Записки Ивана Степановича Жиркевича. 1789–1848

© Жиркевич И. С., 2009

© Кучково поле, 2009

* * *

Предлагаемые читателю «Записки» генерал-майора Ивана Степановича Жиркевича впервые были опубликованы в журнале «Русская старина» в последней четверти XIX в. и сразу вызвали живейший интерес читающей публики. Между тем, обнаружены эти мемуары были почти случайно, благодаря интересу одного любопытного человека, никакими узами с Жиркевичем не связанного. В конце 1860-х (или в самом начале 1870-х) годов предводитель дворянства Дисненского уезда Витебской губернии Сергей Дмитриевич Карпов, будучи в гостях у небогатого дворянина Владимира Ивановича Жиркевича, заметил небрежно лежавшие в углу комнаты два огромных тома, густо исписанных не слишком разборчивым почерком. Бумаги, очевидно, не раз использовались не по назначению: края обтрепались, надорвались крайние листы, пообтерлись обложки… Сергей Дмитриевич любил читать, не был и сам чужд сочинительству, поэтому старинные рукописи его заинтересовали. К тому же, быстро выяснилось, что принадлежат они перу человека, о котором еще помнили в Витебской губернии: бывшему здешнему губернатору И. С. Жиркевичу. Свидетель этой находки – внук И. С. Жиркевича Александр (в то время еще ребенок), вспоминал позднее: «С. Д. Карпов… ознакомившись с содержанием мемуаров и сразу убедившись в их ценности, взял на себя труд поместить их в «Русскую Старину».

И это был по-настоящему нелегкий труд: рукописи «писанные крайне связной, дурной скорописью, видимо начерно» (отмечал С. Д. Карпов), пришлось разбирать, переписывать набело, составить необходимые комментарии: отдельные имена и события, памятные в 1840-х годах, были уже забыты к началу 1870-х. Но журнал был заинтересован в публикации мемуаров известного в свое время человека, – и Карпов на протяжении нескольких лет (1874–1890) не оставлял начатого дела. Позднее Александр Владимирович Жиркевич, разбирая бумаги деда, обнаружил еще «несколько набросанных им заметок, имеющих несомненный бытовой и исторический интерес» – и они были опубликованы в «Историческом Вестнике» в 1892 году. К сожалению, не сохранилась обширная переписка, в которой были письма к нему известнейших людей – А. А. Аракчеева, А. П. Ермолова, Д. С. Блудова и др. Письма (по неизвестной причине) были сожжены дочерью бывшего губернатора З. И. Ган. Они могли бы значительно дополнить сведения, содержащиеся в мемуарах. Вероятно, очень интересны и другие принадлежавшие Ивану Степановичу документы, переданные позднее А. В. Жиркевичем в музей гвардейской артиллерии вместе с подлинной рукописью мемуаров деда.

Но и сами по себе «Записки» представляют огромный интерес для любого, интересующегося русской историей первой половины XIX в. И обусловлен этот интерес, прежде всего, личностью мемуариста. Предлагаемые читателю в данном предисловии биографические сведения о И. С. Жиркевиче содержат все, известные о нем на сегодняшний день данные. В совокупности с публикуемыми воспоминаниями, они могут послужить основой для написания полной биографии «дворянина-воина, дворянина-чиновника, дворянина-администратора», как назвал его Сергей Дмитриевич Карпов.

Иван Степанович Жиркевич родился 9 мая 1789 года в Смоленске, в семье небогатого дворянина, предок которого, носивший фамилию Сфурс-Жиркевич, в середине XVII в. выехал из Польши и поселился в Смоленском княжестве. Когда Ивану исполнилось 6 лет, отец определил его в малолетнее отделение Сухопутного шляхетного корпуса (12 июля 1795 г.). После десяти лет учебы 4 сентября 1805 года Жиркевич был выпущен подпоручиком в Лейб-гвардии Артиллерийский батальон, в рядах которого принял участие в сражении при Аустерлице. Неудачное сражение, закончившееся разгромом российско-австрийской армии, принесло первую боевую награду Жиркевичу – орден Св. Анны 3-й степени.

26 апреля 1806 года Жиркевич был назначен адъютантом Лейб-гвардии Артиллерийского батальона, командиром которого был А. А. Аракчеев. На этой должности состоял до 1809 года.

Принял участие в кампании 1807 года, за сражения при Гейльсберге и Фридланде награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость».

После завершения кампании, в декабре 1807 года получил отпуск и отправился на родину, в Смоленск, где и пробыл 4 месяца, вместо отпущенных 28 дней («рапортовав себя больным»).

В 1809 году, будучи прикомандирован к 10-й артиллерийской бригаде, принял участие в кампании против Австрии. 4 августа 1809 года произведен в поручики.

В кампанию 1812 года принимал участие почти во всех важнейших сражениях. Проявив в них достойные российского офицера храбрость и стойкость, ни разу не был ранен. За участие в сражении при Бородино штабс-капитан И. С. Жиркевич (произведен 13 января 1813 г.) был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом (19 февраля 1813 г.).

Вскоре после перехода российской армии через границу, в феврале 1813 года Жиркевич опасно заболел горячкой и был оставлен в местечке Лик. Но вскоре он догнал свою часть, в апреле отличился «в разных авангардных делах» и в сражении под Люценом (20 апреля), а затем «в разных арьергардных делах с 21 апреля по день сражения, бывшего под Бауценом». За проявленные в них отличия 5 декабря 1813 года получил Высочайшее благоволение.

4–7 октября 1813 года Жиркевичу довелось участвовать в «битве народов» под Лейпцигом, где он вновь отличился и был награжден орденом Св. Анны 2-й степени.

Тяжелые условия похода и перенесенная горячка вскоре дали себя знать: в сентябре-октябре того же года Жиркевич вновь сильно простудился, и в марте 1814 года был уволен в отпуск до излечения болезни. При этом некоторое время продолжал находиться при своей бригаде. По возвращении в Россию, 2 мая 1815 года женился на дворянке Смоленской губернии Александре Ивановне Лаптевой.

8 сентябре 1815 года назначен состоять при Гвардейских учебных ротах в Санкт-Петербурге.

9 марта 1816 года переведен капитаном в Батарейную № 58-го артиллерийскую роту, расквартированную в Орле.

Через три года, (1 июля 1819 г.) произведен в подполковники и назначен командиром 4-й Парочной батарейной роты. Дела службы занимали его всецело, но заботы семейные также требовали определенного внимания. Получив отпуск на 28 дней для поездки к матери в Смоленск, задержался там на 2 месяца.

30 января 1820 года получил новое назначение – командиром 2-й легкой артиллерийской роты 10-й артиллерийской бригады.

В 1824 году вышел в отставку, а в сентябре того же года поступил на службу в артиллерийский департамент начальником 1-го отделения.

В июне 1826 года был командирован в Московское артиллерийское депо. Затем – на Шостенский пороховой завод (июнь-ноябрь 1826 г.).

В начале 1827 года вновь переведен в артиллерийский департамент в С.-Петербурге. И почти сразу (в апреле) командирован в Кременчуг, затем – в Одессу. В следующем году несколько месяцев (с февраля по июнь) занимался в Одессе закупкой серы и открытием цен на свинец. В том же году произведен в полковники.

В начале 1829 года вновь отправился в командировки: в Киев, Каменец, Тирасполь и Измаил.

В апреле 1829 года И. С. Жиркевич назначен помощником командира Тульского оружейного завода по хозяйственной части. С этой должности вышел в отставку в декабре 1833 года, в чине генерал-майора.

24 ноября 1834 года вновь поступил на гражданскую службу по ведомству министерства внутренних дел с чином действительного статского советника.

5 марта 1835 года назначен симбирским гражданским губернатором. Не получив ни одного взыскания по службе, через год был от этой должности отставлен и 27 июня 1836 года получил новое назначение: витебским губернатором «с переименованием в генерал-майоры».

По причине разногласий с генерал-губернатором Витебской губернии П. Н. Дьяковым, через два года подал в отставку и получил ее (24 октября 1838 г.). После этого поселился в Полоцке с семьей – женой, сыном Владимиром и двумя дочерьми (одна из них в замужестве – Глушкова, другая – Ган). Скончался там же от холеры 3 июля 1848 года. Погребен 5 июля под Полоцком на «Красном кладбище».

Воспоминания о жизни своей Иван Степанович начал писать лишь после того, как окончательно оставил государственную службу, отдав ей более 30 лет жизни (первая запись датирована 14 января 1841 г.) и закончил за несколько месяцев до кончины – в 1848 году. Записи он вел не регулярно, от случая к случаю и не всегда придерживаясь хронологической последовательности событий. Повествование доведено до 1838 года, до времени отставки с поста Витебского губернатора.

Первые страницы рукописи посвящены детским и юношеским годам автора, проведенным в Кадетском корпусе. Удивительно, что из его памяти (кстати говоря, совсем не безупречной), не стерлись детские воспоминания о товарищах по классам и преподавателях, яркие впечатления о посещении корпуса императором Павлом Петровичем, цесаревичем Александром Павловичем и великим князем Константином Павловичем. Повествование о событиях наполеоновских войн, в которых И. С. Жиркевичу пришлось участвовать в качестве офицера гвардейской артиллерии (с 1806 по 1815 гг.), насыщенное подробностями, представляет особый интерес как источник по истории отдельных сражений и повседневной жизни российского офицерства той великой эпохи.

В воспоминаниях И. С. Жиркевича читатель найдет много уникальных подробностей из жизни российского чиновничества и дворянства 1820-х – 1840-х годов, организации службы в центральных, губернских и уездных учреждениях; подробностях частного быта провинциальных городов Российской империи: Орла, Тулы, Симбирска, Витебска. Немало интересных деталей, не сохранившихся в официальных архивных документах, можно узнать из «Записок» Жиркевича об организации производства на Тульском оружейном заводе, о реализации в Симбирской губернии правительственной программы по переводу нескольких сот тысяч казенных крестьян в удельное ведомство, о трудном процессе присоединения униат Витебской губернии к Православной церкви и сложных взаимоотношениях гражданских и церковных властей в отношении этого вопроса.

По службе в армии, а затем на гражданском поприще, И. С. Жиркевичу приходилось встречаться со многими известными деятелями первой половины XIX столетия. Надо сказать, что автор «Записок» не пытался скрывать свою небеспристрастность в отношениях к сослуживцам, сотрудникам, начальникам и просто знакомым. Его характеристики почти всегда откровенно предвзяты. Справедливость требует отметить, что в тех случаях, когда приходилось признаваться в негативном отношении к отдельным людям, Иван Степанович добросовестно старался объяснить его причины, подробно описывая все нюансы своих с ними взаимоотношений. В частности, много неприятных моментов в жизни И. С. Жиркевича в Симбирской губернии и позднее, даже в отставке, были связаны с именем помощника управляющего симбирской удельной конторой Андрея Васильевича Бестужева. Однажды И. С. Жиркевич даже заявил посещавшему губернию графу Перовскому: «…с господином Бестужевым… я не хочу иметь ни дела, ни знакомства, ибо последним я его не удостаиваю!» А. В. Бестужев умел найти себе «высоких» заступников, а слишком горячий и прямой, никогда не считавший нужным скрывать свои мысли от вышестоящих, И. С. Жиркевич лучше умел находить врагов. После публикации глав «Записок», посвященных службе автора в Симбирской губернии, где фамилия А. В. Бестужева была скрыта, в редакцию «Русской старины» поступило возмущенное письмо одного из многочисленных родственников Андрея Васильевича – некоего В. А. Бестужева. Автор письма, опубликованного в одном из очередных номеров журнала, настаивал на высокой честности А. В. Бестужева и прямо обвинял И. С. Жиркевича во лжи. Доводы его, однако, не выглядят обоснованными, а в пользу низкого мнения об «удельном чиновнике» Бестужеве свидетельствуют и другие современники и свидетели их отношений с губернатором, в частности, служивший в то время в Симбирской губернии жандармский офицер Эразм Иванович Стогов. Воспоминания Стогова были предложены им самим к публикации в «Русской старине» после появления на страницах журнала первых нескольких глав из «Записок» И. С. Жиркевича.

При всей информативности воспоминаний Ивана Степановича, в них очень мало можно найти сведений о нем самом и его семье. Описаны лишь обстоятельства женитьбы на Александре Ивановне Лаптевой, но о характере ее, внешности, привычках можно судить лишь по отрывочным и косвенным сведениям. Только один раз автор подробно остановился на описании распорядка своего дня, чтобы показать, как много сил и времени занимала у него работа с документами на посту симбирского губернатора. И однажды, когда тяжелые обстоятельства жизни в отставке, почти в нищете, стали уж совсем невыносимы, он позволил себе излить душу на бумаге. Но этот отрывок был выпущен из текста «Записок» при первом издании, не увидит его и нынешний читатель.

О характере и привычках самого автора также довольно сложно составить себе представление, основываясь на тексте его воспоминаний. Но к счастью, этот пробел помогают восполнить воспоминания о Жиркевиче уже упоминавшегося выше Эразма Ивановича Стогова. Позволим себе их процитировать:

«…Видаясь по разным случаям с Жиркевичем, я всегда заставал его за бумагами и составил о нем себе понятие, что это человек дела. Он всегда был как то сдержан, очень вежлив, но малейшая несправедливость, плутовство по делам – выводили его из себя; вспылив, он уже не знал границ гнева…

Жиркевича полюбить очень трудно, но нельзя было не почитать его, нельзя было не уважать честной его деятельности, его бескорыстия; он отдался весь, без остатка, полезному служебному труду…» При всех этих высоких деловых качествах, при том, что, по словам Стогова, его «достанет управлять тремя губерниями», симбирское дворянство (как впоследствии и витебское) губернатора невзлюбило: он не понимал и не умел строить с людьми человеческих отношений, не бывал в обществе, никого не приглашал к себе. «Как он для общества, так и оно для него – не существовали», – пишет Э. И. Стогов.

Об отмеченных Стоговым чертах характера И. С. Жиркевича сохранились и другие свидетельства. Старательно собиравший все доступные сведения о своем роде и особенно о родном деде, Александр Владимирович Жиркевич, писал, что ему «случалось нередко встречаться с людьми, или знавшими покойного Ивана Степановича лично, или слышавшими о нем от его современников: все отзывы обрисовывали покойного, как идеально честного, правдивого, бескорыстного русского деятеля».

К перечисленным достоинствам И. С. Жиркевича можем добавить, что был он еще и чрезвычайно скромным человеком. Об этом ясно свидетельствуют слова его завещания, написанного за несколько дней до кончины. Иван Степанович просил, чтобы похороны его были самыми скромными, чтобы близкие глубокого траура по нему не носили. И завершал свои последние распоряжения словами: «Да простит Господь мне, как я прощаю всех враждующих мне и ненавидящих меня».

Воспоминания свои Иван Степанович Жиркевич писал «в назидание сыну» («если он поймет меня», – было отмечено в подлиннике). Но, вероятно, думал и о том, что прочесть их могут и другие люди. Как он пишет сам в начал повествования, интерес к рассказам о его полной событиями жизни проявил один из приятелей, который и посоветовал их записать. В рукописи присутствуют следы саморедактуры, фамилии многих известных лиц (особенно тех, с которыми у Жиркевича происходили столкновения по службе) заменены инициалами или вовсе опущены. Все это еще раз свидетельствует о его щепетильности и стремлении не задеть явно своих недругов, многие из которых были живы и даже продолжали служить. Готовя «Записки» к публикации, Карпов раскрыл некоторые сокращенные имена, но в ряде случаев не сделал этого. Либо не смог, либо посчитал ненужным. В данном издании почти все «зашифрованные» Жиркевичем имена и фамилии приведены полностью, при этом исправлены и несколько ошибок, допущенных издателями при первой публикации.[1]

При подготовке «Записок» Жиркевича к публикации, С. Д. Карпов сам, по-видимому, разделил их на главы. Кроме того, он написал предисловие и составил ряд примечаний. В данном издании предисловие Карпова опущено, так же, как его примечания, касающиеся, в основном, отдельных известных деятелей первой половины XIX в.: мы посчитали нужным в данном издании поместить небольшие биографические справки обо всех (по возможности) лицах, упоминаемых в тексте «Записок». Справки получились не равнозначными по объему и составу информации: о людях, оставивших заметный след в истории России, известно очень много, и нужно было лишь выбрать факты, значимые в контексте публикуемого источника; о некоторых людях имевшаяся в нашем распоряжении справочная литература позволила обнаружить лишь краткие упоминания; о многих скромных служителях учебных заведений или уездных начальниках, а также о ряде чиновников жандармского ведомства не было найдено никаких сведений. В примечаниях к данному изданию помещены также справки об описываемых автором значительных событиях, хорошо известных его современникам, но не слишком часто упоминаемых ныне.

Авторские примечания И. С. Жиркевича сохранены и помещены в подстраничные сноски.

Текст публикуется по изданию: «Русская старина», 1874, т. 9, 2, с. 207–244; т. 10, № 8, с. 633–666; т. 11, № 11, с. 411–450; № 12, с. 642–664; т. 13, № 8, с. 554–580; 1876, т. 16, № 8, с. 627–648; т. 17, № 9, с. 127–144; № 10, с. 251–266; № 12, с. 771–786; 1878, т. 22, № 7, с. 401–422; т. 23, № 9, с. 33–54; 1890, т. 67, № 7, с. 63–132; № 8, с. 225–277; № 9, с. 667–706. Доп.: Из бумаг генерала И. С. Жиркевича // «Исторический вестник», 1892, т. 48, № 4, с. 150–159.

Используя для удобства читателей современную орфографию, мы постарались сохранить авторский стиль источника. Кроме примечаний научно-справочный аппарат издания включает в себя алфавитный указатель упоминаемых автором имен. Статья указателя содержит лишь фамилию и инициалы лица в том случае, если в примечаниях помещена о нем биографическая справка. Если таковая отсутствует, статья указателя содержит краткие сведения о данном лице.

Часть I***1789–1805

Детство. – Шляхетный корпус. – Милорадович. – Генерал Клингер. – Малолетнее отделение. – Посещение корпуса императором Павлом и великими князьями. – Начальники гренадерской роты. – Учителя. – Товарищи. – Выпуск из корпуса. – Аустерлиц. – Подвиг Демидова.

Один из приятелей моих, слушая рассказ некоторых обстоятельств моей жизни, сказал: «Я бы на месте вашем написал что-нибудь, так много любопытного видели вы и испытали в жизни вашей». И эта мысль несколько раз невольно забегала в мою голову; но с одной стороны, леность, а более затруднение почерка до сего дня останавливали меня. А теперь пришла благая мысль взяться за перо. Вот повесть моего настоящего марания.

При всех превратностях моей кочевой жизни, справедливость слов Св. Писания: «Не надейтеся на князи, на сыны человеческия» – сбывалась со мной в самом строгом и буквальном смысле. Всегда и везде видел я на себе следы лишь одной благости Божьей, а не суетных домогательств и забот человечества.

Я родился в Смоленске в 1789 г., мая 9-го дня, поутру, в половине шестого часа, в тот самый момент, когда князь Потемкин[2] имел въезд в сей город и был приветствован как фельдмаршал пушечными выстрелами;[3] бабушка, принимавшая меня, тогда же изрекла пророчество матери моей, что я буду губернатором, – и эта идея с самого юного возраста моего была для матери моей постоянной, так что я более ста раз слышал от нее слова сии, – и, так сказать, надежду, что оное пророчество сбудется тогда, как сам я вовсе и помышления о себе не имел.

Едва исполнилось мне пять лет, в 1795 г., без малейшего особого ходатайства, по одному прошению отца моего записан был я в сухопутный шляхетный кадетский корпус[4] и, как рассказывали мне, был последний недоросль, помещенный в корпус распоряжением добродетельного графа Ангалта,[5] чему я очень верю, ибо зачисление мое значится в актах 12 июля, а смерть графа последовала в том же месяце. В сентябре сего года привезли меня в Петербург, и с этого дня я начал жить, так сказать, сам собой.

Память я имел всегда скверную, а объем умственный достаточно быстрый, так что без особенного усилия слыл умным и хорошим учеником; но при этом страннее всего было, что я слыл хорошим учеником и по классу черчения, и рисования, тогда как рука моя не провела никогда ни одного прямого штриха, не нарисовала ни одной правильной головы, или даже уха, или глаза, – по другим же предметам я шел хорошо и был из первых учеников. В 1805 г. покойный Милорадович,[6] перед началом кампании против французов приехал в корпус и в классах хотел выбрать несколько кадет для своего штата. Я помню, как он обратился к полковнику Арсеньеву[7] (инспектору корпуса) и сказал:

– Ну, этого вы, верно, мне также не дадите, – указывая на меня, а тот отвечал:

– Это у нас лучший ученик, которого мы готовим в артиллерию, а вернее в гвардию. И в сентябре того же года я был произведен в подпоручики лейб-гвардии в артиллерийский батальон, вместе с другим кадетом Поморским,[8] который и был по кончину свою (1813) моим постоянным другом.

Накануне выпуска нашего директор корпуса генерал Клингер[9] при собрании всего корпуса, вызвал меня вперед, погладил по голове и сказал:

– Вот вам пример, господа: ему не более двенадцати лет от роду, а завтра он будет гвардии офицером!

На что я отозвался, что я 11 лет уже как в корпусе… Но обстоятельство это показывает, как я был мал ростом и моложав при выпуске, и следствием того было, что первая пара моей гвардейской обмундировки, а именно: гвардейский мундир с бархатным воротником и золотым шитьем, казимировое исподнее платье с золотом обошлись мне 28 рублей на ассигнации; остальная часть обмундировки в такой же пропорции, так что вся экипировка стоила 47 рублей на ассигнации.

Обращаясь к малолетству моему, я не могу без признательности вспомнить первых моих попечителей. Поступил я в отделение малолетних, в камеру к madame Савье, а по увольнении ее к mademoiselle Эйлер; как в первой, так и в другой, и особенно в последней, я нашел истинную материнскую заботу и нежность и по малому возрасту пробыл у нее годы более положенных.

Два случая этого времени врезались в мою память; первый из них – приезд в корпус государя Павла Петровича.[10] Мы все были в классах, и нас учили, когда приедет государь, приветствовать его: «Ваше императорское величество, припадаем к стопам вашим!» Но этот возглас приказано было делать только тогда, когда государь будет в зале, а не в классах. Павел I приехал во время классов и, войдя к нам в класс, с самой последней скамейки взял на руки одного кадета (Яниша, теперь, в 1841 г., служащего в артиллерии подполковником), взнес его сам на кафедру и, посадя на стол, своими руками снял с него обувь; увидя на ногах совершенную чистоту и опрятность, обратился к главной начальнице с приветом благодарности. Теперь еще не могу забыть минуту бледности и страха, а потом душевного успокоения и слез на лице этой начальницы, г-жи Бугсгевден, и как она, упав на одно колено, целовала руку монарха. По окончании класса, когда государь прибыл в залу, мы его встретили, как научены были, а он, не расслышав, что мы кричали, спрашивал: «Что такое они кричат?» – и был весьма доволен и с нами разделил полдник наш, скушав две булки, так что двоим недостало оных, и затем приказал всем дать конфет.

Другой случай – приезд поутру наследника престола Александра Павловича[11] и великого князя Константина Павловича[12] вместе с князем Зубовым.[13] Константин был назначен шефом корпуса. Когда они обходили наши камеры, генерал-майор Адамович,[14] мой внучатый брат, командовавший тогда Павловским гренадерским полком,[15] сопровождал их и, поравнявшись против меня, остановил наследника словами:

– Ваше высочество, вот это мой брат!

Великий князь Александр Павлович ущипнул меня за щеку и сказал:

– Купидон!

А я закричал:

– Больно, ваше высочество!

Потом, когда мы прошли в столовую для утреннего завтрака, где обыкновенно я читал на кафедре вслух предстольную молитву, наследник, узнав меня, обратился к Адамовичу и сказал: «Из него славный будет поп!»

В том же (1800) году я был переведен из малолетнего возраста в гренадерскую роту, которой командовал майор барон Черкасов. После него были моими начальниками подполковник Пурпур,[16] майор Железняков[17] и майор Ралестин, – в командование ротой последним я выпущен из корпуса. Несмотря на то, что я, можно сказать, был крошкой и необыкновенно моложав, еще в самом корпусе я пользовался расположением и дружбой капитана Черкасова,[18] – он же был моим учителем фортификации, – и у других офицеров, а именно: Риля, Ореуса,[19] Эллермана[20] и др.; я пользовался уважением несообразно вовсе моему возрасту. Припоминая со всей строгостью о штрафах, неизбежных с малолетством и юностью, я только один раз был наказан розгами подполковником Пурпуром за то, что был записан в классе географии учителем Спироком за леность; но и этот раз несправедливо, в чем и сам Спирок впоследствии сознался, оправдываясь лишь тем, что он это сделал, получив выговор от директора, что он ничего не пишет в ленивом списке, и что, таким образом, один только жребий, пав на меня, был виной моего наказания.

Моими законоучителями в корпусе были: Феофилакт,[21] Михаил[22] и Евгений – пастыри, впоследствии известные в России; из них первые два были потом митрополитами.

В мое время начальники корпуса, один за другим, так следовали: Кутузов,[23] Ферзен,[24] Андреевский[25] и Клингер. Первого и теперь очень помню и живо себе представляю в голубом плаще, три звезды, две, на левой, одна, на правой стороне, и шляпа на голове. Вид грозный, но не пугающий юности, а более привлекательный. С кадетами обходился ласково и такого же обхождения требовал и от офицеров. Часто являлся между нами во время наших игр, в свободные наши часы от занятий, и тогда мы все окружали его толпой и добивались какой-нибудь его ласки, на которые он не был скуп. Второй, Ферзен, был в общем смысле немец; третий, Андреевский, просто солдат, а последний, Клингер, суровостью вида и неприветливостью характера навлек на себя общую нелюбовь воспитанников и слыл не только строгим, но даже жестоким человеком. Из офицеров того времени живы в моей памяти: Арсеньев – большой крикун, но любимый кадетами; Перской[26] – иезуит в полном смысле слова, был одарен необыкновенной памятью, так что, увидев в первый раз новое лицо воспитанника, он спрашивал всегда имя его и отчество, а потом уже никогда не забывал и, когда через 25 лет, во время бытности Перского уже директором корпуса, я привез для отдачи туда своего племянника, при вступлении моем в комнату он меня встретил словами: «Не ошибаюсь, Иван Степанович Жиркевич». Хорошо был образован, но никогда не был любим кадетами. Железняков, учитель русского слова и душой русский, к несчастью, держался крепких напитков, но кадетами был любим за необыкновенную доброту свою. Ралгерт[27] – немецкий драгун, добрейшей души человек, но никем не уважаемый. Готовцев[28] – буффон, но души необыкновенной, был любим вообще. Чужин – страшный взыскательностью и хлопотливый, над которым кадеты издевались беспрестанно. Гераковы[29] – два брата: один – писатель и учитель истории, шут в обществе, но держал кадет в уважении и слыл ученым; другой – простой офицер, без вычуров. Кадеты, с которыми я был более дружен и в связи: Ахшарумов,[30] Поморский, барон Пирх,[31] Глинка,[32] Милорадович,[33] два брата Берхмановы и два брата Краснокутские.[34]

Во все время нахождения в корпусе благодетелем и отцом мне был Степан Павлович Краснопольский, служивший при дворе обер-келлермейстером,[35] а семейство его и старшие сыновья были для меня первыми примерами быта житейского; младший же сын его, Петр Степанович,[36] совоспитанник со мной, был не только отцом, но и братьями любим менее моего в своем семейств.

Здесь я ознакомился с семействами Фигнеровых и Шестаковых. Первых второй сын, впоследствии известный партизан 1812 года,[37] был мне еще тогда другом, а младший брат его оставил на голове моей всегдашнюю память, рассекши мне шаром с биллиарда голову, – ему было 3 года, а мне 8 лет. Александр Антонович Шестаков и по сие время (1841) дружбой своей оценяет меня, ибо таких людей, как он, надо поискать в мире; он был судьей в Красненском уезде Смоленской губернии и живет теперь (1841) в своем поместье того же уезда.

По выпуске из корпуса, в 1805 г., в октябре месяце, отправился я к батальону своему, бывшему тогда уже на походе против французов.[38] Сопутниками моими были выпущенные в одно со мной время из пажей: Дохтуров[39] и Козлов.[40] Батальон наш нагнали мы в Слониме.

Когда я прибыл к батальону, командиром был генерал-майор Иван Федорович Касперский,[41] обласкавший меня и принявший, как сына; он поместил меня для квартирования с адъютантом Саблиным,[42] с которым всегда располагался вместе друг его лекарь Флеров, и хотя я был зачислен во 2-ю легкую роту, которой командовал полковник Роселем,[43] но я всегда оставался при генеральной штаб-квартире и пользовался столом генерала. По молодости моей, по непривычке к походу и по ненастному осеннему времени на третий или на четвертый день после приезда моего к батальону оказался у меня отек в ногах, и я с трудом мог с посторонней помощью ходить к генералу, что продолжалось со мной все время похода даже до Ольмюца, в Австрии, где я в первый раз вблизи увидел государя. Здесь же увидал и австрийского императора Франца,[44] бывшего тогда еще римским.

Трудно представить, какой дух одушевлял тогда всех нас, русских воинов, и какая странная и смешная самонадеянность была спутницей такого благородного чувства. Нам казалось, что мы идем прямо в Париж! Тогда и было только разговору о генерал-адъютанте князе Долгоруком,[45] юноше лет 25, который ездил от государя с ответным письмом к Наполеону,[46] приславшему Дюрока[47] поздравить государя с прибытием его к армии, – и все дивились остроумию адреса на письме, где будто, избегая титула царского, называли его «Chef de la nation française!». Так по крайней мере рассказывалось в войске, с добавкой, что когда князь Долгорукий представил письмо и Наполеон остался в шляпе пред ним, то и он тоже надел свою. Прошло несколько дней, и, увы, изменился тон наших суждений!.. Через три дня после того мы подошли к Аустерлицу и расположились на бивуаках по сю сторону города, воображая французов еще по крайней мере, верст за сто от нас. На другой день поутру, 20 ноября, объявлено нам, что во время марша через город будет смотреть нас государь. Обозы приказано оставить на месте. Прекрасная погода. Цель смотра обманула наши ожидания, – мы все были только в одних мундирах. Пройдя до города не боле как версты полторы, нас свернули с дороги в сторону, вправо, и объявили нам, что мы идем занимать позицию. Вдруг говорят нам: «Французы! Заряжайте пушки!» Этого сюрприза мы вовсе не ждали. Я был прикомандирован с двумя легкими орудиями к батарейной роте его высочества, которой командовал полковник Ралль[48] – единственное лицо между нами, бывавшее в огне против неприятеля; я же, со своей стороны, отроду не слыхал пушечного выстрела вблизи, а в бытность мою в корпусе во время парадов и пальбы с крепости затыкал уши, едва не падая от страха: так был пуглив! А теперь пришлось вдруг быть в настоящем деле!.. Легкими орудиями командовал старше меня подпоручик Сукин,[49] а я был без орудий, и потому, чтобы дать мне особое занятие, генерал приказал мне быть при вторых зарядных ящиках и стоять вне выстрелов. К нашей батарее присоединились 10 австрийских орудий. Полки гвардии расположились в две линии на правом фланге; в первой линии стоял Семеновский полк,[50] а во второй – Преображенский;[51] на левом фланге в первой линии – Егерский,[52] а во второй – Измайловский.[53] Между батальонами, по флангам, поставлены были легкие орудия. Пехота сняла ранцы, положила их перед собой на землю и стала заряжать ружья. Внезапно раздались крики: «Гвардия на левый фланг!» – и батальоны, по отделениям, налево, сейчас построились задним строем, т. е. на заднюю шеренгу, позади батареи, отошли, оставя все свои ранцы на месте и батарею нашу одну в поле. Вдруг видим в отдалении: впереди нас, на расстоянии, наверно, мене двух верст, тянется войско. Нам говорят, что это французы, и мы открыли по ним огонь! Я от ящиков из любопытства ушел вперед к орудиям. Здесь-то в моих ушах раздались первые пушечные выстрелы и на них французские отзывы, и здесь впервые увидел я кровь и смерть, но страха во мне как будто вовсе не бывало! После нескольких выстрелов заметили мы, что от французского войска отделилась небольшая толпа и подвинулась вперед, как бы для наблюдения нас. Их, конечно, озадачивали линия ранцев, манерками[54] обращенных вверх, и от солнечных лучей отражавшийся блеск по линии: казалось, что лежат, скрываясь, целые батальоны, и толпа французов, видимо, колебалась – двигаться ли вперед, или нет. Спустя же несколько минут слева от нее начала показываться конница. Тогда полковник Ралль, вызвав офицеров пред фронт, стал советоваться, что нам делать, и, как у нас не оставалось вовсе прикрытия, положили: «Отступать через орудие». К батарее подъехал генерал Касперский и, не найдя меня при ящиках, стал шуметь на меня; но, испугавшись начавшегося наступления французов, приказал отступать, а сам уехал выбирать сзади новую позицию. Одна половина батареи, по принятому предположению, через одно орудие отошла, а другая стала отстреливаться; но французская кавалерия тронулась на рысях и полковник тотчас же скомандовал: «Назад, на передки!» В это время взорвало один ящик, пошла суматоха, но кое-как успокоились и собрались. Отойдя саженей сто или боле, потянулись по гати к мельнице в одну струну левым флангом. Передними орудиями командовал подпоручик Базилевич;[55] вдруг слышим его команду: «Стой! стоп! с передков долой! передки кругом! назад поезжай!» Сделалась ужасная суматоха. В это время проезжает верхом государь, при нем были: князья Волконский[56] и Долгорукий и барон Винценгероде;[57] все они пробираются между орудиями, а государь говорит солдатам:

– Не годится, ребята, не годится идти назад: вперед – опять вперед! Нехорошо!.. – и с этими словами поехал далее; но, доехав до средины батареи, государь поскакал назад, сказав:

– Поворотить опять назад!.. Ступай куда шли!..

В конце батареи были австрийцы, и они уже находились под палашами французской конницы. Мы же, протянувшись через гать, на правом возвышенном берегу начали выстраиваться. В это время навстречу к нам показались два батальона лейб-гренадер;[58] вытянулись в линию с распущенными знаменами, стрелки впереди, и стали выравниваться с нами, подходя все ближе и ближе к мельничному ручью, протекавшему под плотину. Здесь, собственно, кончилось для нас сражение. Два орудия наши сделали по одному выстрелу, французская конница отошла; неизвестно только, куда девались австрийские орудия. Говорили, будто бы два из оных, головных, отбили французы; но остальные, шедшие за нами, скрылись незаметно для всех нас. По ту сторону ручья, где были французы, появились казаки врассыпную, и мы видели только изредка, как мелькали пистолетные выстрелы. Часа в четыре начало смеркаться. Я выше сказал, что все мы были в одних мундирах, без куска хлеба. Продрогли мы и проголодались. К совершенному моему благополучию, у одного из товарищей оказался сыр, и на мою долю достался кусочек. Вдруг начался шепот: «Сражение проиграно; мы будем отступать!» Затем получено и приказание. Тихо, без шума снимаемся с места и идем через город назад. В городе – теснота, давка, стон от раненых, разбитые погреба!.. Вино из бочек рекой течет по улицам; сыро, снег с ветром и метелью… Вот все, что у меня осталось в памяти от Аустерлицкого сражения.[59]

Пошли мы к Галичу. На ночном привале сон одолел меня; но прежде чем я уснул, фейерверкер,[60] старый, лет около пятидесяти, подошел ко мне и, сожалея о моей молодости, подал мне булку ржаного хлеба. Ел ли я ее – того не помню, но товарищи в минуту уничтожили всю порцию; я же хлебнул глотка два или три распущенной в кипятке муки, без соли и масла, в манерке, и зарылся в сено. Ночью, слышу, кричат: «Стой! держи! Раздавите подпоручика, стервецы!» – и тот же Иванов держит в руках правую ямщичью лошадь, а то едва не переехали меня, сонного, ящиком.

В Галич попал я на теплую квартиру вместе с Саблиным и Флеровым, кажется, что на генеральскую; рота же наша была на бивуаках. Я лег около печи… и уже что было далее, ничего не помню боле. Открылась у меня жестокая, нервная с желчью горячка. После узнал я, что меня уложили в коляску генерала и везли двое суток до Тренчина, где в квартире генерала Малютина,[61] с которым вместе стоял и Касперский, передали меня на попечение помещика местечка Тренин графа Елешчани, который поручил меня хозяину моей квартиры – портному, объявив ему, что все лекарства и содержание мое будет на его счет, а для похорон моих, на случай моей смерти, оставлено было моим командиром 10 червонцев.

Пришел я в память около 15 декабря, весьма скоро начал поправляться и 26 декабря 1805 г, получив от графа, которого от души поблагодарил, оставленные им 10 червонцев, по подорожной, в тамошней фуре покатил обратно в Россию.

Здесь, кстати, приведу анекдот о подпоручике нашей батареи Николае Петровиче Демидове.[62] В сражении он был с орудиями при Семеновском полку, под командой капитана Эйлера.[63] Орудия, как выше сказал, стали по флангам батальонов так, что пришлось быть при одном орудии Эйлеру, а при другом – Демидову. Когда приказано было отступать батальону (я говорил уже, какой дух одушевлял нас едва ли не всех в это время, а Демидов в этом смысле был фанатик), видя, что батальон его отступает, он стал горячиться, бранить всех трусами и решительно отвечал, что, не сделав выстрела, не пойдет назад. Эйлер начал уговаривать его к отступлению, но он и его не послушался. В сумятице с орудиями Эйлера отъехали и передки орудий Демидова, и, таким образом, он остался один в поле. Видя уже, что ему делать нечего, он приказал всем солдатам от орудий своих идти за другими, но не мог убедить к тому двух солдат – одного артиллериста, а другого семеновца, которые сказали, что умрут вместе с ним. Батарея отошла уже далеко, когда подскакали французские драгуны. Демидов приложил фитиль – раздался выстрел, и Демидов со шпагой бросился на первого подскакавшего драгуна, ранил его; но, конечно, тут же был окружен и с двумя находившимися при нем солдатами взять в плен и через полчаса представлен лично Наполеону. О подвиге этом через несколько лет потом я читал сам во французских бюллетенях об Аустерлицком сражении, и, как слышал, он изображен на картине Аустерлицкого сражения, в Тюльерийском дворце, написанной во славу победителя и побежденного!

Часть II***1806–1809

Краков. – Брест-Литовск. – Михельсон. – Прибытие в Петербург. – Первый проступок. – Аракчеев. – Его заслуги и строгость. – Эйлер. – Телесное наказание георгиевских кавалеров. – Поход. – Гейльсберг. – Фридланд. – Подполковник Штаден. – Женитьба Аракчеева. – Его приближенные. – Размолвка с женой. – Настасья Минкина. – Корсаков и Шумской. – Бал императору Александру, данный гвардией. – Король и королева прусские в Петербурге. – Новая кампания.

Из Тренчина отправился я в Краков, куда прибыл на Новый год. У меня в кошельке оставалось еще четыре червонца. Спросив, кто здесь остался из русских начальников, я явился к нему. Это был главный смотритель госпиталей Карловский. На просьбу мою о совете и пособии для проезда далее он предложил переехать к нему на квартиру и списаться с моим начальством о высылке мне жалованья моего, что я и сделал весьма охотно, желая здесь пожить подоле, ибо из рассказов моего хозяина я знал, что в Кракове русских принимают хорошо. С Карловским жил друг его, комиссионер Кенчеев, считавшийся побочным сыном Орлова, человек высшего образования. Здесь началась первая моя общественная жизнь, юношеское чувство любви… Здесь вообще русских, а в особенности Кенчеева, пленяла собой красавица графиня Пазис. Муж ее играл с русскими в карты и обыгрывал их, а они отыгрывались в волокитствах за его супругой. У них была дочь 14 лет, Эмилия, и это был первый предмет моей страсти. Мать смотрела и любовалась на нас, как на детей, и полагала меня значительным и богатым, ибо я служил в гвардии!.. Здесь я получил еще 50 червонцев моего жалованья и прожил их еще прежде, чем они дошли до меня, так что в феврале, когда стали требовать меня, я очутился опять без гроша денег, да в прибавку кое с какими должишками. Занял у Кенчеева 30 червонцев, с которыми едва доехал до Бреста. От графини Пазис и ее дочери уже в Петербурге получил два письма, и на одно из них я ответил. После узнал я, что графиня Эмилия через два года вышла в Варшаве замуж за французского генерала графа Моранда,[64] а потом случилось мне читать в «Записках» Жуи[65] о примерной ее семейной и добродетельной жизни с детьми во Франции.

