ведущей чрез кремнистые горы, следовать за кораблями, беспрерывно сражаясь с отрядами патриотов. Командор, упредив марширующего за ним неприятеля, 28 мая подошел к Алмисе, древней небольшой крепости, и, высадив 800 человек, взял и захватил в оной несколько французов. 30-го числа неприятель занял высоты, окружающие крепость, поставил в удобном месте два орудия и напал на оную решительно. Бриг «Летун», канонерские лодки и вооруженные баркасы, вошед в устье реки, на берегу коей стояла крепость, во весь день производили пальбу, войска наши с свойственным мужеством уничтожили все предприятия превосходного в силах неприятеля, который ввечеру еще получил помощь, в 2000 состоящую. Майор Лазовицкий, командовавший отрядом, будучи со всем сторон окружен, получил повеление ночью оставить крепость, счастливо обманул бдительность французов и с потерей одного убитого и двух раненых возвратился на суда. Неприятель приметил движение наше только на рассвете, бросился к берегу, но, быв встречен картечным огнем, с видимым уроном отступил. При сем случае нельзя не заметить отважного поступка мичмана Фад. Тизенгаузена. Он еще прежде занятия крепости Алмисы с одним матросом вошел в город и, встретившись в оном с французским пикетом, решительно подошед к командовавшему оным сержанту, уговорил его с 12 солдатами отдаться в плен. Он же при отступлении из Алмисы успел перевесть на корабль две пушки, а третью заклепал, чрез что лишил неприятеля возможности вредить судам нашим, стоявшим пред крепостью.

31 мая, тотчас по размещении войск, эскадра снялась с якоря, пошла по ветру вдоль берега, производя по французам, спешившим за кораблями по высотам, пальбу. На другой день командор стал на якорь у города Макарска; когда же неприятель пришел в оный, то он 2 июня перешел к местечку Драшницы, откуда, по прибытии туда французов, возвратился к Макарску, где, поставив корабли, двое суток перепаливались с одной стороны ружейной пальбой, с другой картечным огнем. Патриоты сражались в горах и иногда привозили на корабли пленных. Командор, видя невозможность противостоять превосходным силам неприятеля, старался убедить начальников патриотов до перемены политических обстоятельств воздержаться от возмущения; но они отвечали, что и без нашей помощи поклялись освободиться от французов и подобно бокезцам повергнуть себя в верноподданство российского императора. 6 июня эскадра, идучи от Макарска и по-прежнему сражаясь с идущими по берегу французами, увидев близ села Тучети сильную перепалку между французами и жителями, стала на якорь. Тотчас свезены были на берег все войска, которые, заняв высоту и соединяясь с жителями, выгнали неприятеля из деревни и с выгодой сражались с ним до наступления темноты. Патриоты беспокоили его во всю ночь. 7-го числа французы, получа подкрепление, превосходным числом своим старались окружить и отрезать отряд наш от берега, но оный после 3 часов упорного сражения в порядке отступил и под прикрытием кораблей сел на гребные суда. Несмотря на все усилия французской храбрости и искусства, наша потеря состояла из 10 убитых и 30 раненых; неприятель же от огня мелких судов наших потерял несравненно более. При отступлении 1000 человек жителей с их семействами приняты на корабли и перевезены на остров Брацо.

Наконец Мармонт, утомив войска своим беспрерывными маршами, видя силу свою, в половину уменьшенную, опасаясь прибытия большого числа наших войск, переменил повеление свое, перестал расстреливать жителей и жечь их дома, отказался от мщения и обещал прокламациями забыть прошедшее. Командор, не видя возможности с малой силой освободить Далмацию, также со своей стороны старался успокоить жителей; чем взаимное кровопролитие остановлено. Отряды патриотов начали возвращаться в города и деревни, более же упорные переехали на острова, нами занимаемые. Сим окончились военные действия в Далмации, которые хотя и не принесли нам предполагаемой пользы, но неприятель от беспрерывных сражений в продолжение шести недель, от утомительных маршей, палящего зноя и недостатка пищи претерпел столь великий урон, что превосходство сил его было уже неопасно для Катаро, которой сохранение проистекло из сей экспедиции. Намерение его напасть на Сербию также было сим уничтожено; притом французы получили полезный урок и с сего времени сделались снисходительнее к народу.

Мармонт, подкрепленный войсками, прибывшими из Италии, забыл обещание; лучшие патриоты были расстреляны, имение их взято в казну, немногие спаслись бегством на корабли наши и прибыли вместе с нами в Санкт-Петербург. Преданность далматцев заслуживает особенную похвалу. Будучи неприятелями русских, они полюбили их, и усердие к России, несмотря на неблагоприятство случаев, было неограниченно и постоянно. В сие бедственное для народа время, когда мечтания быть русскими неумолимая судьба уничтожила, поэты сирой Далмации славили имя Александр как благодетеля и покровителя своего; память русских, толиких горестей им стоившая, навсегда и для потомков их будет драгоценна, и наши потомки с удовольствием узнают, что царь их врагами был обожаем и имя русское было чтимо всеми народами.

4 июля сильный отряд французских войск появился на границе Кастель-Ново. Командор, незадолго пред сим прибывший из Брацо с войсками, тотчас поставил два корабля и корвет для защиты крепости, и неприятель, ничего не предпринимая, постепенно отступил. Сим кончились военные действия. 14 июля генерал Лористон из Рагузы известил о заключенном в Тильзите мире. 23– го числа фельдъегерь вместе с французским курьером привез высочайшее повеление сдать провинцию Боко ди Катаро французскому начальству, а войска немедленно перевесть в Венецианскую область, где в Тревизе или Падуе имеют оставаться до сделания условия с венским двором о доставлении им прохода чрез австрийские владения для соединения с армией генерала Михельсона, стоявшей в Молдавии. Вследствие сего тотчас по прибытии генерала Лористона с войсками Кастель-Ново сдана 29 июня; войска наши в окрестностях стали лагерем; 31-го сданы были все прочие крепости. 1 августа часть войск посажена была на корабли и транспорты. Медленность в приеме крепостей и затруднения в найме частных судов, видимое желание французского начальства удержать войска наши, сколько можно долее, при всей деятельности командора не прежде могли быть приведены к окончанию, как 14 августа, которого числа эскадра и войска отправились в Венецию. По особому договору войска наши во все время пребывания их в Италии долженствовали быть на содержании французского правительства, наши магазейны, артиллерия и другие запасы в крепостях катарских сданы по описи с оценкой их. В числе статей, до сдачи Катаро касающихся, утвержденных командором, полковником Книпером, статским советником Санковским и генералом Лористоном, греческой вере обещано свободное отправление без всякого стеснения, также дано слово не преследовать за политические мнения тех, кои были преданы России. По особому отношению г. Санковского черногорцам, как подданным российским, обещано всякое покровительство в их торговых сношениях с Катаро на тех же правах, какими они пользовались при венецианском и австрийском правительстве.

Противные ветры задержали плавание эскадры и причинили многие повреждения на транспортных судах. Для исправления, равно и для налития водой, в коей по малоимению на наемных судах бочек были настоятельная нужда, командор, отправив бриг «Летун» для привозу из Венеции лоцманов, остановился 23 августа у города Пирано, что в Истрии; куда вскоре прибыл английский фрегат «Юнити», начальник которого, капитан Кемпель, объявил, что он, блокируя Венецию, хотя и бессилен, но не иначе эскадре нашей войти в оную позволит, как только принужден к тому будет насильственной мерой, каковой поступок будет оскорбителен его двору. Командор Баратынский, соображая сие объявление с волей Его Императорского Величества, чтобы при доставлении войск в Венецию, до получения новых наставлений, «отнюдь ни в каком случае не действовать противу Его Величества Короля Великобританского», не желая следовать только собственной мысли, пригласил на совет полковника Книпера и всех начальников военных судов и предложил им рассмотреть объявление английского капитана. По общему и согласному заключению военного совета признано, что в сих обстоятельствах насильный вход в Венецию может быть поводом к разрыву с Англией, почему командор Баратынский, перешед с эскадрой в Триест, отправил курьера в Вену к полномочному министру князю Александру Борисовичу Куракину, дабы испросить его разрешения, как поступить в столь затруднительном обстоятельстве. Чрез семь дней курьер возвратился с разрешением министра, чтобы, несмотря ни на какие английские суда, идти в Венецию и наискорее исполнить волю Его Императорского Величества. 9 сентября, получив удобный ветер, эскадра прибыла ко входу в Венецию и по мелководью в 10 милях от оной стала на якорь. Неблагонадежные транспорты с фрегатом «Автроилем» вошли внутрь Венеции и оставлены там для починки. По небольшому числу гребных судов, присланных от французского правительства, войска перевозили трое суток. После того командор, в ожидании прибытия оставленных в Венеции судов, перешел к Пирамо, где на другой день получил на бриге «Бонасорт» повеление главнокомандующего немедленно следовать в Корфу. Вследствие сего, для предосторожности от англичан и сопровождения транспортов из Венеции в Корфу, оставлен фрегат «Легкий», а эскадра, состоящая из трех кораблей и брига, 16 сентября вступила под паруса и 19-го числа благополучно прибыла в Корфу. Командор уже не застал главнокомандующего в Корфе, а нашел повеление немедленно следовать в Балтийское море, ни под каким видом не заходить в английские порты, в случае же крайней нужды укрываться во французские и другие союзные нам гавани. Если же не успеет достигнуть Копенгагена, то остановиться зимовать в одном из норвежских портов. Корабли командора не могли в короткое время исправить важных повреждений, почему корабли «Седель-Бахр», «Уриил», фрегаты «Легкий» и «Автроил» должны были после отправиться под начальством капитана 1-го ранга Белли, а остальные два корабля Балтийской эскадры, «Петр» и «Москва», оставили Корфу 2 октября. Проходя

Мессину, командующий в оной расположенными английскими войсками генерал Мур[92] прислал офицера предуведомить командора Баратынского, чтобы он ни под каким видом не заходил в Мессину. Командор, не имея никакой надобности останавливаться в сем месте, поручил английскому офицеру сказать генералу Муру, что если б пожелал он войти в Мессину, то, конечно, не спросил бы на то позволения английского генерала. 9 октября между Сицилией и Сардинией жестокий противный ветер в продолжение десяти дней принудил командора держаться под нижними парусами, наконец, при великой мрачности сделался шторм, в обоих кораблях открылась течь, несколько бимсов треснуло, а мачты, уже с давнего времени поврежденные, оказались ненадежными, и командор имел ту же участь, какую и главная эскадра в Атлантическом океане, и против воли принужден был спуститься в ближайший дружеский порт. 17 октября прибыв в порт Феррайо (на острове Эльбе), командор по осмотре кораблей нашел весьма важные повреждения, с коими невозможно было пуститься в дальнее плавание, почему и решился зимовать в порте Феррайо. Ливорнский генеральный консул Каламан с крайним прилежанием успешно снабдил корабли провизией. Ласковое обращение и усердные пособия начальствовавшего на острове генерала Дерутта, пребывание на Эльбе соделало приятным. В декабре месяце командор Баратынский получил повеление сдать команду старшему по себе капитану и вскоре после возвратился чрез Италию и Австрию в Санкт-Петербург.

Действия эскадры капитана 1-го ранга Лелли в продолжение 1807 года.

Главнокомандующий пред отбытием в Архипелаг поручил защищение Ионической республики Военному Совету, составленному из трех следующих особ: командующий сухопутными войсками генерал-майор Назимов; начальствующий эскадрой, состоящей из 2 кораблей и 9 мелких судов, капитан 1-го ранга Лелли и уполномоченный министр при Ионической республике действительный стат. советник граф Моцениго. По определениям сего Совета производились все действия. Али-паша вскоре по отправлении адмирала из Корфы собрал 10 000 войска, вооружил шесть судов, кои вместе с двумя французскими корсарами угрожали нападением на крепости Санто-Мавра и Паргу, почему к устью залива Превезского, где стояла флотилия Али-паши, отправлены были две корветы и шхуна, в Паргу перевезена рота албанцев и послан тендер для защищения ее с моря; к прочим Ионическим островам временно посылались для крейсерства корсары и малые военные суда, которые, наблюдая весь албанский берег и сохраняя сообщение между островов, лишили Али-пашу возможности что-либо предпринять против республики, даже не мог он воспрепятствовать подвозу съестных припасов к Корфу. Со стороны Италии не было опасности; ибо во всей Пули одни жители занимали караулы. Капитан 1-го ранга Белли, крейсировавший у Отранто, не нашел во всей той стороне и одной вооруженной лодки. По полученным вновь сведениям, что Али-паша в Лепантском заливе снова собрал 20 судов и 8000 войска, вероятно, для нападения на Зант или Санта-Мавра, капитан 1-го ранга Белли с кораблем «Азией» и фрегатом «Легким» был отправлен туда для истребления сих судов. Капитан Белли 5 мая заходил в Зант и, взяв оттуда небольшой корсар «Ахилл», прибыл к Патрасу 9-го числа; как корабль по мелководью не мог подойти довольно близко, то фрегат и корсар, подошед к крепости, стали на якорь, открыли огонь и перестреливались до вечера, с нашей стороны весьма исправно, а неприятель отпаливался очень слабо. 12 мая турки поставили против наших судов три большие орудия, но капитан фрегата «Легкого» Повалишин, снявшись с якоря, сбил ее с видимым вредом. В заливе не было никаких вооруженных судов, кроме одного французского корсара и трех полак, на которых нагружен был экипаж Али-паши для перевозу, вероятно, в какое-нибудь ближнее место; оные суда стояли в узком заливе, укрепленном с обеих сторон батареями; напасть на них можно было только гребными судами, и то с крайней опасностью; ибо неприятель, по выгодному положению будучи совершенно защищен, с обоих высоких мысов мог бы перебить людей ружейными пулями. По сим причинам капитан Белли фрегат «Легкий» отослал в Корфу, прося вместо оного прислать мелких судов; но как оных не можно было собрать вскоре из разных мест, то капитан Белли, увидев, что неприятель разоружил сии 4 судна и не имеет намерения вредить нам, получа повеление, возвратился в Корфу. С сего времени до получения известия о Тильзитском мире, Али-паша, боясь нашего нападения, не думал более о предприятиях, даже не беспокоил крепость Паргу, которая одна из принадлежащих республике находится на албанском берегу и в его владении.

19 сентября капитан-командор Салтанов по назначению главнокомандующего принял начальство над Черноморской эскадрой и над причисленными к оной малыми судами Балтийского флота. Командор остальные войска, прибывшие с острова Занта, с надежным конвоем 26 сентября отправил в Венецию и потом приказал всем судам собраться в Корфе, дабы приуготовиться к отплытию в Черное море; но политические обстоятельства переменились, войска наши по-прежнему занимали Молдавию и Валахию, мира с турками не последовало, а 30 ноября получено известие о разрыве с Англией и вместе с оным повеление эскадре перейти из Корфы в порт более безопасный. Командор, как для содержания, так и вернейшего сообщения с Россией избрал Триест и Венецию.

12 декабря эскадра, состоящая из 4 кораблей, 3 фрегатов, 4 корвет и 4 бригов, снялась с якоря. Командор салютовал крепости из 7 пушек, но один из трех французских фрегатов, прибывших из Тулона, принял салют сей на свой счет и отвечал. Командор послал офицера к генералу Бертье, который тотчас приказал отвечать с крепости равным числом. По причине штиля эскадра стала на якорь в виду Корфы, для дня рождения государя расцветилась флагами и с каждого корабля палили по 31 выстрелу. Ночью город великолепно был освещен. Корабль «Михаил», фрегат «Арминий», 15 призовых транспортов и все старые, неспособные к службе суда, оставлены в Корфе под начальством капитана 1-го ранга Лелли. Состояние эскадры командора Салтанова, в случае сражения с англичанами, заставляло всего опасаться; корабли были ветхи и никак не могли выдержать порядочного боя; однако ж гордые властители морей, как думать должно, имели повеление уклоняться от сражения; ибо встретившиеся с нашей эскадрой в Адриатическом море два английские фрегата, спустя флаги, тотчас удалились в противную сторону. Командор, также спустив флаги, продолжал свой путь. Англичане вообще, особенно морские, служившие с нами в Архипелаге, крайне недовольны были последними поступками своих министров, лишивших Англию самого верного и лучшего союзника. Парламентские речи наполнены были укоризнами по сему предмету. 28 декабря эскадра, состоящая из кораблей «Параскевии», «Уриила», «Седель-Бахра» и «Азии», фрегатов «Легкого» и корветы «Диомида», прибыли благополучно в Триест, где находился уже фрегат «Михаил»; другая, состоящая из фрегатов «Автроиля», корветов «Дерзкого», «Херсона», «Днепра», катера «Стрелы», бригов «Летуна», «Феникса» и «Александра» под начальством капитан-лейтенанта Сальти, вошла в Венецию.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ,

заключающей происшествия от 10 февраля 1807 по 1 января 1808 года

Уведомление к первому изданию

При издании четвертой части долгом почитаю предварить почтеннейшую публику, что щедроты государя императора, награды государынь императриц и великого князя; пособия Государственного адмиралтейского департамента и Российской академии, при таковом значительном числе преномерантов, какового сначала не мог я ожидать, дают мне возможность не надбавлять цены на мои записки и по совершенном издании оных.

Принося чувствительнейшую благодарность за столь лестное внимание публики к трудам моим, обязанностью также поставляю повторить мою признательность особам, удостоившим меня своей доверенности сообщением частных происшествий, до предмета моего касающихся.

Благосклонным принятием первого моего сочинения поощренный, с надеждой на таковое же предприемлю я сделать извлечение из журнала, доставленного мне одним из товарищей моих с тем, чтобы я воспользовался оным при печатании моих записок. Но как журнал его заключает в себе события 1804 года, высадку наших и английских войск под предводительством генерал-аншефа де Ласси в Неаполе, описание великолепной сей столицы с ее окрестностями, также Гаэты, Венеции и многих других городов, в коих я не был; посему и советовал ему переложить журнал в письма и напечатать оные особо, на что он и согласился, предоставя издание оных моему попечению. Тем с большим удовольствием принял я на себя сей труд, что журнал его как по оригинальности слога, так и по любопытным замечаниям, с некоторой уверенностью могу думать, доставит любителям словесности приятное, занимательное и полезное чтение; и притом вместе с моими записками составит полное обозрение тех стран, в которых флот наш от 1804 по 1810 год находился. По выходе в свет сих писем, если обстоятельства позволят, надеюсь также отдать в печать продолжение сих записок, заключающее в себе путешествие мое от Триеста до С.-Петербурга.

В. Б.

Часть четвертая

Происшествия от объявления войны Англии до возвращения в Россию

Возвращение фрегата «Венуса» в Средиземное море

Как слухи о войне России с Англией подтверждались более и более и, как известно стало, что принц-регент, по невозможности защищаться против превосходного числа французских войск, вступивших в Португалию, решился переехать в Бразилию; то, по сим политическим обстоятельствам, также и по невозможности прежде весны возвратиться нам в свои балтийские порты, исправя важные повреждения кораблей, для коих принц-регент все нужные материалы приказал отпустить, главнокомандующий положил зимовать в Лиссабоне. Вследствие сего капитан фрегата «Венуса» получил повеление отправиться обратно в Средиземное море, сыскать там эскадру капитан-командора Баратынского и дать ему знать, куда идти для соединения с флотом, также отвезть депеши в Палермо к министру Д. П. Татищеву и повеления в Корфу. Капитану фрегата «Спешного», который с одним транспортом отправлен был из России для доставления на флот денег и запасов, и остановился в Портсмуте в ожидании прибытия туда флота, послано также повеление, чтобы он немедленно шел в Лиссабон. По болезни капитана Е. Ф. Развозова фрегат наш поручен капитану К. И. Андреянову. 9 ноября, при тихом ветре, снялись мы с якоря; течением навалило нас на корабль «Ретвизан», однако ж разошлись с ним без всякого вредя. Никогда с такой неохотой не оставляли мы флота, как теперь; какое-то тайное предчувствие приводило каждого в скуку, и мы думали, что надолго разлучаемся с товарищами. Вышед в море большим фарватером, увидели в Каскайе английскую из 7 кораблей эскадру, стоящую на якоре, которую давно ожидали для способствования переезда королевской фамилии в Америку. Шлюп, принадлежащий сей эскадре, подошед к нам, спрашивал именем своего контр-адмирала Сиднея Смита, куда идем и здоров ли наш вице-адмирал? Получив ответ, англичане пожелали нам доброго пути, а мы, поставив все паруса, при северном умеренном ветре скоро потеряли из вида все береговые предметы. Лиссабон, величественная река Таго со множеством кораблей, остались только в воображении, и мы, не видя ничего, кроме неба и воды, и вдали играющей зарницы, как осиротевшие, одни, без всякого товарищества, плыли к югу в необозримое пространство океана. Ночью зарница увеличилась до того, что вся небесная твердь покрылась багряным цветом и пламенела, подобно раскаленному металлу, и представляла зрелище великолепное и тихое; но вдруг нашел шквал от северо-запада, зарница угасла, темнота сделалась непроницаемая, скоро с крепким ветром началась гроза, удары грома были столь сильны, что, казалось, самый небесный свод колеблется. Сильный шум, по мере приближения увеличивавшийся, в осторожность принудил нас убрать верхние паруса; но мы обманулись, вместо ожидаемого с той стороны ветра был дождь столь обильный и благотворный, что чрез полчаса гроза умолкла: ветер уменьшился, небо очистилось, заблистали звезды и сребристая луна показалась во всем блеске.

10 ноября, при ясной погоде и умеренном ветер, обошед мыс Сант-Винцент, встретились мы с шлюпом «Шпицбергеном». Командир оного капитан-лейтенант Качалов был очень доволен, что ему идти в Лиссабон, а не далее; ибо он не знал, где флот находится. Шлюп сей, не успев обойти при крутом бейвинде остров Маритимо, поворотом на другой галс утратил время не более часа и отстал от флота на 45 дней, в продолжение которых в плавании Средиземным морем имел всегда противные ветры, а мы, напротив, шли всегда попутным. Вот пример, сколь драгоценны минуты для мореходцев. Шлюп для налития водой заходил в Гибралтар, где от английских купцов получил несколько провианта, несмотря на то, что слух о войне почти был достоверный, они не усомнились отпустить припасов под расписку капитана на значащую для них сумму.

11 ноября, чем ближе подходили мы к Гибралтарскому проливу, ветер свежел, небо покрылось мрачностью. Гибралтарская скала показывается от стороны океана островом[93]; другая, находящаяся на Варварийском берегу, называемая Обезьянная гора, также издали кажется островом; почему в пасмурную погоду крайне остерегаться должно, дабы, приняв одну за другую, идучи из Средиземного моря, не найти на низкой перешеек Малбайя, соединяющий Гибралтар с матерым берегом, или не подвергнуться опасности в Тетуанском заливе, где Обезьянная гора возвышается в виде сахарной головы. Гибралтарский рейд очень неудобен, только у Новой Молы корабли могут становиться на якорь на 10 саженях глубины, грунт песчанистый и с раковинами перебивает канат. При западном ветре от большого волнения опасно оставаться на рейде, а при восточных бывают столь сильные порывы, что корабли срывает с якорей. В Новой Моле поместиться могут только пять кораблей, в старой же до десяти малых судов, что при недостатке воды и съестных припасов делает Гибралтарский порт неудобным и опасным.

Нам должно было из Гибралтара послать рапорт к адмиралу. Едва вступили мы в Средиземное море, воздух и небо – все переменилось, в океане погода постоянно была пасмурная и суровая, теперь же настала самая приятная; умеренные попутные ветры не заставили нас скучать медленным плаванием, небо было ясно, воздух тепел, а в полдень даже жарок. Вчера, будучи в той же широте, в океане было холодно, а сего дня как бы нечаянно перешли в другой климат. Плавание наше Средиземным морем до Сардинии было благополучно, перемена предметов до мыса Гато занимала меня беспрестанно. Один раз ночью подошли мы столь близко к берегу, что заштилели, совершенная тишина нарушалась токмо всплеском волн, разбивавшихся о кремнистую скалу, грозно пред нами стоявшую. На вершине ее видно было несколько хижин; кое-где мелькали в окнах огоньки. С неизъяснимым удовольствием внимал я звонкому голосу сторожевых собак, воображал себе, что путешествую по земле и, утомившись от дальнего пути, спешу в деревню на ночлег. Все, что составляет противоположность с мятежной нашей жизнью, все, что связуется в мыслях с сельской бытностью, привлекает и нравится мореходцам, ибо и столь обыкновенные предметы редко им представляются; мы еще большую ощущаем радость тех, которые на короткое время летом переезжают из столицы в деревню.

У Сардинии встретил нас противный ветер, пять дней лавировали мы в виду оной и едва на сто верст подвинулись вперед, однако ж не без пользы провели сие скучное время, по точным наблюдениям нашли, что наша и английская карта неверны, по нашей Сардиния отнесена к северу на 2, а по английской на 4 1/4 немецк. миль; островок Торо на первой отнесен на NO 50 градусов на 9 немец.; миль, а на последней на NO 38 градусов на 6 немец. миль. 20 ноября при беспокойной зыби, оставшейся от крепкого ветра, усмотрено, что голова руля сгнила и сверху раскололась. После штиля, продолжавшегося по 21-е число, подул свежий попутный ветер; быстро перешли мы пространство, разделяющее Сардинию от Сицилии, 22 ноября великолепный Палермо, покрытый легким от испарений туманом, открылся, и мы бросили якорь между Молой и английской эскадрой, состоящей из 5 кораблей и 2 фрегатов. Вице-адмирал Торнброу имел флаг свой на стопушечном корабле «Роял-Соверин».

Пребывание в Палермо

Порт и укрепления[94]

Обширный залив, заключенный мысом Собран от востока и горой Пелегрино от запада, открытый северным ветрам, делает палермский порт только в летнее время удобным. Корабли останавливаются пред городом на глубине 18 и 20 сажен, грунт ил с травой. Северо-восточный ветер разводит большое волнение; почему против него и должно класть фертоинг. В Моло длиной 200 сажен, укрепленной двумя малыми крепостями, из коих в крайней к морю зажигается каждую ночь фонарь, три или четыре корабля и столько же фрегатов на глубине 5 и 6 сажен могут укрыться от всех ветров. Город обнесен четырехугольной стеной, с башнями, имеет четверо ворот прямо на север, юг, восток и запад; пушек на стенах нет, и самая цитадель, подле северной стены находящаяся, и редут, на конце набережной построенный, могут защищать город, только с моря, и то слабо. Несмотря на неудобство порта, рейд всегда полон военных и купеческих кораблей. Палермо по торговле соперник Мессине и уступает ей только потому, что гавань последней искусством и природой сделана совершенно покойной. Из Палермо отправляется много хлеба, вина, масла, плодов, шелковых материй, манны и разных лекарственных трав.

Два знакомства

Под всеми парусами вошли мы в гавань и стали подле «Архимеда», одного токмо линейного корабля, оставшегося у неаполитанского короля. Множество любопытных собралось на моле. Несколько хорошо одетых господ просились взойти на фрегат; капитан им позволил; а я с четырьмя товарищами поехал на берег. Переезд был короток, стоило толкнуть ялик, и мы вышли на пристань, скорыми шагами прошли мимо арсенала, потом широкую аллею, чрез главные ворота вошли в улицу Макведа и, лишь ступили на тротуар, толпа маленьких маклеров предложили услуги, кому что угодно? мы не могли их от себя отогнать, вечер им благоприятствовал. Куда идти, спросил один из товарищей? В саду, конечно, теперь никого нет, а в театр еще рано, разумею, что ты хочешь сказать, пойдем… отвечал другой… и они пошли за замаранными амурами. Я остался один, вестники сирен вертелись предо мной, выхваляли, божились; я смеялся и продолжал идти, как вдруг некто сзади меня сказал: если позволите спросить, конечно, вы иностранец? В первом движении я хватился за карманы, но при свете фонаря увидел щеголевато одетого молодого человека, в лице которого ничего не было злого. Успокоившись, отвечал ему, что я русский. «Tanto meglio, – продолжал незнакомец, – не верьте, сударь, этой городской чуме (Pesta di citta); наши сирены очень опасны». Поблагодарив за благой совет, я просил барона N., так он себя назвал, на чашку шоколада. Барон выпил не одну, не отказался и от рюмки вина и опорожнил целую бутылку. Слова текли рекой, комплименты, высокий титул Eccelenza! похвала моему благоразумию и, наконец, предложение взять ложу в театре нимало не подавали мне повода думать о нем иначе, как о самом благовоспитанном человеке. Почитая себя знающим физиономистом, я обращался с бароном с доверенностью, но обманулся, и обманулся жестоко. Мы вместе, рука с рукой, пошли в театр, взяли ложу в бенуаре. Занавес еще не поднимался, театр был полон, разумеется, что ж было делать, как не смотреть направо, налево, в раек и партер; заметив одно прекрасное лицо, спросил я друга своего (так он уже меня называл), не знает ли он этой дамы, которая сидела в противной от нас ложе. Очень знаю, я некогда ей нравился, теперь в чистой отставке и числюсь в длинном списке ее друзей. Я покраснел от нескромного ответа и досадовал на Лафатера, однако ж не верил, чтобы прелестная дама была так ветрена. Впрочем. Не слишком желая, чтобы она была постоянна, скоро согласился на доводы ее старого друга, который тут же предложил познакомить меня с нею и ручался, что я хорошо буду принят. По окончании первого действия барон потчевал меня мороженым, ликером, конфектами и после второго действия пошел в ложу к даме. Вскоре по выходе его вошел слуга и просил с меня червонец за лакомство, я догадался, кто был барон, хватился за карман, и платка в нем не было. Барон больше не возвращался.

Две дамы, сидевшие в ложе подле моей, сожалели, что у них в столице так много плутов, которые весьма искусно обманывают добрых иностранцев. Это сожаление было достаточным вознаграждением за два червонца и платок. Разговор начался, в продолжение которого я подумал, что прекрасная Люкреция (имя маркизы) должна быть подобна римской, но скоро поссорился с Лафатером, и первое заключение было неверно. Театр кончился, я подал руку дамам, свел их с лестницы, помог войти в карету, меня поблагодарили и напомнили, что завтра в Флоре будет большое гулянье. Медленно возвратился я на фрегат, а на другой день очень заблаговременно пришел в сад и после трех часов скучного искания, наконец, встречаю маркизу с прекрасным молодым кавалером! Она меня рекомендовала ему, но так холодно, что я, поклонившись, хотел идти другой дорогой; к счастью, подруга ее была одна, надобно было подать ей руку. Маркиза изредка обращалась ко мне с двумя-тремя словами, и я, скоро исправясь от первого впечатления, увидел пристань, куда должно было мне править. Дама, которую я вел, была молодая вдова и сестра маркизы, дон Розарио, кавалер ее, богатый дворянин, ловкий и любезный молодой человек; он старался снискать мою доверенность, мы с ним в несколько минут познакомились так коротко, что, проводя дам домой, ужинали вместе и от всего сердца смеялись двум моим неожиданным знакомствам.

Монастырь Св. Мартына

Мы располагались пробыть в Палермо только несколько дней, но судьба, которая самонравно располагает всеми случаями, удержала нас несколько месяцев в сей мраморной столице Неаполитанского короля; я говорю «мраморной», ибо здесь оный употреблен, как у нас кирпич и дикий камень. В продолжение пятимесячного пребывания в Палермо я имел время заметить в оном много любопытного; выберу лучшие предметы и, во-первых, скажу, что монастырь Св. Мартына достоин особого внимания всякого путешественника.

Монастырь сей почитается из богатейших в Европе, построен в горах в расстоянии от Палермо в 12 верстах. Товарищи мои, бывшие в нем, рассказывали много хорошего; но жаловались на дурной прием. Сему была причина, они ошиблись в выборе провожатого, точно так, как я в бароне. Казначей монастыря чрез несколько дней посетил фрегат, объяснил причину прежнего холодного приема и просил сделать монастырю честь вторичным посещением, назначил день и прислал для сопровождения нас одного из своих собратий, монаха умного, веселого и говорившего по-французски и по-английски. Мы отправились в четырех наемных, весьма красивых колясках. Дорога чрез равнину, окружающую Палермо, шла между садов. Приблизившись к горам, столь величественно равнину облегающим, вдруг все предметы переменились. Излучистая битая дорога шла на крутую гору и между скал от часу становилась страшнее и затруднительнее; по одну сторону был высокий утес, по другую пропасть. Лошади часто останавливались и отдых не укреплял их сил, мы шли пешком, скинувши кафтаны, и чрезмерно устали, наконец вдали открылось великолепное здание, оно скоро опять скрылось и с ним трудная дорога переменилась в ровное как пол шоссе; мы въехали в широкую алею, которая привела нас к стенам монастыря.

Колокольчик зазвенел, железные решетчатые ворота на тяжелых вереях скрыпнули, отворились, монах, распрысканный духами, с благородной осанкой, встретил нас поклоном и просил оставить наши шпаги у привратника; в утешение наше он прибавил, что сам король делает то же[95]. Вошед на обширный, усыпанный песком двор, мы увидели длинный фасад монастыря, у которого фронтон и портик, лежащие на стройной колоннаде, делали его похожим более на царский чертог, нежели на скромное жилище. В сенях, ведущих к парадной лестнице, представляется взору монумент Св. Мартына. Конная статуя в сарацинской военной одежде, поставленная на камне, подобном подножию статуи Петра Великого, изображает святого Мартына, раздирающего свою мантию; подле него бежит нищий и принимает половину оной. Конь, святой и нищий хладны как мрамор, из которого они сделаны; в монументе нет искусства, отделка очень посредственна. Столь огромный монумент в сенях, отнимая вид у себя и у оных, совершенно не соответствует красоте лестницы. В самых сенях встретили нас несколько монахов. По белой мраморной парадной лестнице, прикасаясь рукой к агатовым перилам, прошли мы к огромным дверям, они пред нами раскрылись, и мы вошли в длинную и высокую залу. Мраморный паркет, плафон раскрашенный, широкие карнизы и чрезвычайный свет, отражаемый от белизны мраморных стен, дают великое понятие о богатстве монастыря сего. Проходя потом длинным коридором, пересеченным накрест другим, где выставлены были портреты кардиналов, святых мужей и настоятелей сего монастыря; попирая ногами разноцветные мраморы, вошли мы в приемную комнату. Какое великолепие! штучный пол, из зеленого, сероватого и черного мрамора составленный, порфирный камин, белые стены с розовой каймой, широкие промежутки между окон, украшенные огромными зеркалами, резная позолоченная мебель, и весь сей совокупный блеск изумил меня и в то же время возродил во мне мысль, что роскошь сия излишняя для монахов. Что же должен я сказать о том, что видел после? Согласиться, что монахи хорошо употребляют 300 000 рублей своего годового дохода.

Пред диваном, на котором мы посажены были, вдруг отворяются настежь множество дверей, одна за другой; в приемную вбегает малого роста монах в длинной шелковой мантии и четвероугольной шапочке; за ним вдали, с поникшим взором шли попарно человек 30 тучных румяных монахов. Он, не дожидая нашего приветствия, насказал нам тысячу вежливостей, садился, вставал, обращался с разговором то к тому, то к другому, весьма живо и ловко переменял все положения тела; потом жаловался, что уже дня три стоит дурная погода, что он не может сносить холода, и думает, что он в России замерз бы при первом утреннике, потом божился и уверял нас, что это есть редкая нечаянность, случившаяся с палермским климатом; наконец, переменив и понизив свой голос, который был довольно громок, продолжал медленно: «Я уверен, что почтеннейшие господа русские удостоят разделить с нами скудную нашу трапезу». Поблагодарив за приглашение и дабы не дать ему времени начать новый разговор, один из нас просил позволения осмотреть церковь и другие достопамятности монастыря. «Все, что вам угодно; располагайте мной, приказываете; я сам бы за особенное удовольствие почел сопровождать вас; но старость моя и больные ноги тому препятствуют. Конечно, вы пожелаете, – продолжал настоятель, – прежде всего видеть нашу библиотеку; она имеет 40 000 томов и много древних рукописей. Музеумом, надеюсь, будете довольны, там приготовлена для вас нечаянность…» Тут вступил он в ученые рассуждения, разгорячился, говорил весьма красноречиво, замысловато и открыл в себе ум, обогащенный великим познаниями.

Сперва привели нас в библиотеку, помещенную в большой зале. Библиотекарь с важным видом поднес нам каталог и потом, по требованию нашему, подавал классические книги во всех родах наук, а в заключение положил пред нами несколько рукописей греческих, латинских, еврейских и готских; мы перебирали листы в первых с видом учености, а на последние только взглянули; никто из нас, да и самые монахи, как я думаю, не разумели, что в них написано. Самая любопытная из рукописей была послание к римлянам апостола Павла, как уверяли нас, писанная им самим; наконец показывали нам какой-то славянский свиток, в котором, кроме некоторых букв, большей частью с пергамента стершихся, ни одного слова разобрать не могли. Мы думали, что рукопись сия есть болгарская, писанная в XII или XIII столетии.

Из библиотеки перешли мы в Музеум. Несколько зал исполнены всякого рода редкостями. Рассматривание каждой из них порознь заняло бы охотника до древностей несколько дней. Но мы на их только взглянули и обошли все залы кругом. Первая составляет арсенал, наполненный ружьями, пистолетами, разных родов кольчугами, шлемами, печами, секирами, бердышами и булавами. Вторая занята собранием редких древних произведений, как то чаш, слезохранительниц, обломков древнейших статуй, вывезенных из Греции, и между прочими туловище Юпитера, также некоторые египетские истуканы и греческих храмов карнизы, барельефы и рельефы. Тут же хранится редкое собрание медалей сиракузских, карфагенских, окаменелостей и множество этрурских (может, этрусских?) сосудов. В сей зале по обе стороны дверей поставлены две восковые статуи во весь рост императриц Екатерины II и Марии Терезии. В лице великой нашей царицы-матери, к сожалению, нет никакого сходства, одежда же ее состоит из фуро на фижмах, корсет сделан из раковин наподобие чешуи, выдумка неудачная, и монахи обещали нам переменить головной убор и сделать статую повыше ростом. Статуя Марии Терезии еще хуже отработана; взглянув на нее нечаянно, можно испугаться. Третья зала наполнена произведениями моря и земли, в числе последних показывали нам на небольшом куске белого мрамора удивительную игру природы, которая изобразила на нем дерево столь сходно, что один английский путешественник, желая увериться, не нарисовано ли оно, купил кусочек, разбил оный и подарил обратно. В числе минералов находятся и сибирские. В четвертой, самой большой комнате видел и страусов, пеликанов, тигров, крокодилов, гиен, львов, Венер, девочек, стариков и детей в чучелах, статуях, наконец, уродов в спирте и видел их столько, что утомился смотрением, и в заключение признаться должно, что я почти ничего не видал; наконец монах, нас провожавший, с улыбкой выносит, кладет на стол богатый сафьянный футляр, вынимает из него черной глины сосуд и с важностью говорит: вот кубок, из которого Сократ принял яд! (Si, signori)! Да, милостивые государи! Сократ принял яд! При сем приподнялся он несколько и близко к нашим глазам держал обеими руками сосуд. Товарищи его и мы улыбнулись. Хранитель редкостей, не переменяя лица, показал одному из нас греческую надпись на сосуде: Socratus и спросил: неужели и теперь вы сомневаетесь! Чтоб не подать повода сему страстному любителю древностей еще сильнейшими убеждать нас доказательствами, мы согласились и вошли в последнюю комнату, занятую анатомическим театром, достойным особого внимания. Восковые части тела отделаны, каждая порознь, с таким искусством и точностью, что представляют в совершенстве бренный и мудрый состав внутренностей человека.

Из Музеума темными переходами привели нас в церковь. Какая мрачность, обширность и великолепие! вот первые слова, которые скажешь при вступлении. Едва вышли мы на средину храма, сотряслись своды его, громкий марш остановил, привел меня в изумление. Роскошный блеск металлов, драгоценных мраморов и мусикийское согласие, перешедшее в тихий гимн, напоминали присутствие Того, Кого мы не постигаем, но ощущаем в самих себе и в каждом предмете. Органы, конечно, были делом великого мастера, они подражают 40 инструментам. Помощью механизма, надувающего мехи, действуют также литавры и гармоника двух родов: первая из металлических колокольчиков, вторая из хрусталя. На органах играют только два человека. Действие отголосков столь сильно, что когда перестали играть, поющие звуки еще долго были слышимы. На главном приделе Св. Мартына замечательна прорезная серебряная доска, наложенная на малиновом бархате и служащая украшением престола; работа поистине искусная и прекрасная. Пред сим же алтарем стоят два больших золотых подсвечника, они только потому хороши, что стоят 15 000 унций (по нынешнему курсу около 200 000 рублей). Из множества картин и статуй, которым можно удивляться, три остались в моей памяти. 1) Жертвоприношение Авраама. Сия картина удивительна по действию, ею производимому. Патриарх подъемлет жертвенный нож для заклания сына; в лице его, обращенном к небу, видишь веру и надежду на Бога, и хотя замечаешь ангела, спешного парящего, дабы удержать его руку, но при всем том цепенеешь от ужаса, боишься, что Авраам скоро кончит свою молитву; ибо ангел еще далеко, а патриарх, кажется, обращает голову к сыну. 2) Иаков, сидящий на одре, приемлет окровавленную одежду Иосифа. Горесть отца, сединами убеленного, растерзанная его одежда, одна рука, приложенная к слезящим глазам, выпадающая из другой руки иосифова одежда, притворная печаль одних, искренняя скорбь других, взаимные укоризны, изображенные на лицах сынов, его окружающих, не имеют ничего себе подобного. Искусная кисть оживотворила тут различные чувства. Переходя взором с одного лица на другое, нельзя не плакать с одним, нельзя не гнушаться преступлением другого, а раскаяние третьего извлекает невольный вздох. Не можно даже сказать, что лучше изображено: горесть ли отца или терзание совести одного из сынов его? Самый жестокосердый, несострадательный сказал бы последнему: прощаю тебя. 3) Статуя св. Севастиана, подражание резцу Пуджетову. Выражение веры и кротости в очах, борение жизни со смертью тут удивительно; гонители пронзили прекрасное тело святого насквозь стрелой и хладный мрамор точно страдает. Моление святого за своих мучителей изображено во взоре его неподражаемо; нельзя без умиления видеть, с какой ангельской кротостью, смирением ожидает он последнего вздоха, той минуты, когда душа перейдет из временной в вечную жизнь. В церкви много превосходных образов и статуй; но после сих трех я сомкнул глаза, дабы не выронить из сердца первого приятного впечатления. Я не упомянул о наружности церкви. Вот три слова: мрамор, тяжесть и нестройность.

Провожавший нас монах спросил, не желаем ли видеть их кладбища. Товарищи согласились и пошли в подземелье; я, боясь сырости, туда не пошел и с другим монахом посетил трех воспитанников. Каждый из них был заперт в особой келье, от коей ключ у дежурного. «Неужели воспитанники ваши навсегда осуждены на столь строгое уединение?» – спросил я у приора. «О! нет; всему определено время, они каждый день, когда хорошая погода, могут гулять в саду и должны там, что кому угодно обработать своими руками; в дурное время есть зала для гимнастических упражнений, и там под надзором учителя позволены всякие забавы, приличные их возрасту; только на те часы, когда должны приготовлять свои уроки, они порознь запираются». Монастырь на своем содержании обучает, кормит и одевает 21 воспитанника, кои принимаются девяти лет, а выпускаются 21 года. По истечении сего срока каждый из них волен избрать род жизни. По приглашению сходил я в кельи монахов; некоторые занимают шесть комнат, богато, но без вкуса убранных. Надобно знать, что все монахи из лучших дворянских фамилий, очень обходительны, хорошо воспитаны и большая из них часть люди ученые, посвятившие себя наукам.

В четыре часа сели мы не за скудную монашескую трапезу, а за обед самый роскошный, где Cassada, Mille foglie, piato di Priccia o di Premura, приправленный в сахаре цитрон и всякого рода сласти с ванилью и шоколадом, вина и плоды подавались одним за другими. Настоятель показывал остроту ума своего, шутил над Вольтером, превозносил нашего Ломоносова и Державина, шутил насчет женщин и бранил, наконец, Бонапарте; когда встали из-за стола, он приказал воспитанникам петь нежные арии Метастазия и уснул на диване. Мы потихоньку вышли в сад.

Растения в Ботаническом саду рассажены по Линнеевой системе. Монах, трудившийся над оным, с важностью, как бы с кафедры, толковал нам свойство каждого цветка и листка. Вычищенный лес лучше мне понравился, нежели правильный сад, еще не оконченный. Под кровом цитронных дерев, на зеленой площадке, в средоточии всех дорожек, излучинами как бы случайно пробитых, я остановился и с полным от удовольствия сердцем, сказал провожавшему меня монаху: вот поистине прекрасный сад и самый Армидин, конечно, не был лучше сего. «Не знаю, существовал ли оный когда, – отвечал мне монах, – но тот, который мы видите, есть плод столетних трудов». Мы вошли в беседку, построенную на холме, откуда открываются вокруг монастыря прекрасные виды.

С одной стороны показывалась часть песчаной долины, по коей извивалась речка со многими мельницами, с другой – зеленые горы, поросшие лесом, а в промежутках их вдали блистали серебристые волны обширного моря. Беседуя с монахом, между прочим узнал от него о происхождении их братства. В IV веке, в память милосердия cв. Мартына, которое объясняет статуя, поставленная в парадных сенях, основалось их братство. Неизвестно, в какое точно время построен на сем месте бедный монастырь; при владычестве испанцев оный получил богатые поместья, состоящие наиболее в мраморных ломках. Монахов считается ныне 80, из коих 30 живут в Неаполе; они бенедиктинского ордена. Настоятель имеет при дворе немаловажную доверенность.

Монахи приглашали нас остаться ночевать, но нам должно было возвратиться на фрегат; и так, изъявив нашу благодарность за вежливость и гостеприимство, мы сели в коляски, когда уже начинало смеркаться. Вечер был тихий и приятный, мы шли несколько пешком, в аллее; повара и слуги монастырские, как бы не нарочно, вышли пожелать нам счастливого пути и похвалить русскую щедрость. Я с удовольствием дал одному талер, другой с умильным видом просил не забыть и его, я дал сему несколько гарлин, но третий и четвертый также подставили руки, это мне не показалось, и я, не сказав им ни слова, сел в коляску. Кучера наши погнали под гору лошадей так скоро, что можно было догадаться, что и они также участвовали в монастырской трапезе, мы им в том не препятствовали и, хотя на частых поворотах могли сломить себе шею, однако ж скоро и благополучно проехали горд и прибыли к пристани.

Монт-Реале

Знакомство наше с гвардейскими офицерами, весьма благовоспитанными молодыми людьми, доставило нам многие удовольствия, каковых без их руководства мы не могли бы иметь. Внимание министра нашего Д. П. Татищева удовольствия наши соделало более разнообразными. Его Превосходительство рекомендовал нас многим вельможам, а в новый год в Королевском собрании представил королю и королеве. Их Величествам угодно было приказать открыть нам вход во все общественные заведения. Всякий почти день получали мы пригласительные билеты, то от театральной дирекции, то от благородного собрания, то от какого-либо клуба, то от монастыря на духовную ораторию, словом, мы не видали, как время протекало.

В один день по приглашению гвардейских офицеров мы поехали в Монт-Реале обедать. Древний город сей построен на горе в семи верстах от столицы; дорога к нему, высеченная на боку горы, ведет на вершину оной неприметно; с одной стороны сделаны каменные перила, с другой в некоторых расстояниях красивые, мрамором убранные водометы и между ними насажены душистые кустарники. Близ города из отвесной голой скалы выходит быстрый ручей, текущий вниз по сторону дороги и с стремлением, переходя чрез упавшие с горы каменья, низвергается в обширный водоем, заросший водяными лилиями. На вершине скалы, из коей выходит ручей, поставлена статуя молодого человека, топором поражающего ползущую в воду змею; другой молодой человек с камнем в руках идет к нему на помощь; третья статуя изображает крестьянку, в страхе притаившуюся за пнем согнившего дерева. Сию прекрасную дорогу построил своим иждивением славный монтреальский архиепископ Франциск-Мария Теста, который великое богатство свое употреблял на общеполезные и богоугодные заведения. Город, стоящий под навесом скалы, очень невелик и беден; но вид от него на Палермо бесподобен; название Царской горы[96] дано ему по справедливости.

В городе трактира не было, почему принуждены были занять замаранную хижину и послать своего повара на рынок; но там ничего не достали, и мы должны были бы остаться без обеда, если б градоначальник, посетивший нас, не вызвался прислать все нужное; мы пригласили его с собой обедать; пока оный готовили, пошли осматривать древнюю и славную некогда соборную церковь, которая и доныне почитается епархиальной одного из богатейших архиепископств сицилийских.

Готический храм сей, подпертый со всех сторон кирпичными подпорами, стоит на видном месте, на самом краю скалы, подмытой водой, так что, кажется, скоро должен упасть в пропасть. Частью раскрытая крыша, башенки на оной, разнообразные, узкие, с фигурными железными решетками окна, в коих стекла большей частью разбиты, мох и малые растения, проникшие и утвердившиеся в расщелинах на стенах, придают храму вид глубокой и почтенной древности. Два сильных человека едва могли отворить литые медные врата, лики святых изображены на оных выпукло. Какая жалость! внутренность церкви представляет разрушение. Может быть, мы были последние, видевшие остатки готического великолепия древних греческих церквей; ибо сия есть одна из богатейших, построенных греками, кои и доселе имеют свои церкви и своего епископа в Палермо. Они суть униаты, признающие над собой власть папы. Храм имеет вид базилики. Древняя мозаика на стенах достойна особенного примечания. Оная состоит из самоцветных и составных камней; лики святых представлены во весь рост и очень высоки. Фигуры все греческие, в них нет соразмерности и вкуса, только тени положены с отменным тщанием. Главное достоинство сей мозаики состоит в позолоте. Все пространство, где должен быть воздух, небо и земля, составляет золотое поле, не имеющее и теперь ни одного пятна. Позолота положена на кремне; меня уверяли, что искусство сие ныне потеряно и потому мозаика сия есть редкость, которую все путешественники нарочно приезжают видеть и выковыривать из стены по нескольку кусочков оного. Медный помост церкви; витые прямые толстые и тонкие гранитные, мраморные и медные колонны, одна на другую не похожие, украшающие иконостас резные рамы, из коих образа большей частью вынуты и оставлены только такие, с которых краски уже сошли, составляют нечто необыкновенное, нравящееся взору, может быть, потому, что, взирая на сие отсутствие вкуса, невольно переносишься на 800 лет, когда сооружено было сие здание. Архиепископство Монтреальское основано в 1174 году.

Сверх ожидания мы имели стол самый вкусный, после обеда пили кофе у градоначальника. В его доме собралось несколько провинциальных дам, которые были к нам очень ласковы, и немудрено – в числе наших товарищей были герцоги, князи и бароны; тут были соображения и надежды; одни не смели поднять глаз; другие ловили ласковый или что-либо значащий взгляд; с одной стороны, приглядывались, задумывались и старались казаться веселыми; с другой, робея, краснея, сами не зная от чего, переходили от клавесина на диван, проходя зеркало, будто нечаянно, поправляли шаль, и, кажется, одни сожалели, что имели оные, другие – что не имели. Добродушные старушки-матери, поправляя локон или поясную ленту у милых дочерей, как бы не нарочно, беседовали со своей соседкой о сватовстве, и почему-то, о чем бы разговор ни начинался, оканчивался всегда обручением, женитьбой и так далее…

Бельведер

В один прекраснейший день с тремя товарищами отправились мы верхами в Бельведер, отстоящий от Палермо в 15 верстах. В ущельях гор, в узком промежутке, окруженном отвесно стоящими голыми скалами, в прелестном уединении лежит небольшая деревенька, в коей на краю горы построен летний домик, называемый Королевский Бельведер, обращенный лицом к городу. К сожалению, смотритель сего дворца был отлучке, и мы насилу могли сыскать в крестьянском домике одну свободную комнату, где могли бы поместиться. Servitor di Piazza (слуга), которого мы взяли для переводу сицилийского языка, достал дичи, хорошего вина, плодов и сам изготовил нам порядочный обед.