Приехав в Брест-Литовск, я заглянул в кошелек свой (от Кракова я поехал на почтовых, не рассчитывая кармана своего) и нашел всего два червонца! За границей квартира, подводы и обеды – все даром, а тут должен был или голодать и идти пешком, или искать новые средства и извороту! Узнал я, что в Бресте находится новый главнокомандующий армией Михельсон.[66] Отправился к нему и, явясь в полуформе, откровенно объяснил свое положение. Он тотчас мне сделал предложение – взять команду выздоровевших гвардейцев и идти с ними вслед за гвардией до Петербурга. На отзыв мой, что я молод еще и неопытен, похвалил меня за смышленость мою и велел тотчас выдать мне прогоны на счет моего жалованья. Молодость вперед не смотрит, и, таким образом, я нагнал батальон недалеко от Порхова, еще на пути в Петербург.

В Петербург мы пришли в апреле 1806 г. Здесь вовсе неожиданно в числе прочих я получил орден Св. Анны на шпагу[67] – за что и сам не знаю. Еще на походе умер казначей наш; вместо него в казначеи назначен был адъютант Саблин; я занял временно его должность, а потом в Петербурге с одобрения графа Аракчеева[68] утвержден адъютантом.

В Петербурге квартиру я имел над квартирой генерала, а под ним жил поручик Наум Иванович Салдин – человек, слывший степенным и холодным и к которому я ходил иногда обедать, а чаще на чай и между тем иногда понтировать помаленьку. Пробывши три или четыре месяца адъютантом, я поехал принимать разные солдатские наградные деньги, – пришлось получить 600 и несколько более рублей. В тот же день случилась вечером у Салдина игра, и я рубль за рубль спустил все 600 рублей и еще с излишком. Что делать?.. Явился к генералу, объявляю о проигрыше, а на вопрос:

– Кому? – не знаю ответа. Получаю угрозу:

– Арест и под суд! – Отвечаю:

– Не верю, ибо знаю благородство души генерала! Наконец получаю обещание пособия и прощения, ежели объявлю имя обыгравшего меня, – не поддаюсь и на это; наконец, разбранив меня за упрямство, генерал дает записку казначею выдать мне проигранную сумму в счет жалованья. Благодарность одна заставила меня тому, чему не вынудили угрозы; слезы на глазах свидетельствовали мое чистое раскаяние!.. Генерал оценил и отдал мне всю справедливость за сие. С того времени одарил меня своим полным расположением и даже дружбой. Но, увы, проигранные 600 рублей расстроили меня до того, что до последнего времени я был в беспрестанной нужде и часто даже не находил средства показаться в люди.

1806-й год познакомил меня с графом Аракчеевым. Слышал я много дурного насчет его и вообще весьма мало доброжелательного; но, пробыв три года моего служения под ближайшим его начальством, могу без пристрастия говорить о нем. Честная и пламенная преданность престолу и отечеству, проницательный природный ум и смышленость, без малейшего, однако же, образования, честность и правота – вот главные черты его характера. Но бесконечное самолюбие, самонадеянность и уверенность в своих действиях порождали в нем часто злопамятность и мстительность; в отношении же тех лиц, которые один раз заслужили его доверенность, он всегда был ласков, обходителен и даже снисходителен к ним.

Меня всегда ласкал он и каждый раз, когда я был у него поутру с рапортом, отпускал не иначе, как благословляя крестом, сопровождая словами: «С Богом, я тебя не держу!» Ставил меня примером для адъютантов своих как деятельного, так и памятливого служаку, – и в сентябре 1806 г., когда я был у него на дежурстве, пригласил меня к себе в инспекторские адъютанты и на отказ мой на меня не осердился за это. Чтобы дополнить черту о нем, прибавлю, что в семь или восемь лет его инспекторства над артиллерией при всех рассказах о злобе и мучительности его из офицеров разжалован только один Нелединский[69] за сделание фальшивой ассигнации, за что обыкновенно ссылают в Сибирь. На гауптвахту сажали ежедневно; многих отставляли с тем, чтобы после не определять на службу, и по его же представлению принимали. А при преемнике его, добрейшей души Меллере,[70] в первый год наделано было несчастных вдесятеро более, нежели во все время управления Аракчеева. Об усовершенствованиях артиллерийской части я не буду распространяться: каждый в России знает, что она в настоящем виде создана Аракчеевым, и ежели образовалась до совершенства настоящего, то он же всему положил прочное начало.

Кстати об артиллерии… Мы возвратились из Аустерлицкого похода в апреле 1806 года и в конце того же месяца было первое учение с пальбой на артиллерийском плаце. В роте генерала Касперского, которой командовал Эйлер, во время учения сделан был выстрел ядром, попавшим в госпиталь Преображенского полка. Орудие оставалось не разряженным и не осмотренным, вероятно, с Аустерлица! Разумеется, пошли толки, предположения и даже мысль, что хотели ядром убить командира. Всякое неприятное событие по гвардейской артиллерии доходило до Аракчеева не иначе, как через меня; послали отыскивать меня по городу, и через мое посредство обошлось все мирно и без тревоги. Наказали, и то не строго, одного канонира, прибавившего будто бы заряд в пушку. Добрая старина!.. А теперь?..

Вот другая черта взыскательности Аракчеева. Мне как адъютанту гвардейского батальона приказано было от него показывать ему в рапорте обо всех артиллерийских офицерах, которые не являлись к разводу. Для исполнения чего я всегда узнавал наперед, кто имел законную причину манкировать своей обязанностью и таковых всех без изъятия, вписывал в мой рапорт, присовокупляя, однако же, всякий раз к общему списку и известного шурина Аракчеева – Хомутова.[71] Но число внесенных никогда не превышало пяти или шести человек. В один день случилось, что у развода не было более двадцати офицеров; я внес в рапорт четырех, и, когда ожидал времени моего доклада, генерал Касперский, заглянув в рапорт, сказал:

– Хорошо! Ты обманываешь графа, я скажу ему!

Делать было нечего, я присел к столу и вписал остальных. Едва успел это сделать, позван был к графу, который, взглянув на рапортичку, тотчас встретил меня словами:

– Это что значит? Сей же час напиши выговор своему генералу, что он худо смотрит за порядком!

Я, выйдя в залу опять, с торжествующим лицом принялся тотчас исполнять сие приказание. Подошел ко мне Касперский, спрашивая меня:

– Что, граф весел?

Я отвечал:

– Очень! А мне велел написать вам выговор по вашим же хлопотам!

– Ну, брат, – сказал он, – что делать! Теперь и я вижу, что не за свое дело взялся учить тебя.

И, не дожидаясь выхода графа, уехал совсем… В 1809 года, когда граф был уже (с 1808 г.) сделан военным министром и прославился строгостью, вот какой был случай. Во время представления в Михайловском манеже прусскому королю четырех легких орудий, – артиллерия с упряжью от роты Касперского, а люди и лошади были от его высочества, – от сильного мороза при первых движениях одно колесо застыло к оси, осталось без движения; разумеется, граф вышел из себя, и после смотра Эйлера, командовавшего ротой, посадили под арест – на гауптвахту! А фельдфебелей Никитина и Худякова граф приказал мне наказать палками при разводе. Не останавливаясь гневом его, я доложил, что оба фельдфебеля имеют георгиевские кресты и не могут быть наказываемы телесно. Замечание мое взбесило его еще более, и с сильной запальчивостью он отвечал мне:

– Хорошо, сударь! Если вы не хотите выполнять моих словесных приказаний, напишите приказ об этом, я подпишу!

За мной тоже не стало: присел к столу, занес приказ в книгу и на замечание приближенных графа и моих начальников, что я ответом своим еще более его рассердил, хладнокровно отвечал:

– Не ваше дело, я знаю, что вздор!

Пошел к нему в кабинет и подал книгу для подписи.

Граф в совершенном бешенстве кинулся ко мне, закричав:

– Неужели вы думаете, что у меня другого дела нет, как ваша приказная книга, – успеете еще, сударь! Я вас не держу, идите с Богом!

На другой день, когда по обыкновению я пришел с рапортом в 6 часов утра, дежурный адъютант, поручик Чихачев,[72] встретил меня словами, что «граф не велел мне дожидаться, а приказал принять от меня только рапорт». Я подал его, а вместе с тем подал и приказную книгу, прибавив, что тут приказ, который должен быть подписан графом. Чихачев понес книгу, но в ту же минуту возвратился, говоря:

– Что ты наделал? Граф разругал меня, объявя, что он пошлет меня и тебя на ординарцы – для посылок!

Два дня граф не допускал меня к себе; между тем Эйлера через 6 часов ареста выпустил с гауптвахты, а на четвертый день после того назначено было практическое учение роте его высочества на Волковом поле.

В день учения при морозе в 28 градусов людям при орудиях велено быть в шинелях, а офицерам – в сюртуках; когда я пришел поутру к графу, он тотчас принял меня, но приказал немедленно ехать на место и озаботиться, чтобы были приняты все меры для сбережения людей по случаю необыкновенной стужи. Государь и король прусский[73] приехали на ученье и все время были в медвежьих шубах. Ученье производилось с полчаса и с отличной удачей. По окончании оного граф был удостоен посещения монархов и принятием ими завтрака в балагане, устроенном нарочно в большой куче снега, так что даже о существовании чего-либо под снежной массой предполагать было невозможно. Завтрак был совершенно русский и артиллерийский. Кушали: блины, щи, рыбу, икру и подобные предметы, плоды и фрукты, а равно и другие припасы на лотках в виде платформы на обращенных кверху дулами пушках мортирах и пр. Обоим государям служил лично сам граф, а другим родственным им лицам – адъютанты. На мою долю достался принц Ольденбургский,[74] старший брат того, который был женат[75] на великой княгине Екатерине Павловне.[76] Граф предложил тост за здоровье короля. Но тот, обратясь к государю, просил обратить оное на лицо графа, что и было сделано. Граф бросился на колена, поцеловал руки у обоих венценосцев, а затем все шло обыкновенным порядком. За столом сидело человек 60. Тут я впервые увидел в конце стола молодого графа Каменского,[77] лет 30, полного генерала и украшенного уже тремя звездами на левой груди.[78]

По окончании стола граф, выходя, сказал мне:

– Собери сведения о числе обморозившихся во время учения и тотчас приезжай ко мне!

Случаев обморожения, к счастью, не оказалось, и по приезде моем граф встретил меня самым ласковым образом, потребовал приказную тетрадь, собственноручно написал преогромную благодарность всем и каждому, относя успех к рвению дорогих своих сослуживцев – гвардейских артиллеристов, и, по обычаю перекрестив меня, с приветствием сказал:

– С Богом! Я тебя не держу! Оставь меня отдохнуть!

А я, перевернув в книге несколько листов назад, сказал:

– А этот приказ угодно вашему сиятельству подписать?

– Да ты не исполнил еще его?

– Нет! Не смел до подписи!

Граф взял перо и подписал: «Прощаются! Во уважение бывшего сего числа учения», месяц и число, и, обратясь ко мне, прибавил:

– На тебя я не сержусь никогда, да и сердиться не буду!

Никитин и Худяков, в жизни не наказанные телесно, служат теперь (в 1842 г.) один – полковником, а другой – подполковником по артиллерии.

Все приказания графа ту же минуту я заносил лично в книгу своей рукой, – в торопливости иногда испорчу, вычеркну и продолжаю писать, что следует далее; также и в рапортах помарки и поправки очень часто делал своей рукой, граф никогда за это не сердился, а хвалил меня, и один раз, когда его любимец и родственник адъютант Мякинин,[79] которому он отдавал довольно длинное приказание, стал просить позволения записать оное и вышел, чтобы взять карандаш, он сказал:

– Ты, брат, не Журкевич (так звал меня): ты карандаш всегда должен носить с собой!

В том же 1809 г. я вышел из адъютантов; потом через 14 лет, когда я за отсутствием бригадного командира 15-й артиллерийской бригады оной командовал, Аракчеев, проезжая Тульской губернией, остановился на три дня в деревне помещика Арапетова,[80] где квартировала часть бригадной роты. По долгу службы я отправился к нему с рапортом, и, едва подал ему оный, он стал расспрашивать о служебном порядке. Бывшей при нем Эйлер спросил его:

– Граф! Вы, верно, не узнали полковника?

– Виноват! Ваша фамилия?

– Жиркевич.

– Видно, что совсем потерял глаза, не узнав лучшего, одним словом, единственного своего хорошего адъютанта, – и, обратясь к Клейнмихелю,[81] велел позвать флигель-адъютанта Шумского,[82] которого считал своим побочным сыном. При входе его, он взял его за руку и, подведя ко мне, сказал ему:

– Познакомься с этим человеком, братец, – вот тебе лучший образец, как должно служить и как можно любить меня!..

Пригласил меня остаться на все время, что тут пробыл.

Прошло много времени, но и теперь вспоминаю с благодарностью к человеку строгому, но, по моему мнению, справедливому и особенно благосклонному ко мне начальнику.

В конце 1806 г. генерал Касперский уехал лечиться на Кавказ, а в начале 1807 г. мы выступили вторично в поход против французов, в феврале месяце. До возвращения Касперского батальоном командовал полковник Эйлер; от Гатчины начались для нас усиленные переходы, и под артиллерию давали на каждой станции до тысячи подвод, так что орудия, переставленные на сани, две трети дороги везлись на обывательских лошадях, а офицеры все ехали на подводах. Со всем тем больших особенно переходов мы не делали, но только дневки или расстахи были через 3 или 4 дня. Около Шавли нагнал нас Касперский, и я опять попал на его хлебы. В марте месяце мы перешли границу Пруссии и тут узнали, как мы называли «пятую стихию», грязь! Дороги от весенней ростепели до такой степени распустились, что артиллерия в сутки не могла идти в иной день боле двух или трех верст переходом, и один из офицеров наших, Глухов,[83] на большой дороге с лошадью едва не утонул, но лично сам был спасен, а конь его совсем пошел… в землю! Таким образом тянулись мы до Инстербурга. В апреле подались мы вперед до Бартсонстельна; оттуда генерал мне дал комиссию – отправиться в Кенигсберг для приему на бригаду овса. Собственная же цель моего туда отправления была в том, что я узнал, что брат мой Александр тяжело ранен в январе месяце под Берфридом, лежит в Кенигсберге, где я и отыскал его, прожив с ним более двух недель, а гвардию нагнал уже после сражения под Губрштатом (при Гутштате, 27 мая).[84]

Два брата мои, Николай и Александр, служили в Углицком мушкетерском полку,[85] где был шефом генерал-майор барон Герсдорф.[86] Он любил обоих братьев, как сыновей своих. Николай был майором, Александр – штабс-капитаном. За два или за три дня до сражения под Прейсиш-Эйлау[87] полк их был расположен около деревни Берфрид и врасплох был атакован французами. Брат Николай первый собрал батальон, бросился с ним на плотину, опрокинул французов и дал время собраться и опомниться всему полку, – одним словом, спас честь, а может быть, и жизнь своему начальнику, но сам получил рану в живот пулей. Другой брат, Александр, пробит пулей в грудь навылет. На последнем была шинель на овчинном меху, мундир, по-тогдашнему в груди подложенный ватой, теплая шерстяная фуфайка, – и выстрел по нем был сделан весьма близко, потому что пуля пробила шинель, мундир и проч., прошла под правые сосуды груди, вышла назад под правую лопатку, пробив опять рубашку, фуфайку, стаметовую подкладку, остановилась между оной и сукном мундира. Сочли его за мертвого и оставили на месте сражения, Николая же положили на подводу и отправили к обозу. Считая свою рану легкой, он ждал с нетерпением рассвета, чтобы освободили его живот от пули; о ране или, как полагали, о смерти брата от него скрывали. Батальон же, прогнав французов, подался несколько вперед; но к ночи ему приказано было возвратиться назад к полку, а полку тоже ретироваться далее прежней их позиции; брата Николая положили опять на подводу и через два часа его не стало. Брат же Александр в поле на 20-градусном морозе пролежал часов шесть на земле, истекая кровью. Но как неисповедимы судьбы Божии! Он только за несколько дней до сражения поступил во фронт, а до того времени был полковым казначеем. Когда сочли его убитым, то оставили в поле и накрыли его шинелью; место, где он лежал, было саженей в сорока от дороги. Когда батальон ретировался к полку, унтер-офицер, бывший когда-то писарем при брате, шел стороной, не по дороге, а полем, и набрел на убитого офицера. Ночь была лунная; он снимает шинель и начинает шарить в боковом карман мундира брата, находит там золотые часы и узнает оные! Наклонившись к лицу убитого, дабы рассмотреть хорошенько, слышит слабое дыхание, тотчас же бежит на большую дорогу и просит помощи подобрать раненого. Между тем батальон его уже прошел, а шел батальон другого полка, – не помню какого, – но только поручик этого батальона, князь Абамелек,[88] идет с несколькими солдатами к раненому, берут его на руки и почти волоком тащат до большой дороги, где, увидя идущую артиллерию, упрашивают артиллеристов положить раненого на лафет, и таким образом везли брата с лишком 15 верст до первой перевязки его раны.

Брат умер в 1842 г., страдая, конечно, во всю свою жизнь слабостью груди.

При этом не могу без признательности вспомнить добрым и теплым словом поступок генерала барона Герсдорфа. В память покойного брата, пожертвовавшего жизнью за спасение его и чести полка, он назначил его семейству по свою смерть производить лично от себя по 500 р. ассигнациями ежегодно, а по смерти своей приказал выдать единовременно 10 тыс. р., что и было выполнено в точности. Николай похоронен в Пруссии, недалеко от того места, при котором был ранен.

Прибыв к бригаде после Гутштатского сражения, после одного перехода еще вперед, мы пошли опять обратно к Гейльсбергу, где еще предварительно были устроены сильные укрепления; тут 27 мая (28 мая) произошло небольшое сражение,[89] в котором и я тоже участвовал в звании адъютанта. От Гейльсберга пошли мы к Фридланду; погода в это время была прекраснейшая. К Фридланду мы подошли вечером 1 июня. Тут слышал я разговор генерала, что наши набрели на небольшой отряд французов в городе, и как тот отряд ретировался, то вслед оного отправлена часть гвардейской кавалерии, а для подкрепления начали посылать через город полк за полком и пехоту. Кавалерия, пройдя город, тотчас же расположилась в позиции под стенами города. За пехотой пошла и наша артиллерия. После полудня все наши роты выдвинуты были вперед и сделали несколько выстрелов, – равно и по ним было сделано несколько выстрелов со стороны французов и подбит один лафет в роте графа Аракчеева. Генерал, к которому подъехал командир роты, объявив об этом, послал меня за реку обратно, привезти запасный лафет, с подтверждением, чтобы остальные артиллерийские запасы оставались на том же берегу. Я выполнил сие приказание, и когда приехал к батарее, моего генерала уже не застал, – мне сказали, что он только что отъехал за реку. Это было уже около 5 или 6 часов пополудни. Я вернулся и отыскал генерала, который мне сказал, что ему приказано на этом берегу отыскать позицию для батареи и что гвардия вся придет на эту дорогу.

Возвращаясь к генералу, я видел множество гвардейских офицеров в городе сидящими под окнами в домах; солдаты же были, как я сказал, у самых стен города. Из всего должно было полагать, что до серьезного дела не дойдет, и беззаботные офицеры ожидали только прохождения своих полков через город. Часов в 7 вечера вокруг города открылась канонада. Совершенный ад!.. Из трех мостов на реке левее перед городом, из которых нижний был постоянный, а два – понтонные, последние два тотчас запылали. Поднялась кутерьма, и все улицы наполнились солдатами без начальников. Офицеры бросились к местам своим, но там уже солдат не было, а представлялся невообразимый хаос. Все перемешалось: пехота, артиллерия, кавалерия – друг друга топчет, зарядные ящики взрывает, неприятель так и наседает на нас; мы столпились в улицах так, что нет возможности двинуться куда-нибудь; наконец часть кавалерии кинулась в реку вплавь, а пехота вытянулась в нитку, человек за человеком: вот картина, которую я видел и которую называют «сражение под Фридландом».[90] А к довершению всего – флегма-главнокомандующий (Бенингсен),[91] едущий с небольшой свитой, но, как будто не его дело, не обращает никакого внимания.

В эту же ночь мы пошли к Ваму берегом реки, а оттуда потянулись на Тильзит.

Последствия и происшествия, приведшие к Тильзитскому миру,[92] всех печалили; а как я пишу то, что лично видел и где сам участвовал, то скажу, что мой генерал мне предлагал отправиться в Тильзит с полуротой при первом батальоне Преображенского полка, отряженного в главную квартиру Наполеона, для содержания там караулов при государе; но я из патриотизма от сего отказался.

В Петербург мы возвратились в октябрь месяце, и за дела при Гейльсберге и под Фридландом я награжден золотой шпагой с надписью: «За храбрость».

По моем возвращении я нашел в графе к себе то же самое расположение, как и прежде; но когда я стал у него проситься в отпуск, то он шуткой мне отказал, говоря: «Еще рано тебе ездить, надо прежде послужить», а потом согласился вместо четырех месяцев отпустить меня только на 28 дней, но я предварил его, что буду просить отсрочки; он отвечал, что не даст мне ее. Когда я приехал в Смоленск, где, так сказать, познакомился с моей матерью, – ибо, будучи отдан в корпус пяти лет, я совершенно не знал и не помнил ее, – нашел там сестру, бывшую замужем за комиссионером Фроловым, назначенным в турецкую армию[93] казначеем, и брата Александра, только что возвратившегося из-за границы и вышедшего в отставку.

Я прибыл в Смоленск накануне 1808 г. и тотчас же подал рапорт, что я болен, и взял свидетельство о том из врачебной управы, от тестя покойного моего брата, служившего членом оной. Граф Аракчеев, сделавшийся в это время (13 января) военным министром, предписал немедленно выслать меня из Смоленска, что, однако же, не исполнилось, и я действительно пробыл в отпуску четыре месяца, а когда возвратился, то Аракчеев заметил мне: «Ты упрямее меня – поставил на своем!..»

Еще до отбытия моего в отпуск он приказал мне по бытности в Смоленске обратить внимание на две артиллерийские роты, там квартировавшие, предварив, что по возвращении моем он подробно меня на счет их расспросит. Приняв это поручение в некотором роде за секретное полицейское, я душевно оскорбился, но ослушаться Аракчеева не смел и не решался; а как, на мое счастье, в Смоленск был командирован нашей же бригады подпоручик Козлов для показания в упомянутых ротах порядка строевого, то я тотчас же по прибытии моем объявил ему о сделанном мне поручении и просил его познакомить меня с обоими ротными командирами, с подполковником Штаденом[94] и майором Залдек-Пиковским.[95] Первого в города не случилось, а последний очень понял мою должность и принял меня с большим радушием. Когда же возвратился Штаден, то я, почитая обязанностью моей представиться ему, как старшему в городе артиллерийскому начальнику, немедленно поехал к нему. Он предварен был Залдеком обо мне, и когда я явился, то он очень сухо встретил меня словами:

– Мне сказывали, что вы имеете поручение от Аракчеева – осмотреть вверенные мне роты; не прикажете ли, я их обе выведу в строй и представлю вам как инспектору!

Обиженный таким приемом, я отвечал, что граф не давал мне поручения инспекторского, но частно приказал мне озаботиться о сведениях, относящихся к положению рот, и я частью уже сие исполнил. Но по благородству чувств не желал, чтобы меня принимали за шпиона, и потому просил товарища моего, Козлова, предварить его, Штадена, и Залдека, чтобы они не рисковали своей репутацией, ибо я начальника моего обманывать не хочу и не стану! Но ежели он принимает это в другом виде, а соглашается показать мне роту свою по форме, то я и от этого не откажусь и по осмотре форменно донесу обо всем графу!

Строптивый Штаден, видя мою решимость, с шуткой подозвав своего сына, лет пяти мальчика, скомандовал ему:

– Сми-рно! На пра-во! Во-фронт! На ле-во! Во-фронт! На лево кру-гом! Скорым шагом – марш! – обратился ко мне:

– Вот видите, как я учу собственного своего рекрута, то мне нечего бояться за свою роту, – и мы расстались очень холодно.

Первое мое знакомство в Смоленске было с домом Лаптевых, и я почти ежедневно бывал там и только там встречался со Штаденом. Перед выездом моим из Смоленска обеим ротам дано приказание выступить в Санкт-Петербург, и я в пути обогнал их на второй станции. Штаден, узнав, что я проезжаю, приехал сам на станцию и просил меня отобедать у него. Тут он переменил совершенно свой тон – хлопотал о моем спокойствии в вояже и просил, когда они придут в Петербург, о более коротком с ним знакомстве. По прибытии моем в столицу явился я к Аракчееву, бывшему уже военным министром, который подробно меня расспрашивал о положении рот, находившихся в наружном отношении вовсе не в завидном виде. Я, расхваля обоих командиров, откровенно сказал все, что знал насчет лошадей и обучения солдат. Недели через две из Гатчины тайно приехал ко мне Залдек-Пиковский и просил меня объявить, что расспрашивал граф и как я их описал, – я и ему отвечал со всей откровенностью. Обе роты вступили в Петербург во вторник, на Фоминой неделе.[96]

Аракчеев велел им парадировать мимо себя, и когда рота Штадена прошла, а Залдека начала проходить, то при обоих ротных командирах он подозвал меня к себе и сказал вслух:

– Благодарю тебя, «Журкевич», что ты не сделал привычки обманывать меня; роты нахожу, как ты описал мне их. Жаль, что они опоздали дня три, а то я приказал бы им маршировать прямо под качели. Там было бы для них приличное место.

Штадену особенно приказал заботиться лучше о строе и в этом отношении руководствоваться моими советами, что Штаден охотно и усердно принялся выполнять. Этот случай описан мной подробно с целью ознакомить Штадена, бывшего после непосредственным моим начальником.

Весь 1808 г. прошел для меня в усиленных занятиях; Аракчеев, бывши военным министром, хотел сему званию придать особенное уважение. Всех вообще, даже лиц близких по родству к государю, принимал как начальник, с прочими генералами обращался, как с далекими подчиненными; ездил по городу и во дворец всегда с особым конвоем. Один раз, сделавшись нездоров, целую неделю никуда не выезжал из дома, и государь был столь внимателен к заслугам сего государственного человека, что каждый день приезжал к нему рассуждать о делах. В один из таковых дней за болезнью двух адъютантов графа я был им приглашен дежурить у него и должен был стоять у дверей кабинета, когда он читал свой доклад государю. В подобных случаях стоящий обыкновенно у дверей камердинер всегда был удаляем из покоя, дабы не мог слышать, о чем говорилось в кабинете, что было весьма благоразумно, так как государь на слух был несколько крепок, то граф должен был докладывать весьма громогласно, так что на том дежурстве я слышал вполне читаное донесение из турецкой армии фельдмаршала князя Прозоровского,[97] представлявшего армию в весьма жалком отношении.

Когда Аракчеев переехал на дачу, на Выборгскую сторону, то государь, щадя его здоровье, и туда продолжал ездить ежедневно.

Кстати, здесь расскажу несколько о домашнем быте графа. В начале 1806 года он женился на дворянке Ярославской губернии Настасье Васильевне Хомутовой,[98] девице лет 18, очень недурной собой и весьма слабого и деликатного сложения. Графу в то время было лет 50, а может быть, и более; собой был безобразен и в речах произношения гнусливого, что еще более придавало ему лично неприятности, – и с самых первых дней его женитьбы замечено было, что он жену свою ревнует. Еще до женитьбы, ведя жизнь отдаленную от общества, он еще более после того отдалился от него. Обыкновенно вставал поутру около 5 часов; до развода он занимался в кабинете делами с неумеренной деятельностью; читал все сам и на оные клал собственноручные резолюции. Весьма часто выходил к разводу и всегда бывал при этом взыскателен, так что ни один развод не оканчивался без того, чтобы один или несколько офицеров не были бы арестованы. В 12 часов или в первом ездил во дворец с докладом, и проезд его мимо караулов и вообще всех военных был всегда грозой. Около половины третьего возвращался домой и в три часа аккуратно садился за стол; кроме жены, брата ее – графского шурина Хомутова, служившего у нас подпоручиком, – почти всегда обедывали графские адъютанты, Творогов[99] и Мякинин, и кто бывал дежурными, в том числе и мне приводилось несколько раз обедать у него. Из посторонних гостей, что бывало, впрочем, весьма редко, чаще других бывали у него: Сергей Михайлович Танеев,[100] павловский отставной генерал-майор, вечно носивший длиннополый сюртук, смазные сапоги и голову, обстриженную в кружок; генерал-майор Федор Иванович Апрелев[101] и Петр Иванович Римский-Корсаков[102] – надворный советник и советник ассигнационного банка; оба они были соседями графа по его имению в Новгородской губернии; иногда обедывали генерал Касперский и полковник Ляпунов,[103] командовавший ротой графа. Обед был всегда умеренный, много из пяти блюд, приготовленный просто, но очень вкусно; вина подавалось мало. За столом сидели не более получаса, и граф всегда был разговорчив и шутлив, иногда даже весьма колко, насчет жены. Так, однажды при мне он сказал ей:

– Вот, матушка, ты все хочешь ездить, кататься, гулять, – рекомендую тебе в кавалеры адъютанта моего «Журкевича».

– Что же, – отвечала графиня, – я совершенно уверена, что господин Жиркевич не отказал бы мне в этом, если бы я его попросила.

– Хорошо, если ты будешь просить, – возразил граф, – он еще сам не просит, ребенок еще, а впрочем, и теперь не клади палец ему в зубы – откусит!..

Графиня видимо сконфузилась и покраснела.

Другой раз, тоже за обедом, – не знаю именно, по какому случаю, обедали я и бывший накануне дежурным адъютантом Козляинов, – граф в продолжение обеда был необыкновенно весел, а в конце подозвал камердинера и на ухо отдал ему какое-то приказание; тот немедленно вышел и тотчас же подал графу какую-то записку.

– Послушайте, господа, – сказал граф, обращаясь к присутствующим, которых было человек с 10. – Высочайший приказ. Такого-то числа и месяца. Пароль такой-то. Завтрашнего числа развод в одиннадцать часов. Подписано: батальонный адъютант Жиркевич (при этом он взглянул на меня). Тут нет ничего особенного, кажется, – продолжал граф, – а вот где начинается редкость, так редкость! Слушайте! «Любезный Синица! (Это был первый камердинер графа.) Если нет графа дома, то положи ему приказ на стол, а если он дома, то уведомь меня немедленно, но отнюдь не говори, что уходил с дежурства!» Тут недостает нескольких слов, – продолжал граф, – «твой верный друг» или «ваш покорнейший слуга», а подписано, посмотрите сами, «М. Козляинов!» – и передал записку, чтобы она обошла кругом стола. – Вот, господа, какие окружают меня люди, что собственный адъютант учит плута-слугу моего меня обманывать и подписывает свое имя. Впрочем, это замечание я не обращаю к вам, господин Козляинов, вы боле не адъютант мой!..

В другой раз, по ежедневной службе моей прибыв в предкабинетный покой, где обыкновенно ожидали приема графа генералы и другие важнейшие лица, я увидел на дверях кабинета прибитый лист в виде объявления. Я полюбопытствовал взглянуть на оный; что же оказалось? Крупными литерами написано: «Я, Влас Васильев, камердинер графа Алексея Андреевича, сим сознаюсь, что в день Нового года ходил с поздравлением к многим господам и они мне пожаловали в виде подарков…» (тут поименно значилось, кто и сколько ему дал денег), и далее Васильев изъявляет свое раскаяние и обещается вперед не отлучаться за милостыней.

Из министров, кажется, никто с графом не был лично близок, кроме министра внутренних дел Козодавлева,[104] который иногда тоже у него обедывал.

Вот как рассказывали мне развод графа Аракчеева с его женой. В 1807 г., отъезжая в армию, Аракчеев отдал приказание своим людям, чтобы графиня отнюдь не выезжала в некоторые дома, а сам, вероятно, ее не предварил, – и один раз, когда та села в карету, на отданный ею приказ куда-то ехать лакей доложил ей, что «графом сделано запрещение туда ездить!». Графиня хладнокровно приказала ехать на Васильевский остров к своей матери и оттуда уже домой не возвращалась. Когда же по окончании кампании граф возвратился в Петербург, он немедленно побежал к жене и потом недели с две ежедневно туда ездил раза по два в день. Наконец, однажды графиня села с ним в карету и проехала с ним Исаакиевский мост, граф остановил экипаж, вышел из него и пошел домой пешком, а графиня возвратилась к матери и более не съезжалась с ним.

До женитьбы Аракчеева в доме у него хозяйничала крепостная, но им отпущенная на волю женщина Настасья.[105] Достоверно никто не знает, были ли у него от нее дети, но два приемыша, воспитанные в пажеском корпусе, а потом служившие в артиллерии и дошедшие до чинов генерал-майора – Корсаков[106] и до поручичьего чина и флигель-адъютантского звания – Шумской, почитаемы были за его сыновей, а последнего он почти сам выдавал за такового. Но этот ему заплатил особой неблагодарностью: быв за границей, в нетрезвом виде, наговорил ему лично много дерзостей, за что лишен был флигель-адъютантского звания и переведен в гарнизон. Когда графиня Аракчеева отказалась жить с мужем, то Настасья по-прежнему вступила к нему в права хозяйки, в деревню его Грузино, и там имела жестокий конец. Один из комнатных лакеев ее зарезал, а граф из привязанности к ней и под видом благодарности приказал похоронить ее в грузинской церкви, возле того места, где под особым монументом, воздвигнутым в память государя Павла Петровича, он заблаговременно приготовил для своего праха склеп, и где действительно и положен. Сие происшествие случилось незадолго пред кончиной государя Александра Павловича и наделало много шуму в столице.[107]

В 1808 г. государь ездил в Эрфурт для свидания с Наполеоном.[108] Пред возвращением его пришла мысль гвардии дать ему бал, для чего с каждого офицера было взято 50 рублей. Бал был в доме графа Кушелева,[109] где теперь Главный штаб, против Зимнего дворца. Народу было множество, но по обширности дома и по разделению предметов празднества, т. е. танцы, театры, акробатические представления, ужин и т. п., все разбивалось в разные отделения и зябло, ибо на дворе стужа была необыкновенная, а покоев, сколь ни силились топить, согреть не могли. Во время танцев на канате у акробатов начали коченеть ноги, главный танцор упал и сломал себе ногу; в зале было так холодно, что местах в десяти горел спирт, а дамы все были закутаны в шали и меха.

Из благодарности за этот бал государыня императрица Мария Феодоровна[110] дала особый бал в Зимнем дворце, к которому были приглашены без изъятия все офицеры гвардейских полков (чего прежде не случалось, ибо приглашали известное число таковых), и по гвардейскому корпусу было отдано особое приказание от великого князя Константина Павловича, чтобы, кроме дежурных, непременно быть всем на балу к восьми часам вечера; за небытие или опоздание будет взыскано, как за беспорядок по службе.

Около нового, 1809 г. прибыли в Петербург прусские король и королева,[111] и в продолжение четырех недель мы были даже измучены веселостями и приглашениями ко двору. Я, как адъютант, должен был всегда сопровождать генерала своего, Касперского. При одном параде, когда гвардейская артиллерия была представляема королю, я был верхом на лошади моего генерала; но парад как-то не удался. От Аракчеева отдан был приказ по артиллерии с замечаниями, где и на мой счет досталась выходка: «Адъютант был на такой лошади, на каковой офицеру вовсе не прилично быть в строю!»

Я сказал выше, что зять мой, Фролов, находился в турецкой армии казначеем при комиссионерстве. Он приехал в марте месяце с каким-то донесением к графу; это подало мне мысль просить о переводе его из армии на местную службу в Смоленск, и когда я сделал это, то граф отвечал мне:

– Не было еще примера, чтобы из турецкой армии выпустили комиссионера иначе, как со штрафом, и этого нельзя сделать и для Фролова.

Но вслед за тем, не предваря меня, приказал немедленно перевести его в Смоленск, где он и получил место главного смотрителя госпиталя. Когда он подал графу привезенные бумаги, тот спросил его:

– По дороге заезжали вы к жене вашей?

Тот испугался, ибо действительно свернул с прямого пути и пробыл в Смоленске несколько часов, однако же отвечал:

– Точно, заезжал.

– Когда поедете назад, – прибавил граф, – я дозволяю вам пробыть дома с женой, а далее, что будет, посмотрим. Я знаю, что вы женаты на сестре адъютанта моего Журкевича, кланяйтесь ей от меня!

В апреле месяце стали носиться слухи о новой кампании против австрийцев в совокупности с французами.[112] Мне пришло в голову проситься в армию, и едва я сказал о том графу, как он с лаской одобрил мое намерение и перед отъездом приказал мне явиться за письмом от него к главнокомандующему армией генералу князю Сергею Федоровичу Голицыну.[113] Но когда я приехал откланиваться перед отъездом и объявил ему, что имею намерение в проезд мой через Смоленск пробыть несколько дней у моей матери, он сказал, что теперь писать со мной не будет, но напишет особо, что в точности исполнил.

Я приехал в Белосток, где была еще главная квартира, в последних числах мая, явился к князю Голицыну и к графу Кутайсову[114] – начальнику артиллерии. Последний тотчас же предложил мне занять должность его адъютанта, и я благодарил его за это предложение. Кутайсов поехал к Голицыну просить его разрешения на этот предмет, а тот отвечал:

– Я вам не советую этого делать! Этот офицер прислан в армию от Аракчеева с какой-то особенной рекомендацией, а может быть, имеет поручение присматривать за нами, – я слышал, что он будет вести переписку с графом.

И точно. Граф, отпуская меня от себя, вслух при некоторых присутствовавших сказал мне:

– Я буду писать к Голицыну о тебе, а ты не забывай сам писать ко мне, – я с удовольствием буду получать твои письма!

Когда передавали мне слова князя Голицына, Кутайсов напомнил это обстоятельство, – я решился вовсе не пользоваться дозволением графа, дабы не прослыть шпионом, да и граф, вероятно, позабыл сам об этом, ибо после никогда уже не вспоминал об этом.

Я был назначен в 10-ю артиллерийскую бригаду в батарейную роту, которой командовал майор Данненберг.[115] Мы двинулись с места и перешли границу в июне. Начальник 10-й дивизии генерал-лейтенант Левиз[116] и шеф Фанагорийского гренадерского полка генерал-майор Инзов[117] приласкали и приглашали меня всегда с приветливостью. Все наши действия ограничились одними передвижениями и наконец стоянкой в Галиции. Наша рота расположилась в Ярославле, между Краковым и Лембергом. Лично я проводил время довольно приятно, находясь часто в кругу генералов, где много слыхал политических разговоров; между прочим, приведу несколько фактов.

Вся кавалерия у нас состояла из девяти дивизий, которой командовал князь Аркадий Александрович Суворов.[118] Он был обожаем офицерами и солдатами, сколько в память незабвенного отца своего, столько по личным своим качествам. Дивизия его одна, которая встречалась с неприятелем, т. е. австрийцами, но друг по другу никогда не стреляли, а всегда оканчивалось переговорами: «Если вы не уступите нам позицию, которую вы занимаете, – объявлял им князь, – и не отойдете далее, мы начнем действовать»; и австрийцы за этим снимали свой лагерь, а наши занимали место, где прежде стояла австрийская армия. В некоторых местах польские офицеры из войска, находившегося под командой князя Понятовского,[119] делали набор рекрутов из поляков. Суворов, проходя города, где делался набор, распускал конскриптов, утверждая, что они, как подданные австрийского императора, не могут искренно служить против него. Но зато поляки принимали другие меры: они подкупали лучших солдат наших и уговаривали их к побегам, – и это было так часто, что в той роте, где я служил, дезертировали из Ярославля более 10 человек лучших рядовых и даже два с георгиевскими крестами, чего прежде никогда не случалось.