Хотя день был жарок, однако ж я тотчас после обеда взошел на вершину скалы, под навесом коей стоят несколько хижин, дерев и простой архитектуры Бельведер. Вид подлинно прелестный! Один взгляд, и взор умиляется. Невозможно избрать лучшего положения для столицы. Взор останавливается на громаде великолепных зданий, окруженных четвероугольной зубчатой стеной, там переходит оный к саду Флоры, на набережную (Marineo), к гавани и, наконец, с предмета на предмет блуждает по долине. Тут зáмок, там на видном месте дом с прекрасной колоннадой, здесь готический монастырь, инде хижины скрываются в тени садов, в коих олива, пальма, цитрон и писташные деревья, неизвестные у нас, составляют сплошную и яркую зелень. Водометы в виде столпов, пирамид и развалившихся башен издали кажутся обелисками, придающими отличный вид всем вообще предметам. Вдали показываются на необозримом пространстве моря рассеянные Липарские острова. Небольшой ветер, чуть пестривший море, нес окрыленные корабли по разным направлениям; одни спешили к пристани, другие удалялись от нее. Я не смел отвести глаз с той черты, где море, касаясь гор и долин, низких и высоких мест, искривленной чертой рисовало многоразличные мысы, излучины и заливы. Наслаждаясь созерцанием толикого множества прелестных видов, соединенной силой природы, искусства и вкуса произведенных, великолепное богатство сие казалось мне волшебством. Восхищенные чувства мои были беспокойны, жадный взор искал новых предметов, и один из них представился прямо под ногами моими. Подле дороги, высеченной в горе и ведущей к Бельведеру, быстрый ручей, вырываясь из скалы и падая с шумом, разбивается о каменья, препятствующие его течению. Внизу, в глубине ужасной, видна была мельница в положении опасном; ручей, прегражденный порогом, прямо с оного стремился на колеса и, раздробляясь в брызги и пену, кропил крышку мельницы и грозил залить ее. Такое приятное положение Палермо подало мысль сицилийским поэтам назвать ее золотой раковиной (conca d’oro), золотой долиной (Aurea Valle), садом Сицилии и, наконец, Felice, счастливой. При захождении солнца оставили мы Бельведер и при свете луны возвратились в город.

Пещера святой Розалии

Пещера, где найдены мощи cв. Розалии, достойна благоговения христианина и внимания всякого путешественника. Святая, как полагают одни, были племянница короля Вильгельма Доброго; по мнению же других, дочь графа Синнибальди. В цветущих летах юности, быв еще 15 лет, отказалась она от утех света и в 1159 году избрала жилищем гору Квескино, а потом перешла на гору Пелегрино, где, питаясь одними только кореньями, всю жизнь провела в уединении, молитве и посте. По прошествии 500 лет совершенного о ней забвения, когда в Палермо в 1624 году свирепствовала чума, один праведный муж видел во сне, что если кости святой, лежащие в ущелине на горе Пелегрино, будут трижды обнесены вокруг города, то язва прекратится. Откровение сие сначала не было уважено; но когда праведник успел уверить в оном духовенство и народ, то правительство принуждено было согласиться на его представление. Нетленное тело святой было найдено, с благоговением обнесено кругом города, и зараза в оном вскоре прекратилась. С сего времени cв. Розалия признается покровительницей Палермо; во имя ее начали строить церкви и сооружать монументы. В воспоминание избавления города от моровой язвы установлено торжество 20 мая, называемая молитва 40 часов. Кому не известен великолепнейший праздник, отправляемый 12 июня в память святой и продолжающийся пять дней сряду. Мне не случалось быть в Палермо в сие время и потому скажу только о пещере, ныне обращенной в церковь.

Дорога в пещеру, отстоящую от города в 9 верстах, очень трудна; гора почти отвесна, экипажам не можно по оной подыматься, мы проходили дефилеями, где сделаны тропинки, довольно покойные для пешеходцев; с каждым шагом открывались на долину, окружающую Палермо, новые виды, с вершины горы показалось море; но как скоро сошли мы на другую сторону, то вдруг все исчезло. Мы как бы нечаянно перенеслись в пустыню дикую, бесплодную и необитаемую; кое-где видны были козы, перебирающиеся с утеса на утес. Восходя на гору, мы чрезмерно устали и сели отдохнуть на грудах камней, которые сицилийские писатели называют развалинами одной крепости, будто бы построенной после потопа, еще в царствование Сатурна, славной во времена Пунических войн, где Амилькар, карфагенский полководец, три года защищался против 40 000 римлян. Глухой звон колокола нарушил печальное вокруг нас безмолвие; мы встали, пошли под гору, встретились со множеством пилигримов с посохами в руках; большая из них часть шли босиком; и наконец увидели церковь и несколько близ нее домиков для монахов.

Вошед в двери, ведущие в пещеру, нельзя не почувствовать благоговейного трепета. В храме нет ни мозаики, ни драгоценных украшений: нет того великолепия, какого ожидать должно от великих вкладов и приношений. Представьте себе огромный и темный зал, со свода коего висели листья какого-то растения, стены состояли из голых высунувшихся каменьев. Темнота, освещенная двумя лампадами, горящими пред престолом, где совершали службу, тихое шептание молящихся и наконец унылый гимн органов внушали уважение к месту и вливали в душу сладостные чувства веры. По окончании обедни мы подошли к одному из пяти алтарей, обнесенному серебряной позолоченной решеткой; престол оного украшен четырьмя серебряными колоннами, которые, как и образа, увешаны золотыми и серебряными изображениями рук, ног, глаз и проч. Нам подали по восковой свече и показали белого мрамора изображение святой Розалии, положенное под престолом. Она представлена в таком положении, как бы покоилась в сладком сне, в одной руке держит она крест, другая прижата к груди, пастырский посох лежит подле нее. Она одета в золотое парчовое платье, унизанное бриллиантами; лицо открыто и прекрасно. Монах уверял нас, что все черты очень близки к настоящим мощам, кои перенесены в Палермо и хранятся в Соборной церкви. Ангел-хранитель, также мраморный, стоит у изголовья гробницы и, наклонившись, держит над святой миртовую ветвь. По сторону алтаря монах показал нам простого камня памятник, поставленный тому праведнику, который отыскал тело святой, а несколько далее и ту ущелину, где святая дева покоилась точно в том положении, в каком она представлена в гробнице. Наконец привели нас к сделанному в стене пещеры мраморному водохранилищу, в котором со свода капала вода чистая, холодная и в таком изобилии, что из церкви вниз по горе трубами проведена в долину и в город. В монастыре нет ничего особенно достойного примечания, кроме ласковости монахов, кои ведут здесь хотя заботну, но безнужную жизнь. Во всякое время они обязаны служить молебны приходящим поклонникам. Покаяние некоторых необыкновенно строго: мне встретился один, который на руках, ногах и на шее имел тяжелые вериги. В рубище, босиком, с открытой головой, тащил он их за собой с чрезвычайным усилием.

Маска скрывала лицо его, почему многие спрашивали: кто бы такой это был? Монастырь получает от приношений набожных великие суммы; потому-то я видел тут монахов весьма тучных, а молящихся очень тощих.

Китайский домик

В северной части долины, в пяти или шести верстах от Палермо, находится загородный дом короля, называемый Китайский домик. Прекрасная мостовая, ведущая к нему, обсажена деревьями; с обеих сторон видны сады и палаты вельмож. Король большую часть лета проводит в сем замке; для входу в оный мы имели билеты. Лишь только подъехали мы к воротам, то привратник ударил в колокольчик и лишь отворил оные, толпа придворных слуг в зеленых кафтанах с галунами выбежали к нам навстречу, приняли лошадей и тотчас послали за смотрителем. Старик с тяжелой связкой ключей скоро показался и, спеша идти, издалека еще, для перевода одышки делал нам низкие поклоны. Подошед, он не спросил у нас билета. Уверял, что король очень любит русских и что он за особенную честь себя поставляет принять и показать нам все, что будет угодно. Мы уговорили его не беспокоиться; добрый старик раздал ключи служителям, поручил нас одному чиновнику и просил посетить его после прогулки.

На четвероугольном мраморном фундаменте поставлен осьмиугольный домик, весь в стеклах, покрытый изогнутой крышей, украшенной, вместо флюгера, вращающимся драконом. Крышка спускается далее стен фестонами с повешенными на них колокольчиками и поддерживается лакированными колоннами, что составляет внутри дома галерею. В архитектуре нет ничего правильного, но самое сие разнообразие, будучи поставлено между легкой и приятной архитектуры европейских зданий, представляет Китайский домик как неким чудом, волшебством. Внутреннее расположение комнат совершенно ново. Чтобы перейти из одной в другую, должно сходить и подыматься по кривым лестницам. Мебель, фарфоровые куклы, драгоценные обои, обезображенные вышитыми на оных уродами, в коих нет никакого подобия человека, птицы или зверя, нет ни оттенка, ни перспективы, но цвет красок, вид домов, китайских храмов, мостов, беседок и прочего делают при первом взгляде сию пестроту приятной; смотря на все сии чучела, думаешь, что находишься в самом Китае.

Сад, находящийся подле дворца, подлинно царский. Обрабатывая его, не упустили ничего для украшения. Оный начинается партером, изукрашенным фигурным цветником, мраморными бассейнами и фонтанами. Далее разнообразные холмы покрыты плодоносными деревьями, кустарниками и цветами. Лаванда повсюду разливает ароматы, тут роща, там проспект, кронные деревья, на площадках и возвышениях стоят беседки, тут гладкая дорожка, тут на пруде фигурная лодка, там великолепный фонтан, а тут под скалой журчит ручей.

Королевское собрание

Так называется общество, содержимое по подписке знатнейшего дворянства, где король есть первый член. В доме сего собрания даются в неделю один или два бала, а для собеседования съезжаются каждый вечер. В первый день 1808 года Дмитрий Павлович Татищев представил капитана с четырьмя офицерами королю и королеве. Когда министр подвел нас к королю, то Его Величество, оставя карты, встал и, сказав: «Я люблю русских; надеюсь, что здесь не будет вам скучно», вошел в другую залу и, издали сделав знак рукой королеве, сказал ей: «Рекомендую вам господ русских офицеров». Ее Величество после министра весьма ласково разговаривала с капитаном, а потом и с офицерами. Следуя примеру столь благосклонного приема, вельможи в лентах и звездах, дамы в шелковых робах, одни за другими говорили нам пышные приветствия. Обошед придворный круг, выслушав все роды вежливостей, дежурный директор общества граф Сан-Жуани представлял нас некоторым господам, дал нам билеты для входу во всякое время в собрании и наконец, когда начались кондратанцы, подвел нас к дамам и поставил с ними в первые пары.

В час по полуночи бал кончился. Королевская фамилия уехала, придворный штат начал разъезжаться. Мы приглашены были директором остаться ужинать. Скоро отворились двери, музыка заиграла марш, и все пошли в столовую. Оная была великолепно освещена, блеск от хрусталей, бронз и серебра ослеплял глаза. В окнах поставлены были прозрачные картины. На одной представлялось ночное морское сражение; на другой горело село; на третьей занималась заря и восходило солнце; а самая лучшая представляла вид Байи (что близ Неаполя) с развалинами, при лунной ночи. Дамы и кавалеры сели за общий стол, нас посадили за особый, и некто в шелковом шитом кафтане, в кошельке, распудрен, в башмаках со стразовыми огромными на них пряжками, подошел и с видом знатного господина спросил: «Чем могу служить господам русским?» Слуга подал длинный реестр, и мы догадались, что шелковый кафтан был хозяин трактира, он просил нас выбрать блюда; из оных более 20 были означены такими именами, каких я сроду не слыхивал. Мы приказали подать блюда самых пышных названий и вместо Bef alla mode, ели говядину, вместо Bombe di Sardanapalo сладкий фарш; тут даже хлеб имеет свое прилагательное и alla! В заключение сам хозяин потчевал нас пирожными, подлинно прекрасными, за то и заплатили мы ему недурно. Слуга, получивший червонец, восхищенный такой щедростью, проводил нас до экипажей и на лестнице по секрету объявил, что хозяин его взял с нас втрое дороже.

В обыкновенные дни, когда балов не бывает, съезжаются для собеседования. По значению сего слова я ожидал, что в таковом собрании заниматься будут одними разговорами; но, вошед в первую залу, я не узнал оной; в ней все переменилось. Большие столы занимали обе стороны залы, кучи золота небрежно лежали на столах, мешки под столами; на одних наклеены были большие карты для игры в банк фаро, тут вертелась рулина, там считалось 31 и 36, тут выигрывал красный цвет, там черный, тут чет, там нечет, а счастливец, выигравший, например, 9-й номер и вместе на красном цвете, девятке и нечете, получал за несколько поставленных червонцев мешки с тысячами оных, так что 10 рублей выигрывают 7000 рублей. С одной стороны громко повторялось giogo fatto (игра готова), с другой провозглашали nero (черный), там чет, тут № 25-й, и червонцы, туда и сюда передвигаемые лопаточками, звучали по столам. Дамы и кавалеры шумными толпами суетились вокруг оных, ставили на карту горсть и более червонцев, другую на красный цвет, третью на номер и, не заботясь об игре, спокойно прохаживались по другим комнатам, посылали кавалеров осведомляться, выиграла ли их карта или проиграла, не оказывая ни в том, ни в другом случае ни радости, ни печали.

Прошед несколько комнат, я остановился в одной, где было не так шумно, сел на диван возле дверей и камина, так что все должны были проходить мимо меня. Комната уставлена была диванами и ломберными столами; на одних мелом с одного почерка чертили вензели; на других картами показывали проворство в руках, на иных писали двусмысленные каламбуры; подле меня вполголоса говорили о любви; другая пара, проходя мимо, шептала, кажется, о том же; там, в углу у окна, за занавесом, смеялись; тут декламировали стихи и восклицали: прекрасно! бесподобно! Одна дама, конечно, с намерением, уронила подле меня перчатку; я ее поднял, и она, поблагодарив меня, села на мой диван со своей подругой; они пригласили меня сесть и дали место между собой. Разговор начался, и сколько я ни робел, ни воздерживался в словах, но был увлечен вежливостью и снисхождением. Как диван был очень тесен для троих, то перешли мы на другой; там, не помню, почему, пересели на третий, и я увидел себя посреди общества герцогинь, княгинь и графинь; тут и мне досталось с горстями червонцев бегать к картежным столам, и на мою долю досталось несколько ласковых слов. Первые дамы занялись другими, другие заняли меня, и разговор, может быть, к удивлению многих, должен я сказать, не ограничивался приятными безделицами, суждениями о модах, городскими новостями и тому подобным; напротив, тут и очень молодые миловидные дамы разбирали сочинения как литераторы, шутили приятно, замысловато и остро; никто не задумывался в ответе, обращение было просто и как бы между коротко знакомыми, все вообще и всеми способами искали путь к сердцу. Если дамы показывали желание нравиться, кавалеры быть им угодными; то весьма ясно было, что первые предпочитали один только ум и ловкость, а последние обращали внимание только на молодость и красоту. Всего для меня удивительнее было то, что тут говорили весьма смело: вы очень любезны! ах как он мил! и Vi Voglio Bene, которое, если перевесть слово в слово, значит: «я вам желаю добра»; но разумеется под сим «я вас люблю».

В двенадцать часов колокольчик зазвенел, червонцы пошли по карманам, игра кончилась. В сие время банк не платит за карты, которые только что были поставлены или шли на два и три угла. После собрания обыкновенно ездят на Мариино и в сад Флоры для прогулки или по улице Кассеро, почему прогулка сия и называется кассариата.

Дворец

Толстые стены, кое-где треснувшие и почерневшие от времени, малые окна, два четвероугольные по краям отделения в виде башен, выше прочего строения тремя этажами, и между оными терраса, украшенная вазами цветов и малых плодоносных дерев, служащая крышей дворцу, придает ему отличный вид от всех зданий палермских. Вицерои Сицилийские, жившие во дворце, поправляя древнее здание, в разные времена пристраивали к нему новые, от чего и составилась безобразная смесь разного рода строений, в коих при остатках арабского зодчества видны башни норманнской архитектуры. Двор устлан белым мрамором, из четырех водометов неумолкаемо журчит вода. Чрез парадную лестницу темными переходами и открытыми галереями привели нас в дворцовую церковь. Купол и стены, как в Монт-Реале, украшены богатой греческой мозаикой. Выбор, красота и ценность камней заслуживают особенное внимание. Живописец ничего не найдет в ней отличного; ибо работа сия принадлежит времени готического варварства, когда художества были в упадке; но столько веков не сделали над ней никакого впечатления. Из всех художеств одна мозаика не боится ни стужи, ни зною; она одна может противиться векам и стихиям. Церковь слабо освещена, но сия темнота при богатстве украшений, в коих серебро и золото потускло от времени, понравится набожному. Кто не любит тяжелой для взора древности, тот должен посетить церковь сию для Корреджио; его образ, представляющий Богородицу, младенца Иисуса и св. Екатерину, один стоит всей мозаики и полновесных паникадил; Спаситель лежит на подушке, окружен не сиянием, но светом, доказывающим его божество. Богородица стоит пред ним на коленях, сложив руки; во взоре ее видно и материнская нежность, и благоговейное умиление; в сем взоре ясно изображены и ласки, и молитва Божией Матери. Взирая на ее положение, нельзя усомниться как в любви ее к чаду своему, так и в том, что молитва ее относится к сыну Божию. Спаситель Младенец с улыбкой смотрит на мать свою; она также ему осклабляется, и сии две улыбки совсем не похожи на те, какие я видел во многих картинах; они божественные, неподражаемые. Св. Екатерина, наклонив голову, с живейшим восторгом взирает на младенца. Чувства ее переливаются в зрителя, которого душа, потрясенная присутствием святыни, не смеет заметить красоту св. Екатерины, удивляться умиленности девы, и устремляется единственно к лицу Иисуса. Образ мученика св. Плацида работы Мореалезия и подле Корреджио привлекает к себе внимание. Тени и цвет красок имеет отличную точность, живость и ясность.

Из церкви прошли мы несколько комнат, убранных штофами и резной мебелью; везде старина без вкуса. В одной комнате остановились мы посмотреть двух статуй, вновь высеченных из камня, работы, как нам сказывали, славного Архимеда, они велики и больше ничего. Стены увешаны портретами королей и вицероев, правительствовавших в Сицилии. В оных, кроме старинных одежд, шишаков, лат и манжет ничего нет хорошего. В другой, подле сей комнаты, картины задернуты были завесами; это обещало нам что-нибудь хорошее. Смотритель, читая в первой комнате имена множества вицероев по портретам, заметив наше невнимание и здесь переходя от одной картины к другой, открывая покров за покровом, холодно говорил: «Даная» Тицианова, Каратиева «Венера», Гидов «Амур», Албанова «Рахиль», «Человеколюбие» Шидоня, ученика Корреджио, вот сам Корреджий, и мы остановились, устремили глаза, и скажу только: сколько я ни видал девушек и детей, прелестных и милых, не мог бы, однако ж, без искусства Корреджио представить себе, чтобы можно было девицу и дитя изобразить на холсте живыми. Как от доброго сердца смеется это дитя! Ни одна мать, конечно, не пройдет его мимо, и ни одна женщина не оставит, чтоб не приласкать сего милого ребенка. Девица улыбается ему, и одна сия улыбка заставит задуматься и самого хладнокровного квакера. Корреджио писал с природы, писал из сердца, был человек чувствительный, конечно, любил, и сии нежные чувствования неподражаемо перенес на свои картины, пред которыми гордость древних и новейших живописцев должна смириться.

Товарищи мои пошли смотреть собрание медалей и монет, а я остался в галерее и продолжал рассматривать картины, замечал в них с большим вниманием, что первое, так сказать, бросалось в глаза, и чтобы не упустить и малейшего впечатления, наскоро записал свои мысли. Оные, конечно, будут неудовлетворительны для художников; ибо я описываю только то, что мне более нравилось. Несколько раз потом переписывал я мои мысли, старался привесть на память все впечатления; но был всем недоволен и, наконец, остановился на том, что означил в записной моей книжке. В Тициановой «Данае» лишь тело прекрасно, а души нет. Каратиева «Венера» полна, нежна, но нагота ее и распаленные страстью глаза показывают обыкновенную женщину, каких много в свете и на картинах. Не помню, где-то я видел один эстамп, очень близкий к сей Венере, с надписью Портофранко. Гидов «Амур» спит спокойно, розовые уста его сохраняют опасную, хитрую улыбку; если бы он проснулся, открыл глаза, красавицы со страхом убежали бы от него; но в сем положения ни одна из них не отвратит взора от наготы его. Албанова «Рахиль» есть совершенно земной красоты и искусства живописного. Юная Рахиль невинна и проста; прекрасные глаза ее полузакрыты длинными черными ресницами; непорочность ее видна во всех чертах; словом сказать, на нее нельзя довольно насмотреться. Покрывало, накинутое на голову, так тонко, что сквозь оное видны волосы, которые, хотя бы прикоснуться к ним рукой, покажутся мягки и тонки как шелк. «Человеколюбие» Шидония, с первого взгляда видно, что он был ученик Корреджио. Молодая женщина, изображенная, к удивлению зрителей, без всякой красоты, раздает детям кусочки хлеба, с милостью и душевной добротой; но разве прелестная женщина не может быть также добра? или Шидоний думал, что красавицы весьма редко бывают не тщеславны? и потому изобразил женщину милосердую и кроткую. По чертам лица ее судить можно, что он писал сию картину в Англии. Добродушие, изображенное во взорах и положении, составляло единственную прелесть лица ее, блистало живо из ясных голубых и томных очей; изображалось в улыбке и во всех чертах. В детях ожидание и радость не совсем кончены, тут чего-то недостает; еще немного искусства и Шидоний был бы равен своему учителю.

Подле сих знаменитых памятников искусства живописного поставлены две маленькие картинки трудов одной благородной палермитанки. На первой изображены бабочки, на второй виноградная кисть. Дитя стал бы ловить сих бабочек; сам Пракситель, взглянув на виноград, сказал бы: он зрел, и его без вреда есть можно.

В собрании редких рукописей показывали нам одну древнюю, писанную на папире, другую на пергамине. Последняя содержит службу Богородице на латинском языке. Некто Кловио украсил ее миниатюрными виньетами; три века прошло, и сии розы еще не завяли, а сии персики только что сняты с дерева. Рукопись, сгоревшая в Геркулане, заслуживает особенное внимание. Нашли средство разделить попорченные огнем листы и с чрезвычайным трудом в продолжение нескольких лет успели списать с нее несколько страниц. Слава терпению ученых, занимавшихся сей скучной работой.

В собрании сосудов, статуй, бюстов и разных инструментов римских, греческих и новейших, частью доставшихся королю по открытии Геркулана и Помпеи, каждая вещь показывает или удачную выдумку, или изящную работу, или драгоценное вещество. Вид сосудов, а особливо курильниц, слезохранительниц и подсвечников весьма приятен. Бронзовые бюсты и статуи все наилучшего вкуса и греческой работы. Из них фавн и два борца почитаются превосходнейшими. Фавн подлинно уснул. Нагие борцы, приуготовляющиеся к борьбе, как ни малы в рассуждении обыкновенного роста, заставляют зрителей страшиться, что они вдаются в великую опасность. Во многих игрушках, с удивительной точностью представляющих различных животных, бронза и мрамор имеют жизнь. Между музыкальными инструментами лежит дудочка, на коей отаитяне играют носом, подле нее и одежда их, сотканная из нитей кокосовых орехов. В сей же зале показывали большие книги, в коих сняты списки и рисунки с недоделанных картин лучших живописцев древних и новейших. Мне более всего понравились картины греческого изображения. 1-я, нимфа, срывающая цветок. 2-я, спящая дриада, которую фавн нашел и обнимает. 3-я, старый Силен поднимает на руках ребенка, протягивающего ручонки к виноградной кисти, которую подает ему с веселым видом через голову старика молодая девушка. Не правда ли, что сими изображениями красоты, любви и трех возрастов человека греки умели объяснить свои мысли самым нежным образом? Вот три безделицы, которыми кончилось обозрение редкостей. Маленький фаэтон запряжен двумя пчелками, пестрая бабочка сидит на козлах вместо кучера и держит вожжи ножками. Другой, побольше, запряжен попугаем, а управляем саранчой. Третий виньет представляет также фаэтон, в коем положен кувшин, обвитый розами, две стройные маленькие нимфы, смеясь, везут его с торопливостью. Вот как греки умели одушевлять любимые свои мечты.

Сошед в нижний этаж, в Оружейный, в трех залах я видел все убийственные оружия от Каиновой дубинки до итальянского кинжала, видел булавы ирокезцев, дротики жителей Новой Зеландии, видел, чем римляне, греки и скифы побеждали друг друга, и наконец видел ту лестницу, по которой механические рукоделия восходили к совершенству и злоба людей к утонченному искусству умерщвлять друг друга. Король, как страстный охотник и стрелок, собирает оружия знаменитых мастеров, и его ружейная поистине может назваться царской. Лучшие из них отличаются чистотой отделки, замысловатым механизмом и прочностью метала, худшие – золотыми насечками, перламутром, дорогими каменьями и богатыми футлярами. Охотники найдут тут много вещей, достойных их восторга. Я заметил только три: 1-е двуствольное ружье, вдруг, одно за другим, может сделать 24 выстрела. Помощью механизма 24 патрона вдруг в ружейный ствол кладутся; стоит только оборотить вниз дулом, и ружье заряжено. 2-е духовое ружье в трости, и 3-е, кинжал, который по вонзении в тело разделяется на три части, и в сие ж время производит выстрел из маленького пистолета, вделанного в рукоятку.

Больница бедных

(Alberho di Poveri)

Здание по наружности своей просто, хотя и огромно; тут великолепие пожертвовано пользе. Позади строения сад с прекрасным фонтаном. Поднявшись по легкой для всхода лестнице, украшенной фонтанами и приличными статуями, вошли мы в средний этаж. Мужчины и женщины распределены по палатам; тут выздоравливающие, там тяжело больные, а там неизлечимые и сумасшедшие. В огромной зале за общим столом более 300 выздоравливающих с жадностью поглощали куски хлеба, плавающие в жидком супе; они просили милостыню по привычке. Комнаты везде нечисты и если б не отворяли окон, то воздух мог бы быть вреден. Здесь лечат простыми средствами, покоем, пищей и лимонадом, которого употребление полезно в здешнем климате. Докторы славятся искусством, и больные, как меня уверяли, не умирают здесь преждевременной смертью. В приемной зале поставлен портрет Фердинанда IV во весь рост. Он очень похож, я взглянул на него с уважением. Фердинанд любим своими подданными и как добрый государь, заступник бедных и сирых, достоин преданности и благодарности народной.

В нижнем этаже по обе стороны длинного коридора, в низких комнатах со сводами, на одной половине доживают последние минуты жизни неизлечимые, на другой – сумасшедшие. Один из них в сенях под огромными аркадами прикован был к стене цепью, держащей его поперек стана. Руки и ноги обшиты были у него кожей, темя обрито, остатки волос стояли щетиной. При появлении нашем он бросился к нам, начал прыгать подобно лютой гиене, грыз цепь, руки и охриплым голосом произносил невнятные звуки; но когда вошел его смотритель, он бросился в угол и зарылся в лежащей там соломе. Сей несчастный отвергает обыкновенную пищу и беспрестанно просит сырого мяса; бешенство его чрез каждые три месяца продолжается по две и по три недели, и уже другой год он находится в больнице. Войдя в коридор, нам отворили 1-й №. В нем лежал на постели кардинал, он со всей важностью благословил нас. Это нищий, сказал смотритель. Во 2-м № сумасшедший от честолюбия; 20-летний студент сей называет себя генералом, беспрестанно чертит планы и располагает войска к сражению. Смотритель его обходится с ним ласково, докладывал о нашем приходе и, принимая приказания, величал его Ваше Превосходительство! В 3-м № промотавшийся барон, который помешался на том, что у него к 99 не доставало сотого жилета. Большая часть сумасшедших была от честолюбия, и более женщин, нежели мужчин. «Есть ли у вас сумасшедшие от любви?» – спросил я у лекаря. «Теперь нет ни одного; были, но они скоро у нас выздоравливают. Наши женщины человеколюбивы, – продолжал шутливо доктор, – они не любят сводить с ума и редко подают причины приходить в отчаяние. И так справедливо сказал Панглос, „что все в свете к лучшему“ и в самом зле заключается добро». Наконец показали нам сумасшедшую девушку. «Конечно, от любви?» «Нет, – отвечал доктор холодно. – Она имела несчастье лишиться отца своего, казненного публично за доказанное преступление. Она взошла с ним на эшафот, сколько ни уговаривали ее сойти вниз, но она осталась при отце до последней минуты. Твердость, спокойствие духа ее обманули исполнителей приговора; но когда голова отца покатилась по помосту, когда кровь брызнула в лицо дочери, тогда несчастная схватила голову, облобызала ее, завернула в шаль и тут же упала без чувств и лишилась ума. Чрез год она пришла в память, но лишь вышла из больницы, встретилась с солдатом, вспомнила о казни и снова лишилась ума. Теперь она выздоравливает, и когда совершенно оправится, королева приказала удалить ее в деревню, где она будет получать от Ее Величества достаточный пенсион».

Поле мертвых

Быв немного нездоров, в один красный день вышел я с квартиры моей, бывшей в предместье Саразен, подле Порта-Нуова, просто в сюртуке, с тем, чтобы поблизости несколько прогуляться. В городе благовестили к обедне, толпы богомольных с молитвенниками в руках шли со мной по пути. Прошед с версту, вижу пред собой стену, растворенные ворота и кипарисную аллею, в конце коей монастырь; переменяю намерение и иду в церковь молиться. Набожное расположение мое награждено было неожиданным явлением; любопытство удовлетворено ужасным видом смерти. Аллея, по которой я шел, пересекалась накрест с другой; там кое-где печально стояли кипарисы; и надгробные памятники, большей частью весьма простые, занимали все пространство; мраморные плиты были исписаны стихами и надписями. Зеленая поляна отделяла монастырские строения от сада. Я просил шедшего подле меня, как монастырь называется? Он отвечал мне: «Вы находитесь на поле мертвых» (Campo di Morti). Такое название удивило меня, и сказанное незнакомым подтвердилось самым делом. Монастырский колокол несколькими унылыми ударами возвестил о прибытии покойного. Я остановился, обратился к воротам и увидел в оных несколько портшезов, пред коими несли на длинном древке черный деревянный крест; носильщики были в траурном платье, на портшезах нарисована Адамова голова. Вместе с портшезами вошел я в церковь, и представьте себе мое изумление. Посреди церкви, на катафалке, обитом черным сукном, на верху и на ступенях лежало более 20 тел без гробов; одни одеты были в приличных платьях, но без покровов, другие просто обернуты только холстиной. Я видел смерть во многих видах, не страшился ее по должности и чести; но, признаюсь, новое сие явление, какого я не ожидал, привело меня в трепет; слабость после болезни, печальные псалмы, музыка, раздирающая душу, горестные лица, вопли и слезы окружающих катафалк, заставили меня опасаться, что я не могу выдержать печального обряда погребения; но любопытство видеть оное побудило меня остаться. Обедня кончилась, родственники последним целованием простились с умершими, все вышли, церковь заперли. Мне ничего более не оставалось делать, как просить проходящего мимо меня капуцина рассказать мне обряд их погребения.

Капуцин был ужасного вида, босиком, в толстой, рыжеватого сукна рясе и очень неопрятен. По такой наружности я не ожидал, чтобы он был вежлив, но вышло напротив, он был даже очень снисходителен. По первому моему вопросу капуцин с ласковым видом обещал удовлетворить мое любопытство; потом спросил, с кем имеет честь говорить, и, услышав, что я русский, поклонился и продолжал: «Очень рад, милостивый государь, что буду иметь случай чем-нибудь услужить русскому». Он тотчас приказал принесть себе ключи; между тем мы подошли к длинному строению, составляющему левый флигель монастыря, отперли дверь, отворили и, боже мой! что я тут увидел. Тысячи человеческих остовов, стоявших и привязанных к стенам, сложенных на столах и валяющихся на полу. Я побледнел, содрогнулся, укорял себя за пустое любопытство, но уже поздно было раскаиваться, стыдно было отказаться, и я вошел за капуцином в длинную невысокую галерею, освещенную сверху, и то весьма слабо. На груди каждого скелета повешена была черная дощечка с надписью, кому принадлежали бренные сии остатки, год и число, когда родился и умер. Проходя далее, я видел несколько гробов или, лучше, серебряных и бронзовых ящиков, где лежали кости знатнейших вельмож. Гробницы сии были заперты, и ключ от оных обыкновенно хранится у ближайшего родственника. Жители Палермо часто посещают монастырь смерти; заживо выбирают себя места в галереях и плачут на гробах предков своих, умерших за 200 лет. В саду, только для виду, ставятся монументы. Я очень обрадовался, что мы скоро вышли из галереи; но капуцин повел меня к другому строению, обнесенному высокой стеной в углу ограды монастырской и в отдалении от жилых покоев. Служка отворил нам железную калитку. Посреди двора стояло низкое, не более двух аршин высоты здание, покрытое толстым сводом. Небольшие вокруг оной окна заперты были железными ставнями. Вот общая могила все умершим в Палермо. Погреб наполнен известью, тела, привязанные к железным лопатам, на длинных древках утвержденным, спускаются в погреб, засыпаются известью и, когда тело будет истреблено, скелет ставят в галерею. Тела знатнейших господ, вынув наперед внутренность, засушивают в небольшой пещере, и труп сохраняет на себе кожу довольно долгое время.

В жарком климате такое погребение очень благоразумно; моровая язва, истребившая половину жителей Палермо, была поводом к оному; плачевный опыт научил брать сию необходимую осторожность. Уже более 200 лет постановлено законом умерших не отпевать в городских церквах, а тотчас без всяких церемоний из домов переносить в сей капуцинский монастырь, где, по совершении обряда погребения, тела из церкви переносятся сначала в погреб, где, из предосторожности, дабы не погребли лишившихся жизни от продолжительного обморока, оставляются оные на пять или на семь дней, смотря по обстоятельствам. Анатомить умерших прежде сего срока также запрещено.

Дворянское собрание

Пятимесячное пребывание в Палермо доставило нам многие знакомства. В саду не блуждали уже мы посреди пышного общества подобно отчужденным; на бале не сидели в дальнем углу без дела; в саду кланялись нам издали; на бале мужчины встречали нас ласково, дамы охотно с нами танцевали; наконец, в театре вместо того, чтобы заниматься представлением, уже должны были, следуя тамошнему обыкновению, ходить по ложам. В Дворянском собрании принимали нас как своих родственников. Мы тем охотнее посещали сие общество, что в том друзья наши, гвардейские офицеры, и вся военная молодежь, обыкновенно назначали, как провесть завтрашний день и, приглася дам, собирались в саду Флоре или в каком маскараде, духовном концерте, кофейном доме литераторов, любителей музыки и наконец в мещанском клубе. Читатель, не делай скоро заключения; если судить будешь по своим обычаям, то можешь ошибиться и быть несправедливым. Здешнее мещанское общество, состоящее из трудящихся купцов, простых ремесленников и цеховых мастеров, не то, что могло бы быть у нас. Здесь дочь портного, даже башмачника, танцует менуэт, кадриль, вертится в вальсе; говорит не областным, но благородным тосканским наречием. Здесь хотя нет, как в Королевском собрании, бриллиантов и многоцветных кружев, но все девицы одеты чисто, щеголевато и прилично; все цветут как майские розы; белы, румяны, нет почти ни одного дурного лица, нет той бледности, утомленного взора, которого стараешься избегнуть, и потому-то мы чаще были в мещанском и дворянском, нежели в Королевском собрании. Девицы в обхождении очень ласковы. Они, привыкнув к испанской гордости своего дворянства (которое, однако ж, охотно посещает их общество) и за малейшее внимание были признательны. Матери оставляли дочерям всю свободу, отнюдь ни в чем нас не подозревали; и случалось, что некоторые из них, заметив, что русский предпочитает ее дочь другим, охотно и часто с ней танцует, вставали с мест своих и искренне благодарили за честь, делаемую их дочерям.

В продолжение карнавальных праздников мы закружились в вихре большого света. За несколько дней приглашали нас на какую-либо прогулку, на концерт, на бал и маскарад. В сем последнем ясно виден характер и нрав шутливых итальянцев. О карнавальных увеселениях я буду говорить после; теперь скажу несколько слов о маскараде, называемом Veglione, продолжающемся во всю ночь. После театра зрители из партера вышли, скамейки были вынесены и в полчаса сцена сравнена с партером, что составило обширную залу. Пока делались сии приуготовления, в ложах ужинали, музыка играла симфонию. Король с детьми был в своей ложе; при нем не было никакой стражи; любовь народная заменяла оную, присутствие его не мешало веселости, напротив, более одушевляло публику. Лишь зала была готова, ударили в литавры, музыка заиграла марш, и вдруг со всех сторон начали входить маскированные лица с ужимками, приличными своей одежде; зала скоро наполнилась, сделался шум, визг, все говорили не своими голосами, один ревел коровой, другой пел арию, тот мяукал кошкой, там в странном положении поэт декламировал стихи, все прыгали, кривлялись, кружились и ломались, и это так всех забавляло, что зрители смеялись от доброго сердца.

Маскированные рассыпались по ложам, входили даже в королевскую, забавляли Его Величество шутками, замысловатыми стихами, остроумием или только нарядом. Король в самом деле был очень снисходителен и милостив и, по-видимому, утешался сим.

Гримальди

«Скажите мне, кто так прекрасно играет на скрипке в театре Сан-Фернандо?» – спросил я однажды у профессора музыки Чичилиано. «Это Гримальди, – отвечал профессор, – славнейший наш артист, камер-музыкант, гений, какого Италия едва ли когда имела, и притом чудак, милый, ленивый и беспечный. Неужели вы ничего о нем не слыхали? Его жизнь и странности обращают на него общее внимание; он очень известен, уважаем всеми и любим самим королем. Я вам расскажу об нем нечто, – продолжал Чичилиано. – Он имеет такой дар, что в театре, когда ему должно играть соло, вдруг по вдохновению восхищает всю публику и еще более удивляет музыкантов тем, что, когда ему вздумается, без приуготовления и труда сочиняет важнейшую музыку; иногда пишет ноты на память, без помощи инструмента или, взяв оный, приказывает писать ноты другим, а как редко имеет он терпение дожидаться, чтобы успели музыканты писать за ним, то он для всего держит при себе слепого ученика, который обладает таким редким слухом и привыкнул понимать своего учителя так, что перенимает у него длинную фантазию с одного раза. Гримальди делает все по первому движению, ни к чему себя не принуждает, даже играет у короля тогда, когда ему придет охота. Будучи не богат, он ни у кого не играет за деньги, подарков ни от кого не принимает; между тем живет на чужой счет, жалованье раздает нищим, словом, золотом не дорожит и о себе нимало не печется. Холостым он вел беспорядочную и самую беззаботную жизнь. Король, желая удержать его при дворе, приказал женить его. Сыскали невесту, ввели Гримальди в дом ее родителей и распустили слух, что он женится. Король поздравил его; удивленный чудак, поклонившись, спросил: разве Вашему Величеству угодно, чтоб я был рогоносцем? Лучше, нежели рассеянным и ленивым. Вы того желаете, я согласен. Король на другой же день приказал кончить свадьбу, щедро наградил Гримальди и прибавил ему жалованья. Что же сделал Гримальди, послушайте: он после обеда где-то встретился с своим приятелем, которого давно не видал, зашел с ним в кофейный дом и, увлеченный дружеской беседой, забыл, что невеста дожидает его в церкви. Когда он на рассвете воротился домой, то на упреки своих знакомых он холодно отвечал: друга своего я давно не видал, а жениться и ныне успею». «Как бы мне желалось послушать его вблизи», – сказал я. «Это трудно, – отвечал Чичилиано, – однако ж я постараюсь доставить вам к тому способ». По наставлению его, товарищ мой Н. пошел в кофейный дом, где часто бывал Гримальди, познакомился с ним весьма коротко, и Гримальди пришел с ним на квартиру, остался обедать, после театра в тот же день пришел ужинать и обещал без приглашения ходить к нам чаще. Он сдержал свое слово. Мы со своей стороны никогда не просили его что-либо сыграть; но в один день Гримальди нашел у нас пятерых лучших в Палермо виртуозов. После обеда, растроганный одной пьесой сочинения Чичилиано, Гримальди послал за своей скрипкой и учеником и наконец я слышал его игру. Не знаю, кому больше удивляться, ему ли или слепому его ученику, который, стоя подле одного музыканта, играл то же самое, что и сей, точно так, как бы пред ним лежали ноты. Гримальди, довольный похвалами своему слепцу, берет наконец свою скрипку, настраивает, делает пробу и начинает играть в полном расположении. Музыканты окружают его, один преклоняет ухо к его инструменту, другой берет бумагу, чтобы писать ноты, только Чичилиано осмеливается тихо аккомпанировать ему на мандолине; слепец играл только тогда, когда ему приказывали. Начинается адажио; инструмент издает живой голос, все звуки сливались, минор коснулся сердца; музыканты, устремив глаза на своего Орфея, не смели дохнуть, и если б печальный минор еще продолжился, то, конечно, заставил бы нас плакать, но рондо, веселое, плавное, взятое с народной песни, «Эспаньола» называемой, покатилось по струнам, оживило, обрадовало нас. Музыканты взяли инструменты, играли все вместе и каждый один за другим продолжал соло по своей фантазии и играл превосходно. После того Гримальди ударом смычка вдруг переменяет тон, начинает один новое аллегро, музыка утихает постепенно, он уходит в нише и мы вдали слышим гобои, там арфу, скрип ворот, лай собаки и подражание голосам некоторых птиц, словом, шутя забавлял он нас более двух часов чудесами искусства музыкального, и все из головы или, лучше, из его души изливалось.

Рыбная ловля

В продолжение лета ловля рыба тона составляет лучшее удовольствие дворянства. Рыба сия идет из океана большими стаями, обыкновенно трется около берегов, и потому лов бывает очень прибыточен. Ее солят и потом отправляют за границу; она составляет важную отрасль торговли палермской. Рыба тон имеет три аршина длины, несоразмерно толста, мясо ее сочно, красно и похоже на лососину. Способ ловли довольно замысловат и неизвестен в других частях Европы. Я нарочно ездил в Монделло видеть дом, так называемый tonnaro, составленный из толстых сетей, занимающий пространство от двух до трех и более верст, разделенный на несколько комнат, из коих каждая зовется по порядку, например: первая – приемная зала, вторая – столовая, третья – спальня и так далее, последняя всегда именуется комната смерти. Сеть сия, помощью грузил, опускается до дна и утверждается якорями. Когда рыба войдет в первую залу, то малое отверстие закрывается особенной сетью, караульный подает знак, несколько десятков лодок приближаются, составляют вокруг тонаро четвероугольник, и когда рыба, не имея выхода назад, обходя вдоль стен, находит другое отверстие и чрез оное переходит в следующую комнату, то, дабы все стаю скорее загнать в последнюю комнату смерти, старший рыболов дает знак, и промышленники все вдруг подымают радостный крик и, начиная от первой комнаты, бьют по воде веслами, когда вся рыба стеснится в последней комнате, тянут оную к берегу, осторожно и помалу, ибо рыба очень сильна; тут дается последний знак, рыбаки и зрители нападают, бьют рыбу острогами, другие бросаются в воду и плавают вместо с рыбами; одни поражают ее малыми дротиками, другие убитую вытаскивают на берег. Радостные восклицания, крик, шум и необыкновенное само по себе зрелище сие доставляют зрителям великое удовольствие. Тот, кому принадлежит тоня, приглашает к себе гостей и угощает их в раскинутых на берегу палатках. Участвовавшие в ловле рыбаки получают награждение, пляшут и поют, что и составляет самый веселый простой сельский праздник. Меня уверяли, что иногда в одну тоню попадается по тысяче и более рыб, и хотя оная во время лову продается очень дешево, со всем тем пять таких тонь близ Палермо, принадлежащих королю и четырем вельможам, приносят в год доходу до 800 000 рублей.

Ловля рыбы, известной под именем меча, также и многих других, меньших, как то: морены, большого рода угрей, золотой рыбки и проч. и проч. доставляет зрителям еще приятнейшее зрелище, тем более что оная, в малом виде, в точности представляет ловлю китов. По захождении солнца, в тихую погоду несколько лодок вдруг отваливают от берега, рассыпаются по заливу; на носу каждой один рыбак близ воды держит зажженный факел, другой с острогой стоит на ногах в готовности нанести верный удар. Свет факелов привлекает рыбу, она выходит на поверхность моря и вмиг поражается острогой в голову. Как меч-рыба сильна и велика, то рыбаки гонятся за ней иногда довольно долгое время и при каждом появлении поражают ее острогой и несколькими дротиками. Уязвленная таким образом, она бьется близ лодки, колет твердой шпагой своей, длиной около двух аршин и, поднимая хвостом воду, заливает оной лодку и угрожает потоплением; наконец, утомившись и изойдя кровью, умирает. Рыбаки берут ее на лодку или привязывают к корме оной веревкой. В светлую и тихую летнюю ночь, великое множество лодок, выходящих на сию ловлю, освещенных факелами, представляет на море большой город, великолепно освещенный. Ловля сия употребляется во всей Италии, и рыбаки, которые бьют рыбу острогами, очень ловки и искусны в сем деле, и потому пользуются общим уважением своих товарищей.

День модного света

В Палермо живут всегда в обществе, между чужими людьми, и домой возвращаются для того только, чтоб спать. Жизнь модного света есть вечное рассеяние; кажется, никто здесь не любит мирного семейственного уединения; роскошествуют чрез меру, нимало не думают о хозяйстве, везде и во всем ищут наслаждения, ищут оного с нетерпением, смеются, радуются всему, утешаются каждой безделицей, никогда не занимаются важными спорами о политике, вере и правлении, не осуждают никого, шутят, поют, танцуют, сочиняют стихи; нежнейшие из них читают дамам; словом, оба пола помышляют об одном и том же: как бы приятнее провесть время; и можно сказать, что сицилийское дворянство в театрах, маскарадах, церковных праздниках, народных зрелищах, прогулках и собраниях проводит время в совершенной неге, живет в непрестанном восторге и ведет жизнь самую веселую.

Чтоб дать понятие о препровождении времени модного света, последуем за бароном светским, человеком молодым, хорошо воспитанным, нежным почитателем прекрасного пола, любезным, милым и знающим жить. Поутру до десяти часов не слышно стуку экипажей; один только народ, купцы и ремесленники толпятся на улицах, и как Палермо очень многолюден, то улицы, а особливо площади, походят всегда на ярмонку. В полдень начинают показываться экипажи; полусонные горничные служанки открывают жалюзи, подымают гардины в окнах. Наш молодой барон, не вставая, пьет в это время в постели шоколад; в три или четыре часа, если не слишком жарко, выезжает, посещает, например, знакомую ему маркизу, которая в небрежной одежде, прикрывшись шелковым одеялом, принимает его, роскошно лежа на постели. Скромные читательницы, краснеющие при чтении сих строк, побранят, может быть, меня, что я выставляю сие нескромное обыкновение. В оправдание свое скажу: здесь такая мода, а мода везде есть закон; к тому же в этом соблазнительном для нас обыкновении здешние мужчины, даже застенчивые, не видят ничего дурного и смотрят на хорошую только оного сторону; женщины стыдливые, застенчивые и самой строгой нравственности также скоро к оному привыкают, ибо в неловком для них сначала сем положении они скоро открывают верное средство понравиться. Последуем за бароном далее. От маркизы он приезжает к герцогине, которая уже встала, сидит за туалетом, перебирает листки нового сочинения и с улыбкой слушает ловкого парикмахера, рассказывающего ей городские новости. Барон прибавляет что-нибудь и от себя, хвалит головной убор, находит, что синий или розовый цвет идет ей как нельзя лучше к лицу, бегает, суетится, упреждает служанку, подает герцогине духи, помаду, шпильки или прозрачный платочек, словом, одевает ее, спорит с горничной, хвалит черные плутовские ее глазки; герцогиня, прищурив свои с хитрой и как бы недовольной миной, смеется; наконец встает и говорит: addio Caro! (до свидания). После сих утренних посещений барон заходит в лавки, модные магазины, посещает кабинет скульптора и живописца, которые обыкновенно живут в нижних этажах и оконченные свои работы выставляют на улицу у дверей. Барон, как знаток, замечает недостатки, дает совет и, видя что-либо изящное, с восклицанием оставляет художника и отправляется в великолепно убранный кофейный дом, более других посещаемый.

Тут многочисленное общество волнуется, знакомые и незнакомые составляют одно шумное семейство: тут спорят, шутят друг над другом, не оскорбляются острым словом, отражают его замысловатыми речами; забавляются смешными анекдотами, счастливыми или неудачными любовными приключениями. Стихотворцы, литераторы, профессоры и аббаты в углах читают свои сочинения; если они дурны, другие зевают; если хороши, бьют в ладоши и кричат: бесподобно! неподражаемо! Толпы переходят беспрестанно от одной двери к другой, продавцы галантерейных вещей, игрушек и безделушек, румяные поселянки с корзинками цветов, с поклоном предлагают букеты тому, кто на них взглянет. Капуцин с крестом в одной руке, с тарелочкой в другой, с поникшим взором, читая молитвы и прославляя милосердие к бедным, принимает со смирением полушки! Голодные нищие, стоя у открытых дверей и окон, вопиют и просят милостыни; слуга, нося по залам курильницу, заставляет их молчать или прогоняет от дверей. Наш барон, как знатный господин, для лучшего тона, не снимая шляпы, сидит на софе небрежно, приказывает слуге подать себе маленькую чашку кофе или мороженого и, перебирая листы в газетах, не читая их, слушает разговоры других; любуется своим бриллиантовым перстнем или стройностью своей ноги, с притворным нетерпением смотрит часто на часы и, чтобы убить время, рассматривает на стенах дурные эстампы, поправляет пред зеркалом галстук и манжеты или, наконец, ласкает миловидную служанку, которая на позолоченных креслах сидит за буфетом и кокетствует. Сим заканчивается утро.

В пять часов барон возвращается домой; одевается, едет в лучшую ресторацию обедать, где за общим столом старается сесть подле какой-нибудь пригожей женщины, а не успев в том, с удовольствием разговаривает с двумя незнакомыми соседями, потчует их и каждый платит за себя. После обеда барон, раздевшись, отдыхает обыкновенно до седьмого часа на постели. Как только зажгут на улицах фонари, то начинается ужасный шум. Кареты, коляски, гики[97] и фаэтоны, освещенные двумя пылающими факелами, потрясают мостовую, скачут, перегоняют одна другую, встречаются, разъезжаются; одни едут смотреть трагедию, другие оперу, иные национальный дивертисимент и т. д. В 9 часов барон едет в Королевское собрание; отсюда жена его одна посещает дворянские и многие другие клубы, занимается там игрой в карты, охотно слушает и принимает нежные слова кавалеров, остроумие награждает милым взглядом, а любезному назначает рандеву.

В полночь стук и шум увеличиваются до чрезвычайности. В Палермо сие время почти то же, что у нас полдень. Вся публика съезжается на Марино и в сад Флору. Набережная (Marino) имеет еще лучший вид, нежели наша Дворцовая или Английская. С одной стороны ее обширный залив, всегда покрытый линейными и купеческими кораблями; с другой – часть городской стены и длинный дом, которого нижний этаж покрыт широкой террасой, на оную вход из второго жилья, над которым находятся еще два. Посреди набережной построен круглый павильон с куполом и красивой колоннадой; тут большой оркестр музыки играет симфонии и концерты.