При Левизе был адъютантом драгунский капитан Прендель.[120] Физиономия совершенно еврейская, и о нем носились слухи, что он точно из евреев и бывает употребляем от нас как шпион во французской армии. Не знаю, до какой степени было это справедливо, но в течение двух месяцев, которые мы провели в Ярославле, он исчезал раза три из круга нашего, и когда возвращался, то мы имели самые свежие и вернейшие сведения о положении дел как в главной нашей квартире, так равно и у французов. Даже утверждали, что с воли главнокомандующего он будто представлял подобную же роль во французской армии при маршале Нее,[121] передавая ему то, что было приказано насчет наших войск.

Здесь же я познакомился с майором Ховеном,[122] впоследствии сделавшимся моим непосредственным начальником и желавшим мне причинить большие неприятности и даже несчастье. Он был назначен командиром конной роты при 10-й дивизии; прибыв в Ярославль для принятия роты, приласкал меня и почти всякий день проводили мы вместе. Он отличался особенной деятельностью, как строевой, так и хозяйственной, и завел примерное щегольство в роте. Офицеры его крепко любили и уважали, ибо вне службы он со всеми был необыкновенно приветлив и обходителен, к тому же большой хлебосол. Но я тотчас приметил, что все это было в нем ненатуральное, но натянутое и с расчетом, ибо пред нашим ротным командиром Данненбергом, как пред старшим себя, он вытягивался в струнку и даже унижался излишними вниманиями, а за глаза беспрестанно смеялся на его счет и критиковала все его поступки. Здесь же я был произведен на вакансию поручика.

Часть III***1810–1812

Аракчеев уволен от звания военного министра. – Барклай де Толли. – Ермолов. – Безрассудная отвага офицеров. – Сухозанет. – Объявление о войне с французами. – Дело под Видзами. – Рахманов и граф Ожаровский. – Движение Депрерадовича к Смоленску. – Спасение тещи и невесты.

В мае 1810 года возвратился я в Петербург. Припоминаю забавный анекдот с одним из моих товарищей, поручиком Базилевичем. Высокого роста, широкоплечий, красивый собой, но довольно ограниченный, он имел привычку, возвращаясь с каких-либо маневров, шутливо рассказывать всем о своих проделках; подобным образом при обратном переходе со Смоленского поля в казармы на Исаакиевском мосту он подъехал ко мне и спросил:

– Видел ли ты, как сегодня государь, проезжая мимо меня, обласкал меня, поклонился, – и ни слова не сказал тебе!

Едва он успел кончить эти слова, сзади подъезжает верхом командовавший бригадой полковник Эйлер и самым жестким голосом говорит Базилевичу:

– Александр Иванович! Государь император приказал вас арестовать на 24 часа и посадить на арсенальную гауптвахту за то, что вы очень рано открыли пальбу из ваших орудий, когда еще не построились колонны к атаке!

Это нас всех так рассмешило, что у нас обратилось в пословицу, когда кого-либо посадят под арест, говорить: «Его обласкали, как Базилевича…»

В августе или сентябре того же 1810 г. граф Аракчеев передал звание военного министра Барклаю де Толли[123] и был причислен состоять при особе государя. По этому случаю он давал так называемый прощальный обед корпусу офицеров гвардейской артиллерии, единственный, сколько запомню, во все время моего служения с ним; ибо с этого времени он уже решительно не вмешивался ни в какое служебное отношение по бригаде. После обеда, перейдя в другие комнаты, мы с жадным любопытством читали в особой книжке собранные собственноручные записки к Аракчееву государей Павла и Александра, и, как кажется, книжка эта с умыслом была оставлена на столе в гостиной. Множество записок из этого числа были сокрыты под бумагой с приложением по углам печати Аракчеева, другие же лежали сверху, на виду. Теперь не припомню содержания многих из них, кроме писанной карандашом государем Павлом Петровичем, следующего содержания: «Барон! Кто такой дурак, который маршировал сегодня в вахтпараде, в замке такого-то взвода?..»

Генерал-майор Касперский еще в начале 1811 г. уволен был в отпуск для излечения болезни, и в его отсутствие командовал бригадой полковник Эйлер. Бывши ротным командиром, он занимался фронтовой службой, как мы тогда называли, «педантски», т. е. со всеми малейшими подробностями; а как в продолжение двух военных кампаний, в сражениях под Аустерлицем и под Фридландом, он заслужил репутацию нелестную для воина, то сослуживцы его крепко за это не любили. Но как удивился я, когда, возвратясь из похода моего в Галицию, я застал его уже командующим бригадой и услышал отзывы своих товарищей, что Эйлер совершенно переменился, из педанта сделался, так сказать, товарищем для офицеров; расположение офицеров к себе он удержал до конца своего командования; а ко мне он даже был особенно внимателен.

В первых числах сентября 1811 г., приехал в Петербург генерал-майор Ермолов.[124] Он тогда был еще командиром конной роты, которую, однако же, сдал по новому положению другому штаб-офицеру, и потому считался только по артиллерии. Во время прошедших войн с французами Ермолов и князь Яшвиль[125] составили себе громкую репутацию первых артиллеристов по армии, хотя были оба совершенно отличны и образованием, и храбростью. Яшвиль – грузин, пылкий, более невежда, нежели образованный, но неглупый, опытный и отчаянно заносливый в сражениях. Ермолов же, напротив, твердый, скрытный, необыкновенного ума, с познаниями обширными и теоретическими, и практическими, в сражениях примерно хладнокровен. Оба они относительно нас, гвардейской артиллерии, отзывались весьма нелестно и в особенности о наших полковниках Эйлере и Ляпунове; даже слух носился, что Ермолов при ретираде под Фридландом, нагнав обе батарейные роты, которыми тогда они командовали, искал хотя одного из них, громко угрожая ударами нагайки. А теперь вдруг и неожиданно Ермолов назначается командиром гвардейской артиллерийской бригады.[126] Это случилось в тот самый день, когда получено было предписание отправить меня немедленно в Смоленск проселочной дорогой на Старую Русу, Холм, Торопец и Духовщину навстречу артиллерийским рекрутским партиям, направленным уже из Смоленска в Петербург по описанному тракту, с тем чтобы я оные обратно отвел к Смоленску. Получив в тот же день все бумаги, я на другой день, когда прочие офицеры представлялись Ермолову, хотя еще не выехал, не счел, однако, нужным ему являться. Он спросил обо мне и выразился: «Знаю, это тоже любимец Аракчеева!»

Я не знаю, почему тогда считали все, будто Аракчеев с удалением от военного министерства впал в немилость, когда, напротив, он сделался совершенным подручником государя[127] не только по военной части, но и вообще по всем государственным делам. Обо всем этом я узнал уже после, на походе, от товарища своего, особенно меня любившего, Вельяминова,[128] который в это время был в одном чине со мной, т. е. поручиком.

Первым приступом Ермолова было так называемое им очищение бригады. Он стал жаловаться инспектору, что нашел большой застой в производстве по бригаде; что он желал бы очень подвинуть вперед некоторых, лично ему известных или по храбрости, или по образованию своему, для чего он почитает весьма удобным так называемых фронтовиков перевести в армию, где они с пользой могли бы употребляться к приготовлению запасных войск. На первый раз он предложил перевести в армию полковников Эйлера и Ляпунова; капитанов Саблина, Фриша,[129] Королькова[130] и Сукина. О низшем разряде офицеров на этот раз он умолчал. Инспектор по соглашению с Аракчеевым убедил, однако же, Ермолова, что Эйлер ему необходим как помощник по фронту, а остальные все тот же час были переведены в другие бригады. Это сделалось не более как в две недели со дня принятая Ермоловым бригады, а через неделю пришло обо мне предписание, чтобы меня считать в отпуску на три месяца со дня окончания моего поручения, – что крепко Ермолову не понравилось, и он еще более возымел против меня предубеждение, так что, когда Алексей Александрович Вельяминов, которого он предпочитал всем, приняв во внимание свое, стал меня выхвалять ему как хорошего офицера, любимого всеми товарищами, он никак этому не хотел верить, ссылаясь, что я непростительно и посредством интриги уклонился от моего с ним знакомства, тогда как я был должен искать его, если бы я был действительно таким, каким меня описывал Вельяминов.

В Петербург я вернулся из отпуска в последних числах февраля 1812 г., а 5 марта бригада наша выступила в поход, в Вильно.[131] Когда я явился к Ермолову, он меня принял весьма сухо, а в продолжение похода, заметив, что я не имею ни верховой лошади, ни хорошей обмундировки, стал обращаться со мной еще холоднее и даже с некоторой небрежностью, что меня чрезвычайно огорчало, но я не находил средств пособить этому. Одно утешало меня, что Ермолов каждый день более и более сближался с Вельяминовым и редкий день проходил, чтобы не был в квартире у него, где всегда заставал и меня, ибо я могу похвалиться, что преимущественно пред всеми моими товарищами пользовался дружбой Вельяминова.

Не доходя до Вильно, нас остановили в м. Даугелишках, где мы простояли до последних чисел мая 1812 г., а около этого времени пришли в Вильну, где находился уже государь[132] и где были делаемы маневры. Когда мы стояли в Даугелишках, наша рота была расположена в деревне, отделенной от местечка небольшим озером, так что через оное до штаб-квартиры было не более четверти версты, а в объезд должно было ехать около четырех верст. В апреле, когда уже в поле снегу вовсе не было, но на озере еще держался остаток льда, в нашу роту приехали в гости из штаба наши офицеры: Вельяминов, Базилевич, Демидов, князь Михаил Горчаков,[133] адъютанты Ермолова: Фон-Визин,[134] Поздеев[135] и бывший при нем же ротмистр Кавалергардского полка Римский-Корсаков.[136] Все они были приятели товарища нашего Афонасья Столыпина.[137] Пообедав хорошенько у нас и по какому-то особому случаю спеша возвратиться в штаб-квартиру, они заметили, что немного опоздали, тогда Столыпин вдруг предложил ехать обратно через озеро, взявши на себя быть их вожатым. Сперва стали смеяться такому вызову; потом, видя его настойчивость и насмешку с выражением «струсили», и другие стали требовать непременно ехать через озеро, а у берегов уже саженей на десять и льда не оставалось Вельяминов и Поздеев одни поехали в объезд, а прочие в глазах наших, сперва вплавь, а потом проламываясь на каждом шагу через лед, побрели озером. Ермолов, с другого берега, увидев в окно это безрассудство, вышел к ним навстречу и, когда они перебрались, порядком намылил им головы, грозил арестовать их и отдал приказ по пехотному гвардейскому корпусу, которым он уже тогда командовал, не оставляя начальства и над бригадой нашей, не называя, однако же, имен, но выставляя как безрассудный поступок, нисколько не приписывая таковой мужеству. Я здесь упоминаю это происшествие не в упрек Ермолову и не в осуждение, а для того, чтобы можно было судить о духе товарищей моих и об образе мыслей моего начальника, которого при явном его нерасположении ко мне я не переставал в душе уважать.

Во время маневров в Вильне главнокомандующий 1-й западной армией военный министр Барклай де Толли сделал мне очень строгое замечание, что я принимаю маневры не в виде настоящего сражения, ибо, имея пред собой в нескольких саженях, небольшое возвышение, при наступлении открыл пальбу из орудия, не занявши этой высоты. Замечание вполне справедливое, по тактике; но если бы я, забыв равнение фронта, самовольно решился податься вперед и тем нарушил линию фронта, тогда, вероятно, дело со мной окончилось бы не замечанием, а арестом, и меня, верно, бы не спросили о самовольной моей выскочке, на сколько саженей впереди от меня находилось упомянутое возвышение…

До поступления моего в канцелярскую службу я пользовался необыкновенно хорошим зрением, чем даже хвастал. Приготовляясь ко вторым маневрам под Вильной, наша бригада ночевала под монастырем на Антоколе, где было назначено сборное место. Это, я думаю, около четырех верст от города. Собравшись в кружок, мы стояли несколько офицеров вместе. К нам подошел Ермолов и с видом нетерпения говорил о замедлении некоторых полков и обратил наше внимание, что по другую сторону города, несколько вправо, идет, кажется, какой-то полк, что можно было заключить по отблеску штыков на ружьях.

– Ну, господа, – сказал Ермолов, – кто угадает, какой это полк?

Взглянув в ту сторону, я отвечал:

– Должно быть, егеря!

– Почему ты это заключаешь? – сухо спросил он у меня.

– Другие имеют белые панталоны, – отвечал я, – а этот весь в темном.

– Ну, брат, на этот раз я поймал тебя, – возразил он мне опять очень сухо. – Сегодня у нас пятнадцатое мая,[138] и все полки в белых панталонах; нехорошо, брат, пули лить!

Я покраснел, но повторил:

– Может быть, я ошибаюсь, но еще раз подтверждаю, что идущие солдаты с ног до головы имеют одежду темную!

Прошло около часа времени; прошел мимо егерский полк и в зимних панталонах. Ермолов сейчас поехал навстречу и спросил, отчего не в летних панталонах. Затем подъехал опять ко мне.

– Виноват, товарищ, – сказал он, – признаюсь в этом и всем буду рассказывать, какое у тебя отличное зрение: чуть ли не за пять верст отличил одежду!

Егеря пришли прямо с караула, и потому одни они были в зимних панталонах.

После маневров мы опять отошли от Вильны, и штаб-квартира нашей бригады расположилась в Свенцянах, а мы по окрестным деревням. Во время стоянки здесь у Ермолова ожеребилась его верховая кобыла; он приказал хорошенько отпоить жеребенка, а потом зарезать и зажарить; приглашая офицеров на это жаркое, он говорил, что хочет заблаговременно приучить их ко всякой случайной пище, так как бог знает, что придется еще есть. Обстоятельство это мне тем памятно, что Ермолов к обеду этому приглашал не только всех офицеров из штаба, но даже из близквартировавших деревень, кроме меня, что меня ужасно потревожило и огорчило, ибо это было явное доказательство его ко мне нерасположения и небрежения.

Вот чем еще памятна для меня стоянка около Вильны. В 1808 г. к нам в гвардию переведен был из армии поручик Сухозанет[139] тем же чином, и как я был в это время четвертым подпоручиком, то он стал мне, как называют, «на голову». В 1809 г. я произведен был в поручики, следовательно недалеко от Сухозанета. В 1811 г., в первых числах февраля Сухозанет, числясь адъютантом при князе Яшвиле, переименован капитаном по артиллерии и назначен командиром роты Яшвиля. В конце февраля того же года артиллерии, инженерам и кадетским корпусам дано старшинство одного чина перед армией и вместе сделано производство и уравнение из майоров и капитанов в подполковники, причем также произведен Сухозанет. В 1812 г., когда мы были в Свенцянах, государь смотрел две роты: батарейную 1-й бригады, полковника Глухова,[140] старика лет 70-ти и имевшего орден Георгия 4-й степени, и конную – Сухозанета. Последняя ему так понравилась, а первая, напротив, так не понравилась, что он Сухозанета тем же чином перевел опять к нам в гвардию, а Глухова для исправления предоставил под команду Сухозанета, а потом и вовсе лишил бригады и роты, и Сухозанет стал у нас старше всех капитанов. В декабре при производстве по линии он произведен был в полковники,[141] а в мае за Бауценское дело[142] получил чин генерал-майора.[143] Он был из кадет; выпущен в 1804 г. 16-ти или 17-ти лет, а в 1813 г., т. е. через 9 лет, на 25-летнем возрасте, имел уже генеральский чин и за Лейпциг ленту св. Анны.[144] Не помню, кто-то весьма остроумно выразился на этот счет, что он одного человека знает только, который в чинах шел шибче Сухозанета, и этот человек был Барклай де Толли, который, в 1807 г., командовал полком в чине генерал-майора, а в 1814 г. был уже генерал-фельдмаршалом.

14 июня бригаду нашу собрали на тесные квартиры в штаб, в Свенцяны, и тут мы узнали, что французы перешли границу.[145] Вечером того же дня возвестили нам о скором прибытии государя и гвардии. Для государя заняли квартиру в небольшом домике графа Платера, на конце города. Для караула была поставлена пехотная батарейная рота его высочества. Все офицеры бригады стояли на фланге, когда подъехал государь и вышел из коляски. Еще выходя, он поздоровался с солдатами и громко объявил:

– Поздравляю, господа, с военными действиями, примемся работать! Французы перешли Неман в Ковно 12-го числа, а теперь к делу! – Потом, поцеловав Ермолова, присовокупил: – Будет работы, мы имеем дело не с обыкновенным человеком. Ну, как думаешь, Алексей Петрович, чья возьмет?

– Государь, – отвечал Ермолов, – мы имеем дело точно с необыкновенным человеком, но все-таки с человеком! Его надобно бить его же оружием!

– Каким? – живо спросил государь.

– Упрямством! Le plus opiniatre sera toujours vain-queur!» (Кто переупрямит, тот и выиграет!)[146]

– Ну, что касается до этого, – сказал весело государь, – то я с ним готов буду поспорить. – И потом сказал: – На что ты поставил мне целую роту молодцов для караула, отпусти; пусть отдыхают, для меня довольно и десятерых!

На замечание Ермолова, что сейчас пришел Преображенский полк и что не прикажет ли государь сменить артиллеристов.

– Не надо, – сказал государь, – и они сберегут меня, – что нам всем чрезвычайно польстило.

Я в этот день назначен был главным рундом.[147] По пробитии зари, когда я пошел с патрулем обходить посты, я имел обнаженную шпагу. Войдя в сад, у двери, выходящей туда и отворенной, я увидал, что часовой задремал… А между тем все окна в сад были отворены. С одной стороны, не слыша оклика себе, а с другой – при мысли о несчастии, которое должно неизбежно постигнуть задремавшего часового, если государь заметит сию небрежность, поставило меня на минуту в затруднительное положение. Концом шпаги разбудил я часового, но тот так смешался и испугался за свою вину, что от робости все-таки не сделал оклика, так что я был уже вынужден заговорить с ним об этом и, возвратясь на гауптвахту, приказал немедленно сменить этого часового, все еще не зная, довести ли о таком проступке до начальства или наказать его по домашнему порядку. Я пошел далее по городу и чрезвычайно обрадовался, встретив на улице государя в одном сюртуке и фуражке, выходящего из квартиры Аракчеева. По форме я окликнул государя и он, отозвавшись:

– Солдат, – сказал мне, улыбаясь: – Я говорил, молодцы артиллеристы, знают свое дело! – Это меня удивительно как облегчило; так что о вине часового я никому другому, кроме его ротного командира, не объявлял, и его очень милосердно наказали противу того, чего тот заслуживал за свой важный проступок. На другой день мы выступили на бивуаки, и для нас тоже началась уже действительная кампания.

Первые неприятельские выстрелы, в 1812 г., которые мы услыхали вдалеке, были под Видзами. Туда в числе прочих раненых привезли мне двоих знакомых: полковника Рахманова,[148] бывшего адъютантом при Барклае, до того издававшего «Военный журнал», и гусарского поручика Фигнера,[149] женатого на воспитаннице Мордвинова, с которым в феврале я виделся в Смоленске. Рахманов был весьма боек на язык. Государь посетил его и Фигнера. С государем был генерал-адъютант граф Ожаровский.[150] Тот, шутя над раной Рахманова, у которого картечью оторвало два пальца на правой руке, поострился, сказав государю: «Rakhmanoff est puni, par où il a pêchê» (Рахманов в том наказан, чем грешил).

– Берегитесь, граф, – возразил Рахманов по-русски, – этак не придется вам головы снести в эту кампанию!

Не помню, кто мне рассказывал это, Вельяминов или князь Горчаков, которые тут были у Рахманова, когда государь неожиданно посетил его и, несмотря на присутствие императора, который сам невольно улыбнулся, все находившиеся тут засмеялись; один граф Ожаровский, как заметно было по выражению его лица, не сообразив тотчас всю колкость ответа Рахманова, стоял с серьезным выражением лица.

Из лагеря под Дриссой[151] мы выступили в первых числах июля 1812 г. и шли через Полоцк к Витебску, где, как слышно было у нас, готовились дать сражение неприятелю. Первоначально мы расположились около большой дороги, идущей в Оршу, и с того места, где была расположена наша бригада, даже простым глазом видели происходившую под местечком Островной стычку с неприятелем,[152] а в подзорную трубу очень хорошо можно было различать даже передвижение войск. После дневки перевели нас на другую позицию, которая заслоняла проселочную дорогу, прямо идущую на Смоленск через Лиозну и Рудню, и тут уже мы были поставлены в боевую позицию; но, простояв одни сутки, потянулись на Лиозну. Все эти переходы и колебания так уронили дух в войске, что не только офицеры, но и солдаты начали роптать на главнокомандующего Барклая.

Государь из-под Полоцка отбыл от армии в Москву через Смоленск.[153]

Не помню теперь, какого числа, наверное между 10 или 15 июля, когда мы стояли под Лиозной, вечером, уже в совершенные сумерки, потребовали меня и моего ротного начальника капитана Гогеля[154] к генерал-лейтенанту Депрерадовичу,[155] командовавшему 1-й гвардейской кавалерийской дивизией. В его квартире были собраны уже несколько генералов и полковых командиров. Когда мы прибыли, как кажется, уже последними, он объявил нам, что он назначен начальником особого легкого отряда, отправляемого открыть дорогу армии к Смоленску[156] и, как предполагать должно, дорога эта, быть может, занята уже неприятелем; а потому все мы должны ожидать жаркой встречи с незваным гостем.

– Хотя я, – продолжал Депрерадович, – совершенно уверен, что каждый из нас готов жертвовать жизнью за государя и отечество, но решился предварить вас о нашем предназначении с тем, что если кто-либо не чувствует в себе твердости идти на видимую опасность, то лучше бы и не шел в этот отряд!

Разумеется, что подобного труса ни одного не оказалось.

Мы отправились к своим местам в 10 часов вечера; с особенной предосторожностью и тишиной снялись с бивуаков, как будто неприятельская цепь нас окружала в нескольких только шагах, и выступили в поход на Рудню. В отряде этом были полки: кавалергардский, конногвардейский, гвардейские егеря, лейб-гвардии Финляндский полк,[157] сводный гренадерский батальон, конная гвардейская артиллерийская рота и наша 2-я легкая рота. Этот отряд шел с такой быстротой, что когда приходили к месту отдыха, то из пехоты на бивуаки едва-едва вступало несколько человек, но через час или два молодцы-егеря и финляндцы бывали всегда уже в полном комплекте. На отдыхах мы обыкновенно стояли три или четыре часа и, сваривши кашу, опять подымались в поход. Жар был нестерпимый, и мы не более как в 38 часов прошли около 75 верст до Смоленска, без малейшей встречи с неприятелем. Третий роздых мы имели около удельного имения Приказ Выдры. Я знал, что в этом имении очень часто бывает мой внучатый брат Пирамидов, женатый на Лаптевой, сестре моей невесты, ибо он служил по удельному ведомству, поэтому я по прибытии на бивуак, отправился в волостную контору отыскивать голову и расспросить его, давно ли был у них Пирамидов и когда и куда он уехал из Смоленска, а также не знают ли чего-либо о Лаптевых, которых деревня была недалеко от Выдры. У головы квартировал Депрерадович. Каков же был сюрприз для меня, когда голова сказал мне, что Пирамидов только несколько часов как выехал от них в деревню к теще своей, за 12 верст от них, и что ни его семейство, ни семейство Лаптевых вовсе не думали выезжать никуда. Это меня так сильно озадачило и напугало, что я тут же пошел к Депрерадовичу просить позволения отправиться тотчас же к Лаптевым, вывезти оттуда мою невесту и всю родню в Смоленск. Депрерадович сделал мне вопрос: «В какую сторону лежит деревня?» – и когда я сказал, что к Днепру, он сперва мне решительно отказал, говоря, что хотя по другой стороне и тянется цепь казаков, но что на это полагаться никак нельзя, что неприятель местами может очень легко пробраться на нашу сторону для розысков и что я тогда могу даром попасться в плен. Но я стал его убедительно просить отпустить меня, и он благословил меня, подтвердив, чтобы я сам на себя пенял и не выдал бы известия о том, что отряд наш идет на Смоленск.

Взявши у головы подводу, часов в 10 утра поехал я в Нолинцы (деревня Лаптевых), куда и прибыл в самый полдень. Во двор господский я должен был въехать аллеей, так что можно было приезд мой видеть еще сажень за сто от дома. Первый предмет, бросившийся мне в глаза, когда я въехал на двор, была огромная масса сухарей, приготовленных для армии и сушившихся на солнце, а затем в окне я увидел все семейство Лаптевых, сидящих за обеденным столом, и в конце стола, прямо против окна, мою невесту, которая, вскочивши, закричала: «Ах! Иван Степанович приехал!» Тут и другие все бросились к окну, а потом и на подъезд, с вопросом, что значит мой приезд из похода. Этот вопрос мне показался весьма странным; но каково же было мое изумление, когда мать моей невесты и даже Пирамидов объявили мне, что они вовсе не имеют понятия ни о какой опасности; что они слышали, будто армия приближалась к Витебску или Могилеву; но что около этих мест где-то было сражение и французы уже прогнаны назад; что на днях государь был в Смоленске, смотрел там 12 армейских рот и рекрутов, всех успокоил и обнадежил; и что они вовсе не собираются и не думают куда-либо выехать. Я, объяснив им их ослепление, стал убедительно просить матушку тот же час собраться и ехать по крайней мере в Смоленск, что составляет не более 18 верст; там она сама могла удостовериться, что им никак нельзя долее остаться в деревне. Она же мне объявила, что это вовсе не так легко сделать, как я предполагаю, что она обыкновенно все лето живет в деревне, следовательно, на лето у нее в Смоленске вовсе нет запасу; теперь же пора рабочая, мужики все в поле, и от работы отрывать их грешно. В дальний путь, с семейством ей ехать и вовсе нельзя. «На это нужны деньги, а у меня их вовсе нет, – сказала она и потом прибавила: – Да что это, Иван Степанович, вы нас пугаете, вас, верно, послали по какому-нибудь делу в Смоленск и вы хотите, чтобы ваша невеста была ближе к вам и потому всех нас за собой и тянете? Раненько, молодой человек, вздумали надо мной шутить».

После долгих и долгих убеждений, она понемногу начала давать веру моим словам, обещала подумать и дня через два приехать в Смоленск на несколько дней. Пробыв часа два у них, отправился я к отряду своему, в деревню Ольшу. Когда я явился после к Депрерадовичу, он с любопытством стал спрашивать меня, что слышно около Днепра о французах, но я удивил его моим рассказом, и он мне серьезно сказал: «Напишите сейчас к вашим родным, что я вам велел их уведомить: они не могут оставаться в деревне и отправьте к ним нарочного». Разумеется, я поспешил исполнить приказание генерала, и будущая теща моя с четырьмя дочерьми, из коих две беременные, с двумя малютками, с дворней, человеке до пятнадцати, без денег, без гардероба, без запасов на другой день в 5 часов утра перебралась в Смоленск; а через полчаса после ее выезда в деревню наехали свои мародеры и весь дом повернули вверх дном, так что оставшаяся дворня, а частью и крестьяне, бегом прибежали в Смоленск и принесли весть о том…

Часть IV***1812

Смоленск. – Дер. Шеломец. – Барклай и Багратион. – Битвы 3 и 4 августа. – Предсказание об иконе Божьей матери. – Пожар и отступление. – Общая ненависть к Барклаю. – Ошибки начальства. – Бородино. – Партизан Фигнер. – Первая победа. – Кафтан Мюрата. – Выговор. – Рассказы о Кутузове. – Бедствия неприятельских и наших войск.

В тот же день, вечером, подойдя к Смоленску,[158] без всякого приказания мы расположились на Покровской горе, а на другой день ввечеру и армия подошла, и мы заняли следующую позицию: лицом к Петербургу, так что левый фланг упирал в Днепр, а правый – примыкал к дорой на Духовщину. По другую же сторону Днепра, у Красного, позицию занимала дивизия Неверовского.[159] Тогда носились слухи, что Наполеон действительно приказал одному корпусу идти от Орши, усиленным маршем, к Смоленску, но что сие не выполнилось из опасения, ибо французы получили сведения, что государь в Смоленске делает смотр большому числу войск, при котором было не менее 200 орудий артиллерии. Последнее было действительно справедливо. Это обстоятельство дало возможность 2-й армии, которой командовал князь Багратион,[160] соединиться с 1-й.[161] Багратион, в чине полного генерала, был старее Барклая; но последний, кроме звания главнокомандующего, носил еще звание военного министра. Когда князь, предупредив прибытие своих войск, приехал часом или двумя ранее в Смоленск, то в ту же минуту отправился к Барклаю; но тот, узнав, что приехал Багратион, сам поехал к нему на встречу,[162] и оба, один другому, предоставляли честь первенства. Но князь Багратион настоятельно сам подчинил себя младшему, утверждая, что тот, как военный министр, более облечен доверием государя. К несчастию, между сими двумя главными военачальниками согласие было непродолжительно.

Утверждение наше около Смоленска ознаменовалось тотчас событием, не имевшим до того времени подобного себе в армии… Беспрестанное отступление от границы до Смоленска, как я уже говорил выше, возбудило ропот, но сверх того, оставляя большое пространство родной земли неприятелю, солдаты привыкли не только равнодушно смотреть на разорение своего родного края, но даже и сами тому способствовали, рассуждая: «Лучше самим взять, чем отдать неприятелю». Они не считали для себя особенно важным преступлением, если по домам и оставленным усадьбам и брали что-либо, и вот источник мародерства, для которого на русском язык и названия не придумано. Около Смоленска оно дошло до чрезвычайности, и главнокомандующий, скрипя сердце, решился самой строгой мерой положить тому преграду. Около 20 июля при собрании отрядов от каждой части войск расстреляли 7 человек на Покровской горе. Говорили, что в числе их два человека, едва ли виновные на самом деле, подверглись той же участи. Они были уличены в грубостях военному полицеймейстеру, которому по своему понятию считали нимало не подчиненными, ибо военная полиция была еще новость для целой армии и как бы что-то ей чуждое.[163] Военные у нас привыкли смотреть на полицию презрительно, и этот взгляд был распространен начиная от солдата до высшего начальства.

До нашествия французов в самом Смоленске жил мой зять, Фролов, служивший там при военном госпитале смотрителем; сестра же моя скончалась в марте месяце, когда мы подошли к Смоленску. Зятя я застал еще в его доме, но он уже собирался выехать вслед за моей матерью, которую я успел найти у моей тетки Адамовичевой, за Смоленском, верстах в пятнадцати. Она перебиралась в Дорогобуж, к родному своему брату, весьма налегке; так мало думали, чтобы французы пошли далее Смоленска! Да и мы мечтали, что по соединении обеих армий дадут решительный отпор неприятелю. Конечно, были люди, которые рассчитывали и на противные результаты.

Деревня моей матери была за Днепром, верстах в шести от Смоленска и почти в одном расстоянии от наших бивуаков, не проезжая город. Мужички наши с усердием ежедневно таскали ко мне живность и другие запасы, пока мы стояли близко к Днепру, и не только я, но и мои товарищи в эту стоянку имели хорошее продовольствие; кроме того, я каждый день по несколько часов проводил с невестой, ибо семейство ее прожило в Смоленске дней десять, а потом отправилось через Ельну в Москву, не зная решительно, где и у кого со временем будут иметь пристанище.

Близ Смоленска мы простояли около двух недель. Раз пять нас подавали вперед по береговой дороге к Витебску на Рудню и два раза доходили до деревни Гаврики, следуя всегда на деревню Шеломец. А как в каждой дислокации похода встречалось это последнее название, то солдаты прозвали эти передвижения «ошеломелыми», и действительно, мы сами не могли понять причину наших маршей и контрмаршей. Впоследствии Алексей Петрович Ермолов при мне рассказывал, «что тогдашнее наше положение до такой степени было сомнительно, что один Бог мог распутать наши дела… Наполеона потеряли из виду: то думали, что он обходит Смоленск и тянется боковыми путями на Москву; то – что он заслонил нам Петербург и думает дать туда направление всей своей армии».

– Один раз в Гавриках, – говорил Ермолов, – я был в таком положении, что едва ли когда кто другой находился в подобном. Барклай сидел среди двора одного дома на бревнах, приготовленных для построек; Багратион большими шагами расхаживал по двору, и ругали в буквальном смысле, один другого. «Ты немец! Тебе все русское нипочем», – говорил князь. «Ты дурак и сам не знаешь, почему себя ты называешь коренным русским», – возражал Барклай. Оба они обвиняли один другого в том, что потеряли из виду французов и что собранные каждым из них сведения через своих лазутчиков одни другим противоречат! Я же в это время, – добавил Ермолов, – будучи начальником штаба у Барклая, заботился только об одном, чтобы кто-нибудь не подслушал их разговора, и потому стоял у ворот, отгоняя всех, кто близко подходил, говоря, что «главнокомандующие очень заняты и совещаются между собой».

Наконец 2 августа, когда мы стояли в параллель дороги на Духовщину, нам опять объявили поход на Шеломец и на Гаврики. Мы выступили вечером, часов в девять, всю ночь тянулись нога за ногу и едва прошли верст десять, как вдруг в третьем часу утра услыхали пушечные выстрелы за Днепром, и нас опять повернули усиленным маршем к Смоленску. Французы, маскируя свои движения, между Красным и Лядами, у местечка Рососны, сделали действительную переправу и ударили на Неверовского. Я не буду описывать то, что уже известно из реляций и чего сам не видал; но когда мы подошли к городу, то в глазах наших по другую сторону происходила жаркая свалка. Неверовский со своими остатками приперт был уже к самой стене города; гренадеры были высланы к нему на подкрепление и удержали французов. Справедливо ли, но как тогда, так и после слышал я, что возможностью подкрепления Неверовского гренадерами опять руководил случай. Гренадерами командовал принц Мекленбургский.[164] Вечером 2-го числа, когда была прислана в его дивизию дислокация о походе, он так крепко спал, что его долго не могли добудиться; будили в несколько приемов, что взяло времени около двух часов, и двумя часами дивизия запоздала выступлением; а это опаздывание вместо вреда обратилось к нашей выгоде. Если бы гренадеры были несколько верст далее на походе, французы, оттеснивши Неверовского, непременно бы заняли Смоленск и были бы уже в тылу наших.

Бой 3 и 4 августа происходил в виду наших армий, которые в течение двух недель стояли тылом к Смоленску, а лицом к Петербургу; теперь же, когда дрались за Смоленск, мы стояли, уже повернувшись на своей оси. Наша бригада в резерве стала на левом фланге, против Раевского пролома, и одна из рот, вместе с нами составлявшая резерв артиллерийский, подполковника Нилуса,[165] была отделена от нас и с этого берега Днепра фланкировала стену города у этого пролома с большей, конечно, славой, но без всякой для себя опасности; ибо в то время, когда французские колонны, пользуясь кустарниками и рытвинами, с этой стороны стали спускаться в обход стены к пролому, удачными выстрелами Нилусовой батареи были удержаны и не дошли до Днепра, а потому не могли на этот раз отрезать и уничтожить переправу для бившихся за Смоленском наших войск. Но до Нилусовой батареи не долетало ни одно неприятельское ядро, ибо она стояла гораздо выше той французской батареи, которая была направлена против нее.

Нашей бригадой за отделением Ермолова к важнейшим занятиям командовал полковник Эйлер. 3 августа, когда мы заняли нашу позицию, он, подойдя к моему бивуаку, вызвал меня и сказал:

– Ты хорошо знаешь, Иван Степанович, церковную службу и, верно, знаешь, какое читают Евангелие, когда служат молебен Божией Матери? Правда ли, что тут говорится, что она пробудет в отсутствии из дома три месяца и потом возвратится опять к себе?

Я отвечал, что хотя и говорится о трех месяцах, но это уже в прошедшем, а не в будущем отношении, и повторил ему буквально выражение этого текста Евангелия.

Он мне тут же прибавил:

– Ну, вот теперь на этом тексте основывают нашу надежду! Говорят, что мы Смоленск отдадим французам, но через три месяца опять будем тут же.

Тотчас вынесли чудотворный образ Божией Матери[166] из церкви, что над Днепровскими воротами, и при этом пели непрестанные молебны, причем все повторяли эти слова.[167]

В то время, когда происходила самая жаркая битва в Смоленске, который переходил на глазах наших несколько раз из рук в руки, и когда город весь был объят пламенем, я увидел Барклая, подъехавшего к батарее Нилуса и с необыкновенным хладнокровием смотревшего на двигавшиеся неприятельские колонны в обход Раевского[168] и отдававшего свои приказания… Но какая злость и негодование были у каждого на него в эту минуту за наши постоянные отступления, за смоленский пожар, за разорение наших родных, за то, что он нерусский! Все накипавшее у нас выражалось в глазах наших, а он по-прежнему бесстрастно, громко, отчетливо, отдавал приказания, не обращая ни малейшего внимания на нас. Тут вдруг увидели, что по мостам переходят войска наши на эту сторону Днепра, за ними толпой тащатся на повозках и пешими бедные смоленские обыватели; резерв наш передвинулся за пять верст на дорогу, идущую в Поречье, и две батарейные роты наши заняли возвышение вперерез большой дороги, а позади расположились гвардейские кавалерийские полки. Толпы несчастных смолян, рассыпавшихся по полю без крова, приюта, понемногу собирались сзади, около нас, чтобы продолжать далее свое тяжелое странствование. Крики детей, рыдания раздирали нашу душу, и у многих из нас пробилась невольно слеза и вырвалось не одно проклятие тому, кого мы все считали главным виновником этого бедствия. Здесь я сам слышал своими ушами, как великий князь Константин Павлович, подъехав к нашей батарее, около которой столпилось много смолян, утешал их сими словами:

– Что делать, друзья! Мы не виноваты. Не допустили нас выручать вас. Не русская кровь течет в том, кто нами командует. А мы и больно, но должны слушать его! У меня не менее вашего сердце надрывается.

Когда такие слова вырывались из груди брата царева, что должны были чувствовать и что могли говорить низшего слоя люди?

Ропот был гласный, но дух Барклая нимало не поколебался, и он все хранил одинаковое хладнокровие; только из Дорогобужа он отправил великого князя с депешами к государю, удостоверив его, что этого поручения по важности он никому другому доверить не может. Великий князь, как говорят, рвал на себе волосы и сравнивал свое отправление с должностью фельдъегеря.[169] В этом случае Барклая обвинять нельзя. Трудно повелевать над старшими себя и отвечать за них же. А великий князь и Багратион были старее Барклая, и они оба роптали не менее других.

На этой позиции мы простояли только несколько часов, потом нас повели по дороге на Духовщину. Едва мы сделали несколько верст, как нас своротили по проселку на большую дорогу из Смоленска в Москву. Проселком мы шли около 20 верст и на дороге имели ночлег. Этот переход был до такой степени затруднителен, что колонны беспрестанно останавливались, ибо, кроме того, что по этой дороге едва-едва могла пробраться крестьянская телега в одиночку, – до такой степени она была узка, – она сверх того была вся в горах и пересечена источниками, на которых еле держались мосты, а другие таки просто обрушивались под орудиями. Наконец мы стали вытягиваться на большую дорогу в 16 или 18 верстах от Смоленска.