Пешеходы идут по тротуару, экипажи теснятся между оным и стеной. Нельзя не заметить, что здесь на экипажи еще бóльшая роскошь, нежели в наших столицах. Все вообще кареты и коляски, даже наемные, в последнем английском вкусе; дворянин, если бы осмелился показаться на улице пешком, был бы неминуемо осмеян. Кроме королевы и архиепископа все ездят парой в шорах, у богатейших ливреи залиты золотом, некоторые употребляют еще скороходов. Лошади, особенно верховые, прекраснейшие, варварийской и лучших сицилийских пород. Многолюдное общество, сделав несколько кругов по Марино в экипажах, выходит из оных в сад Флоры; экипажи возвращаются к Порто-Феличе, лакеи гасят факелы, в сад с оными и с фонарями никому входить не позволяется, нищий и никто дурно одетый (исключая музыкантов) также в оный не допускаются. В четырех беседках по углам и на средней площади сада пять оркестров духовой музыки разливают сладостную гармонию. Не можно представить себе занимательнее сей прогулки для всех вообще и выгоднее для молодых людей, особенно влюбленных. Ту т все состояния смешиваются; блестящие наряды дам, красота их, ласковое обращение даже незнакомых, представляют как для взора, так и сердца приятный обман. Я не видал, чтобы тут кто-нибудь сидел, задумавшись; тихий топот и шорох ног, улыбка или вздох развлекли бы и самого невнимательного человека. Сам Флоры приличнее было бы назвать садом Венеры; оный в самом деле есть храм любви и волокитства; князья и графы, военный, статский и духовный, маркизы, баронессы, актрисы, горничные и лучше общие красавицы ищут в нем приключений, веселой ночи, наслаждения и прибыли. Тут не различить, кто кого преследует; все чего-то ищут, у всех, думать должно, от нетерпения сердце бьется; одни заглядывают под шляпки, другие всматриваются в лицо; две подруги садятся в густой тени; два кавалера робкими шагами к ним приближаются и, если красавицы благосклонно улыбнутся, они тотчас подают им руки и идут вместе в большую аллею, где разносят прохладительные, которые, кажется, только увеличивают жар. В темноте крытых проспектов встречаются иногда замаскированные; почти перед каждым, проходя, шепчут они вполголоса пароль, который понять может один избранный счастливец; словом, в больших прямых аллеях с открытым лицом, с невинной улыбкой гуляют супруги и девицы непорочные, в крытых – замаскированный порок и распутство. Отсюда-то, завернувшись в длинный плащ, надвинув шляпу на глаза, опустив вуаль и наклонив как можно голову ниже, пара за парой выходят из сада чрез калитку, где с потаенными фонарями Servitori di Piazza предлагают услуги. В переулке ожидают легкие коляски и фаэтоны, садятся в них и скачут в средину города к западным дверям домов тех добродушных старушек и содержательниц модных магазинов, которые из сострадания к женам ревнивых мужей на час отдают в наем прекрасно убранный кабинет, где на свободе и в тишине, как здесь говорится, можно Cavare il Capriccio! После двух часов за полночь оканчивается музыка; барон отыскивает свою жену, не спрашивает, где она была и что делала, ибо на вопрос сей и сам не знал бы, что отвечать. Вот почему такие мужья бывают очень снисходительны и охотно позволяют женам своим всякие вольности. С восхождением солнца одни едут домой, другие ужинать в ресторацию, мало-помалу стук от карет умолкает, и все ложатся спать.

В большие жары летом дворянство живет на дачах в Бегарии и Иль-Колле, однако ж Марино от того не бывает пусто. Зимой в пасмурные и дождливые ночи вместо прогулки по саду экипажи после собрания ездят взад и вперед по улице Кассеро, и на оной иногда бывает так тесно, как у нас под качелями. В зимнее время гулянье в саду начинается в полдень, но лучшее общество собирается там в 6 часов пополудни.

Нечто о нравах и обычаях

Сицилийцы проницательны и понятливы, любят праздность, увеселения, имеют навык в обманах и по происхождению от греков не уступают им в хитростях и тонкости ума. Небо, временно бурями помрачаемое, почти всегда покрытое светлой лазурью, разность годовых времен делает едва приметной; зимой, равно как и летом, можно жить здесь на открытом воздухе, отчего тело, получая гибкость, воображению представляет более идей и, наиболее способствуя действию разума, наполняет его огнем кротким и плодоносным; посему-то, может быть, характер сицилийца ясно изображается в умных говорящих глазах его. По чрезмерной живости своей предпочитая приятные упражнения важным, они не брегут об усовершенствовании своих мыслей, ибо не любят глубокомыслия, совсем не имеют того хладнокровия, которое необходимо для окончания работы трудной и продолжительной. В изящных науках и ремеслах, ваянии, архитектуре, музыке и живописи они наиболее упражняются; в изделиях их художников виден хороший выбор мыслей; но отделка всегда не кончена; к механическим рукоделиям они не имеют склонности, и если что работают, то очень посредственно. Будучи расположения беспокойного, нетерпеливого и горячего, они в добродетелях и пороках чрезмерны. Страсти их касаются двух крайностей. Нежны в любви, снисходительны к супругам; но если кто ревнив, то мщение его ужасно. В несчастии тверды, переносят потери без уныния, любят короля, покорны постановленным властям; но малейшие угнетения не могут снести без явного ропота. Набожность их есть суеверие; добродушие кажется им обманом ума, искренность только живостью сложения, хитрость значит искусство жить, подлог принимает вид добросердечия. Мужество есть смесь жестокости и великодушия. В Италии сицилийские разбойники славятся возвышенностью чувств и благородством духа; если бы правительство пожелало направить дух сей к надлежащей цели и воспользоваться им к чести отечества, то военные доблести народа, ныне неприметные, могли бы быть блеском истинного геройства.

Сицилийцы имеют приветливый взгляд, услужливы, очень внимательны к иностранцам и всегда веселы. Кто в первый раз увидит их пантомиму, то ловкость, живость их театральных движений неминуемо должно его удивить и рассмешить. Если бы доброго, смирного немца со всей его неповоротливостью и флегмой вдруг перенести в Сицилию, то он, не примечая той постепенной расторопности, которая, идя от северу к югу, очень заметна в народах, подумал бы сначала, что он находится между шутами, вечный восторг коих, вероятно, в короткое время заставил бы его двигаться скорее и наконец он стал бы с ними плясать, диким голосом петь и смеяться от доброго сердца. Самая низкая чернь в пантомиме гораздо искуснее даже неаполитанцев. Сицилийцы, не говоря ни слова, движением глаз, рук, ног и всего тела объясняют мысли свои столь ясно и сильно, что даже иностранец, не знающий их языка, легко поймет, о чем идет речь. Начало сего обыкновения приписывают тиранам сиракузским, которые, боясь заговоров, запрещали на сходбищах говорить друг с другом. Сие, как думают здесь, подало повод сообщать мысли чрез немые знаки и живые чувства, пламенное воображение сицилийцев искусство сие довело до совершенства. Сии безмолвные изъяснения, влюбленные, находящиеся под строгим надзором, употребляют с удивительной ловкостью и объясняются чрез оные столь же удобно, как разговором и письмом. Например: положив палец на верхнюю губу, означают сим мужчина; показав обеими руками на длинное платье, означают женщина; показав одной рукой на косу – девица; сложение пяти пальцев и поцелование их, значит прекрасная; поцелование ладони и дуновение с оной значит целую тебя; согласие объясняется также. Ежели кто утрет уста платком, это значит отказ; опустить глаза вниз, сие означает сомнение; движение головой после сомнения значит: не верю, что любишь меня, а перед оным означает: не понимаю или вопрос: что такое? повтори еще. Ревность означается грызением ногтей; укушение пальца значит злобу или угрозу. К таковым и другим сим подобным знакам прибавляются цветы, из коих каждый имеет свое значение, и особого рода телеграф, делаемый посредством пальцев; к облегчению любовных сношений и к сообщению мыслей и желаний придуманы все возможные средства.

Женщины вообще прелестны. В Италии, особенно палермитанки и катаньезки, почитаются красавицами; их называют: Bel Boccone! В лице обоих полов сохраняется и доныне нечто греческое. Сициалианки подлинно прекрасны; они высокого роста, статны, имеют полные живости пламенные черные глаза и, что удивительно для столь жаркого климата, очень белы; сему, конечно, обязаны они чистоте, свежести и тонкости воздуха. К тому (говоря о палермитанках, которых больше знаю) все они любезны, ловки; всегда веселы и милы в полном смысле сего слова. Несмотря на то, что девиц 11 и 12 лет отдают замуж; несмотря на то, что слишком рано начинают здесь чувствовать нужду любить, несмотря даже на расточение, женщины и в 30 лет столь же свежи и прелестны, как и в осьмнадцать. Напротив того, девицы около сих лет очень бледны и томны. Красота, сей дар неба, конечно, сохраняется благорастворенным воздухом; в Сицилии же, как мне кажется, наиболее к тому способствует нега, образ праздной и беззаботной жизни, страсть к удовольствиям и всякие удобности к удовлетворению склонностей сердца. Женщины почти вступили здесь в права мужчин, в любви господствуют здесь своенравие, прихоти, иногда мода, редко тщеславие, а еще реже корыстолюбие; напротив, мужчины не стыдятся жить на счет увядших прелестей. Любовь большого света есть пламенник, непродолжительно горящий, редко освещает он несколько месяцев, еще реже год или два; чаще же всего погасает в один день или в две-три недели. Быть неверным почитается здесь бóльшим преступлением, нежели быть неверной. Мужчине непозволительно здесь отказаться от любви прежде, нежели его уволят от оной; однако ж на сие непостоянство немногие жалуются; ибо переменчивый вкус обоим полам равно нравится. Модные дамы свободно говорят о своих любезных; мужья благосклонно принимают друзей жены; мать добродушно признается, что дочь ее влюблена, и выговаривает сие не краснея, точно так, как бы у нас она сказала: у нее болит голова.

Супружеские обязанности не имеют никакой цены. Счастливые супружества случаются более в нижнем классе; редко, и как бы невзначай, в знатном; наложничество же в среднем классе почти общее. Отцы, матери, мужья и братья не дорожат честью дочерей, жен и сестер; многие даже явно ими торгуют. Родители, выдавая замуж дочерей малолетних, не допускают делать выбора по сердцу. При подписании свадебных контрактов выговаривается, что она может впоследствии избрать себе кавалер-сервенте, или тут же с ее согласия назначается в сию должность один из двоюродных братьев. Кавалер-серевенте есть законный посредник между мужем и женой, попечитель и ходатай по всем ее делам; приданое жены муж должен обеспечить залогом своего имения. По сим связям кавалер-сервенте, получая некоторую власть над мужем, конечно, удобнее других соискателей может приобресть благосклонность его супруги. Но склонности сердца не подлежат законам, и кавалер-сервенте ничего более не значит, как родственник или друг, участвующий в домашних делах. О чичисбеях у нас толкуют превратно. Чичисбей, по-русски сказать, есть обожатель, которого, однако ж, не всегда обожают. Под общим именем чичисбеев разумеются здесь пять-шесть или более особ, которые составляют круг знакомства дам большого света; каждый из них имеет свою должность или роль; например, знатный старик для поддержания связей, богатый для займу, кавалер-сервенте для услуг, ученый, поэт или любитель музыки для препровождения времени; если в числе сего домашнего штата находится миловидный молодой человек или два-три, то настоящего чичисбея, в милости находящегося, легко отличить можно; он обыкновенно сидит, раскинувшись на софе, плюет на шелковый ковер или насвистывает двусмысленную арию. Наконец один из чичисбеев называется il Patito (страдалец). Учась сего селадона подлинно жалости достойна: вздыхая, сгорая страстью по-пустому, он должен с терпением сносить насмешки других угодников. Сие множество соперников большей частью довольствуются одним ласковым взглядом, живут мирно и не смеют ссориться. Ловкость есть свойство общее здешним женщинам. Если они таким образом на свободе и от скуки забавляются, то и самая виновная жена не прибегает к обману и лжи; ибо неверность не почитается здесь смертным грехом, и развращенность сия никаким дальнейшим преступлением не обезображивается. Но, спросят, что ж такое кавалер-сервенте? Какие его права и до какой степени оные простираются: Комедия «Жена двух мужей» служит сему лучшим ответом. Здесь столько жен, имеющих двух мужей, сколько есть женщин. Для дамы столь же неприлично показаться в обществе без кавалер-сервенте, сколько прийти в собрание с мужем. Кавалер-сервенте обязан сопровождать даму всюду, должен увеселить или наскучивать ей везде, иметь во всякий час свободный к ней вход, и мужья нимало о сем не беспокоятся. Сии полусупружеские связи бывают по любви, но чаще по расчетам. Модный муж имеет свое общество, и между тем, как жена окружена молодыми людьми, он ищет занятий вне дома, ищет случая воспользоваться чужой собственностью; почему и справедливо, если жена платит ему той же монетой. Словом, супруги с общего согласия живут независимо друг от друга; каждый следует своим склонностям, и вот одна причина, по которой тишина семейственной и общественной жизни нимало у них не нарушается.

Такой обычай имеет, однако ж, великие неудобства. Отец не может назвать детей жены своими, и сия неизвестность часто не подлежит и малейшему сомнению; холодность к детям есть следствие оного. В таких супружеских союзах, кои делают для приличия и продолжаются по нужде, в коих нежная любовь не имеет никакого участия, в таких, говорю, союзах нет никакого удовольствия супружества; ибо они не связуются детьми, которых только одна жена, а не муж может назвать своими. Трудно найти союз, не имеющий ни сладостей любви, ни утешения брака. Итальянцы нашли его, они называют сие чичизбеизмом.

Впрочем, некоторые модные дамы окружают себя чичисбеями только потому, что так водится; другие же и, конечно, многие, из одного кокетства, только для того, чтобы нравиться, кружить головы и дурачить старичков, которых иногда на порожнее место избирают они своими кавалер-сервентами, дабы они берегли их от наглецов, и к сему обыкновенно избираются такие почтительные люди, которые уже давно перестали быть дерзкими. За всем тем и при таком упадке нравственности истинная любовь и здесь случается; вопреки общего разврата пламенник непорочной страсти также воспламеняет сердце и счастье супругов также бывает здесь продолжительно, как и везде.

Знатные девицы воспитываются под надзором матерей наставницами; только достаточные отцы, следуя общему в Италии обыкновению, отдают дочерей до возраста в монастырь. Сицилийские баронессы[98], имея хорошее воспитание, очень любезны в обществе; они привыкают к людкости с малолетства, имеют полную свободу в обращении и преступления, столь частые в монастырях, в большом свете не слышны или очень редки. Родители не боятся здесь, чтобы дочь ушла; ибо несчастье сие случается только с теми, которые не позволяют дочерям своим и словечко молвить, не смеют выпустить их из виду; в общество привозят только на показ. Такие родители, конечно, не думают о том, что ничто столько не возбуждает молодых особ к пороку, как запрещение невинных забав. Потому-то монастырки, в строгом заключении своем ни о чем более не помышляя, как бы только скорее вырваться на волю, предаваясь мечтательности, как дети, наряжающие куклу, в воображении своем сотворяют себе близкого к оной суженого и, вышед в свет, влюбляются в первую живую куклу, которая им встретится.

Поэзия в таком здесь уважении, что хотя невесты и уверены, что объявление любви прозой бывает искреннее, нежели стихами; однако ж жених, делающий предложение стихами, получает преимущество пред тем, который объяснился бы прозой. Поэзия сицилийская, подобно пламенному их небу, дышит нежностью, сладострастием, украшается прелестными вымыслами, обнаруживающими дух народа, страстного к изящному, и сицилийцы в излияниях лести, столько нравящейся прекрасному полу, по справедливости должны почесться природными и удивительными стихотворцами.

При браках дворянства нет никаких суеверных обрядов; но пышность и расточение на свадебных пирах по законам моды есть более, нежели суеверие. Между простым народом наблюдается следующее: по совершении бракосочетания дружка подносит жениху и невесту большую ложку меду, приговаривая: «Живите в согласии и любви, будьте так счастливы, как сладок сей мед». Очень бы недурно, если бы к меду примешивали чего-нибудь горького, дабы чрез сие вразумить молодых, что в редком супружестве не встречаются неприятности, что путь жизни усеян тернием и что нет розы без шипов. По выходе из церкви новосочетавшихся сажают на обвешанных цветами и лентами ослов; сельская музыка, состоящая из волынок, кларнетов и флажолет, или гитары, начинает играть веселые песни; сват и дружка, в предвещание, что супруги будут иметь многих детей, беспрестанно до самого дому жениха бросают на молодых горстями пшеницу. Сие предвещание самым делом исполняется, ибо сицилийские женщины очень плодородны; многие имеют по 20 детей, а другие, как уверяют Фацелло и Каррера, рождают до 40. Обычай посыпать новобрачных пшеницей сохранился от языческих времен; ибо то же самое употреблялось при служении Церере, которая почиталась первым божеством острова Сицилии. Наконец, в ознаменование терпения и умеренности, молодые за столом не должны есть, после же обеда, дабы напомнить мужу, что он в новой жизни приемлет на себя трудные обязанности и заботы, отец молодой подает ему кость с сими словами: «Обгложи ее и ведай, что та кость, которую глодать тебе предстоит, гораздо тверже и труднее к сварению». Жениться в мае месяце, почитаемом несчастным, крайне стараются избегать. Суеверие сие перешло от римлян ко многим европейским народам, и хотя не верят сему точно так, как первому числу апреля, однако ж оно и доныне в употреблении.

Сицилийцы в пище умеренны и воздержаны; мяса употребляют очень мало; зелень, плоды, рыба и разного рода сладкие кушанья составляют самый роскошный их стол. Большое употребление мороженого и лимонада в столь жарком климате служат к прохлаждению, и, как врачи уверяют, к укреплению желудка; но излишество разных прохладительных, приправленных пряными зельями, производят болезнь, называемую здесь Umori Salsi, от скопления кислот происходящую. Продажа льда и снега доставляет великую выгоду; ибо сохранение оного стоит больших трудов. В зимнее время, когда на горах выпадает снег, лежащий только несколько часов, крестьяне как некую драгоценную манну сметают и набивают оным пещеры, на вершинах гор находящиеся, и помощью воды и соли тотчас претворяют снег в ледяную массу, который, будучи тщательно закрыт от солнца, сохраняется довольно долгое время, но как не каждый год выпадает на горах снег, то и неудивительно, что лед бывает иногда столь же дорог, как сахар. Пьянство почитается величайшим пороком, и хотя с первого взгляда на народ, судя по их восторгу и веселости, покажется оный иностранцу причастным сему пороку, но мне никогда не случалось видеть, даже из черни, пьяного, валяющегося на улице.

Дворянство одевается по-английски; дамы следуют парижским модам. Палермская чернь и вообще во всех приморских городах носят матросское платье и красный шерстяной колпак; крестьяне же и в самые жары не скидают своих толстых бурок с капуцинским капюшоном, который очень удобен в дождливую погоду; в холодное время надевают по две и по три бурки. Таковая одежда предохраняет их от опасных в сем климате простуд; ибо в горах, во время сильного зноя, простирающегося до 70, при сирокко до 80 и более градусов, теплый ветер вдруг переменяется на холодный. В женском наряде сохранилось нечто греческое. Поселянки весьма ловко носят покрывала и стан перевязывают кушаком.

Сицилийцы, как в чертах лица, так и характере сохраняют какую-то суровость; судя по наружности и делам, это еще тот самый народ, который обагрил руки на Сицилийской вечере. В 1800 году, когда французские войска возвращались по договору из Египта, одно транспортное судно остановилось в Агосте; 93 французских солдата, не умевших снести грубых насмешек, были побиты каменьями и кинжалами. В Палермо с турками случилось подобное же несчастье, и если бы не было там адмирала Ушакова, командовавшего тогда соединенным российским и турецким флотом, то приведенные в бешенство турецкие матросы, из коих у одного вор среди дня в лавке вырвал из рук кошелек с деньгами, могли бы произвести ужасное кровопролитие. Народ, хотя и зависит от дворянства и духовенства, однако ж страх кинжалов воздерживает несправедливость и притеснения и делает господ их кроткими и снисходительными. Поселяне не столько ленивы, каковыми почитают их некоторые путешественники. Порок сей принадлежит черни, скитающейся в больших городах, убийство и воровство которой происходят не от избежания горести или нужды; но от привычки к рассеянной и развратной жизни. Многие преступники признавались, что они совершили убийства единственно для того, чтобы на один вечер доставить себе удовольствие. Сии так называемые лазарони бродят по улицам, просят милостыню и если иногда в нужде вырабатывают что-нибудь на пристани, то все деньги несут в шинок, нанимают подругу, которых весьма много, пьют с ней, поют и пляшут, и как говорят, они «наслаждаются жизнью». Печальная мысль, что болезнь и старость лишит пропитания, никогда не беспокоит его воображения; ибо состояние нищего старца, по похвальной набожности богатых, есть самое беззаботное в рассуждении пищи и приюту. Правительство, не имея способов занять работой такое множество тунеядцев, не в силах отвратить многие убийства, ими совершаемые, однако ж со времени пребывания короля в Палермо оные случаются не так часто, как прежде. Ночью по всем улицам и переулкам стоят драгуны на лошадях и с заряженными ружьями; в 10 часов запирают шинки, чернь прогоняют в подвалы и никому без фонаря не позволяют ходить по улицам. При правлении вицероев нанять убийцу стоило не более 100 и 150 рублей, теперь же по строгости полиции и за тысячу такое злодейство редко купить можно.

Сицилийцы, несмотря на то, что столько преданы удовольствиям и праздности, не утратили еще, подобно итальянцам, военного духа. Они, любя забавы, не потеряли из виду отечества, и хотя военное звание не в таком уважении, как бы надлежало ему быть, однако ж на храбрость солдат и усердие народа король может надеяться и в случае нужды может оными воспользоваться.

Церковные обряды на Страстной и в неделю Пасхи

Народ набожен и церкви всегда полны; но как служба отправляется на латинском языке, то исповедоваться и приобщаться, не пропускать обедни или вечерни, особливо когда бывают освещения и концерты, значит иметь веру и быть усердным католиком. Как наибольшая часть народа не читает почти никаких книг Священного писания, то духовенство почитает нужным занимать его наружными обрядами, как то: ходами, фейерверками и музыкой. Каждый городок имеет особенную какую-либо церемонию своего изобретения и не входящую в постановленные общие всем церковные торжества. Если такая вера не просвещает народ, то в сем наружном богопоклонении он находит все нужное, дабы без ложных умствований, в простоте сердца быть христианином.

В Палермо, кроме 46 мужских и 25 женских монастырей, считается 121 церковь; они принадлежат разным орденам монашества. В престольные праздники всякий почти день бывает в городе пальба и церемониальный ход, причем монахи того прихода убранством церкви или музыкой, из лучших виртуозов, первых певиц и певцов составленной, стараются привлечь более народа и, дабы превзойти или сравняться с богатейшими монастырями, расточают на сии праздники великие суммы. Я не стану говорить о многих торжествах, как то о празднике тела Божия (Corpus Domini), Рождества Христова, умовения ног, общих всем католикам, не упомяну о славном торжестве святой Розалии, а замечу только об обрядах, на Страстной и в неделю Пасхи совершаемых, как таких, которые не были еще описаны ни одним путешественником.

В первую неделю поста чрез повестки объявляется, во-первых, о нужном покаянии, запрещении или позволении употреблять в пищу мясо или молочное; потом извещают о прибытии в город какого-либо славного и известного проповедника, который в такой-то церкви например и в такой день будет говорить на такой-то текст. Проповеди начинаются со второй недели и бывают каждый день по очереди во всех церквах. Как оные говорятся на итальянском языке, то посему стечение народа бывает великое. Один прибывший из Мессины проповедник, не помню его имени, имеет истинный дар слова; он говорил всегда от глубины души так убедительно, так притом красноречиво, что слушатели не один раз приведены были в умиление и плакали. В первой речи о покаянии он с таким чувством бросился на колени перед распятием, с таким жаром прижал оное к груди, заплакал, зарыдал, что я, не привыкнув еще к столь смелым движениям, невольно со всеми прочими со скамьи опустился на колени. Упомянув о смелых движениях, прибавлю, что если бы оные употреблялись токмо в исступлении восторга, то были бы приличны; но как итальянские проповедники почитают нужным помогать себе во всех случаях пантомимой, то по святости места оная кажется не везде кстати. К чему, например, служит, когда проповедник, обращаясь к алтарю или распятию, представляет, будто он ходит по кафедре, длиной не более 5 или 6 шагов; если говорит он к слушателям, то иногда совсем перевешивается чрез перила или, угрожая грешникам, машет на них платком; если же речь обращает он к одному лицу, то, положив пред собой на поручень свою шапочку, делает вид, будто садится, облокачивается и, разговаривая, переменяет голос… Словом, если проповедник не искусен, то сия пантомима не только неприлична, но даже непозволительна.

В чистый четверток с утра началось в городе великое движение. У некоторых церквей и по большому проспекту поставлены были восковые статуи в группах, изображающие страсти Христовы; тут Искупитель молится в вертепе, там Иуда продает его воинам, тут приводится он на суд к Пилату и так далее… Апостолы, архиереи, книжники, римские воины и народ облечены в великолепные и настоящие того времени одежды; статуи отличным образом обработаны и все кажутся живыми. Когда архиепископ, читая Евангелие, произнес: «Земля потрясеся и завеса церковная раздрася», в соборе ударом колокола возвестили о начале церковного траура. С сего времени до воскресения Христа не позволяется выезжать в экипажах, звон умолкает, все дамы и кавалеры являются в глубоком трауре, из окон вывешиваются черные ковры. Король с непокровенной главой и вся королевская фамилия, в сопровождении придворного штата, в траурных робах, пешком посетили собор и другие церкви; вечерню слушали в женском монастыре Св. Цецилии. Хор молодых воспитанниц, скрытых от любопытного взора за непроницаемым занавесом, певших на хорах, восхитил всех слушателей. В 9 часов, когда я вышел из церкви, в самой средине города находящейся, был я остановлен и изумлен блеском освещения двух главных улиц. Между тротуаров поставлены были аркады, а между оными в равных расстояниях пирамиды и столбы, первые увешаны были разноцветными фонарями, последние уставлены плошками, вдали четверо палермских ворот горели сплошным огнем. До двух часов ночи на улицах была такая теснота, что везде надобно было с трудом продираться, дворянство сопровождаемо было множеством слуг, несущих пред ними пылающие факелы, служение продолжалось до света, и все церкви, несмотря на то, что беспрестанно переходили из одной в другую, были полны народа.

В пятницу, в четыре часа после обеда, началась великая процессия погребения Христа. Обряд сей вкупе благочестив и великолепен. Я был изумлен освещением собора, восхищен пением и музыкой, и до глубины души тронут погребением. От дворца до собора войска поставлены были в две линии; знамена, пушки и барабаны увиты были черным одеянием; дорога, где должен был идти король и его фамилия, устлана была красным сукном. Несмотря на то, что я пришел в собор еще за два часа до службы, едва мог протолкаться до хорошего места. Церковь была убрана и освещена так, что, признаюсь, я никогда не видал ничего сему подобного. Обращая вокруг себя изумленный взор, казалось мне, что я находился в чертоге небесном, где солнце и все планеты, в обширных сводах церкви помещенные, освещали оную. Церковные огромные своды увешаны были зеркалами, окна закрыты прозрачными картинами, изображающими страдания Христовы; стены обиты черным сукном, усеянным звездочками, из золотой и серебряной бумажки с фольгой; колонны увиты белой и чертой тафтой. Посреди церкви против главного алтаря на обитом бархатом под балдахином катафалке, усыпанном перлами и драгоценными каменьями, несомом херувимами и ангелами, стояла из камня иссеченная гробница в ней лежал Спаситель в терновом венце. Богородица у подножия гробницы в глубокой горести на ступенях катафалки пала ниц, Иосиф поставлен у головы, два апостола стоят с боков также в печальном положении. При таком убранстве надобно представить себе по крайней мере 10 000 восковых свеч, горящих под сводами в хрустальных люстрах, пред тринадцатью алтарями и вокруг катафалки в больших канделябрах; свет сей, отражаясь от зеркальных сводов, разливал такой ослепительный блеск, что церковь казалась быть объята пламенем. Архиепископ встретил Его Величество в портике, и служба началась. Я был вне себя от музыки, но когда пели стих «Благообразный Иосиф», то я до того был растроган, что едва мог удерживать слезы. По окончании службы гроб вынесли из церкви и поставили на погребальную колесницу. Король, архиепископ и два принца крови подняли с престола драгоценную плащаницу, унизанную бриллиантами и жемчугом, и покрыли оной гроб Спасителя. Шествие началось следующим порядком: впереди шли со знаменами цехи ремесленников, за ними дворянство, градоначальники; потом духовенство, за которым эскадрон римских всадников; евреи и римские воины окружали огромную колесницу, везомую двенадцатью лошадьми, за гробницей непосредственно шел король со своей фамилией, за ним отряд гвардии; и наконец народ. Представьте себе несколько тысяч факелов, представьте себе мелодические звуки тысячи инструментов и голосов, представьте более 100 000 народа, толпящегося по улицам, стоящего у окон и на крышах домов, и можете вообразить благоговейное впечатление, какое в душе христианина должно произвесть сие священное шествие, толь близко напоминающее о смерти Спасителя нашего. По чрезвычайной тесноте я не мог идти за колесницей, которая, объехав главные улицы, возвратилась в собор, и церемония кончилась. Служба, как и в четверток, продолжалась во всю ночь; народ, переходя из церкви в церковь, прикладывался к плащанице, и самые бедные клали на оную что-нибудь в пользу нищих, даже и сии уделяли от милостыни своей; духовенство, к чести их сказать должно, не токмо не пользуется сим значительным сбором, но прибавляет еще свои деньги, дабы в день Пасхи, наделить оными всех нищих своего прихода.

В субботу, в три часа после обеда, пушечные громы с кораблей и крепостей, ужасная стукотня Марсова огня у каждой церкви, возвестили о воскресении Христовом. В Италии для пальбы употребляются чугунные мортирки, называемые масколи; их заряжают малым количеством пороха, забивают дуло мягкого дерева клином и кладут в один или несколько рядов, так что между каждыми девятью малыми помещается большая мортирка, отчего мушкетный огонь малых и пушечная пальба больших происходит совершенно правильно. Для произведения Марсова огня кладут масколи в улиточную черту или в четвероугольники, сходящиеся в один центр; помощью расстояний соблюдается мера времени, звук грома увеличивается как величиной мортирок, так и постепенным от краев к центру прибавлением числа оных. Проводник, напитанный мякотью, кладется на затравки и зажигается с конца; огонь бежит по нитке, отчего не может случиться, чтобы какая масколи не выстрелила. За недостатком чугунных употребляются глиняные мортирки. По причине дурной погоды, а более боясь в тесноте повредить раненую руку, я не видал церемонии, в день Пасхи совершаемой. Освещения, продолжавшиеся во всю Святую неделю, были с отменным вкусом. На Толедо и Кассаро во всех домах и в каждом окне поставлены были транспаранты, которые, будучи освещены сзади поставленными лампадами, представляли по обеим сторонам улицы картины столь хорошие, что думаешь, будто бы находишься в Эрмитаже.

В понедельник на Святой, переходя из церкви в церковь, рассматривал я убранства оных и не мог одну другой предпочесть; однако ж соборная понравилась мне более прочих. Колонны в оной увиты были гирляндами искусственных цветов, алтари и образа душистыми цветами, стены обложены зеленью, перемешанной блестящей фольгой и разноцветными бумажками. В продолжение семи дней Пасхи во всех монастырях и приходских церквах собирается милостыня для бедных, обычай, достойный общего подражания. Пред окончанием литургии и в продолжение концерта три прекраснейшие девицы, по собственному ли благочестию или по выбору, того не знаю, подходят к алтарю; священник подает одной серебряное блюдо, покрывает ее покрывалом и, благословя, налагает на голову цветочный венок; другие две украшаются чрез плечо гирляндой из роз; все три вместе ходят по церкви, и кто положит на блюдо монету, то две крайние, держащие концы покрывала, одна за другой, потупив взор, кланяются и идут далее. Следуя здешнему обыкновению, я приготовил несколько грошей; но, признаюсь, по мере, как девицы ко мне приближались, я прибавлял гривну к гривне, а когда они ко мне подошли, положил червонец и тем заставил всех трех взглянуть на себя. Между тем, пока собирается милостыня, на дворе монастырском или позади церкви нищие приглашаются на общую трапезу, пред окончанием которой девицы, как ангелы-утешители, выходят к ним и разделяют собранное каждому поровну. Другой способ собирания милостыни доставляет бедным значительнейшее пособие. Знатнейшие дамы, пользующиеся наибольшим уважением, принимают на себя обязанность приглашать к сему благородному делу всех желающих к подписке. В сем году собирала милостыню принцесса Патерно; я встретил ее однажды, едущую по Толедо в открытом ландо и в шесть лошадей; она имела на себе черное покрывало, пред ней поставлено было распятие; народ сопровождал ее благословениями; она часто останавливалась, входила в дома и принимала даже от проходящих всякую безделицу; и таким образом, как меня уверяли, в неделю собрала 100 000 рублей, которые в воскресенье розданы были ею неимущим, частью деньгами, другим ссудой, иным одеждой и хлебом; сверх того она угощала на дворе своего дома три тысячи нищих.

В субботу на Страстной вместо статуй, изображающих страсти Христовы, в богатых альковах поставлены были восковые, отличной работы изображения Богородицы со вкусом и великолепно одетой. Пред сими альковами от утра до вечера, в продолжение недели Пасхи, музыка, состоящая из калабрийских волынок, не умолкала, а в перемену оной нищие пели гимны и просили милостыни. Театральные, полковые и церковные музыканты, также как у нас на новый год, ходят по домам поздравлять с праздником. В заключение замечу об одном обряде, достойном особого внимания. В субботу на Святой неделе король по представлению Уголовного суда прощает (исключая смертоубийц) несколько преступников. Обряд сей, называющийся очищением преступления, совершается следующим образом. На площади против тюремного замка ставится виселица, окруженная войсками. 12 избранных преступников, в цепях и за конвоем, выводятся из тюрьмы таким точно порядком, как бы они ведены были на казнь. Чиновник Уголовного суда читает им смертный приговор. Палач надевает на голову каждого холстинные колпаки и, одного за другим подводя к виселице, надевает петлю на шею; по данному знаку тянут веревку, которая снимает с преступника колпак, тут объявляют ему, что король берет на себя его грех и дарует ему прощение; войска делают на караул, бьют в барабаны и вместе с народом кричат: «Да здравствует король!» После сей церемонии преступники идут в церковь, приносят покаяние, молятся с коленопреклонением, приобщаются Святых Тайн и увещеваются быть впредь честными, полезными обществу гражданами, и дабы тем заслужить царскую милость. В церкви надевают на них белые саваны и с музыкой водят по городу собирать подаяние.

Дворянство

Граф Рожер, в 1130 году признанный папой королем Сицилии, разделил оную на три части; первую отдал духовенству, вторую начальникам своего войска, третью оставил себе и сим положил основание феодальной системы, которая давно уже не существует в Европе, но в Сицилии сохранилась и до сего времени. Дворянство или, как его здесь называют, баронство, составляя военное сословие, за право владения обязано по первому требованию короля выходить в поле с определенным числом своих вассалов и за сию обязанность имеет преимущества Mero et Mixto Imperio, то есть власть осуждать на смерть своих подданных, только с тем ограничением, что прежде исполнения приговора должно известить короля. Владетельного баронства, имеющего сие право, считается 378 особ. Старший сын имеет титул отца, младшие называются дон, дочери донна, что соответствует немецкому фон или английскому лорд и леди. В Сицилии очень много дворянства, не имеющего сих преимуществ, почему первенствующее очень дорожит своей родословной; титулы оных суть следующие: князь (principe), герцог, граф и маркиз. Хотя первые два и почитаются старшими последних, но как имеющие княжеские и герцогские титулы возведены в сие достоинство в новейшие времена Филиппом II и Карлом V, испанскими королями, а графы происходят от древнего норманнского дворянства, маркизы же жалованы еще в XV столетии от короля Альфонса, то посему важность сицилийского титула с их древностью находится в обратном содержании.

Сицилийское дворянство, подобном английским лордам, любит странствовать по чужим странам. Там, занимая полезные знания и обычаи, дворяне возвращаются домой без предрассудков и столько же, как духовенство, упражняются в науках, наиболее в словесности. При таком воспитании и образе жизни они в обращении не имеют высокомерной испанской гордости, напротив, они очень внимательны к иностранцам и в вежливости не уступают французам, в гостеприимстве же равняются русским. Щедрость их к бедным всякой похвалы достойна, роскошь в убранстве домов или, лучше, своих дворцов, в собрании статуй, картин, библиотек, музеумов, особенно же страсть иметь лучший экипаж и ливрею производит удивление в каждом путешественнике, и должно отдать им справедливость, что во всех родах расточения они показывают много знания и более вкуса, нежели соседи их неаполитанцы.

Духовенство

В Сицилии считается три архиепископа и восемь епископов. Архиепископ Палермский, примас Сицилии и глава духовенства в парламенте, имеет 16 000 талеров[99] годового доходу; в его епархии состоят епископы Жиржентский, Матцарский и Мальтийский. Архиепископ Мессинский имеет наибольшую епархию и меньший доход; епископы Цефалу, Липари и Патти принадлежат к его епархии. Архиепископ Монт-Реальский при малой епархии есть богатейший прелат королевства. Годовой его доход простирается до 72 000 талеров. Епископы Катанский и Сиракузский принадлежат к его епархии. Губернатор Монт-Реальский избирается от архиепископа, ибо город есть его собственность.

Духовенство, получа от короля Рожера третью часть острова, обладает великими капиталами, кои не приносят государству никакой пользы. В числе 17 000 000 полного населения Сицилии 500 000 полагается одного священства; в Палермо в числе 180 000 жителей считается 40 000 монахов; в Мессине в числе 40 000 граждан почти половина монахов; потому и не должно удивляться, что в городах улицы темнеют от черных их одежд. Такое множество праздных, почти без всякого занятия людей, изъятых всякой повинности, живущих, так сказать, на счет народа и ни в чем не вспомоществующих правительству, кроме частных и произвольных нищим подаяний, от которых класс сих тунеядцев нимало не уменьшается, не только могут назваться бесполезными членами общества; но такое великое число монахов есть причиной слабости правления и многих беспорядков, от оной происходящих. Светская власть духовенства, бывшая причиной многих зол, ныне очень ослаблена, и хотя оно в поместьях своих, подобно дворянству, может решить частные ссоры, но приговоры его не имеют силы.

Народ

По малому населению Сицилии и по редкому плодоносию ее можно судить о крайнем утеснении народа, который не столько ленив, как вообще о том думают. Народ платит дворянству известную подать; зажиточные крестьяне берут поместья их на откуп; земля, на которой другие крестьяне поселены, есть их собственность; контракты на откуп заключаются не менее как на 20-летний срок. Если при сем положении не затрудняемы были бы средства к возможности приобретать и умножать стяжание, то сицилийцы могли бы почесть себя счастливыми; но дворянство, чрез происки с давнего времени присвоив хлебную торговлю и сделавшись монополистами, разорило землепашцев; и хотя со времени пребывания короля в Палермо употребляются все средства к истреблению сего закореневшего зла, но, с одной стороны, продолжающаяся война на твердой земле препятствует благому намерению короля, а с другой, народ, обнищавши, не может так скоро поправиться. При всех употребляемых поощрениях земледелец, испытав, что в продолжение нескольких лет запрещение и позволение вывозить хлеб не подлежит постоянному закону, и ныне, по мере ходатайства английского министерства у двора, иногда мгновенно переменяются, то неизвестность, принесет ли урожай какой прибыток, побуждает поселянина не слишком стараться об улучшении земледелия. Леность и небрежение его суть необходимые следствия слабости правления и злоупотребления власти высших чиновников.

Народ, живущий на земле плодоносной, влачащий жизнь в крайней бедности, ищет других средств к пропитанию своему. Праздность, как мать пороков, порождает злодеяния. Правительство, не искореняя их в самом источнике по медленности судопроизводства, в некотором отношении поощряет преступления, и многочисленные шайки разбойников на свободе грабят внутренние провинции Сицилии. В уездных городах, принадлежащих дворянству и духовенству, нет никакой земской полиции; ибо сии властители почитают себя в замках своих безопасными. Кроме приморских городов, во всех других нет ни одной роты солдат, малые отряды полицейских сыщиков, находящихся в городах, королю принадлежащих, будучи не в силах воспрепятствовать разбоям, чрез послабление только обогащаются; потому-то здесь быть разбойником и сбиром почитается выгодным ремеслом. Путешественник не может иначе сохранить жизнь и имущество свое, как наняв для сопровождения себя сильный отряд молодых людей, которых во всяком селении находится достаточное число и на честность и храбрость которых совершенно положиться можно. Многие из природных жителей платят разбойничьему атаману за пропуск и получают от него билет для безопасного проезда чрез известное расстояние. Если бы что у них было отнято, то по предъявлении билета все без малейшей утраты и замедления будет возвращено или уплачено деньгами.

Правление[100]

Король Рожер по изгнании сарацинов из Сицилий, верховную власть поручил парламенту, состоящему из следующих трех государственных сословий: 1-е, поместного дворянства, предводитель которого князь Бутеро есть наследственный президент и непременный генерал-капитан военной силы; 2-е духовенства, состоящего из трех архиепископов, всех епископов, аббатов, приоров и депутатов от разных орденов числом до 70; архиепископ Палермский есть глава духовенства; 3-е представителей народных, назначаемых депутатами от 42 главных городов и 310 малых, принадлежащих баронам. Каждый подданный, имеющий собственность, при избрании депутатов подает голос. Глава сего сословия (Braccio Dominicale) есть претор или градоначальник Палермо. Достоинство сие в великом уважении, ибо претор в отсутствие президента заступает его место и, кроме того, как глава народных представителей, имеет великое участие в правлении. Парламент сей есть верховное судилище и все власти ему подчинены; он налагает подати и назначает суммы расходов. Король имеет право созывать и распускать парламент по своей воле, чрез канцлера он предлагает на совещание оного всякий новый закон. Канцлер (il Protonotario), предложив волю короля и избрав 12 депутатов, называемых защитниками народа, выходит из присутствия. Несмотря на сей обряд, власть королевская соделывает решения парламента бессильными.

Гражданское правление состоит из четырех трибуналов. 1-й Королевская палата, разделяемая на гражданский и уголовный суд, решит окончательно все дела. 2-й Трибунал королевских имуществ (Patrimonia del Re, o Della Ragia Camera) управляет королевскими доходами. 3-й Юнта есть мессинское городовое правление, учрежденное с того времени, как город сей лишен за возмущение великих своих преимуществ. 4-й Консистория решит апелляционные дела или рассматривает определения первых двух трибуналов. Советники сих четырех трибуналов, судья, президенты, адвокаты и фискалы назначаются королем.

Папа Евгений IV предоставил королю Рожеру права своего легата; почему короли сицилийские издревле и одни из католических королей в духовном и светском отношении почитаются от пап независимыми.

Вследствие сего преимущества владетели Сицилии для управления дел, папскому легату присвоенных, учредили духовный трибунал, называемый la Monarchia Regia. Трибунал сей состоит из четырех духовных министров, доктора канонических прав, называемого Monsignor della Monarchia, адвоката, фискала и прокурора. Апелляционные духовные дела окончательно решатся в сем трибунале. Другое духовное судилище называется Трибунал крестовых походов. В 1095 году папа Урбан II предоставил тем подданным христианских государей, которые пойдут в Палестину для завоевания гроба Господня, многие преимущества, между прочими позволение в посты есть молочное. Папа Александр VI новой буллой, по особенной благосклонности к королю Фердинанду Католику, подтвердил сие преимущество для его подданных королевства Испании и Сицилии. Архиепископ Палермский, как примас духовенства, есть генерал-комиссар сего трибунала, коему подлежат другие, во всех городах учрежденные. За позволение в пост употреблять молочное трибунал сей получает ежегодного дохода до 600 000 рублей, которые обращаются на содержание галер или на выкуп христиан, в плену у турок находящихся.

Инквизиция существует только по одному названию; власть сего судилища очень ограничена и пресечены все способы к злоупотреблениям. Несмотря на сие, никто, однако ж, не смеет похваляться своим безверием или превратно толковать принятые обряды веры. Судилище сие и при первоначальном своем учреждении испанскими королями не смело употреблять тех жестоких средств, кои были в обыкновении в Испании и Италии; народ противился сему, дворянство не терпело, чтобы испанский монах самовластвовал над ними. Все слишком ревностные инквизиторы за малейшее насилие, особенно когда они дерзали входить в разбирательство поведения и мнений баронства, неукоснительно были умерщвляемы рукой убийц.

Город Палермо, по древним своим преимуществам, управляется особым сенатом, состоящим из претора и шести сенаторов. Претор сверх того управляет хозяйственной частью и есть глава народных представителей в парламенте. Сенаторы, избираемые из грандов испанских первой степени, подобно римским сенаторам носят пурпуровые тоги. В уголовном суде председательствует так называемый юстиц-капитан; он же и предводитель дворянства. В Преторианском суде заседают трое судей, избираемых погодно королем из палермских граждан; они присутствуют также в уголовном суде и, участвуя в распоряжении городовых доходов, состоят в повелении претора.

Законы и судопроизводство

Сицилийские законы рассеяны и смешаны во многих старых толстых томах и кипе новых указов, которые в руках судей, подобно хамелеону, принимают на себя всякий цвет и изменяют оный в тех вещах, к коим приближают они сие животное; ибо одна власть, которая превыше всех законов, не судит, а только соглашается, что всякий цвет хорош. Власть сия иногда видит, что беспорядки со дня на день умножаются, что болезнь в теле государственном укореняется; слышит вопли страдающих; знает, что для пресечения сего зла надобно принять на себя некоторый труд или стоит только пожелать оного; но предполагая от излишнего напряжения сил своих более вреда нежели пользы, не делает никакого движения… И таким образом, борясь между предположениями и сущностью, не замечает смятения, не внемлет стонам, привыкает к немощи и излечения оной ожидает от случая или поверяет его таким людям, кои для польз своих единственно стараются о продолжении болезни.

Судопроизводство в Сицилии есть самая недостаточная, самая запущенная часть народоправления. Прежде, нежели дело достигнет трона, оно должно пройти, считая от баронского, чрез шесть судов, и часто случается, что государственный секретарь (Maestro Secreto), заметив малейшее отступление от приказного обряда, отсылает оное назад для рассмотрения снова, начиная с нижней инстанции, и потому дела праведные и неправедные продолжаются целые веки. Посему-то тяжбы здесь бесчисленны, ябеда составляет игру, изощряющую хитрость, подлог и обман; все небогатое дворянство в оной упражняется для того, чтобы чем-нибудь себя занять, избавиться военной службы, где нельзя нажиться страстью богачей иметь без нужды надобность в человеке, знающем ябеду для защищения их в суде от напраслины.

Стряпчие называются здесь докторами прав, и название сие им весьма прилично; они лечат сутяг точно так, как у нас лекари притворно больных – берут деньги и дают только пить воду с сахаром. Несмотря на то, что докторов здесь очень много, каждый из них нередко получает в год от 20 до 30 000 рублей, и сие делается, однако ж, законным образом по условию. Если дело сомнительно или запутано, приглашаются на совет другие правоведцы, общее мнение скрепляют они подписью, и доверенный доктор по сему наставлению ведет дело. Заботы докторов состоят в том, чтобы согласить судей, которые, получив за труды свои воздаяние наличной монетой, без труда убеждаются в том, в чем кому угодно. Судьи, а более секретари, на коих судопроизводство вращается как шар земной на своей оси, с давнего времени сделав привычку получать великую прибыль, не берут мало и считают за грех нажить в год менее 60 000 рублей. Они всякими способами спешат набить свой карман; ибо король переменяет их чрез каждые два года. Судьи и секретари получают малое жалованье и избираются из стряпчих.

Я один раз ходил в Королевскую палату. Какой шум, теснота, нечистота и духота; это храм неправды, где все ябедники, криводушные толкователи законов, приказные пройдохи стремятся отличить себя на поприще обманов. Президент, адвокат-фискал и трое судей сидели вокруг стола; всем им вместе было не менее 400 лет. Один из них потел под тяжестью большого парика, другой прохлаждал себя веером, третий зевал, четвертый спал; стряпчий, поднявшись на носки, держа в руках толстую тетрадь, кричал во все горло: La senta! La senta! послушайте! послушайте! И никто его не слушал: ибо дела читают только для одной формы. Решения суда, будучи основаны на сбивчивых и сомнительных законах, не имеют силы, и только одна воля и желание короля приводится в исполнение. Судьи, обязанные давать отчет в своих мнениях высшим чиновникам, зависящим от самопроизвольной власти, не могут быть беспристрастными хранителями законов и никогда не страшатся наказания за несоблюдение оных; ибо когда бы законы были ясны и точны, то не нужно бы было столь часто испрашивать королевские повеления, и судьи, так сказать, на каждом шагу никак не смели бы ошибаться. Тогда и самый хитрый правоведец из противоречий указов не мог бы извлечь своего оправдания; ибо наказание немедленно бы следовало бы за преступлением.

Приказный слог учен и надут; в нем столько повторений, столько «вышереченных», «нижеименованных», «дондеже», «паки», «убо» и «сугубо», столько выходок из римских прав и примеров из древней и Священной истории, что, читая или слушая дело, как говорится, уши вянут; нет никакой связи, нет силы, красноречие самое педантическое; ибо дела пишутся единственно для того, чтобы длинным, бестолковым разглагольствованием наскучить судьям, принудить их скорее подписать оные, что и делается ими; ибо они знают, что дело после них будет рассматриваться еще несколько раз и что за сумбур им ни слова не скажут; ибо и самые злоупотребления остаются без внимания. Они, не входя в обстоятельства дела, не внимая даже здравому смыслу, подписывают только те из них, за которые отсчитано им звонкой монетой.

В уголовном суде дела текут столь же медленно, как и в гражданской управе. Сажают в тюрьму без разбора; почему иногда невинные, еще до рассмотрения их обвинения, от заразительного пара и омерзительной нечистоты умирают в оных. В сравнении совершаемых здесь убийств смертная казнь очень редко бывает. В уголовном преступлении, несмотря на несомнительные обличения, закон требует добровольного признания; но доколе преступник не признался, его сажают в тюрьму, и если в сей гробнице, лишенной света и воздуха, высидит он четыре года, то отсылают на галеры. Тому несчастному, которому уже прочтен смертный приговор, дается для оправдания отсрочка на месяц; тут нельзя не заметить благотворной цели законов. В сию ужасную для осужденного отсрочку к защите его является так называемый стряпчий бедных, на которого праводушие и честность всякий несчастный положиться может; ибо король на почтенное звание сие обращает особенное свое внимание и избирает в оное наиболее мужей бескорыстных, богатых, а более всего кротких и великодушных.

В столь многих недостатках, в сем хаосе гражданского управления, которого беспорядки, конечно, угнетать могут подданных более самой войны, есть и нечто доброе. Я разумею сословие стряпчих, которые, не подражая и не следуя правилу собратий своих: «любить ябеду и жить на разорении тяжущихся», имеют свое честолюбие и свою славу. Первостатейные стряпчие добрыми делами своими заслужили в обществе великое уважение. Они, имея надзор над младшими, без просьбы берут на себя защищать бедняка от неправд богатого; берут на себя все издержки судопроизводства и ни под каким видом и малейшего знака признательности за труды в таком случае не принимают. Другие не иначе принимают на себя ходатайство по делу, как по убеждении в правоте и справедливости просящего, и если сии получают условленную плату, то равно, как и первые, могут гордиться именем защитника невинности. Объявление судебных приговоров рождает удивительное соревнование и есть основание той чести и правоты, которая без робости в благородном стремлении заслужить одобрение и похвалу благомыслящих, в судах смело возвышает глас истины, часто изъясняется в оскорбительных выражениях на счет правительства, и к чести короля должно сказать, что он сих достойных людей особенно уважает и старается отличать их своей милостью и лаской. Пример такого поведения первостепенных стряпчих имеет благотворное влияние и на подчиненных, видящих, что одно средство нажиться честным образом есть заслужить доверенность публики, которая не иначе приобретается, как прилежанием, знанием и бескорыстием. Труд их не остается без награды, ибо более известные доктора прав, имеют значительные имущества.

Власть короля. – Доходы. – Войска

Власть короля не ограничена; она подкрепляется любовью народа, и ныне, со времени пребывания его в Сицилии, от феодальной системы едва ли тень осталась. Могущество дворянства от многих причин ослабло, и королю для присвоения законным образом власти баронства препятствуют нынешние его стесненные обстоятельства, политическая его зависимость от англичан, а наиболее то, что от лишения дворянства вдруг всех преимуществ народ неминуемо был бы разорен; престол лишился бы сильной опоры, казна от своевольства праздного народа лишилась бы большой части доходов, и король, вместо беспорядков, от малого числа дворян происходящих, долженствовал бы бороться с буйством толпы невеж, которые до сего времени удерживались в должном повиновении только властью и попечением дворян. Освободить народ от всякой подчиненности, к которой он уже привык, значило бы дать ему оружие и против самой самодержавной власти, от которой неминуемо он стал бы требовать не одних повелений; но и причин, побуждающих к объявлению оных; ибо вольность народа с самовластием несовместна.

Государственный годовой доход, состоящий из разных податей и сборов, простирается до 5 000 000 рублей. Регулярных войск, включая и гвардию, считается 22 000. Солдаты, хотя и не так выправлены, не так ловко маршируют, однако ж стреляют исправно и очень метко. Конница легка и на прекрасных лошадях. Войско одето красиво и даже богато; содержание получает безнужное; но, что всего важнее, оживлено духом мужества. Многие полагают, что итальянцы вообще не способны к военной службе; но сие, говоря вообще, несправедливо. Италия во все времена славилась хорошими генералами, и хотя итальянцы не походят более на римлян и изнежены до того, что солдаты не имеют воинственного вида; однако ж, если они подчинены будут искусному генералу, то никакому народу не уступят в храбрости. Итальянские войска под предводительством Наполеона, столько отличившиеся во многих сражениях, особенно в Ваграмской битве, мнение о их неспособности могут совершенно опровергнуть. Сицилийские гренадеры под начальством герцога Гессен-Филиппстальского, защищавшие Гаэту, также заслужили имя храбрых даже и от самых французов, которые не всегда и не очень охотно отдают справедливость своим неприятелям.

В начале 1808 года, когда в Неаполе готовилась экспедиция для покорения Сицилии, Фердинанд объявил об опасности отечества. Народ, дворянство, духовенство, все сословия вообще изъявили неожиданную многими готовность умереть за короля. при сем обнаружилась закоренелая ненависть сицилийцев к неаполитанцам.

Народ гласно просил дать им начальников из природных сицилийцев, и когда король снизошел на просьбу сию, то в три недели явились добровольно на службу 52 000 челов. подвижной милиции, кои иждивением дворянства были уже одеты, а оружием снабжены англичанами. Нам приятно было видеть, что мундир и экзерциция сего народного ополчения были точно такие, какие наша пехота имела в царствование императрицы Екатерины II.

С некоторого времени носились слухи, будто британское правительство вознамерилось воспользоваться бессилием короля и предложить ему за корону пансион; но едва милиция стала под ружье, все неприятные вести умолкли, и конечно, оные были неосновательны; ибо англичане, занимавшие Мессину, Катаньо, Сиракузы и Мелацо, будучи малочисленны для защищений сих крепостей от французов, и как сохранение Сицилии было им необходимо для удержания Мальты, то все укрепленные места, против Калабрии лежащие, были сданы без малейшего сопротивления королевским войскам, и англичане, до сего бывшие господами, сделались гостями; войска их остались в тех же крепостях под названием вспомогательных; сверх того от английского парламента назначено королю пособие для содержания в готовности всей его армии. Со всей вероятностью сказать можно, что Наполеон в покорении Сицилии встретит многие препятствия, он не найдет здесь своей партии; ибо хотя и есть недовольные правительством, но сии, равно как и преданные, страшатся его владычества. Сицилийцы еще не забыли тиранства нормандских пришлецов, и они еще те же самые, которые на Сицилийской вечере обагрили руки в крови французов.

Флот неаполитанского короля состоит из одного корабля, 3 фрегатов и 20 канонирских лодок.

Фердинанд IV есть самая благость; ясное, всегда веселое лицо изображает всю кротость души его. Судьбе угодно было обременить его многим несчастьями и потерями; но он не унывает, надеется на Бога и переносит все неприятности с непоколебимой твердостью. Когда Наполеон пророческим тоном объявил армии своей, занимавшей Неаполитанское королевство, скорое завоевание Сицилии, то добрый Фердинанд в шутку тогда сказал: «Наполеону не удастся согнать меня с земного шара, я с оружием в руках и моими Борбонами[101] всегда буду королем». Сим Его Величество хотел сказать, что он как царь будет защищаться и умрет с честью Бурбонов. Король обожаем народом. Некогда проезжал он городом на любимую свою охоту, птичную ловлю; народ так столпился на улице, что коляска его насилу могла двигаться. Король с добрым видом, дав поцеловать руку ближайшему к нему лазарону, едва успел сказать: «Перестаньте же кричать и дайте мне дорогу», как народ расступился, клики: «Да здравствует отец наш!» умолкли, и что ж я увидел? Едва король несколько отъехал, чернь обратилась к тому нищему, который удостоился поцеловать королевскую руку, и все стремились обнимать его, как освященного прикосновением помазанника. Конечно, думал я в себе, и самые победы не заставили бы любить короля более, сколько теперь любят его в несчастии. Король ездит всегда без свиты, просто в сюртуке, редко в мундире. Он так близок народу, так доступен, что благодушие его иногда делает лазаронов слишком докучливыми и наглыми. Один раз, когда в Неаполе вздорожал хлеб, народ, бежал за его экипажем, кричал: «Отец наш! хлеб дорог!» Король так же ехал на охоту, и что же он сделал? Велел везти себя в городовое правление и, вошед в присутствие, спросил: «Почему хлеб так вздорожал?» Президент объяснил и доказал, что цена очень умеренна и уменьшить оной невозможно. «Очень хорошо, – отвечал король, – уменьшите от фунта ползолотника и объявите цену полбайоном меньше».

Фердинанд, будучи уже в преклонных летах старости, с некоторого времени большую часть забот правления предоставил королеве, и Каролина, обладая высоким умом матери своей Марии Терезии, имеет и ее характер и так же управляет Сицилией, как сестра ее Мария Антуанетта управляла Францией. Она искусной рукой твердо держит бразды правления; она распоряжает всем; дает повеления министрам; располагает движениями войск; строптивость дворян обезоруживает лентами, ласками и призыванием их ко двору; своевольства палермской черни воздерживает строгой полицией: она все знает, что вокруг нее делается; знает, что делают и думают в Неаполе, соображает свои действия с обстоятельствами и тайными сношениями с прежними подданными, более беспокоит Неаполитанского короля, нежели опасается его силы. Будучи в видимой зависимости от английского министерства, она не иначе уклоняется пред необходимостью, как с достоинством. В сношениях с неприятелем она непреклонна. Наполеон предложил чрез бракосочетание дочери ее с Мюратом соединить в потомстве их наследство короны обеих Сицилий. Королева изъявила несогласие свое таким тоном, что униженный, пристыженный оным победоносный рыцарь в движении гнева положил во что бы то ни стало покорить Сицилию и в прокламации своей к Неаполитанской армии употребил неприличные выражения. Несмотря на представление, что без покровительства флота невозможно украдкой высадить на рыбачьих лодках достаточного числа войск для покорения Мессины или какой другой крепости, защищаемых значительной армией и сильным корабельным и гребным флотом, Наполеон дал решительное повеление исполнить его намерение, и из десятитысячного корпуса ночью, во время штиля, перевезенного из Реджио, к югу от Мессины, едва ли третья часть спаслась; прочие несколькими канонерскими лодками без защиты были потоплены в проливе и весьма малое только число досталось в плен.

Королева поступки свои с французами соображала по точной взаимности с их действиями, и сия мысль, как известно, очень тревожила Наполеона; ибо он опасался, чтобы и другие его неприятели не вздумали так же с ним обходиться; тогда, конечно, пришлось бы ему от многих выгод отказаться. Фра Дьяволо, славный партизан калабрский, по несчастью, попался в плен. Неаполитанский король определил, как преступника, замучить его лютой казнью; королева, узнав о сем, предупредила, что она за смерть своего генерала прикажет казнить тем же образом 6 французских штаб-офицеров, находящихся у нее в плену. Иосиф не послушал; Фра Дьяволо был колесован и четвертован в Неаполе; 6 несчастных французов в Палермо как преступники казнены были на эшафоте. Мюрат, сменивший Иосифа, определил всех солдат и офицеров, уроженцев Неаполитанского королевства, оставшихся в службе короля Фердинанда и попавшихся в плен, как изменников расстреливать. Королева уведомила его, что она ранг за ранг и число за число будет расстреливать французов, находящихся у нее в руках…

Древности

В заключение описания достопамятностей Палермо считаю не бесполезным для пополнения моих замечаний предложить нечто о древностях Сицилии, о которых в русском переводе прекрасных писем г-на Брайдона ничего не упомянуто, вероятно, потому, что г. Кампе, издавший путешествие Брайдона на немецком языке, статью о древностях выпустил.

Большая часть сицилийских писателей согласно утверждают, что сицилийцы происходят от Хама, сына Ноева, который есть Сатурн, построивший великий город Камезену. Бероз думает, что оный от испортившегося первого имени назывался потом Камарина; напротив, Гварнери, Каррера и другие уверяют, что Камазена была у подошвы горы Этны, между Ачи и Катаньей, против трех голых скал, кои и доныне сохранили имя Циклопов. Каррера упоминает об одной надписи, виденной им на развалинах Ачи, оправдывающей его предположение. Он к тому прибавляет, что Хам был великий злодей и прозван за то Esenus, то есть бесчестный. Фацелло говорит, что он женился на родной своей сестре Рее. Церера, дочь их, царствовавшая в Сицилии, не имевшая пороков отца своего, славилась красотой, кротостью и мудростью. Она из пшеницы и винограда, кои сами собой в великом изобилии тогда произрастали, научила подданных своих приготовлять хлеб и делать вино. Прозерпина была столь же прелестна и добродетельна, как мать ее Церера. Оркус, царь Эпирский, желал иметь ее своей супругой, что и подало грекам случай к вымышлению басни о похищении Прозерпины Плутоном, богом Ада, ибо Оркус был нрава сурового и угрюмого.

Церера была первым божеством Сицилии. Говорят, что и ныне находятся медали с прекрасным изображением богини, а на обороте с хлебным колосом. Она построила свою столицу на вершине высокой горы в средине острова и назвала оную по имени горы – Энна. Ныне на месте сем стоит город Кастрожовани, в коем никаких остатков от Энны не видно.

Цицерон, по местоположению Энны в самой средине Сицилии, называет ее Umbilicus Siciliae; страну же вокруг оной уподобляет земному раю, наполненному тенистыми рощами, чистыми ручейками и лугами, кои во всякое время года покрыты душистыми цветами. Храм Цереры, в Энне находившийся, был в великом уважении. Фацелло повествует, что когда город был взят рабами и варварами, то они не смели коснуться к сокровищам храма, которых в оном было гораздо более, нежели во всем городе. Развалины сего капища ныне едва приметны. Храм Венеры Еречинской (Erecine), только славный и известный во времена идолопоклонства, построен был на вершине горы Ерикс или, по сицилийскому произношению, Ериче.

Ныне гора сия называется Сан-Жулиано. Греческие, римские и сицилийские историки согласуются, что храм сей столь же древен, как и храм Цереры в Энне. Диодор пишет, что Дедал после бегства своего из Крита украсил здание сие многими статуями. Эней, по разорении Трои прибывший со флотом своим в порт Дрепани (ныне Трапано), находящийся у подошвы горы Ериче, по смерти отца своего Анхиза принес храму сему богатые дары. Вергилий, недовольный щедростью своего героя, вопреки мнению всех писателей, утверждает, что Эней положил и основание храму, который впоследствии и римляне столько же уважали, как и греки. Число жрецов и жриц было при оном столь велико и издержки на храм сей столь непомерны, что 17 городов едва могли содержать оный с надлежащим приличием.

Большие стаи голубей, почитавшихся, как известно, спутниками Венеры, перелетая в начале осени и весны из Италии в Африку или возвращаясь оттуда, для отдыху садились на горе Ериксе вокруг храма. Суеверный народ, думая, что сама богиня посреди них находится, в сие время приносил ей жертвы. Женщины обязаны были исполнять в точности обряды, на сей случай установленные, боясь прослыть лицемерками; и самые целомудренные из них охотно оным следовали и не подавали повода упрекать себя в уклонении от жертвоприношений. Уверяют, что женщины ерикские и дрепанские с нетерпением ожидали появления голубей и, чтобы удержать их долее близ храма, они приносили с собой для них корм. Красота женщин сих мест, и поныне прелестных, конечно, подали мысль на горе Ериче, а не в другом месте, как говорит в описании древностей Сицилии барон Риедезель, установить сей особенный обряд в честь богини любви, точно, как и в древней Греции по причине красоты женщин в Книдах чествовали Венеру подобным же бесстыдием.

Храм святого Жулиана заступил ныне место капища Венеры. Сицилийцы имеют большую веру к сему святому, ибо думают, что когда Трапани был стеснен осадой, в то время cв. Жулиан, вооруженный, явился на стенах и явлением своим толико устрашил неприятеля, что оный обратился в бегство; и с тех пор город никогда не был угрожаем нападением.

На горе Ериче и ныне находят медали, но, кроме кусков мрамора с едва приметными следами надписей, нет никаких более остатков, свидетельствующих о существовании храма Венеры. Светоний уверяет, что оный в царствование Тиверия кесаря был возобновлен; напротив, Страбон утверждает, что оный в его время был оставлен, и сие более вероятно; ибо остатки многих зданий, воздвигнутых при Тиверии, еще сохранились.

Сицилийские писатели, согласно с Вергилием, полагают, что Эней, оставшись после сожжения кораблей своих на суше, построил город Ериче, в честь матери своей Венеры; другие же утверждают, что храм сей богини построил Эрикс, другой сын ее, старейший Энея, тот самый, который был убит Геркулесом. Место сие и доныне называется Геркулесово поле (il Campo d’Hercole).

По причине удивительного плодородия долин, окружающих Палермо, город сей в древние времена назывался Панормус, что на древнем греческом языке означало Всесад; другие же с большей вероятностью утверждают, что оный именовался Pan-ormus от греческого слова Все-Порт, по причине обширности и удобности гавани его, которая даже и в тех местах, где ныне могут приставать только небольшие суда, была столь глубока, что Велизарий во время войны с готами, обладавшими Сицилией, поставил корабли свои под самыми стенами Палермо. Последнего названия теперь по значению слов Все-Порт не можно приписать Палермо; ибо малая гавань обмелела от ужасного наводнении, коему Фацелло был очевидец. Сей историк говорит, что вода, с ужасным стремлением вырвав часть стены подле дворца, разрушила до основания две тысячи церквей, монастырей и домов, поглотила три тысячи человек, и малая гавань наполнилась развалинами домов.

После Камезены Палермо почитается древнейшим городом Сицилии. Епископ Луцерский полагает, что он основан был во времена патриархов. Он доказывает сие одной халдейской надписью, найденной 600 лет тому назад в царствование Вильгельма II и переведенной на латинский и итальянский языки. А как и ныне находят в окрестностях Палермо остатки надписей на сем языке, то епископ и заключает, что город построен был халдеями в первых веках от создания мира; вот буквальный сей надписи перевод: «Когда Исаак, сын Авраама, царствовал в долине Дамской и когда Исайя (Ejaii), сын Исаака, управлял Идумеей, тогда великое число евреев, последуемых жителями Дамаска и Финикии, пристало к сему треугольному острову и поселилось в сем прекрасном месте, которому и дали имя Pan-ormus».

Епископ перевел другую халдейскую надпись, находящуюся на древних западных городских воротах; перевод сделан на латинском. Здесь сообщается оный от слова до слова на русском языке: «Нет другого Бога, кроме единого Бога; нет другой власти, кроме сего самого Бога. Нет другого победителя, кроме того Бога, которому мы поклоняемся». Начальник сей башни есть Сафю (Sapru), сын Елифара (Eliphar), сына Исайи (Esaii), брата Иакова, сына Исаака, сына Авраама. Имя башни сей есть Баих (Baych), а к ней ближайшей – Фарат (Pharat). На первой башне были и другие надписи, но так изгладились, что оных, при всем старании, Фацелло разобрать не мог.

Один ученый палермский антикварий уверяет, что Pan-ormus на халдейском, равно как и на еврейском, значит «рай» или «прекрасный сад», и что греки, поселившиеся на том месте, где жили первые, оставили городу прежнее его имя. Он присовокупляет к тому, что Pan-ormus на арабском языке означает Все-Вода, почему и арабы, обладавшие оным, сохранили городу тоже древнее название.

В архиве хранятся толстые тома о достопамятных древностях Палермо. Вот еще одна и последняя басня, которая, как относящаяся к чести женщин, достойна быть здесь помещена. Историки сицилийские повествуют (неизвестно точно, в какое время и в какое царствование), когда Палермо осажден был сарацинами, терпел голод и у воинов не доставало материалов для делания тетивы к лукам, и когда город был уже в том состоянии, что не мог долее сопротивляться, одна женщина (имя также пропущено) из любви к отечеству предложила другим женщинам пожертвовать для спасения оного волосами, дабы воины могли употребить их на тетивы. Палермитанки обрезали прекрасные свои волосы и, как уже известно, что нежный пол есть и будет первой побудительной причиной для возбуждения храбрости в мужчинах, то воины палермские, одушевленные сей великой для красоты и прелестей жертвой, с таким мужеством продолжали защищаться, что сарацины были утомлены, разбиты и город освобожден от осады. Палермитанки могут гордиться сим славным для них происшествием, воспетым, как того и ожидать должно, многими им преданными поэтами. «Волосы наших женщин, – сказал один из них, – всегда употребляются для той же цели; но они ныне бросают только те стрелы, кои приуготовляются самим Купидоном, и употребляются только для любовных связей».

Минеральные воды. – Произведения. – Торговля

На всем пространстве Сицилии находится много минеральных вод; одни из них слишком горячи, другие столь холодны, что восходят одной степенью выше точки замерзания и, однако ж, никогда не обращаются в лед.

Во многих местах острова находятся источники, на поверхности коих плавает род масла; земледельцы жгут оное в своих лампадах и употребляют на многие другие надобности. Источник при Никосии, называемый il Fonte Canalotto, заслуживает особое примечание. Он всегда покрыт бывает толстой, смоленого свойства пеной; поселяне употребляют оную как самое действительное лекарство от сильных простуд и других болезней. Вода одного небольшого озера при Назо, будучи чиста и прозрачна как стекло, имеет удивительное свойство чернить все вещи, в оную погружаемые. Серных бань в Сицилии очень много; в Тремити находящиеся почитаются лучшими. Оные бани славны были во времена римлян. В некоторых местах Сицилии и на островах, близ нее лежащих, из недр земли выходят испарения. В большом отдалении от Этны находят лаву, пемзу и ноздреватые камни, извергаемые огнедышащими горами, почему и должно заключить, что Сицилия, так как и Липарские острова, произошла от подземного огня. В трех верстах к западу от Палермо, у самого морского берега, находятся многие горячие ключи, которые со дна моря с такой силой выбиваются, что песок там волнуется, вода высотой до двух аршин очень горяча, а далее холодна как лед. Где глубина невелика, там испарения выходят от холодной, а не от теплой воды.

Главное произведение и, можно сказать, богатство Сицилии, есть пшеница. Почва земли без унавоживания и при дурном возделывании столь плодоносна, что одна жатва обыкновенного урожая дает для продовольствия всего народонаселения на семь и на восемь лет вперед. Сицилийцы молотят хлеб, как у нас крымские татары, лошадьми, сохраняют же оный совсем особенным образом. В сухом грунте высекаются погреба, пшеница тотчас, как обмолотят, ссыпается в сии кладовые, которые на поверхности земли имеют небольшие отверстия; а дабы внешний воздух и дождь не могли проникнуть в погреба, отверстие со тщанием закрывается и хлеб таким образом гораздо долее, нежели у нас, сберегается.

Растение, которого зола почитается наилучшей для делания стекла содой, с большим тщанием здесь возделывается и приносит поселянам большой прибыток. Дикий мед, особенно вокруг Этны собираемый, предпочитается другим и высоко ценится. Сахар не составляет еще предмета для внешней торговли, но для домашнего употребления в довольном количестве расходится. Солодковый корень и сок, из оного выжимаемый, также составляет предмет, выгодный для промышленников; манна же есть, конечно, полезнейшее произведение Сицилии. Сие драгоценное лекарство извлекается из дерев, известных здесь под именем морских ясеней. В июле месяце в продолжение наибольших жаров на коре оных дерев делают насечки, откуда вытекает густой сок, подобный прозрачной смоле и скоро твердеющий на солнце. Зернистая манна, сама собой вытекающая из дерева, как наилучшая с большим тщанием укладывается в небольшие коробочки. Крестьяне насекают деревья всегда с одной стороны, а другую оставляют для следующего лета. Каждое дерево дает в год полфунта и целое столетие может таким образом приносить пользу.

Торговля, несмотря на войну, со времени пребывания короля столько улучшилась, что произведений мануфактурных и необработанных отпускается уже вдвое более прежнего. Сицилийцы имеют достаточное число своих судов, но по преимуществам, данным англичанам, оные большей частью остаются в гаванях без всякого дела.

Сицилия, бесспорно, есть наилучшая страна в Европе: по справедливости назвать ее можно садом Европы. Почва земли от множества вулканических частиц чрезмерно плодоносна. Провинции Валь да Ното и Валь ди Мацара изобилуют хлебом, а Валь ди Демона плодами. Повсюду произрастают превосходнейший виноград, сахарный тростник, финиковые, писташные, масличные, апельсинные и цитронные дерева, а обыкновенные, как то: персиковые, миндальные, фиговые, шелковичные и пр. растут без призору в лесах. Удивительное множество источников и ключей, орошая и украшая сию прелестную страну, конечно, немало способствует изобилию. Пажити в окрестностях Этны, близ Катаньи, столь тучны, что скоту, дабы он не слишком ожирел, принуждены бывают пускать кровь. Луга и леса во всякое время года покрыты цветами и душистыми кустарниками; лаванда, розмарин, лилеи, ясмин и множество других растут здесь на открытом воздухе. Этна есть первой причиной такового удивительного плодородия.

Море, окружающее Сицилию, доставляет изобильную ловлю рыб. В Мессине в великом уважении угри, в Палермо тон, во всех других портах борбони, макрель, меч-рыба и множество других. Реки и малые источники также изобилуют рыбой. Из дичи почитаются за лакомство бекафиги и дикие павлины.

Царство ископаемых столь же богато: одних мраморов считается 51 сорт. Златоцветные, зеленые, черные с золотыми искрами почитаются лучшими. Яшмы, агатов, порфиров, карниолов, ляпис-лазури и других драгоценных камней считается до 300 родов. В недрах гор хранятся богатейшие жилы металлов и полуметаллов. Король обратил ныне особенное внимание на обрабатывание рудников, которые в правительство вицероев большей частью были оставлены. Сера, квасцы, купорос, киноварь, пемза и прочие произведения огнедышащих гор приносят значительный доход. Каменная, добываемая из озер при Марсала – фрапаникс – и вывариваемая из морской воды соль составляет наибогатейшую ветвь торговли. Мыльный камень, который есть и у нас в Крыму, по свойству своему употребляется крестьянами вместо мыла.

Словом, Сицилия, изобилуя всеми потребностями для жизни и роскоши, в руках морской державы, обращающей всегда наибольшее внимание на внешнюю торговлю и промышленность, могла бы скоро достигнуть до прежнего своего величия. Народонаселение ее, столь ныне малое по пространству, скоро умножилось бы, и Сицилия, не имея нужды заимствоваться от других земель чем-либо, приобрела бы чрез отпуск своего излишества великие богатства. Пребывание короля в Палермо, конечно, принесло уже значительные пользы; но многие злоупотребления в правлении требуют постепенного исправления. Война с сильным соседом требует пожертвований, несоразмерных с доходами, и благое намерение короля к улучшению всех частей народоправления сим немало затрудняется. Сицилийцы тогда только могут почесть себя счастливыми, когда торговля будет освобождена от стеснительных, самопроизвольных и часто переменяемых налогов; когда для облегчения внутренних сообщений будут сделаны дороги, которые в гористых местах едва проходимы только для вьючных ослов; когда гражданская управа будет основана на коренном и постоянном законе; когда власть королевская не будет иметь препятствий делать добро, а права дворянства и духовенства будут поставлены в надлежащих пределах, и когда, наконец, богатство дворянства и нищета народа придут хотя в некоторое равновесие.

Война с Англией. – Сдача фрегата «Венус» сицилийскому правительству

20 ноября, прибыв в Палермо, к крайнему сожалению нашему, по осмотре найдено, что фрегат имел столь многие и важные повреждения, без исправления коих невозможно выйти в море. Командующий фрегатом капитан-лейтенант Андреянов, представя российскому при Сицилийском дворе министру тайному советнику Дмитрию Павловичу Татищеву о необходимости приступить немедленно к починке фрегата, просил для скорейшего окончания оной нужной помощи от порта. Вследствие сношений с сицилийским правительством, по свезении пороха в королевские погреба, фрегат вошел в гавань, разгрузился и к 10 декабря руль был сделан новый, гротмачта, бушприт и бимсы, треснувшие во время шторма, первые укреплены шкалами, последние подперты новыми пиллерсами, пробоины, полученные в сражениях, были забиты и обшиты новой медью, трюм перегружен, крюйт-камора[102] исправлена, и фрегат внутри и снаружи весь выконопачен.

По таковом исправлении, получа на два месяца провиант, мы готовились идти в порт Феррайо, где находился капитан-командор Баратынский с кораблями «Св. Петром» и «Москвой», как вдруг слухи о разрыве между Россией и Англией подтвердились официальным сообщением, полученным английским министром в Палермо г. Друммондом от товарища его из Вены. Известие сие крайне опечалило двор и особенно тех жителей, кои равно привержены были как к русским, так и к англичанам. В самое сие время возвратилась в Палермо и английская эскадра, крейсировавшая у острова Маритимо для недопущения французской эскадры возвратиться из Корфы в Тулон[103]. Министр наш поручил доверенной особе разведать, почитают ли себя англичане вправе, по одному сообщению посла своего, пребывающего в Вене, начинать военные действия? Друммонд положительно объявил, что война за разрывом воспоследует непременно, что вице-адмирал Торнброу завладеет нашим фрегатом, отправит оный в Мальту и после сего, почитать ли оный пленным или свободным, ожидать будет дальнейших предписаний от лордов Адмиралтейства.

Объявление столь ясное и решительное соделывало выход нашего фрегата невозможным. Посланник Татищев старался узнать от сицилийского министра иностранных дел маркиза Чирчелли, что намерен делать двор его в случае начатия военных действий между Россией и Англией? Ответ его сперва был двусмысленный; но когда спросили у него, может ли в нынешних обстоятельствах оставаться безопасно российский фрегат в Палермском порте, он дал удовлетворительный ответ. Желая еще более убедиться в чувствах двора сего, Татищев объяснился с королевой, которая ему ответствовала: «Будьте уверены, что король никогда не поднимает оружия против России; император Александр был всегда нашим покровителем, и мы того никогда не забудем».

Между тем, хотя российская миссия 17 декабря и получила из Петербурга официальное известие о разрыве между Россией и Англией; но оное содержала в тайне в той надежде, что какое-нибудь неожиданное происшествие, принудя английскую эскадру выйти в море, подаст фрегату возможность беспрепятственно отплыть в Порт Феррайо, в Неаполь или в другую какую дружественную гавань. Ожидание сие было, однако ж, тщетно; английский министр весьма упорно домогался, чтобы фрегат «Венус» и все российские купеческие суда, в сицилийских портах находившиеся, были ему выданы. Король, изумленный таким смелым требованием, с неудовольствием и решительно отказался от поступка столь противного чувствам его; но англичане настояния свои начали подкреплять угрозами. Друммонд отказался от продолжения субсидий, платимых его двором, а главнокомандующий английскими войсками генерал Мур грозил, что не будет ограждать Сицилию от покушений, делаемых Иосифом Бонапарте, присовокупить остров сей к Неаполитанскому королевству. Российский посланник, видя, что ему долее в недоумении оставаться было нельзя, отнесся письменно к сицилийскому министру и, препроводя к нему печатный экземпляр с манифеста, в коем изложены были причины разрывы с Англией, требовал прямого и точного объявления, какое участие примет его сицилийское величество в войне сей. Ответ маркиза Чирчелли состоял в том, «что король, его государь, не может отделить выгод Англии от своих собственных, что порты Его Величества будут впредь заперты для российского флага и что присутствие фрегата „Венуса“ в Палермо не совместно ныне с настоящими обстоятельствами».

Ответ сей ясно обнаруживал бессилие короля Фердинанда и невозможность, в коей он находился, противостоять воле англичан, войска коих занимали Мессину, Сиракузы и почти все главные порты и крепости Сицилии. Поведение сицилийского двора было, следственно, последствием положения его и несчастной для него необходимости; ибо, без сомнения, союз с императором Российским столь же полезен был Фердинанду, сколько разрыв сего союза вреден для Его Сицилийского Величества. Россия же не имела надобности ни искать дружбы, ни отвращать разрыва с бессильным союзником. Одно токмо желание спасти как-нибудь фрегат «Венус» и доставить нам, служившим на оном, случай поддержать честь российского флага, заставило прилежно действовать почтенного посланника нашего. Видя, что маркиз Чирчелли, при всем своем благоразумии, верности к своему государю и преданности к России, не может свергнуть ига англичан, министр наш, для скорейшего достижения цели своей, обратился прямо к королю и королеве. Но маркиз, не получивши еще ответа на первую ноту свою, по настоянию англичан, подал новую, коей требовал, чтобы фрегат непременно оставил Палермо в течение одного дня. На сие министр наш ответствовал: что фрегат не может выйти из порта, когда на рейде стоит неприятельская эскадра; что последствия сражения между силами столь неравными не могут быть сомнительны, что фрегат, пришед в порт дружественный, в оном останется, и что, наконец, Его Сицилийское Величество будет императору Российскому отвечать за всякое оскорбление, причиненное его флагу.

Во время сих переговоров капитан наш, видя, что покровительство короля, зависящего от англичан, было очень ненадежно, решился, дождавшись крепкого попутного ветра, ночью оставить Палермо и, полагаясь на легкость фрегата, достигнуть другого, более безопасного союзного порта; почему и потребовал возвращения своего пороха. Сицилийское портовое начальство, сделав в оном сначала некоторое затруднение, наконец приказало доставить нам порох на своей канонерской лодке; но английский адмирал, несмотря ни на какое приличие, лодку с порохом задержал у своего корабля. Вскоре после сего насилия, того же 27 декабря, служащий при посольстве статский советник Петр Иванович Карпов, прибыв на фрегат, уведомил нас, что англичане вознамерились ночью напасть на фрегат, почему от имени министра просил капитана взять свои меры и для безопасности секретные сигналы и повеления поручить ему.

На рейде, на картечный от нашего фрегата выстрел, стояли 5 линейных английских кораблей, из коих два были стопушечные, а два фрегата нарочно для нас ходили под парусами при входе в Палермский залив. В сем крайне затруднительном положении, когда ни уйти, ни получить пороха было совершенно невозможно, капитан пригласил офицеров на военный совет и, прилежно разобрав все меры и средства, служащие к защищению фрегата, мы согласно положили и общим подписанием решение совета утвердили: 1) остаться в Моле; 2) на собственные деньги купить в городе такое количество пороха, которого было бы достаточно для мелкого ружья и верхнего дека пушек; 3) если англичане нападут на фрегат линейным кораблем, а не на шлюпках и не абордажем, тогда, расстреляв весь снаряд, фрегат сжечь.

Лейтенант Насекин послан был уведомить о сем министра, что капитан, офицеры и весь экипаж положили защищаться до последней возможности и решились лучше взлететь на воздух, нежели сдаться английской эскадре. Дмитрий Павлович, восхищенный сим извещением, пожав руку Насекину, отвечал: «Скажите вашему капитану, что я узнаю в нем русского! Намерение ваше самое героическое; но я надеюсь отвратить смерть храбрых людей, сколько бы, впрочем, ни славна она была для них. Если же не успею, то сам буду на фрегат и, оконча дипломатическое мое дело, за счастье почту разделить с вами вашу опасность».

Для приведения в исполнение решения нашего главнейшее затруднение было в покупке пороха. Уже вечерело, времени оставалось не более трех часов. Мы разослали всех наших знакомых покупать в городе порох. Капитаны бокезских корсаров, два брата Петровичи, первые привезли нам своих три бочки, за ними один за другим датские и греческие шкиперы доставляли нам, кто сколько имел, и таким образом в короткое время получили мы столько пороху, что могли действовать верхним деком и 3 пушками нижнего. Датские шкиперы вызвались помочь нам своими людьми; бокезцы по ревности не хотели уступить им сего преимущества, и мы, в самом деле не имея нужды в людях, отказались от сего предложения и просили снабдить нас только одним абордажным оружием; оного столько на фрегат доставлено, что каждый стрелок имел по три ружья и по два пистолета, а дабы они могли стрелять скорее, 40 человек определены были только заряжать и подавать готовые ружья стрелкам. Бокезские, греческие и датские шкиперы дали нам слово, что в то время, когда английские шлюпки пристанут к фрегату, они нападут на них своими, и как скоро фрегат будет зажжен, они зажгут свои суда и пустят их прямо на город.

По захождении солнца фрегат, снабженный достаточным количеством пороха и числом оружия, был обращен, так сказать, в сухопутную крепость. На верхней палубе для удобного стреляния из ружей сделаны подмостки, на марсах и русленях из офицерских постелей брустверы; ненужные порты нижнего дека наглухо заколотили; между нижних реев на веревках подвешен был балласт, который, когда неприятельские шлюпки пристанут уже к борту, должен был упасть прямо на оные. Пистолеты, сабли, копья, бердыши, ломы и аншпуги – все орудия смерти, были положены под руками. В таком оборонительном состоянии мы надеялись, что нелегко будет взять нас абордажем. После примерного ученья, когда всякий уже знал, что должен будет делать в сражении, капитан приказал собрать всех людей на шканцы и просил офицеров внушить им, сколь необходимо в глазах чужестранных народов при первой встрече и по объявлении войны в первом сражении с англичанами пожертвовать жизнью для спасения чести флага русского, и если в неравном бое мы погибнем, то англичане, по крайней мере, не могут похвалиться, что победили нас, что взяли наш «Венус»: храбрые матросы наши, из которых некоторые отличились еще в прошедшую с шведами войну, на убеждение сие охотно отвечали: «Рады умереть, Ваше Благородие! Не выдадим нашего „Венуса“, пока будем живы».

Намерение сжечь фрегат произвело в городе великое беспокойство, и как между тем всякий желал видеть, как англичане будут нападать, а фрегат и все суда, в гавани стоящие, будут гореть, то множество экипажей и народа до света стояли на набережной и на Моле. Маркиз Чирчелли сначала не верил сим слухам, но, когда министр наш объявил ему словесно, что нападение англичан на фрегат будет сигналом всеобщего пожара в Палермском порте, он столь был сим озабочен, что немедленно поехал к Друммонду и уведомил его об угрожавшем бедствии. Оба министра, нимало не желая, чтобы угрозы сии сбылись на самом деле, сообщили о намерении сжечь фрегат адмиралу Торнброу. Адмирал столь же, как и министры, был изумлен и, чтобы в точности увериться, около полуночи осматривал фрегат и, должно думать, что он не нашел возможным взять фрегат абордажем; ибо, хотя около 2 часов пополуночи и собрались английские шлюпки с солдатами у корабля «Кента», всех ближе к нам стоявшего; но когда у нас ударили тревогу в барабаны, то ни опять разъехались.

На рассвете 29 января, Ровлей, капитан 84-пушечного корабля «Орла» (Eagle) привез письмо, которого перевод от слова до слова здесь предлагается:

Его Британского Величества корабль «Роял-Соверин». Палермо

Государь мой!

Объявление войны между Великобританией и Россией дает мне право требовать от вас сдать Российский Императорский фрегат «Венус», под вашей командой находящийся, эскадре Его Британского Величества, под моими повелениями состоящей.

При обстоятельствах, в которых вы находитесь, побег и сопротивление ясно невозможно и следствием бесполезного защищения будет только верная потеря храбрых людей, вам подчиненных. Потому надеюсь, что не принудите меня к прискорбной необходимости поддержать мое требование силой оружия. Ожидаю немедленного ответа и есмь

Государь мой!

Ваш послушнейший покорный слуга

Эдвард Торнброу.

Вице-адмирал синего флага и Командующий эскадрой Его Британского Величества в Палермском заливе

1808 года января 10 н. ст.

Капитан Ровлей, вручив письмо, изустно притом объявил нашему капитану, что он имеет от своего адмирала предписание дать время на размышление не далее, как токмо до полудня; что ежели фрегат в срок сей не будет сдан эскадре Его Британского Величества, тогда принужденными найдутся употребить силу. Капитан Андреянов, подав руку Ровлею, сказал ему: «Я ответом не замедлю, но вот вам мое честное слово, что фрегат мой никогда не будет вашим!» Потом, оборотясь к собравшимся на шканцах офицерам и служителям, продолжал: «Господа! Ребята! Мы вчера дали друг другу слово и теперь, когда наступает решительная минута, конечно, не отступим от него…» На сие офицеры и весь экипаж отвечал: «Умрем все и не сдадимся». Английский капитан, удивленный сим кликом, не спрашивая, что оный значит, и не вступая в разговор, пожелав нам доброго утра, уехал.

Мне поручено было отнесть письмо Торнброу к нашему министру. Пришед в дом последнего очень рано, я разбудил людей, но Дмитрий Павлович не спал и, услышав шум, тотчас ко мне вышел. Министр, пробежав письмо английского адмирала, спросил: «Что ж вы намерены теперь делать?» – «Капитан просит Ваше Превосходительство приказать написать по-английски или по-французски ответ, что мы ни под каким видом не сдадимся». – «На что писать по-французски, – возразил министр, – отвечайте ему по-русски, пусть себе читает[104], а я чрез то выиграю часа четыре времени, постараюсь избавить вас от беды и, надеюсь, что фрегат не будет в руках неприятеля. Попросите капитана, чтобы переговоры старался сколько можно замедлить, а я сейчас еду к королю и королеве предложить им последнее средство сохранить фрегат, честь флага и вашу. Будьте покойны и тверды в своем решении, может быть, ныне же вечером мы вместе посмеемся над англичанами».

Вот ответ, который поручено мне было отвезть английскому адмиралу:

Ваше Превосходительство.

Находясь в гавани Его Величества Короля Сицилийского, союзной и нам дружественной; знав права нейтралитета и гостеприимства, кои доселе от всех просвещенных наций почитаемы были священными и ненарушимыми; я почитаю себя безопасным от вас. Имею честь быть

Вашего Превосходительства

Милостивого Государя!

покорный и послушный слуга

Кондратий Андреанов.

Его Императорского Величества

моего Всемилостивейшего ГОСУДАРЯ

Капитан-Лейтенант и Командующий фрегата «Венуса»

в Палермской гавани

1807 года декабря 27 дня с. ст.

Имея в шлюпке белый флаг, пристал я к «Роял-Со-верин». Капитан корабля, встретив меня у лестницы и не допустив караульного офицера завязать мне глаза, пожав мне руку, сказал: «Вот как обстоятельства переменяются, и мы теперь неприятели; но, однако ж, никогда, конечно, не будем врагами. Англичанин и русский всегда будут уважать и любить друг друга». Между тем подошли мы к двери, шесть часовых с офицером отдали мне честь, мы вошли в каюту. Адмирал выступил вперед, поклонился, разорвал пакет, развернул письмо, наморщил брови, поднес письмо ближе к глазам, потом подошел к окну, еще раз посмотрел, хладнокровно улыбнулся и, подавая оное капитану, сказал: «Похоже на греческие литеры». Потом, обернувшись ко мне, продолжал: «Я не умею читать по-русски; вы говорите по-английски, то чтобы скорее кончить наше дело, объясните, в чем смысл письма вашего заключается?» – «Мне поручено только вручить его Вашему Превосходительству». – «Так вы хотите весть дипломатическую переписку». – Я молчал.

Адмирал взглянул на меня и, уразумев, что я отвечать не хочу, закинул руки на спину и начал ходить по каюте; при каждом обороте окидывал он меня с ног до головы суровым взором; я смотрел в окно или опускал вниз глаза. Адмирал остановился и, подумав несколько, наконец отрывисто сказал: «Пожалуйста, обождите, я позову вас, когда будет нужно». Я поклонился; вышел, меня проводили в кают-компанию. Знакомые офицеры, обступя меня, спрашивали: «Чем вы кончили?» – «Ничем», и разговор обратился на посторонние предметы. Подали чай, завтрак и газеты. Каждый офицер приглашал меня в свою каюту, потом водили меня по всему кораблю, считали, сколько ядер попало в него в Трафальгарском сражении, и, наконец, показали прекрасный арсенал на кубрике. Ружья, сабли, пистолеты, чистые и светлые как стекло; гвозди, рымы, блоки и прочие принадлежности расположены по стенам точно так, как в галантерейной лавке. Вышед наверх, я посмотрел на часы, и четыре часа уже прошло. Как англичане и у министра своего не могли, видно, сыскать, кто бы перевел письмо, то меня в сие время позвали к адмиралу в каюту.

«Садитесь. Вы не хотите сдаться? – так начал Торнброу. – И конечно думаете, что я не имею права взять фрегат ваш силой, или на что-нибудь надеетесь?» – «Мы сначала полагали, – отвечал я, – что вы для одного фрегата не нарушите должного уважения к королю, которому невозможно, как казалось, предать нас в руки неприятеля; надеялись, что Его Величество не потерпит, чтобы в его гавани, в его глазах, оскорблен был флаг того императора, который два раза возвращал ему престол; но теперь мы знаем ваше намерение и его мысли, не ожидаем ни от кого никакой помощи и почитаем себя обязанными исполнить то, что долг нам повелевает». – «Оставим рассуждения, – возразил адмирал, – и заключим тем, что вы должны сдаться, ибо переговоры наши иначе кончиться не могут». – «Одно средство, которое от имени капитана осмеливаюсь предложить Вашему Превосходительству, может вас и нас избавить нарекания: позвольте фрегату выйти из Палермо; позвольте нам воспользоваться принятым морскими державами правом и после 24 часов, не нарушая сих прав, не оскорбляя короля, мы в море, а не в гавани, сражаясь, решим, кому пред кем спустить флаг». Адмирал, никак не ожидавший такого предложения, взглянув на «Венус», видный в окно, сказал: «The bird, which is in a cage, more walue than in air (Птичка в клетке всегда лучше, нежели на воле). Не правда ли, что фрегат ваш весьма легок на ходу? Но неужели вы думаете ускользнуть от целой эскадры? Я не могу, однако ж, – продолжал адмирал, несколько подумав, – согласиться на предложение ваше, во-первых, что обязался бы ответом моему правительству за напрасное пролитие крови тогда, когда могу и без оного достигнуть своей цели; во-вторых, из личного уважения к русскому мужеству и щадя жизнь храбрых ваших людей, в других случаях могущих с пользой служить своему Отечеству, я не отнимаю у вас чести, предлагая сдаться целой эскадре; а не одному кораблю». – «Вашему Превосходительству уже известно, что мне поручено только доставить вам письмо и с ответом вашим возвратиться». – «Очень хорошо, я дам ответ, но последний, после которого не приму никаких возражений и предложений».

Капитан, пригласив меня в свою каюту, как кажется, имел поручение уговорить меня. Вот разговор мой с ним: «Неужели в самом деле вы хотите защищаться против пяти кораблей первого ранга; мужество в сем случае не у места; любящему свое Отечество должно беречь жизнь для лучших обстоятельств. Сдаться превосходному в силах неприятелю отнюдь не бесчестно, я вам мог бы привесть многие на сие примеры, но скажу только один: в прошедшую войну два наших корабля в тумане сошлись с испанским флотом и сдались без драки». – «Русские, – отвечал я на сие, – без сражения никогда не сдаются». – «Но в нынешнем положении, – возразил капитан, – кому-нибудь из нас надобно уступить, и это, конечно, вам. Если капитан и офицеры согласятся, – продолжал капитан, – сдаться без сражения, то не будут иметь причины жаловаться на плен. Вы в Англии будете в гостях, везде хорошо приняты, и особенно с моей стороны предлагаю вам дом мой в Лондоне». – «Свободным, а не пленным, я был бы обязан благодарить за вежливость вашу, г. капитан; но теперь повторяю вам, что я не уполномочен весть переговоры и, чтобы не тратить напрасно слов, прошу позволить мне возвратиться на фрегат». Тут доложили капитану, что едет министр Друммонд.

Я прохаживался на шканцах с офицерами, как вдруг подняли сигнал, и вскоре со всех кораблей баркасы с верпами пошли к кораблю «Эгль». Это значило, что решились взять «Венус» силой. Подошед к капитану, я просил его доложить адмиралу, не угодно ли ему будет дать мне, не медля, ответ. «Его Превосходительство, – отвечал мне капитан, – желает, чтобы вы остались здесь, а шлюпку вашу можете отпустить». – «Остаться здесь? Неужели, г. капитан, вы хотите задержать меня? Напомните Его Превосходительству, что я парламентер, и кто поверит, что меня задержали? Товарищи мои подумать могут, что я сам, по своей воле, у вас на корабле остался. Надеюсь, что английский адмирал без нужды и без причины так бесчестить меня не пожелает». – «Успокойтесь, – пожав мне руку, сказал капитан. – Поезжайте; очень, впрочем, жалею, что вы, будучи уже ранены, не хотите избавить себя опасности, которой могли бы избегнуть».

Во время, как я находился на английском адмиральском корабле, капитан наш ездил к министру, прося его не оставить своей помощью. Дмитрий Павлович отвечал ему: «Я с своей стороны по долгу службы сделаю все, что будет возможно; еду сей час к королю и предложу ему последнее средство избавить вас от рук англичан; впрочем, вы люди военные, и если предложение мое королем принято будет, а вы не рассудите оному последовать, в таком опасном случае сами собой располагать должны».

По возвращении моем на фрегат во 2-м часу по полудни, когда корабль «Эгль» начал уже завозами тянуться к гавани, из города показалась скачущая конница, потом артиллерия и, наконец, пехотная гвардия короля Сицилийского; на всех крепостях, чего прежде не делывали, подняли флаги. Множество экипажей стояли на Марино, окна и террасы домов, обращенных к гавани, покрыты были народом. Как фрегат стоял у оконечности Молы и мог быть атакован с левого борта, то мы, дабы закрыть корму, подтянулись ближе к пристани и, носом упираясь на корабль «Архимед», стали в таком положении, что корабль сей и за ним стоящие два неаполитанские фрегата при зажжении «Венуса» должны были вместе с нами лететь на воздух. Министр наш, воспользовавшись замедлением переговоров, успел спасти нас от алчности англичан. Он предложил королю фрегат наш взять лучше себе, нежели отдать его в своей гавани англичанам. Его Величество, объемлемый страхом и желая сохранить дружество с обоими своими могущественными союзниками, с благодарностью принял сие предложение г. Татищева. В третьем часу пополудни, когда корабль «Эгль» был уже от гавани на своем выстреле, прибыл к нам на фрегат уполномоченный от сицилийского министерства, полицеймейстер палермский кавалер Кастрони и вместе с ним от министра нашего секретарь посольства Александр Яковлевич Булгаков. Первый именем короля объявил: что фрегат со всеми принадлежностями, какие приняты будут, по заключении мира возвратится нашему правительству, офицеры и служители, когда согласятся сдаться без сражения, которое должно быть пагубно всему Палермскому порту, не будут почитаться пленными, а гостями, и при первом случае, по получении от императора Российского соизволения, или останутся до заключения мира с Англией в Палермо, или возвратятся в Россию; доставление и содержание по русскому штату король берет на себя. Секретарь посольства подтвердил, что Дмитрий Павлович исходатайствовал для нас сию капитуляцию и мы можем оной воспользоваться. Капитан, призвав всех офицеров и служителей на шканцы, объявил о предложении короля и требовал согласия. Матросы отвечали, что они согласны, если предложение будет принято капитаном и офицерами. Как условие было самое удовлетворительное, то капитан, по общему согласию, объявил полицеймейстеру, что фрегат на сбережение вручается королю Сицилийскому. Кавалер Кастрони призвал с корабля «Архимеда» 10 человек солдат, и в то самое время, когда английский корабль «Эгль» оборачивался бортом к «Венусу», дабы открыть огонь, вместо нашего поднят был на фрегате сицилийский флаг. Оставя на фрегате своем караул[105], мы переехали на Молу, взяли с собой флаг и отдали ему честь залпом из ружей и криком «ура!». Наследный принц Леопольд с герцогом Гессен-Филиппстальским первые подъехали к нашему фронту и благосклонно разговаривали с капитаном и офицерами, благодарили нас, что избавили короля от большого неудовольствия, и тотчас приказали бригадиру начальнику порта поместить матросов в упразднившемся монастыре, близ Молы находившемся, а для офицеров нанять дом в городе.

Англичане, видя себя так искусно обманутыми, все негодование свое обратили на сицилийский двор, а особливо на королеву, которую они называли душой русской партии. Друммонд, оскорбленный неудачей, жаловался Ее Величеству, но королева отвечала ему: «Мы поссорились за Англию с Россией и должны с сей сильной державой нести бремя войны; справедливость требует, чтобы мы пользовались и преимуществами, с вой ной сей сопряженными, а потому и требовали мы, чтоб фрегат „Венус“ сдался нам. Кто может у нас оспоривать сию добычу?»

Министр наш, возвратившись от короля и королевы в то самое время, когда на «Венусе» подняли сицилийский флаг, подал ноту маркизу Чирчелли, в коей между прочим было сказано, что предложение, сделанное сего утра капитану фрегата «Венуса» английским адмиралом, и две ноты от сицилийского двора служат доказательством, что он действует с Англией совокупно против нас; что сколь велика ни была бы храбрость русских, фрегат, не имеющий даже пороху, не может сразиться с пятью линейными кораблями и не может противостоять морским и сухопутным силам целого государства, что пролитие крови в сем случае было бы безрассудно и что по сим уважениям русский фрегат вручается Его Сицилийскому Величеству. Министр оканчивал ноту, что слагает с себя звание посланника, снимает с дома своего герб российский[106], оставаясь в Сицилии токмо до времени, как частное лицо.

Король искренне благодарил г. Татищева за то, что доставил Его Величеству средство дать государю императору довод своей нелицемерной преданности, не подвергая себя мщению англичан. «Что делать нам, островитянам, – сказал король, – где много воды, тут много и англичан!». Хотя чрез несколько дней, по настоянию г. Друммонда, прислали к монастырю, матросами нашими занимаемому, сицилийский караул и предложили ружья сложить в магазейн, тут же в казарме находившийся; но солдатам позволили носить тесаки, в инструкции же караульного сицилийского офицера было сказано: охранять нас от англичан, не допускать подозрительных людей в казармы и быть в полном распоряжении у дежурного российского офицера. Посему при сменах сицилийский офицер рапортовал нашему, а солдаты его, которые стояли на часах у ворот монастыря, повиновались нашим матросам, вместе с ними отправлявшим караул. Словом, с нами обходились как с друзьями и не почитали нас пленными. Таким образом кончилось к удовольствию обеих сторон дело, которое без присутствия духа российского министра и решительности капитана Андреянова могло бы иметь весьма невыгодные для нас последствия. За таковой подвиг тайный советник Татищев, при возобновлении дружественных сношений, был награжден от короля орденом Св. Фердинанда, а секретарю посольства А. Я. Булгакову пожалован орден Св. Константина.