После слышал я суждение Ермолова, что здесь была самая важная ошибка в эту кампанию. Багратион шел уже по Московской дороге; мы были в гористых ущельях; французы хотя и не перешли Днепра, но уже стояли почти против того пункта, где мы гусем выходили из ущелья, и у них под носом был брод; так что, ежели бы Жюно[170] схватился и перешел через Днепр, мы все живьем были бы перехвачены или, самое лучшее еще, отрезаны опять от Багратиона и отброшены к Духовщине, тогда бы нам другого пути не было, как идти на Белую и оттуда искать случая вновь соединиться с Багратионом. Но, к нашему счастью, казаки, не помню теперь, под командой Исаева или Карпова,[171] цепью своей так хорошо закрывали наше критическое положение и удерживали натиски французской кавалерии, переправленной без пехоты за Днепр, что мы этому обязаны своим спасением. Когда мы вышли на большую дорогу, тогда гренадеры обращены были к Валутиной горе[172] и там твердостью своей загородили путь французскому напору в преследовании нас.

Выйдя на большую дорогу, мы благополучно следовали к Дорогобужу. Здесь со мной встретился странный случай. Года за четыре, бывши в отпуску, ездил я из Смоленска проселком к дяде моему, в деревню Михайловку, находящуюся верстах в восьми от Дорогобужа, в сторону к Смоленску. В Дорогобуже я не был и местности не знал. Когда мы теперь пришли к Дорогобужу, нас поставили в позицию: разумеется, армия впереди, а резерв – позади ее. Меня откомандировали фуражировать в тылу наших. Я поехал по проселку и сделал верст десять. Приехавши в одну деревню, приказал команде отправиться по дворам для отыскания овса и сена, а сам остался у входа в селение. Вдруг подходит ко мне человек и называет меня по имени. Не узнавши его, я спрашиваю, кто он и что ему нужно. Он отвечает, что он – человек моего дяди и что удивляется, как я приехал на эту дорогу за французами, ибо французы в двух верстах отсюда по дороге от Ельни к Дорогобужу. Из слов его замечая, что французы обходят уже Дорогобуж, я стал подробнее его расспрашивать, и зачем он сам тут, ибо я полагал, что деревня дяди, Михайловка, уже нами пройдена и находится впереди нашей линии. Как же я удивился и вместе с этим испугался, когда он удостоверил, что эта и есть самая деревня дяди и что я, вместо того чтобы ехать в тыл армии, сам теперь нахожусь впереди оной и почти на носу у французов! Собравши фуражиров, я пошел на рысях к роте, но роту уже не нашел на старом месте, а на новой позиции, и в проезд мой я уже перерезал передовую линию. Это обстоятельство долго было для меня загадкой; но в 1830 г., когда я служил в Туле и Ермолов был у меня, в разговоре с ним я коснулся этого обстоятельства, и он вдруг остановил меня вопросом:

– Как ты знаешь это? Ведь это наша государственная тайна! За нее Багратион настаивал, чтобы нашего тогдашнего генерал-квартирмейстера Толля[173] ежели не расстрелять, то по крайней мере облечь в «белый крест» (т. е. разжаловать в солдаты),[174] ибо он расположил под Дорогобужем армию так, что она стояла тылом к французам, а лицом – к Москве. Я объяснил Ермолову все мной написанное выше.

По прибытии к армии Кутузова дух солдат ожил, и мы положительно уже стали приготовляться к сражению. Около Бородина первая наша позиция, т. е. резерва, была левее, сзади оного, и 24-го числа я тут встретил Б. Н. Гольцова, мужа старшей сестры моей невесты; он сообщил мне последнее о ней сведение, которое я имел в России, и через него я написал к ней. В этот день французы делали большое обозрение наших войск и упорно нас атаковали, так что ядра их ложились даже у нас, в резерве, около наших орудий, хотя и без вреда нам. Того же числа нас подвинули вперед, к самой линии, и расположили нас на левом фланге армии, где мы и провели все 25 августа 1812 г.

26 августа поутру с зарей раздался первый пушечный выстрел, и этот звук уже не прерывался до захождения солнца. При самом начале рота наша хотя и не была в линии и стояла позади батарейной роты графа Аракчеева, но ядра долетали до нас и много нас тревожили; одно из них разбило колесо под одним орудием и, сделав рикошет, поднялось прямо над моей головой, так что повышение оного от земли мне было видимо и я, едва успев присесть, почувствовал, что воздухом от полета ядра как будто ударило меня в поясницу, отчего я весь согнулся. Солдаты закричали:

– Поручика убило! – но я, выпрямившись, отвечал:

– Погодите, ребята! Мы еще не у места. Вот посмотрим, что будет, когда сами будем в деле!

Часа два мы были на этом месте, потом нам приказано было отойти назад, сближаясь с центром. Тут мы простояли часу до первого вне выстрелов и успели даже пообедать. Но едва кончили нашу закуску, как подъехал какой-то адъютант. После мы узнали, что это был один из адъютантов Дохтурова – Дохтуров же.[175]

– Где здесь батарейная рота капитана Гогеля? – закричал он.

Я и поручик Столыпин вскочили и подбежали к нему, закричав: «Наша!» Гогель же начал объясняться, что хотя это рота и его, но она не батарейная, а легкая. Не различая этого, Дохтуров сказал нам, что мы должны идти на левый фланг, где нам он укажет место. Гогель стал было затрудняться, но мы, а вместе и все прочие офицеры настояли, чтобы идти туда. Дохтуров поехал вперед и повел нас кустарниками, почти без дороги; а как в этом пункте ядра ложились в учащенном количестве, то наш вожатый начал забирать левее и левее, дабы выйти из-под выстрелов. Но едва мы вышли из кустов, как по нас раздался залп, и мы прямо очутились пред двухъярусной неприятельской батареей. Адъютант поскакал назад. Гогель смешался, крича ему в след:

– Покажите нам место!

Я же, будучи впереди, при первом орудии, тронулся, скомандовав:

– Рысью! – и, втянувшись в интервал двух колон в линии, закричал: – Выстраиваться влево!

Нижнего яруса неприятельская батарея дала несколько выстрелов картечью, а верхняя пустила ядрами, так что в одно время ядром убило лошадь под Гогелем и оконтузило картечью подпоручика Ваксмута,[176] который был при соседних от меня орудиях. Мы распорядились сами и открыли огонь. Нижнего яруса батарея тотчас же отошла к верхней, но зато ядра просто посыпались на нас как град, и мы едва-едва простояли с час. Множество людей выбыло из фронта, довольно перебито лошадей и подбито 3 или 4 лафета.

Гогель давно уже послал известить о нашем трудном положении, и нас сменила другая легкая рота Вельяминова; но как и он получил контузию, то этой ротой командовал Лодыгин.[177] Когда под Гогелем убили лошадь, он был возле меня. Упавши вместе с конем, он едва выпутал ноги и, весь бледный, дотащился до меня.

– Что же это ты, Александр Григорьевич? – сказал я ему, – или тебе седла не жаль? Вели снять, а то после будет поздно! – И приказал это солдату сделать; сам же Гогель не в состоянии был и этого приказать.

Когда нашу роту сменили, мы пошли на прежнее место, но уже другим и гораздо кратчайшим путем. Тут перед сумерками подъехал какой-то адъютант, стал расспрашивать нас о наших потерях[178] и повреждениях, записывая все карандашом, и объявил именем Кутузова, чтобы мы назавтра были бы готовы сами атаковать французов, чему мы очень верили; но когда смерклось, то получили другое приказание – идти назад к Можайску.

Под Можайском, где все наши четыре роты сошлись опять вместе, возник спор у офицеров батарейной роты его высочества с Лодыгиным, который утверждал, что офицеры первой роты много прихвастывают, за что вступился подпоручик князь Михайла Горчаков и вызвал Лодыгина на дуэль. Они дрались на саблях, и Лодыгин получил рану в руку, и затем помирились. Поводом же к спору послужило составление реляции о сражении и представление к наградам.

Когда мы дошли до Москвы, то на бивуаках при деревне Фили 1 сентября Вельяминов, князь Горчаков, я и еще несколько из наших товарищей обедали у поручика Столыпина. Перед самым обедом зашел ко мне и к Вельяминову артиллерийский штабс-капитан Фигнер; мы его пригласили с собой к Столыпину, и тут зашел разговор, в котором Фигнер с горячностью стал утверждать, «что настоящая война есть война народная; что она не может быть ведена на общих правилах; что ежели бы ему дали волю и дозволение выбрать человек 50 охотников, он пробрался бы внутрь французского лагеря, до места пребывания Наполеона, и непременно бы убил его, и хотя уверен, что и сам бы жив не остался, но охотно бы пожертвовал жизнью!».

Против этих мыслей возникло много возражений, и предположение это называли варварством. Но когда кончился обед, Фигнер обратился с просьбой к Вельяминову, чтобы он вместе с ним отправился к начальнику штаба Ермолову и поддержал бы его вызов на партизанство, что тот охотно исполнил.

2 сентября 1812 г., против всякого ожидания в ночь мы оставили Москву и расположились по Рязанской дороге. Отсюда мы видели зарево пожара, уничтожавшего нашу древнюю столицу. Через несколько дней легкие роты были разделены на половины, и мне с одной из таковых пришлось состоять при Семеновском полку, которым тогда командовал полковник Посников.[179] Впрочем, это причисление ничего особенного не значило, ибо во время похода рота всегда соединялась вместе, а только при квартирном расположении на возвратном походе каждая половина располагалась вместе с полком. Полковник Посников был так ко мне внимателен, что несколько раз приглашал меня квартировать с собой.

С Рязанской дороги мы боковыми трактами перешли на Калужскую около города Подольска, а потом подались через Тарутино до деревни Латышевки, где была главная квартира Кутузова, а гвардия перед этой деревней – на бивуаках. Мы простояли на одном месте до 6 октября.

6 октября было известное дело под Тарутиным.[180] Как ни маловажно было это дело по своему исходу, как ни старалось все начальство путать, где без пользы погиб достойный сожаления храбрый генерал Багговут,[181] тем не менее мы все в лагере ликовали этой победе. Во-первых, это была, если можно сказать, наша первая победа над французами, которые от нас бежали, между тем как мы до сего времени все от них уходили, и, во-вторых, значит, чувствовали себя уже на столько сильными, а французов не такими грозными, что перешли в наступление.

В лагере много продавалось казаками из вещей, принадлежавших неаполитанскому королю Мюрату,[182] весь обоз которого был захвачен казаками и разграблен. Пришел мне на память один замечательный случай: в числе продаваемых вещей был какой-то темно-пунцовый бархатный кафтан Мюрата, вышитый на груди, на спине и по подолу золотом, отороченный каким-то мехом, и такого же цвета бархатная шапка, на манер конфедераток, но без пера; все это купил за ничтожную цену, кажется за пять рублей, офицер нашей бригады Добрынин, и после одной попойки, происходившей у князя Горчакова, когда уже порядочно нагрузились, пришла шутовская мысль нам одеть Добрынина в мюратовское платье, воткнуть в шапку вместо недостающего пера красный помпон музыкантский и в таком наряде пустить его по всему лагерю. Эффект произошел необыкновенный! Где мы ни проходили, все выбегали из палаток и с хохотом присоединялись к нам. Дежурный генерал Коновницын,[183] Кайсаров[184] и многие другие из штабных и близких лиц главнокомандующего разделяли нашу общую веселость.

Вдруг показались дрожки и на них Кутузов, который с изумлением глядит на эту толпу, которая с хохотом и шутками приближается к нему. Он остановился, зовет к себе Добрынина и спрашивает, кто он такой. Тот называет себя и на новый вопрос, офицер он или нет, отвечает, что он офицер.

– Стыдно, господин офицер, – громко и явственно заговорил Кутузов, глядя сердито на несчастного Добрынина, а равно и на всех нас. – Не подобает и неприлично русскому офицеру наряжаться шутом, а вам всем этим потешаться, когда враг у нас сидит в матушке Москве и полчища его топчут нашу родную землю. Плакать нужно, молиться, а не комедии представлять; повторяю вам всем, что стыдно! Так и передайте всем своим товарищам, кого здесь нет, что старику Кутузову в первый раз в жизни случилось покраснеть за своих боевых товарищей. Ступайте, так и скажите, что я за вас покраснел! А ты, голубчик, – продолжал Кутузов обращаясь к Добрынину, который стоял все время как ошпаренный, – ступай поскорее к себе домой, перемени это дурацкое платье и отдай его поскорее кому-нибудь, чтобы оно не кололо тебе глаза.

Можете себе представить, как мы себя чувствовали после такого неожиданного урока и как всем нам было совестно глядеть друг другу в глаза! Куда девался и хмель!

В ночь с 11 на 12 октября мы пошли к Малому Ярославцу, наперерез пути французской армии.

Под Малым Ярославцем сражение происходило в виду нашем,[185] и на походе одно неприятельское ядро упало на мою батарею. Это было единственное ядро, которое удостоило долететь до гвардии.

К ночи за моей батареей разбита была палатка, принадлежавшая Семеновского полка штабс-капитану Кошкареву,[186] в ней ночевал Кутузов. Около 10 часов вечера, когда он, вероятно, начинал засыпать, вдруг пальба, прекратившаяся совершенно у города часу в восьмом, внезапно открылась в большом размере. Кутузов вышел из палатки и с сердцем сказал:

– Ох уж этот мне Дмитрий Сергеевич (Дохтуров), и уснуть не даст! Оставил бы их, проклятых, в покое. Кашкаров! Пошли узнать, что это за тревога? – Потом, войдя в палатку, он проспал уже до рассвета, до нового похода.

На одном из маршей Кутузов, на дрожках подъехав к Семеновскому полку, впереди которого ехали верхом Посников, я и другие ближайшие офицеры, объявил нам, что перехвачен курьер, везший известие к Наполеону о маллетовском заговоре,[187] возникшем в Париже. Рассказав подробно обстоятельства этого дела, он прибавил: «Я думаю, собачьему сыну эта весточка не по нутру будет. Вот что значит не законная, а захваченная власть!»

Кутузов был вообще красноречив; но при солдатах и с офицерами он всегда говорил таким языком, который бы им врезывался в память и ложился бы прямо на сердце.

В одну деревню, где назначена была квартира для Семеновского полка и вместе главная квартира Кутузова, он приехал вперед один в крытых санях парой и с конвоем двух только казаков. Сани въехали во двор, а сам он вошел в избу и уселся на скамье. Квартиргер полка подпоручик Буйницкий,[188] прибывший туда незадолго для занятия квартир, внезапно вбежал в ту же избу и, найдя неожиданно главнокомандующего, оробел и спешил выйти. Кутузов остановил его и спросил:

– Какого полка и что тебе надобно, мой друг?

Буйницкий отвечал:

– Семеновского, прибыл для занятия квартир.

– Чего же ты испугался меня и бежишь вон, – продолжал Кутузов, – а еще гвардеец, и не нашелся! Обожди. Присядь со мной и побеседуем вместе. Успеешь еще занять квартиры – полк далеко. – Усадил его с собой и продержал с четверть часа.

Так как я пишу здесь не реляции, а то, что случалось со мной или что до слуха моего доходило необыкновенного, то, не вдаваясь в подробности преследования неприятеля от Малого Ярославца до Красного, в котором мне ни разу не пришлось действовать, перейду просто уже к Красному.

3 ноября мы подошли к Красному. Тут после сильных морозов, начавшихся от Вязьмы и продолжавшихся дней десять, сделалась сильная оттепель На дневке вечером, часу в пятом, Кутузов, объезжая бивуаки, подъехал к Семеновскому полку. За ним ехало человек пять генералов, в числе которых были принц Александр Виртембергский,[189] Опперман[190] и Лавров,[191] а позади их семь человек конногвардейцев везли отбитые у неприятеля знамена.

– Здравствуйте, молодцы семеновцы! – закричал Кутузов. – Поздравляю вас с новой победой над неприятелем. Вот и гостинцы везу вам! Эй, кирасиры! Нагните орлы пониже! Пускай кланяются молодцам! Матвей Иванович Платов[192] доносит мне, что сегодня взял сто пятнадцать пушек и сколько-то генералов… не помнишь ли ты, Опперман, сколько именно?

Опперман отвечал:

– Пятнадцать.

– Слышите ли, мои друзья, пятнадцать, то есть пятнадцать генералов! Ну, если бы у нас взяли столько, то остальных сколько бы осталось? Вот, братцы, пушки пересчитать можно на месте, да и тут не верится; а в Питере скажут: «Хвастают!»

Затем Кутузов подъехал к палатке генерала Лаврова, командовавшего в то время 1-й гвардейской пехотной дивизией и расположившегося за Семеновским полком. Кутузов и прочие генералы сошли с лошадей и приготовились пить чай у Лаврова. Тут же кирасиры сошли с лошадей, стали в кружок и составили из знамен навес вроде шатра. Кто-то из офицеров, подойдя к знаменам, стал читать надписи на одном из них, вслух все те сражения, в которых отличался тот полк, которому принадлежало знамя, и в числе прочих побед прочел: «Аустерлиц!»

– Что там? – спросил Кутузов. – Аустерлиц? Да, правда! Жарко было и под Аустерлицем! Но омываю руки мои пред всем войском: неповинны они в крови аустерлицкой! Вот хотя бы и теперь, к слову, не далее как вчера я получил выговор за то, что капитанам гвардейских полков за Бородинское сражение дал бриллиантовые кресты в награду. Говорят, что бриллианты – принадлежность кабинета и что я нарушаю предоставленное мне право. Правда, и в этом я без вины виноват. Но ежели по совести разобрать, то теперь каждый, не только старый солдат, но даже и последний ратник, столько заслужили, что осыпь их алмазами, то они все еще не будут достаточно награждены. Ну, да что и говорить! Истинная награда не в крестах или алмазах, а просто в совести нашей. Вот здесь кстати я расскажу о дошедшей мне награде. После взятия Измаила я получил звезду Св. Георгия;[193] тогда эта награда была в большой чести. Я думаю, здесь есть еще люди, которые помнят молодого Кутузова. (Тут Кутузов вздернул нос кверху.) Нет? Ну, после! Когда мне матушка-царица[194] приказала прибыть в Царское Село к себе, я поспешил выполнить ее приказание – поехал. Приезжаю в Царское. Прием мне был назначен парадный. Я вхожу в залу в одну, в другую, все смотрят на меня, я ни на кого и смотреть не хочу. Иду себе и думаю, что у меня Георгий на груди. Дохожу до кабинета, отворяются двери; что со мной сталось? И теперь еще не опомнюсь! Я забыл и Георгия, и то, что я Кутузов. Я ничего не видел, кроме небесных голубых очей, кроме царского взора Екатерины. Вот была награда. – И с чувством, постепенно понижая голос, Кутузов приостановился – и все кругом его молчало.

Потом весь этот рассказ он повторил на французском языке принцу Александру Виртембергскому, видимо, с целью, чтобы от него перешло это выше – в Петербург…

Тут один из офицеров Семеновского полка сказал громко:

– Не правда ли, как эта сцена походит на сцену из трагедии «Дмитрий Донской» (трагедия Озерова)![195]

Посников закричал: «Ура! спасителю России!» – и громкое «ура» понеслось и разлилось по всему войску. Столь неожиданный возглас тронул каждого из присутствующих, а Кутузова, конечно, более всех.

Он вдруг встал на скамейку и закричал:

– Полноте, друзья, полноте! Что вы! Не мне эта честь, а слава русскому солдату! – и потом, бросив вверх свою фуражку и сильно возвысив свой голос, закричал: – Ура! ура! ура! доброму русскому солдату…

Потом, когда «ура» утихло, Кутузов уселся опять на скамью и, обращаясь к Лаврову, продолжал так:

– Где это собачий сын сегодня ночует? Я знаю, что в Лядах он не уснет покойно. Александр Никитич (партизан Сеславин,[196] в это время только капитан гвардии) дал мне слово, что он сегодня не даст ему покоя. Вот послушайте, господа, какую мне прислал побасенку наш краснобай Крылов:[197] собрался волк на псарню, псов потревожить. Войти-то он вошел, да вот как пришлось выбираться оттуда – давай за ум! Собаки на него стаей, а он в угол, ощетинился и говорит: «Что вы, друзья! За что это вы на меня? Я не враг вам. Пришел только посмотреть, что у вас делается, а вот сейчас и вон пойду». Но тут подоспел псарь, да и отвечает ему: «Нет, брат волчище, не провесть тебе нас! Правда, ты серый умен, но и я, дружище, сед уже и не глупее тебя». – Тут Кутузов снял шапку и рукой, кругом головы, показал седины свои). – «Не уберешься так легко отсюда, как пришел сюда!» – И пустил стаю псов на него, – прибавил он. Громкое «ура» повторилось вновь по войску!..[198]

Эта сцена рассказана не вполне верно Данилевским[199] в его «Истории войны 1812 года» со слов Ваксмута, бывшего в моей полуроте подпоручиком и находившегося тут же, вместе со мной. Здесь сцена эта описана с исторической верностью.

Около Красного, верстах в 12-ти, находится деревня моего двоюродного брата Платона Васильевича Жиркевича. В молодых летах, дослужившись до чина надворного советника и в звании обер-секретаря сената, он, женившись, оставил службу. Не зная никакого языка, кроме русского, без особенного образования, он слыл всегда, однако же, умным и деловым человеком и неоднократно приглашаем был дворянством и начальством на службу, по выборам, но решительно и всегда от сего отказывался; занимался же более всего торговлей, сплавляя из Поречья хлеб по Двине в Ригу. В 1812 г. у него скопилось хлеба в Риге 2-годовая пропорция по случаю запрещения вывоза оного за границу. Когда открылась кампания, по всем вероятиям, можно было предполагать, что хлеб примут в казну, и он в начале июня лично для сего отправился в Ригу. Но какой же был ему сюрприз, когда вместо обращения на продовольствие приказано было все магазины, на форштадт,[200] пред крепостью, где был сложен и его хлеб, предать огню! И он, бедняга, оставив дома беременную жену на сносе, должен был немедленно выбраться из Риги и две станции шел пешком. К Смоленску он прибыл 1 или 2 августа и нашел жену уже в Смоленске. На вопрос, как и когда она туда прибыла, она отвечала ему, что только накануне выбралась из дома и ровно ничего не взяла с собой. Проводив жену к одному родному своему, верст за 20, за Смоленск, он верхом поспешил к себе в деревню, чтобы захватить серебро и часть одежды. Но едва добрался до дома, как окружен был французами и посажен под присмотр. Жена его родила 6 августа. Когда французы положительно заняли всю Смоленскую губернию, тогда она отправилась обратно к мужу, который присутствием своим в деревне спас свое имущество от расхищения вполне, так как к нему в дом поставлен был под благовидным предлогом караул для присмотра за ним; а затем по неимению в виду значительных помещиков и по знанию о личном уважении к нему соседей он был назначен французским начальством подпрефектом Смоленской провинции. Префектом же был определен некто Г.(В.) Сольтской (?), помещик Могилевской губернии.

Когда мы расположились у Красного и, узнав, что мы будем дневать тут, я отпросился у полковника съездить в деревню брата, узнать что-нибудь об его участи, и каково же было мое удивление, когда я застал там все семейство и услыхал все подробности, выше мной описанные. Я тотчас посоветовал брату ехать в главную квартиру и там объяснить все дело. Последствия были очень неприятные для него, и только один милостивый манифест 12 декабря[201] успокоил его личность, хотя совесть нисколько и никогда его не упрекала. Свидание же мое с ним доставило мне несколько удовольствия, а важнее всего я получил тулуп, хотя простой и крытый затрапезой, но когда я явился в нем на бивуаки, товарищи мои встретили меня с большой завистью.

По возвращении моем к роте узнал я, что капитан мой Гогель, который оставался старшим артиллерийским офицером при гвардии, получил приказание отрядить одну полуроту с егерским полком, назначенным в особый отряд, для встречи идущей от Смоленска к Красному французской колонны. Я убедительно просил его командировать меня туда, но он отказал под тем предлогом, что не может сам остаться только при шести орудиях своей роты, бывши начальником, когда другая рота, состоящая в его команд, будет оставаться без раздробления, в комплекте, и назначил из той роты Вельяминова, а при нем – Лодыгина и Зварковского.[202]

Эта полурота на другой день, не наведя на себя ни одного неприятельского выстрела, покрылась честью отличного подвига, так что Вельяминов и Лодыгин получили Георгиевские кресты, а Зварковский – золотую шпагу. На мою же долю только пришлось несколько благосклонных слов прямо от Кутузова, и вот по какому случаю.

После оттепели сделался легкий морозец. На походе моя полурота перевозилась с одной горы на другую, и тут же подъехал в крытых санях Кутузов. Пара, везшая его, была не подкована, и при начале спуска с горы одна лошадь упала. Я тотчас же приказал солдатам спустить сани с горы и на себе поднять их на другую сторону. Кутузов, увидя мою заботливость, велел подозвать меня к себе и, когда я подошел, спросил, как меня зовут. Получив ответ, сказал мне:

– Припомни, друг мой Жиркевич, меня старика под старость. Как ты меня бережешь, старика, так и тебя когда-нибудь беречь станут!

В этот же день я видел, до какой степени начали доходить, с одной стороны, отчаяние, а с другой стороны, ожесточение в этой войне. При выходе нашем на большую дорогу, путь наш пересекся гвардейским егерским полком. Вдруг я вижу, что в рядах оного преспокойно идет себе один французский солдат с ружьем на плече. Он до такой степени был обезумевшим, что, конечно, полагал себя в тылу своих товарищей. Но тут заметил его один егерский солдат и, не говоря ни слова, прикладом ударил его по голове так, что тот без чувств упал на землю. Я стал строго за сие выговаривать ударившему, но тот с жестокостью возразил мне:

– Ваше благородие! У меня не стало ни отца, ни матери от этих бестий; и другого утешения не имею, как не щадить ни одного из них; я поклялся перед Богом в этом.

В Копысе мы простояли три дня. Сюда прибыл из Петербурга великий князь Константин Павлович, и первым приступом его к начальству над гвардейским корпусом было требование, чтобы офицеры не отступали на походе от установленной формы. Но главнокомандующий отдал приказ против этого и требовал, чтобы каждый сберегал здоровье свое, одевался теплее, но избегал безобразия. Со всем тем, невзирая на то, что морозы доходили до 25°, великого князя мы иначе не видали на поход, как верхом, в шпензере[203] сверх мундира, и всегда в шляпе.

Из Копыса мы опять пошли боковой дорогой и вышли на большую – уже у Ошмян.[204] Здесь (верст 40 или 50 до Вильны) нам представилось зрелище наиужаснейшее, подобного которому не случалось никогда видеть и на полях битв… Морозы стояли постоянно около 30°, при жестоких метелях и ветре, дувшем все время нам в лицо; следовательно, и колонновожатые наши, т. е. французы, претерпевали ту же участь, но только с той разницей, что мы в своем климате более или менее освоились с этими непогодами, а им она была в диковинку и в новинку. Но и у нас было не без бед. Очень и очень часто случалось видеть даже гвардейских молодцов, замерзающих на дороге, а пособить было нечем. В рядах ослабеет солдат, не может идти, оставляют его за собой в ожидании следующих за корпусом подвод и обоза, а для присмотра за ним остается свежий и исправный товарищ его. Но не только обывательские, но даже обозные лошади, не быв подкованы, по гололедице едва передвигали ноги и только на дневках или уже на другой день, утром, когда полки выходили в новый поход, достигали бывшего ночлега. А между тем не только ослабевший, но и оставшийся при нем засыпали сном вечным, и эта смерть для слабого была менее страшна, чем для бодрого человека, ибо последний видит заблаговременно то, что и его ожидает то же самое, когда он начнет слабеть.

Более нежели на 50 верст не только по дороге, но и в стороны от селений виднелись одни лишь трубы да печи, а все, что только имелось в деревне удобосгораемого, употреблено на топливо, и от Ошмян до Вильны нельзя было двух шагов пройти без того, чтобы не наткнуться на один или на несколько трупов. В других местах видно было, что некоторых смерть заставала на трупах их товарищей в то время, когда они готовились ими утолить свой голод. Еще ужаснее было видеть, как десятками залезали в самую середину костров и обгоревшие, оставались в таком положении. Другие, не испустившие еще последнего дыхания, тлели буквально на угольях, не высказывая ни малейшего страдания в потухающих глазах.

Почти на каждых 20 саженях встречались или покинутое орудие, или с зарядами фура и под оными по четыре, по три, по две и одной лошади, с упряжью, павших. О взятии этих фур или орудий на подводы никто даже не имел помышления, ибо каждый заботился о личном своем сохранении, или о сбережении вверенной ему команды. Счастлив был тот, у кого имелся тулуп, как у меня, или кто еще не износил своей ватной шинели, а бедные солдаты, хотя в Копысе и получили полушубки, но страшно терпели от несообразной по времени года обуви. Тогдашняя форма заключалась в так называемых «кожаных крагах», плотно облегающих икру ноги и застегивающихся медными пуговицами. Для красы в этом месте не вставлялось сукно при панталонах, а пришивался кусок холста. А как солдат не имел возможности ничего подвертывать под краги, то тут и начиналось для него самое гибельное от стужи поражение. Мы, артиллеристы, были счастливее тем, что ранцы и кивера клали на орудия и зарядные ящики, шли без ружей и с тепло покрытой головой и делали больше движения; имели возможность на ходу один другому пособлять и отогревать отмороженные члены. Лошади у нас ковались на шипы и мы всегда имели запас в подковах. Вот пример для будущих времен. Боже сохрани еще от подобных обстоятельств.

В Вильну мы пришли 5 декабря 1812 г.[205] Тут я узнал, что мне за Бородино дали орден Св. Владимира 4-й степени.[206]

Я квартировал на форштадте в Вильне; когда мне случилось проходить в город, я насчитал неубранных до 20 трупов. Потом, дня через два, улицы в городе и на форштадте очистились. В устроенных французами лазаретах, в канавах, на дворах, вблизи жилых улиц валялось около 30 000 трупов, которые вывозились на лошадях наших за город. Там их складывали в костры и сжигали. Но хотя мы простояли в Вильне двадцать два дня и ежедневно совершалась подобная операция, все-таки осталось более половины из них.

Часть V***1813

Поход за границу. – Болезнь. – Малчевская. – Прусский король. – Прием русской армии в Германии. – Назначение князя Витгенштейна главнокомандующим. – Сражение 21 апреля 1813 г. – Весть о кончине князя Кутузова. – Отступление. – Сражение 9 мая. – Подполковник Марков. – Шутка Костенецкого. – Отступление от Гохкирхена и от Дрездена.

11 декабря 1812 г. Александр I прибыл в Вильну, а 12 декабря, в день его рождения, объявлены были различные манифесты, 26 декабря мы опять выступили в поход, и я с полуротой в Вильне присоединился к своей бригаде.

1 января 1813 г. мы перешли границу и вступили в Пруссию.

На втором или третьем переходе, перед городом Лык, у меня открылась горячка: бригадный лекарь объявил, что я едва ли проживу два дня. Когда рота пришла в город, мой ротный начальник капитан Гогель, объявив товарищам моим, что хотел бы лично похоронить меня, остался со мной в Лыке. На 8-й или 9-й день после кризиса я встал уже с постели, а взамен меня бывший до того времени здоровым, Гогель слег и на 3-й день скончался. Это меня так поразило, что я получил вторичный приступ горячки, и меня перенесли на другую квартиру. На этот раз это была скорее необыкновенная слабость, нежели раздражение, так что с приближением вторичного кризиса я не мог даже говорить от слабости, не помнил и не слыхал, что около меня делается. В это время не сходили у меня с ума мать и невеста, и думал, что они скажут, когда прочтут в газетах, что я исключен из списков умершим. Но молодость свое взяла, и я стал выздоравливать.

Дней через пять после моего кризиса привезли в Лык товарища моего, поручика Стаховича,[207] который оставлен был на второй станции от Лыка больным тоже горячкой. При первом возвращении его к памяти он вспомнил, что и я нахожусь в Лык, желал, чтобы его перевели туда и положили бы со мной на одной квартире; он привез мне известие, что я 13 января произведен в штабс-капитаны. Когда меня оставили в Лыкове, при мне было около 100 рублей ассигнациями, и, покуда я был болен, лечивший меня доктор при военном госпитале Ханов ни за свои посещения, ни за прописываемые лекарства, которые отпускались из госпиталя, ничего не брал, и деньги были все целы; но когда я начал поправляться, то доктор присоветовал мне, для укрепления пить вино, и это скоро истощило мои финансы. Узнавши, что в Лыке оставлен по болезни обер-провиантмейстер гвардейского корпуса Гове,[208] я обратился к нему с запиской, и он прислал мне еще 100 рублей ассигнациями с тем, чтобы после удержать из моего жалованья. Когда привезли Стаховича, то на вопрос его, есть ли у меня деньги, я ему объявил, что имею 8 рублей серебром, а он мне сказал, что имеет 2 рубля серебром.

Хотя я еще не вставал с постели, но уже говорил твердо; Стахович же был еще очень слаб, часто впадал в беспамятство, забывался, но, приходя в себя, всегда возобновлял разговор о деньгах, не зная, где достать оных. В Лыке кроме нас еще насчитывалось человек 11 гвардейских офицеров, оставшихся здесь по болезни, и, на наше счастье, никто не случился из числа их знающий немецкий язык лучше меня, хотя и я по-немецки едва-едва мог выпросить для себя необходимое. В одно утро входит к нам городской почтмейстер и просит меня, чтобы я объяснил ему и прочел ему бумагу на русском языке, поданную ему каким-то русским человеком; но он не знает ни кто он, ни чего требует. Взяв ее в руки, я увидал, что это подорожная, по которой какой-то хорунжий следует в Россию до Харькова, и что для него требуется пара лошадей. Когда я объяснил это почтмейстеру, аккуратный немец стал требовать, чтобы я сказал, кем подписана подорожная. По неясности подписи я долго не мог разобрать фамилию подписавшего и его звание, и это затруднило наши обоюдные объяснения. Нетерпеливый хорунжий с азартом вошел в комнату и малороссийским наречием закричал:

– Ну, що вы там робите? Долго ли мне будет ожидать коней?

Стахович в эту минуту только лишь пришел в память и слабым голосом просил меня узнать, кто этот малороссиянин и куда он едет. На сделанный ему от меня переспрос он отвечал, что он сам из-под Ромны, водил в армию лошадей, пожертвованных харьковским дворянством, а теперь едет в Харьков представить отчеты. Я, зная, что и Стахович сам Роменского уезда, спросил у хорунжего, не знает ли он в Ромнах кого-нибудь из Стаховичей.

– А чи не ты ли тоже Стахович? – спросил меня малороссиянин.

– Нет, – отвечал я, – а вот кто. – И показал ему на лежавшего товарища.

Тогда мой хорунжий бросился со всех ног на больного, начал целовать его ноги, с плачем и криком продолжал соболезновать и утверждал, что не только покойный отец Стаховича, но и мать его, и вотчим – его благодетели! Потом вдруг, как бы угадав нужду Стаховича, спросил:

– А есть ли у тебя гроши? А то будешь в болезни нуждаться!

Стахович откровенно признался, что денег у него вовсе нет, и тогда хорунжий объявил, что у него в кожухе зашито 1000 рублей ассигнациями, нажитые им от продовольствия лошадей, и потому если Стахович возьмет их все и даст ему записку, то для него же сделает большое одолжение, так как он боится, чтобы дорогой не ограбили его. Но Стахович, поблагодарив его за вызов, не решился взять более 300 рублей, о чем малороссиянин крепко горевал и потом с видимой совестливостью и озабоченностью, просил, не напишет ли Стахович матери, чтобы ему за одолжение на месте дали несколько возов соломы. Разумеется, со Стаховичем и я разбогател в совокупности.

Оправившись от болезни, мы вместе со Стаховичем отправились к бригаде, которую нашли недалеко от Калиша. Моя рота стояла в Конине. Вместо Гогеля командиром был назначен капитан Демидов. Тут мне удалось познакомиться с семейством Брониковских, имение которых было от Конина верстах в восьми. Семейство это состояло из двух стариков – мужа и жены, сына и племянницы их, лет 16-ти, Малчевской; когда главная квартира проходила эти места, государь квартировал у Брониковских и, видимо, заняла его Малчевская, ибо он пробыл тут дня три или четыре и одарил все семейство: старику дал ленту, сына пожаловал в камер-юнкеры и уехал в Калиш, где главная квартира простояла около месяца. Государь не один раз приезжал оттуда к Брониковским, несмотря на 40-верстное расстояние, на распутицу и на самую неисправную дорогу, и два раза присылал за ними приглашения на балы, в Калиш. Это мне рассказывала сама Малчевская, в то время уже невеста молодого Брониковского. Меня же она особенно сконфузила, увидевши в строю на параде, данном по случаю приезда прусского короля. В то время, когда мы проходили церемониальным маршем мимо государя и короля, которые стояли по правой стороне, я вдруг слышу, с левого бока кто-то громко кричит:

– Пане капитане! Пане Жиркевичу! Добрый день пане!

Я обернулся и вижу – Малчевская машет мне платком. Признаюсь, я очень испугался, ибо мне тотчас пришло в голову, что государь может это заметить и примет это в худую для меня сторону.

Под Калишем сформировали сводную роту из восьми батарейных и четырех легких орудий под командой полковника Лодыгина, а при легких орудиях я поступил тоже в состав этой роты. Прочие же орудия гвардейской артиллерии поступили в особый резерв.

В первых числах апреля или в конце марта мы выступили в новом составе в поход, и тут случилось со мной забавное происшествие. По случаю наступивших жаров полки с места выходили всегда очень рано, а наша артиллерийская рота даже до полуночи. За станцию перед Штейнау мой командир, Лодыгин, с вечера уехал в город, а я остался вести роту на походе. Идучи ночью, рота, не ожидая никакой для себя встречи, одета была в старую амуницию. Версты за две не доезжая до Лигница, когда начинало только рассветать, подъехал ко мне верхом какой-то прусский штаб-офицер и спросил, какая это идет команда и не принадлежит ли рота к гвардейскому корпусу. Получив утвердительный ответ, он объявил мне, что прусский король, желая сделать сюрприз государю, вечером прибыл в Лигниц и послал его навстречу войскам, которые будут проходить, объявить им, что он желает их видеть, а потому посланный попросил меня у самого города несколько приостановиться, пока короля разбудят и доложат ему о прибытии моей роты.

Я тотчас исполнил его требование и, приостановясь, велел людям по возможности прибраться и переменить амуницию, весь же хлам сложить на обоз и на запасные лафеты, которым приказал тронуться не прежде как через полчаса после нашего выступления, рассчитывая, что этого времени достаточно нам будет, чтобы пропарадировать мимо короля.

Едва успела рота пройти с версту, как представилось нам до того невиданное зрелище: мост через реку Одер был убран арками из цветов, а на передней арке красовалась надпись: «Komm uns Willkommen» (т. е. «приди к нам желанный»). У моста ожидал меня тот же адъютант короля с известием, что его величество встал и ожидает моего в город вступления. Сообщив это мне, он поскакал к королю. Я ехал перед ротой; улица, по которой мы вступили в город, была обсажена по обеим сторонам деревьями, и, подходя к площади, нас встретил Лодыгин пешком и только что успел мне сказать:

– Смотри направо! Король!

Я принял первые слова за указание поворота, скомандовал двум первым орудиям: «Левое плечо вперед» и поворотил их у самого угла площади, а сам с поворотом моей лошади увидел короля, сходящего по ступенькам с незначительной террасы первого дома. Это произошло так быстро и так неожиданно, что я едва успел сдержать лошадь перед самым, так сказать, носом короля. Дав шпоры коню, чтобы подъехать и отрапортовать ему, я встретил новую препону. Над террасой был сделан навес для солнца, и я ударился так сильно о железный прут, придерживавши навес, что пошатнулся на лошади и кивер повис на чешуе у меня на затылке. Я оправился и отрапортовал ему. Король ломаным русским языком милостиво спросил у меня:

– Не ушиблись ли? Какая эта бригада и рота?