До отъезда Дмитрия Павловича обходились с нами очень снисходительно; всеми удовольствиями, какие имели в продолжение пребывания нашего в Палермо, обязаны мы достопочтенному сему министру. Он представил нас королю и королеве, рекомендовал некоторым особам двора, которые в отсутствие его могли удовлетворять нуждам нашим, любил, чтобы мы чаще были у него, и старался доставить нам приятное времяпровождение. По отъезде министра мы сей час почувствовали, что лишились ходатая и защитника. Едва оставил он Палермо, людям уменьшили положенную порцию, потом временно стали удерживать и сию, так что матросы наши принуждены были искать работой пропитания. Дюку де Бельмонте, которого загородный дом находился близ казарм, русские оставили по себе памятник; ибо то, что предполагал он окончить в год, команда наша сделала ему в два месяца. Каменный утес был взорван, обделан и обращен в английский сад, долженствующий, по предполагаемому плану, служить наилучшим украшением окрестностей Палермо. Офицерам не давали никакого содержания и стороной подсылали подговаривать матросов в английскую службу. Неприятность следовала за неприятностью. 3-го морского полка рядовой Епифанов, по старому знакомству с английским сержантом зашед с ним в трактир, выпил лишнюю чарку. Англичанин, заметив, что товарищ его довольно весел, предложил ему принять английскую службу и в задаток давал ему несколько червонцев. Епифанов понял, для чего так усердно его потчевали. Приняв червонцы, бросил оные ему в глаза, вылил на голову изумленного сержанта остальное вино и вытолкал его из трактира на улицу. Английские наборщики, никакими хитростями не успевши подкупить ни одного из матросов наших, осмелились наконец брать их силой на корабли свои; и один раз, схвативши трех матросов, не успели увесть их, ибо караул, близ арсенала бывший, вступился за наших; англичане, получивши помощь со своего брига, прогнали было сицилийских солдат; но тут подоспели из казармы наши матросы, началась драка, которая, к счастью, кончилась только тем, что дерзких изрядно поколотили, принудили бежать и, отняв у них шлюпку, изломали оную в щепы. В другой раз в самом городе схватили было нашего матроса, но чернь отбила его, тут едва не дошло до кинжалов и каменьев; к счастью, полиция подоспела вовремя и до драки не допустила. Сии поступки не могли быть скрыты от короля; они возбудили в нем справедливое негодование. Его Величество приказал караул при казарме нашей удвоить и не пускать английских матросов далее арсенала.

По необходимости принуждены мы были, кроме работы в саду Дюка де Бельмонте, запретить людям нашим выходить из казарм; они хотя чрез сие и лишились многих других выгод, однако ж не только не роптали на нужду, но с твердостью отказались от предложений, делаемых им даже чрез караульных у казармы сицилийских солдат, вступить в английскую службу, и напоследок к концу пребывания нашего в Палермо, повинуясь приказанию капитана, не выходили даже за ворота. Когда стороной дали знать матросам, что если они хотят, то, несмотря на запрещение капитана, им позволят выходить для своих работ, кому куда угодно будет, и даже отпустят их одних без офицеров в Россию, то к чести всего экипажа должно сказать, что они предложение сие отвергли с неудовольствием и объявили, что они из повиновения своих начальников не выйдут и без них и в Россию возвратиться не хотят. После сего неудачного опыта с людьми нашими, под видом недостатка денег, предложили офицерам выдать только им одним жалованье; но мы также объявили, что одни без служителей не хотим иметь против них никаких выгод и, хотя в деньгах имели крайнюю нужду, но от принятия оных отказались. Все наши беды, как мы полагали, проистекали от маркиза Чирчелли, действовавшего в угодность англичанам. Он, услышав, что мы отказались от жалованья, и опасаясь, чтобы жалобы наши не дошли до королевы, призвал к себе лейтенанта Насекина, по знанию итальянского языка рекомендованного ему от Дмитрия Павловича для нужных сношений наших с правительством, ласково предложил ему отправить капитана с офицерами, для коих, как он сказал, и судно уже готово; а людей, как скоро сыщется другое, отпустят вслед за нами с условием, чтобы мы, офицеры, наперед дали честное слово не служить в продолжение войны против англичан. Насекин, поняв, к чему клонится такое предложение, отвечал: «Офицеры без людей, равно и они без нас, как уже вам известно, не могут и не должны согласиться одни без других отправиться куда-либо, и мы не только не дадим честного слова не служить против англичан, но и против вас; ибо мы сицилийцам не сдавались, мы здесь не пленные и слово короля отпустить нас при первом случае, без всякого условия, должно быть свято исполнено».

Министр, огорченный таким ответом, начал угрожать. Насекин повторил ему, что он, равно и его товарищи, привыкли уже не страшиться и самой смерти; конечно, не убоятся одних угроз министра, которому должно знать, что всякое насилие, от стороны его правительства русским сделанное, будет не только несправедливость, но и неблагодарность; и что он, полагаясь на праводушие короля и королевы, смело отвергает и впредь не примет никаких сих подобных предложений. Маркиз столько смутился сими последними словами Насекина, что, выходя из своего кабинета, во гневе ему сказал: «Если так, то могу уверить вас, что может завтра же перемените вы тон римлянина; я имею средства заставить вас делать то, что мне нужно».

Угрозы сии ничего не обещали нам хорошего. Капитан, знавши, что министр может обвинить нас пред королевой, в угодность англичан, поступить с нами, как ему вздумается, пригласил к себе на квартиру всех офицеров, дабы согласиться, как отразить сии нападки маркиза. В сие время дежурный офицер прислал сказать, что команда просит всех офицеров прийти в казарму. Это нас очень удивило. Капитан, будучи нездоров, поручил старшему лейтенанту Мельникову разыскать, кто первый осмелился сделать такое предложение и наказать в пример другим. Но должно представить наше негодование, когда караульный сицилийский офицер, встретивший нас за воротами монастыря, с торопливостью и в великом страхе объявил, что он не знает, что делать; что матросы наши не слушают его и нашего дежурного офицера, что самовольно отперли магазейн и разобрали по рукам сложенное в оном оружие. Едва вошли мы в казарму, беспорядочный шум при первом голосе начальников утих, и все без малейшего нехотения, по приказу г. Мельникова, тотчас стали во фрунт. Когда мы, разумеется в великом гневе, начали выговаривать и спрашивать, кто осмелился подать голос к неповиновению и бунту… Матросы Коптев, Афанасьев, солдат Епифанов первые вышли перед фронт, за ними сам боцман и еще человек десять лучших, исправнейших и доброго поведения людей. Первый из них, Коптев, так начинает: «Напрасно, Ваше благородие, называете нас бунтовщиками, извольте выслушать, и вы увидите, что мы никогда не думали выйти из повиновения; ибо очень знаем, что без начальников как без головы, а паче здесь, на чужой стороне, мы все пропадем. Правда, мы без спросу взяли ружья и порох; но взяли его для защиты вас, а не для другого чего. Вам известно, что мы отказались одни, без вас, отправиться в Россию, теперь мы слышим, что всех господ офицеров хотят посадить в тюрьму, а нас силой отдать на английские корабли; мы опасались исполнения того или другого, и как квартиры ваши в городе слишком от казарм удалены, то мы и осмелились просить вас к себе с тем, чтобы или защищаться против притеснения, или неразлучно с вами идти в тюрьму, и что теперь прикажете, мы все готовы исполнить». После угроз наших, когда уже все было приготовлено к строгому наказанию начинщиков, изумление, переход от гнева и огорчения к радости и удовольствию представить и описать невозможно. Когда Коптев простыми словами, но смело объяснил мысли всех своих товарищей, и когда некоторые из офицеров промолвили: однако… то он, положив шапку наземь, сказал: «Я начинщик, меня одного и наказывайте». При сем слове и самые строгие из нас невольно опустили глаза вниз. После нескольких минут красноречивого молчания, когда с одной стороны поражены были справедливостью представления, с другой со смирением ожидали приговора начальнического и наказания, никто из офицеров не смел в другой раз повторить многозначащее «однако»… Я едва мог удержаться, чтобы не обнять Коптева, и дожидал с нетерпением, что скажут старшие меня, а когда сии, как бы по невольному движению, сказали: «Коптев, ты прав!», то я, подошед к нему, сказал: «Коптев, ты молодец, славный матрос, ты благородный человек». Все офицеры, переменяя потом тон, смягчив голос, как бы не смея приказывать такой команде, которая благородной решимостью и преданностью заслужила нашу признательность, старались ласковыми словами внушить, что взяться за оружие было бы дело безрассудное, что такой поступок будет нам пагубен и что мы до решения нашей участи останемся в казарме и на квартиры не пойдем. После сего матросы без малейшего противоречия сложили оружие на прежнее место. Сицилийский офицер, ожидавший дурных для себя последствий, будучи в восхищении от такой скорой перемены в расположении людей и для него непонятной подчиненности, ломая руки, восклицал: «O! che Gente, che Gente! (какой народ!)». Когда бригадир, которому мы поручены были, по уведомлению караульного офицера приехал, то мы ему объявили об угрозах министра и о своем намерении остаться с матросами в казарме и ни под каким видом с ними более не разлучаться. «Будьте покойны, – отвечал бригадир, – король и особенно королева вас столько уважают, что министр не осмелится употребить против вас насилие; он по печальной для всех нас зависимости от англичан старается угрозами побудить вас к какому-либо беспорядку, дабы представить оный королю, разлучить вас с людьми, сделать тем угодность Друммонду, а более Торнброу, которому очень хочется иметь на своих кораблях русских матросов».

Дабы и впредь оградить себя от нападков маркиза Чирчелли, на другой же день по болезни капитана пять офицеров пошли во дворец с просьбой. Королева удостоила принять нас первых. Когда мы введены были в ее кабинет, Ее Величество уже ожидала нас у самых дверей и, взяв бумагу, не читая ее, милостиво сказала: «Объясните мне, в чем ваша нужда, я за удовольствие почту во всем удовлетворить вас». Когда Насекин в коротких словах пересказал разговор его с министром, то королева отвечала: «Я не понимаю, почему сделали вам эту неприятность; впрочем, кажется, когда отпускают французских офицеров, то они очень охотно дают честное слово; но и то правда, что они никогда его и не держут». Насекин в ответ на сие осмелился представить Ее Величеству, что в царствование Екатерины II был пример, что один офицер, находясь в плену у шведов и давши слово в продолжение войны не служить против них, по прибытии в Россию был за то отставлен от службы. Ее Величество, благосклонно выслушав, отвечала: «Очень вам верю, и сие ваше обыкновение не давать честного слова похваляю; но вы у меня не пленные; надеюсь, что вы сами такими себя не почитаете, боюсь, однако ж, не огорчили ли вас чем-либо более, нежели словами; ибо нам невозможно русских почитать своими неприятелями; один Бог и ваш император моя единая надежда; так, один Александр, – продолжала она с чувством и подняв к небу глаза, – один только он твердая опора притесненных и только ему одному возможно прекратить сей хаос… Успокойтесь, я отпущу вас без всякого условия, как моих друзей; выбирайте гавань, куда будет способнее вас доставить, и вы немедленно отправитесь». Обещание королевы было в точности исполнено; нам выдали все, что следовало, сверх положенного по нашему морскому уставу. Король за доброе и примерное поведение людей, которые в пятимесячное пребывание в Палермо заслужили общую похвалу, пожаловал нам особенно на путевые издержки, и наконец после многих неудовольствий, по желанию нашему, на двух нанятых купеческих австрийских судах 12 апреля 1808 года мы отплыли в Триест, где стояла эскадра капитан-командора Салтанова. Таким образом, с честью, с оружием и барабанным боем перебрались мы на суда, на которых на большой мачте подняли мы российский, а на передней белый переговорный флаг.

На пути от Палермо до Триеста. Нечто о Мессине

При тихом ветре и пасмурной погоде оставляли мы Палермо. Обширный город сей, в некотором от него удалении, представляется в наилучшем виде. Гавань, наполненная кораблями, великолепные здания, обнесенные стеной, вид и все окрестности столицы в 10 милях от оной имеют прекраснейшее положение. Ввечеру мы проходили остров Устику, напоминающий смелость варварийских разбойников и слабость неаполитанского правительства. Корсары обыкновенно приставали к сему острову, на коем есть солдаты для стражи и небольшая крепость для охранения солдат; несмотря на сие, до водворения англичан в Сицилии алжирцы безнаказанно брали суда в самой гавани Палермской.

Ночь была прекраснейшая, мы плыли с попутным ветром и располагали завтра быть в Мессине; но небо определило иначе и море также. При рассвете 13 апреля, когда находились мы между Липарскими островами и Сицилией, ветер сильный и противный развел большое волнение, горизонт покрыт был мрачными тучами; мы лавировали у острова Липари, где, как говорят, Эол заключил в пещеру ветры; но в этот день они были на свободе. Шкипер наш, подошед весьма близко к берегу, от прибоя волн не успел поворотить против ветра (чрез оверштаг) и, спускаясь по ветру, чуть не посадил судно на камень. От неудачи сей шкипер потерял голову; кричал, суетился и не знал, что делать; матросы его вынесли la Madonna (образ Богородицы), поставили ее к мачте и начали молиться о прекращении бури; но в самом деле ветер был не так силен; неловкость матросов и торопливость шкипера были причиной напрасного шума. Капитан наш прогнал шкипера в каюту, итальянцев его оставил молиться, а своим матросам приказал отправлять должность. К полудню ветер отошел, сделался попутный, и мы, смотря то на одну, то на другую сторону, наслаждались скорым ходом и с удовольствием глядели на снежную пену, которая клубилась и клокотала вокруг судна. К вечеру ветер начал уменьшаться, мы шли вдоль зеленеющего берега Сицилии. На одной стороне мелькали города, деревни и монастыри, а с другой синелись Липарские острова, из которых четыре извергали дым, наподобие курильниц, поставленных на гладком столе. Ночь была темна, но тиха и приятна. Стромболи изредка выбрасывал пламя. Вид сей представлял взору такую картину, для изображения которой трудно найти художника. Извержение огнедышащей горы делает сильное впечатление в том, кто еще не привык к оному. Непонятно тому покажется, как итальянцы могут шутить и весело петь близ оных. Что может быть в природе ужаснее землетрясения? Твердейшего гранита горы, коих вершины в облаках, до основания разрушаются, переменяют вид и даже место, а человек, сия персть земная, несмотря почти на ежегодное разрушение, вокруг него распространяемое, бодрствует против всего и близ таких гор спокойно наслаждается жизнью. Должно согласиться, что ничего нет храбрее привычки. 14 апреля. Когда мы вошли в Мессинский пролив и находились посреди пучин, ветер, бывший до сего времени довольно свеж, вдруг уменьшился. Наше судно, держась ближе к Фаро, успело обойти косу благополучно, другое же, на коем находился лейтенант А. М. Мельников с половиной экипажа, попало в самый водоворот и было выброшено на Калабрский берег. Французская батарея, построенная на сем берегу, несмотря на то, что на судне подняты были российский и белый переговорный флаги, открыла огонь сначала ядром, потом картечью. В защиту нашего судна англичане начали стрелять из одной пушки большого калибра, поставленной у маяка Фаро; каждое ядро из оной падало прямо на французскую батарею. Таким образом, союзники приняли нас, как врагов, а неприятели, уважая переговорный флаг, защищали как друзей. Оставлю всякому судить, что мы при сем чувствовали. Хотя судно стояло уже на мели и, следовательно, было во власти французов; но они стрелять не переставали; почему капитан Андреянов послал на шлюпке лейтенанта Насекина для объяснения с французами. Лейтенант, несмотря на ружейный и картечный огонь, пристал к берегу и тогда с батареи перестали стрелять. Французский офицер, командовавший батареей, извинялся, что он третьей дивизии наш флаг почел английским. Прекрасное извинение! Судно повреждено в мачтах, два итальянских матроса, спрятавшихся в трюм, были там убиты ядром; а из наших, стоявших на палубе, ни одного не убито и не ранено.

Прибыв в Мессину, капитан послал меня с письмом к английскому генералу, командующему гарнизоном и крепостью, просить, чтобы позволил послать несколько лодок для снятия судна с мели; если же сие окажется невозможным, то команду нашу перевесть в Мессину, откуда для отправления в Триест нанять другое купеческое судно. Я приехал сначала на брандвахту. Капитан брандвахтенного фрегата сказал мне, что он не имеет еще повеления пускать нас на берег, что он для испрошения сего сей час едет к генералу и может пакет от капитана нашего вручить ему и немедленно доставить ответ. Английский капитан вскоре возвратился и объявил мне, что генерал охотно согласился удовлетворить все наши желания; но, сомневаясь, чтобы французы так же благосклонно приняли наше предложение, ибо они, не уважая никакого флага, берут все суда, какие по несчастью течением бросает на их берег, находил за необходимо нужное отобрать наперед мнение французского генерала, командовавшего авангардом в Реджио; и если капитану нашему угодно для сего сношения послать своего офицера; то, для перевозу его в Реджио будет дана лоцманская лодка. Лейтенант Насекин в тот же день был отправлен и 18 апреля возвратился с неблагоприятным отзывом. Французский генерал не хотел верить, чтобы англичане с добрым намерением оказывали нам свои услуги, и думал, что за такое снисхождение они, когда оба судна будут в Мессине, задержат оные и нас возьмут в плен; и что он сам собой не может решиться на удовлетворение просьбы нашего капитана. Курьер, посланный в главную квартиру, в Козенце бывшую, привез следующее решение главнокомандующего генерала французской армии: «Австрийское судно задержать, людей же наших, на нем находящихся, отправить чрез Неаполь, Рим и Анкону в Венецию, где стоит наша эскадра. Для сопровождения дать французского офицера, коему приказать, по требованию лейтенанта Мельникова, доставлять все нужное». В сем неприятном для нас обстоятельстве открывается некоторым образом причина действий и поступков англичан и французов. Ненависть сих двух наций, конечно, происходит от самолюбия и соперничества. Кто много думает только о себе, тот не может быть справедлив к другому, и вот причина, вот источник довольно мутной ненависти, унижающей оба народа. Англичане винят французов; французы бранят англичан; и те, и другие и правы, и виноваты. В некоторых, однако ж, случаях должно оправдать англичан; они иногда уважают права народные и бывают вежливы; французы, подражая Наполеону, пренебрегают всеми уставами и бывают вежливы только на словах.

Едва мы вошли в гавань, как граф Кауниц (сын министра), австрийский посланник при сицилийском дворе, первый посетил нас и предложил свои услуги. Капитан с благодарностью оные принял; ибо хотя и оставался в Мессине наш консул Манзо, но он, будучи частным лицом, не смел к нам показаться. На другой день мы сами отыскали его квартиру, у него денег не было, и помощь графа была очень кстати.

Приуготовление французов сделать высадку на Сицилию остановило торговлю. Английские купцы были в великом беспокойстве. Некоторые из них колониальные свои товары продавали за бесценок; другие, более дальновидные, скупали оные и не обманулись в расчете. Наполеон делал великие приуготовления в Калабрии для покорения Сицилии, точно с той же целью, как после Амьенского мира, из Булони, не имея корабельного флота, на канонерских лодках (быть может, и на воздушных шарах) хотел высадить войска в Англию и вдруг со всей армией обратился на Австрию; и Сицилия была также только отводом для нападения на Испанию.

Иждивением и трудами англичан все укрепления Мессины ныне приведены в лучшее состояние. Вместо прогулки я пошел осматривать порт и крепости. Гавань Мессинская[107], подобная ковшу, есть наипрекраснейшая по местоположению, безопаснейшая по удобности и, конечно, может почесться из числа лучших в свете. Против Палацаты, составляющей полкруга, закрепившись канатами за набережную, стоят военные и купеческие корабли. Грунт повсюду ил, глубина близ берега к городу от 8 до 55, посредине гавани простирается до 60 сажен. Узкая песчаная коса[108], загибающаяся против набережной также в полкруга, образует обширный бассейн с единственным входом шириной в 220 сажен. Пучина Харибды сильным своим течением иногда затрудняет вход в гавань; но корабли могут останавливаться и вне оной, имея только одну осторожность, а именно, когда положат якорь, тотчас должно укрепиться канатами за берег; ибо с оного ветры дуют сильными порывами. Карантинное здание по назначению своему построено в удобном месте; оно соединяется с косой подъемным мостом. Мессинский фарос (маяк), зажигаемый каждую ночь, поставлен для показания плавателям отмели Танхдон, которой крайне беречься должно, потому что Харибда, здешними жителями Гарафаро называемая, действует в сем месте весьма сильно. Укрепления с морской стороны составляют сильную защиту; но с сухого пути, хотя город обнесен стеной и сухим рвом, а на горе построена цитадель, не может, однако ж, выдержать порядочной осады.

Мессинцы почитаются в Италии за наилучших плавателей, в искусстве сем они достигли до невероятности. Мальчики на глубине 30 сажен, ныряя, достают устрицы со дна моря. Здесь рассказывают про некоторого Коласа, уроженца сего города, будто бы он мог ходить по морскому дну против течения, мог ловить рыбу и несколько дней мог плавать, не выходя на землю, отчего и прозван был рыбой. Если бы происшествие сие не утверждено было многими сицилийскими писателями, то оное можно бы почесть за баснь греческого воображения. Король Фрид рих, посещая Мессину, желал быть очевидным тому свидетелем. Колас учинил два опыта и своим долгим пребыванием под водой привел зрителей в изумление. Любопытство короля стоило наконец бедному Коласу жизни. Фридрих, желая наградить его, приказал большую золотую чашу бросить в самую Харибду. Колас нырнул и погиб.

Окрестности Мессины очень приятны; кругом города видны прекрасные гулянья. Дороги в Палермо и Таормины обсажены тенистыми деревами. Возвращаясь из цитадели в город, взошел я на вершину одного холма и остановился, дабы насладиться прелестным видом, оттуда открывавшимся. Город был под ногами. Пролив представлял глазам величественную реку, между двумя хребтами гор медленно текущую. Оба берега покрыты тучными нивами, виноградниками, городами, селами, монастырями и двумя красивыми фаросами. С каждой стороны зрение ограничивается высокими горами, одетыми плодоносными рощами. Все поля, луга и холмы около Мессины покрыты тучным трилиственником, душистыми растениями, кустарниками роз и других цветов, которые наполняют воздух приятнейшим благовонием. В самой гавани нет того неприятного запаха, от морской воды происходящего, который во многих приморских городах беспокоит обоняние. Сильное движение воды в проливе, конечно, тому причиной.

Проходя городом, я зашел в одну старую готическую церковь, что на площади, где стоит монумент Карла III, отца нынешнего короля Фердинанда IV. Церковь сия украшена греческой мозаикой, очень посредственного вкуса, а несколько статуй, кажется, нынешнего дела и довольно изрядны. На мозаическом полу проведена полуденная линия, разделенная на знаки зодиака и числа. В стене церкви пробит узкий прорез, лучи солнца, проникая в оный и досягая полуденной черты, показывают вместе месяц, число и истинный в Мессине полдень.

В Италии каждый город имеет особенный свой церковный праздник. Мессина отличается торжеством, отправляемым в день Успения, 15 августа. Один из моих сослуживцев был очевидцем сего странного обряда; я предлагаю здесь его замечание. На горе, в конце большой улицы, сооружается деревянная машина в виде конуса, вышиной в 7 сажен. Основание машины утверждено на катках, к которым приделаны шестерни, обращающие нижний круг, а за ним и все другие круги, на одной оси с нижним укрепленные. Машина украшается померанцевыми ветвями, цветами в горшках и разноцветными бумажками. До ста мальчиков в белой длинной одежде, с привязанными на плечах крыльями, представляющие ангелов, садятся между цветами на горизонтальных колесах, изображающих небесные круги. На верхнем круге, над хором херувимов, старец в пурпуровой одежде, с подделанной седой бородой представляет Вседержителя; подле него сидит юная дева, облеченная в драгоценные ризы, какие у нас пишут на образах Богородиц; девица, представляющая главное лицо, Божью Матерь, должна быть прекрасна и непорочна; и для сего избирается девица десяти или одиннадцати лет из бедных. Народ, сколько может поместиться на улице, взявшись за веревки, тащит машину под гору к соборной церкви. Лишь только машина тронется, круги начинают двигаться; представляющие ангелов одни поют, другие едят апельсины, иные резвятся, а большая часть, закружившись, засыпают. Пушечная пальба возвещает начало процессии, народ теснится на главной улице, по коей везут машину; набожные бросаются ниц на мостовую, и машина чрез них проезжает. Из окон домов вывешивают разноцветные шелковые покровы, женщины осыпают цветами машину, она представляет вид огромного движущегося замка, занимающего всю ширину улицы. Процессия сия останавливается на каждых ста шагах; народ обращается к сидящей наверху девице и становится на колени. Оркестры музыки играют в сие время гимны в честь Богородицы. По окончании обедни, когда девица выходит из церкви, отдается ей честь залпом из маленьких мортирок, называемых масколи; она ходит потом по всем церквам и домам, где дарят ее деньгами или вещами на приданое. В сей день девица имеет право освободить преступника, хотя бы он приговорен был к смерти. Сия девушка вздумала посетить и русские корабли. Хотя таковое посещение и запрещено Петром Великим, однако ж ей не можно было отказать, и она получила в подаяние гораздо более, нежели другие предшественницы ее в прежние годы. Посему сопровождавшие ее говорили: «Наша Богородица счастлива, что русские пришли к ее празднику». На другой день два бумажных великана прогуливаются по городу. Один из них представляет мужчину, другой женщину в престранном наряде. Народ, а более женщины, кланяются в землю сим бумажным куклам. О происхождении сего обряда сказывают следующее: когда граф Рожер завоевал Сицилию у сарацинов, в то время находился в Мессине начальник оных с женой исполинского роста, весьма любимый народом. В честь им установлена сия процессия. Непостижимо, как в католической земле позволяют народу такие шалости; но везде свои обычаи, их осуждать не можно.

19 апреля. Оставя Мессину и обошед мыс Спартивенто, мы держались близ берега. Ветра были тихие, погода приятнейшая. Этна три дня была у нас в виду; над ней неподвижно стояло густое облако дыма. Крутые и высокие Калабрские горы с обожженными вершинами, касающимися облаков; дикие скалы, нависнувшие над морем; скаты гор и долины, между ними заключенные, покрытые зеленью, плодоносными дубравами, виноградниками, замками, селениями, монастырями и крепостями, разнообразя местоположение, представляют попеременно веселые и грозные виды. Природа является здесь во всем своем великолепии и богатстве и посреди ужасов своих нравится взору; но жить в сих эдемских садах совсем другое дело. Признаюсь, я чувствую великое отвращение от здешних землетрясений, и можно ли спокойно оставаться на такой земле, которая почти беспрестанно трясется под ногами? С чем можно сравнить опасение быть раздавлену собственным домом?

23 апреля прошли Отранто и вступили в Адриатическое море. Поелику ночью ветры дуют здесь с берегу, то держались мы к оному как можно ближе. Тихая ночь при полнолунии делала плавание наше очень приятным. Судно, движимое легким ветерком, наполнявшим верхние паруса, плыло и утухающие огоньки в хижинах набережных селений мелькали, появлялись и исчезали. Иногда подходили мы так близко к берегу, что слышен был говор людей. Матросы наши от бездействия, собравшись на палубе в кружок, пели заунывные песни. Печальные звуки оных, сливаясь с тихим журчанием воды, производимым бегом судна, напоминали мне о милой родине. Кому не приятно знакомыми звуками, простыми выражениями народных песней переноситься в отечество и на минуту забывать разлуку с оным?

В полночь я сошел вниз, но, от жару и духоты не могши уснуть, скоро вышел наверх. Кто привык плавать на военном корабле, тому на купеческом судне очень не понравится. Первый уподобить можно большому дому, имеющему все удобности и выгоды; второе – низкой хижине, где тесно, грязно и все бедно. К утру 24 апреля ветер немного посвежел. Волны, то взбегая на берег, то сливаясь с оного, шумом своим напомнили нам, что мы должны несколько от берега удалиться. Алый блеск зари открыл пред нами прекрасные виды. На востоке сумрак уступал свету; небо горело пурпуровым огнем. Море было гладко, как зеркало; на западе близ нас виден был низменный берег, покрытый красноватым песком. Мы проходили Бриндизи, облака дыма, выходя из труб прямым столбом, клубились вверх. Туман лежал на отделенных полях; но лишь солнце показалось на горизонте, вид сей начал изменяться. Земные испарения и теплота верхних слоев морской воды, восходя в окружающий ее холодный воздух, подымались к небу легким прозрачным туманом. Золотые лучи солнца, проникая туман, расширялись; свет увеличивался, пары сквозь флеровый завес, отдаленные предметы постепенно освещались; мрак уступал свету и наконец весь берег открылся в настоящем виде.

Под всеми парусами, тихо, незыблемо плыли мы, извиваясь близ берега, то обходили мыс, то входили внутрь небольшого плеса. Неаполитанское королевство со стороны Адриатического моря представляет взору обширную равнину, разделенную полями и лугами. Цепь Апеннинских гор синеется вдали. Провинция Пулия, которую мы проходили, очень плодоносна; из нее отпускается большое количество пшеницы. С великим нетерпением желали мы видеть Бар, где почиют мощи чудотворца Николая. Небольшой городок сей мы проходили очень близко. В честь великого угодника, как покровителя плавателей, мы сделали три выстрела, в монастыре отвечали на наше приветствие звоном колокола; итальянцы пали на колена, все наши матросы также молились. Мы очень жалели, что не могли остановиться, дабы отслужить святому молебен. За Баром беспрестанно встречались селения и города, места классические и любопытные; но ветер довольно освежел, и мы только глазами мерили город Канны, где гордые римляне были разбиты славным Аннибалом. Долина, где было сражение, ныне называется кровавое поле (Pezzo di Sangue); у Манфредонии равнина оканчивается горой Сан-Анжело, которая по высоте своей очень издалека открывается и служит мореходцам лучшей приметой для определения места на карте.

Из Сифантского залива, что у Манфредонии, мы пошли поперек Адриатического моря. Миновав ос. Пелагос, переменили путь к северу и, прошед между островами Сант-Андрея и Лисса, стали держать вдоль Далматского архипелага. Остров Помо, лежащий посреди моря, по виду и положению своему заслуживает особенное внимание. Когда море тихо, он открывается небольшим плавающим шаром, а по приближении к нему показывается похожим на яблоко. Он находится к северу от Сант-Андреа и к западу от Лезины[109] в равных расстояниях по 30 ит. миль; на многих картах означен далее или ближе сего; посему в пасмурную погоду и ночью крайне беречься должно, дабы не найти на него. Острова Короната, Гросса, Премеда, Санего, Юния и Оссеро[110] с моря представляют одни голые камни, изредка видна на них зелень и признаки обиталищ. Для кораблей нет в них пристаней, но для малых судов весьма много. На сих-то островах в древние времена жили либурнийцы, кои на своих легких лодках прославились морскими разбоями. Страбон повествует, что нравы сих либурнийцев и вообще всех иллирийцев не различествовали от других варваров; они сражались подобно гетам, были очень храбры и долго сопротивлялись римлянам. Когда сии принудили их перейти на твердую землю в Далмацию, а потом далее в горы, то они для пропитания своего занялись земледелием. Наиболее обрабатывали виноград, а из овса делали крепкое пиво, называемое сабая. От сего-то император Валенций, родом иллириянин, в насмешку назывался Сабаярус.

Проходя Поло (что в Истрии), близ коей еще видны остатки римского театра, мы встретились с английским шендером[111], блокирующим Венецию. Англичане, опросив нас, пожелали счастливого пути. Остров Лисса, занимаемый англичанами, представляет великую удобность к наблюдению всего Адриатического моря; ибо остров сей, находясь в центре моря, имеет весьма покойную гавань (Жоржио) и небольшую крепость, которую защищать можно одной ротой солдат. Когда обошли мы мыс Салвор и когда открылись Тирольские Альпы, то из Пирамо, также для опроса, выходила французская канонерская лодка. 30 апреля, имев в продолжение всего плавания тихие и переменные ветры, бросили мы якорь в Триесте. На рейде стояла тогда эскадра под начальством капитан-командора Ивана Осиповича Салтанова. Оную составляли следующие корабли: 1) «Параскевия» о 74-пуш., капитан-командорский; 2) «Уриил» 80-пуш., капитан Михаил Вычевский; 3) «Сед-эль-Бахр» 80-пуш., капитан Сульменев; 4) «Азия» 66-пуш., капитан Вороци; фрегаты: 5) «Легкий» о 44-пуш., капитан Повалишин; 6) «Михаил» о 44 пуш., капитан Саксарев; 7) корвет «Диомид» о 24 пуш., капитан Палеолого.

Пребывание в Триесте

Порт и укрепления

Венский двор с давнего времени желал иметь военный порт, искал средств, дабы что-нибудь значить в числе морских держав. Политика его постоянно стремилась к утверждению своего могущества силой флота и внешней торговлей; но прекрасное сие предположение, по обстоятельствам, долго оставалось без исполнения. Наконец императрица Мария Терезия решилась воспользоваться выгодным положением Триеста, который был тогда небольшой город. В 1750 году положено в нем основание корабельной верфи; построены магазейны для складки товаров, казармы, гошпиталь; выданы великие суммы для сооружения укреплений и других общественных зданий; и в короткое время австрийский флаг явился на Средиземном море и возвестил о существовании Триеста. В царствование Иосифа II город объявлен вольной гаванью; множество иностранных и австрийских купцов со значительными капиталами поселились в нем. Произведения южной Германии, Леванта, Египта, Италии и Сицилии обратились к нему, обогатили и украсили его; и Триест сделался опасным соперником Венеции, которой торговля с сего времени начала упадать.

Залив, образуемый мысом Салвора (что в Истрии) с одной, а венецианским берегом с другой стороны, называется Триестским. Город лежит в самом углу Адриатического моря, по наблюдению, учиненному в 1806 году генералом бароном Цахом, в широте 45 град. 38 мин. 8 сек., и 11 гр. 26 мин. 56 сек. долготы восточной, считая от Парижского меридиана. Построенная на отмели каменная насыпь[112], с батареей на краю оной, примыкающая к старому карантину, мало прикрывает гавань от морских ветров, которые разводят в оной неправильное волнение, причиняющее немалые убытки. Не проходит года, чтобы сильными юго-западными ветрами не разбило от 20 до 30 судов. Бора, по причине высоких гор, окружающих Триест, дует прямо с берега с такой ужасной силой, что, несмотря на малую глубину и твердый грунт, корабли иногда срывает с трех якорей и ломает мачты. В зимнее время боры продолжаются по две недели сряду, и хотя по чрезмерной жестокости сего ветра волнения в гавани не бывает, но поверхность моря покрывается седой пеной, брызги, срываемые с воды, несет в высоту на три сажени. В окрестностях Триеста ветер сей причиняет ужасные опустошения, в городе срывает крыши с домов, на улицах опрокидывает экипажи. Новый карантин, или иначе Санта-Тереза называемый, определен для судов, приходящих из зараженных чумой мест. В бассейне, разделенном на три части, не более 20 кораблей помещаться может; глубина его три сажени, а ворота для входу в оный очень узки. В канале, находящемся посреди города, глубины две сажени; в оном суда нагружаются и разгружаются. Несколько пушек, поставленных на моле старого карантина и вокруг бассейна нового, защищают город и гавань с морской стороны. Два ветхих укрепления, называемых цитаделью, построенных на крутом холме над самым городом, не могут ни себя, ни город защитить, ибо подле цитадели есть высоты, господствующие оной, а город почти кругом открыт. Смотря на укрепления Триеста, сказать можно, что оные построены для одного вида.

Карантин

Сколь приятно переходить из страны в страну, столь иногда и малое препятствие огорчает нас. С крайним нетерпением считали мы минуты, когда придем в Триест; пришли – и могли только на него смотреть. Лишь бросили якорь, карантинный чиновник с консулом нашим г. Пеллегрини объявили нам неприятную весть, что мы должны целые три недели сидеть в карантине и ни с кем не сообщаться. Канонерская лодка, защищавшая брандвахтенный пост, к нам приблизилась; сторож, называемый здесь гвардиано, взошел на судно, приказал шкиперу ввести оное в бассейн, а нам с людьми перебраться в старый лазарет. Мы повиновались и тотчас начали перевозиться. На первом дворе, куда нас ввели, было довольно народу, но все от нас бегали; сам наш гвардиано отчаянным криком напоминал, чтобы мы не приближались к чужим людям. Это сначала нас забавляло, а потом крайне наскучило, ибо ходили за нами, так сказать, по пятам; малейшее движение замечали и ни на одну минуту не упускали из виду. Карантинный начальник просил нас убедительнейше с терпением покоряться карантинному уставу, ибо за малейшее упущение нарушивший закон подвергается лишению жизни. В самом деле, что может быть ужаснее чумы? От одного зараженного не только город, но целое государство может пострадать; от единого прикосновения могут погибнуть тысячи народа. Посему чрезмерная осторожность и строгость есть в сем случае благоразумна.

В 1812 году, по справедливости названном годиной испытания, когда любезное Отечество наше терзаемо было лютыми врагами, в то самое время, когда Москва занята была французами, в Одессе и Феодосии открылась чума. Служа тогда в Черноморском флоте, я был, по несчастью, свидетелем и очевидцем печальных следствий сего бича человеческого рода. Язва постепенно заражала все члены тела, знаки ее были ужасны, распространение скорое, следствия почти всегда смертельные. Человек, получивший заразу, сначала чувствует тошноту, кружение головы, потом начинается рвота, тело покрывается красными пятнами, которые скоро чернеют, и когда в пахах покажется карбункул («Черный чирей»), тогда уже во внутренностях существует антонов огонь и смерть неминуемо последует. При первых припадках человек лишается рассудка, душа теряет свои силы, тело же, кажется, получает от того новые, и больной, совершенно расслабленный, переносит жесточайшие мучения. Сильные судороги, рвота, непрестанное икание, бессонница терзают больного. Но это еще не все: несносный жар сжигает их внутренность; с воспаленными навыкате глазами, стесненной грудью, помертвелым лицом, издавая зловонное дыхание, с запекшейся на устах нечистой кровью, отчаянным воплем требуют они воды, льда и, не возмогши утолить палящей их жажды, в исступлении рвут одежды, грызут зубами тело свое и в бешенстве валяются по земле. Большая часть умирала в пятый или седьмой день, иные чрез одни или двое сутки, а некоторые в три или четыре часа. Слабое утешение тому, кто выздоравливал от сей болезни; он представлял взору несчастный только остаток самого себя. Анатольцы, вызвавшиеся лечить больных, без боязни ходили по лазаретам, лечили разными средствами и замечено, что одно лекарство производит действия спасительные и вредные; многие зараженные были, однако ж, ими возвращены к жизни, и ни один из сих великодушных людей не погиб. Когда оказались явные признаки чумы; когда город окружен был военной стражей и прекращено сообщение с окрестностями, никаким пером невозможно описать ужаса, объявшего жителей. При начале видимы были достойные подражания примеры материнской нежности, детской привязанности и великодушных пожертвований. Из многих я приведу только один. Полковник Ребок, приметив на ребенке своем знаки заразы, спешил подать ему помощь, вымыл его уксусом, употребил все другие предохранительные средства; но скоро почувствовал и сам припадки. Он объявил о том полиции, заперся в своей комнате, затопил печку, сжег свое платье и все принимающее заразу, и на другой день умер. После такового печального опыта, лишь только в каком доме оказывалась чума, тотчас полицейские служители, вымазанные дегтем и в кожаных платьях, разделяли здоровых от больных и под сомнением находящихся. Может ли быть что жалостнее, когда дитя отрывали от груди матери, сына отлучали от отца, и почтеннейшие узы не были уважаемы. Было много трагических и чувствительных явлений. Здоровые одни запирались в домах, другие жили за городом в палатках и землянках. Город обратился в пустыню; некоторые дома сожгли, у других выбиты были окна, никто не смел выйти на улицу и страшился встретиться с другом. Одна бедная чернь раздирающим голосом требовала пищи. В сии несчастные дни умирающему некому было закрыть глаза, и жестокая смерть не извлекала уже более слез.

После многих несчастных случаев, происшедших от дурного разделения карантинов в больших торговых городах Италии, Франции и Испании, построенных несообразно назначению и цели оных, можно сказать, что триестский карантин, как по удобству строения, так и по порядку и точности, в нем наблюдаемому, справедливо почитается в числе лучших в Европе. Тут все придумано к лучшему: разделение комнат для людей и магазейны для товаров сделаны так, что и при самом покушении нет возможности перейти из одного отделения в другое; везде своды, высокие стены, рогатки, дворы, калитки и замки. Некоторые подробности об устройстве триестских карантинов, думаю, не будут бесполезны многим читателям. Они построены по краям города и каждый обнесен высокой стеной. Новый карантин разделен стенами на два квартала. Чумной квартал с кладбищем совсем стоит особо. В других дворах чумного квартала в одном помещаются люди, в другом кладутся товары. Товары и экипаж одного судна помещаются раздельно от других. Матросы и пассажиры, если в числе их есть подозрительные, до совершенного уверения, что они здоровы и чумы в них нет, сажаются каждый особо в комнату, пред которой есть небольшой дворик, запираемый железной калиткой; подле калитки сделано окно, в которое приставы на длинной железной лопате подают пищу. Словом сказать, чумной квартал представляет острог. Когда на пришедшем судне шкипер объявит, что у него есть чума, то судно, введя в бассейн, тотчас разгружают. Товары развешивают в решетчатых сараях. Люди, оставя свое платье (которое сжигают), вымывшись, выстригши волосы и окурившись, занимают каждый по одной комнате, где они находят новое платье, курильницу, дрова для камина и все нужное. Судно остается пустое, на нем открывают люки и для лучшего сообщения воздуха в трюм прорубают борты и каждый день снаружи и внутри обливают морской водой. С хлопчатой бумагой, как наиболее удерживающей в себе заразительность, поступают с великой осторожностью. Каждый пак разбивается по столам и полатям, а пряденая развешивается на жердочках в решетчатом магазейне, стеной огражденном. Ворочают бумагу каждый день, не входя в магазейн, а сквозь двери или решетку, длинными железными вилами. К сей опасной работе, равно как и к выгрузке судна, окуриванию оного и товаров каждый день на счет хозяина определяются преступники, осужденные на смерть, или, по согласию, для выгрузки товаров допускаются матросы того же судна. Во втором квартале, разделенном на два двора, назначенном для судов, пришедших из зараженных чумой мест, сделаны такие же сараи для товаров и такие же разделения в доме, для людей назначенном, с той только разностью, что экипаж одного судна, если нет на матросах никаких признаков чумы, помещается в большой комнате. Во втором квартале есть часовни, колодезь с прекрасной водой и особый двор, назначенный для сада. Карантинные чиновники живут на отделенном дворе. Они входят в чумной и во второй квартал особыми дверями, наблюдают везде порядок, доставляют пищу, но всегда с той осторожностью, что к больным или выдерживающим карантин близко не подходят. Приставы и работники чумного квартала по прекращении заразы не прежде отпущаются в город, как выдержав сами карантин.

Старый лазарет, находящийся на западном краю города, определен для пассажиров и людей, пришедших из портов, в коих нет никакой заразительной болезни. На первом дворе построен двухэтажный дом, разделенный на восемь отделений, по четыре отделения в каждом этаже. Четырьмя воротами входят на двор, который перегорожен на 4 части. Окна нижнего этажа обращены на галерею внутрь сих дворов. Вход в комнаты сего этажа также со двора. Входы в верхний этаж и окна оного обращены на улицу. Таким образом, в восьми отделениях могут поместиться пассажиры с 8 судов; а если нужно, то каждое отделение может разделено быть на две части так, что в каждое из 16 отделений будет особый выход. Внутри двора к оной стене пристроена небольшая церковь, куда входит один только священник; а живущие в доме могут молиться каждый в своей галерее, обращенной на двор. Во всякое отделение помощью труб проведена вода. На втором дворе старого лазарета построено двухэтажное здание, разделенное на 4 большие комнаты, в коих помещаются люди, принадлежащие одному судну. Вместо окон сделаны в стенах жалюзи. По очереди позволяют выходить для прогулки на двор, наблюдая, чтобы люди одного срока не мешались с другими, кои после или прежде поступили в карантин. Впрочем, никто не лишается удовольствия видеться со своими приятелями. Переговорное место есть длинный узкий четвероугольник, коего одна сторона отстоит от другой на 5 сажен; по одну сторону становятся пришедшие из города, а по другую из карантина. Желающие говорить наедине, входят в домик, перегороженный двумя решетками, при выходе городской житель подвергается осмотру. Трактир построен вне карантинной стены; сквозь малое окно, огороженное решеткой, на железной лопате подают кушанье и все, что кому угодно. Вещи, принимающие заразу, прежде должного очищения из карантина не выпускаются.

В продолжение политического нашего заключения, хотя мы и ни в чем не имели нужды, но, лишась свободы, терпели большую скуку. После 10 дней наш консул г. Пеллегрини выхлопотал и сам объявил нам о нашем освобождении. Мы так сему обрадовались, что обнимали консула и карантинного директора как своих друзей, которых давно не видали. За нами с эскадры прислали катеры, и мы определены были на корабль «Седель-Бахр», куда команда и офицеры, исключая двух, были перевезены.

Взгляд на город

Отрасль Альпийских гор, называемых Юлиевы, коих вершины представляются обнаженными; крутые скалы, покрытые зеленью и украшенные загородными домами, амфитеатром величественным и приятным спускаются к гавани. Мало городов столько деятельных, каков Триест. Большие фуры беспрестанно движутся по улицам, обозы одни подымаются, другие спускаются под гору в город; у Саниты (карантинная контора), где корабли отдают и принимают груз и таможенных магазейнах, в которых складывают товары для отправления за границу и вовнутрь империи, можно видеть почти все произведения Италии, Леванта, Англии и Германии. На бирже суета и сборище такое, какого вообразить себе не можно. Купцы, которые спешат отправить свои товары, теряют терпение от вялости немецких извозчиков, множество любопытных толпится на площади, и все это вместе составляет вид разнообразный и одушевленный. Я тут заметил, что поденщики, называемые здесь факинами, переносят товары с пристани на повозки с отменной ловкостью. Двое или четверо из них на шестах подымают тяжелые бочки и, ступая с ноги на ногу в лад, бегут с ними, как с легкой ношей. Свободная торговля обогатила здесь все состояния граждан, особенно ремесленный и трудящийся класс народа. В Триесте не видно нищих и все дышит изобилием. Как в город позволено все привозить, то расчетистые продавцы запрещенных товаров, чрез тайную продажу оных не находят выгод делать свои обороты; купцы не имеют нужды прибегать к хитростям, а таможенные смотрители по необходимости собирают[113] и отдают все сполна в государственную казну, которая сим благоразумным постановлением пользуется и выгодами своими ни с кем не делится.

Триест отличается от итальянских городов опрятностью и простотой. Наружность домов, во вкусе новой архитектуры, не уступает лучшим нашим петербургским зданиям. Жалюзи, которые в жары закрывают окна вместо ставней, придают домам особенный вид. Дворы здесь очень малы, многие дома и совсем их не имеют, почему хозяева принуждены содержать свои экипажи и лошадей в общей конюшне, построенной за городом. Триест разделяется на старый и новый город, первый расположен по горе вокруг цитадели, улицы в нем узки и грязны, дома низки и малы. Тут живут большей частью евреи и бедный народ. Новый город построен вокруг гавани на ровном месте; в нем улицы широки, вымощены плитником и всегда очень чисты. Главная улица, идущая вдоль города, называется strada del Ponte Rosso (Улица красного моста). Площадь st. Antonio украшена хорошим водометом. На восьмиугольном подножии поставлен коринфский столб со статуей св. Антония, вокруг подножия несколько мраморных фигур, кои беспрестанно источают воду. На другой площади близ канала водомет бьет воду чрез Нептунову статую. Два сии фонтана снабжают жителей прекрасной водой, которая подземными трубами проведена из водохранилища, находящегося близ города по дороге в Боскетто. Театр, биржа и дом Карчиотти отличаются от прочих зданий как огромностью, так и изяществом архитектуры. Наружность театра проста; а внутренность и маскарадная зала с хорами не последние были бы и в хорошей столице. Биржа, где купцы каждый день собираются для своих дел, есть здание огромное и великолепное. На куполе виден сгорающий феникс, окруженный эмблемами торговли. Между красивой колоннадой портика, обращенного на площадь, стоят две колоссальные статуи, очень изрядной работы. У одной, к сожалению, нос немного поврежден. Дом Карчиотти занимает целый квартал по каналу и набережной. Он имеет простую и приятную наружность, все украшения оного составляют два портика, поддерживаемые ионическими колонами. В 1770 году, когда граф Орлов командовал флотом, сей Карчиотти, избегая мщения турок, оставив отечество свое Морею, с 100 пиастрами поселился в Триесте и, торгуя сначала бурками[114], потом, служа приказчиком, трудом и прилежанием приобрел в 30 лет столь значительный капитал, что почитается теперь богатейшим купцом в Триесте.

Соборная церковь Св. Августина, признаваемого покровителем города, находящаяся на горе близ цитадели, есть древнее готическое здание, весьма простое и ничем не украшенное. Здесь все веры терпимы, каждое исповедание имеет свою церковь; но оные вообще очень небогаты; я ни в одной не заметил ничего отличного.

В Триесте строятся купеческие суда. Отлогость берега заменяет стапели[115] и суда спускаются совсем вооруженные. Здешние мастера строят большие шлюпы и бриги, очень красиво и прочно. Мачтовые сараи наполнены пилеными деревьями, по большей части кленовыми и масличными, несравненно тверже и легче нашего дуба; доставляемый сюда из Далмации горный дуб очень тяжел и крепок. Триестские суда, кроме красивой наружности, близкой к военным судам, легки на ходу и подымают грузу более идриотских, а менее датских и английских.

Триестские жители представляют смесь народов. Их составляют немцы, итальянцы, греки, славяне, французы и жиды. Каждый живет по-своему и вообще очень расчетливо. Кроме немногих дворянских фамилий и нескольких выходцев, от всех краев Европы сюда пришедших и здесь поселившихся, прочие граждане занимаются торговлей. Везде множество лавок, наполненных товарами. Трудолюбие и промышленность ходят здесь с веселым лицом. Купечество в образе жизни сообразуется с дворянством; дети их воспитываются наилучшим образом. Самые небогатые имеют хороший вид и обращение. Молодые люди честного поведения и прилежные к должности очень скоро приобретают независимое состояние. Они сначала определяются к богатым негоциантам писцами, и когда научатся порядку дел и бухгалтерии, тогда поручается им груз одного судна, вместо жалованья определяется им десятая часть прибыли. После одного удачного оборота они уже имеют маленький капитал, который при каждом рейсе[116] увеличивается. И таким образом случается, что чрез десять лет и менее не имевший ни копейки приобретает до ста тысяч рублей.

Двухлетнее наше пребывание в Триесте доставило нам многие знакомства; но, кроме славян, которые принимали нас как родных, мы редко пользовались пригла шением других. В лучших дворянских домах, где бывают вечерние собрания, новому гостю, еще не коротко знакомому, покажется очень скучно. Тут обыкновенно старушки садятся играть в лото, старики в карты, молодые люди разговаривают о погоде или много что о театре. Все это так принужденно, что если бы влюбленные не имели в сих собраниях полной свободы клясться в своей любви, нимало не обращая на себя сим внимания других, то немногие были бы в состоянии выдержать столь скучное положение. Всего удивительнее есть то, что хозяин, хозяйка и дети поочередно выходят в другую комнату потихоньку кушать, а гостей, кроме воды, ничем не потчивают. О, благословенная матушка Россия! Если б ты была и не мое отечество, я всегда бы похвалил твое гостеприимство! Напрасно мы ищем оного на чужбине, там нет ни тени русской приветливости. Путешествовать, бесспорно, полезно и доставляет многие разнообразные удовольствия; но жить только на своей родине хорошо и приятно.

Приглашать в дом на завтрак или обед здесь и в обычае нет; посему-то заведено множество трактиров и кофейных домов; они от утра до вечера наполнены людьми. Каждое сословие купцов по нациям имеет свой казино (кофейный дом), куда собираются они читать газеты, пить кофе, шоколад, играть в карты, на бильярде, толковать о своих делах и о политике. Здесь, как и в Италии, можно сказать, ведут трактирную жизнь. Немногие держат стол дома; целые семейства обедают и ужинают в ресторациях. Женщины также следуют сему обыкновению и не думают, чтобы это было для них неприлично; напротив, они находят в сем много выгод. Тут прелести их всегда на позорище, кокетство в действии, и ум их приобретает ту гибкость и светскость, которые научают их ни от чего не краснеть и все обращать в шутку или смех. Красавицы придумали какие-то общие выражения, с помощью коих и обыкновенный их разговор делается приятным и занимательным.

От образа жизни, какую здесь ведут женщины, происходит, как мне кажется, другой обычай, достойный замечания. Чтобы избавиться шума и крику и быть более свободной, мать (не думаю, однако ж, чтобы всякая) детей своих с утра отпущает с нянькой в пансион, в котором за весьма умеренную плату остаются они весь день, а ввечеру возвращаются домой. Я любил смотреть на сии магазейны детей. Представьте себе группу прекрасных малюток трех, четырех и пяти лет, ползающих и прыгающих на мягко настланном коврами полу, и дабы они, падая, не могли ушибиться, то и стены на аршин от пола также обиты. Девочки больших лет, под надзором мадамы, в другой комнате занимаются рукоделием, к какому которая способна; другие резвятся или играют в куклы.

Боскетто. – Сант-Андреа

В Триесте мы имели все удовольствия, какие можно найти в больших городах. Театр, балы, маскарады и прогулки в Боскетто и Сант-Андреа в продолжение года следуют одни за другими. Наемные кареты и коляски хотя и очень дешевы, но их употребляют только в дурную погоду; ибо дамы не стыдятся здесь ходить пешком. Чтобы не потерять нити обыкновенного времяпрепровождения, я начну с летних прогулок и кончу зимними увеселениями.

Летом на восходе солнца торговки в крахмаленных чудных чепцах расставливают на площади столики и скамейки, раскладывают на них зелень, плоды, сливки, масло и мягкие хлебцы разных видов и форм. Хозяйки в утреннем неглиже, сопровождаемые горничными с корзинками и кувшинчиками в руках, приходят для покупки; за ними являются молодые люди, и площадь скоро обращается в залу собрания. Ходят взад и вперед, разговаривают, кавалеры предлагают дамам свежие плоды или приглашают в кофейный дом, и часто чашка шоколада доставляет неожиданное знакомство. Должно, однако ж, признаться, что тут предпочтительно гоняются за миловидными служанками, которые очень искусно успевают для своих госпож покупать запас для обеда на счет волокит. Белокурые, с голубыми глазами и розовыми щеками немки с своей холодностью и скромностью много выигрывают у живых и ловких итальянок, и скорее приискивают себе пастушков. Впрочем, и те, и другие, сколько я мог заметить, не возвращаются домой с пустыми корзинками.

Каждый праздник в Боскетто, небольшой роще, находящейся в двух верстах от города, собирается множество людей. Одни, сидя в кругу, услаждают вкус мороженым, жареными цыплятами, спаржей и сладкими пирожными, курят табак и пьют пиво, другие по дорожкам скромно прогуливаются с своими семействами, иные, сидя под тенью дерев, читают, не удостаивая проходящих взора своего. Молодые поселянки одни продают свежие сливки, масло и плоды; другие на лугу кружатся в хороводах или вальсируют; девочки в красивых корсетах подносят тому, кто им приглянется, букет цветов; музыка в разных местах гремит, танцующие платят музыкантам по два гроша. В трактире читают газеты, шутят, пьют вино или играют на бильярде. Все это вместе представляет простой сельский праздник. Не доходя Боскетто, стреляют из ружей в цель, тут гарнизонные офицеры, большей частью тучные собой, с философским взором и гордым видом, наставляют молодых негоциантов, очень щеголевато одетых, как держать ружье, как прицеливаться и проч. Днем дамы и кавалеры ходят только одни за другими, молчат и довольствуются одними взорами; к вечеру же, когда лучшая часть публики разъедется, между оставшимися начинаются разговоры и скоро водворяется счастливое согласие. Когда музыка умолкнет и сумрак вечера увеличит тени в роще, повсюду начинает показываться пара за парой, и скорыми шагами скрываются они в разные стороны; одни идут на гору, другие под гору, иные возвращаются по дороге в город, а другие, севши в наемную карету, едут далее в ласе. Не столь счастливые, с электрическим потрясением в сердце, кланяются красавицам очень низко, и если у которых из них нет чего дурного в мыслях, то она, закрасневшись или взглянув важно, красноречивым молчанием изъявляет отказ. Если же которая взглянет умильно и ласково, то предлагают ей услуги проводить домой или идти в трактир вместе ужинать. Здесь и самые записные прелестницы не иначе сдаются, как только тому, кто им понравится, или, наконец, тому, кто им надоест своей решительностью.

В Триесте довольно сего рода вакханок; но они не нападают как фурии на проходящих, напротив, имеют свой тон, вкус, разборчивость и в своем классе могут почесться настоящими смиренницами. Здесь живость и пылкость итальянская примерно умеряется немецкой холодностью. Природные триестинки или приезжающие из окрестностей так свежи лицом, так белы и румяны, что если встретится счастливый случай, то поневоле обрадуешься.

В Сант-Андреа ходят прогуливаться всякий день, летом ввечеру, зимой в полдень. Ту т нет ни сада, ни рощи и никакой зелени. Простая дорога идет близ берега; вид на море отсюда очень хорош, и по сей причине и по близости места сего от города собираются туда гулять лучшие общества. Кроме устриц, только что пойманных, молодого вина, называемого Рифоско (Rifosco), ветчины, сыру и пива, которыми потчевают в небольшом трактире с двумя комнатами и о двух этажах, ничего другого достать не можно; нет никаких других увеселений. Сюда ходят только для того, чтобы ходить, видеть море и корабли.

Окрестности Триеста очень приятны, вокруг видны сады и уютные загородные дома. В некоторых садах я видел много статуй; в одном, кажется, было оных более, чем деревьев. В убранстве домов не видно роскоши. Вкус здешних господ ограничивается простотой и опрятством. Я часто выходил за город любоваться прекрасным его положением. Зеленые холмы, за ними дикие голые горы на одной стороне и величественный город и грозный вид на море с другой составляют великолепную картину. Здесь в большом употреблении так называемый пикник. Небольшое число приятелей соглашаются провесть день в какой-либо деревне. Приглашают дам, и каждый в назначенный час приезжает на место с узлом, в коем, по условию, должно быть или жаркое, или пирожное, вина и конфекты. Дамы обязываются привозить только то, что своими руками они могут приготовить. Кавалеры должны доставлять вина и тому подобное. Располагаются в какой-нибудь хижине, в саду или на лугу. Одна из дам избирается хозяйкой; она повелевает всеми и каждый делает то, что умеет. Один носит воду, другой рубит дрова, третий жарит артишоки или накрывает стол. В сих занятиях прекрасная женщина все одушевляет; с каким удовольствием каждый старается угодить ей. От ее взора, кажется, и сад без тени, и луг без зелени получают новые прелести.

Театр

Быть в Италии и не сказать чего-нибудь о театре, о том удовольствии, которое есть лучшее и приятнейшее времяпрепровождение, было бы непростительно. Италия по справедливости должна назваться отечеством театральных зрелищ. Здесь чествуют славного певца или певицу более, нежели инде искусного и счастливого генерала. Актеры разделяются на классы; они воспитываются в театральных академиях; первоклассные служат образцом хорошего обращения. Знатнейшие господа принимают их в своих домах с отличным уважением, и все другие считают за честь иметь актеров в своем обществе. В Италии в редком городе нет театра, лучшие только принадлежат правительству, прочие строятся и содержатся или по подписке, или одним частным лицом. Сии последние почти всегда разоряются; ибо наем лож, кресел и мест в партере очень умерен. В Триесте, когда червонец ходил по 18 флоринов[117], за вход в партер брали 48 крейцеров (48 коп.), ложа в первом ярусе стоила 5 рублей; для бенефисов цена не возвышается, но при входе в театр каждый дает актеру, сколько рассудит. По причине низкой цены за вход, театры всякий день бывают полны и актеры самые посредственные получают достаточное жалованье. Первоклассные же, по мере их искусства, приобретают большое состояние. Вот почему хорошего певца или певицу редко можно слышать вне Италии; ибо в сем царстве изящных искусств умеют ценить и поощрять таланты.

Трагедии ограничиваются представлением опер Метастазиевых, из которых выпускаются арии. Сочинения других авторов суть слабые подражания или переводы. Трагедии Метастазия наполнены высокими мыслями и трагическими красотами; стихи его благородны и величественны; в них столько же гармонии, сколько в музыке, и столько нежности, что его оперы могут служить образцом для стихотворцев нежного и тонкого вкуса. Сколь ни славны творения Метастазия, но если трагедия должна трогать или ужасать душу важностью приключений, чрезвычайными, но не романическими положениями, то итальянская Мельпомена должна уступить преимущество английской и немецкой. Кажется, хлад севера более способен производить истинных трагиков, нежели благорастворенный воздух юга. Для трагедий Местазиевых до сего времени не было в Италии хороших актеров и, кажется, не будет; они рождены для опер. Сколько мне ни случалось видеть актеров, хорошими здесь называемых, они были все очень посредственны. Большей частью говорят с большим напряжением, в поступи их и телодвижениях есть нечто благородное, но слишком много живости, кажется, они очень торопятся кончить, в чем и правы. Итальянская публика не весьма уважает трагедии и драмы; во время представления оных приезжают в театр не для того, чтобы слушать, но чтобы видеться с знакомыми. Обыкновенно, по окончании представления театральная дирекция разыгрывает лотереею, удерживая для себя из собранной суммы четвертую или пятую часть. Тут зрители, отвечая или спрашивая, какой номер вынулся, сами становятся актерами.

Комедии Гольдония, называемого итальянским Мольером, имеют много жару в действии и связи в происшествиях, но для итальянцев, как они сами замечают, мало комического. Сочинения других авторов также хороши, но слабы против Гольдониевых. В Италии вообще мало актеров с истинным талантом, но буфов самых смешных и презабавных очень много. Оригинальные и чудные в своем роде фарсы, где Арлекин играет славную роль, есть поистине странное произведение веселого ума. В сих национальных комедиях большей частью только четыре действующих лица: синьор Панталоне, богатый венецианский купец в маске с большим красным носом; Бригелла слуга; Арлекин в дурацком пестром платье, с валеным колпаком на голове, в черной полумаске и с деревянной шпагой за поясом; Коломбина, постоянная его приятельница. Роль Арлекина трудна потому, что он, как любимое чадо публики, должен всеми родами шуток испорченным итальянским наречием во что бы то ни стало смешить зрителей, и должно отдать им справедливость, что они очень хорошо в том успевают. Во время сих представлений рукоплескания почти не умолкают и Арлекин заслуживает и приобретает оные, как говорится, в поте лица своего; ибо большей частью они говорят роль свою собственно от себя, не заимствуя от сочинителя. Это, однако ж, не так трудно, как сначала показаться может; Арлекин затверживает десятка два или три самых глупых, низких, простонародных шуток, пословиц и острых слов, в которых столь много двусмысленного, столько оскорбительного для женщин, что я не понимаю, как имеют терпение их слушать. У нас, конечно, запретили бы их и в лубочном театре под качелями. Например, Арлекин объясняется в любви Коломбине самым необыкновенным образом, и когда она ему отказывает, он хочет умертвить себя. Затрудняясь в выборе рода смерти, по обыкновению Арлекинов притворяясь всегда голодным, глуповатым и трусом, он пишет себе надгробную самую непристойную… Обращение его с Коломбиной слишком бесцеремонное, он ее обнимает и бьет деревянной шпагой или руками по чему бы ни попало… Острые слова Арлекина большей частью ограничиваются сравнениями, иногда самыми плохими. Однажды, рассказывая товарищу своему Бригелле, как он украл капот, лежавший в одном доме на постели, капот сей уподобляет он женщине, и публика ему аплодирует… Впрочем, такое бесстыдство актеров ни мало не удивительно; ибо и в обществах говорят очень вольно, хотя и не во всех вообще; ибо благовоспитанные итальянцы в разговорах своих строго наблюдают благопристойность. Я не смею упоминать о роде клятвы, на которую и дамы отвечают такого же рода восклицанием без малейшего замешательства. Многие Арлекины очень хорошо и легко танцуют, и в сем роде я видел пресмешных и забавных. В роли Арлекина бывают фарсы истинно комические. Всего забавнее видеть его королем. Представьте себе, что Арлекин сидит на троне, судит народ, распоряжает; но по какому-то случаю несут мимо него блюдо с макаронами, и Арлекин забывает, что он царь, стремглав оставляет престол, с жадностью бросается на любимое свое кушанье и оставшееся на блюде кладет в карманы на запас.

Страсть к театральным зрелищам до того в Италии распространилась, что и самый католицизм ей уступает. В великий пост представляют комедии, драмы или трагедии; право, не знаю, как их назвать, ибо они ни то, ни другое. Пьесы сии заимствуются из Библии или из жития святых. Я видел на театре св. Терезу; содержание пьесы было самое грешное; были явления противные вкусу и нравственности. Непонятно, какая цель, какое намерение было сочинителей подобных сим трагико-комико-драм? Весьма полезно, ежели христианские добродетели, искреннее покаяние угодников Божиих описываются в наилучшем виде, искуснейшим пером; но пороки, погрешности их, как мирских людей, выведенные на сцену пред взоры публики, оскорбляют веру и верующих. Можно ли без нарушения должного уважения к святыни, без нарушения пристойности видеть на сцене распутную женщину, сгорающую порочной страстью, кающуюся тогда уже, когда грех ее оставил; видеть святую, в первом действии беседующую с любовником, а в последнем отказывающуюся от сует мира сего, и, наконец, видеть ее при смерти окруженной ангелами, чертями и вместе арлекином. Конечно, таковые пьесы суть порождение вольнодумства, и порождение самое безобразное.

В трагических операх итальянская музыка является в своем блеске. Тут чувства, производимые трагическими явлениями, очаровываются согласием музыки. Трагическая опера по декорациям, столь близким к натуре, и по своим блестящим одеждам, без всякого увеличивания, поистине есть нечто весьма великолепное. Мало городов, которые могли бы собрать нужные издержки для сих представлений. Велютти, первый сопрано, получал в Триесте за каждое представление 1000 флоринов; из 40 представлений два бенефиса и сверх того экипаж, стол на шесть персон и гардероб. На декорации и одежды не щадят издержек. К сожалению, самые богатые костюмы иногда не приличествуют представляемому лицу; но главный недостаток сих опер есть тот, что сопрано, так названные получеловеки, занимающие первую степень на театре, по своей телесной нестройности и более женскому, нежели мужскому голосу, совсем не способны представлять роль знаменитых героев древности. Всего страннее, пока к тому не привыкнешь, покажется то, что герой, уже заколовшийся и умирающий, продолжает петь так громко, что голосом своим покрывает и гром оркестра, и гром рукоплесканий. Страсть к пению была причиной обычая жестокого и бесполезного. Родители, забывая природу и человечество, желая доставить детям своим славу и богатство, отдают их в театральные академии, где из 20 жертв едва ли удаются две с хорошими голосами. Сии полумужчины имеют всю силу и звонкость мужеского и всю нежность гибкость женского голоса. Велютти, воспитанник Сан-Карловского в Неаполе театра, первоклассный сопрано, удивлял Триест своими героическими ариями; в нежных и любовных он оказывал верх искусства; рулады его, трели, понижение и возвышение голоса столько необыкновенны силой, приятностью и выражением, что по окончании им лучшей армии осыпают его из лож цветами, конфектами и бросают на сцену кошельки с червонцами. Но, признаюсь, я не всегда был согласен с этими восторгами партера; мне казалось, что если бы Велютти в некоторых выходках своих пел более обыкновенным голосом, то он с своим искусством скорее и лучше тронул бы сердца слушателей. Велютти не только пением, но и самой игрой приобрел себе славу; два таланта, которые редко бывают вместе; ни одна лучшая певица не смела на театре петь с ним вместе. Корея, так же, как и он, состоя в первом классе, решилась наконец состязаться с ним, и, может быть, опять ошибаюсь, но думаю, что никакой полумужчина не может петь с такой душой, с таким чувством, с каким она в трагедии «Траян в Дакии» пела с ним арию: Se tu mi lasci, o caro, oi morom nel tu opatur mi sento, mi sento morir (Если ты меня оставишь, о милый друг мой, я умру, расставаясь с тобой, чувствую, чувствую уже смерть в груди моей). Представьте себе Корею, высокого роста, статную и полную женщину в великолепной царской одежде, осыпанную жемчугами и драгоценными каменьями, прелестную, в горести и слезах, имеющую голос сладкий, приятный, нежный, выразительный, и судите, может ли какой бы то ни было получеловек так сильно тронуть, потрясти сердце? Может ли сам Велютти не уступить преимущества госпоже Сеси (Imperatrice Sessi), когда она поет в опере «Меропа» арию: Сari mei figli venite! (Милые дети! придите в мои объятья).

Опера-буффа есть, может быть, лучшее украшение итальянского театра. В сих операх выводят на сцену все сцепления хитростей любви и волокитства. Один в них недостаток, что разговоры, которые поют враспев (recitativo), крайне утомительны и скучны. Слова в ариях часто не имеют никакого смысла, но при громе прекрасной музыки, к счастью, никто их не слышит. На каждую из сих опер сочинено по несколько музык славнейшими композиторами. Достоинство музыки в операх и балетах столь велико, что оно только одно превосходит все другие. Итальянцы рождены музыкантами; они имеют от природы нежнейшие чувства к музыке, и то, что у нас приобретается учением, у них, даже у простого народа, кажется природным. Талант сей у итальянцев никто оспоривать не может; музыка их в превосходной степени изображает нежность, любовь, печаль, страх и ревность; но в других, более героических страстях, есть нечто томное, женоподобное; и если итальянцы уступают французам в военных маршах, немцам в некоторых трудных пьесах с вариациями, то они во всех других родах музыки далеко их превосходят. Искусство музыкальное, конечно, наиболее итальянцам обязано совершенством.

Балеты не уступают в славе операм. Блестящие одежды, превосходные декорации, а более всего неподражаемая небесная музыка приятнейшим образом действуют на зрителя. Первоклассные танцоры и танцовщицы легкостью и приятностью движений очаровывают взоры; пантомима их имеет чувства. Известные гротески легки, смелы и сильны; им удивляются и повсюду похваляют; но мне не нравятся их так называемые смертные скачки (Salto mortale). Они мешают наслаждаться танцами второклассных танцовщиц. Сии театральные грации прекрасные, стройные, полуобнаженные, весьма опасны для сердец. Взоры отличают одну за другой. Сердце не может избрать, не может одну другой предпочесть, и воображение представляет чувствам каждую из них попеременно красавицей. Розины, первая певица оперы-буффа; и Каролина, первая танцовщица, как роза и лилия между цветами, отличались от прочих красотой и вместе непорочным поведением. Нет правила без исключения, и в Италии есть 17-летние милые актрисы, осмеливающиеся не любить. Басси, первый буф в опере, превосходный актер, каких в Италии мало. Он Феникс в своей роли. Шутки его исполнены остроты, в них нет ничего непристойного; двусмысленные слова он никогда не договаривал, красноречивая его пантомима дополняла наилучшим образом то, что ему должно было сказать, и милые девицы могли восхищаться его игрой, могли смеяться от души, не имея причины краснеть от стыда. В опере Пертантино Басси отличался пением; в другой же опере, где он играл роль Дурандо, превосходил всех и игрой, и пением. В наше время в Триесте были лучшие, самые дорогие труппы. Выходя из театра, который посещал почти каждый день, я чувствовал себя всегда в хорошем расположении.

Театральные труппы обыкновенно нанимаются на два или на три месяца; в продолжение сего времени по 40 представлений сряду, исключая комедий и трагедий, играется одна и та же пьеса; посему-то избираемые актерами новые пьесы для своих бенефисов очень много выигрывают. Каждая труппа имеет своего профессора музыки или композитора танцев или поэта. Сей последний есть самое жалкое и бедное творение. Я не смею объявить обыкновенную цену, платимую за их оперу-буффа, ибо тогда принужден буду сказать, что творения сии и того не стоят. Они обыкновенно выбирают по несколько актов из лучших сочинений и на скорую руку сшивают несколько действий вместе. Превосходная музыка заменяет собой все недостатки. Здесь даже и не любопытствуют об имени сочинителя новой оперы, а спрашивают, чья музыка? Авторы комедий и трагедий получают более; но как драматические творения не весьма уважаются, то новое сочинение хорошо принимается только потому, что оно ново, и самое лучшее редко переживает два-три представления и почти никогда более не возвращается на сцену.

Карнавал

Карнавальные увеселения продолжаются от Рождества до великого поста. С нетерпением ожидают сего времени. Маскарад, главная забава карнавала, выдуман только для любовных шалостей и всякого рода дурачеств. В продолжение сих дней бесстыдства молодые люди имеют все удобности к удовлетворению страстей; разврат, прикрытый маской, не удерживается более приличностями. Женщины от утра до вечера заняты бывают приготовлением нарядов из магазейна хитростей; они выбирают лучшие для обману и ни о чем более не помышляют, как об одних способах нравиться и привлечь на себя внимание.

Лишь наступает вечер, маскарадные лавки, великолепно освещенные, наполняются дамами и кавалерами. Маскарадный бал открывается по окончании театрального представления; но обыкновенно приходят в маскарад при наступлении ночи, а расходятся с рассветом. Нигде, как только в Италии, не можно видеть такого разнообразия и замысловатости в одеждах. Гогартовы карикатуры суть только слабое подражание итальянского маскарада. Ничего не может быть забавнее, как видеть в смешении все народы мира в своих одеждах: римлян, греков, монахов различных орденов, индейцев, диких американцев, богов, богинь, амуров и чертей, между которыми ходят ветряные мельницы, башни и Харон в лодке разъезжает по зале. Из характерных масок знатный господин с большой свитой играет первую роль. Штат его составляют разного звания особы: поэт следует за ним с кипой стихов; он иногда читает забавные сатира, Арлекин и Паяцо отличаются острыми шутками, избранными из лучших сочинений; музыканты имеют головы индейского петуха; конюший, егерь и кухмистер, каждый играет свою роль, которую знатный господин в удовольствие публики заставляет их говорить, что походит на некоторый род комедии, составленной из разных смешных сцен. Всякая маска претворяет свой голос и вообще соглашает лицо свое с одеждой. Доктор раздает двусмысленные рецепты от всех родов болезней, следующий за ним аптекарь предлагает лекарства погашать или воспламенять любовь. Оракул несет урну, из которой желающие вынимают на заданное ими ответ в стихах, какие у нас пишутся на конфектных билетах. Из всех масок в продолжение карнавала одна заслужила громкое рукоплескание. Это была женщина, одетая по последней моде, с зеркалом в руках. На розовых ленточках, привязанных к длинным носам, она вела за собой семь мужчин, из коих каждый представлял щеголя, философа, воина, купца, доктора, судью и царя.

В полночь маскарадная зала наполняется до того, что с трудом можно ходить. В такой тесноте пришедшие вместе разлучаются в разные стороны, многие дают волю рукам. Женщины, ходящие без мужчин, нимало тем не обижаются, почитая, что в маскараде такие непристойности должны быть терпимы. Желающие избегнуть оскорблений, масок не надевают и к сим оказывают должное уважение. Свободное обращение в маскарадах простирается до того, что женщины под смиренной одеждой монашенки смело говорят то, чего от их пола никак ожидать было бы нельзя. Мужчины нимало не затрудняются в словах, и предложения их принимаются или отвергаются почти вслух. Замаскированные скоро сыскивают знакомства, выходят в другую залу пить кофе или шоколад, потом, в маскарадной лавке переменив наряд, в наемной карете едут, куда им угодно; или в театральном трактире берут особую комнату… В два часа за полночь маскированные возвращаются в залу в прежних нарядах, сыскивают своих подруг, и ни матери, ни отцы, ниже мужья нимало не беспокоятся, где они были и что делали.

Вот, как мне кажется, истинная причина того, почему с таким нетерпением ожидают карнавала. Счастливы мы, что все наши увеселения чужды сей развратности нравов.

В продолжение масленицы бывает общий маскарад, увеселение очень странное и забавное. После обеда весь город в экипажах, пешком и верхом на ослах и коровах является в масках. Обыкновенные и маскарадные экипажи в несколько рядов ездят по главной улице. В маскарадные экипажи запрягают различных животных, как то: быка и козла, корову и лошадь; все они обвешиваются попонами, цветами, побрякушками, к иным приделывается по две головы и проч. Балконы и окна, украшенные вывешенными коврами, занимаются дамами. Кавалеры, запасшись мелкими сухими конфектами, фасолью, бобами, цветами и стишками, бросают то или другое (смотря по красоте и уважению) прямо в лицо дам. Сильный град конфект предпочтительно сыплется на красавиц, и удивительно, как в продолжение сего сражения остаются у них целы глаза. При наступлении вечера дамы, замаскировавшись, ходят из дома в дом с посещением, стараясь, сколько можно, чтоб и самые коротко знакомые не могли их узнать. В сие время делаются знакомства с такими людьми, коих никогда лица не увидишь. Бывают обманы довольно забавные; встречаются случаи, которые всегда оставляют приятное воспоминание.

В продолжение карнавала фокусники забавляют народ различными представлениями. Собачий балет, кукольная комедия, кабинет восковых статуй показываются на площадях. Балансеры, несгораемый человек и тому подобное иногда показывают свое искусство на театре. Ученые канарейки наиболее мне понравились. Тиролец под музыку заставляет их маршировать, берет ими бумажную крепость, из которой стреляют из пушек. Взяв крепость, расстреливают дезертира, который по учинении из пушечки выстрела падает мертвым; но когда тиролец положит его к себе на руку, канарейка вдруг вспорхнет и запоет. Удивительно, как столь малую птичку успевают приучить к повиновению и к различным движениям, не свойственным ее породе. Всего приятнее, когда они числом до тысячи все вместе поют под орган и умолкают вдруг, когда тиролец погрозит им тросточкой.

Подземный грот в Липцах

Удивительный подземный грот в Липцах, в 24 верстах от Триеста по дороге к Фиуму, возбудил во многих любопытство. Согласившись, наняли мы коляски и в числе одиннадцати человек рано утром отправились к гроту. Дорога сперва вела нас мимо загородных красивых домов, между приятными садами; но скоро принуждены мы были подыматься на высокую каменную гору, состоящую из плитника, совершенно голого. Солнце пекло, зной был несносный, шагом встащившись на вершину, мы остановились, дабы дать отдохнуть уставшим лошадям. Мы укрылись под тенью трех или четырех дерев, с нами были трубки и пиво. Отдых был приятнейший. Вид с горы вокруг представлял различные предметы. К востоку тянулся хребет гор, изредка поросший мелким лесом, почва земли близ нас состояла из бесплодного камня. Бедные жители сих гор имеют свое пропитание от продажи угольев; почему и называют их карбонариями (угольниками). К северу вдали виден был седой хребет Фриульских гор, также черных и нагих, какова и та, на которой мы находились. Близ Триеста часть моря, окруженного высокими скалами, от преломления солнечных лучей в спокойной воде блестела как зеркало. До деревни Безовицы не было никакого признаку обитаемости. Везде виден был голый камень, кремнистые скалы печально стояли посреди пустыни, мрачная тишина царствовала вокруг нас. Проехав Безовицы, я вдруг перенесся из ада в рай; тут взору моему представились плодоносные сады, прекрасные рощи и многочисленные, по зеленым лугам пасущиеся стада, и я, не скучая более палящим зноем, не приметил, как прекрасной аллеей приехал в Липцы, небольшое селение, очень красиво выстроенное. Напившись кофе и заказавши обед, мы с проводником пошли в грот.

На ровном, усыпанном множеством каменьев поле проводник показал нам глубокую яму, вокруг обросшую мелким кустарником и сухой травой. Один за одним начали мы спускаться в грот. Я спустился на несколько шагов вниз, и непроницаемый мрак принудил меня идти осторожнее; придерживаясь за неровности высунувшихся каменьев, я не прежде спускал ногу вниз, как ощупав место палкой. Слыша голоса, а не видя никого, боясь, чтобы сверху кто не поскользнулся и падением своим не увлек бы в пропасть меня и впереди идущих, с беспокойством начал я кликать товарищей. В сие время проводник зажег факел и вдруг разлился вокруг нас свет. С полчаса мы шли извилистыми переходами, стены пещеры то сближались, то распространялись столько, что пламя факела не освещало дальних углов. Наконец сошли мы на самый низ грота в глубину до 300 сажен, и зрелище чудное и великолепное поразило взоры наши. Стены грота, покрытые накипью окаменевшей воды, отражая огонь факела, горели ослепляющим, неподражаемым светом, только для мудрой руки природы возможным. Мы находились в кристальном подземном чертоге, великолепно освещенном. Своды грота, местами восходили до такой высоты, что свет не достигал оных; несколько не весьма толстых столбов из чистого хрусталя поддерживали всю тяжесть обширных сводов, с коих, как бы прилепленные к ним, висели другие столбы, угрожающие падением. Игра природы образовала на стенах многие фигуры, подобные бюстам, птицам и животным. Посреди грота куча каменьев, чистых и прозрачных, как стекло, походит на колоссальную статую, поставленную на круглом подножии. Сталактиты сии такой разливали свет, такими яркими горели огнями, что невозможно было долго на них смотреть. Холод и сырость, происходящие от капающей со сводов воды, были столь чувствительны, что мы скоро все передрогли и поспешили выйти из грота. Палящее солнце скоро потом принудило нас снять мундиры, и мы, пришед в трактир, снова искали прохлады, чтобы с удовольствием пообедать.

Поступки французов в Триесте

Когда намерение Наполеона лишить Бурбонов последнего трона ему удалось, тогда великодушный испанский народ, не могши перенести столь наглой обиды, именем короля Фердинанда VII решился с оружием в руках защищать свои права и свободу. Революция, жестокая по действиям, но справедливая по оскорблению, возбудила геройское мужество в душах благородных испанцев. По объявлении Иосифа Бонапарта королем Испанским не было уже сомнения, что Наполеон, уничтожая царство за царством, предположил покорить всю Европу. Император Австрийский, в обеспечение своей независимости, нашел необходимым составить сильное земское войско, которое в случае войны могло бы с пользой служить вместе с армией его. Дворянство, духовенство, купечество и народ не жалели пожертвований, ревностно и охотно исполняли волю своего императора. 18 июня 1808 года эрцгерцог Иоанн прибыл в Триест для формирования земского ополчения; Его Высочество удостоил посещением наши корабли и принят был с надлежащей сану его почестью.

Наполеон, не успев в одну кампанию покорить Испании, в марте месяце 1809 года требовал, чтобы австрийский император распустил свое земское войско, и военные громы раздались близ нас. При открытии военных действий австрийское оружие увенчано было блистательнейшим успехом. Эрцгерцог Иоанн при фонтане Фредо (что в Фриуле) разбил принца Евгения столь сильно, что французы до самого Адижа не могли ни на одной позиции остановиться. Жители Италии[118] с радостью приняли австрийские войска; не было сомнения, что королевство Итальянское в непродолжительном времени было бы освобождено; но судьба повелела иначе. Наполеоново счастье вскоре вознаградило ему сию потерю. Поспешно подкрепив отступившие в Баварию свои войска новыми корпусами, он разбил у Регенсбурга эрцгерцога Карла, главнокомандующего большой австрийской армией. Потеря Вены и отступление принца Иоанна из Италии в Венгрию было следствием несчастной битвы у помянутого города: 6 мая французы вступили в Триест с условием не требовать от города никакой контрибуции, кроме 800 порций в день; но едва австрийская армия несколько удалилась от Триеста, требования со дня на день начали увеличиваться: то нужно было несколько лошадей, то несколько бочек вина, то сухарей. Начали ходить полки, один другого хуже, солдаты оборванные, босиком и в ветошках, с одним ружьем на плече, требовали одежды. Когда граждане Триеста потеряли терпение, когда австрийские гражданские чиновники, остававшиеся в городе и утвержденные новым правительством в своих должностях, напомнили об условии, то французы сняли с себя личину и начали брать все силой. Во-первых, объявили, чтобы жители всякое оружие сдали в арсенал, и когда таким образом обеспечили себя от бунта, на первый раз потребовали только 50 000 флоринов, но не прошло дня, еще 100 000. Потом с оружием в руках обобрали в лавках сукно, полотно, канву и сапожный товар, собрали всех портных и сапожников и пока они не обмундировали двух полков, держали их под караулом в казарме. В прежнюю войну (1800 года) Массена придумал для скорейшего обмундирования солдат еще лучшее средство. Для какого-то торжества вход в маскарад позволен был без платы. Когда маскарадная зала наполнилась, гренадеры с примкнутыми штыками выгнали кавалеров вон из залы, а женщинам, вместо увеселения, предложили, снявши маски, заняться шитьем рубашек. Благородных дам, до тех пор не выпускали из залы, пока они вместо себя не представили служанок и несколько денег. Бедные женщины сидели в зале под караулом целую неделю, а после отосланы были мыть казармы… Каждый генерал, который приходил на короткое время в Триест, налагал контрибуцию для своего содержания. Один из генералов, взяв оную, пригласил австрийских чиновников к себе на обед; и когда после стола президент магистрата откланялся генералу, то на лестнице был остановлен адъютантом, который вручил ему счет с приказанием заплатить по оному за стол и угощение. Офицеры не уступали своим генералам, они брали у хозяев своих все, что им нравилось, иногда дарили его теми вещами, кои затруднительно было им взять с собой. Один офицер проходящей партии, увидев на балконе дам, вошел в дом и без обиняков сказал хозяину, что он любит хорошеньких женщин и потому у него ночует. Адвокат Розетти (хозяин дома) спросил у него билет на квартиру. «Что за билет? – отвечал француз. – Приготовь мне на шесть персон ужин и чтоб было шампанское и бургундское». На другое утро французский офицер, взяв несколько белья, уложил в свой чемодан, надел новые хозяйские сапоги, а свои, изношенные, в знак дружбы, подарил адвокату.

Когда Жуберт, генерал-интендант французской армии, прибыл в Триест, то бедствия еще большие, притеснения неслыханные, отяготели на бедных жителях. Я желал бы умолчать о хищнических поступках, весьма печальных и невыгодных для чести нации, называвшей себя великой и просвещенной; и как такого рода злодеяния происходят всегда от правительства или, лучше, правителя-деспота, то хотя по пословице «Лежачего не бьют», я должен бы покрыть завесой происшествия, коих был очевидец и коими сердце мое тогда раздиралось; однако же почитаю нужным дать соотечественникам моим понятие, что могли бы мы претерпеть тогда, когда, подобно немцам, остались бы в своих домах? Чего жители Москвы должны были бы ожидать, если бы наши гражданские чиновники остались при своих должностях и были бы обязаны грабить своих друзей, отца, мать и себя самих? Сравнивая бедствия всей Европы с потерей нашей и испанцев, пусть читатели сами скажут, лучше ли или хуже мы сделали, что предали огню свои дома, что, оставляя занятые неприятелем города пустыми, лишили его средства содержать себя в чужой счет; и наконец, не от того ли мы победили почитавшего себя непобедимым Наполеона, что наше правительство, подобно мужественным испанцам, приняло другие меры и способы для сопротивления ему?

На другой день прибытия в Триест Жуберта французы конфисковали английские товары; вместе с оными отняты были частью и немецкие, по произволу французских комиссаров названные английскими. Дабы за сии товары выручить наличные деньги, продали часть оных с аукционного торга. Купившим выдали свидетельства и билет на свободный сих товаров пропуск и продажу без пошлины во французских владениях. Триестские капиталисты, думавшие сим оборотом обогатиться, обмануты были самым необыкновенным образом. На границе Итальянского королевства товары их были остановлены; свидетельство, данное Жубертом, таможенные чиновники объявили ничтожным, и бедные купцы очень еще довольны были и тем, что за половинную цену против аукционной покупки могли продать свои товары маршалу Массене и некоторым другим французским генералам… разумеется, что товары, принадлежащие маршалу, были тотчас пропущены.

По взятии Вены Наполеон наложил на Триест 50 миллионов флоринов контрибуции. Хотя сначала полагали, что город едва ли четвертую часть сей суммы может выплатить, однако же Жуберт доказал противное; в два месяца он собрал более 20 миллионов, частью деньгами, а прочее съестными припасами и другими потребностями. Жуберт систематически и постепенно, так сказать, высасывал деньги. Во-первых, наложена была небольшая контрибуция, которую в три дня удобно и уплатили, потом под разными предлогами в три раза взято было еще несколько денег, и когда у бедного и посредственного состояния нечего уже было брать, тогда приступил Жуберт к насильственным займам, то есть у богачей отняли до половины их капитала, предоставя им чрез посредство своего магистрата, сделать уравнительную раскладку и со временем взыскать с своих сограждан. При сих насильственных займах, если кто отказывался платить, то, дабы принудить его, употребляли так называемую военную экзекуцию. В первый день приходили в дом пять человек солдат с унтер-офицером, хозяин, кроме пищи, слишком прихотливой для солдата, должен был в тот же день заплатить каждому из них по 5 флоринов. На другие сутки прибавлялось еще пять солдат, кои получали по 10 флоринов. На третий день 15 солдатам выдавалось по 15 флоринов каждому, и так далее. Если чрез пять дней хозяин не вносил положенной на него контрибуции, то на шестой комиссар брал у него серебро или какие другие вещи, которые удобнее и выгоднее можно было продать. Не случалось почти никогда или весьма редко, чтобы кто мог в продолжение пяти дней выдержать все грубости и неистовства солдат. Они обыкновенно располагались в лучших комнатах, развешивали по стенам ружья и сумы, портили мебель, заставляли чистить себе сапоги, мыть белье, брали, что им нравилось, женщинам не было от них покою, и самые жесточайшие оскорбления оставались без наказания.

Когда лавки и магазейны были начисто ограблены, в домах едва ли что оставалось для пропитания; когда из 40 тысяч жителей оставалось только 20 тысяч, то Жуберт для вынуждения значительнейшей суммы употребил следующее средство: 24 богатейших капиталистов посажены были под стражу, причем объявлено было им, что если чрез 10 дней не внесут нового наложенного на них насильственного займа, то будут расстреляны. Денег ни у кого не было, и сии несчастные отправлены были в крепость Пальма-Нову для исполнения над ними смертного приговора. Не могу описать уныния и отчаяния, объявшего триестцев. Некоторые благородные французы были чувствительны к бедствиям народа, некоторые с негодованием порицали жестокие поступки происходящие от алчности к деньгам. Дюк де Нарбон[119], дивизионный генерал, бывший в сие время губернатором в Триесте, старался, сколько можно, облегчать участь угнетенных; но по причине полной власти для взыскания контрибуций, данной Жуберту, благородные усилия его большей частью оставались безуспешны. Жуберт, сколько по обязанности и долгу службы, столько сообразуясь характером своего деспота, как кажется, получил навык ничем не трогаться и употреблять крайние меры жестокости с удивительным хладнокровием. Вот тому пример: Карчиотти, старец 80 лет, вместе с прочими купцами отправлен был в Пальму-Нову. Сын его, представя Жуберту, что имение ему, а не отцу принадлежит, просил генерала, чтобы ему вместо родителя позволил умереть. Жуберт равнодушно и с насмешливой улыбкой отвечал сему достойному сыну: «Твое намерение похвально, годится для трагедии; заплати сверх положенной на отца контрибуции 20 тысяч флоринов, и я сей час прикажу расстрелять тебя вместо твоего почтенного родителя». К счастью, мир вскоре был заключен, и страдальцы, просидев в тюрьме, были освобождены.

Таковы-то были средства, для взыскания контрибуций употребленные; но были еще другие, адской душой обдуманные злодейства, коим и сам Аттила, и самый неистовый разбойничий атаман должен был бы уступить. До вступления французов в Триест коронные суммы и всякое казенное имущество были вывезены; но капиталы несовершеннолетних и вдов, под опекой находящихся, оставались; Жуберт, для пополнения контрибуций, не усомнился потребовать и сии суммы. Президент городового правления долго тому противился. Жуберт в сем случае не хотел употребить явного насилия и для получения сих денег прибегнул к следующей хитрости. Сыскал такого человека, который, не имея ничего, чтобы мог почесть для себя потерей, согласился за место президента выдать деньги актом. Прежний благородный президент, не щадивший никаких усилий для облегчения участи своих сограждан, был сменен, а сироты и вдовы лишились от того дневного пропитания. Вот какими уловками французы прикрывали свои насильственные поступки, кои и им иногда казались непозволенными. Дабы иметь причину притеснять и отнимать деньги, было наконец публиковано, что доносчикам будет выдаваемо приличное награждение. Невинные страдали, принуждены были платить за обвинения, коим не было никакого основания; и даже не требовалось для улики и ложные свидетели.

Вслед за армией вступила в Триест другая, состоящая из маркитантов, распутных женщин, картежных игроков, искусников, фигляров, в почтенном звании шпионов, тайной полиции служащих, и такого рода людей, кои, будучи чужды всякой нравственности, не имея в поступках своих и тени добродетелей, дерзают выхвалять человеколюбие и бескорыстие Наполеона, за честь себе вменяют удивляться его подвигам; и между тем поведением своим при каждом шаге обличают героя своего в малодушии и хищничестве и невольно обнаруживают низкое его рождение. От доброго сердца приписывают ему такие свойства, кои свойствам истинно великих мужей совершенно чужды.

Картежные игроки, заплатив немаловажную откупную сумму за позволение обыгрывать наверное, состоят, как называют французы, под покровительством законов. Дежурный банкер для отличия носит чрез плечо широкую, подобную орденской трехцветную ленту. Театральная зала от утра до вечера была наполнена игроками. Я иногда приходил в оную питать душу мою отвращением, примечать отчаянные лица игроков, которые при каждом обороте рулины краснели или бледнели, смотря по тому, выигрывали или проигрывали они. Мрачная тишина прерывалась одними проклятиями, вздохами и восклицаниями. Не слышно было иногда шума, кроме деревянных лопаток, коими банкеры пригребали или отталкивали от себя золото. Женщины, которые не имели более денег, проигрывали кольца, серьги, гребни, платки или в театральном трактире наскоро продавали свою благосклонность. Сии прибывшие французские нимфы позора отправляли должность шпионов и получали за то жалованье от полиции и так же состояли в штате наполеоновых обожателей. Армейские маркитанты, заплатя откуп, разыгрывали в лотерею награбленные вещи, большей частью покупаемые от контрибуционных депо. В одной лавке можно было за грош выиграть какую-либо вещь, например, один башмак или лоскут старого платья, в другой с аукциона можно было купить за бесценок кусок сукна. Кто покупал товаров на сто рублей, тому по настоящей оценке предоставлялось на его выбор на 150 рублей. Сим способом контрибуционные вещи обращались в деньги. В праздничные дни при хорошей погоде на площади разыгрывалась так называемая денежная лотерея. В пользу казны удерживалась половина из собранной суммы; но как однажды выигравшего самый большой приз, посадили в тюрьму под предлогом, что он таких номеров из лотерейной конторы не получал, то народ и нескольких грошей не хотел проигрывать напрасно. Развращенные нравы победителей вкрались и в сердца побежденных. Толпы игроков из черни, не имея чем питаться, начали промышлять воровством, чего при австрийском правительстве и слышно не было. Маккиавельская политика Наполеона с умыслом допускает таковое развращение народа; ибо человек, в крайней нищете находящийся, не может сожалеть о своей свободе и в отвращение голодной смерти охотно ищет оной на поле сражения. В Триесте набрано было силой несколько рекрут, и сии несчастные принуждены были бы сражаться против своего отечества, если б вскоре не заключен был мир.

После Аспернского сражения французы, желая прикрыть потерю оного, выдумывали в пользу свою разные обстоятельства, лгали без всякой меры и вероятности. Один офицер, посещавший дом баронессы Цанки, у коей предпочтительно принимаемы были русские, с видом уверительным и гордым рассказывать за новость самую достоверную, что один раненый французский полковник, едучи в карете, был нечаянно окружен 6000-й колонной австрийской милиции, которой начальник объявил его пленным; «но наш храбрый полковник, – продолжал хвастун, – одними словами (à force de parole) принудил 6000 австрийцев положить пред ним ружье». «Пожалуйте, не договаривайте, – шутливо возразила на сие графиня Воиновича (урожденная Пизани). – Милостивые государи, – обратившись к прочим гостям, продолжала графиня, – я свидетельствуюсь вами, что нет женщины более меня болтливой. Итак, радуйтесь, я сей час еду в Вену и, уверяю вас, что я своим болтаньем (a forza di chaicari) принужу всю французскую армию положить передо мной ружье».

По заключении Венского мира маршал Мармонт сделан был наместником Иллирийских провинций. Новые подданные, со стесненным от горести сердцем, дали присягу в верности. Одна надежда, что участь их будет сноснее, уменьшила уныние; но последствия вскоре доказали противное. Каждый владелец дома или земли должен был платить в год от 10 до 20 процентов до ста, не с доходов, а с той суммы, чего стоит его имущество, включая мебели, экипажи и проч… От многих тягостных налогов, сбираемых с той же строгостью, как и военные контрибуции, богатейшие люди разорились. В Венеции один из театров был продан за 60 000 ливров; но как скоро деньги сии были внесены, то городовое правление потребовало с покупщика прежнюю недоимку, простиравшуюся до 140 000 лир; а как он не мог внести такой суммы, то театр чрез год описали в казну. И таким образом продавали его три раза за бесценок.

Континентальная система довершила разорение Триеста. Личная ненависть Наполеона против англичан простерлась до того, что он, не имея флота, которым мог бы отомстить британцам за смелые, несносные для малодушия его насмешки, в кипении бессильной своей злобы не усомнился нищетой миллионов лучших своих подданных лишить неприятелей выгод их трудолюбия и промышленности. Миланский эдикт доказывает, сколь мало Наполеон думал о благе своего народа. По сему декрету купец, отправляющий груз морем, должен был, чего стоит судно и груз, обеспечить вносом денег или верным залогом. Если дойдет до сведения, что судно было осматриваемо английскими крейсерами и было ими отпущено, то таковое берется в казну. Таможенные чиновники, имея в виду сии две статьи, по малейшему подозрению, без всяких доказательств могли всякое судно и залог присваивать казне. Несмотря на всю бдительность французской береговой стражи, английские товары во множестве продавались даже в самом Париже. Наполеон, думая искоренить торг запрещенными товарами, обогативший английских купцов, приказал все колониальные товары, находившиеся в его владениях, сжечь. Безрассудность сия, как известно, нимало не остановила тайной торговли: какой убыток могли иметь англичане, когда Наполеон мог жечь только те их товары, за которые они уже получили деньги?

Происшествия во время пребывания российской эскадры в Триесте. – Возвращение в Россию

10 июня 1808 года английский фрегат приходил в Триест под переговорным флагом; на оном получено известие, что престарелый в добродетели Георг III решился во что бы то ни стало подать помощь испанцам и португальцам, восставшим с мечом мщения против Наполеона. С сего времени, несмотря на протесты французского в Триесте консула, коего ноты доселе значили повеления, дружеские сношения с англичанами продолжались беспрерывно; когда же эрцгерцог Иоанн прибыл в Триест для образования земского ополчения, то английские военные корабли останавливались близ гавани и, принимая конвои австрийских купеческих судов, явно сопровождали оные мимо Истрии, в портах которой французы усилили свою гребную флотилию. Австрийцы, во уважение нашего флага, не позволяли англичанам подходить к эскадре нашей ближе пушечного выстрела, в городе же мы встречались с ними довольно часто и обходились по-приятельски. 27 августа пришло первое испанское купеческое судно, из Триеста также отправились несколько австрийских судов в Испанию. Союз Австрии с Англией и Испанией хотя и не был обнародован; но по сим дружеским сношениям никто в оном не сомневался. 9 ноября генерал-майор Бибиков, назначенный посланником ко двору Мюрата, нового неаполитанского короля, в проезд свой чрез Триест посещал корабли наши и был принят с должной почестью. 13 декабря на испанском фрегате прибыл в Триест бывший посланник барон Григорий Александрович Строганов. При съезде его на берег испанский фрегат салютовал ему 15 выстрелами. Если по сему фрегату судить об испанском флоте, то мнение об устройстве оного будет невыгодно. Построение фрегата не очень красиво, но он ходит легко, вооружение тяжело, люди в управлении парусов не проворны; они одеты бедно, неопрятны и весь фрегат весьма нечист.

1809 года января 26-го, к общему нашему прискорбию, скончался почтенный и любимый наш капитан-командор Иван Осипович Салтанов. Все австрийские войска, бывшие в Триесте под командой бригадира, были при погребении. Процессия по военному нашему уставу была самая пышная. Знамена, пушки и барабаны, увитые флером, длинный ряд священства в великолепных ризах, пение и военная музыка, раздирающая сердца, беспритворная печаль, напечатленная на скорбных лицах окружавших гроб и колесницу; корабли с искривленными реями, с опущенными вполовину флагами и вымпелами; и самые пушечные выстрелы чрез пять минут один за другим последовавшие, все это вместе сколько трогало зрителей, столько же и нравилась им сия погребальная пышность, какой они доселе не видали. Несмотря на дурную погоду, по улицам едва было можно протесниться. Капитан 1-го ранга Михаил Тимофеевич Быченский по старшинству принял начальство.

31 января, для дня рождения императора Франца I, корабли наши были расцвечены флагами, и с каждого палили по 31 выстрелу. 12-го же марта, по случаю дня восшествия на престол нашего императора, австрийцы с крепостей также палили из всех орудий. День Пасхи 28 марта провели мы истинно по-христиански. Заутреня была в славянской церкви Св. Спиридония. Корабельные священники отправляли службу вместе с приходскими. Певчие наши стояли на правом крылосе, пение их восхищало славян; но когда при первом слове: «Христос воскресе», в глухую полночь с кораблей наших, освещенных фонарями, раздались пушечные громы, то восторга славян описать было не можно.

Торжество веры, конечно, производит впечатление, приятнее всякого другого. Добрые славяне признавались, что они никогда с такой радостью не встречали великого праздника, и дня, который препроводили вместе с нами, никогда не забудут. Иностранцам, особенно католикам, нравятся наши церковные обряды; они сознаются, что со всей пышностью в греко-российском богослужении соединено приличное великолепие, вливающее в душу священное благоговение; но при всем том они не иначе называют нас, как отступниками (Schismatici), а иногда обряды наши представляют совсем в превратном виде. Вот тому разительный пример. Один путешественник, бывший во время Пасхи в С.-Петербурге, описывая торжество сего дня, между прочим, сказал: чувствительно было для меня видеть, когда все бывшие в церкви, без различия чинов, царедворец и солдат, крестьянин и генерал начали обниматься и целовать друг друга в уста, говоря один другому: Crestovsky ostrov, vasilifski ostrov, то есть вместо «Христос воскресе» – Крестовский остров, а вместо «Воистину воскресе» – Васильевский остров.