Сделав первые ответы по-русски, на прочие вопросы я стал отвечать по-французски и тем видимо облегчил королю разговор со мной. Тут озадачило меня новое обстоятельство: орудия благополучно заезжали на углу, делая повороты направо. Король стал у самого угла, я – с правой у него стороны. На углу случились деревья и проточная канава, а прислуга около орудий с правой стороны, не зная и не быв предупреждена, что король стоит у нашего угла, каждый возле него обхватывал дерево и перескакивал канаву. Я же, не имея возможности никак пособить этому неустройству, только разводил руками и хмурил лицо при каждом их прыжке. Король в самых милостивых и благосклонных выражениях благодарил меня за порядок и за веселый и бодрый вид людей, продержал меня около себя еще с четверть часа; затем пришлось мне показать королю еще новый спектакль. Прямо к нам подошли наш обоз и запасные лафеты, нагруженные разным хламом, и поверх всего этого на каждом возу стояли клетки с курами, утками и др. птицами; лежали связанные бараны и телята купленные, а вернее всего, забранные во владениях его королевского величества. Все это кричало, кудахтало, мычало, и вместо того, чтобы пройти мимо короля как можно скорее, начали ровняться и заезжать по два в ряд. Насилу кончилось мое мучение, и, получив от короля еще привет, мы расстались с ним. Чего не случается в походе!

Недостанет слов описывать, как мы были принимаемы, следуя через Силезию, Саксонию до Люцена. Там, где проезжал государь, не только в городах, но и в селениях, въезды украшались арками, цветами, флагами и на всех возможных языках надписями, и мы всегда бывали первыми, которые проходили под этими триумфальными воротами. Государя везде встречали толпы народа, во главе которого стояли самые красивые девушки, все в белом, и усыпали путь его целым дождем цветов. А Силезия и Саксония не бедны красавицами! У каждого въезда приветствовали государя речами многоглаголивые немцы, называя его не иначе как «ангелом и спасителем». Нас же встречали с самым искренним радушием, а хлеб-соль – по средствам каждого хозяина, но всегда в довольстве: а хозяйки или хозяйские дочери непременно и сплошь все в нас влюблялись! Было время…

В половине апреля 1813 г. мы вступили в Дрезден, где провели праздник Св. Воскресения Христова. Наша рота квартировала в версте от города, по дороге к Лейпцигу, в деревне Лабгейде. Я стоял на квартире вместе с Лодыгиным. Хозяева у нас были необыкновенно милые и для нас дали немецкий спектакль; играли комедию Коцебу[209] – весьма мило, в особенности две хозяйские дочери. 15 или 16 апреля мы опять тронулись в поход, а князь Кутузов оставался по нездоровью в Бунцлау. Через три перехода мы подошли к Люцену.[210] Перед этим по общему согласию товарищ наш, прапорщик князь Трубецкой, отправился в Альтенбург для закупки нам разных запасов, как то: сахару, кофею, сыру и т. п. и возвратился к роте 21 апреля утром, в то самое время, когда мы уже выстроились в линию перед сражением, а все запасы с поспешностью были положены в зарядный ящик моего орудия, где также лежал мой офицерский знак. Первый неприятельский выстрел попал в нашу провизию и взбросил ее на воздух.

Кутузов в это время считался главнокомандующим всеми нашими армиями, а 1-й западной армией командовал Тормасов.[211] 21 апреля мы в первый раз сошлись с пруссаками на походе, и я помню, как кавалерия их, в одном селении, переходя с правой стороны на левую, часа два задерживала поход наш.

Тотчас за деревней нашли мы Тормасова, лежащего на траве под деревом и окруженного адъютантами; нас удивило, что он при нашем прохождении даже не приподнялся, чтобы взглянуть на нас! Пройдя несколько саженей, нас остановили в колонне позади прусских войск. Правее нашей роты стояли Преображенский и Семеновский полки, тоже в колоннах. Подъехал государь к войскам и, поздоровавшись, сказал:

– Ребята! Вот ваш главнокомандующий! – указывая при этом на графа Витгенштейна.[212] – Поздравьте его хорошенько победой!

Едва «ура» раздалось в линиях, как открылась канонада впереди нас между пруссаками и французами. Государь в ту же минуту, сказав Лодыгину:

– Будьте готовы и ждите приказаний! – поскакал вперед, к линии, вправо от нас. Не прошло полчаса, к нашей роте подскакал флигель-адъютант прусского короля и объявил, что государь велел нам идти вперед. В дивизионной колонне, с песенниками впереди, мы тронулись с места. Государь с прусским королем стояли на небольшом возвышении у Гросс-Гершена, где, как говорят, в Тридцатилетнюю войну был убит Густав-Адольф.[213] Когда мы подошли ближе, государь, отделясь от толпы, шагом подъехал к нам и сказал:

– Молодцы! Спасибо! Смотрите поработайте, когда будет нужно, а теперь стой!

Простояли мы тут с полчаса. Прусский король, окруженный огромной свитой, подъехал мимо нас к своей кавалерии, которая была влево выстроена в линию, и в это самое время из-за деревни, бывшей у нас перед глазами, полетела куча ядер. Король, не смешавшись, даже не прибавив шагу, продолжал свой путь по кавалерийской линии. К нам подскакал флигель-адъютант с приказанием государя немедленно выстроиться косым фронтом, подав левый фланг батареи вперед так, чтобы можно было анфилировать деревню. В то же время гвардейские егеря пошли в атаку, на деревню. Исполнив приказание, мы открыли сильный огонь и держались часа с полтора в виду самого государя. Но так как фланг наш был очень выдвинут, то французы, поставив новую батарею, взяли нас во фланг, смешали в кашу, и в продолжение нескольких минут мы потеряли одного офицера и около шестой части прислуги; у нас подбили пять лафетов под орудиями, так что мы едва утащили ноги, сопровождаемые тучей ядер с фланга и с фронта. Отойдя за кавалерию, начали мы немного исправляться, и в это время она свернулась в колонны. Наступили сумерки, мы прошли еще несколько назад; остановились, отпрягли лошадей и часть из них отправили за дровами и за соломой. Наконец совсем стемнело. Около 10 часов внезапно впереди из пехотной колонны, стоявшей у нас правде, раздалась ружейная пальба батальным огнем. Потом говорили, будто бы наш или прусский какой-то разъезд подъехал близко к пехоте, которая приняла его за неприятеля. Эта перестрелка указала французам точку расположения пехоты, и они со всех своих батарей открыли туда быстрый и непрерывный огонь. Несмотря на наше отдаление, и к нам залетело несколько ядер; само собой разумеется, что это произвело у нас тревогу и беспорядок, но нельзя себе представить, что сделалось с прусской кавалерией, стоявшей пред нами! У них тоже все приготовлено было к покою: всадники спешены, лошади размундштучены и подпруги ослаблены; часть людей отправлена тоже за дровами и за соломой, а те, которые оставались при конях, имели в поводу по три и четыре лошади. Все это внезапно смешалось и понеслось назад. И мы, которые сражались со второго часу дня, причем не только не потеряли ни одного шагу места, а, напротив, значительно подались вперед, должны были без видимой причины спасаться бегством. К счастью, французы за темнотой не видали всей нашей суматохи и не воспользовались ею как следует, иначе мы поплатились бы дорого. К утру за какой-то небольшой речкой начали собираться наши расстроенные отряды, и опять началась наша ретирада.

На беду, 22 апреля разнеслась у нас весть о кончине Кутузова.[214]

Прошло уже с лишком 30 лет, а и теперь (в 1846 г.) не могу вспомнить без волнения те минуты, когда произошел рассказанный выше кризис. Бодрость духа, возраставшая, можно сказать, не по дням, а по часам, в войске, вдруг упала. Возвращаясь к Дрездену, то при обходе старого города пришлось нам проходить деревню Либгейде, где мы не более как пять дней тому назад пировали героями и хвастались, что французам не видать более саксонок, а теперь, несмотря на теплую погоду, я все старался укрыть свое лицо в шинель так, чтобы проехать через деревню и не быть узнанным своими хозяйками, которые, стоя на балконе, с изумлением глядели на наше обратное шествие и, узнав меня, жалобно спрашивали, что все это значит и зачем мы идем назад.

Около Дрездена мы простояли три дня, потом опять стали отступать далее и остановились, пройдя Бауцен.[215] Тут приготовлены уже были временные укрепления. Гвардия находилась на самом левом фланге, у подошвы Богемских гор. 8 мая, в день моего ангела, в палатке мы играли в бостон: я, капитан Демидов, назначенный командиром 2-й легкой роты, к которому я поступил с моими орудиями у Дрездена, и адъютант нашего корпусного командира Лаврова, Семеновского полка поручик Бибиков.[216] Игра наша была довольно крупная, и у меня было записано более тысячи призов, как в часу четвертом, после обеда, ударили везде «подъем» и началось передвижение войск. Гвардия вытянулась ближе к центру, а мои четыре орудия поставлены были в передней линии в небольшом укреплении; позади меня расположился прусский батальон под командой капитана Гунта. Вправо от меня была главная батарея, занятая ротой великого князя (Константина Павловича?) и выстроенная на одном из семи возвышений, составлявшая центр позиции и вместе угол, ибо тут правый угол несколько загибался назад, так что гвардия расположенная в самом центре позади, составляла базис треугольника. Около 8 часов вечера показались перед линией нашей колонны войска и до нас дошла канонада, начавшаяся за Бауценом и приближавшаяся к нам постепенно, так что несколько ядер упало и на мою батарею. Когда стало смеркаться, на нашу линию перешли войска, сражавшиеся днем под самым Бауценом, и составили передовую цепь почти у самой моей батареи, так что и наши, и французы ночевали от батареи моей не далее как в саженях ста. Разумеется, ночь для нас была не очень покойна, и, дабы лучше судить об этом предмете, приведу здесь случай с нашим адъютантом, подпоручиком Тиманом-старшим.[217] Он был послан с приказанием к линии и вместо своих заехал в колонну французов. Его наиболее обманул оклик, сделанный ему на немецком языке (в этой колонне были и саксонцы): «Wer da?» «Freund!» – отвечал Тиман; вместо ответа кто-то схватил его лошадь под уздцы, и через две минуты он уже стоял перед французским генералом, ужинавшим в своем каре. Тот пригласил его разделить с ним ужин, а потом отправил его за свою линию. После Тиман рассказывал, что 8-го числа пленных наших у французов было очень немного и большей частью раненые. Так как Тиман был сын друга и любимца графа Аракчеева, то на другой день, когда он не явился перед товарищами, все мы считали его убитым, и Аракчеев при самом начале перемирия велел справиться между пленными, взятыми у нас французами, нет ли в числе их Тимана, и получил утвердительный ответ; тогда по воле государя отправлено было ему 50 червонцев, но оные через два дня возвращены с известием, что Тиман скрылся. Это нас очень удивило, ибо тогда он еще не явился, но дня через три спустя пришел к нам переодетый студентом. Около Дрездена при пособии одного немца удалось ему с одним прусским офицером переодеться и пробраться в Богемию, где он явился к начальнику австрийских войск. Этот, как рассказывал Тиман, долго колебался, что с ними делать: следовало ли их возвратить французам или отправить в русскую армию? Наконец решился на последнее, но, кроме пропускного билета, не дал никакого пособия, и они во время пути, питались подаянием.

9 мая, в день моего рождения, едва стало рассветать, я приготовился приветствовать французов заревым выстрелом. Но, заметив, что колонны находятся на походе обратно к Бауцену, я поопасался своим выстрелом произвести тревогу по линии; когда же совершенно рассвело, то предо мной не осталось и следа неприятеля. Цепь наша тотчас стянулась за линию.

Укрепление, доставшееся мне на долю, отстояло саженей на 1000 от Бауцена. Линия шла косвенно: левый фланг упирался в горы и был от города не более как на 500 сажень, а передовая батарея едва ли отстояла от города на 300 сажень, так что ее выстрелы достигали на дрезденскую дорогу за Бауцен. Бауцен лежит на высоте, и французская позиция, кроме упомянутой батареи, доминировала нашу; но нас защищали от выстрелов – отдаление и речка, протекавшая у самого города.

Поутру, часу в восьмом, французы повели атаку на наш левый фланг, и по горам, покрытым лесом, загремела ружейная перестрелка; со стороны французов видны были две небольшие пушчонки, что составляло живописную картину для нас. Но потом пушечная пальба стала приближаться к нам, а так как перед моей батареей не было видно ни пехоты, ни кавалерии, то предполагать должно было, что приближается одна артиллерия. Неприятель спустился с гребня высот, прилегающих к Бауцену, и за городом, точно чешуя, серебрился блеск от ружей пехоты. Выстрелы стали достигать до меня, и у меня убило двух человек у орудия левого фаса моего укрепления. Узнав, что против нас действуют гаубицы,[218] и зная, что они фланкируют мой левый фас, тогда как мои выстрелы не могли доставать до французской батареи, я приказал два орудия перевезти за ров и поставить в поле, а людям приказал прилечь в ров. Подозвав капитана Гунта, я объяснил ему, что он может отвести свой батальон подалее от выстрелов, ибо французских войск, кроме батареи, перед нами не видно и, кроме того, находится еще река, которую без переправы перескочить нельзя, следовательно, при малейшем движении он всегда будет иметь время приблизиться к батарее, – он это исполнил.

Еще 8 мая (1813) вечером, когда я только что был поставлен на позицию, подскакал ко мне конно-артиллерист в солдатской шинели и в солдатской амуниции и закричал:

– Где командир батареи?

– Что тебе, брат, надобно? – спросил я.

– Кстати, ты меня назвал братом. Будем же им действительно! Я – подполковник Марков![219] – отвечал артиллерист. – Вот моя рота позади вас, саженей двести. Прошу полагаться на меня. Мы в самом центре, и, верно, жутко придется вам. Когда не выдержите, захотите отдохнуть, пожалуйста, тогда дошлите до меня, я и без приказания сменю вас! – И, подавши мне руку, он поехал к своему месту.

9-го числа, когда я перевез два орудия из-за бруствера за ров, а людям приказал одним – спуститься в ров, а другим, правого фаса, – присесть за бруствер, чтобы их напрасно не тревожили неприятельские выстрелы; сам я перешел вперед, за правый фас моего реданта,[220] и, упершись спиной на вал, наблюдал, что делается у французов, и любовался картиной сражения на горах. Вдруг вижу, с левого фланга едет шагом по линии генерал-майор Костенецкий,[221] в эти два дня командовавший артиллерией гвардейского корпуса; не доезжая сажень 50 до моего укрепления, он, вынув саблю из ножен, пустился ко мне в галоп. Зная множество различных проказ за ним, я не удивился этому, но не мог придумать, чтобы это значило. Шагах в десяти от меня он поехал опять шагом и саблю вложил в ножны. Откачнувшись от бруствера и обойдя спереди ров, я пошел к нему навстречу и в эту самую минуту между им и мной упало французское ядро, дало рикошет и полетало далее. Лошадь Костенецкого уперлась и подалась несколько назад, а он, дуя ее кулаком по голове, хладнокровно мне говорит:

– Я было скакал, чтобы вас изрубить. Но теперь прошу у вас извинения: я думал, что вы трусите! Вижу теперь, что вы бережете людей ваших. Это благородно! Пожалуйста, стойте, где и прежде стояли. Очень хороший пример для прислуги вашей!..

Поговорив еще немного со мной, Костенецкий поехал далее.

За этим следовало еще приключение. Начальник прусских войск генерал Пирх,[222] под командой которого состоял капитан Гунт, объезжая свою линию, спросил его, зачем он так далеко стоит от батареи, вверенной его охранению. Тот отвечал, что артиллерийский начальник велел ему отойти. Он пришпорил лошадь и подскакал к укреплению; я и его встретил, подобно Костенецкому.

– Скажите мне, пожалуйста, – спросил Пирх, – отчего вы не приказываете стрелять, когда у вас неприятельская батарея перед лицом и которая так сильно всех нас беспокоит?

– Ужели прикажете мне податься вперед, перед линией, – отвечал я, – я буду жертвовать людьми совершенно бесполезно, так как мои орудия не достают до французов!

– Сомневаюсь! – сказал Пирх. – Я согласен, что выстрелы могут быть неполные, но чтобы они не долетали до неприятельских батарей, когда его выстрелы далеко перелетают за нас, это невероятно!

Я тотчас же приказал сделать выстрел из единорога – и гранату в виду нашем разорвало по сю сторону реки, у подошвы Бауценских высот.

– Вижу, – сказал Пирх, – что и генерал не должен спорить с артиллеристом, знающим свое дело!

– Если вы, генерал, разрешите мне выдвинуться вперед, тогда…

– Нет! – перебил он меня. – Этого я не вправе сделать! Мы должны ждать, что будет далее вперед! Но кажется, что нам не придется долго ждать!

– Напротив, – возразил я, – не думаю, чтобы эта атака на наш фланг была действительная, мне кажется, что это одна маска!

– Из чего вы это заключаете?

– А вот посмотрите пристально на высоты и замечайте, какая блестящая полоса извивается по гребню гор и двигается все более и более к нашему правому флангу, хотя войска и не видно!

Он стал смотреть в подзорную трубу и, удостоверившись в правильности моих замечаний, сказал, что сейчас пошлет известить о сем кого нужно. Пока мы разговаривали с Пирхом, пальба стала уменьшаться и наконец совершенно прекратилась.

Часу в двенадцатом из обоза приехал ко мне верхом мой денщик Василий и привез полуприготовленный бифштекс, несколько сухих щепок, чайник с кофеем и спросил, где прикажу разогревать.

Указав ему на ров, я послал к капитану Гунту пригласить его ко мне. Он думал, что зову для совещания, и удивился, когда я объявил ему об обеде. Он признался, что уже два дня, кроме черствого сухаря и воды, у него ничего во рту не было, ибо накануне он в числе прочих дрался под Кенигсвартом;[223] но еще более удивился, когда я ему сказал, что я ни разу не оставался без обеда и что мой денщик, в какое бы время ни было, в самом пылу сражения, всегда меня отыщет и привезет что-нибудь, и в доказательство моих слов я привел настоящее обстоятельство, что он поехал из обоза, отстоящего от нас почти за милю, когда пальба еще не прекращалась, и поэтому не мог знать, что не попадет под выстрелы.

Французы дали нам преспокойно пообедать, но в половине третьего открылась новая великолепная картина: подобной в другой раз в жизни не пришлось мне более видеть. Я сказал выше, что правее меня, на одной из высот, находившейся в центре или на углу линии, в таком расположении, что высоты, понижаясь одна перед другой, шли в прямом направлении назад линии; там, на углу линии, построено было укрепление, на котором была расположена батарейная рота его высочества, и оно отстояло от меня не более 150 или 200 сажень. Перед фронтом батареи на дистанции с версту был лес. Во рву перед нашей артиллерией залегли гвардейские егеря. Внезапно со стороны французов вскачь справа и слева от леса понеслась конная артиллерия и, остановясь на половине дистанции против нашей главной батареи, открыла самый учащенный батальный огонь. В то же самое время перед нами на горах появились густые колонны, неподвижно утвердившиеся на высотах, а внизу оных началась переправа, и открылся сильный пушечный огонь по сю сторону реки, – к нам. За конной же артиллерией, когда несколько прочистился дым и уменьшилась пальба, как из земли родились, стояло 5 или 6 пехотных колонн, видимо, скрывавшихся до сего времени в лесу. Все эти колонны двинулись на нашу главную батарею, и впереди колонн шагом, верхом на белой лошади, подбоченясь ехал в синем плаще генерал. С нашей стороны посыпалась как град картечь, и егеря бросились из рва в атаку. Мимо меня в этот момент проскакало 12 орудий нашей конной гвардейской артиллерии и 8 орудий прусских, которые, выехав сажень 50, заняли почти весь промежуток между мной и главной батареей; но и мне можно было открыть огонь.

Тут открылся совершенный ад. Я полагаю, что в самые первые минуты взорвало 5 или 6 ящиков или фур. Пальба длилась уже около часу, как опять мимо меня потянулась пешая батарейная рота полковника Либштейна,[224] и я решительно не знаю даже, где бы он мог занять место, думаю, что должен был заменить конную артиллерию. Но в тот момент, когда она проходила линию, с высоты, где была прежде рота его высочества, во фланг наш направились французские выстрелы, и у Либштейна вдруг взорвало два ящика. Сам Либштейн, пеший, подбежал ко мне и, усевшись за бруствер, закричал:

– Скажите мне, ради Бога, что из этого будет?

Как ни суетился я около своих орудий, но не мог не рассмеяться и отвечал:

– Не знаю; но что-то недоброе!

В эту минуту подскакал адъютант и объявил мне и Либштейну приказание – немедленно сняться, идти назад и примкнуть к кавалерии, которую мы уже нашли отступающей колоннами, но с расстановкой, время от времени. Тут же примкнула к нам рота его высочества с 11 целыми и одним подбитым орудиями; она едва успела сняться с высоты и уйти от французской пехоты. Все мы потянулись в Гохкирхенское ущелье.

Сражение происходило в самый ясный и прекраснейший весенний день, 9 мая 1813 г., и кончилось часу в 5-м или 6-м вечера. Счастье наше, что у французов не было легкой кавалерии, а то во время нашего отступления понесли бы мы огромный урон, но зато их артиллерия самым ужасным образом провожала нас. Тиман, который в это время находился еще в плену, в Бауцене, после рассказывал нам, что на высотах, где мы видели большие неподвижные колонны, собраны были в толпах окрестные поселяне, служившие маской для усиления числительности неприятеля.

Когда мы входили в Гохкирхенское ущелье, князь Яшвиль, начальник артиллерии, приостановил было нашу роту, свернувшуюся уже в одно (орудие), и велел нам занять высоту для прикрытия ретирады, но, усмотря за нами роту Либштейна, отпустил нас следовать далее, и расположил для той же цели батарейные орудия.

Ретирада наша безостановочно продолжалась до Швейдница. Тут узнали мы, что заключено перемирие,[225] и подались еще далее. Государь и гвардия расположились в Петервальде; штаб гвардейской артиллерии стал во Франкенштейне, а наша рота заняла деревню Шенгольде. Здесь я получил записку от генерал-майора Эйлера, нашего бригадного начальника (но в то время начальствовавшего над артиллерийским резервом, состоящим из 18 рот), приглашавшего меня к себе в замок Петольц, за Франкенштейном. Когда я приехал к нему, то он просил меня быть ему помощником и взять в мое управление его канцелярией. Тут мы простояли до окончания перемирия, т. е. до 3 августа 1813 г.

Замок Петольц, верстах в четырех от Франкенштейна, куда было перенесено временно управление прусской Силезии, лежит у подошвы Богемских гор и занимает прелестное местоположение. Не помню теперь имени хозяина, но замок изобиловал всевозможной сельской роскошью. Оранжереи, парники, прекрасное и удобное помещение. В распоряжении генерала было два или три комплекта музыки. Меня все, как обыватели, так и подчиненные генерала, почитали и называли его правой рукой. Я затеял по воскресеньям в Петольце собрания и фейерверки, и к нам с разных сторон, кто пешком, кто в экипаже, непременно к четырем часам стекались прелестные пруссачки и там оставались до фейерверка, который по моему распоряжению всегда отсрочивался как можно позже…

3 августа из Силезии мы пошли горами в Богемию и вышли на Теплиц…

13 августа вечером подошли к самому Дрездену, и по всему казалось, что произойдет жаркое сражение: войска подходили со всех сторон.[226] Тут мы впервые сошлись с австрийцами. Ночью пошел проливной дождь, и к утру 14 августа из черноземного грунта сделалось совершенное болото, и я, не преувеличивая нисколько, говорю, что кирасиры, собственно, по этой причине по нескольку раз переменяли свою позицию, отыскивая более твердое место, где бы лошади не утопали по колена. Со всем тем, однако же, началась перестрелка, довольно слабая, под самыми стенами Дрездена. Дождь продолжал лить весь день и 15 августа; в этот день Эйлер отдал мне приказание отправиться к самому Дрездену, в цепь стрелков, отыскать там генерала Рота,[227] который просил дать в его распоряжение несколько легких орудий, спросить, сколько ему надо, и если не более одной роты, то чтобы я отыскал подполковника Тимофеева[228] и его роту отвел бы на то место, куда укажет Рот. Здесь мне в первый раз пришлось слышать визг пуль. Генерала Рота я отыскал в кустах, в самой передней линии стрелков, и обратился к нему с объяснением, зачем я явился. Он с живостью мне сказал:

– Ради Бога, батюшка, дайте скорее артиллерию!

– Где же прикажете ее поставить? – спросил я. Рот указал мне на небольшое возвышение, с которого можно было стрелять продольно, по аллее, в конце которой строились французские колонны. Я поскакал от него к Тимофееву, привел его на указанный путь и подъехал к Роту, чтобы донести об исполнении.

– Скажите мне, пожалуйста, вы, верно, не адъютант? – спросил меня Рот.

– Никак нет, ваше превосходительство, – отвечал я, – я состою по особым поручениям при моем генерале.

– Ну видите, что я угадал, – сказал он, – адъютант с этим делом в другой раз не пустился бы сюда!

В это время мимо меня просвистало несколько пуль.

Не знаю, какая была причина гнева Рота на адъютантов.

18 августа началось отступление от Дрездена,[229] 1-я гвардейская дивизия еще накануне, с вечера, отошла по шоссе к Теплицу и наблюдала дорогу из Пирны, а 2-я дивизия и впереди ее резервная артиллерия пошли ущельями гор на Дило-Донвальц, возле которого имели ночлег на 17 августа.

Часть VI***1813

Трудности похода. – Граф Остерман-Толстой. – Обед 30 августа. – Второе пиршество союзников. – Лейпцигская битва. – Плен князя Трубецкого. – Стоянка во Франкфурте. – Шалости офицеров

Не знаю, как сильнее выразиться насчет этой дороги, иначе как выражался о ней в кругу нашем полковник барон Таубе,[230] командир 1-й бригады и 1-й батарейной роты:

– Это такой дорога, по которой и один раз ходить не можно, а мой рота там была два и осталась жива!

Представьте себе из кремня, вырубленный уступами ящик, по которому может идти в ширину только повозка саксонского крестьянина. Полотно, или основание, этого ящика от поверхности углублено местами до двух и даже до трех саженей на поверхности, тропинка, удобная для одного пешего, и затем густой сосновый лес. Не должно забывать о спусках и подъемах с горы на гору, так сказать непрерывных, до самого почти Теплица. Само по себе разумеется, при такой дороге и при таких препятствиях движение наше не могло обойтись без ломок. Сломается ось, колесо у ящика или под орудием, дабы не задерживать задних, поднимали из ящика, т. е. с полотна дороги, на руках поврежденное, но не прежде, пока не вырубали наверху окраин дороги деревьев, расчищали площадку и делали от нее спуски. Но взамен этих трудностей там, где дорога несколько выравнивалась, вид книзу представлял картину, едва ли воображаемую. Наш путь лежал по самому хребту горы, а теплицкое шоссе идет по отлогостям оных к Эльбе, и там, где хотя несколько просвечивался лес, мы могли видеть как на ладони все, что происходило на шоссе.[231]

Кому неизвестно, как 1-я гвардейская дивизия и основа 2-го пехотного корпуса на плечах своих удерживали натиск Вандамма[232] до Теплица и как полки Преображенский и Семеновский, бросившись на две стороны, направили свои удары на смутившегося неприятеля и подавались шаг за шагом к Теплицу. Это все без подзорной трубки можно было разглядеть, как игру в шахматы. Я в это время ехал сзади роты его высочества, где случайно попал фургон английского генерала Вильсона,[233] находившегося при главной квартире армии. Разумеется, при подобных обстоятельствах скоро знакомишься, и мы разговорились в особенности о предмете, который больше всего нас всех тревожил. Когда приходилось через прорезь леса видеть шоссе, заметно было, что 1-я дивизия отошла уже вперед нашей, т. е. находилась ближе к Теплицу, чем мы; то зная, что дефиле наше оканчивается пред самым Теплицом, то если дивизия не удержится и неприятель конец дефиле займет незначительным отрядом, то он всех нас поодиночке заберет. Не знаю, помнит ли теперь кто, но я помню очень хорошо, что Вильсон говорил нам между прочим, что в его экипаже находятся бумаги и документы, весьма важные для воюющих держав, и если бы случилось таковое несчастие, о котором мы предполагали, то просил нас, чтобы мы расхватали его бумаги, бросились бы вправо, лесами, стараясь выбраться к Праге, и там передали бы эти бумаги главному начальству, отнюдь не выдавая оных французам.

Наконец часу в седьмом вечера выбрались мы на ровное место и нашли 1-ю дивизию тоже почти у самого нашего выхода. Повидавшись с нашими товарищами и поздравив их с победой, мы пошли тотчас за Теплиц, а их оставили перед городом. Тут мы видели раненого графа Остермана-Толстого[234] (а в горах с нами вместе несли на носилках Моро[235]). О графе Толстом тут же был рассказан анекдот.

Когда ему раздробило руку выше локтя, он упал без чувств и был вынесен за линию; пришедши в себя, увидел, что несколько лекарей толкуют по-латыни о том, как следует ему отнять руку. Молодой лекарь конногвардейской артиллерии Кучловской[236] сказал своим товарищам:

– Напрасно, господа, толкуем по-латыни, граф ее лучше нашего знает!

– Ты, молодец! – сказал граф. – На, режь ты, а не другой кто! – И предоставил ему сделать операцию.[237]

В то время, когда кончилась операция и делали перевязку, подъехал к группе князь Меншиков,[238] бывший тогда еще в чин штабс-капитана и флигель-адъютантом, и с видом жалостливого участия обращается к Остерману с вопросом:

– Как вы себя чувствуете?

– Voyez, prince, – отвечает граф, – quelle mésaventure m’est arrivée! Donnez moi une prise!.. (Посмотрите, князь, какая случилась со мной неприятность! Дайте мне табаку понюхать!..)

Лет 30 спустя мне пришлось слышать от самого Алексея Петровича (Ермолова), что ему под Кульмом гораздо было труднее управиться с Остерманом, нежели с французами![239] В пылу сражения граф постоянно стоял перед фасом-каре, обращенным к Дрездену; но французы с противной стороны, в обход каре, готовились вести атаку.

– Тогда, – говорит Ермолов, – я спешил объявить это Остерману, приглашая отдать каре несколько назад!

– О! Это мне никогда даром не проходит! Ни на шаг назад! – кричал граф. – Вы все трусы! Стоять и умирать на месте!..

– Так что, – продолжал Ермолов, – мне едва не приходилось его тащить!..

Когда мы прошли за Теплиц, лошади под артиллерией почти во всех ротах, исключая гвардейских, были до такой степени изнурены, что мне никогда не случалось в другой раз встречать. Они садились на задние ноги, подобно собакам, и слышан был от них стон, похожий на вой!.. Это обстоятельство столь покажется невероятным, что я вынужден объяснить его. Я уже говорил, что дефиле имело основу кремнистый камень. Лошади с первых шагов при спусках с гор, привыкшие упираться задними ногами, теряли подковы, не имея чем заменить их, а повторяя это, почти на каждых десяти саженях одну и ту же операцию, так утрудили задние ноги, что наконец не могли на них держаться. В ротах же гвардейской артиллерии еще с зимы 1812 г., был большой запас подков, хранившихся в передках при орудиях, при зарядных ящиках, в торбах, что давало возможность на месте подновлять ковку. Это сберегло лошадей, так что после Кульмского дела, 18-го числа бывшего, все роты гвардейской артиллерии выведены были в полном своем составе вместе с войсками на парад 19 августа 1813 г. и представились в блестящем виде, к удивлению государя…

19 августа, после бывшего парада, капитан Демидов, командовавший 2-й легкой ротой, в которой я числился, по какому-то неудовольствию отрапортовал себя больным. Эйлер предписал мне отправиться к роте и вступить в командование оной, что и продолжалось во все время стоянки нашей под Кульмом с лишком две недели.

30 августа гвардейская пехота и пешая гвардейская артиллерия, в день ангела государя, давала обед прусской гвардейской пехоте и артиллерии. С офицеров было взято по 50 рублей ассигнациями с каждого. Распорядителем праздника был флигель-адъютант Сипягин.[240] Моя рота была расположена у селения, названия не помню, и тут была моя квартира. Позади моего дома находилась большая мазанковая рига. Эта рига была главным средоточием торжества. Сперва все стены, кроме столбов, были вынуты, а потом к обоим концам пристроили дуги, а к центру еще особенно приделан (навес); все это составило галерею из одних столбов. Столбы до потолка увились зеленью, и посредине был поставлен стол в три аршина ширины, так что поперек стола могли свободно есть три особы; в полукруге столы были поставлены так, что собеседники сидели с одной только стороны и все были обращены лицами к главному столу. Люстры и арматура снаружи были сделаны из ярких цветов, добытых в Праге. В интервалах между столбами перед обедом были расставлены по два гренадера Павловского полка. У переднего фасада стояла в карауле рота Преображенского полка, со знаменем и хором музыкантов того же полка, а позади галереи, в трех местах, хоры других гвардейских полков. Песенники всех полков были собраны тоже позади галереи. Гости наши собрались в два часа, а государь прибыл в три. За столом занимали места: император австрийский в средине, прусский король справа, государь слева от него; возле прусского короля сидел Барклай де Толли, возле государя – князь Шварценберг;[241] за Шварценбергом – великий князь Константин Павлович, а за Барклаем – прусский принц;[242] за офицерскими столами сидели одни пруссаки, а мы прислуживали и угощали гостя соответственно тому роду войск и оружия, к которому принадлежал угощаемый: так, гренадеры выбрали гренадер, егеря – егерей, саперы – сапер и т. д., на мою долю пришелся артиллерист. В самой средине обеда, в нескольких шагах от галереи вспыхнул огонь в строении, занимаемом кухней. Государь встревожился и сказал великому князю по-русски:

– Нет ли опасности?

– Здесь Эртель,[243] ваше величество! – отвечал великий князь.

Государь и все русские, понявшие остроту, расхохотались. (Эртель – известный петербургский обер-полицеймейстер, а тогда генерал-полицеймейстер в армии.) И действительно, менее нежели в четверть часа гвардейцы по бревну разобрали горящее здание и разнесли в сторону, оставив напоказ печь, кастрюли и поваров.

После обеда государь обходил как гостей, так и угощавших и с каждым милостиво разговаривал, чем так очаровал иностранцев, что они по отъезде государя со слезами припоминали каждое сказанное им слово. Прусский же король занялся слушанием песенников наших, где главным рожечником (играющим на рожке) был моей роты бомбардир Минаев, и он его заставлял несколько раз проигрывать и повторять обычные при русских песнях «solo», так что через неделю мой Минаев от истощения в груди отправился на тот свет, а потом через несколько дней за усердие его были присланы две медали: одна золотая – от австрийского императора, а другая серебряная – от прусского короля. Сделавшиеся достоянием роты, медали эти были обращены к образу в память покойного.

5 сентября 1813 г., в день ангела императрицы,[244] на том же месте гвардейская кавалерия наша угощала прусских кавалеристов в присутствии монархов и военачальников. Этот пир кончился весьма плачевно. Когда государи отбыли, офицеры продолжали свое угощение; головы разгорячились; началась проба лошадей и скачка через барьер. Командир прусского гвардейского уланского полка, молодец лет 30-ти, без кивера и без сабли пустился перескакивать какую-то преграду и на самом взносе лошади сорвался с нее и тут же убился до смерти. Это произошло в виду нашем.

4 октября сражение под Лейпцигом[245] уже было в полном разгаре, а мы находились в резерве и варили кашу; часу в двенадцатом приказано было опрокинуть котлы и на рысях всей артиллерии идти вперед. Это был тот самый момент, когда французы, бросившись на гвардейскую батарейную роту графа Аракчеева, проскакали ее и устремились к государю. Государь приказал своему конвою отразить эту атаку – и батарея была спасена.

Офицеры этой роты, и в особенности подпоручик Тиман – младший,[246] рассказывали после подробности сделанного на них удара. Французские конно-егеря бросились вскачь на батарею и, проскакав в интервалах между орудий, понеслись далее, а задние стали рубить канониров и приступили уже к управлению пушками. В это время он, Тиман, бросился на землю, и через него перескочило уже несколько всадников, как вдруг стали поворачивать орудие и хоботом лафета прямо на него!.. Он вскочил, перебежал на другую сторону орудия и опять бросился на землю. Не прошло пяти минут, как французская кавалерия обратилась назад, а за ними наши казаки – и опять несколько лошадей перепрыгнули через него, но ни одна не задела его копытом. Он лежал ни жив ни мертв и остался невредим. Другой офицер этой роты, прапорщик князь Трубецкой, попался уже в плен, и один кавалерист, взяв его за воротник, тащил его за собой. Но их обскакали сперва французы, за ними казаки, а вслед за последними подоспел нашей же гвардейской артиллерии поручик Ярошевицкий,[247] который в этот день был командирован на ординарцы к начальнику артиллерии. Князь Яшвиль находился за болезнью в отсутствии, а его место во время Лейпцигского сражения заступал начальник его штаба генерал-майор Сухозанет, распорядившийся и нас подвинуть вперед в самый необходимый момент, так что этим делом обратил на себя особенное внимание государя. При нем-то и был Ярошевицкий. Желая отличиться в глазах самого государя, он пустился в атаку вместе с казаками и имел случай отбить князя Трубецкого у француза, ударивши последнего по руке шпагой. Пока все это происходило, Сухозанет распорядился, чтобы на то место, где была расстроенная рота графа Аракчеева, поставить нашу роту и немедленно подать ее вперед. Это было перед деревней Вахау. Лейб-гвардии Финляндский полк в то же время пустился бегом для занятия этой деревни и, не доходя оной, взял несколько вправо; мы тотчас открыли огонь. Каково же было наше удивление, что предметы, против которых были обращены наши орудия, были: Ярошевицкий и князь Трубецкой, быстро к нам приближавшиеся, один – на лошади, а другой – пеший, с бледным и длинным лицом! Князь Трубецкой между товарищами слыл большим нувелистом; вращаясь всегда в кругу генералитета, в корпусной и дивизионной квартирах, он всегда первый доставлял нам политические и придворные новости. В настоящем случае Ярошевицкий в коротких словах спешил нам объяснить, как он спас Трубецкого и поскакал к Сухозанету. Трубецкой молчал и никак не мог прийти в себя, так все это быстро сделалось, а мы, вместо того чтобы пожалеть бедного товарища, стали подшучивать над ним:

– Зачем туда ходил? Не разузнал ли чего? Что у них нового? Кто у них там командует? и т. д.

Я забыл сказать, что Демидов, мой капитан, выздоровел и командовал опять ротой. Уже часа два, как мы продолжали пальбу, раздался голос одного бомбардира:

– Капитана убили!

– Которого? – закричало вдруг несколько голосов.

– Демидова!

– Ну, хорошо еще, что не Жиркевича! – кто-то отвечал на это.

Вышло, что под Демидовым была убита лошадь, и он, освободясь из-под нее, хладнокровно подошел ко мне рассказать этот случай.

5 октября мы простояли все на том же месте, а 6-го нас подняли, когда еще не рассветало, и приказали быть в готовности. Едва показался свет, нас отделили от гренадер, выстроили три роты в колоннах в одну линию и двинули вперед. Перед нами уже было несколько рот еще впереди, а в интервалах между ними гвардейская пехота. При первых лучах зари пальба уже загремела по всем направлениям, а войска двигались точно на маневрах, стесняя круг свой к одному центру – Лейпцигу. Погода была ясная, но дул сильный ветер, резкий и холодный. Часов в девять прискакал к нам государь в мундире Семеновского полка, в шляпе, закрытой клеенкой, и без султана. Мы стояли в это время на небольшом возвышении; орудия были сняты с передков. Государь остановился, стал смотреть в подзорную трубу на происходившую битву и, когда посмотрел вправо от нас, вдруг вскричал:

– Что это там делается? Я, право, разобрать не могу!..

Это восклицание заставило нас всех пристально посмотреть в ту сторону, куда он глядел. Мы ничего не могли разглядеть за дымом, но заметили только, что на этом пункте, с нашей стороны, вдруг прекратилась пальба, а потом, когда дым несколько расчистился, мы могли различить, что какая-то масса войск очутилась позади общей линии нашей, так что первая мысль государя и наша была, что французы, сделав сильную атаку, осадили наших и теперь, заняв их место, с оного начнут по ним стрелять. Государь послал кого-то немедленно узнать, что это значит, и стал еще внимательнее рассматривать в подзорную трубу. Едва прошло десять минут, как прискакал капитан князь Голицын[248] в мундире Семеновского полка, имея руку на перевязи; бросив повод лошади, он соскочил с нее, подбежал к государю и подал ему какой-то лоскуток бумаги. Государь спросил его:

– Что это, ранен, князь?

– Ничего, государь. Только оцарапан, – отвечал он.

Тогда государь прочел записку и, обратясь к нам и другим, тут стоявшим, с веселым лицом сказал:

– Вот вам разгадка! Это саксонцы перешли на нашу сторону,[249] пишет граф Бенингсен! Ну, что, князь, здоров граф? – И с этими словами государь галопом поскакал в ту сторону, откуда приехал Голицын.

В этот день нам не пришлось сделать ни одного выстрела, но несколько французских ядер долетало до нас, и не без вреда для роты. Эту ночь мы провели на месте сражения, а 7 октября рано утром, обойдя слева Лейпциг, пустились вслед за французами и через два дня перестали бивуакировать, а стали располагать свои ночлеги на тесных квартирах.

Мы шли на Веймар, Мейнинген, Вюрцбург и Ашаффенбург и около Мейнингена уже так отдалились, или, лучше сказать, отстали от французов, что нашим ротам отводились квартиры по крайней мере верст на пять в сторону от дороги, в горах, а орудия оставляли на тракте. Обыватели этих мест до нашего прихода не видали русского солдата и имели о нем понятие, как о людоеде. Когда мы объявили им, что мы – русские, они этому верить не хотели, называя нас пруссаками и ссылаясь в этом случае на то, что мы объясняемся с ними по-немецки.

Около Вюрцбурга нам пришлось проходить около самой цитадели, где еще оставался французский гарнизон, который не препятствовал нам пройти. 1 или 2 ноября мы прибыли во Франкфурт-на-Майне. Под Лейпцигом командовавший 1-й ротой полковник Базилевич был легко ранен; между тем капитаны Лодыгин и Демидов произведены были в полковники, Лодыгин – за Кульм, а Демидов, старше его, – за Лейпциг, чем почел себя обиженным, и Лодыгину, как старшему, поручена была бригада и рота его высочества; мне же велено вступить в командование 1-й легкой ротой, и с ней я вступил во Франкфурт один из бригады при гвардии; прочие же роты оставались версты за четыре в Оффенбахе.

Мне отвели квартиру против самой ратуши у одной вдовы, хозяйки большого торгового дома, по фамилии Менони ди-Петро. Этот дом имел свои конторы, кроме Франкфурта, в Лионе и в Лейпциге; в последнем городе в доме ее квартировал взятый в плен саксонский король.[250]

Когда я прибыл на квартиру, хозяйка дома встретила меня у подъезда и повела в парадные комнаты, предоставляя их в мое распоряжение. Но я усиленно ее упросил, чтобы мне дали две или три комнаты в стороне, и прибавил, что мне больше всего нужнее кухня, ибо я, как начальник роты, держу стол для своих офицеров. Насчет комнат мне была сделана уступка, но насчет кухни как хозяйка, так равно и главный поверенный по делам, решительно отказали, утверждая, что это будет для них большая обида, если я откажусь от их стола. Тут для большого их вразумления я объявил, что у меня в роте пять человек офицеров и что это еще не вся моя компания; что в Оффенбахе квартирует целая наша бригада и что каждый мой товарищ, приезжая во Франкфурт, непременно будет останавливаться у меня, а когда придет бригада для парадов, то наберется у меня офицеров человек до двадцати. Но все это ни к чему не послужило. Хозяйка и поверенный настояли на своем и просили только об одном, чтобы часа за два до обеда объявлять, сколько персон обедают, а все прочее предоставить им на их усмотрение. И точно. Я квартировал во Франкфурте до 30 ноября 1813 г.: мои ротные офицеры каждый день со мной обедали; каждый день два или три гостя являлись из Оффенбаха, разделяли нашу трапезу, и постоянно обед состоял из пяти блюд с таким количеством бутылок старого рейнвейна, что мы всегда часть отдавали нашим денщикам. В продолжение нашей стоянки раз пять или шесть были парады, и хозяйка всякий раз отправляла на место парада целые корзины с винами и закусками, прося только для принесения их людей, и со всем тем в день выхода моего из Франкфурта хозяйка меня провожала как сына, со слезами на глазах, далеко за город. В мое распоряжение предоставлена была ложа в театре, я был записан членом в клубе, и когда хозяйка заметила, что я не курю табаку, но мои гости курят и не выпускают трубок из рта, то каждый день приносила ко мне в кабинет по фунту турецкого табаку. Едва вставал я поутру с постели, которую убирали каждый день тонким постельным бельем, и выходил в кабинет, там уже стоял стол с кофе и полудюжиной чашек. На другом столе лежали всех сортов писчая бумага, полящика карандашей, гусиных новоочиненных перьев, коробки с вакшафом, турецким табаком, две или три пачки разных названий сигар; все это каждый день переменяли на свежее и новое. Тотчас являлся поверенный с вопросом, не нужно ли чего-нибудь для меня, сколько будет сегодня у меня обедать и к которому часу должен быть обед. Я иначе не соглашался обедать, как с хозяевами, и они принимали это за большую честь и удовольствие. Обед каждый день был ровно в час.

В моей роте офицерами были тогда поручик Стахович, подпоручики Понкратьев,[251] Попов[252] и прапорщик Похвиснев.[253] Чаще других навещали меня во Франкфурте два брата Тимана, Сумароков,[254] Лодыгин, Дунин-Барковский,[255] Дивов[256] и князь Горчаков. Последний более являлся к театру. В одном доме со мной квартировали прусский гвардейский офицер Шулцендорет и еще какой-то австрийский капитан. Первого я также приглашал к столу моих хозяев, а последнего даже вблизи никогда не видел. Это я все рассказываю для того, чтобы показать, до какой степени русские пользовались доверием и расположением франкфуртских обывателей. Молодость бывает не без шалостей. Все мы вообще, офицерство, куртизировали актрис в театре. Тогда там были две славные своим талантом: фрау фон Буш и Генриетта Миллер, первая к тому была еще красавица. В конце спектакля, играли ли наши любимые актрисы или нет, мы постоянно их вызывали, но, не довольствуясь еще этим, выходя из театра на улицу, к подъезду кричали:

– Виват фрау фон Буш! Виват Генриетта Миллер!

От театра до моей квартиры нужно было идти по главной улице, и, к каждому дому подходя, один из нас дергал колокольчик, дверь отворялась, дворник выглядывал в окно с вопросом: «Что угодно?»

– Виват фрау фон Буш! Виват Миллер! – кричали мы, и это повторялось всякий день.

Во Франкфурте были розданы некоторым лицам медали в память 1812 г.[257] и я надел ее 21 ноября. Мы выступили из этого города 30 ноября.

Из Франкфурта нам дан был маршрут прямо до Базеля. Мы шли через Дармштадт, Гейдельберг и Карлсруэ, но там нас вдруг остановили и расположили на кантонирквартиры.[258] Моей роте досталось стоять в городе Бренштейне, принадлежавшем собственно маркграфине Баденской,[259] матери императрицы Елисаветы Алексеевны. Во время этой стоянки я откормил своих лошадей, ибо там смело требовал удвоенную порцию фуража, потому что немцы нам ни в чем не отказывали, была бы лишь им выдана квитанция. Таким образом, я заготовил для роты более нежели на 200 талеров железных подков, и все это сошло с рук. Конечно, если бы впоследствии стали сверять квитанции с настоящей потребностью, то было бы плохо, но этого никогда не могло случиться, и никто из нас об этом не беспокоился.

Когда мы вновь пошли в поход, во Фрейбурге я находился с моей ротой один при гвардии; я парадировал мимо государя и австрийского императора. Лошади мои поотъелись и танцевали под музыку. При последнем зарядном ящике пристяжная лошадь сбила валек с крюка, и как это уже был конец войска, сзади не шло ни одного солдата, а за убылью в сражениях при этом ящике не было подручного, то я подскочил к ящику, слез с лошади, надел валек на крюк и поехал за ротой. Едва я отъехал несколько шагов, подъезжает ко мне граф Милорадович, командовавший гвардейским корпусом.

– Бог мой! – сказал он. – За что это государь велел вас арестовать?

– Не знаю ничего, – отвечал я, – может быть, за то, что лошадь сшибла валек у ящика.

– Жаль мне, очень жаль, – сказал граф и поехал далее.

Мы прошли город Леррах, и рота моя расположилась в деревне, верстах в четырех оттуда; тут же была дивизионная квартира Ермолова. Мы простояли два дня, и офицеры ездили взглянуть на Рейнский водопад; я же оставался дома, не имея ни желания, ни духу, так был убит новостью, сказанной мне Милорадовичем. В самый день происшествия приехал ко мне фельдъегерь с приказанием явиться к графу Аракчееву. Я несколько встревожился, но не испугался, ибо обдумал, что я не сделал ничего такого, чтобы Аракчееву могло быть поручено лично расправиться со мной. Когда я явился к графу, он меня встретил словами:

– У меня, Жиркевич, до тебя есть просьба! Но прежде скажи мне, за что на тебя прогневался сегодня государь?

– Может быть, государь признал за беспорядок, что лошадь под ящиком валек сбила?

– Не знаю, – сказал Аракчеев, – но все-таки, брат, нехорошо, ежели государь на кого сердится! А теперь вот в чем дело. Князь Андрей Николаевич Долгорукий[260] прислал ко мне сына своего для определения в службу. У меня никого нет близко знакомого, кому бы я мог передать и поручить юношу. Сделай для меня дружбу, возьми его к себе в роту и прими на свое попечение. Все, что ты для него сделаешь, отец его примет на свой счет, а я – на мой собственный! Вот молодец! Рекомендую его тебя!

Тут разговор обратился на посторонние предметы, и он меня, не задерживая, отпустил домой.

По возвращении моем, когда я все ожидал еще напророченного мне ареста, принесли мне высочайший приказ, и я, к удивлению моему, прочел, что мне вместе с другими, начальствовавшими на параде, объявлено высочайшее благоволение.

Как мне после рассказывал один из адъютантов Ермолова, развязка этого обстоятельства была следующая. Когда, пройдя мимо государя, я отправился далее, государь сказал вслух Милорадовичу:

– Прикажите арестовать командира роты!

Милорадович уехал, а Ермолов приблизился к государю и сказал:

– Я слышал, ваше величество, приказание ваше насчет штабс-капитана Жиркевича; осмелюсь ходатайствовать за него. Рота, которую вы изволили теперь смотреть, та самая, о которой я вам докладывал во Франкфурт, что вовсе не получает фуража для лошадей, а теперь вы изволили видеть, каковы лошади?

– Да, это правда твоя, Алексей Петрович, лошади сыты; но все-таки не в порядке, потерты и худо вычищены; да и к тому же людей много недостает в роте!

– Что лошади потерты, от этого избавиться нельзя, государь, – возразил Ермолов, – не ремонтируя роту от начала похода, это не вина командира, да и командиры один другого сменяют, а новые не могут отвечать за прежних.

– Ну хорошо, пусть будет по-твоему. Объявить в приказ командиру роты, как и прочим, благодарность! – сказал государь.

На другой же день был переведен в гвардейскую артиллерию командир 1-й бригады полковник Таубе. В начале кампании он был еще поручиком и адъютантом князя Яшвиля и в продолжение похода, переведенный в гвардию один за другим, до полковника, получал чины.[261] Под Бородином у нас был тоже полковник Таубе, Карл Максимович,[262] которого все офицеры без исключения любили и уважали и которому оторвало ногу. Сколько того любили, в такой же степени к теперешнему обратилась наша общая антипатия. Этого Таубе у нас иначе не звали как: «Керль-это-Керль!» – по ответу его на сделанный ему вопрос одним генералом о его имени и отчестве. Когда еще он не был назначен к нам командовать, но уже был произведен в полковники, то, проезжая раз по фронту нашей бригады, молодежь-офицерство встретило его и провожало криками: «Керль-это-Керль! Ату-его!»

Часть VII***1814

Франция. – Беспокойный мэр. – Служебные неприятности. – А. П. Ермолов. – Сражение под Бриенном

Наконец 1 января 1814 г. мы перешли Рейн, в Базеле, и вступили в пределы Франции. Когда мы шли немецкими провинциями, мы не находили для себя ничего странного, так уже мы свыклись и с говором, и с их обычаями, но на втором переходе услыхать кругом себя чистый французский язык было для нас особенной новостью.

Не припомню теперь именно, в какой деревне, рота, войдя и установя парк, стала расходиться по квартирам, меня встретил мой хозяин, деревенский мэр, со всем своим семейством, более состоящего из женского пола, ибо мужчины, вероятно, все попали в конскрипцию.[263] Обласкав всех, я стал расспрашивать мэра об их положении и просил его доставить нам, сколько нужно будет, фуража и хорошенько кормить людей в квартирах. На последний счет он меня обнадежил, а о фураже объявил, что во всей деревне овса нет ни зерна и ни за какие деньги достать его нельзя. Но мои фуражиры начали уже свое дело, и тут же фельдфебель мне объявил, что они нашли на кладбище большую яму, куда ссыпано значительное количество овса. Я расположился спокойно отдохнуть, но не прошло четверти часа, вбегает мэр и кричит:

– Разбой! Грабительство! Святотатство!

Начинаю его расспрашивать, в чем дело, хотя и догадываюсь о чем он кричит.

– Помилуйте, – говорит он, – ваши солдаты разрывают могилы наших покойников. Это неслыханное дело! Одни варвары в состоянии это делать!

– Погодите, не горячитесь очень, – возразил я, – мы постараемся все это расследовать.

Но мой мэр ничего не хотел слушать и еще более прежнего начал кричать:

– Разбой! Святотатство!

Объяснив ему все, что мне доложил фельдфебель, я добавил, что никакого святотатства тут не совершено, а что, напротив, его бы следовало арестовать за сокрытие фуража и за ложное донесение; но мэр, не принимая никаких объяснений, продолжал по-прежнему кричать на все лады, что мы варвары! На эти крики в комнату и к дому собралась толпа женщин с детьми, которые еще пуще мэра кричали. Вся эта сцена мне сильно прискучила, и, чтобы получить себе покой и положить этому конец, я обратился к юнкеру князю Долгорукову[264] и сказал ему, указывая на мэра:

– Возьмите этого человека и расстреляйте его за деревней!

Долгорукий взял его за воротник и потащил из комнаты, и вдруг куда девалась у француза прыть. Затрясся, побледнел; жена его и дочери бросились ко мне в ноги, умоляя о пощаде и обещая мне достать вдвое более фуража, сколько я требовал. Конечно, что вся это трагикомедия этим и кончилась, но, вероятно, осталась в памяти и передается, как предание, позднейшему потомству, как «варвар московит» хотел расстрелять мэра…

Во время похода на одном из переходов Ермолов, командовавший 2-й гвардейской дивизией, при которой всегда шла моя рота, подъехал ко мне, сошел с лошади и пошел со мной пешком.

– Ну, слышал ты новость, любезный сослуживец? Вам дали нового командира, да какого еще! Немца! Карла Таубе! Знаешь что? Шмерц разгонит всех моих сотоварищей и сослуживцев. Нет, любезный Иван Степанович, ни один из вас не останется с ним служить.

Я говорил выше о неудовольствии на меня Ермолова и о последствиях оного. Теперь я промолчал, но, едва лишь мы пришли на квартиру, рапортовался больным и более перед фронт роты не являлся.

Первое известие, которое получил о бригаде полковник Таубе, приехавший не совсем, но временно взглянуть на бригаду, был мой рапорт о болезни, и он немедленно сделал следующее распоряжение: полковника Лодыгина, командовавшего до сего времени бригадой и ротой его высочества и по прибытии Таубе сказавшегося больным, он немедленно перечислил к 1-й роте, но дал предписание не вступать в командование оной, прежде как по выздоровлении; по моему же рапорту для командования по фронту приказал прикомандировать к роте из роты его высочества штабс-капитана князя Горчакова 2-го. За этим на другой день назначил инспекторский смотр моей роте поутру, в 8 часов. Это было под городом Везулем. Лодыгин к роте еще не прибыл, а я к фронту не вышел. Таубе приехал на смотр верст за 25 и прямо к строю. Тут он спросил у князя Горчакова обо мне и может ли он меня видеть. Горчаков отвечал, что я не так болен, чтобы мог отказать ему в посещении. Тотчас после парада он и все офицеры вошли ко мне, и вместо приветствия Таубе грубо спросил меня:

– Вы больны, господин Жиркевич?

– Болен, – отвечал я.

– Чем?

Я назвал такую болезнь, что все присутствовавшие захохотали, ибо никто, да и я сам, этого не ожидал. Меня взбесил тон, которым был сделан вопрос, а также дурацкое освидетельствование меня г-м Таубе.

– Ah! c’est une espèce de galanterie![265] – сказал Таубе, и обратился с расспросами о роте.

Я объявил Таубе, что, будучи больным, я не в состоянии разговаривать с ним стоя; он отвечал, что я – хозяин дома и могу делать что хочу, а потому я пригласил всех офицеров садиться и сам тоже сел. Таубе один не сел и стоял в кругу нашем. Наконец, видя, что я не обращаю к нему моего приглашения, он объявил откровенно, что, проехав верхом около 25 верст и пробыв на морозе с лишком два часа, он с охотой бы теперь выпил рюмку водки. Я ему предложил водки и сыру, но более ничего не мог ему подать, так как повар мой, фронтовой солдат, находился на смотру и обеда еще не готовил. Таубе выпил две рюмки водки и съел более чем полкруга сыру (frommage de Brie); раскланялся с нами и уехал. Вот встреча, сделанная нами новому начальнику; можно ли после этого обвинить его, что он нас не любил. Но со всем тем он стал и не переставал искать нашего общего расположения.

Как скоро Таубе ухал, мы тотчас уселись обедать, и во время стола я сочинил и подписал рапорт к нему, в котором объяснил, что я будто болен застарелой… болезнью, просил его поспешить назначением на мое место нового командира роты, а мне – испросить увольнение для излечения болезни в Россию. Этот рапорт я отправил за Таубе вслед, в роту его высочества, куда он на время поехал. К вечеру я получил частное письмо от адъютанта 1-й бригады при Таубе, Соколова, при котором, обращая обратно рапорт мой по приказанию Таубе, извещал меня, что полковник делает единственно из снисхождения ко мне и что завтра же пришлет лекаря, который даст мне форменное свидетельство о болезни, которое можно будет представить для испрошения мне отпуска. Я опять обратил рапорт к Соколову и просил доложить Таубе, что я снисхождения ни от кого себе не прошу и не желаю, кроме как от Бога.

Насмешки и издевательства насчет Таубе не переставали, и на третий день после отсылки моего послания второй штабс-капитан Стахович подал мне рапорт, где пишет, что, признавая себя неспособным служить в артиллерии по недостатку сведений, просит о переводе по кавалерии. Этот рапорт я отправил тоже к Таубе в бригадную квартиру. Прошел день, к нам явились товарищи из других рот и приняли участие в деле. На последующий день я получил форменное предписание, в котором Таубе с вежливостью, не упоминая обо мне собственно ничего, ставит мне на вид, что я не предотвратил неприятностей от подчиненного мне офицера, не удержав его от дерзкого поступка, и что он с сожалением должен прибегнуть к строгим мерам, почему предписывает мне штабс-капитана Стаховича, арестованного, немедленно отправить к нему в штаб-квартиру.

Едва это предписание было прочтено, как князь Горчаков тоже подал рапорт, прося о переводе его по слабости зрения в пехоту, и в то же время в других ротах подали рапорты, кто об увольнении в отпуск, кто о переводе: Лодыгин, Демидов, Сумароков, Дивов, князь Трубецкой и др., так что Таубе стал выходить из себя. Когда наш бригадный адъютант Тиман, докладывая ему о прибытии Стаховича, вручил ему мое донесение с просьбой князя Горчакова, он обратился к Тиману с вопросом:

– Ну что же вы не подаете рапорта и не проситесь никуда?

– Сейчас подам, – отвечал Тиман и тут же принес от себя прошение.

Этим случаем в особенности воспользовался Ярошевицкий, который за Лейпцигское сражение произведен был уже в штабс-капитаны, сблизился с Таубе и сделался его наперсником. Между тем мы подались к Лангру. Там Ермолов, услышав об истории, прислал приказ, чтобы офицеры всей бригады прибыли в его квартиру. Когда те явились, он вышел к ним и взволнованным голосом начал с ними беседу:

– Что вы делаете, безумные? Вы хотите, чтобы из вас кого-нибудь расстреляли? Это будет, вы увидите. Я уверяю вас, что это будет. Ведь это бунт!

Тут не знаю кто-то из них, так как я, рапортуясь больным, у Ермолова не был, возразил:

– Бунт есть умышленное и условленное согласие, а из нас никто один другого не подговаривал и подговаривать не станет.

– Знаю, – сказал Ермолов, – в вас другое чувство действует. Но, может быть, только я один умею оценить это, а всякий другой вправе вас обвинить по наружности. Я уверен, что если бы стали вас всех расстреливать, то каждый бы вышел вперед, чтобы с него начали. Но послушайте, мои друзья, мои сослуживцы, приостановитесь и опомнитесь! За кем теперь очередь подавать просьбу?

Все молчали.

– С вами говорит не генерал ваш Ермолов, а ваш товарищ и друг. Ну, отвечайте искренно.

Вышли Коробьин[266] и Ваксмут.

– Ну вот дело! Еще раз прошу вас остановиться. Обождите, дайте мне два дня сроку, а там делайте что хотите; пусть хоть вас всех расстреляют, я не буду более удерживать.

Тотчас после этого Ермолов отправился к Аракчееву, рассказал ему о происшедшем и просил его, как носящего мундир гвардейской артиллерии, вступиться в это дело. Аракчеев отвечал, что он уже слышал об этом и еще прежде представлял государю, что назначение Таубе огорчит офицеров, но государю угодно было и затем все-таки сделать это назначение, а потому он, Аракчеев, как слуга и чтитель воли государя, будет поддерживать Таубе.

– Впрочем, – продолжал граф, – вы сами, Алексей Петрович, имеете голос. Просите аудиенцию у государя. Он не откажет вам, и объясните ваши мысли.

Ермолову дана была аудиенция. Первым словом государя было, когда взошел Алексей Петрович:

– Это просто бунт!

– Нет, государь. Общее раздражение и огорчение, клянусь честью и совестью моей.

– Если так, – отвечал государь, – то я их всех распущу, а бригаду наполню новыми.

– Государь, – возразил Ермолов, – этих офицеров будет трудно заменить другими.

Тут государь, не говоря ни слова, вышел в другой покой и оттуда принес в красном сафьянном переплете список офицеров гвардейских полков; развернул артиллерийскую бригаду и начал читать поименно список и о каждом подробно говорил, что он о нем и в каком отношении разумеет. Затем, дойдя до последнего прапорщика, прибавил:

– Вот видишь, Алексей Петрович, что я всех твоих офицеров знаю лично. Мне их будет жаль, но потворствовать не хочу и не могу.

Ермолов молчал. Государь раза три прошелся по комнате, и быстро подойдя к нему, положив руку на его плечо, сказал:

– Ну вот еще что я согласен сделать. Призови их и скажи им, что я знаю их дело. Желал бы очень, чтобы они свои просьбы взяли назад. Кто же «не возьмет», – продолжал государь, остановившись на минуту, может идти куда желает. Я отпускаю.

Ермолов с чувством душевного умиления низко поклонился.

Рассказывая мне впоследствии всю эту сцену, Ермолов говорил, что на ангельском лице государя была видна вся борьба, происходившая в душе его. Чувства строгости, взыскания и соболезнования о людях, честно исполнивших долг свой в тяжелые годины, быстро сменялись, и он без умиления до сего времени (1847) не может о сем вспоминать.

Ермолов передал желание государя офицерам, и все просьбы были взяты обратно, кроме Лодыгина, Демидова, Стаховича и моей. Меня и Лодыгина отпустили в Россию; Демидова – к германским водам, а Стаховича великий князь Константин Павлович упросил перевесть в гвардейскую конную артиллерию.

Адъютанта Тимана мы похоронили возле Труа.[267] Он внезапно занемог горячкой и на третий день умер. За неимением нашего священника пастор прусских войск совершал погребальную службу. Наши похороны гвардейского офицера поразили прусских гвардейцев. В особенности что их поражало – это то, что офицеры сами подняли гроб и несли его на руках более трех верст, до самого кладбища.

– Этой чести у нас и фельдмаршал не добьется, – говорили они; а мы им отвечали, что любимый товарищ по чувствам выше и дороже фельдмаршала.

К Труа до перехода за него мы подходили два раза. В первый раз я стоял на квартире в селении у какого-то священника, который сперва не показывался, а потом, во время нашего обеда вбежал в комнату и закричал:

– Русские грабят церковь!

Плохо поверив этому, я, однако, тотчас побежал за патером. Церковь была заперта; он стал доставать ключ из кармана, чтобы отпереть двери, но в то же время спросил меня:

– Что же вы хотите делать? Вы одни, а их там очень много!

– Ничего, – сказал я, и выдернув ключ из замка, вбежал вовнутрь церкви. «Разбойники! Грабители!» – раздался мой голос под сводами церкви, и в ту же минуту увидел – человек десять, бросившихся мимо главного алтаря к окнам, стали выбираться через оные. Я догнал одного и ударил его в голову ключом так, что раскроил ему затылок; но другие товарищи вытащили его за окно. К счастью и чести нашей, русских здесь ни одного не было, а оказались одни баварцы. Поступок мой удивил священника, и он, возвратясь в дом, рассказывал как о необыкновенном случае и не оставлял нас до самого нашего выступления.[268]

По вторичном нашем движении в феврале 1814 г. вперед к Труа и за него, перед сражением, к Бриенну рота, которой я продолжал командовать, рапортуясь больным, на марше проходила мимо князя Яшвиля, только что вернувшегося из Ландека, где он лечился от болезни. Перед ротой ехал штабс-капитан князь Горчаков 2-й, а я следовал за ротой на повозке. Князь Яшвиль спросил князя Горчакова:

– Вы командуете ротой?

– Нет, – отвечал Горчаков, – полковник Лодыгин.

– Где же Лодыгин?

– Болен.

– Ну, следовательно, вы же командуете теперь ротой?

– Нет, – опять возразил Горчаков, – не я, а штабс-капитан Жиркевич.

– Ну где же этот? – спросил Яшвиль.

– И он болен.

– Как это? Что это значит? Я тут вовсе ничего не понимаю! Командир болен, командующий болен тоже. Да где же они оба?

– Следуют за ротой на повозках.

– А! Ну вот теперь я знаю! Они больны только на походе, а начнется сражение, то оба явятся за крестами. Нет, меня не проведете! Я остановлю ваши расчеты. Теперь храбростью никого не удивите. Трусы у нас теперь повывелись, и давно уже их нет в армии!

Затем, обратясь к адъютанту, князь Яшвиль приказал тот же час дать предписание бригадному командиру: меня и Лодыгина впредь до выздоровления перевести в резерв.

Бриенское сражение[269] было все совершено в виду нашем, но мы в нем не участвовали, а после оного сделали опять несколько маршей назад;[270] потом вновь стали подаваться вперед и дошли до Арсис-сюр-Об,[271] где опять сражение происходило перед нашими глазами, в равнине, на самом берегу реки, к которой наша армия упиралась правым флангом. Когда же сражение кончилось, мы опять отступили один небольшой переход назад; потом вдруг повернули к Парижу и пошли к нему, не останавливаясь более.

17 марта башни парижские показались пред нами. 18-го происходило известное сражение под его стенами,[272] а 19 марта 1814 г. союзные войска вступили в Париж во всем параде.[273]

Часть VIII***1814–1815

Вступление в Париж 19 марта 1814 г. – Коленкур и депутаты. – Представление «Весталки» в Большой Опере. – Пребывание в Париже. – Въезд графа д’Артуа и Людовика XVIII. – Театры. – Молебствие на площади Согласия. – Отпуск. – Возвращение в Россию. – Женитьба.

Находясь в резерве при роте графа Аракчеева, я пожелал быть свидетелем первого момента главного торжества России, и рано поутру я, одевшись в форму, выехал верхом в Бонди, где была квартира государя. Я туда приехал в ту самую минуту, когда подъезжали кареты депутатов, присланных к государю с приветствием от города. Карет было семь или восемь, и в каждой сидело по два сановника; все они, как мне показалось, были в черных фраках, но имели шарфы через плечо. Они остановились, не доезжая дома, где жил государь, и вошли сперва в другой дом, ближайший к нему, но в скорости с непокрытыми головами пошли ко дворцу. Покои государя были в глубине двора, довольно обширного и отделявшегося от улицы сквозной решеткой. У ворот и у подъезда стояли часовые, а внутри двора – караул. Когда депутаты были допущены к государю, примчался на серой лошади, в шитом мундире какой-то генерал в сопровождении двух казаков, двух французских трубачей и двух ливрейных лакеев. Мы, стоявшие здесь зрителями, с любопытством начали расспрашивать друг друга: кто это? И нам кто-то из генералов сказал, что это герцог Коленкур.[274] Подъехав к воротам, он соскочил с лошади, вошел один во двор, снял шляпу и скорыми шагами пошел ко дворцу. Но на подъезде часовые скрестили ружья, загородили ему вход, и Коленур стал расхаживать взад и вперед подле крыльца. Немного погодя вышел князь Волконский и вступил с ним в довольно продолжительный разговор. Пока они разговаривали, Коленкур все стоял без шляпы. Депутаты вышли из дворца и мерными шагами отправились прямо к каретам своим. Заметно было, что они все были взволнованны, а некоторые из них платками утирали слезы. Князь Волконский вошел во дворец, тогда Коленкур остановился внизу у крыльца, против двери, и все внимание его обратилось на выход из дворца. Государь появился. Коленкур униженно, почти до земли, преклонил голову. Подойдя к нему, государь с видимым умилением приготовился его слушать, но потом вдруг быстро повернулся назад и опять вошел во дворец. Видимо было, что Коленкур этого не ожидал и едва мог придти в себя; потом, порывисто надев на себя шляпу, большими шагами пустился со двора, вскочил на лошадь и во весь дух помчался к Парижу мимо войск, стоявших уже по дороге для вступления. Эго было сделано с такой поспешностью, что два ливрейных лакея едва его догнали, а казаки и трубачи отстали от него.

Через полчаса, около восьми часов утра, государь вышел на крыльцо, сел на светло-серого коня и окруженный свитой, к которой примкнуло много офицеров тех полков, которые не вступали в Париж, стал приближаться к Пантенской заставе, около которой стояла несметная толпа народа. По дороге встретили короля прусского, который присоединился со своей свитой к нам, так что собралось всех не менее двух тысяч генералов и офицеров, окружающих своих монархов и представлявших великолепное зрелище. По мере приближения к Парижу толпы народа увеличивались; окна, крыши, тротуары – все было залито движущейся массой, которая кричала, махала платками по мере нашего прохождения. От Пантенской заставы мы ехали через Сен-Мартенское предместье, вдоль бульваров к Елисейским Полям, где войска прошли церемониальным маршем мимо государей. Впереди шла баварская и прусская кавалерия; за ними – наша гвардейская легкая кавалерия; потом австрийские гренадеры, наш гренадерский корпус, 2-я гвардейская пехотная дивизия, прусская гвардия, 1-я гвардейская пехотная дивизия, наша кирасирская дивизия и конвой. Несмотря на долгий изнурительный поход, в продолжение которого солдаты не получали никакого обмундирования, даже не имели порядочной обуви, все мгновенно преобразилось, и пред нами проходили не те лахмотники, которых мы привыкли видеть, а щеголи в чистых, блестящих мундирах. Смотр продолжался почти до трех часов, после коего войска отправились на занятые заранее для них места, кто в городе, кто за городом, а государь пешком пошел на Сен-Флорентинскую улицу, в дом Талейрана,[275] а король прусский – во дворец Виллеруа, на Бурбонской улице. В карауле была 1-я рота Семеновского полка со знаменем. Вся огромная свита понемногу рассеялась. Загородные гурьбой возвратились к своим частям, на бивуаки, а мы, т. е. больные, заняли квартиру в Бонди.

Я отправился в Париж уже 20 марта 1814 г., в обществе нескольких товарищей: Лодыгина, князя Трубецкого, Тиманова и Стаховича, все верхами, и с нами двое служителей. Выезжая из Бонди, едва успели сделать несколько шагов, заметили в поле с правой стороны женщину, машущую платком. Мы все приостановились, и, к удивлению нашему, оказалось, что это была женщина не рабочего класса, но прилично одетая дама, с пустой корзинкой на руке, которая, вероятно, прежде была наполнена провизией. Она объявила нам, что она, соболезнуя об участи раненых, решилась пойти на место бывшего сражения, не найдет ли случая пособить кому-нибудь, который, может быть, еще сохранил признаки жизни, и что она действительно набрела в нескольких шагах от дороги на тяжело раненного русского офицера, еще живого, и, увидав нас, решилась просить нашей помощи. В это время мы увидали маркитанта на повозке, возвращающегося с провизией к войскам, в арьергард; подошли к нему, прося, чтобы он взял раненого на свою повозку, но тот и слышать того не хотел и только после 15 хороших нагаек свернул к раненому, которого мы бережно уложили и отправили при одном из наших служителей в лазарет в Бонди.

Это обстоятельство нас несколько позадержало, но со всем тем мы в 10 часов въехали в заставу. Сдав служителю наших лошадей для отправления к роте, сами пошли пешком и при первой встрече фиакров взяли их и отправились в Пале-Рояль, где условились собраться к четырем часам в трактире у Вери и затем рассеялись все кто куда глядел.

Новость предметов и обстоятельств сократили чрезвычайно время. Не успел опомниться, как уже било четыре часа, и у Бери собралось нас, т. е. артиллеристов, человек десять. Рассказам и разговорам не было конца. Все были в каком-то неописанном восторге. Все наперерыв передавали свои первые впечатления, радуясь, что настало для всех время отдыха. Обед и несколько бутылок шампанского разрумянили лица и еще более развязали языки; со всем тем, когда пробило пять часов, общий приговор состоялся отправиться всем в большую оперу, где назначено было представление «Торжество Траяна»[276] и куда ожидали государя, – решено и отправились. Через коридор мы вышли в какой-то переулок, но там встретили такое стечение народа, что решительно не было возможности не только пробраться вперед, но даже подумать тронуться с места. На вопрос наш, сделанный одному господину, стоявшему тут же в толпе, что за причина такой тесноты, он отвечал, «что это – хвост от дверей театральной кассы, а дальше уже не теснота, а настоящая давка, ибо билеты выдают не каждому, но с разбором, а более военным иностранных войск, а потому если мы имеем тоже намерение быть в опере, то нужно поспешить, дабы получите билеты». При этом он добавил, что берется нас провести через толпу до кассы, но с тем, чтобы мы взяли для него билет, на что мы с радостью согласились; тогда он закричал:

– Place, messieurs! Place pour les généraux russes! (Место, господа! Место русским генералам!)

И бросился расталкивать народ, который сторонился с уважением и видимым любопытством, и мы в пять минут все очутились у входа в театр. Взявши билеты, мы уже не пошли назад, а спешили занять места наши. Театр еще не был освещен, исключая пяти или шести горевших ламп по стенам, но места, кроме лож, были уже все заняты. Часов в шесть спустилась люстра, и кругом заблистали кенкеты,[277] а в половине седьмого ложи начали быстро наполняться дамами в блестящих нарядах. Музыканты стали настраивать инструменты, но их совершенно не было слышно: все заглушалось общим говором. Все вокруг нас и вопреки нашим обычаям говорило вслух, без всякой женировки;[278] разносчики газет, ходя между рядами кресел, по ложам, во все горло выкрикивали название своих газет с объявлением разных новейших известий; другие предлагали лорнеты и зрительные трубки на время представления за дешевую плату; мужчины все были в шляпах. В семь часов ровно поднялся занавес. На сцене в числе декораций виднелся Траянов столб.[279] Какой-то актер, выйдя из-за кулис, подошел к рампе и обратился к публике с объявлением, что назначенная на афише пьеса «Le triomphe de Trajan» не может быть представлена по болезни актера Лаиса.[280] Публика выслушала эти слова со вниманием, но когда объявляющий прибавил, что труппа униженно (humblement) просит публику вместо назначенной оперы принять «Весталку»,[281] со всех сторон раздался крик:

– A bas la Vestale! Nous ne voulons pas la Vestale! а bas! Le triomphe de Trajan! Le triomphe de Trajan! (Прочь «Весталку»! Не хотим! Торжество Траяна!)

Крики стали доходить до исступления. Провозвестник кланялся, кланялся и еще что-то хотел говорить, но тут раздалось:

– À la porte! À la porte le parleur! À la porte! (Вон говоруна! Вон!)

И сделалась такая кутерьма, что несчастный актер поспешил убежать со сцены. Кто-то из ложи закричал:

– La musique! La musique!

Капельмейстер пошептал что-то ближним музыкантам; шепот пошел далее и оркестр «Vive Henri IV». Несколько голосов в креслах произнесли:

– Qu’est ce que c’est que ça?

И затем вновь раздались крики, заглушившие оркестр.

Прошло с полчаса, начали понемногу утихать, как из ложи бельэтажа с правой стороны раздался возглас:

– Messieurs!

Все обратились на этот призыв, и водворилась глубокая тишина. Новый посланник от дирекции театра начал просить и убеждать публику согласиться на перемену спектакля; но новые «À bas! À la porte!», раздавшиеся сильнее прежнего, согнали его с поприща красноречия. Музыка вновь заиграла «Vive Henri IV»,[282] и публика на этот раз прослушала музыку без малейшего ропота, но даже подпевала оркестру. Все происходившее, как невиданное дотоле нами, чрезвычайно нас занимало и интересовало и мы с напряженным вниманием следили за ходом всей этой комедии, но время текло своим чередом, и часы уже показывали половину девятого. Вдруг снова поднялся занавес; сцена оставалась с прежней декорацией и опять появился актер с объявлением, и опять раздались крики: «A bas! A la porte!» Но кто-то подогадливее, в креслах, вскочив на свое место, громко закричал:

– Paix, messiurs, paix! Laissez nous entendre que veut done monsieur! (Замолчите, господа, дайте нам выслушать, что этот господин хочет!) Все несколько замолчало, и актер, раскланиваясь весьма низко, объявил, «что труппа привыкла всегда свято исполнять волю публики и готова начать представление «Торжество Траяна», но почитает обязанностью предварить, что не собственной волей она хотела переменить спектакль, а что на это было объявлено желание союзных монархов, которые, уклоняясь от всего, что хотя бы косвенно могло напомнить их собственный триумф, из скромности просили перемените пьесу! «Весталку» они почтут своим присутствием, а в случае настояния о представлении «Траяна», отказываются быть к театре». Со всех сторон раздалось:

– La Vestale! La Vestale! – Музыка заиграла опять «Vive Henri IV», а зрители начали подпевать оркестру, но еще не кончили второго куплета, как вся зала задрожала от крика:

– Vive Alexandre! – Государь и прусский король появились в бельэтаже, в средней ложе. Государь был в кавалергардском вице-мундире и с Андреевской звездой. Восторг и восхищение публики были до такой степени велики, что нет возможности даже и передать наглядно; все, кто был в театре, поднялись как один человек, все взоры устремились на среднюю ложу; махали всем, что было под рукой: платками, шляпами; из тех лож, из которых не вполне было видно государя, дамы, мужчины становились на балюстрады или свешивались через них, так что становилось страшно, ожидая каждое мгновение, что вот-вот да и упадет кто-нибудь! Неумолкаемый крик и возгласы приветствий продолжались более получаса, и государь беспрестанно раскланивался на все стороны, и, едва переставал кланяться и показывал вид, что садится, раздавались вновь крики:

– Vive Alexandre! Vive Alexandre! – и государь подходил опять к барьеру и кланялся. Прусского короля никто не замечал, в ложе он или нет. Оркестр несколько раз начинал увертюру и несколько раз принужден был останавливаться. Наконец около четверти десятого волнение поутихло; в креслах и в партере все стояли спиной к сцене, а лицом к государевой ложе. Увертюра окончилась, и только с началом самой оперы устроился настоящий порядок в местах.