В конце марта война между Австрией и Францией, давно и с нетерпением ожиданная, началась. Начальствующий эскадрой капитан 1-го ранга Мих. Быченский, не имея никаких повелений, в каком отношении должны мы были считать себя с австрийцами и французами, для получения нужных наставлений, 1 апреля отправил в С.-Петербург лейтенанта Кар. Вас. Розенберга. По занятии Триеста 6 мая французскими войсками положение нашей эскадры сделалось затруднительным, ибо французские и австрийские генералы при всяком случае уверяли нас, что мы с ними в союзе. Недоумение сие продолжалось до прибытия из Вены в Триест бывших посланников при сицилийском дворе и Оттоманской Порте тайных советников Д. П. Татищева и Италинского. 10 мая, несмотря на множество английских крейсеров, 10 французских канонерских лодок успели прокрасться из Венеции в Триест. 13 мая министр морских сил Итальянского королевства Кафарелли посетил нашего начальствующего; ему салютовано было из 13 пушек. В сей же день, по причине гнилости корабля «Уриила», снята была с него половина пушек, которые поставили на моле старого карантина. (Австрийцы не оставили в Триесте ни одного орудия.) Распоряжение сие послужило к нашей пользе или, лучше, лишило нас случая с выгодой сразиться с англичанами. 17 мая на рассвете английская эскадра, состоящая из 5 кораблей, 3 больших фрегатов и брига, показалась у мыса Салвора и шла на всех парусах к Триесту. Эскадра наша переменила позицию и стала так близко берега, что неприятелю пройти между нашими кораблями и атаковать нас с обоих бортов было невозможно[120]. Линия, состоявшая из 4 кораблей, 2 фрегатов и корвета, так стеснена была в виде полуциркуля и защищена с обоих флангов береговыми батареями, что англичанам под перекрестным огнем 250 орудий трудно было бы подойти и стать против нас на шпринг[121]. Перетянуться в новую позицию, спустить стеньги и реи на низ, ошвартовиться[122] и приготовиться к бою было делом трех часов. Опасность быть атакованным в расстройстве была лучшим в сей работе нашим помощником. Французы не менее были деятельны в построении береговых батарей, и у них к полудню все было готово. Неприятельская эскадра, не дошед до пушечного выстрела, по тихости ветра стала на якорь. В 4 часа пополудни, когда подул довольно свежий ветер, англичане снялись с якоря, под всеми парусами спустились на нашу линию и с батарей старого карантина сделали уже несколько выстрелов; мы с нетерпением, с жадностью считали минуты, когда неприятель приблизится на наш выстрел; но, к крайнему сожалению, английский командор не осмелился сделать нападения, поворотил назад и стал на якорь на прежнем месте. Мы досадовали, что поставлены были в столь выгодной позиции, нам даже и потонуть было не можно (чего по ветхости кораблей прежде всего ожидать было должно); ибо под кораблями оставалось не более аршина воды. Напасть на нас значило бы безрассудно отдаться нам в руки.

Неприятельская эскадра более месяца была в виду Триеста и, кажется, искала случая к нападению; мы со своей стороны были во всякое время готовы к сражению. На картечном выстреле от линии кораблей положили на якорях боны[123] и каждый день обучали людей пушечной и ружейной экзерциции с огнем, а на шлюпках приучали людей к абордажу и рукопашному бою. 9 июня англичане ночью покушались близ Триеста налиться водой, но гребные наши суда и французские пикеты в том им воспрепятствовали. 24 июня, когда отряд австрийской милиции по дороге к Фиуму сражался с французами, английская эскадра также приблизилась к гавани; мы были в великом беспокойстве: австрийцы дрались упорно, звук пушечных выстрелов приближался и становился слышнее. Положение наше было самое затруднительное; ибо если бы австрийцы взяли город, то бы мы должны были или погибнуть без славы, или без сражения сдаться. Один из английских фрегатов из бухты Муйя начал бросать бомбы, которые ложились близ кораблей. Наши офицеры из одной уриильской 28-фунтовой пушки, поставленной на высоте у Сант-Андрея, несколькими меткими выстрелами принудили оный фрегат отступить. Французская гребная флотилия вышла из гавани для преследования; но подул ветер, и английский фрегат успел соединиться со своей эскадрой. На другой день у сего фрегата починили подводную пробоину; австрийцы также отступили и более к Триесту не приближались. Ночью англичане бросили в город несколько конгревовых ракет, одна из них попала в дом, но без дальнего вреда. 17 июля английский фрегат и бриг, узнав, что французская флотилия пробирается близ берега из Венеции в Триест, ночью напали на нее столь удачно, что всю ее истребили и взяли в плен 7 канонерских лодок и 4 требаки. Сие было последним военным действием близ Триеста. По заключении мира англичане удалились.

После Аспернского сражения Наполеон для переправы чрез Дунай и для служения на канонерских лодках и батареях, на острове Лобау устроенных, имея нужду в искусных матросах, решился воспользоваться покушением англичан напасть на эскадру нашу в самой гавани; но дабы преждевременно не открыть своей настоящей цели и зная, что пребывание наше в Триесте со времени занятия оного французами, не очень приятно, прислал к начальствующему эскадры капитану Быченскому следующее предложение: «Полагая, что пребывание Российской Императорской эскадры в Триесте небезопасно от нападения англичан, я предлагаю вам, г. капитан, воспользоваться удалением неприятельской эскадры от берегов или каким другим удобным случаем и перейти с эскадрой, вам вверенной, в Анкону, где как содержание людей, так и сильная защита сей хорошо укрепленной крепости будут для вас обеспечены. Если же какие обстоятельства предпринять поход сей не позволят, то я, искренне радея о чести флага моего союзника и друга, предлагаю вам разоружить корабли и, сдав все принадлежности оных моим комиссарам, перейти с экипажами в Удино, где, сформировавшись в батальоны, ожидайте дальнейшего повеления для следования в отечество ваше». 10 июня лейтенант Розенберг, возвратившийся из С.-Петербурга, послан был в Вену с ответом следующего содержания: «По ветхости кораблей невозможно без явной опасности перейти мне с эскадрой из Триеста в Анкону. Я надеюсь, что больше будет чести для флага Августейшего моего Монарха сразиться с неприятелем, нежели, не сделав ни одного выстрела, оставить корабли ему на жертву. В таких обстоятельствах оставить свой пост без точного повеления моего Государя и долг и честь мне запрещают».

В продолжение войны надежда австрийцев получить нашу помощь была столь общая, что даже после Ваграмского сражения в Триесте с достоверностью рассказывали, что 100 000 русских соединились с армией принца Карла. Столько-то немцы привыкли видеть нас друзьями угнетенных и помощниками слабых. Не можно описать чувств печали и уныния триестцев в ту минуту, когда объявлены были статьи мира, заключенного между Францией и Австрией. Несчастья Франца II омыты были горькими слезами всех его подданных; прискорбие же тех, кои лишались кроткого, отеческого его правления, было поистине жалости достойно.

Когда эрцгерцогиня Мария-Луиза обручена была Наполеону, луч приятной надежды оживил на краткое время триестцев. Носился слух, что Иллирийские провинции будут возвращены Австрии; но когда все осталось по-прежнему, то все бедствия австрийского императора начали приписывать единственно русским. Наполеоново счастье, как думали тогда, было уже непреодолимо. Бракосочетание его с Марией-Луизой успокоило огорченных потерями австрийцев; они полагали, что союз Австрии с Францией поставлен на твердом основании. Новые подданные Наполеона, в неудовольствии своем не предвидя облегчения своей участи, мечтали вместе с французами о дальнейших завоеваниях, о разорении других и, наконец, ясно говорили, что театр войны скоро перенесен будет в сердце России. Политическое мнение, доселе столько лестное для русских, совершенно переменилось: любовь и уважение к правоте нашей очень охладели. Долгое отсутствие из отечества, бездействие, праздность, неприятность жить с теми, кто не желает нам добра, и самые удовольствия наши обратили в скуку и утомление. Вообще неизвестнось, долго ли еще мы будем без всякого дела, и предчувствие грозы, которая отовсюду скоплялась над отечеством, дальнейшее пребывание в Триесте соделывали весьма для нас неприятным.

Наконец к неизъяснимой всех радости получено высочайшее повеление от 27 сентября 1809 года: корабли со всеми принадлежностями к оным по условленной каждой вещи оценке сдать французскому правительству, а экипажам, находящимся в Триесте, Венеции и Корфе, соединившись в одном из ближних городов к Триесту, где назначено будет местным начальством, ожидать там дальнейшего повеления для следования в Россию. В определении цены кораблям и их принадлежностям французские комиссары делали большие затруднения; например, пушки приняты были только за металл, порох за селитру, и многие вещи, еще годные к употреблению, оценили в 24-ю часть против настоящей их цены. Но один поступок начальствующего эскадрой принудил их быть справедливее. Корабельные мачты, которые в здешних безлесных местах стоят очень дорого, несмотря, что некоторые были довольно прочны, а другие ничем не повреждены, были, однако ж, определены к сломке на дрова. Под предлогом облегчения кораблей для вводу оных в бассейн нового карантина французский комиссар предложил все мачты вынуть нашими людьми и в целости сложить в сарай; но как в порте не было крана, для вынутия мачт необходимого, то Михаил Тимофеевич приказал их срубить. Едва успели срубить одну мачту, комиссар убедительнейшее просил оставить в целости другие и сим принужден был, как мачтам, так пушкам и другим вещам положить сходную цену. К 20 октября военные снаряды, паруса и снасти сложены по сортам в магазейны, пустые корабли введены в бассейн нового карантина, а люди перешли в отведенные в городе казармы.

Капитан-лейтенант Сальти, начальствовавший эскадрой, стоявшей в Венеции, разоружив суда свои, ввел в арсенал и в ноябре месяце, по повелению капитана 1-го ранга М. Т. Быченского, оставив для оценки и сдачи всех материалов французскому правительству несколько офицеров с малым числом матросов, выступил из Венеции, и по назначению маршала Мармонта, наместника Иллирийского, во ожидании прибытия морских служителей из других мест, расположился на квартирах в Обер-Лайбахе. Лейтенант Куломзин, с двумя транспортами находившийся в Бокко ди Катаро, сдав суда свои и получив квитанцию, во что они были оценены, в декабре месяце чрез Далмацию прибыл в Триест. Капитан-командор Лелли, остававшийся во все время в Корфе, встретил немалые затруднения как в сдаче кораблей, призовых судов и магазейнов, так особенно в переправе из Корфы в Италию. Несмотря, однако ж, на бдительность английских крейсеров, команды на малых лодках все благополучно и без потери перевезены, из Лехчио, где было сборное место, выступили в дальнейший путь. Между тем генерал-адъютант граф Шувалов по повелению государя исходатайствовал нужную помощь от австрийского правительства, и когда отряд капитан-командора Лелли прибыл в Венецианский округ, то и мы в шести колоннах 24 марта 1810 года наконец оставили Триест. Командам Балтийского флота под начальством капитана 1-го ранга М. Т. Быченского должно было чрез Каринтию, Штирию, Венгрию и Галицию следовать прямо в Кронштадт; командам же Черноморского флота под начальством капитан-командора Лелли из Радзивилова предписано идти в Николаев.

Несмотря на переменившиеся политические обстоятельства, жители Триеста с печалью расстались с нами. В двухлетнее пребывание не встретилось ни одного случая, на который могли бы пожаловаться граждане города. Строгая подчиненность матросов и кротость их обращения приобрели им уважение, а проворством и отважностью своей в утушении загоревшегося в канале судна, посреди города находящегося, заслужили они общую благодарность. Пожар сей показал жителям Триеста бескорыстие русского народа. По обе стороны канала были магазейны, полные товаров; истребление оных разорило бы богатейших купцов. Полиция не имела достаточного числа людей для утушения пожара; купцы каждый думал о спасении своего имущества, народ без платы не хотел подвергать жизнь свою опасности, и между тем как торговались, покойный капитан-командор с каждого корабля приказал отправить на берег треть экипажа, и вдруг матросы наши одни бросились на горевшее судно, другие, отрубив канаты, вывели все прочие суда из канала и, не могши утушить огня, который распространился уже на мачты, прорубили горевшее судно, потопили его в гавани и тем спасли прочие от явной погибели. К удивлению купцов, которые собирали деньги, дабы отблагодарить матросов, они без всяких требований и хвастовства, выпив по чарке водки у того, кто догадался им поднесть, тотчас разошлись. Дружеские и семейственные связи удерживали самих французов в угнетении хозяев тех домов, где стояли или принимаемы были русские офицеры. Пред самым отправлением городовое правление именем всех сословий засвидетельствовало начальству нашему общую благодарность и признательность за сохранение порядка, доброго согласия и примерного поведения, как офицеров, так и нижних чинов.

Отъезд принца-регента Португальского в Бразилию. – Лиссабонский договор

Когда принц-регент Португальский решился на отъезд в Бразилию, когда и престарелая королева, мать его, доселе считавшая невозможным переселиться из Европы в Америку, побуждала его к скорейшему отправлению; то нечаянное прибытие российского флота в Лиссабон 3 ноября 1807 года подвергнуло двор в новое беспокойство. Союз наш с Францией, неизвестность, какие повеления имеет российский адмирал и какое его намерение в рассуждении португальского флота, возбудили в Лиссабоне неприятные слухи. Народ, устрашенный приближением французских войск и приуготовлением к отъезду царской фамилии, требовал оружия, большая часть войск были уже на кораблях, общая ненависть против французов могла иметь печальные последствия; но накануне отъезда следующая прокламация успокоила народ и убедила его в необходимости отсутствия королевского семейства.

«Пожертвовав драгоценнейшими выгодами народа, я вступил в союз с державами Европы, исполнил все требования императора Наполеона[124] и предлагал одно условие: чтобы иностранные войска не занимали пределов Португалии; но оно не принято. Французская армия вступила в мои владения, и я, не будучи уверен в собственной безопасности, еду в Бразилию, где местом своего пребывания до заключения общего мира избираю Сан-Себастьян. Разлучаясь с отечеством, прошу моих подданных с терпением и покорностью сносить постигший их жребий. Всякое усилие к сопротивлению было бы напрасным пролитием крови. Удержите, верные мои подданные, справедливое ваше негодование против сильного врага, победившего могущественнейшие народы. Бог, попущающий иногда временные несчастья, никогда не оставит утесненных и рано или поздно не укоснит наказать несправедливых. Прощаясь с вами, любезные и верные мои подданные, я не теряю надежды опять с вами увидеться».

17 ноября в 9 часов утра королева Мария Франциска Изабелла, принц-регент сын ее и все королевское семейство прибыли на флот. В проезд их чрез Лиссабон народ, пронзенный печалью, падал ниц и не громкими восклицаниями, а почтительным горестным молчанием изъявлял свою преданность. У пристани принц-регент, вышед из кареты, с великим умилением прощался с остававшимися чиновниками, поручил им при вступлении французов стараться сохранить тишину, увещевал безропотно покориться несчастным обстоятельствам. Приказал остальные войска, кои на кораблях поместиться не могли, распустить по домам и, приняв благословение от архиепископа, сел на шлюпку и отправился на корабль. В 11 часов, когда французские войска показались в окрестностях столицы, пушечный выстрел дал знак к отплытию, и португальский флот, состоящий из 8 кораблей, 6 фрегатов, 9 бригов и 10 больших транспортов, снялся с якоря. Множество купеческих судов, боясь отстать от своего флота, рубили канат и с поспешностью следовали в море. Торжественные клики «Vivat! Ура!», толпы народа, по берегу реки с горестными воплями бегущие за царским кораблем, не одна тысяча шлюпок, вслед за ним же плывущих, представляли такое зрелище, которое каждого много мыслить заставляло, и какое сердце не смутилось бы уничижением венценосного дома и чувствами общей скорби, печали и негодования? Английская эскадра под начальством сэра Сиднея Смита, блокировавшая Лиссабон и стоявшая на якоре пред устьем Таго, встретили принца-регента с должной почестью. Весь день португальские купеческие суда, набитые, так сказать, народом, выходили из реки, на лодках переезжали целые семейства в надежде быть принятыми на свои или на английские корабли. Теснота на военных судах и транспортах не позволяла принимать более людей. Смятение и отчаяние тех, кои должны были возвратиться в руки французов, были неописаны. Лиссабонская чернь намерением сопротивляться вступлению неприятеля угрожала новой бедой, внушения начальства едва могли удержать волнение народа. Многие семейства от ожидаемого бунта искали убежища на кораблях, оставшихся в Таго. К умножению ужаса в самый тот день к вечеру поднялась жестокая буря, угнавшая в океан бегствующий флот; неисправность, дурное состояние многих кораблей заставляло опасаться горестных потерь.

При отплытии португальского флота в Лиссабоне была молва, будто бы принц-регент будет задержан российским адмиралом. Связь нашего двора с Наполеоном, кому по Тильзитскому миру мы были обязаны помогать и содействовать во всех его предприятиях, до того молву сию, распространенную неблагонамеренными людьми и подтвержденную одной французской газетой, в общем мнении утвердила, что и самые праводушные люди верили, что Сенявин не упустит воспользоваться случаем, который может доставить ему благоволение императора Наполеона. Когда же португальский флот миновал российский, когда и купеческие суда свободно были пропущены, то беспокойное ожидание и смутное подозрение народа обратилось в радость. Сей поступок Сенявина приобрел ему любовь и доверенность португальцев, почтение благомыслящих французов и изумление тех, которые, слепо следуя наполеоновской философии, видели в поступке сем усилие добродетели, великодушие необычайное; ибо думали, что священные права гостеприимства и самая даже честь для сокровищ, погруженных на португальских кораблях, могли быть нарушены.

Последствие доказало, что Сенявин сим благоразумным подвигом заслужил уважение и самых неприятелей, приуготовил себе то английского адмирала снисхождение, которое спасло честь нашего флага и избавило Россию от огорчения видеть флот свой принужденным без славы сдаться на уничижительную капитуляцию или вовсе быть истреблену.

10 ноября французская армия числом до 30 000 человек, собралась в окрестностях Лиссабона, но, опасаясь возмущения жителей столь многолюдной столицы, не прежде как 22 ноября в 6 часов пополудни вступила в Лиссабон, а в следующие дни заняв все крепости по берегу Таго расположенные, 25 ноября в полдень на оставшихся в адмиралтействе 4 кораблях, 10 фрегатах и 8 мелких военных судах[125], также и на всех крепостях и батареях спустили португальские флаги, а вместо оных подняли французские. Причем главнокомандующий французскими войсками генерал Жюно именем Наполеона объявил, что Браганский дом перестал царствовать в Португалии.

Несмотря, что Португалия занята была без всякого сопротивления, с ней поступлено было, как с завоеванной областью. Первыми действиями французского правительства были: отобрание в казну английских товаров, коронных имуществ, наложение на государство обременительной контрибуции и все другие меры, к угнетению и разорению народа способствующие, что крайне затрудняло распоряжения Сенявина к продовольствию его эскадры.

Не имея еще никаких наставлений, в каком виде приемлет наш кабинет насильственное занятие Португалии, доселе бывшей с Россией в союзе; и как флот наш пришел в Лиссабон, тогда, когда принц-регент в нем еще властвовал, то посему, полагая Лиссабон для российского флага портом нейтральным, Сенявин, дабы обеспечить себя на случай дурного оборота дела для французов, решился не принимать никакого участия в делах нового союзника, уклонять от себя всякие неприязненные поступки, могущие оскорбить народ португальский; и, наконец, в действии против англичан ограничить себя только тем, чтобы с собственными силами быть во всякое время готову принять и отразить их нападение. Адмиралу стоило большого труда соразмерить свое поведение сказанным образом, нужна была необыкновенная осторожность и благоразумие, дабы выиграть доверенность дюка д’Абрантеса, старавшегося вовлечь Сенявина в свои распоряжения, к угнетению португальцев клонившиеся, и притом не оскорбить англичан, с величайшей недоверчивостью наблюдавших его поступки и поведение. По счастью, Жюно, будучи пышный и великолепный француз, был притом человек добрый, простой и откровенный в обхождении, и Дмитрий Николаевич до того снискал его доброе расположение, что маршал, поколику строгость предписаний Наполеона ему позволяла, за удовольствие поставлял облегчать участь покровительствуемых Сенявиным англичан, с давнего времени в Лиссабоне поселившихся. С другой стороны, адмирал Коттон, получив от Сиднея Смита, которого он сменил, доброе мнение о свойствах Сенявина, хотя отправление в Россию контр-адмирала Грейга и других английских офицеров[126], служивших на флоте нашем, было поводом неприятного объяснения с Коттоном, коему сия великодушная мера правительства нашего показалась ожесточением против Англии; но после сего сношения обоих адмиралов были основаны на взаимном уважении и приличной вежливости.

В апреле месяце 1808 года последовало высочайшее повеление Сенявину со вверенной ему эскадрой состоять в распоряжении Наполеона. Но сей вероломный союзник употреблял во зло сделанную ему доверенность. Все повеления, полученные от него, заключали в себе хитрые намерения, устремленные к погублению российского флота, и Сенявин, сколько ни старался под разными благовидными предлогами уклоняться от исполнения таких повелений, был поставлен наконец в самое затруднительное и опасное положение. В сих тягостных обстоятельствах Сенявин, отвергнув личную свою выгоду и лестные виды для своего честолюбия, руководимый токмо совершенной приверженностью к государю своему и любовью к отечеству, успел укрыться от прозорливого и неограниченного властолюбия, и если Наполеон был недоволен медленным исполнением его воли, то Сенявину обязаны мы сохранением нашей чести. Одно из таковых повелений было следующего содержания: дабы усилить эскадру нашу португальским кораблем и фрегатом, остававшимися в Лиссабоне, Наполеон приказал, призвав людей со шлюпа Шпицбергена, в порте Виго находившегося, и откомандировав с каждого корабля по нескольку людей, дополнить экипаж корабля и фрегата португальскими и иностранными матросами, которых должно было взять силой. Сенявин под предлогом, что ему нужно быть в осторожности от нечаянных нападений и в состоянии дать сильный отпор англичанам, начал починивать поодиночке все корабли свои и дал знать, что, когда он будет в готовности со своей эскадрой выйти в море и напасть на неприятеля, тогда приступит и к вооружению португальского корабля и фрегата.

13 мая в 5-м часу пополудни на адмиральском корабле «Твердом» от молнии загорелась грот-мачта[127]; огонь столь далеко распространился внутрь, что не было возможности утушить его. Адмирал приказал срубить мачту, и когда новая была изготовлена, то ее поставили, оснастили корабль и привели из Адмиралтейства на свое место в линию, не более как в 4 часа, за что капитану и офицерам сигналом изъявлена благодарность, а матросам приказано дать по чарке вина.

В начале 1808 года народная война распространилась по всей Испании. Уже патриоты, сражавшиеся с ожесточенным мужеством за драгоценную честь свою и свободу, несмотря на неустройство свое, в некоторых местах имели успех; всякое сношение с Россией прекратилось. Надежда на получение денег, к содержанию эскадры необходимых, совсем исчезла. Адмирал имел аккредитивы и личное уважение, хотя бы и мог брать деньги на исправление и на другие потребности эскадры от агентов; но рассуждая, что при возврате сумм агентам казна должна была приплачивать по курсу значительное число процентов и за комиссию, и желая отклонить от нее столь великий убыток, решился употребить на расходы призовую сумму. Но как сумма сия составляла собственность приобретших ее и по закону Петра Великого, ныне царствующим императором подтвержденному, долженствовала во всяком случае, как частное имущество, быть неприкосновенной; посему адмирал предложил участвующим, не согласятся ли они уступить каждый свою часть на издержки, по эскадре необходимые, представляя, что каждый, получа свою долю, вероятно употребит ее на иностранные изделия и возвратится домой со множеством безделок, но без денег, уверяя притом всех, что государь, конечно, с благоволением примет такое общее к нему усердие, и по возвращении в Россию каждый получит свою часть без удержания. Могли ли подчиненные Сенявина, привыкшие во всех его предприятиях видеть свою пользу и славу, могли ли, когда он сам значительной своей долей пожертвовал казне, не решиться следовать его примеру? Весь флот единодушно согласился, и казна от процентов, переводу денег на иностранную монету и за комиссию банкирам приобрела по самому ограниченному счету, в свою пользу до 250 тысяч червонцев; вся же призовая сумма и следовавшая на жалованье и прочее, простиравшаяся до 600 тысяч червонцев, осталась внутри государства нашего.

Пример испанского народа пробудил упадший дух и португальцев. 20 июня развернулось знамя за честь и свободу отечества. 6 июля в Опорто начальник регулярных испанских войск взял под стражу французского генерала Кенеля с его штабом, возвел на прежнее место губернатора Оливедского и вскоре под председательством епископа учредилась хунта, которая, приняв верховную власть, обнародовала извещение, что с Испанией и Англией возобновлены мир и дружество, что королевство Галисия и другие пограничные области готовы содействовать в отечественной войне. Англичане в скором времени высадкой войск своих в Опорто и доставлением ружей, пушек и пороху подкрепили всенародное восстание. Жюно, получив о сем известие, все находившиеся при его корпусе испанские войска разоружил и отослал на расснащенные корабли, стоявшие в Таго. Наполеоновы легионы действовали сначала удачно, успевали восстановлять спокойствие; но толпы патриотов беспрестанно умножались, в выгодных позициях защищались отчаянно, уступали иногда превосходному устройству французских полков; но от того не унывали, рассеявшись, собирались снова, нападали, искали смерти, сражались упорно, жертвуя жизнью, не просили и не давали пощады. Дух геройства оживил и мирных поселян, мщение врагам было их военным словом, смерть и раны за отечество были их обетом. Война жестокая и кровопролитная распространилась по двум государствам от Пиренеев до Кадикса и от Эбро до Таго, весь народ, старый и малый, даже женщины вооружились и поклялись непримиримой враждой к имени французов. Наглая неслыханная обида в лице испанского и португальского королей исполнила верный народ исступлением злобы, дикого геройства, и Наполеон сделал первый шаг к своему падению; рука Божия на Пиренейском полуострове приуготовила ему казнь, соразмерную его тиранству. Французские войска, видя, что с ними в первый раз осмелилась обходиться как с разбойниками, смутились, уничижились духом и, побеждая токмо в своих «Монитерах», в каждом сражении без пользы теряли они людей, переходя от одной битвы к другой, из места в место блуждали они как в очарованном лесу; выгоняли из города патриотов и, выступая для восстановления тишины в другом, возвращались, покоряли и уступали один и тот же город по нескольку раз в один месяц. Голод и утомление уменьшали войска их более, нежели самые битвы; раненые, больные и отставшие погибали невозвратно; кто попадался в плен, тот безжалостно был убиваем народом. Французы мстили пожарами и казнями, и сами сгорали на кострах неприятельских, умирали от руки ночного убийцы и отравляемы были ядом.

Генерал Куазон, с сильным отрядом отправленный из Лиссабона для усмирения патриотов в Опорто, после бесполезных жарких сшибок, страшась быть отрезанным от главного корпуса повсюду восстающими поселянами, принужден был возвратиться назад. Сообщение с французской армией в Испании прекратилось, опасность увеличивалась и наконец французские войска, в Португалии находившиеся, были окружены многочисленными, еще неустроенными толпами, но уже довольно привыкшими к огню и бурям военным. В сем положении дел маршал герцог д’Абрантес издал к жителям Лиссабона увещательную прокламацию, исполненную бесстыдных увещаний и угроз; но она нимало не подействовала, поздно уже было раскаяние, и народ с адской улыбкой точил втайне кинжалы мщения. В то же время, дабы усилить защищение по реке Таго расположенных крепостей и произвесть полезное влияние на португальцев и испанцев, Жюно настоятельно именем Наполеона требовал от адмирала Сенявина высадить на берег несколько морских солдат и матросов с его эскадры. Сенявин, как сказано выше, поставив себе правилом ничего неприязненного не предпринимать против Лиссабона, ответствовал французскому маршалу сколь можно учтивее, что вследствие повеления императора Наполеона и в защиту чести флага российского, он должен быть готов на каждую минуту отразить всеми силами неприятельское нападение, а потому, к крайнему сожалению, не может уделить ему людей, не ослабив себя самого, тем паче, что малое их число было бы для него бесполезно, и вместо помощи, по незнанию языка, более обременительно.

Вскоре после сего маршал Жюно принужден был собрать в одно место войска свои и всеми наличными силами напасть на англичан 5 августа при Ролейе и 9-го при местечке Велейро; но, по упорном сражении будучи разбит, отступил к Лиссабону, где возмутившийся народ поставил его в затруднительное положение. 12-го числа маршал Жюно для заключения общей капитуляции с английскими главнокомандующими сухопутных и морских сил пригласил Сенявина в Каскайю; 16-го числа уведомил, что соглашение в Каскайе не состоялось и 19 августа Жюно сообщил капитуляцию, заключенную им в Цинтре с английским генералом Далримплем, по обстоятельствам весьма для себя выгодную. В числе статей сей капитуляции седьмая была следующего содержания:

«Нейтралитет Лиссабонского порта для российского флота должен быть признан, то есть, когда английская армия или флот займет город и порт, то российский флот не должен быть обеспокоен в продолжение его пребывания в сей гавани, ниже остановлен, когда бы оный пожелал ее оставить, ниже преследован, когда бы оный вышел в море, до окончания 48-часового срока, по положению общего морского закона, принятого воюющими народами».

В силу прочих статей сего договора, с великим неудовольствием принятого английским правительством и народом, французские войска должно было перевезть в ближайший порт Франции, без всякого условия в рассуждении их будущей службы, а португальские крепости немедленно сдать английским войскам.

20 августа адмирал Коттон, не утвердив седьмой статьи капитуляции, объявил о невозможности признать нейтральным Лиссабонский порт ни в тогдашнем его состоянии, ни по выходе из оного французов. На другой день на крепостях Сан-Жулиан и Бужиа подняты были английские флаги, а потом и крепость Белем[128] была также занята неприятелем. В сем крайне затруднительном положении, когда эскадра наша была окружена с моря[129] и сухого пути чрез меру превосходными силами, адмирал, призвав капитанов кораблей, требовал мнения, что в таком крайнем случае предпринять должно. Капитаны кораблей по общему согласию объявили адмиралу, что они согласны следовать всякому его постановлению. Дмитрий Николаевич, поблагодарив за лестную доверенность, отвечал капитанам: «Я предложу английскому адмиралу договор; но как в обстоятельствах, в каких мы находимся, невероятно, чтобы какое-либо соглашение, кроме безусловной сдачи, могло быть принято, для спасения чести нашей я не вижу другого еще пути, как сражаться по всей возможности».

Эскадра наша стояла между крепостью Белемом и южным берегом, в двух линиях полукруга, так что неприятельский корабль, нападая на один из наших кораблей, должен был бы сражаться вдруг с двумя и тремя кораблями; подходя же, надлежало ему выдержать огонь всей почти российской эскадры. В такой позиции каждый был уверен в возможности дать сильный отпор англичанам, несмотря на то, что береговые батареи были от нас ближе картечного выстрела. Офицеры и служители, одушевленные мужеством, не думали об опасности, с некоторым торжеством готовились к смерти, не спускали глаз с неприятельских кораблей и жаждали первого выстрела. В продолжение переговоров каждый, мучимый неизвестностью, горел нетерпением сразиться и при малейшем движении в неприятельском флоте восклицал: «Англичане снимаются, идут наконец, слава Богу!» Но после тщетного томительного ожидания, продолжавшегося целые три дня, от главнокомандующего отдан был приказ следующего содержания:

«Превратные обстоятельства Португальского королевства доставили наконец англичанам совершенную власть над Лиссабонским портом. Адмирал Коттон объявил мне, что он не признает сего порта нейтральным, ни тогда, когда оный был занят французами, ни по выходе их из оного. Французский главнокомандующий дюк д’Абрантес 19-го минувшего августа заключил капитуляцию на оставление города во власть англичанам, и тем положение эскадры нашей соделалось стесняемо неприятелем как с моря, так еще преимущественнее с сухого пути гораздо превосходнейшими силами.

Всяк благомыслящий ясно разумел в то время, что к спасению эскадры не оставалось другого средства, как согласить с неприятелем договор, который был бы сопряжен с честью и пользой государя императора, отечества и личности нашей. На сей конец предуведомил я о всем том господ командующими кораблями и фрегатом, которые, по достаточном рассуждении, были согласны следовать моим постановлениям. Составленные мною статьи договора утверждены и английским адмиралом минувшего августа 23-го числа. Для сведения по командам оный при сем прилагается».

Статьи договора, заключенного между вице-адмиралом Сенявиным, св. Александра Невского и других российских орденов кавалером, и адмиралом баронетом Карлом Коттоном

«Первая. Военные корабли Российского Императора, стоящие ныне в Таго и означенные поименно в приложенной при сем табели, имеют быть отданы адмиралу сэру Карлу Коттону непосредственно со всеми их принадлежностями, как ныне состоят, для отправления в Англию и содержания оных там под сохранением его Британского Величества, кои имеют быть возвращены чрез шесть месяцев по заключении мира между его Британским Величеством и Императором Всероссийским.

Вторая. Вице-Адмирал Сенявин с офицерами, матросами и морскими солдатами, находящимися под его начальством, возвратиться имеют в Россию без всякого условия или постановления о будущей их службе, и будут туда отправлены на военных кораблях, или на других приличных судах на иждивении его Британского Величества.

Заключено и подписано на корабле „Твердом“ в Таго и на корабле „Гибернии“ при устье Таго 23 августа/3 сентября,

Подписано Сенявин. Коттон.

Скрепил по повелению вице-адмирала Засс, коллежский асессор.

Скрепил по повелению адмирала Жамес Меннеду, секретарь».

На другой день сверх сих статей утверждены начальствующими эскадр следующие две дополнительные:

«Третья. Флаги Его Императорского Величества на Вице-Адмиральском корабле и на других кораблях не спускать, покуда не оставит первого адмирал и других капитаны с должными или следуемыми им почестями.

Четвертая. По заключении мира корабли и фрегат будут возвращены Его Величеству Императору Всероссийскому, в том же точно состоянии, в каком они ныне сданы[130]. Из числа десяти кораблей, „Ярослав“ и „Рафаил“ останутся здесь, на реке Таго, а экипажи их разместятся на корабли, следующие в Англию.

Сии две статьи будут почитаться яко составляющими часть соглашения, заключенного и подписанного 23 августа/ 3 сентября. В удостоверение чего мы подписываем две совершенно сходные копии. Заключено и подписано на корабле „Твердом“ в Таго и на корабле „Гибернии“ при устье сей реки 24 августа/4 сентября 1808 года».

Сохранение чести флага, для славы государя необходимое, есть предмет великой важности, драгоценный для генерала, солдата и всякого сына Отечества. В обстоятельствах, в каких эскадра наша находилась, читатели мои могут ясно видеть, в какой опасности была честь флага российского, и если служившие на военном поприще и знающие, что значит потерять знамя или флаг, с удовольствием прочтут сей достопамятный Лиссабонский договор, который по смыслу статей едва ли соглашением назвать можно, то, конечно, уразумеют они из того, что единственно решимости, искусству весть переговоры, а наиболее личному к Сенявину уважению неприятеля обязаны мы и потомство наше спасением чести флага, той славы, для приобретения которой мы охотно жертвуем жизнью и ищем смерти с радостью. В военных действиях приобретенные выгоды измеряются потерей неприятельской; но часто и тот, и другой присваивают себе победу; почему сличение публичных актов воюющих держав есть верное мерило истины реляций. По уважению сему, дабы соотечественники мои могли почерпнуть удовольствие свое из огорчения неприятелей наших, я предлагаю здесь выписку из публичных английских бумаг, поднесенных королю для суждения в парламенте[131]:

«Известие о победах, одержанных в Португалии сэром Артуром Велеслеем 17 и 21 августа н. ст. приняты были народом всех состояний с восторгом, но при появлении чрезвычайной газеты, в коей объявлено было об освобождении Португалии от французов и о взятии на сбережение российской эскадры, неудовольствие публики было неописано. Потеря сражения чрез измену не произвела бы столько толков, столько уничижительных рассуждений.

Что опорожнение Португалии есть предмет великой важности, сего никто отвергнуть не может: но чтобы победоносная армия должна позволить разбитому противнику в числе 15 000, когда британская армия состояла из 32 000, отправиться с оружием, амуницией, со всей частной и казенной собственностью, приобретенной грабительством, и чтобы сверх того должно было перевесть сих мародеров в их отечество, дабы они могли быть немедленно употреблены против нас или наших союзников, поистине сие каждому должно казаться очень непонятным.

Принятие российского флота под сохранение для безусловного возвращения по заключении мира еще более того удивительно. Препровождение же на нашем счете и содержании в русские гавани офицеров и матросов, дабы они неукоснительно могли действовать против нашего храброго и благородного союзника короля Шведского, есть дело неслыханное и самая военная история не представляет подобного примера.

Капитуляция, заключенная в Цинтре, конечно, есть самая неприятная и невыгодная для нас; но если бы адмирал Коттон согласно с генералом Далримплем признал и утвердил седьмую статью сей капитуляции, то российский флот не мог бы ускользнуть из наших рук. Коттон, желая отличиться в искусстве переговоров пред известным и прославившимся в дипломатических тонкостях российским адмиралом, отвергнул помянутую седьмую статью и подписал морской договор, чрез который гораздо более, нежели Цинтрской капитуляцией унижена национальная честь, и я[132] смею утверждать, что если бы седьмая статья была Коттоном исполнена, то мы выиграли бы несравненно больше, нежели чрез его Лиссабонский договор. Рассмотрим обстоятельства сего дела: российский флот вошел в Таго, когда принц-регент имел еще власть, следовательно, он был порт нейтральный, а как порт сей, несмотря на то, что временно занят был французскими войсками, всегда принадлежал Португалии, доныне в союзе с Россией состоящей, то посему как до вступления французских войск в Лиссабон, так и по освобождении оного, во время морского договора мы должны почитать его нейтральным. Приняв сие во основание, положим теперь, что русскому флоту позволили бы выйти в море и не погнались бы за ним прежде 48 часов, тогда одно из следующих обстоятельств было бы неминуемым последствием. Наша Лиссабонская эскадра могла бы догнать оный или наш Канальный флот, или крейсирующий в Немецком море, или, наконец, наш Балтийский флот или шведский, могли бы встретиться с ним. Положим и то, что российская эскадра счастливо преодолела бы все препятствия, избегнула бы бдительности наших крейсеров, даже разбила бы все наши флоты, и благополучно прибыла бы наконец в Кронштадт; то, по крайней мере, российский адмирал пришел бы туда на собственном, а не нашем содержании. Сверх того мы не должны были бы ломать ветхие русские корабли в своих портах и платить за них как за новые, не обязаны были бы содержать того неприятеля, который к уничижению достоинства Великобритании с развевающими флагами в торжестве пришел в наш порт.

Во всех отношениях Цинтрский и Лиссабонский договоры не подают ни малейшего утешения, и как подробности оных, так и все целое, чрез меру бесславны и уничижительны для целой нации.

Сэр Келдер (адмирал) за совершенную победу[133] по приговору военного суда получил выговор; а теперь, спустя немного лет, человек, столь совершенно побежденный (vanquished) Сенявиным, еще начальствует ненаказано? Честь нации от того жестоко страждет и если в собрании парламента не будет исследовано поведение главнокомандующих Далримпеля и Коттона, то я желал бы, чтобы члены парламента после строго и беспристрастного суждения, наказав преступление, избавили себя от справедливого нарекания».

По сему представлению лорда-мэра Далримпль отдан под военный суд и сменен Велеслеем (нынешним герцогом Веллингтоном), командовавшим передовым войском. Велеслей, по повелению главнокомандующего подписав капитуляцию, протестовал против оной. Пример такового точного повиновения начальству было первым шагом славных подвигов герцога в Португалии и Испании. Оправдание Коттона, по обстоятельствам того времени и доводам, в оном приведенным, столько любопытно, что я не излишним считаю сделать из оного краткую выписку.

«Выгоды Англии и России сопряжены неразрывно. Петр Великий и Питт так думали; благомыслящие любители Отечества обеих наций в том согласны, опыты доказали нам пользу союза с Россией; опыт же, надеюсь, покажет, что нынешняя война не принесет России, а еще менее Англии, ни славы и никакой выгоды. Россия и Англия по географическому, даже нравственному отношению, не могут и не должны быть соперницами и, как две сестры, имеют нужду только во взаимной любви и уважении. Истинные патриоты с крайним сожалением и прискорбием приняли перемену, вопреки политической нашей связи с Россией последовавшую. Мы лишились последнего и верного друга. Российский народ, с таким бескорыстием проливавший кровь свою для защиты общего дела, приобрел столько прав на нашу к нему благодарность и удивление, что, несмотря на разрыв дружественных связей, неблагоразумно было бы, как я думаю, отчуждать от себя приязнь могущественного народа. Нации, бывшие однажды в войне, никогда уже после не могут быть искренними друзьями. Пролитая кровь и в победителе, и в побежденном посеет семя вражды: оно произрастет, даст горькие плоды и соперничество в славе обратится со временем в ненависть.

Служив до старости с полным усердием моему Отечеству, я уверен и надеюсь, что никто не упрекнет меня уклонением от нападения на российскую эскадру, которая, несмотря на похвальное мужество воинов, несмотря на решительность предводителя их, объявившего мне готовность защищаться до крайности, должна бы была, без сомнения, уступить превосходной силе или погребсти себя в Таго. Скорое опорожнение Португалии не позволяло медлить; твердость неприятельского адмирала заставляла ожидать печальных следствий его отчаянного мужества; сражение, долженствовавшее произойти, так сказать, в самом Лиссабоне, должно было причинить жителям значительный убыток, столица могла бы от битвы двух флотов истреблена быть огнем. По сим причинам я утвердил присланный от Сенявина договор – и, не упрекая совести моей по личному уважению к свойствам его, не усомнился подписать две дополнительные статьи о неприкосновенности и должной почести российскому флагу. Благородное и благоразумное поведение Сенявина в продолжение десятимесячного пребывания его в Лиссабоне, беспрепятственный пропуск принца-регента в Бразилию, доверенность, приобретенная им в португальском народе, мое и капитанов, под моим начальством состоящих, к нему почтение убедили меня согласиться на некоторое должное к достоинствам его уважение. Честь российскому флагу, честь нашим недругам, оказанная пред лицом Британии, повелительницы морей, да будет жертвой признательности английского народа к российскому. Докажем свету, что характер британцев не изменился, докажем, что мы умеем отдавать справедливость и неприятелю! Но вопли народа меня обвиняют, – с покорностью ожидаю беспристрастного суда его и надеюсь, что просвещенные патриоты, простирая взор своей на будущую перемену политических обстоятельств, не помрачат чести моей и моего ревностного служения Отечеству».

Коттон, как известно, был оправдан и не вскоре лишился начальства, но потом переменен был, и место его заступил вице-адмирал Берклей; только лорды Адмиралтейства от 17 сентября н. с., вероятно, прежде его оправдания, дали ему на замечание, что по заключенной уже капитуляции не должно было ему подписывать две дополнительные статьи.

Продолжение действий российской эскадры в Портсмуте. – Поднесение Сенявину вазы. – Прибытие в Ригу

Вследствие Лиссабонского договора экипажи с кораблей «Ярослава» и «Рафаила» размещены были на прочие корабли. При съезде капитанов флаги и вымпелы были спущены с должной почестью. Для сдачи сих двух кораблей оставлены были содержатели материалов и ревизор с 30 человеками матросов. 31 августа российская эскадра оставила Лиссабон. На кораблях наших, проходя корабль английского адмирала, ставили людей по вантам, равномерно, и английские корабли отдавали такую же почесть нашему адмиралу. При устье Таго английская эскадра, бывшая под начальством контр-адмирала Тиллера и состоявшая из 7 кораблей, 2 фрегатов и 1 брига, соединилась с нами и построилась под ветром нашей эскадры в линию. В продолжение плавания на эскадре Сенявина развевал императорский флаг; английский адмирал уступал Сенявину старшинство и отдавал ему почести первый. 26 сентября, лавируя и подходя к Портсмуту, на кораблях наших подняли флаги. Эскадра Тиллера сделала то же; но на английских кораблях, стоявших на рейде, и на крепостях флаги спустили. На другой день поутру, следуя кораблю адмирала Монтегю, главного командира Портсмутского порта, и на нашей эскадре вместе с английскими кораблями подняты были флаги при барабанном бое. Необыкновенное зрелище видеть неприятельский флаг развевающим в своем порте не понравилось гордому английскому народу. Морские офицеры таковое уважение российскому флагу почитали уничижением могущества британского на морях. Правительство, дабы не раздражить народа, не публиковало последних статей, составляющих дополнительные пункты соглашения; но когда в Лондоне узнали о прибытии в Порт смут российской эскадры под своим флагом, то одни тому не верили, другие спешили видеть явление, какого никогда не бывало. Разглашение о сем и огорчительные толки произвели явный ропот, и король, по дошедшим ко нему неприятным слухам, чрез министра морских сил прислал Сенявину следующую ноту:

«Адмирал Коттон, по заключении первых двух статей Лиссабонского договора, не имел права подписывать две дополнительные к оному статьи. Его Британское Величество не признает двух сих статей действительными и не может позволить, чтобы в его гавани развевал неприятельский флаг; почему российская эскадра долженствует снять свои флаги и вместо оных, до отъезда в Россию, имеющего в скором времени последовать, никаких не поднимать. Ваше превосходительство приглашаетесь приехать в Лондон, капитаны же ваши имеют позволение сойти на берег или жить на кораблях до возвращения в Россию.

Подписали: Лорд Мульграв, Вард, Дометт».

Сенявин не мог не догадаться, что правительство английское, отринув часть договора, имеет в виду воспользоваться самомалейшим его упорством и чрез то получить причину к уничтожению и всех статей оного; почему и отвечал лорду Мульграву в следующих выражениях:

«Я никогда не мог сомневаться, чтобы подписавший Лиссабонский договор не имел от английского правительства достаточного уполномочия; почему непризнание его Британским Величеством действительными последних двух дополнительных статей тем более приемлю я с удивлением и огорчением, что они ратифицированы адмиралом Коттоном вместе с первыми и составляют часть, неотдельную от настоящего договора.

С моей стороны я выполнил все условия свято. Находясь в порте и владении английском, не могу не исполнить воли его Королевского Величества: почему и дальнейшее исполнение договора зависит теперь от английского министерства; всякое другое объяснение по сему предмету излишним почитаю. Приглашением приехать в Лондон воспользоваться не могу, равно и капитанам моим не нахожу приличным жить на берегу.

Сенявин».

Адмирал Монтегю, по ревности ли к службе или по данному наставлению, требовал немедленного исполнения вследствие отношения лорда Мульграва и угрожал, что если Сенявин не спустит своего адмиральского и других корабельных флагов прежде захождения солнца, то он отошлет его на берег и никогда не позволит поднять флага в другой раз. Дмитрий Николаевич отвечал на сие: «Во владениях короля воле его противиться не могу; почему в обыкновенное время по захождении солнца с должными почестями корабельные флаги будут спущены, мой будет снят ночью. Если же ваше Превосходительство имеете право мне угрожать, то, нарушая сим святость договора, вынуждаете меня сказать вам, что я здесь еще не пленник, никому не сдавался, не сдамся и теперь флаг мой не спущу днем и не отдам оный, как только вместе с жизнью моей». Монтегю не осмелился более настаивать – без повеления правительства силой принудить спустить флаги было бы явное нарушение договора, еще более уничижительное для Англии, нежели самое оного утверждение: и так он после угроз своих замолчал… Вследствие сих переговоров отдан был по флоту следующий приказ:

«От английского министра морских сил получено мною известие, что вследствие Лиссабонского договора Его Величеству королю Великобританскому угодно в скорейшем времени отправить нас в Россию; а как Его Величество находит неприличным, чтобы флаги наши развевались в его портах, ибо они неприятельские, то и предлагает, чтобы я и капитаны съехали на берег, взявши с собой флаги и вымпелы с уверением, что до отъезда нашего в Россию не будет поднят никакой флаг на кораблях наших. Я не нахожу надобности съезжать на берег, равно и господам капитанам; но, не имея возможности не исполнить требования английского короля, тем паче, что находимся в его порте и его владениях, и имею в сей ночи снять мой флаг и предписываю господам командующим кораблями и фрегата снять вымпелы также ночью, – корабельные же флаги по обыкновению спустить по пробитии зари.

На корабле „Твердом“ 29 сентября 1808 года.

Сенявин».

Настояние Монтегю подало повод жителям Портсмута ожидать, что Сенявин будет принужден спустить свой флаг, как то делают военнопленные, сдавшиеся с присвоением военных почестей. Но когда сего не последовало, журналисты всеми силами напали на Коттона и отдали справедливость. Карикатуры, ходившие в публике, все были в похвалу последнего, несколько дней имя Сенявина переходило из уст в уста, множество любопытных желали видеть его и видевшие от доброго сердца поздравляли и радовались его торжеству. Кто знает характер англичан, тот не удивится, что Сенявин в общем мнении заслужил такое уважение. Если бы Дмит рий Николаевич согласился ехать в Лондон во время продолжавшегося восторга, то весьма вероятно, что народ встретил бы его рукоплесканием, криками и понес бы его на руках. Во время первого разрыва с Англией в 1801 году, Нельсон прибыл сфлотом в Ревель, когда открыты были переговоры о мире, в чаянии отличного приема он просил позволения приехать в Петербург, – Сенявин по той же причине отказался видеть Лондон.

Какое самонадеяние и какая скромность видны в характерах двух адмиралов.

1 октября, при отношении лорда Монтегю, явился к Сенявину комиссар Мекензи, назначенный английским правительством для приведения в исполнение подробностей Лиссабонского договора; на него же возложено было попечение о содержании эскадры. Во-первых, свезен был порох на берег, потом эскадра перешла к острову Вайту, где на Модербанне и стала фертоинг[134]. На зиму для облегчения кораблей и свободнейшего размещения служителей сложены в магазейны паруса и артиллерия.

Настояния Сенявина для положения безнужного содержания офицерам и служителям, принятие больных в гошпитали и тому подобные требования были без труда удовлетворяемы; но побуждение к скорейшему отправлению экипажей в Россию стоило ему многих неприятностей, великих беспокойств и произвело щекотливую переписку, продолжавшуюся до самого отъезда из Англии: то отклоняли отправление за неимением судов, то располагались перевезть экипажи в Архангельск, то делали несообразные предложения, как то: оставление достаточного числа служителей для хранения кораблей и принадлежностей оных до заключения мира. Наконец, английское правительство откладывало отправление по причине продолжавшейся еще шведской войны. На последнее Сенявин представлял, что сие не может касаться до него; ибо когда заключен был договор, то адмирал Коттон известен уже был о войне России с Швецией.

В конце 1808 и в начале 1809 годов англичане отправляли в Испанию войска. Почти беспрестанно приходило и уходило в море по 200 и 300 транспортов. 1 февраля 1809 года прибыли из Лиссабона оставшиеся там для сдачи кораблей «Рафаила» и «Ярослава» офицеры и матросы. 18 апреля английский фрегат, при свежем ветре лавируя в Нидельском проливе, стал на мель у острова Вайта. Он требовал сигналами скорой помощи из Портсмута, вода была тогда в самом почти возвышении и оставалось несколько минут до гибельного положения сего фрегата. В то самое время сигналом с корабля «Твердого» велено терпящему бедствие подать помощь. С немалым трудом и опасностью, в короткое время фрегат нашими людьми был снят с мели. Адмиралу Кортесу поручено было благодарить Сенявина от лица правительства. Почтенный старик, прибыв на корабль «Твердый», с радостью изъявил Сенявину признательность народа и между прочим сказал ему, что Англия почитает его другом своим. Сенявин столь лестную, многозначащую признательность принял с должным благоговением.

Вот еще знак особенной признательности английского правительства к Д. Николаевичу. Фрегат «Спешный» отправлен был из Кронштадта с деньгами и разными вещами, потребными на содержание армии и флота, в Средиземном море бывших. Капитан фрегата по прибытии в Портсмут, известясь, что эскадра наша возвращается в Россию, остановился ожидать оной на месте. Между тем последовал разрыв, и фрегат взяли в плен. На нем был серебряный сервиз, адресованный адмиралу Сенявину. Английское правительство, токмо по личному уважению, повелело выключить оный из числа призов яко собственность Сенявина и доставить ему. Английские офицеры, имевшие случай заслужить внимание Сенявина, искали его покровительства, которое с таким уважением было принимаемо, что доставляло им награду или какое-либо отличие. 20 апреля начали сдавать корабли по описи; 18 мая 36 транспортов назначены были для перевозу команд в Россию.

Пред отъездом некоторые офицеры предложили засвидетельствовать Сенявину общую к нему благодарность публичным актом. Неужели, говорили они, с славным нашим начальником расстанемся мы равнодушно? Нет, возразили другие, одной признательности недостаточно: поднесем ему вазу, которая была бы его достойна и соразмерно той степени усердия и признательности, с какой мы желаем засвидетельствовать ему свои чувствования пред отечеством и светом. Мнение сие принято было с радостью и единодушно. Тотчас приступили к исполнению; собрали достаточную сумму с каждого поровну, выбрали депутатов, коим поручили сочинить речь, составить рисунок, придумать украшения и проч.; а до тех пор, пока ваза будет готова, дали слово содержать намерение сие в тайне, дабы нечаянностью отклонить отказ и приятно удивить главнокомандующего. Полковника Вакселя, находившегося в Лондоне, просили из многих рисунков, по совету знаменитейших художников, не щадя издержек, выбрать или сочинить лучший. Г. Ваксель охотно принял на себя все попечения, чиновники нашей миссии и многие путешественники, остававшиеся в Лондоне, также приняли деятельное в том участие. Составление рисунка и работа вазы поручена славнейшим в Лондоне академикам и ювелирам. По признанию одного из них наша ваза как во вкусе, так отделке и изображении эмблем, далеко превосходит вазу, поднесенную лорду Нельсону. Такое подношение не только достопамятно как отличный знак усердия подчиненных к начальнику; но паче примечательно как первый пример сего рода в российском флоте, пример, важный для потомства, равномерно к чести начальника и подчиненных относящийся. Многие вазы могут быть и богаче, и дороже; но подаренная Сенявину украшается наиболее мыслями и чувствами столь редко заслуживаемой общей признательности, любви, уважения и преданности. Видя, что до отъезда в Россию ваза не могла быть готова, решились они поднесть обстоятельный рисунок оной.

1 июня, когда Сенявин всего менее ожидал какой-либо нечаянности, видит, что со всех кораблей капитаны с офицерами в полном мундире едут к его кораблю.

Не зная, чему приписать такое движение, Дмитрий Николаевич спросил, что бы сие значило? Но вдруг избранные депутаты капитаны П. М. Рожков, Д. К. Митьков и Р. П. Шелтинг входят; за ними, сколько могло поместиться в каюте, вошли офицеры. Один из депутатов, к приятному изумлению Сенявина, от лица всего сословия приветствует его следующей речью:

«Ваше Превосходительство!

Вы в продолжение четырехлетнего славного начальства над нами во всех случаях показали нам доброе свое управление. Как искусный воин, будучи неоднократно в сражении с неприятелями, заставили нас, как сотрудников своих, всегда торжествовать победу. Как добрый отец семейства, вы имели о нас попечение, – и мы не знали нужды, а заботу и труды почитали забавой; вы оное видите на радостных лицах наших.

Вы своим примером и наставлением, ободряя за добро и умеренно наказуя за вины, исправили наши нравы и отогнали пороки, сопряженные с молодостью. В том порукой наше поведение. Будучи в стесненных по несчастью обстоятельствах, вы отвратили от нас всякий недостаток, даже доставили случаи пользоваться удовольствиями; с вами всегда мы были и есть счастливы.

Теперь приблизилось время возвращения в любезное наше отечество, по прибытии куда окончится и наше столь продолжительное плавание; а может быть, что по необходимости должны будем лишиться и вашего над нами начальства. Следовательно, остается нам только возблагодарить за все ваши благодеяния, но чем? Прославим ли вас нашей похвалой? Мы знаем, что прямо достойный человек похвал удаляется; он любит похвалу заслуживать, а не слушать. – Изъявить ли вам наше почтение, нашу любовь? Но они давно уже обитают в сердцах наших; вам то известно: да и кто в том усомниться может? Потщимся ли уверять вас в своем повиновении и преданности? Вы видели их на деле.

Когда народ непросвещенный, не имеющий других прав, кроме войны; другой над собой власти, кроме духовной, – и тот народ[135] добровольно вам повиновался, почитал вас и любил: так нам ли с ними равняться? Нет, это для нас неудовлетворительно! Мы хотим соорудить такой памятник, в котором бы ваши и наши потомки могли видеть и воспоминать незабвенное добро, вами содеянное. Мы также хотим, чтобы вам равные видели в сем памятнике достойный пример доброго правления; мы даже и того хотим, чтобы наш всемилостивейший государь, узнав нашу к вам привязанность, мог видеть, сколь должна быть велика наша к нему благодарность за поставление над нами столь достойного начальника; и наконец, сами вы, смотря на оный, не без удовольствия вспоминать будете о тысячах приверженных к вам сердец.

Сей памятник состоять будет из вазы с приличными на оной изображениями. Скорость нашего отправления не дозволяет нам дождаться получения оной из Лондона, где она доканчивается; но по прибытии нашем в Россию поручено верному человеку по изготовлении доставить в Санкт-Петербург, где мы будем иметь удовольствием Вашему Превосходительству оную поднести[136]. Нетерпение наше так велико, что мы в ожидании оной просим вас благосклонно принять рисунок, представляющий вид вазы с описанием настоящего изображения, которое подаст вам некоторую мысль о подлиннике. При сем приложен список офицеров, изъявляющих вам сию благодарность и сие начертание. В заключение всего остается нам желать, чтобы Ваше Превосходительство все оное приняли от нас благосклонно и не сочли что-либо лестью, а единственно изъявлением вам усердия, любви и благодарности».

Описание вазы: Ваза вышиной полтора фута, вылита из серебра, украшения из чистого золота, формы этрусской. На крышке золотой орел с императорской короной на главе, сидящий на круглом щите, в одной лапе держит турецкую луну, а другой опирается на щит, на котором вырезана следующая надпись: В память победы, одержанной Российскою эскадрою над Турецким флотом у острова Лемноса в Архипелаге 1807 года июня 19-го дня.

Четыре змеи в знаменование мудрости и вечности, извиваясь, составляют обе ручки вазы, и головами своими поддерживают широкий золотой пояс, на котором начертана эмалью следующая надпись: поднесена Его Превосходительству Г. Вице-Адмиралу и Кавалеру Дмитрию Николаевичу Сенявину Российскими Офицерами, на эскадре под его начальством находившимися, в изъявление своего к нему усердия, любви и благодарности 1809 года.

На средине вазы две золотые ветви: одна из дубовых, другая из лавровых листьев, во знаменование твердости и славы, с одной стороны обвивают золотое изображение Его Императорского Величества с надписью: АЛЕКСАНДР I, 1807 год, напоминающей победу при Лемносе под благоденственным правлением сего монарха одержанную. С другой стороны сии же ветви обвивают герб вице-адмирала Сенявина.

Нижняя конечность вазы украшена листьями и цветами Лотуса (растения, посвященного Нептуну и свойственного только водам архипелагским). На подносе три якоря, обвитые канатами, сходясь в одно средоточие, поддерживают и служат ей основанием.

Адмирал никак не ожидал такого явления; в продолжение речи смирение его боролось с сердечным наслаждением; по окончании же оной, когда поднесли ему изображение вазы, он едва прерывисто мог отвечать: «Почтенные мои товарищи, это уже слишком много – благородные ваши чувствования умиляют меня до глубины души – я не имею слов – не умею вам объяснить мою признательность… Но могу ли не принять столь неоцененного подарка – он будет сокровищем моим и единым заветным наследством детей моих». Едва Дмитрий Николаевич принял изображение вазы, клики «ура!» раздались на всей эскадре. Офицеры просили потом удостоить принять от них угощение. «Теперь я в вашем распоряжении», – отвечал адмирал. После сего все вышли. Между тем шканцы обратились в зал, красиво убранный флагами. Когда сели за стол, хор певчих, сопровождаемый оркестром музыки, пропел акростих, также на сей случай сочиненный.

Се! кто присутствием желанный,

Един всех веселит сердца?

Начальник славою венчанный,

Являет нам собой Отца.

Врагов России победитель,

И счастья нашего творец,

Надежда всех и покровитель,

Муж незабвенный для сердец.

5 июня адмирал в знак признательности давал офицерам бал и ужин. Праздник продолжался во всю ночь. Корабль «Твердый» представлял в сие время нечто необыкновенное. Освещенный фонарями, он казался огромным огненным столбом, возникающим из моря. Шканцы обращены были в великолепный зал, убранный зеленью, вазами цветов, картинами и разноцветными флагами; кают-компания и верхняя палуба до грот-мачты составляли две залы, с таким же вкусом убранные. Буфет был особенным образом устроен, бочки рому, лимонаду, портеру, шеры, портвейну и других вин висели на цепях. Бахус, увенчанный виноградными листьями, чрез кран наливая бокалы, потчевал гостей. В нижней палубе констапельная обращена была в театр. Таким образом, корабль превращен был в трехэтажный дом, в коем ничто не походило на корабль. Кроме англичанок украшали бал и россиянки, прибывшие из Лондона для отплытия в отечество вместе с экипажами. Угощение было истинное русское: удовольствие хозяина, ловкость, внимание его ко всем, разливали на общество непритворное веселье; все были счастливы, танцевали, резвились до свету. Хоры певчих, русские и цыганские пляски разнообразили занятие, и гости, особенно англичане, признавались, что они ничего подобного сему не видали.

12 июня команды, перебравшиеся на транспорты, по встретившейся в оных надобности для англичан снова перешли на корабли свои. Вскоре 20 кораблей, 15 фрегатов, 23 брига и 280 транспортов с войсками отплыли в Испанию. Наконец, 31 июля команды разместились на транспорт. Для главнокомандующего назначен был фрегат «Чампион». 5 августа оставили Портсмут. На другой день прошли Дувр, на короткое время заходили в Диль и Ярмут и 18-го, прибыв в Каттегат, за противным ветром стали на якорь между островами Ангольтом и Есселем. Проходя Бельтом, по причине тишины и мелей часто становились и снимались с якоря и пользовались малейшим ветром. 26 августа к конвою нашему, стоявшему на якоре у острова Ромсо, прибыл другой, состоявший из 250 английских и шведских судов. Английский контрадмирал, сопровождавший оный в Балтийское море, предложил нашему адмиралу из своей эскадры лучший для помещения фрегат «Тартар», на который тот же день Сенявин с штабом своим и перешел. 28-го встретился с другим конвоем из 200 судов, возвращавшимся из Балтики. 6 сентября к виду Шведской Померании, несколько судов, подняв прусские флаги, отделились от конвоя и пошли в разные стороны. Таким-то образом, несмотря на бдительность наполеоновской стражи, взаимные выгоды купцов или, лучше, народов, не могущих обойтись без торговли, всегда находили способы производить оную хотя тайным образом.

9 сентября на вечер конвой прибыл в Ригу, и команда вступила на берег. Сим кончилась сия достопамятная для российского флота кампания. В продолжение четырехлетних трудов не одним бурям океана противоборствуя, не одним опасностям военным подверженные, но паче стечениям политических обстоятельств неблагоприятствуемые, российские плаватели наконец возвратились в свои гавани. Сохранение столь значительного числа храбрых опытных матросов во всяком случае для России весьма важно. Сенявин исхитил, так сказать, вверенные ему морские силы из среды неприятелей тайных и явных и с честью и славой возвратил их государю и отечеству.

Эскадра капитана Гетцена в Тулоне

Капитан 1-го ранга Гетцен, принявши начальство над двумя кораблями, «Св. Петром» и «Москвой», получил от вице-короля Итальянского, принца Евгения, своеручное письмо и от французского министра морских сил Декре (Decrès) официальное уведомление об объявленной войне Англии, и вместе с оным известием император Наполеон, находившийся тогда в Падуе, предложил эскадре нашей для лучшей безопасности заблаговременно перейти из порта Ферайо в Тулон. Капитан Гетцен ожидал для исполнения сего предложения подтвердительного повеления от высочайшего нашего двора и для скорейшего получения нужных наставлений писал в С.-Петербург к морскому министру П. В. Чичагову, в Вену и Париж к послам нашим князю Куракину и графу П. А. Толстому. Секретарь посольства Алек. Як. Булгаков, отправленный от Д. П. Татищева из Палермо в С.-Петербург с донесением о сдаче фрегата «Венуса» сицилийскому правительству, имел повеление доставить сию новость командующему кораблями в порте Ферайо. Г. Булгаков отправился сначала в Каллиари, потом переехал в

Корсику и оттуда после 55 дней трудного путешествия морем на малых лодках и сухим путем верхом, в беспрестанной опасности от английских крейсеров и разбойников, наконец достигнул порта Ферайо и весьма кстати уверил капитана Гетцена о точном и совершенном разрыве нашем с Англией. Князь Куракин на отношение капитана отвечал: что рапорты его в С.-Петербург отосланы, и если будут какие высочайшие повеления, то из Вены отправятся с нарочным.

В первых числах апреля 1808 года получен высочайший рескрипт, коим предписано капитану Гетцену со вверенным отрядом, как и всем морским силам, вне России находящимся, состоять в полном распоряжении императора Наполеона и повеления его исполнять в точности и неукоснительно. Вместе с сим рескриптом министр морских сил Декре прислал предписание немедленно следовать в Тулон, а командующий там адмирал Гантом прислал бриг и шхуну с лоц-офицерами в распоряжение капитана Гетцена, коему доставлены были французские сигналы и нужное наставление. Вследствие сих повелений на третий день по получении оных отряд наш оставил порт Ферайо. Первые сутки штилевали у Ливорно, а в третьи по выходе из Ферайо корабли, с сильным попутным ветром идучи по 20 верст в час, в виду английских 14 линейных кораблей, бывших не более 5 верст под ветром, прибыли благополучно в Тулон. Французский флот, стоявший на рейде, состоял из 13 кораблей (в том числе были два стопушечных), 5 фрегатов и нескольких малых судов.

Корабли наши тотчас помещены были в линию и исправлены по возможности[137]. Главнокомандующий адмирал Гантом и вообще все его подчиненные делали в честь россиян пышные угощения. Необыкновенное и доселе небывалое соединение российского флота с французским было, конечно, им приятно, и они при добром, ласковом обхождении расточали все угождения. Однако ж при малейшей перемене обстоятельств обнаруживалось подозрение и действие политического барометра иногда возмущало взаимное согласие и уменьшало откровенность. Особенно сия перемена была чувствительна в 1809 году, когда возгорелась война между Австрией и Францией и когда Наполеон потребовал в супружество эрцгерцогиню Марию-Луизу. После сего все действия французского наружного учтивства были приемлемы в настоящем их виде. Долговременное пребывание в Тулоне, продолжавшееся 22 месяца, надежды на скорое возвращение в любезное отечество особенно, когда по ветхости кораблей наших французское правительство многократно предлагало переменить оные своими новыми; страх, что по данной власти команды наши разобьют по французским кораблям и отправят Бог знает куда; томление в неизвестности, недеятельная, хотя и веселая жизнь, и наконец, столь продолжительное удаление из отчизны, повергли многих в скуку и уныние.

Некоторые замечания, доставленные мне одним из товарищей, бывшим в Тулоне, об устройстве, или лучше недостатках французского флота, были бы очень занимательны и даже полезны, если бы не опасался я, что такое описание походить будет на критику, в дурном расположении нрава написанную… Довольно сказать, что французский флот выходит в море только для того, чтобы бегать от англичан, а встречается для того, чтобы спускать флаг.

Наконец, по уважении ветхости кораблей, вовсе неспособных к продолжению службы, получено высочайшее повеление от 27 сентября 1809 года: по условленной всем вещам оценке сдать корабли французскому правительству, а экипажам возвратиться в Россию. Радостное сие повеление, несмотря на некоторые затруднения в сделках, при продаже кораблей встречавшиеся, было исполнено, и в начале 1810 года команды обоих кораблей оставили Тулон. Адмирал Гантом отношением своим Гетцену свидетельствовал ему свое удовольствие и восхвалил доброе и примерное поведение как офицеров, так и нижних чинов. 1 апреля команды прибыли в Майнц, а оттуда через Франкфурт в Веймар. Ее Высочество великая княгиня Мария Павловна удостоила мореходцев наших особенного внимания. Она сама встретила их и угостила русским столом. Зрелище необыкновенное для жителей Веймара, честь и счастье, неожиданное для мореплавателей, путешествующих по суше! Удовольствие великой княгини в первый еще раз по отъезде из России видеть себя окруженной русскими, говорить с ними и вместе воспоминать о милой родине, конечно, было немалое. Его величество король Пруссии в Беснове также почтил их милостивым вниманием. 17 мая команды переступили на свою границу.

Шлюп «Шпицберген» в Порте Виго

По выходе из Корфы в ночь с 26-го на 27 сентября 1807 года шлюп «Шпицберген» при крепком ветре упал под ветер от флота у острова Маритимо. В продолжение октября месяца шлюп выдержал две жестокие бури и постоянно боролся с сильным ветром, наконец, по недостатку воды, принужден был 2 ноября спуститься в Гибралтар. Гор, капитан английского 74-пуш. корабля «Реванжа», прислал на шлюп офицера поздравить с прибытием и предложить услуги. С таким же приветствием приезжал на шлюп и капитан над портом. По отбытии его капитан-лейтенант Александр Романович Качалов, командир шлюпа, ездил благодарить капитана Гора и вместе с ним посетил губернатора генерал-лейтенанта Далримпля, который весьма вежливо предложил зависящее от него пособие.

6 ноября шлюп вышел из Гибралтара, 10-го у мыса Сант-Винцента встретился с фрегатом «Венус» и, получа сведение, что флот находится в Лиссабоне, 15 ноября прибыл к устью Таго. Английская эскадра, состоящая из 7 кораблей, 2 фрегатов и брига, лавировала у мыса Рока. Командующий эскадрой контр-адмирал Сидней Смит прислал лейтенанта с объявлением, что Лиссабон им блокируется и шлюп в реку войти не может. Капитан Качалов сам ездил к Сиднею Смиту; но он повторил ему невозможность соединиться с эскадрой и позволил послать офицера к Сенявину, дабы получить от него повеление, куда идти. На другой день, когда мичман Завалишин на лодке отправился на корабль «Твердый», Сидней Смит прислал на шлюп несколько провизии и уголья. 17 ноября португальский флот вышел из Лиссабона. Смит салютовал принцу-регенту со всех своих кораблей, ему ответствовано было с одного корабля и брига. В ночь поднялась столь жестокая буря от юга, что шлюп за пасмурностью и дождем на другой день не видал уже соединенных флотов. Шторм продолжался трое суток, на шлюпе изорвало все паруса, руль повредился и в водорезе открылась опасная течь; к счастью, на четвертый день ветер несколько стих и 25 ноября при противном ветре и великом волнении шлюп успел войти в Вигский залив.

Испанское начальство, взяв честное слово с капитана, что на шлюпе нет больных, от карантина освободило. Губернатор Виго, бригадир дон Никола Майо, принял Качалова очень вежливо. Взялся отправить бумаги к Сенявину в Лиссабон, к барону Строганову в Мадрид и предложил для исправления повреждений перейти далее в залив, в порте Родонделло, к местечку Портела. Шлюп салютовал крепости из 13 пушек, а с оной ответствовано из 14. На рейде стояли 3 испанских корабля: «Сант-Яго», «Л’Америк» и «Сант-Яго де Спанья», фрегат «Сабина», 6 канонерских лодок и французский корабль «Атлас», с коего салютовали шлюпу из 21 пушки, ему ответствовано равным числом. После взаимных посещений испанцы с усердием предложили свое пособие, отпустили провизии и прислали своего корабельного мастера для починки шлюпа, в коем, кроме руля и водореза, открылись многие другие повреждения.

1808 год: 21 мая народ присягал Фердинанду VII, и объявлено было общее вооружение против французов. Галиас, капитан корабля «Атласа», после тщетных переговоров принужден был без сражения сдаться военнопленным. 23 июля в Виго праздновали союз Испании с Англией и Португалией. Во весь день слышны были клики: «Да здравствует Фердинанд! Да здравствует Испания!» 2 августа пришел на рейд английский фрегат «Диана», капитан оного Грант приезжал на шлюп с посещением. В день тезоименитства нашего императора испанские корабли и крепости салютовали, следуя шлюпу. 15 сентября получено от адмирала Сенявина уведомление, что он с эскадрой отправился в Англию, а шлюпу предписывает впредь до перемены обстоятельств оставаться в Виго. 20 сентября Гавкинс, капитан английского фрегата «Минервы», хотел ночью напасть на шлюп; но испанское начальство объявило английскому капитану, что императорский шлюп находится под покровительством испанского народа – и смелый капитан принужден был отказаться от своего намерения. 1 октября лейтенант князь Путятин отправлен с депешами в Мадрид. Барон Строганов, исходатайствовав от испанского правительства повеление починить и снабдить шлюп нужным, отправился 23 октября в Триест. Еще до отъезда министра выдачу провианта прекратили, и хотя Качалов ссылался на повеление князя Мира, но губернатор Туйской провинции отвечал, что он не имеет никаких средств исполнить предписание Его Светлости, а предлагает двух купцов, которые на слово будут отпускать съестные припасы с тем, что им неукоснительно будет платиться наличными деньгами. 16 ноября на 145 транспортах прибыли в Виго английские войска, которые тотчас были высажены и выступили в поход. 29 декабря контр-адмирал Самуель Гуд, приняв на эскадру свою, состоявшую из 7 кораблей, 2 фрегатов и 305 транспортов, отступившие английские войска, поспешно отправился в море.

1809 год. 2 января, по недоверчивости, изъявленной английским адмиралом Гудом, что шлюп может вспомоществовать французам по занятию Редонделлы, комендант города Виго и губернатор провинции Туи предложил Качалову перейти под батарею Каподе-Алайе. Капитан Качалов, оставшись на том же месте и приготовясь на всякий случай к бою, отвечал испанскому коменданту, что он, по существующему союзу между Россией и Испанией, не примет никакого участия в действиях французов; что он, находясь в испанском порте, будет наблюдать строгий нейтралитет и притом один шлюп не может подать никакого основательного подозрения для английского флота. 12 января народ в Редонделле и Ранди возмутился. Комендант Виго, дабы избежать могущей от черни последовать неприятности, вторично предложил, чтобы шлюп перешел в Виго под крепостные пушки; но по приближении французских войск народ скоро усмирился и шлюп по-прежнему остался в Редонделле. 19 октября при появлении небольшого отряда французской конницы вооруженные поселяне разбежались, и Виго со всем крепостями занята была без сопротивления.

25 января французский дивизионный генерал барон де Бель приезжал на шлюп; ему салютовали из 9 пушек, и генерал сей взял на себя отправление рапортов в Россию. 28 января маршал Сульт, проходя Виго, прислал своего адъютанта предложить все роды пособий, каких в самом деле он не имел. Народ, оправившись от первого страха, снова вооружился. Французы, бродя по окрестностям для усмирения, скоро сами должны были думать о своей безопасности. 5 марта жители Виго взбунтовались. Французы по упорном сражении были выгнаны из города и осаждены в крепости. На другой день английский фрегат «Венус» пришел для блокады оной. Капитан сего фрегата Крафорт прислал на шлюп от вице-адмирала Берклея, главнокомандующего английского флота, объявление, что между Россией и Англией открыты переговоры о мире. 7 марта Шалот, комендант крепости Виго, стесненный со всех сторон, просил капитана Качалова снабдить его для 800 человек на 10 дней провиантом, обещая, что король Испанский (Иосиф) и император Наполеон за такую помощь вознаградят его с сродною им милостью. Положение шлюпа в сих обстоятельствах было крайне опасно, ни денег, ни провианта негде было получить, только разумная предосторожность капитана Качалова могла избавить экипаж от погибели. Он отвечал Шалоту в следующих выражениях: «Со времени моего сюда прихода я не получил от правительства моего никакого повеления; посему и не знаю, в союзе ли мы с вами. Требуемый вами провиант превосходит количество, нужное для содержания моего экипажа на три месяца; я имею оного только на один; и посему помочь вам в бедственном положении никак не могу, паче по тому, что, не сохраня должного нейтралитета в рассуждении Испании, подвергну себя опасности быть взятым англичанами, которые по уважению тех же прав нейтралитета доселе меня не беспокоили. Не огорчитесь отказом и верьте, что во всяком другом случае за удовольствие бы себе поставил быть полезным вашему королю и императору». 15 марта патриоты в числе 4000, подкрепленные 200 регулярных солдат, напали на французов, которые, дабы избегнуть неистовства черни, сдались двум английским фрегатам, и на другой день были перевезены на купеческие суда, стоявшие в Виго.

18 марта испанский губернатор Бернардо Гонзалец просил снабдить его некоторым количеством сухарей, порохом, пушками и ружьями. Капитан Качалов, дабы и впредь отклонить такие не совместные с нейтралитетом требования, дал заметить губернатору, что настояния его показывают наклонность к разрыву согласия, доселе счастливо сохранившегося. «Если же, – писал он, между прочим, – союз между Россией и Испанией прерван и если вам то известно, то прошу о сем меня уведомить…» В продолжение осады Виго многие знаменитые испанцы, в том числе и прежде бывший министр внутренних дел, генерал-лейтенант и каноник монастыря Св. Иакова дон Педро Окуньи, опасаясь неистовства черни, искали убежища на русском шлюпе, были приняты и сохранены. Кинлей, капитан английского фрегата «Лайели», также прислал на шлюп двух особ, уверив притом, что он от своего начальства имеет повеление почитать российский флаг дружеским. По успокоении народа, когда французские отряды, бродившие в окрестностях, были истреблены, благородный Гонзалец именем центральной юнты подтвердил, что народ испанский во всяких обстоятельствах будет почитать русских своими друзьями, и благодарил за покровительство, данное на шлюпе именитым особам. Но такое доброе согласие скоро было нарушено следующим происшествием: до освобождения Виго французский аббат был принят на шлюп в звании переводчика и с ведома испанского правительства оставлен в распоряжении капитана Качалова. Несмотря на ненависть народа к французам, аббат, полагаясь на то, что он в русской службе, осмелился показаться в городе. Чернь тотчас его окружила и, схватя, представила губернатору, который с трудом мог его избавить от смерти и возвратить на шлюп. На другой день в городе распространился слух, что на русском шлюпе хранится сокровище, принадлежащее французам, и скрывается опасный шпион. Губернатор Гонзалец для предупреждения своевольства черни, от которой зависела защита отечества, требовал, чтобы аббат был переведен на английский фрегат. Капитан Качалов принужден был выдать аббата, уверив, что у него ничего нет принадлежащего французам, и народ, готовый к возмущению, успокоился. В сие время снабжение экипажа съестными припасами было почти невозможно. К счастью, сыскался добрый и честный купец Абелаира, который сам вызвался на кредит доставлять нужное и, несмотря на все затруднения, слово свое сдержал как благородный и бескорыстный испанец. 2 апреля проходящий отряд французских войск, числом до 4000, сжег Редонделлу. Поселяне дрались отчаянно. 18-го сего же месяца французы в большом числе покушались взять Виго, но были с уроном отбиты. 30 апреля прибыли в город 5000 человек регулярного испанского войска; французы также усилились в окрестностях. В продолжение мая месяца сражения не прекращались; пожары не угасали; наконец французы, совершенно разбитые, принуждены были с малыми остатками отступить и в начале июня военные действия в окрестностях Виго кончились; провинция Ту я и другие соседственные области от ига французов были освобождены. В продолжение военных действий разными требованиями испанских начальников капитан Качалов был поставлен в самое неприятное положение. 12 мая отказ вигскому губернатору в порохе и двух пушках для защищения моста, ведущего к городу, где были три раза самые упорные сражения, огорчил испанцев; посему они и искали случая поддержать свои требования сильным предлогом. Капитан фрегата «Ифигении» Жуан Корранзо 26 мая, известив об объявлении войны России против Франции и об одержанной австрийцами победе над принцем Евгением в Фриуле, предложил, чтобы капитан шлюпа принял участие в защищении Виго против французов. «Согласие, – сказал он в своем письме, – уверит меня в вашем хорошем расположении к Испании, под покровительством коей вы столь долго находитесь; отказ же приму за неприязненное намерение». «Со времени моего сюда прихода, – так отвечал Качалов, – не получал я от правительства моего никакого известия о возобновлении дружеских связей с Англией и о разрыве мира с Францией. Вы, конечно, судя по своей службе, не можете не согласиться со мной, что я ничего не могу предпринять, не дождавшись точного повеления от моего начальства. Повеления сего ожидаю с нетерпением; надеюсь, что оное вскоре будет ко мне прислано, и тогда с большим удовольствием готов буду по моей возможности противостоять общему нашему неприятелю».

Все подобные сим требования происходили от крайней нужды в порохе, пушках, а часто и в провизии. Должно отдать справедливость испанскому правительству, что оно было столь великодушно и снисходительно к российскому флагу в такое время, когда мы были в союзе с Францией, и хотя наш посланник оставил Мадрид, но оно не переменило своего поведения. Конечно, иное правительство не потерпело бы и одного дня в своем порте такого союзника, который, будучи друг его неприятелям, не хочет принять никакого участия в его делах. Испанское правительство всегда отличалось особенным благородством. Политика его двора всегда была самая праводушная. Вот тому пример: в 1796 году английские крейсеры, еще до объявления войны, взяли два испанских фрегата, шедших из Америки в Кадикс с золотом и серебром; все испанские суда, бывшие в Англии, были арестованы. Напротив того, английские суда, бывшие в портах испанских, были отпущены и собственность английских купцов объявлена неприкосновенной.

По восстановлении совершенной тишины в окрестностях Виго, опортский консул доставил на содержание экипажа шлюпа 37 000 испанских талеров. С сего времени, по претерпении многих беспокойств и недостатка, по крайней мере, со стороны продовольствия были наши люди обеспечены. В конце года капитан Качалов выдержал последнее нападение испанского начальства, и с сего времени оставлен был в покое на прежнем нейтральном положении. Вот письмо капитана испанского корабля «Геро» от 11 декабря.

«Государь мой!

Король, мой государь, определил, чтобы шлюп, вами командуемый, был задержан. Во исполнение сего высочайшего повеления, дивизионному моему адъютанту приказано принять от вас порох и, сгрузя оный на канонерскую лодку, свезть на берег, яко единственный обряд в подобных случаях. Шлюп ваш имеете разоружить. Впрочем, вы можете подымать свой флаг, офицеры и экипаж могут оставаться на шлюпе и пользоваться полной свободой. Доброе ваше поведение, опытом дознанное, заслуживает всякое с нашей стороны внимание и облегчение. Имею честь быть готовым к услугам.

Томас Ромари».

«Милостивый государь!

Письмо ваше от 11/23 декабря, коим вы предлагаете мне разоружить императорский российский шлюп, под моим начальством состоящий, я имел честь получить. Позвольте мне, г. капитан, вам заметить, что дурное состояние, в котором шлюп находится, и война, еще продолжающаяся с Англией, не позволяют мне без точного повеления моего правительства выйти из сего порта. Даю вам честное слово, что не выйду отсюда, не дав вам о том знать; повеление ваше выгрузить порох исполнить не могу; ибо сие послужит пятном императорскому флагу, который честь мне повелевает защищать до последней капли крови. Надеюсь, что вы не принудите меня к предосудительному поступку; уверяю вас, что я не переменю моего поведения и буду вести себя согласно с дружбой и союзом, существующими между нашими высокими дворами. Имею честь быть и проч.

Алексей Качалов».

Испанский капитан, как видно из последствий, не имел повеления от правительства задержать шлюп пленным; но имел только нужду в порохе, для получения которого употребил сию хитрость.

1810 и 1811 годы прошли в совершенном бездействии. Столь долгое отсутствие из отечества, неизвестность, чем кончится такое неприятное положение, беспрестанная опасность быть взятым англичанами или испанцами и, наконец, неполучение из России в продолжение четырех лет никакого повеления, были достаточными причинами к скуке. Смерть священника лишила и последнего утешения веры. Почтенный старец, чувствуя свой конец, решился исповедаться у баталера[138]; причастившись святых тайн, он вздохнул, прижал к груди сосуд и умер как праведник[139]. Капитан Качалов посылал в город Тую офицера просить тамошнего епископа, чтобы позволил похоронить священника в монастыре или при другой какой церкви и приказал бы своему духовенству совершить обряд погребения с должной честью. К сожалению, ответ епископа был недостоин его сана. Он отказал в погребении священника по той единственно причине, что покойный не признавал власти папы и не был в зависимости Его святейшества. Такой отзыв показывает, до какой степени суеверно испанское духовенство; но, впрочем, нетерпимость римской церкви к другим везде такова же. По необходимости обряд погребения совершил, как умел, тот же баталер; тело погребено было на особом кладбище, отведенном для прежде умерших матросов.

В 1811 году по осмотре шлюпа испанским мастером, присланным из Ферроля, оказалось: кильсон и внутренняя обшивка совершенно сгнили, из 64 шпангоутов 64 найдено негодных; посему мастер и отказался чинить шлюп как уже более к службе неспособный. В начале 1812 года получены из России первые бумаги, и капитан-лейтенант Качалов, по высочайшему повелению объявил себя капитаном 1-го ранга. Наконец, к неизъяснимой всех радости 21 июня получено повеление отправиться в Россию. В тот же день шлюп перешел из Портелло в Виго и начал готовиться к отъезду. 5 июля в доме и в присутствии губернатора и других чиновников шлюп продан с аукционного торга за 10 000 испанских талеров. 16 июля на двух купеческих судах, нанятых нашим консулом Дубочевским в Лиссабоне, экипаж отправился в Россию. Таким образом, флот наш, по заключении Тильзитского мира лишенный сообщения с Россией, без надежды на помощь, оставленный посреди неприятелей и ложных друзей, стремившихся явно и тайно к уничижению чести и славы нашей, счастливо сохранен. Одна часть флота, в виду врагов, повелевающих морями, благополучно достигла союзных гаваней; другая, состоящая из кораблей, многими сражениями и долговременным плаванием расслабленных, в поздних днях грозной осени бурей разбита и, видимо, рукой Божьей спасена. После того, стесненная неприятелем, превосходным в силах и средствах, и столь же друзьями, как и врагами угрожаемая, благоразумной осторожностью и твердостью духа главнокомандующего из опасности, как из пламени, исхищена; ни один корабль не достался в руки неприятелю; все экипажи, опытом и храбростью изведанные, трудами и заслугами отечеству драгоценные, без потери возвратились в Россию. И, наконец, правительство наше за старые, неспособные к службе корабли, которые в свои портах долженствовали бы сгнить без пользы, получило чрез продажу оных за границей такую сумму, на которую у нас можно построить новые корабли.

Конец четвертой и последней части

Примечания

1

Состоявшим из 15-й пехотной дивизии под начальством генерал-майора Анрепа и 5 кораблей, 4 фрегатов, 6 корветов и 6 бригов под командой капитан-командора Грейга.

2

Или 8 узлов, соответствующих 8 итальянским милям, коих 60 в градусе или 1¾ версты в каждой миле.

3

Оные карты пригодны в малых широтах ближе к экватору, или на небольшое только расстояние в широтах между тропиками и Полярными кругами лежащих.

4

Коломб пристал из оных к Гвапани, названому им Салвадором.

5

В меркаторской карте градусы меридиана уменьшены в той соразмерности, в какой параллельные круги отстоят от экватора. Оная картина представляет весь земной шар как бы разогнутый на плоскость, на которой расстояние и положение мест сохраняются в том самом виде, в каком они находятся на земле. Сии карты имеют преимущество пред плоскими в том, что они с совершенной точностью могут быть употребляемы во всех широтах и на больших пространствах.

6

Часы сии считаются склянками, получасовыми и четырехчасовыми. Например, считая от полудня, три склянки значат второй в половине час, восемь – 4 часа. После сего обе склянки оборачиваются, и время считается уже от 4 часов и так далее.

7

Лавировать значит поворачивая то на ту, то на другую сторону, и при противном ветре идти помалу вперед.

8

Считаю небесполезным сообщить здесь прежние мои замечания о сей датской столице.

9

Залив, удобный для кораблей, в 30 верстах от Готенбурга к востоку лежащий.

10

Считаю небесполезным заметить, что английские лоцманы для лучшего рассмотрения маяка направляют на него зеркало, и тогда не только огонь, но горизонт и окрестные предметы, расстоянием на 25 верст, очень ясно показываются.

11

По морскому уставу одним женам позволяется посещать мужей своих, и то только до пробития зори в своих портах.

12

Вода наливается в трюм, обитый свинцом, и с помощью насосов, когда бот пристанет к борту, скоро и удобно переливается в корабельные бочки.

13

Один раз идучи из Адмиралтейства, вижу женщину, раздающую листки и кричащую: «Славная победа русских над французами». Подхожу, беру листок и спрашиваю: сколько ей надобно? Гинею, сударь! За что так дорого? Русскому можно это заплатить за победу (при Кремсе), приносящую ему столько чести. Если за каждую платить по гинее, отвечал я, то надобно много денег, чтобы быть в состоянии покупать у тебя все объявления о наших победах. Женщина, подавая мне несколько листков, сказала: прекрасный ответ! Он принесет мне по крайней мере 2 гинеи; возьмите сии за 4 пенса. В тот же день разговор сей напечатан в портсмутских газетах. Вот до чего простирается здесь страсть к новостям.

14

140-пушечный испанский корабль, на коем был флаг адмирала Гравины.

15

Пушечные замки имеют ту выгоду, что канонер, наблюдая движение корабля и дернув к себе веревочку, спускающую курок, может сделать верный выстрел и в отдаленный предмет; но в сражении, на близком расстоянии, курки неудобны потому, что обившиеся кремни некогда переменять; однако ж и тут они не мешают, – отложив полку, можно стрелять фитилем.

16

«Миранда» на испанском языке значит «удивляться».

17

Каменная плотина, служащая для защиты кораблей от ветров.

18

Малолетние матросы.

19

Большой погреб на дне корабля, где кладутся балласт, дрова, вода в бочках и другие запасы.

20

Жером

21

Лодки, употребляемые в Италии, чрезвычайно скоро под парусами и на веслах плавающие.

22

Привязать корабль канатами к берегу.

23

Ближайший путь к ветру.

24

Среднее колено передней мачты.

25

Лечь в дрейф значит помощью противоположных ветру парусов остановить корабль на месте.

26

Значит уменьшить парус, подвязав его веревочками, называемыми сезни.

27

Сильный порыв ветра.

28

Бутринто, Парга, Санти-Кваранти, Антивари, из коих первые три находятся против Корфы.

29

Толстая веревка, выпущенная за корму корабля, к которой привязываются гребные суда.

30

Называемая Фиуме, от которой и город получил свое название. На итальянском языке Фиуме значит речка.

31

Смотри вторую часть, взятие острова Курцало и пр.

32

Смотри в конце книги.

33

Некоторые называли ее Венециянской Албанией и под сим именем разумели славян греческого исповедания, но сие несправедливо, ибо албанцы суть греки.

34

Высеченный в камне колодезь, в который наливается вода.

35

По-славянски верига, т. е. цепь, и назван так потому, что некогда запирался цепью.

36

Кофейный дом.

37

Так, например, один французский путешественник утверждал, что Алексей есть уменьшительное Александра, а имене – любимый напиток русских. Однажды кто-то при нем попросил квасу, а бывшие тут же в один голос сказали: «И мне, и мне». вот на чем именно догадливый француз основал последнее свое заключение. В английском Географическом словаре издания Гордона в статье редкостей России, помещен следующий вздор. Из главных редкостей страны сей должно почитать странный род дынь (Melon), растущих близ Астрахани, Казани и Самары. Некоторые природные жители называют эту дыню баранец (Baranetz) или ягненок (Little lamb), другие зуфитон (Zoophiton), что означает животно-растение. Первое название более оной прилично, ибо вид ее совершенно сходствует с бараном, и жар сего растения столь велик, что, следуя народному выражению, оно съедает всю траву, около его растущую. Когда созреет плод, наружность стебля покрывается веществом, похожим на короткую и курчавую шерсть. Часть шкурки сего удивительного растения хранится в кунсткамере короля Датского в Копенгагене, и никто не может отличить ее от обыкновенной бараньей. Из сего-то редкого прозябения русские шьют себе шубы. Подлинно теплые.

38

Смотри картинку.

39

Смотри картинку.

40

Я имел случай читать сию древнейшую привилегию славян, помещенную в заглавии дипломов графов Ивеличей.

41

В залог дружбы они меняются крестами, и сие называется между ими побратемо, то есть крестный брат, почитаемый не менее родного.

42

Смотри картинку.

43

Или морских свиней.

44

Разуметь должно матросов.

45

Командная труба.

46

Для конопачения подводной части обыкновенно, поваля корабль, обжигают оную.

47

Стать на шпринг – значит поставить корабль на якорь таким образом, чтобы помощью канатов мог он обращаться во все стороны.

48

Суда сии долженствовали идти в Триест и находились при эскадре единственно для того, чтобы тем обмануть неприятеля.

49

Тянуться завозами.

50

15-я дивизия, находившаяся в Средиземном море, служила под предводительством Суворова в Турции, Польше и Италии.

51

Архимандрит Вукотич с тремя депутатами милостиво и благосклон но были приняты государем императором.

52

По итальянскому произношению «широкко».

53

В Сицилии и Италии широкко дует с сей последней стороны горизонта и прямо от залива Сидро, за коим находятся песчаные степи.

54

Государь император, не утвердив сего мира, повелел предложить французскому правительству возобновить негоциацию на новых условиях, в числе коих состояли, чтобы Далмация и Боко ди Катаро не были во владении Франции.

55

Вскоре после оное число увеличено до 5000 человек.

56

Область, губерния.

57

В свадебном контракте Ассимины с Булгари между прочим сказано: «Parimente gli da in dote & in nome di dote (ardisco die con divota circospezione) l’onorabile e santa Religia del Miralocoso S. Spiridion tutto come si trova. Также даю ей в приданое и в звании приданого (с должным благоговением дерзаю сказать) честныя, святыя и чудотворныя мощи св. Спиридония, точно в том виде, в каком они есть. Обычай сей, освященный временем и привычкой, и доныне в употреблении». Сии подробности сообщены от графа Як. Н. Булгари.

58

Смотри картинку.

59

Отделение под нижней палубой, где хранится провиант и находятся каюты для офицеров.

60

С караула.

61

Ванты и штаги – толстые веревки, держащие мачты с боков и спереди.

62

Нижние косые паруса.

63

В 9 часов вечера, по распоряжению палермской полиции, жители не иначе могут выходить из дома, как с фонарем или с факелом.

64

Достойно замечания, что в Италии полы делаются из композиции, которой по желанию дают все роды цветов и которая, будучи покрыта лаком, делается твердой как кремень. В строение домов почти не входит лес: полы, лестницы все мраморные; рамы же большей частью бронзовые.

65

Ручей Орето, текущий по южную сторону города, большую часть года не имеет воды.

66

Смотри плач Богородицы.

67

На того волка, который лютостью своей и смелым хищничеством наводил тогда многим народам страх и ужас, а теперь пойман и лишен средств вредить.

68

Здесь апельсины прививают к гранатовому дереву, отчего они имеют красного цвета внутренность.

69

Перевести на другую сторону.

70

В Турции так называются постоялые дома.

71

Канат, которым гребные суда держатся за кормой корабля.

72

Вот слабый сего перевод: «Увы! что я сказала, несчастная! к какой крайности подвигло меня мое неистовство? о Боже, ужас растет! куда ни обращусь, везде вижу страх и смерть пред собою: чертоги колеблются и грозят падением. Селена, Осмида! ах все, все оставили меня в злой участи: нет никого, кто бы меня спас или убил. Пойду… но куда? о Боже, останусь… но потом… что сделаю? Итак, должно умереть, не находя никакой жалости. Но неужели столько в груди моей малодушия? нет нет, умру; пусть смерть моя бегущему от меня вероломному Энею предвестит злосчастье. Разрушайся, Карфаген, пылайте чертоги; и да будет пепел ваш моей гробницей».

73

Флагманские корабли ночью освещаются положенным числом фонарей, по оным всегда можно узнать, какого чину на оных кораблях находится адмирал.

74

Всем нижним чинам за взятие острова Курцало государь император соизволил пожаловать по рублю на человека.

75

Потеряв надежду возвратить Катаро, австрийские войска в мае 1807 года возвратились в Триест.

76

От островов Идро и Специи на третий день прибытия нашего 5 судов вооруженных от 18 до 26 пушек присоединились ко флоту.

77

Смотри карту Дарданельского пролива.

78

Привязаны канатами.

79

Смотри план сражения.

80

Смотри картину.

81

Американский приз.

82

Фрегат «Кильдюин», идучи от Корфы с английским фрегатом, 17-го числа вечером наткнулся на турецкий флот, но, осмотревшись, успел уйти и 20-го прибыл к Тенедосу.

83

Капитан П. М. Рожнов в самом пылу сражения под картечными выстрелами переменил разбитый рей; многие другие капитаны поправляли повреждения, не преставая драться. Сие обстоятельство, к чести капитанов кораблей относящееся, доказывает притом, каким мужеством одушевлены были наши матросы.

84

В турецком флоте чин капитан-бея соответствует нашему полному адмиралу.

85

Достойно замечания, что два героя, Аякс и Гектор, убитые при осаде Трои, и ныне также при оной погибли. Когда эскадра Дукворта для прохода чрез Дарданеллы и нападения на Константинополь ожидала у островков Маври попутного ветра, линейный корабль, именуемый «Аякс», от искры, упавшей в сено, загорелся и был взорван на воздух близ Тенедоской крепости. Из всего экипажа, кроме капитана и 13 катерных матросов, бывших на адмиральском корабле, не спаслось ни одного человека. Бриг «Гектор» под российским флагом, при нападении турецкого флота на Тенедос, от брандкугелей загорелся. Из всего экипажа спаслись только раненые, в том числе и капитан, прочие сгорели. Таким образом, два корабля двух наций, носившие имена двух греческих героев, погибли одинаковым образом против Трои.

86

2 копейки.

87

3 фунта.

88

Теми же причинами Бонапарте погубил и Францию.

89

Таким образом турка мог понять сии сигналы, если б они и были.

90

Состав для фальшфейеров есть русское изобретение, недавно принятое и в английском флоте, достоинство оного состоит в том, что оный и при сильном дожде горит так ярко, что в 20 верстах очень можно его видеть.

91

Северный мыс при устье Таго.

92

Тот самый, который убит в сражении под Коруной.

93

Смотри вид Гибралтара.

94

Смотри карту.

95

Женщинам, какого бы звания они ни были, запрещен вход в сей монастырь, но монахам не запрещено видеть их вне оного.

96

Monte-Reale на итальянском языке значит Царская гора.

97

Гик – в Англии (в Италии?) употребляемый экипаж, подобный кабриолете.

98

Здесь дворянство вообще присвояет себе название баронства.

99

Талер ценой в один рубль 20 копеек серебром.

100

Статья сия заимствована из краткого описания острова Сицилии неизвестного сочинителя, которая во французском издании прибавлена к письмам г. Брайдона о Сицилии и Мальте.

101

Борбон – так называется здесь царская рыбка. Известно, что король любит охоту и рыбную ловлю.

102

Пороховой погреб.

103

Французский адмирал Гантом, снабдив Корфу военными снарядами, ускользнул от бдительности английских крейсеров и счастливо возвратился в Тулон.

104

Сие тем более было справедливо, что англичане сами ведут все переписки с чужестранными державами на своем языке.

105

Фрегат после был сдан сицилийскому правительству по описи, за общим подписанием уполномоченного от порта чиновника, нашего капитана, ревизора и секретаря посольства Александра Яковлевича Булгакова.

106

Во всей Италии дипломатический агент выставляет обыкновенно на воротах дома, им занимаемого, герб своего государства.

107

Смотри карту.

108

Баснословные греческие писатели повествуют, что Сатурнова коса, упав на сие место, начертила сию фигуру.

109

Лезина древле назывался Фария (Pharia): на нем родился Димитрий Фалерский.

110

Оссеро некоторые древние географы называют Абсиртум (Absyrtium) и производят имя сие от Абсирта, брата Медеи, которая, дабы убежать от отца своего, за нею гнавшегося, убила на сем острове брата и раздробленные члены его разбросала по дороге.

111

Малое военное судно с одной мачтой.

112

Смотри карту.

113

Пошлины с товаров, вывозных из Триеста, взимаются только при отправлении оных во внутренние города Австрии.

114

Матросский капот с капюшоном.

115

Покатый помост, на котором строятся корабли.

116

Рейс значит возвращение судна в свой порт. Говорится «на один рейс» – то есть туда и обратно.

117

Рубль.

118

В Триесте Гофер, в Вестфалии майор Шиль, в Италии многочис ленные толпы народа восстали против французов; неоспоримое доказательство их тиранского правления.

119

Дюк был из числа тех эмигрантов, которые, возвратясь во Францию, вступили в службу. Мать и сестра его, потеряв все свое влияние, жили в Триесте в крайней бедности и неизвестности. Нечаянная встреча обрадовала престарелую мать, но она запретила сыну посещать ее во французском мундире.

120

Смотри позицию на карте Триеста.

121

Поставить корабль на якорь так, чтобы помощью канатов он мог обращаться во все стороны.

122

Привязаться к берегу.

123

Делаются из старых мачт, связываются железными цепями и служат для удержания неприятельских кораблей в надлежащем расстоянии.

124

20 октября объявлена была война Англии.

125

Купеческих судов оставалось в Лиссабоне до 300.

126

9 февраля 1808 года.

127

Средняя и большая.

128

По заключении договора на всех крепостях подняты были португальские флаги.

129

Английская эскадра состояла из 13 кораблей, 11 фрегатов, 5 мелких военных судов и 200 транспортов.

130

Корабли «Сильный» и «Мощный» прибыли в Кронштадт в 1813 году. За прочие пять кораблей и фрегат английское правительство, несмотря, что корабли сии совершенно сгнили (что, конечно, случилось бы с ними и в России), заплатило такую сумму, чего бы оные стоили новые; пушки и годные снаряды привезены на флоте нашем, возвратившемся из Англии в 1813 году.

131

Помещенные в морском «Хронологическом журнале». Смотри Naval chronicle 20 том страницы 229 и 362.

132

Лорд-мэр градоначальник Лондона.

133

Келдер, разбив французскую эскадру, сужден был за то, почему он, имея возможность взять все корабли, допустил, что несколько оных ушло.

134

На двух якорях.

135

Черногорцы.

136

До отъезда в Россию ваза была готова и поднесена в Портсмуте.

137

С 1 января 1809 года все морские силы, находящиеся в портах французских, по особому соглашению должны были получать содержание от французского правительства, с прибавкой чего недоставало по нашему штату от нашего Адмиралтейства, но кроме двух кораблей, бывших в Тулоне, другие эскадры, находившиеся во французских портах, под разными предлогами от французского правительства содержания не получали.

138

Помощник комиссара, имеющего смотрение за съестными припасами.

139

Его звали Петр Андреев.

Content

В. Б. Броневский
Записки морского офицера, в продолжение кампании на Средиземном море под начальством вице-адмирала Дмитрия Николаевича Сенявина от 1805 по 1810 год

К читателю

Часть первая

Приуготовление к кампании. – Отбытие из Кронштадта. – Плавание до Ревеля 1805 год

1806 год

Часть вторая

1806 год, кампания против французов на Адриатическом море

1807 год

Часть третья

1807 год, кампания против турок в Архипелаге

Уведомление к первому изданию

Часть четвертая

Происшествия от объявления войны Англии до возвращения в Россию

Примечания