Ложа Наполеона находилась над самой авансценой, в бельэтаже, с левой стороны; она была отделана, насколько мог заметить, с большой роскошью; над ней возвышался одноглавый орел.

В средине первого акта из ложи над авансценой, с правой стороны, полетело вниз несколько лоскутков бумажек. Из кресел кто-то закричал:

– Лаиса! Лаиса! – Лаис не участвовал в спектакле, да к тому мы полагали, по первому извещению, что, будучи больным, его и в театре нет, но, к удивлению нашему, Лаис вышел на сцену, одетый в черный фрак, и, подняв один из билетиков, подошел к лампе над будкой суфлера, прочел про себя написанное и потом, обратясь к публике, сказал:

– Messieurs! Ce n’est rein de plus qu’on exige de faire entendre notre chant national! (Господа, здесь ничего более, как требование нашего народного гимна!)

– Пойте! Пойте! – раздалось несколько голосов. Лаис обратился к музыкантам и сказал:

– Messieurs, maintenant c’est votre affaire! (Господа, теперь это ваше дело!) – Оркестр повиновался. Но певец вместо «Vive Henri IV» запел: «Vive Alexandre!», и едва он произнес это имя, все обратилось к ложе и повторило в один голос: «Vive Alexandre!» Государь встал, приблизился к краю ложи и приветливо раскланялся. Музыка по крайней мере раз семь начинала арию и всякий раз останавливалась на первых тактах, прерываемая общими криками публики. Наконец в креслах некоторые зрители начали уговаривать, что эти все овации могут беспокоить царя и было бы прилично временно воздержаться и дать возможность высоким посетителям насладиться музыкой и спектаклем, и, когда мало-помалу шум и волнение начали утихать, Лаис запел:

Vive Alexandre!

Vive ce roi des rois!

Sans rien prétendre,

Sans nous dicter des loic и т. д.[283]

Во втором куплете приветствие относилось и к имени прусского короля. В конце 1-го акта произошло новое приключение. Актриса, игравшая роль весталки, как будто в исступлении и забывши свою роль, вскричала:

– Vive le roi! – и повторила это еще два раза. Из многих лож посыпались белые банты и кокарды. Раздалось несколько жидких аплодисментов, тотчас покрытых ропотом, раздавшимся почти во всех концах залы:

– C’est une horreur! mais qu’est ce qu’on veut donc?[284] (Это гадость! Чего же хотят?), – но скоро все смолкло. Тогда над наполеоновой ложей кто-то из высшего над нею этажа спустил белое полотно и покрыл императорского орла. Мне показалось в эту минуту, что все как будто с умыслом приутихло, и весталка стала продолжать свою роль с каким-то уже принужденным напряжением. Конец 1-го и весь 2-й акт прошел без дальнейших приключений, но когда занавес окончательно опустился, из той ложи, из которой прежде был опущен покров для орла, показался мужчина во фраке, сдернул покрывало, стал рвать с места орла и потом, разломав его, в кусках бросил на авансцену. Публика уже расходилась, так что демонстрация эта не обратила на себя особенного внимания. Часы показывали четверть второго.[285]

В театре мы все как-то разместились врознь. Я приехал, как и другие, в город верхом и в одном сюртуке, не озаботясь приискать себе заблаговременно квартиру и теперь, выйдя из театра, один, не зная города, я решительно не знал, где провести ночь. К великой моей радости вспомнил, что полковник Голубцев[286] и Лодыгин говорили, что они нашли себе приют в de la Victoire, Hôtel Mirabeau, а потому я к первому попавшемуся мне под руку лицу обратился с вопросом, где эта улица, как туда пройти, и, к счастью моему, напал на такого, который сам шел в ту сторону. Пройдя всю улицу Ришелье, дружески разговаривая с моим незнакомым спутником, я увидел перед собою вывеску «Hôtel Mirabeau»; поблагодарив его за любезность, мы расстались, и я, позвонив в колокол и узнав от «porteer» (привратника), что тут стоят два русских полковника, приказал отвести себе нумер; зайдя предварительно на минутку к товарищам, вернулся к себе, и, несмотря на усталость, на удобство моего помещения, я долго не мог заснуть, такое сильное впечатление произвело на меня все, что я видел и в чем участвовал за эти два дня в Париже.

На другой день, проснувшись довольно рано, я прежде всего озаботился обмундироваться в гражданскую одежду, и мы вместе с Лодыгиным отправились в Пале-Рояль и там заказали себе полную пару и купили сапоги. Но в то время, когда Лодыгин стал рассчитываться за взятые им сапоги, вынимая кошелек, он рассыпал на пол червонцы. Хозяин и прислуга бросились подбирать, и первый с большой заботливостью спрашивал:

– Вполне ли собрана монета? – Лодыгин, сосчитав, отвечал:

– Кажется, все поднято, – а по-русски сказал мне, что он решительно не знает, все ли поднято, так как за эти два дня он не считал, что у него было в кошельке, и только все расходовал! Прошло после того несколько дней, я, гуляя с Лодыгиным по Пале-Роялю, заметил какого-то незнакомого человека, который, несколько раз забегая вперед нас, пристально глядел нам в лицо. Не обратив первоначально особого на это внимания, мы продолжали свою прогулку, но когда сделалась видима настойчивость этого господина в преследовании нас и подозревая со стороны его умысел придраться к нам как к офицерам неприятельских войск, что случалось нередко со стороны французских офицеров, то мы и обратились к нему довольно сурово с вопросом, чего ему от нас угодно. Господин с необыкновенной вежливостью просил извинения, что остановил нас, но, имея нечто сказать нам, желает знать, были ли мы тогда-то, в такой-то лавке и покупали ли мы там себе сапоги. На утвердительный наш ответ он попросил для большей верности осмотреть клеймо на голенищах и, уверившись в справедливости наших показаний, обратился к нам с радостным лицом и сказал:

– Я, господа, хозяин этой лавки, и когда вы покупали у меня сапоги, то вы разроняли деньги, и хотя уверяли, что собрали все, тем не менее после вашего ухода я нашел под прилавком три червонца, которые душевно радуюсь возвратить по принадлежности!

Мы его очень благодарили и сказали ему, что мы постараемся поступок его сделать гласным, так как он приносит ему честь, и действительно, рассказывая это происшествие как своим товарищам, так и другим знакомым офицерам, мы настоятельно их просили непременно купить там себе сапоги, что они и делали, и сапожник этот, как я слышал после от князя Трубецкого, не успевал исполнять все заказы, столько ему их делали.

Со мной повторился почти такой же случай. В гостинице («Hôtel Mirabeau») я прожил девять дней, и, когда пришлось мне выбираться оттуда, при расчете моем с хозяином в числе денег я ему дал две наши 100-рублевые ассигнации. Тогда курс еще не утвердился и за 100-рублевую ассигнацию выдавали золотом 74 франка. Прошло более месяца, и накануне въезда Людовика XVIII,[287] идучи как-то мимо гостиницы, я зашел туда, чтобы спросить себе порцию цыплят («poulets À la Marengo»), которые мне очень нравились; заказав их, я взял газету, как подходит ко мне хозяин гостиницы и подает 40-франковую монету, объявляя мне, что при расчете моем с ним я ему заплатил лишнее, потому что в то время он не знал курса наших денег, но несколько дней тому назад разменяв мои ассигнации у банкира, он получил за каждую 94 франка. Поблагодарив хозяина за его честность, я подозвал прислужницу и велел принести себе белый бант или кокарду на шляпу, а деньги эти ей подарил, считая их себе не принадлежавшими, а случайно дошедшими ко мне.

Во время пребывания моего в Париже в памяти моей остались следующие происшествия.

Въезд графа д’Артуа.[288] Это было дней через пять или шесть после нашего вступления в Париж. Я смотрел на него из окна «Hôtel Mirabeau». Д’Артуа ехал верхом, в мундире национальной гвардии. Свита его была весьма немногочисленная; из русских генералов заметил при нем только одного Милорадовича. Никакого на улицах не стояло войска и не провожало его, только толпа мальчишек бежала за его свитой и, махая палками со вздетыми на них лоскутками белого холста, орали: «Vive le roi!» (Да здравствует король!) Народ не только не поддерживал эти возгласы, но даже проходившие в это время по тротуару не останавливались, чтобы посмотреть на шествие.

Въезд короля Людовика XVIII. В то время я занимал квартиру на улице Ришелье, и с 7 часов начали проходить мимо окон моих батальоны национальной гвардии со знаменами и музыкой, размещаясь шпалерами по обе стороны тех улиц, по которым должен был проезжать король. Над самой моей головой через улицу была перетянута из окон двух насупротив лежащих домов из искусственных цветов, цепь и на оной посреди улицы утверждена была, из цветов же, корона. На крышах и в окнах выставлены были флаги и знамена белые, с вышитыми лилиями, а с балконов спускались разноцветные ковры. По обеим сторонам улицы стояли под ружьем национальные гвардейцы. Король проехал мимо этого места часу во втором. Он ехал в большой открытой коляске, запряженной цугом, в восемь лошадей, в мундире национальной гвардии и в голубой ленте ордена Св. Духа, без шляпы, кланяясь приветливо на все стороны. Рядом с ним сидела герцогиня Ангулемская,[289] а напротив их, впереди, старик принц Конде,[290] тоже без шляпы. Когда коляска поравнялась с висевшей на воздухе короной, она спустилась в коляску, а цветная цепь повисла по бокам ее. Впереди коляски прежде всех ехали жандармы, за ними три или четыре взвода легкой кавалерии, потом два взвода гренадер бывшей императорской гвардии. Весьма заметно было, что с концов фалд мундиров их и с сумок сняты были орлы, но ничем другим не были еще заменены. Перед самой коляской в буквальном смысле тащились в белых платьях с белыми поясами, с распустившимися от жару и поту волосами 24 каких-то привидений! В программе церемониала въезда эти несчастные названы «девицами высшего сословия», чему трудно было поварить. Около коляски ехали французские маршалы и десятка два генералов, тоже французских. Ни русских, ни других иностранных войск при этом не было. Нам, русским, было отдано в приказе, чтобы находиться в этот день безотлучно при своих частях, но многие из офицеров, подобно мне, прикрываясь гражданским костюмом, смотрели на церемонию. Народу хотя и было довольно много, но нельзя было сравнить с той массой, которая толпилась при вступлении нашем в Париж, и приветственные клики как со стороны национальной гвардии, так и народа раздавались весьма вяло, но когда показались взводы императорской гвардии, то раздался дружный крик:

– Vive la garde! (Да здравствует гвардия!), – и в одно время с этим криком – такой же громкий и отчетливый:

– Vive la garde Impériale! (Да здравствует гвардия императорская!) – На что генералы отвечали тут же:

– Vive la France! – Но ни один из них не прибавил: – Vive le roi!

Вскоре я узнал, что мне в приказах уже вышел отпуск в Россию, и я, не сносясь ни с бригадным командиром, ни с преемником моим по роте, прямо отправился в канцелярию дежурного генерала, объявил им сам о себе и просил выдать мне подорожную в Россию, что и сделали, к великому моему удивлению, не зная лично меня и без малейших справок. Сверх подорожной снабдили меня еще открытым предписанием через Францию и всю Германию бесплатно получать: квартиру лично для себя и для прислуги, продовольствие для себя, моим людям и лошадям и в случае надобности подводы. Так легки были в то время канцелярские порядки и служебные обряды.

Состоя в резерве и причисленный к батарейной роте графа Аракчеева, вместе с нею первую назначенную квартиру я имел около Парижа, в Нельи, в доме знаменитой актрисы, любимицы парижской публики Дюшенуа;[291] отлично устроенная, но в это время довольно разоренная вилла. Там я прожил не более четырех суток, а когда получил подорожную, будучи вольным казаком, я перебрался к своей роте, за Шаронтонскую заставу, в дер. Валентон, верстах в десяти от Парижа. Квартира мне была отведена у какого-то горожанина (bourgeois), с отлично отделанными комнатами и зеркальными стеклами; при доме находился большой сад, и из него был восхитительный вид на Париж, так как деревня расположена на первом возвышении к городу, и хотя я тут прожил более месяца, но ночевал только один раз, а остальное время безвыездно жил в городе.

Время препровождения моего заключалось по утрам в обзоре достопримечательных мест в Париже, начиная с Луврского музея и кончая китайскими банями (bains chinois), в которых китайского только и есть, что их название. Более же всего полюбил я Ботанический сад (jardin des Plantes), в котором я много нашел для себя интересного и поучительного; в Париже так было много сосредоточено замечательного, что я всегда почти опаздывал к обеду, куда заранее я условливался сойтись со своими товарищами. Обедывали мы чаще всего в Пале-Рояле у «Very» и «Frères Provençaux», а также и в других ресторанах; но более всего там, ибо это был почти центр Парижа, откуда все театры весьма близки. Вечером непременно отправлялся в какой-либо театр. В опере я был четыре раза, и при мне давали «Весталку», «Ифигению» Глюка, «Торжество Траяна» и «Алцесту» Глюка,[292] с участием в этих операх двух тогдашних знаменитых певцов: Лаиса и г-жи Браншю.[293] Лаис имел довольно высокий тенор, весьма легко владел голосом, а г-жа Браншю, обладая большими голосовыми средствами, сверх того была неподражаемая драматическая актриса, возбуждавшая восторг зрителей донельзя.

Во французском театре я был три раза и видел там «Силлу», «Магомета», «Мизантропа»[294] с Тальмой, Флери, Дюшенуа и Марс.[295]

При мне было два парада наших войск. Первый – в день Пасхи, на площади между Елисейскими Полями и Тюльерийским садом. На этом самом месте в 1793 г. казнен король Людовик XVI.[296] В Св. Христово Воскресенье 1814 г. воздвигнут был амвон в несколько ступенек и на нем был поставлен аналой для Евангелия и стол для прочей принадлежности к водосвятию. Я в это время стоял на террасе Тюльерийского сада, против самого амвона, в числе зрителей. Прежде всего государь с прусским королем объехали линию войск, расположенную около сада и по смежным улицам, а потом войска стянулись в колонны и построились в каре на площади. 1-я гвардейская пехотная дивизия стала спиной к дворцу Элизе-Бурбон, где жил государь; прусская гвардия – спиной к Тюльерийскому саду, 2-я гвардейская пехотная дивизия – спиной к Сене, а вся кавалерия – вдоль главной аллеи Елисейских Полей, спиной к Нёльисской заставе. А так как дорога по этой аллее к самой заставе поднимается все вверх, в гору, то из сада можно было видеть последний ряд кавалеристов, что производило прекрасный вид. Середина площади на большое пространство оставалась свободной, но шагах в ста от амвона расположена была цепью французская национальная гвардия. Когда войска построились и стали на предназначенные им места, государь и прусский король одни вошли на амвон, а свита их осталась в довольно почтительном отдалении. Любопытство и вольность обращения французов на этот раз не уважили приличия. Лишь только началось богослужение, вся цепь национальной гвардии как будто по условию сомкнулась к самому амвону, так что оба государя очутились окруженными одним неприятелем и отделенными совершенно от своих. Никогда не забуду этих величественных и истинно драгоценных для русского сердца минут! Благоговение так было сильно для своих и для чужих, что на террасе Тюльерийского сада, где я стоял, удаленный почти на 200 сажень от амвона, не только было слышно пение певчих, но каждый возглас дьякона или священника доходил до нас. Пока происходило передвижение войск, меня осыпали расспросами, чтобы я указал государя, великого князя, главнокомандующих и других значительных лиц, но началась служба, все смолкло, и все присутствующие, а их была несметная толпа, обратились в слух. Когда же гвардия русская, прусская и с ними вместе стоящая близ амвона национальная гвардия преклонили колена, то весь народ бросился тоже на колена, вслух читал молитвы, и многие утирали слезы. Необыкновенную картину представляла кавалерия, на лошадях, с опущенными саблями и обнаженными головами. Государь и прусский король все время, без свиты, вдвоем, с одними певчими, сопровождали священника, когда он проходил по рядам войск и кропил их святой водой; наконец пушечные выстрелы возвестили об окончании этой необыкновенной церемонии, дотоле невиданной парижанами.

Когда народ начал расходиться, один из зрителей подошел ко мне и, взяв в руки висевший в петлице у меня крест Св. Владимира, спросил:

– Позвольте полюбопытствовать, ведь это орден Св. Анны?

– Нет, – отвечал я, – вот орден Святой Анны. – И при этом расстегнул мундир свой (в этот день я надел мундир), под которым закрыт был на мне этот орден. Эффект вышел неожиданный: несколько лиц, вероятно прежде обративших внимание на наш разговор, обступили меня и начали, как чудо, рассматривать крест и делать о нем разные вопросы. Действительно, в то время орден этот был замечателен тем, что кругом был осыпан стразами, которые принимали за бриллианты. Удовлетворив по возможности любопытству окружавших меня лиц, я застегнул вновь мундир, спрятав под него орден. Тогда подошла ко мне девушка лет семнадцати, ее называли в толпе графиней, расстегнула мне мундир, вынула опять наружу орден, сказав мне:

– Присутствующие дамы прислали меня просить вас не скрывать этого ордена и позволить им удовлетворить свое любопытство, и, кроме того, мы находим, что кто носит подобные знаки на груди, тому неприлично скромностью закрывать свою заслугу! – Кругом послышались одобрительные голоса:

– Браво! Браво! Графиня!

Во время другого парада, данного собственно для Людовика XVIII, я находился опять на террасе Тюльерийского сада, но с другой стороны, т. е. к набережной Сены. Король сидел в павильоне и оттуда смотрел на проходившие полки нашей гвардии. Во всех полках музыканты вместо маршей играли «Vive Henri IV». Но всего любопытнее было это видеть герцога Велингтона,[297] который только лишь приехал в Париж и, услыхав о параде, схватил какую-то упряжную лошадь, вскочил на нее и на этом буцефале прискакал к войскам. Потом ходил анекдот о нем, что будто на сделанный ему вопрос, что всего более ему понравилось в Париже он отвечал:

– Гренадеры русской гвардии!

Я был свидетелем снятия статуи с Аустерлицкой колонны на Вандомской площади.[298] Известно, что в день вступления союзных монархов в Париж неприязненные лица императорскому правлению хотели стащить статую, и уже были наброшены на нее веревки, но государь, узнавши об этом, повелел немедленно отрядить батальон Семеновского полка для содержания караула при колонне, и этот караул все время находился до снятия статуи. Новое же временное правительство распорядилось закрыть статую белым холщовым покровом, а через несколько дней начали устраивать блоки наверху площади колонны с той целью, чтобы на них поднять статую с места, а потом спустить ее. Столбы для блоков представляли точное изображение виселицы. Я пришел на площадь уже тогда, когда статуя была поднята и частью уже занесена за край колонны; внизу стояли большие роспуски для отвоза ее; народу собралось несколько тысяч, но такая была тишина, что слышно было каждое слово распорядителя работами; статую спустили и народ разошелся в безмолвии.

Я выехал из Парижа на другой день по подписании мира.[299] Лодыгин, с которым я должен был ехать вместе, отправился прежде всего проститься с офицерами роты его величества, квартировавшими в верстах тридцати от Парижа, в деревне, где был замок, принадлежавший Бернадоту,[300] вследствие чего и я поехал туда же, где, пробыв два дня, пустились в обратный путь, в Россию, на долгих, на своих лошадях… Я с Лодыгиным – четверней, в его коляске; а прислуга наша – в моей телеге, на тройке. При отъезде нашем мы облеклись с ним опять в военную форму. Повсюду, где мы имели ночлеги или дневные отдыхи, делая обыкновенно два перегона, нас принимали с большим радушием и гостеприимством, тем более что мы первые доставляли известие о заключении мира; только перед Нанси мы встретили какую-то французскую гусарскую бригаду, и как оная шла в густой колонне, то мы принуждены были немного свернуть с дороги и, остановив свой экипаж, ожидать, пока она нас минует, и тут, признаюсь, мы много наслушались для себя нелестного, в особенности от простых гусар. Но мы прикинулись не понимающими французского языка и в душе смеялись над произносимыми на счет нас ругательствами. В Нанси, откуда только лишь вышло это войско, пока мы были у мэра для получения билетов на квартиры, собралась под окнами молодежь, с криками:

– Vive L’Empereur! Vive la France! A bas les alliés! («Да здравствует император! Да здравствует Франция! Долой союзников!») – И этими криками все и покончилось, без дальнейших для нас последствий. За то мэр назначил квартиру у какого-то из самых рьяных роялистов, и нас за весть о мире запоили шампанским…

Рейн мы переехали в Фор-Луи, откуда ехали на Карлсруэ, Бруксгаль (где в гостинице обедали за одним столом со шведским принцем, сыном последнего короля из дома Вазы[301]), Вюрцбург, Готу, Лейпциг и Берлин. До этого города мы блаженствовали: останавливались где нам нравилось по три и четыре дня, располагались как дома, со всеми удобствами, нисколько не заботясь о нашем продовольствии, зная, что самое обильное угощение будет нам предложено; лошади за это путешествие так раздобрели и поправились, что мы решились их вместе с экипажами продать в Лейпциге, взявши за все весьма хорошую цену, рассчитывая на эти деньги покутить в Берлине, а сами с прислугой поехали на подводах, требуя их от земства того края, через который мы ехали. По приезде в Берлин разочарование наше было велико. Во-первых, по желанию нашему пробыть здесь дней десять нам насилу дозволили пробыть неделю, и вместо постоя у обывателей нам отвели квартиру в казармах, без мебели; а о продовольствии нам объявили, что нас Бог будет кормить, если сами не имеем на то средств. Но как я выше сказал, что мы продали своих лошадей и экипажи в Лейпциге за хорошую цену и, кроме того, сберегли все свои небольшие деньги, какие остались у нас во Франции, то образовалась приличная сумма, на которую мы тоже прилично кутнули, занявши отличный нумер в «Hôtel de la Russie» под Липами и поставивши на своем, просроча 10-ть дней. Из Берлина мы взяли почтовых до первой станции, а потом опять поехали на обывательских подводах и на продовольствии обывателей до Юрбурга, где уже положительно вся наша роскошь кончилась, и Лодыгин на почтовых поехал в Петербург, а я – в Вильну.

В Вильне в это время квартировала новосформированная рота для гвардейской артиллерии под командой капитана Левашова,[302] у которого я и остановился, не решаясь пускаться далее в путь, пока не соберу сведений о местопребывании моей матери и прочей родни, почему и прожил там до половины июля 1814 г. Списавшись с зятем моим Фроловым и получив от него ответ, поспешил в Смоленск, а оттуда поехал с ним в Воронежскую губернию к двоюродным моим братьям, Сахаровым, у которых мать моя, убегая от французов, нашла себе приют. Невеста же моя в это время с матерью была в Тверской губернии.

Относительно пребывания нашего во Франции мне на память пришло еще одно обстоятельство. После нашего первого отступления от Труа Ермолов, бывши у Аракчеева, завел с ним разговор и коснулся отступления, осуждая оное.

– Что делать, Алексей Петрович, – сказал граф, – иначе быть не может.

– Да помилуйте, ваше сиятельство, сколько же у вас войска, чтобы можно было опасаться подаваться вперед! В одной австрийской армии через Рейн прошло пехоты 120 тысяч!

– Правда ваша, но теперь налицо в строю 18 тысяч.

– Где же прочие?

– Позади, на кантонир-квартирах; за недостатком обуви в стужу и грязь не могут делать похода!..

И вправду, во всю кампанию, до взятия Парижа, дрались лишь русские и пруссаки, иногда баварцы, виртембергцы и даже баденцы; но об австрийских войсках ни в одной реляции не упоминается, а между тем главнокомандующий всеми армиями был австрийский фельдмаршал князь Шварценберг, который более всех других настаивал, чтобы не идти на Париж, а возвратиться к Рейну…

Цель записок моих – не столько удержание в памяти случайностей моей жизни, сколько наставление в будущности сыну моему, потому там, где я находил или видел зло, я описываю оное подробнее другого. Таким образом скажу, что зять мой, Фролов, бывши в 1813 г. смотрителем Шкловского военного госпиталя, нажил 40 тыс. рублей ассигнациями. Я пожелал знать от самого Фролова, как он накопил такую значительную сумму и в такое короткое время, тем более что по характеру его я знал его всегда за самого человеколюбивого и притом слабого, близко к трусости наклонного чиновника. Основанием его фортуны была стачка с медиком, комиссаром, священником и с ревизорами госпиталя. Разумеется, что при этом положении он должен был с ними делиться и многих угощать. Усиленное показание высшего разряда порций, задержание выключки своевременно умерших, погребение сих последних без гробов, употребляя при выносе их один и тот же гроб под всех, наконец, искусственное поддержание справочных цен на припасы, а через это стачка с подрядчиками – вот источники, из которых собиралось золото, а приезжавшие ревизоры, получая свою долю, весьма значительную, находили все отлично, и госпитальные чиновники кроме прибыли получали еще награды.

Прибыв в Смоленск, я узнал, что семейство Лаптевых из Ярославской губернии перебралось в Тверскую, к родственнице матери моей невесты, Шишкиной, рожденной Талызиной, по первому мужу Гедеоновой. (Первый муж ее был родной брат Е. Я.) Родной мой край представлял все еще только одно пожарное пепелище. В имении матушки, Малосельи, более половины крестьян перемерло, осталось всего лишь 16 душ, и Фролов, к которому от сестры перешло это имение, по крайней мере озаботился продовольствием мужикам и обсевом их и своих полей. В Новинцах же, дер. Лаптевой, все стояло вверх дном. Поля не засеяны, крестьяне не призрены, и что всего чувствительнее для имения – отсутствие хозяев, тем более что в самое это время выдавалось пособие от правительства. Как известно, что все подобные распоряжения вначале как-то идут живее и удовлетворительнее для нуждающихся, а впоследствии, по прошествии некоторого времени, участие и рвение остывают, и вот явное доказательство тому: матушка, не будучи налицо, по возвращении своем ничего не получила уже на свою долю.

В Смоленске я пробыл только два дня и поехал с Фроловым прямо в Елец, а оттуда в Задонскую деревню Сергея Семеновича Сахарова. У него в это время жила моя мать. Семейство Сахарова, с которым я до сего времени не только не был знаком, но даже не знал о его существовании, состояло из трех братьев: Петра – старого холостяка, Ивана – женатого, имевшего деревню в Елецком уезде, и Семена – тоже немолодого холостяка, но еще более устарелого от несчастия, ибо он был разжалован в матросы, но потом прощен, и двух сестер: Матрены – девицы лет 35-ти, жившей с Семеном Сахаровым, и Марьи, по первому мужу Кожиной, а в это время Туровской. Мать Сахаровых была родная сестра моей матери, а отец их при императрице Екатерине II служил при дворе и был один из ее камердинеров. Сахаровы обворожили меня своим приемом, да в это время иначе и быть не могло. В таком краю, где молодые мужчины за войной совершенно исчезли, появление военного, да к тому же молодого гвардейского офицера, составляло происшествие, и я в кругу моих родных, переезжая из одного дома в другой, не замечал, как летели дни…

С матерью и с Фроловыми мы отправились в исходе октября 1814 г., в Смоленск, куда и прибыли 3 ноября. Здесь я узнал, что семейство Лаптевых все возвратилось и живет в деревне. Разумеется, что я сейчас же поспешил туда, но как меня поразил вид моей невесты! Она предшествовавшую зиму во время краткого переезда из Ярославской губернии в Смоленск, отъехавши из города в деревню, на Днепре, с санями провалилась под лед и спаслась каким-то чудом; но с того времени открылось у нее сильное кровохаркание, так что при малейшем нравственном потрясении кровь немедленно вырывалась горлом чашки по две; да к этому у нее была корь, от которой выпали все волосы на голове. Тем не менее я стал настаивать на моем искательстве…

Теперь надо представить себе положение нас обоих и наших семейств. У моей матери в обрез ровно ничего! У Лаптевых, кроме той же скромности достатка, большой долг, сделанный для прокормления крестьян и огромной дворни. На мне один старый мундир, два фрака, статский сюртук, без жалованья и даже без видов содержать себя! Я не знаю право, что я думал тогда, но упрямство мое было так велико, что я настаивал на свадьбе. Иногда мне казалось, что я будто бы добиваюсь, чтобы мне отказали, но сердечная привязанность и внимание ко мне моей невесты не только не ослабели, но с каждым днем все больше усиливались, и чем более я размышлял о бедственном ее положении, тем дороже и милее становилась она мне. Наконец в апреле 1815 г., на Вербной неделе, когда я стал настоятельно просить Е. Я. решить нашу участь, она, при всей ангельской кротости вынуждена была сказать мне, что я сошел с ума и что я сам не знаю, чего желаю и чего требую; я с сердцем уехал и сватовство свое считал совсем расстроенным.

Но в день Св. Пасхи я получил письмо от А. И., в котором она извещала, что матушка решилась благословить нас и что она сама будет писать к моей матери; и действительно, Е. Я., извещая мою мать о моем настоянии, чистосердечно объяснила свое крайнее положение, просила, если можно, убедить меня обождать, пока я себя не пристрою, но если это покажется недействительным, то она, со своей стороны, не будет более нам препятствовать. Матушка, зная хорошо мой характер, передала мне только письмо, не говоря ни слова, и 2 мая 1815 г. я сделался мужем А. И.

Не взирая на крутость этой свадьбы, на бедность наших средств, ибо, чтобы заплатить священнику и причетникам за венец, я взял у Фролова 30 рублей, а за невестой три старых платья, вот уже тридцать два года, как я пользуюсь совершенным семейным счастьем и моим детям не желаю лучшей участи.

Часть IX***1815–1818

Возвращение в Петербург. – Происшествие в бригаде. – Столкновение полковника Демидова с бригадным командиром Таубе. – Дуэль. – Донос на офицеров бригады. – Аресты. – Гнев императора Александра I на артиллеристов. – Перевод мой в полевую артиллерию.

…В 1815 г., вскоре после свадьбы моей, я получил из Петербурга предписание, как можно скорее возвратиться к бригаде, которая выступила уже в поход в Вильну по случаю побега Наполеона с острова Эльбы.[303] Не желая продолжать службу мою вместе с Таубе, я не спешил исполнить его предписание, а подал рапорт к бывшему тогда инспектору артиллерии барону Меллеру-Закомельскому, прося перечислить меня в резервные роты гвардейской артиллерийской бригады, оставшейся в Петербурге. Ответ от Меллера я получил в конце июля самый удовлетворительный и в первых числах сентября с женой выехал из Смоленска в столицу. На пути под самым Петербургом я обогнал бригаду, возвращающуюся уже назад, ибо расчет с Наполеоном вторично был кончен.[304] Тут мне привелось выслушать рассказ о довольно необыкновенном происшествии по бригаде, давно уже начатом, но еще не вполне оконченном.

Я говорил уже, что полковник Таубе за сражение под Парижем Ярошевицкому из младших штабс-капитанов доставил чин капитана. Несправедливость эта сильно огорчила целый корпус офицеров, а более всего тронула штабс-капитана Столыпина, заслуженного и раненого офицера. За несколько дней до вступления гвардии в Вильну все офицеры отправились к Ярошевицкому и объявили ему, чтоб он оставил бригаду. Не бывши трусом, что он в особенности доказал под Лейпцигом, он сначала уперся в отказе, но наконец, видя сильное настояние, понял, что оного не одолеет, стал просить дать ему приискать удобный случай проситься вон, на что офицеры по убеждению капитана Коробьина согласились. Прошло более трех месяцев, Ярошевицкий забыл и не спешил выполнить данное обещание. Все офицеры, кроме Ярошевицкого, решительно ненавидели Таубе, но полковник Демидов с эгоистическим духом один соблюдал все утонченные приличия к нему, как к своему начальнику. Таубе же это принимал как за искательство с его стороны, ибо знал, что Демидов хотя уважаем, но не особенно любим офицерами.

Во время обратного похода бригады, около Острова, Псковской губернии, Демидов подал рапорт Таубе, что в его роте вся коломазь, отпущенная для смазки колес под тяжестями, почти вышла и просит распоряжения его об отпуске таковой или денег для покупки. Таубе вместо точного объяснения с Демидовым отдал приказ по бригаде, в котором он указывает ему, что он не обращает внимания на выгоды казны, ибо для его роты коломази отпущено в равной пропорции, как и для других рот; а как казна дает коломази с избытком, то при экономии, подобно другим ротам, не мог он ее всю употребить. Демидов выговором этим чувствительно огорчился.

На другой день после отдания упомянутого приказа во время похода, когда роты все шли вместе, Таубе, обгоняя их, поравнявшись с Демидовым, приветствовал ею словами:

– Bon jour, colonel!

Вдруг, к удивлению всех, Демидов, подняв нагайку на Таубе, отвечал ему:

– Слушай, шмерц! Я не colonel, а русский полковник и научу тебя, как нужно обращаться с ним.

Таубе едва успел ускакать от Демидова. Расконфуженный и взбешенный, переехав к голове бригады, он тотчас приказал полковнику Базилевичу ехать арестовать Демидова и отправить его под караул в арьергард, а вслед за тем стал рассказывать о дерзком поступке ехавшим двум братьям князьям Горчаковым, Столыпину и др. офицерам. Столыпин спросил у Таубе, что же он думает сделать с Демидовым.

– Непременно отдам под суд, – отвечал тот, – только что придем на место, сейчас пошлю донесение.

Тогда князь Петр Горчаков,[305] усмехнувшись, заметил ему:

– Все это хорошо, Карл Карлович, отдавайте Демидова под суд сколько вам угодно, а вы вот что нам скажите: ведь он на вас поднял нагайку. После этого вряд ли кто пожелает служить под вашим начальством.

– Что же я должен, господа, по вашему сделать? – спросил Таубе.

На это ему возразили, что в подобных случаях никто, кроме самого себя, не может давать советов, и все, как бы сговорившись, отъехали прочь, оставив Таубе одного размышлять о будущем своем поведении.

Между тем Базилевич возвратился с донесением о выполнении данного ему приказания; Таубе обратился и к нему за советом, от которого получил почти в таком же смысле ответ, как и от прочих офицеров; так что Таубе решился вызвать Демидова на дуэль, отказавшись от первого своего предположения – отдать Демидова под суд.

Когда дошли до места стоянки и стали устанавливать парк, Таубе отправил с Базилевичем шпагу к Демидову и ему же поручил сделать вызов. Демидов согласился, но отвечал, что он иначе не станет драться, как на пистолетах, на что Таубе долго колебался, но потом изъявил свое согласие. Демидов пригласил к себе секундантами Столыпина и князя Михаила Горчакова, а Таубе взял Базилевича и князя Петра Горчакова. Столыпину поручили выбор места и другие приуготовления.

Не въезжая еще в город, бойцы и секунданты отправились на место. По пути Таубе стал расспрашивать о порядке и условиях дуэли, объявив, что ему ни разу не приходилось в такой передряге участвовать, а потому вовсе не знает, какие существуют для сего правила. Столыпин ему объяснил, что в настоящем деле последовала тяжкая обида, то и дуэль непременно должна кончиться смертью которого-либо из противников и для этого короче всего стреляться по платку, взявшись за концы оного. Но другие секунданты решительно воспротивились этому предложению и постановили: стреляться на дистанции десяти шагов, через барьер, отступя от оного еще на 10 шагов далее, предоставляя первый выстрел на произвол самих противников.

Когда отмерили расстояние, Демидов снял мундир, с шеи платок, и у него остался на груди только один орденский знак Св. Анны 2-й степени с бриллиантами, то и секунданты Таубе предложили ему снять сюртук, а если он не желает снять платок с шеи, то чтобы снял свои ордена, которых у него было навешено во множестве. У него висели: Георгий 3-й степени, Св. Владимира 3-й степени, Анна 2-й степени, Красного Орла и «Pour le merite». Таубе мундир снял, а платка и орденов снимать не захотел, тогда его секунданты висевшие на шее кресты перенесли на спину. Зарядив пистолеты и отойдя на условленную дистанцию от барьера, противники стали сходиться, и, подойдя к барьеру, никто не сделал выстрела. Тогда Столыпин, ближе всех стоявший к ним, сказал:

– Я думал, что увидим что-нибудь трагическое, а выходит нечто комическое.

Начались новые толки и опять взяли прежнюю дистанцию. Сделав два шага, Таубе выстрелил и дал промах. Демидов остановился и, обратясь к секундантам, произнес:

– Придвиньте господина Таубе.

– Что такое? – спросил он.

Ему объяснили, что он должен дойти до барьера, и Таубе долго не хотел понять этого предложения, но наконец по усиленным убеждениям секундантов исполнил это требование. Заметно было, что он совершенно упал духом. Демидов несколько раз подымал пистолет, прицеливаясь, но потом опять его вновь опускал и, повторив это несколько раз, обратился к своим свидетелям, сказав:

– Я не могу, я не хочу стрелять по Таубе.

Тут секунданты Таубе стали настаивать, чтобы Демидов непременно стрелял, но как тот все упорствовал в своем отказе, то они стали требовать от Таубе, чтоб он настаивал сам, чтоб тот стрелял; но Таубе, совсем потерявшийся, объявил, что он совершенно предоставляет на волю самого Демидова. Тогда Столыпин, взяв из рук Демидова пистолет и подойдя к Таубе, выстрелил на воздух, прибавя:

– Полковник Таубе, Николай Петрович Демидов вам дарит жизнь!

Битва кончилась. Таубе пригласил Демидова и секундантов к себе на обед, и разумеется, что при мировой хозяин предложил тост за своего противника; отвечая на оный, Столыпин, просил позволения выпить за здоровье хозяина, и когда бокалы наполнились, то он, провозглашая тост:

– Карл Карлович, ваше здоровье! – обратился к Демидову: – А вас, Николай Петрович, поздравляю с новорожденным.

Когда гвардия возвратилась в Петербург, куда я приехал несколько дней прежде, история с Ярошевицким возобновилась, и офицеры вторично отправились к нему требовать его удаления. Полковник Базилевич от имени всех держал речь. На это Ярошевицкий, гордо подняв голову, отвечал:

– Не знаю, господа, чего вы хотите от меня? Я не хочу оставлять ни службы, ни бригады. Готов каждому из вас дать личное удовлетворение, начиная с вас, полковник, потом с каждым, кто пожелает.

На это ему возразил Базилевич, что от этого никто не откажется, но только тогда, когда он снимет наш мундир, а до того времени отдельно никто из нас не почитает себя вправе отвечать на вызов, так как здесь не частное дело, но общее заключается настояние.

Ярошевицкий все-таки наотрез отказался подчиниться их желанию, и офицеры ушли от него, не решив окончательно, как поступить с ним.

Ярошевицкий тотчас отправился к Таубе и по совещании с ним подал ему рапорт, в котором, объясняя в подробности оба сделанные против него настояния, присовокупил, что это делается, видимо, не собственно против него, а против самого Таубе, и тут же включил и происшествие на походе с Демидовым и коснулся немного о дуэли, утверждая, что при этом обстоятельстве будто бы Столыпин ему положительно говорил, «что если сживем Таубе, то мы вас оставим в покое…».

Таубе этот рапорт лично отвез начальнику всей гвардейской артиллерии, генерал-майору Козену,[306] и при этом подал ему от себя еще другой, представляя все происшествие как явный бунт против него, и что это нечто иное, как возобновление истории, начатой еще за границей, во Франции, под Труа, когда он только что был назначен командиром бригады. Козен взял на себя поддержать Таубе.

Государь тогда находился во Франции; гвардией командовал граф Милорадович, а начальником штаба при нем был ген. – майор Сипягин. Когда Козен донес о сем Милорадовичу, тот немедленно приказал, арестовав Базилевича, Столыпина и Ярошевицкого, посадить их на гауптвахты порознь. Базилевича на сенатскую, второго на смольную Новодевичьего монастыря, а последнего на арсенальную, и назначил особую комиссию из полковников от каждого пехотного гвардейского полка по одному, под председательством начальника 1-й гвардейской пахотной дивизии барона Розена,[307] коей поручил произвести строжайшее следствие.

В то время я жил на Песках, недалеко от Преображенских казарм, и как я был единственный независимый офицер в бригаде, состоя в резерве, то все наши офицеры, попеременно навещая меня, при настоящих обстоятельствах избрали квартиру мою центральным пунктом сообщений между Базилевичем и Столыпиным, и у меня собирали сведения о делаемых тому и другому вопросах и об их ответах.

Между тем, не находя способов жить с женой в Петербурге, я решился подать прошение о переводе меня в армию, и хотя уже не состоял под начальством Таубе, но он, вероятно, проведав о бывающих у меня совещаниях, пожелал и меня привлечь к делу, донеся, что я женился, не получив от начальства на это дозволения. В один день я был чрезвычайно удивлен приездом ко мне совершенно незнакомого мне адъютанта Козена, Гардера, который объяснил мне, что он приехал удостовериться, справедливо ли донесение Таубе. Я отперся… и вместе с этим рекомендовал жену мою. Гардер, благородной души человек, понял шутку и взялся быть за меня защитником у Козена, так что в отношении меня все преследование Таубе этим ограничилось.

Дня за три до приезда государя в Петербург Базилевич и Столыпин были освобождены из-под ареста, и каждый из них получил открытое свидетельство от графа Милорадовича, что донос Ярошевицкого на них совершенно неоснователен. Все мы уже радовались, что победили, – вышло совершенно напротив.

По прибытии государя объявлено было повеление на другой день быть у развода в экзерциргаузе всем офицерам гвардии. Разумеется, не было исключения и для артиллерии. Но государь к разводу не прибыл, а приказано офицерам для представления ехать во дворец. Но каков же был сюрприз для наших (я у развода не был), когда при входе в покои дворца у каждого входа артиллеристов встречало запрещение идти далее, с объявлением, что государь не желает их видеть. Это крепко всех нас смутило и заставило призадуматься.

…Много прошло с тех пор лет, страсти поуспокоились, старые враги встречались, как старинные хорошие приятели, а кто был в то время закадычным другом да пошел в гору, тот на мелкоту, на нашего брата, совсем не глядел; так точно было и со мной; когда я находился на служба в артиллерийском департаменте в Петербурге, нечаянно встретился с Таубе, и пошли у нас воспоминания о давно прошедших делах, в том числе зашла речь и о происшествии, которое я выше описал, и вот дополнение всему, что мне рассказал сам Таубе, так как, кроме него, никто не мог быть свидетелем тому, что происходило с ним во время представления государю.

Когда кончился прием, в котором было отказано артиллеристам, государь потребовал к себе в кабинет Таубе.

– Я, – говорит он, – вошел ни жив ни мертв, чувствуя, что в этой истории я был тоже не совсем прав и, зная заранее почти зачем он меня требует, я входил, признаюсь, с трепетом, но тут совершенно потерял голову и не помню более себя, когда увидел перед собой такое грозное лицо государя, какое мы никогда и представить себе не могли. Вошел в кабинет, а далее не могу двинуться. Хочу броситься на колени – боюсь. Государь с тем же гневным лицом подошел ко мне и грозно сказал: «У тебя в бригаде опять бунт. Ты не умеешь быть начальником и не похож, как посмотрю на тебя, на начальника. Я очень жалею, что тебя поставил на это место, а еще более жалею, что для пользы службы должен поддержать тебя!»

– Я, – говорит Таубе, – тут, было, низко поклонился. «Не смей мне кланяться, – так же гневно сказал государь, – не смей это принимать за милость или за внимание к себе. Знай, еще раз случится подобное несчастие – ты у меня полетишь туда, куда ворон и костей не доносит. Теперь я не стану разбирать, кто прав, кто виноват, по всему заключаю, что ты. До тебя моя артиллерия служила примером, а теперь вынужден принять крутые меры. Подай сейчас князю Волконскому записку, кого ты желаешь, чтобы перевели от тебя из бригады. Ступай и не забудь моих слов!»

Таубе написал на записке: полковников Базилевича, Демидова, князя Горчакова 1-го (второй несколько времени перед этим поступил адъютантом к Дибичу[308]), штабс-капитана Глухова[309] и прапорщиков Бибикова и князя Горчакова 3-го[310] – и все они на другой день были переведены в армию, с потерей прав, присвоенных гвардии. Граф Аракчеев убедительно упросил государя включить в это число и Ярошевицкого, как виновника всей этой истории. Я, вероятно, уцелел потому лишь, что прежде сам подался в армию, да и не был уже под командой Таубе.

Часть X***1816–1819

Приезд в Орел. – Назначен командиром роты. – Прием роты. – Граф Сергей Каменский. – Жизнь его в Орле. – Его странности и причуды. – Мое с ним знакомство. – Страсть его к театру. – Заботы его о нем. – Его обыденная жизнь. – Проезд через Орел государя и великого князя Николая Павловича. – Граф Аракчеев.

Мой перевод последовал 4 марта (1816) в батарейную № 58 роту, квартировавшую в Орле, где командиром роты был капитан Поль.[311] В то же время назначен был начальником запасных рот (без орудий и лошадей), около Орла расположенных, генерал-майор Эйлер, и моя рота была в числе прочих.

По прибытии на место назначения я сделан командиром роты № 58, которая была в таком жалком виде, что трудно себе представить. Ее в насмешку называли «голубой», потому что на солдатах были мундиры самого светлого, выцветшего из темно-зеленого цвета, и ни одного мундира в запасе. Вместо шинелей, этой ежедневной одежды солдата, висели какие-то лохмотья, носившие название «кружева Поля», правда, что на новые шинели только лишь было принято сукно, но опять в разнородном виде: наполовину английское – тонкое, а остальная часть – толстое русское. Вместо киверов, какие-то лукошки, без чешуек, а по прежнему образцу с ремешками.[312] Обоза совсем не было и ни одной подъемной лошади. У Поля (моего предместника) ни гроша в кармане, так что я решительно не знал, как и приступить к приему роты, тем более еще, что между мной и Полем с самой первой встречи проявилась большая холодность и натянутость отношений. К счастью моему, что оставлены были еще на один год подъемные лошади, которые хотя и не находились в роте, но я все-таки стал на них получать продовольствие по справочным ценам, до 600 рублей ассигнациями в месяц. Добрый мой помощник офицер Данилов приложил все труды, чтобы меня успокоить, но никак не мог убедить меня продолжать устройство роты насчет солдатского провианта, уступленного хозяевами, который я обращал в капитал и записывал в счет солдатских денег. Я говорю «в счет», ибо действительно, я был вынужден прибегнуть к найму солдатских денег на улучшение наружного вида роты, а впоследствии деньги эти я пополнил из фуражного барыша моего.

Касательно же расчета с Полем я поручил Данилову составить опись одним только недостающим вещам, отнюдь не внося туда неисправных, и чтобы он сам условился с Полем, сколько будет следовать мне получить с него денег. Поль сам, своей рукой, проставлял, сколько следует за каждую вещь, и сумма дошла до 7800 рублей. Когда же пришлось ему выдавать мне деньги, он объявил, что таковых не имеет, а не желаю ли я принять от него экипажи, столовый и чайный серебряный сервиз, а в остальной сумме вексель. Я на это предложение отвечал отказом и объявил, что в квитанции ему пропишу недостатки и оговорю потребную, им же назначенную сумму. Поль стал распускать про меня слухи, что я хочу его ограбить; кончилось тем, что я представил донесение о найденных недостатках, а квитанции ему не выдал, и он уехал с большим на меня неудовольствием. Фуражное довольствие, продолжавшееся семь месяцев, дало мне по крайней мере возможность извернуться, так что в следующем году я дал от своей роты караул к дому государя, когда он изволил проезжать через Орел. Но и тут едва не попал в беду. Как я уже говорил, что много мундиров моих были очень светлы, то для однообразия я их выкрасил темной краской, не распарывая их, иначе бы они сселись, и едва государь отпустил роту, отправившись на маневры, как пошел не дождь, а ливень, и всю краску с мундиров погнало на летние панталоны и на обшивку. Случись это четверть часа ранее, бог знает, что бы досталось мне за подобный форс украшения.

По окончании маневров, при которых все наши запасные роты, без орудий и лошадей, представляли, как на театре, статистов, т. е. лица без действий, государь подъехал к моей роте и, похвалив наружный вид и выправку людей, всю 1-ю шеренгу предназначил к переводу в гвардию, а флангового рядового – в конногвардейский полк. Полковник Поль, десятка полтора лет будучи бригадным командиром, комплектовал свою роту с пристрастием против других рот, а потому меня нисколько не удивило, как других, что государь выбрал 52 человека в гвардию. Князь Яшвиль еще столько же просил государя дозволить ему выбрать у меня в конно-артиллерию, но государь отказал, сказав, «что Жиркевич и так ограблен». Зато полковник Поль в другом отношении был весьма разборчив. В батарейной роте полагается содержать 50 бомбардиров, т. е. рядовых, имеющих на рукавном обшлаге золотой галун, то из экономии у Поля было только 22 бомбардира, а 28 показывались в недостатке за неимением в виду достойных. Эйлер чрезвычайно изумился, когда через неделю по моем вступлении в командование ротой я ему представил к повышенно в бомбардиры 28 человек, и даже вначале не хотел согласиться на это. Но я настоял, объясняя ему, что к означенному повышению я представил не по выбору, а по старшинству службы, исключая только тех, о коих получил невыгодные отзывы ротных офицеров, и что этой справедливостью я заменю необходимость (?) телесного наказания, снимая звание бомбардира с тех, которые не заслужат впоследствии этого отличия; таковая мера оказалась, как я и ожидал, действительной. Солдат, получивший прибавку к своему ничтожному жалованию, дорожил званием бомбардира и притом, видя мое справедливое внимание к его поступками, навсегда уже стал бояться моего гнева. Мне ни разу за все мое командование из назначенных вновь бомбардиров не пришлось наказать телесно, а между тем я видел, что при одном взгляде моем и серьезном вопросе редкий из них не смущался и не робел при мне…

В Орле я простоял более трех лет.

При начале моего командования ротой в Орле туда приехал Вельяминов,[313] а за ним вскоре Ермолов, остановившиеся оба у меня. Ермолов ехал главнокомандующим в Грузию.[314] Будучи предупрежден против меня, когда был нашим начальником, он не благоволил ко мне, но тут стал убеждать меня с ним ехать в Грузию, от чего я отказался, опасаясь подвергнуть жену свою столь долгому путешествию ик тому же в это время больную. Ермолов прожил у меня более недели, ездил в деревню на свидание со своим отцом, и уже с Вельяминовым вместе, в одном экипаже отправились в дальнейший путь.

Из жизни моей в Орле у меня остались в памяти следующие более или менее достойные интереса воспоминания.

Граф Сергей Михайлович Каменский, генерал от инфантерии, кавалер орденов Св. Александра Невского, Георгия 2-й степени, Владимира 4-й степени, герой Базарджика, после отца своего фельдмаршала,[315] убитого своими крестьянами недалеко от Орла, и после брата графа Николая Михайловича,[316] главнокомандующего молдавской армией, наследовал состояние до 7 тыс. душ крестьян, но до такой степени разоренных, что ему уже в это время приходилось до зарезу, и он нуждался часто в сотне рублей. В Орле у него был деревянный дом, или, лучше сказать, большая связь деревянных строений, занимавших почти целый квартал. Повсюду, как внутри, так и снаружи, царствовала неописанная грязь и нечистота; более чем в половине окнах торчали какие-то тряпки и подушки, заменяя стекла; лестницы и крыльца были без одной, а то без двух и более ступенек, без балясок; перила валялись на земле; одним словом, беспорядок страшный. В этих, не знаю как и назвать, сараях помещался сам граф, при нем 400 человек прислуги, церковь и театр, устроенный из крепостных его дворовых людей. До моего приезда в Орел он жил на открытую ногу, стараясь подражать старинным вельможам до такой степени, что по воскресеньям накрывался обыденный стол на 60 персон и к столу мог приходить каждый порядочно одетый человек, даже совершенно незнакомый. Кушанье и вино были всегда отличные; но я застал только два подобных обеда.

Мое знакомство с графом началось тем, что я приехал к обедне вместе с женой и в церкви увидел за клиросом с правой стороны старуху мать его,[317] вдову фельдмаршала с двумя внуками и возле них самого графа в полной форме, в ленте и орденах, а с левой стороны увидал молодую женщину, лет тридцати, с огромным на груди, больше чем панагия, портретом Каменского, вделанным в медальон. Я поинтересовался узнать, кто это женщина. Мне сказали: «Г-жа Курилова, любовница графа». Это меня чрезвычайно озадачило, но тут же мне сказали, что ни мать, ни Курилова в общем доме не живут, а каждая имеет свое отдельное помещение. Тут мне пришлось услыхать о некоторых чудачествах графа, так, например, что виденный мной сегодня портрет на груди г-жи Куриловой, она его, должно быть, на этой неделе вполне заслужила, потому что иначе если навлечет чем-нибудь на себя неудовольствие графа, то портрет этот от нее отбирался, впредь пока она вновь заслужит расположение своего барина, а на место оного давался другой, точно так же отделанный, но на котором лица не было видно, а нарисована была чья-то спина, и на спине же г-жи Куриловой его вешали, и в таком наряде ей приходилось являться в церковь на соблазн всех молящихся. Кроме этого наказания назначалось другое, которое, по моему мнению, было несравненно жесточее, состоявшее в том, что назначалась на квартиру г-жи Куриловой смена дворовых людей под командой урядника, которых обязанность была каждые четверть часа входить к Куриловой, что бы она ни делала, и говорит ей: «Грешно, Акулина Васильевна! Рассердили батюшку графа. Молитесь!» – и бедная женщина должна была сейчас сделать поклон; так что ей приходилось иногда по ночам не спать и почти что не вставать с поклонов. Граф через доверенных лиц поверял, исправно ли исполняется эта «епитимья», и горе бывало тому, кто бы сделал какую-нибудь поблажку. К счастью, Каменский не был зол. Об особенных каких-либо его варварских поступках не было слышно, и наказание, делаемое им г-же Куриловой, редко когда продолжалось свыше нескольких часов, но зато прогулка с портретом на спине длилась иногда по целым месяцам.

Перед окончанием обедни Каменский вышел из церкви, но к многолетию опять вернулся и, подойдя ко мне, сказал:

– Господин Жиркевич, позвольте хозяину дома познакомиться с вами и представиться супруге вашей (я был только капитан). Потом, обратясь к моей жене после представления, продолжал:

– Вам, вероятно, не будет неприятно, сударыня, познакомиться с моей матушкой. – И, не дождавшись ответа, подбежал к старухе, схватил ее за руку, не говоря ей ни слова, потащил к нам. Я и жена, всем происходившим сильно сконфуженные, поспешили навстречу почтенной старушке, начали ей рекомендоваться и просить извинения, что не имели еще счастья быть у нее. Но она была так добра, или, лучше сказать так привыкла к причудам сынка своего, что не обратила внимания на неприличный поступок графа; чрезвычайно ласково и приветливо обошлась с женой и пригласила идти в покои к сыну. На этот случай как будто нарочно в церкви из посторонних хотя кое-кто и были, но завтракать к нему никто де пошел, и мы у графа нашли накрытый завтрак по крайней мере человек на 70. На другой день жена и я отправились к фельдмаршальше, и она нам возвратила визит на следующий день, а граф Каменский со своим визитом приехал ко мне в пятом часу утра, полагая, что его не примут; но как на беду единственный мой слуга куда-то отлучился, и я в халате, за бумагами имел честь принимать полного генерала.[318]

Он был во всей форме, в мундире и при шляпе. Извиняясь, что так рано меня обеспокоил, он все-таки просидел более получаса и в разговоре предложил мне билеты в свой театр.[319] Не зная его привычек и чудачеств, я принял оные, сказав, что, будучи любителем театральных зрелищ, я почту долгом абонироваться; но он мне возразил на это, что абонемента у него в театре нет, но что он почтет обязанностью каждый раз присылать ко мне два билета и, если желаю, подле его матери. С этого дня более трех лет, которые прожил в Орле, на каждый спектакль присылался ко мне пакет с надписью моей фамилии и запечатанный большой графской печатью; в пакет влагались особенным манером сложенная афиша, так что, не развертывая ее, можно было удобно читать действующих лиц и два билета в кресла. Скоро я узнал, что все это проделывал собственноручно граф. Лакей его являлся ко мне в 5 часов утра и ждал моего пробуждения иногда до 9 часов, отзываясь, что ему приказано пакет отдать «в собственные мои руки».

Я сказал уже выше, что актеры были крепостные люди, но некоторые из них куплены графом за дорогую цену; так, например, за актеров мужа и жену Кравченковых[320] с 6-летней дочерью, которая танцевала в особенности хорошо танцы «качучу и тампет», уступлена была г. Офросимову[321] деревня в 250 душ. Музыкантов у него было два хора: инструментальный и роговой, каждый человек по 40, и все они были одеты в форменную военную одежду. В частные дома своих музыкантов никогда не отпускал, говоря, «что они там балуются и собьются с такту». Вся его громадная дворня жила на военном положении, т. е. на пайках и на общественном столе. Собирались на обед и расходились по барабану с валторной, и за столом никто не смел сидя есть, а непременно стоя, по замечанию графа, «что так будет есть досыта, а не до бесчувствия». В начале моего знакомства вся прислуга и музыканты были одеты довольно прилично, чисто, но за последние года это были какие-то нищие, в лохмотьях и босиком. Пьесы в театре беспрестанно менялись и с каждой новой пьесой являлись новые костюмы и великолепнейшие декорации; так, например, в «Калифе Багдадском»[322] шелку, бархату, вышитого золотом, ковров, страусовых перьев и турецких шалей было более чем на 30 тыс. рублей, но со всем тем вся проделка эта походила на какую-то полоумную затею, а не настоящий театр.

В театре для графа была устроена особая ложа, и к ней примыкала галерея, где обыкновенно сидели так называемые пансионерки, т. е. дворовые девочки, готовившиеся в актрисы и в танцовщицы. Для них обязательно было посещение театра, ибо граф требовал, чтобы на другой день каждая из них продекламировала какой-нибудь монолог из представленной пьесы или протанцевала бы вчерашний «па». В ложе перед графом на столе лежала книга, куда он собственноручно вписывал замеченные им на сцене ошибки или упущения, а сзади его на стене висело несколько плеток, и после всякого акта он ходил за кулисы и там делал свои расчеты с виновным, вопли которого иногда доходили до слуха зрителя. Он требовал от актеров, чтобы роль была заучена слово в слово, говорили бы без суфлера, и беда бывала тому, кто запнется; но собственно об игре актера мало хлопотал. Иногда сходил в кресла, которые для него были в первом ряду. Во втором ряду, тотчас же за ним, сидела его мать и с нею две его дочери, а позади матери, в третьем ряду, Курилова с огромным портретом на груди, так что когда графиня в антрактах поворачивалась к публике, первое, что ей должно было бросаться в глаза, – это портрет с госпожой Куриловой, но старушка-графиня никогда не показывала виду, что замечает это. В антрактах публике в креслах разносили моченые яблоки и груши, изредка пастилу, но чаще всего вареный превкусный мед. Публики собиралось всегда довольно, но не из высшего круга, которая только приезжала компанией, для издевок над актерами Каменского и над ним самим, что он, впрочем, замечал, и раз, когда приехал в театр корпусной командир барон Корф,[323] начальник дивизии Уваров и др. генералы с некоторыми дамами, как графиня Зотова, г-жа Теплова, Хрущева и др., Каменский заметил их насмешки, велел потушить все лампы, кроме одной, начадил маслом всю залу, приостановил представление и более, как я слышал, ни разу этим лицам не посылал билетов.

Занятия Каменского заключались в следующем: утром в 5 часов он делал визиты до 7 часов, потом прямо отправлялся в свою театральную контору и начинал из рук своих раздавать и рассылать билеты, записывая каждую выдачу собственными руками в книгу, а равно вписывая полученные за билеты деньги. При этом всегда спрашивал, от кого послан, и если личность, которая прислала за билетом, ему не нравилась, то он ни за какие деньги не давал его. Кто же был у него в фаворе и к кому он благоволил, как, например, ко мне, билеты высылались даром и заготовлялись накануне с вечера. В 9 часов он закрывал контору до 4 часов и отправлялся за кулисы и там до 2 часов ежедневно присутствовал при репетициях. В 2 часа шел гулять пешком по городу, постоянно по одному и тому же направлению до известного места, не делая ни шагу более, ни шагу менее, и возвращался домой обедать. За обедом у него бывало мало приглашенных, но всегда казался доволен, если кто к нему приезжал без зова; перемен блюд за столом было нескончаемо и приготовлено очень удовлетворительно, вин стояло во множестве, и, кроме того, за каждой переменой блюда дворецкий ко всякому гостю подходил с бутылкой вина и предлагал оного. Прислуги при столе толпилась целая орда, больше ссорившаяся и ругавшаяся громко между собой, чем служившая. Сервировано было чрезвычайно грязно: скатерти потертые, порванные и все залитые, в пятнах; салфетки – то же самое, а другим даже и не клали; стаканы и рюмки разных фасонов: одни граненые, другие гладкие, а некоторые даже с отбитыми краями; ножи и вилки тупые и нечищеные, – по всему было видно, что в доме не имелось настоящего хозяйского глаза. За обедом он занимал гостей более всего рассказами о своем театре и о талантах своих артистов, не любя, чтобы касались до чего-либо другого, в особенности не любил, когда напоминали ему его боевую жизнь и его достославного брата графа Николая Михайловича Каменского, к которому, как мне казалось по некоторым его отзывам, он питал зависть. Мать его никогда не присутствовала на его обедах.

Во внутренних покоях царствовали такая же грязь и такой же беспорядок. В передней, уставленной вся кониками, на которых валялся весь лакейский хлам, сидело постоянно 17 лакеев, которые обязаны были в известное для сего положенное время подавать графу кто трубку, кто стакан воды, кто платок, кто докладывал о приезде гостей, кто о приходе режиссера и т. д., но ни один из них не смел исполнить другого поручения, кроме того, которое было на него возложено, и в свободное время они, сидя на кониках в передней, вязали чулки и невода. Зала была огромная комната, саженей 12 в длину и саженей 7 в ширину, уставленная кругом стен простыми стульями, выкрашенными сажей и покрытыми черной юфтью; на потолке висели три великолепные хрустальные люстры, а по стенам хрустальные кенкеты; в одном углу залы стояли два турецких знамени и восемь бунчуков и при них часовой (из дворни), одетый испанцем с тромбоном, менявшийся через каждые два часа. За залой шли три большие гостиные, все устланные великолепными персидскими коврами, с большими, в простенках окон, венецианскими зеркалами и с портретами, писанными масляными красками, покрывавшими стены от потолка почти до самого пола. В первой гостиной висели портреты актеров и актрис всех возможных наций; во второй – предков графа и его сродников; а в третьей – доморощенных его артистов. Мебель была вся из карельской березы, покрытой шелковой материей, весьма полинялой и потертой. Во второй гостиной под портретами отца, брата и его, графа, лежали под стеклянными колпаками на небольшом возвышении все их регалии и мундиры вместе с фельдмаршальским жезлом, а напротив этих трех портретов, к стене, стояли большие часы, купленные, как говорили мне, у Медокса[324] в Москве за 8 тыс. руб., игравшие, когда часовая стрелка показывала 11 минут третьего часа пополудни «Со святыми упокой» и в 4 часа, тоже пополудни, известный польский: «Славься, славься храбрый росс». Первый бой обозначал, что в этот час найдено было тело убитого фельдмаршала, отца графа, а другой бой – момент рождения на свет самого графа.

От покойного фельдмаршала (отца графа Сергия Каменского) был отдан приказ под страхом жесточайшего наказания, чтобы ни кучер, ни лакей, рядом с ним сидящий, во время езды ни под каким бы видом не смел бы оборачивать головы назад, так что когда подъехал экипаж к дому, в нем нашли уже бездыханное и обезображенное тело графа Каменского, но кем совершено было преступление, осталось в мое время еще необъясненным. Одни говорили – крестьянами, другие, ехавшими с ним кучером и лакеем, но дело в том, что в остроге по этому делу содержалось более 300 человек, из коих большая часть отправлена в Сибирь и сдана в солдаты. В других комнатах мне не пришлось бывать, а слышал, что в кабинет его никто не впускался, кроме камердинера, и что у дверей были привязаны на цепь преогромные две меделянские собаки, знавшие только графа и камердинера.

По окончании обеда граф вводил своих гостей в 1-ю гостиную, где стол перед диваном ломился уже под тяжестью наставленных всевозможных, домашнего производства, сладостей, и беседовал с гостями до 5-ти часов. Едва пробивали они, граф с последним боем вставал со своего места и, не взирая на тех, кто у него в это время был, просил извинения и бегом отправлялся опять за кулисы, подготовляя сам все к спектаклю, который начинался в 6 1/2 часов, оставляя гостей своих делать, что им угодно.

В обхождении своем он был чрезвычайно любезен и приветлив, с крепостными людьми добр и помогал нищим, которых два раза в неделю собирали к нему на двор и оделяли медными деньгами.

При театре во время спектаклей караул был всегда от моей роты, и караул этот обходился мне весьма дорого. В последнем действии пьесы граф требовал в свою ложу караульного офицера, вручал ему пять пятирублевых (синеньких) ассигнаций, а иногда одну 25-рублевую (беленькую) ассигнацию, всегда истертые и разорванные и весьма часто между ними фальшивые, так что, получив их для солдат и кладя в артельную сумму, все фальшивые, негодные к размену ассигнации падали на мой счет, ибо обращаться к графу совестился, в особенности испытав, как один раз он отрекся офицеру, возвратившему ему тотчас по получении от него одну из негодных ассигнаций, говоря, что он таковой никогда не давал ему, и в три года проделки эти мне стоили не менее 1 тыс. рублей ассигнациями.

От громадного состояния графа Сергея Михайловича Каменского вскоре ничего у него не осталось, и, когда он умер четыре года спустя, буквально нечем было его похоронить, а сыновей его, прижитых от Куриловой, поместили в корпус на казенный счет.

В 1817 г. государь был в Орле, и Каменский на это время выехал в деревню, где, как сказывали, женился на Куриловой тайно от матери, не хотевшей слышать и признавать эту свадьбу до самой своей смерти. Первым визитом в городе государь почтил фельдмаршальшу, не дозволяя ей говорить с собой о сыне, говоря, «что полоумного могила исправит». Нынешний же (1847) государь Николай Павлович,[325] будучи великим князем, в следующем году (1818) посетивший Орел, показал ему еще более свое неудовольствие. Граф вздумал послать навстречу к великому князю нарочного, прося осчастливить его дом занятием для пребывания в Орле. Приказано было отвечать, «что ему, вероятно, уже приготовлена квартира». После подобного ответа губернский предводитель дворянства был столь бестактен, что приготовил насчет дворянства обед великому князю в доме Каменского, и тот во время стола по старшинству своего звания уместился возле великого князя, который целый обед, совершенно отвернувшись от него, проговорил с лицом, сидевшим по другую его сторону.

В начале 1819 г. через Орел проезжал граф Аракчеев. Как водится, караул к его квартире был дан от моей роты. Ординарцев я представлял лично, и граф не узнал меня. Когда я вышел, один из приближенных напомнил ему обо мне, и он тотчас же велел вернуть меня, обошелся со мной самым дружеским образом, благодарил за прежнюю мою службу при нем и усадил меня вместе с генералами: бароном Корфом, Уваровым, Плохово и Эйлером. При этом случае Аракчеев сказал барону Корфу, что едет в военные поселения.

– Ну, что, барон, я думаю, вы все браните меня за них? У меня есть неотвергаемое оправдание – воля моего государя! Все осуждения я охотно беру на свой собственный счет. Пройдет не более десяти или пятнадцати лет, пусть тогда судят и осуждают меня.

Меня же Аракчеев более всего расспрашивал о Каменском и о его чудесах и несколько раз во время моих рассказов вздыхал и пожимал плечами.

Часть XI***1818–1819 г

Капитан Шишкин и семейство графа Чернышева. – Я отправляюсь с ротой в их имение. – Доброта и радушие Чернышевых. – Жизнь богатого русского помещика в деревне. – Затеи графа. – Получаю новое назначение. – Отъезд. – Встреча с графиней Каменской.

В числе других командиров 59-й легкой ротой командовал капитан Гаврила Шишкин, квартировавший верстах в семи от Орла, в имении графа Чернышева,[326] Тагине. Этот человек был самой черной души, и не было подлости, на которую бы он не был способен. На себя надевал по нескольку орденов произвольно, не имея на то никаких прав. Солдат своей роты отправлял в Малороссию верст за 200, в свое имение, для работ. До смерти загонял сквозь строй несколько человек, показав их умершими. От крестьян разными изворотами домогался провианта, следуемого на солдат, обращая оный в свою пользу. Сделав лично связь в доме графа Чернышева с крепостной его девкой, подучил своего человека броситься в ноги графини[327] и просить дозволения перевенчаться с ней и затем открыто продолжал с ней связь. Будучи сердит на графиню за то, что она видимо старалась его избегать, никогда не выходя из своих комнат в редкие его посещения к ним, он дозволил себе сыграть с ней варварскую и подлую шутку. Квартира его была расположена в деревне, по другую сторону озера, в саженях трехстах от дома Чернышевых, но так, что из окон помещичьего дома все можно было видеть, что делается под окнами его квартиры. Зная, что графиня вставала обыкновенно довольно рано, часу в шестом, он в самое это время послал с непременным приказанием доложить графине, чтобы она не тревожилась, если услышит барабанный бой, так как перед его квартирой будут гонять сквозь строй несколько человек. Действительно, в скорости барабаны затрещали. Графиня, нервная женщина, как была в одном платье, бросилась пешком по грязи, а это было в начале октября, в другую деревню – за 6 верст и до того перепугалась и вместе с этим простудилась, что в тот же день слегла в постель, опасно заболев…[328]

…Меня приняли с распростертыми объятиями, все семейство обошлось со мной, женой и всеми моими офицерами, как родные, и я не знаю, чтобы когда-нибудь можно было иметь более покойного и приятного постоя, которым мы все пользовались. Стоянка эта еще более пришлась мне по сердцу, что самый близкий сосед из командиров роты был мой добрый и благородный Данилов, получивший около этого времени в командование роту. У Чернышевых я простоял до окончательного разделения запасных рот по бригадам, т. е. до половины июля 1819 г. В это время я был произведен в подполковники, 1 июля 1819 г.

Семейство Чернышевых, кроме мужа и жены, заключалось из одного сына[329] и шести дочерей,[330] и с ними вместе жила 90-летняя старуха, мать графини, генеральша Квашнина-Самарина.[331] В буквальном смысле могу сказать, что с прибытием моим оно умножилось мной и женой моей, ибо мы никогда не расставались, целые дни проводя вместе. Обыкновенно утром, часу в девятом, две или три молодые графини являлись к нам, уводили или увозили мою жену. К обеду в дом я приходил со всеми моими офицерами и расходились оттуда никогда не ранее 10 часов вечера, а иногда за полночь. Каждый день музыка, танцы, прогулки верхами, в экипажах, устройство разных сельских забав, партия в вист или в бостон, – наполняли целый день и не давали возможность заметить, как он быстро пролетал, сменяясь другим, еще более приятным, а старики Чернышевы, наидобрейшие люди, баловавшие всех нас, как детей своих, из всех сил старались доставлять наибольшее развлечение, тем более что и сами любили таковое. Для солдат моих по постою была сделана уступка всей крупы и по 12 фунтов муки в месяц с человека, что шло на их артель, а летом им давалась легкая земляная работа или кошенье, с платой и с угощением. Для моего дома и для офицеров ежедневно высылалось из конторы все довольствие: хлеб, крупа, мясо, вино, масло, яйца – словом, все, что нужно в хозяйстве, и это отдавалось людям и фельдфебелю, ибо за все семь месяцев я не помню и не знаю, чтобы кто-либо из офицеров не обедал двух раз у графа. В день именин жены моей, 21 апреля, из соседних деревень утром приехало ко мне несколько ротных командиров и офицеров других рот; я приготовил для них завтрак, не предполагая их задерживать к обеду, рассчитывая сам отправиться обедать к графу, где тоже одна из дочерей была именинница. Но как изумился я, когда часу в десятом увидел целый поезд из графского дома с цветами ко мне. Графиня с матерью в кабриолете, граф с дочерьми пешком, и у каждого на руках по горшку роз или букету цветов. Позади несколько ливрейных слуг с носилками, установленными всеми возможными пирогами, соусами и др. кушаньями, и все это явилось у нашего порога с упреком, «что я зову к себе друзей издалека, а о ближайших или забыл, или не хочу видеть!». Пир пошел горой, и далеко за полночь мы расстались.

Граф жил вельможей, на большую ногу, если не с роскошью, то во всем виден был большой достаток. Дом и все надворные строения были прочные, каменные и с красивой наружностью, сад большой, с подстриженными тенистыми аллеями, клумбами, полными цветов, содержимый в большом порядке цветочных, фруктовых с персиковыми, абрикосовыми и сливными деревьями, посаженных в грунт и в кадках, виноградных оранжерей и ананасных теплиц имелось несколько; кроме того, находился громадных размеров грунтовой сарай, в котором посажены были шпанские вишни, и надо правду сказать, что после Тачина нигде мне не приводилось видеть такое изобилие и есть таких вкусных и сочных фруктов, в особенности персиков, известных под названием «Венусов» (Venus). Их ели и утром до обеда и после обеда, они, можно сказать, не сходили со стола, кроме того, всякий, кто бы ни пожелал, шел в оранжерею или в грунтовой сарай и срывал сам с деревьев плоды, и все-таки их было в таком множестве, что гости, бывавшие у Чернышевых, массами отвозили к себе домой. А приезд гостей к ним был не малый; граф славился своей приветливостью и своим хлебосольством далеко. В известные дни в году, в именины жены и свои, у них собиралось на конюшнях до 500 коней приезжих гостей, которые пробывали не день, а два, три, а иногда и более. Тут развлечения сменялись одни другими, устраивались танцы, катания на озере днем и ночью с песенниками, музыкой, бенгальскими огнями, сжигались блестящие фейерверки, а угощениям не было конца. Не проходило дня, чтобы кто-либо из соседей не приезжал к ним, так что положительно можно сказать, Чернышевы за все время моей стоянки у них ни одного дня не были одни дома. Себя, жену и офицеров я тут не включаю, так как мы смотрели на себя, как на членов этого милого семейства. Многочисленная прислуга и такая же дворня содержалась хорошо, отпускалось им все в изобилии, и она не представляла тот грустный вид нищеты, какой мне довелось впоследствии видать у других помещиков. Крестьяне, не обремененные очень работой, тоже были довольно зажиточны, судя по тому количеству сложенных одонков хлеба,[332] которое я нашел уже зимой, в январе месяце, а равно по тем постройкам, которые принадлежали крестьянам. Граф входил весьма мало в хозяйство, а всем распоряжалась графиня. Она назначала работы, проверяла конторские отчеты, управляющего, занималась постройками, садом, фабриками, которых было несколько, но самая замечательная из них полотняная, ткавшая превосходное столовое белье и английского пике одеяла. Лечила сама больных в устроенном ею лазарете, всюду вникала бдительным оком и находила время разделять наше общество и оживлять его своим присутствием. Трогательно было смотреть на отношения, которые существовали между мужем и женой, как они обоюдно старались сделать друг другу приятное и с какой неподдельной радостью глядели на доставленное удовольствие. Остальные члены семейства жили между собой тоже в большой дружбе и боготворили своих родителей, в особенности отца.

Граф, занимаясь из всего огромного своего хозяйства одним конным заводом, состоявшим более чем из 400 голов замечательных лошадей, в особенности по статям их, и содержавшимся в отличном порядке, был человек весьма мягкий, любивший общество и его развлечения, был не без причуд, и одной из его странностей была страсть к разным родам сюрпризов, и если не каждый день, то по воскресеньям или по праздникам всегда находили в доме что-нибудь необыкновенное. Однажды утром я с двумя офицерами отправился гулять в графский сад, куда мы имели обыкновение ходить ежедневно перед обедом, и здесь увидали на довольно дальнем расстоянии от дома деревенскую хижину, покрытую берестой; нас удивила вывеска, на которой были изображены три красавицы в самых соблазнительно красивых позах и над ними надпись: Aux bons gourmands! Натурально, что это возбудило наше любопытство и мы вошли в «ресторан». Но каково же было наше удивление, когда представился нам прислужник в бланжевой куртке и панталонах, в фартуке, с колпаком на голове, держащий в руках карту кушаньев, – сам граф, едва узнаваемый в этом наряде. Он тотчас предложил нам выбрать, какие мы пожелаем блюда, вин, сигар, табаку и всяких прохладительных напитков. Сам вынес нам маленькие столики на воздух и прислуживал, как самый исправный служитель. Явясь к обеду, мы, разумеется, все рассказали, чему много смеялись, и граф об одном только нас просил – ежедневно посещать его трактир, но не более трех лиц разом, чувствуя себя не настолько расторопным и ловким, чтобы исправно услужить более многочисленным посетителям.

В другой раз после обеда мы отправились в лес для прогулки, и графиня приказала, чтобы к возвращению нашему, часа через два, был бы приготовлен чай на балкон, рассчитывая вернуться немного ранее домой для некоторых хозяйственных занятий. Въехав в лес на длинной долгуше,[333] в которой могло легко поместиться до 18 человек, мы шагом подавались вперед, наслаждаясь вечерней прохладой и весело разговаривая между собой; граф был с нами, едва мы въехали на довольно большую поляну, как нас поразило неожиданное зрелище. Посреди поляны возвышалась большая, изящно убранная палатка, вся в зелени и цветах, взятых из графских оранжерей, обвешанная вся разноцветными фонариками. В палатке и кругом ее виднелось много народу, который с криками приветствовал наше появление. Подъехав ближе, мы встречены были музыкой и знакомыми соседями, приехавшими по настоятельной просьбе графа, в самых простых домашних костюмах, не в дом, а прямо к шатру, куда граф объявил, что к такому-то часу привезет свое семейство, которому он хотел сделать сюрприз, устроив неожиданный пикник. В лесу были разбиты другие небольшие палатки для играющих в карты, для куренья, а в прочих разливали чай и стояли фрукты и разные прохладительные напитки, а из самой большой палатки раздавался непрерывный стук ножей, возвещавших, что возбужденный желудок гостей, чистым воздухом и моционом танцев, в скорости получит вожделенное удовлетворение. Лошади и люди приезжих размещались у устроенных для сего коновязей, тоже в лесу, около которых горели громадные костры. Вся эта проделка графа так была им устроена скоро и тайно, что, кроме его и управляющего, им посвященного для приведения в исполнение некоторых его распоряжений, никто в доме до последней минуты и не подозревал. Нечего и говорить, как все веселились на этом импровизированном вечере, и только когда солнце поднялось уже высоко, решились покончить танцы и разъехаться по домам, благодаря от души милого графа за доставленное всем удовольствие.

Много было делано графом и других сюрпризов и неожиданностей, но все доказывали доброту и приветливость его, так как все они клонились к тому, чтобы доставить удовольствие лично одному или вообще всему обществу, и теперь, повторяю вновь, память об этом почтенном семейств и стоянка у них навсегда составляют мои самые светлые воспоминания.

Наконец, пришло время разлуки нашей со столь приветливыми хозяевами, рота моя поступила в состав 10-й артиллерийской бригады и поход назначен в Калужскую губернию, в село Недельное.

Распоряжения мои к выступлению начались тем, что я пожелал купить верховую лошадь на заводе графа; графиня предложила мне за 300 рублей такую, которая, по дешевой цене, стоила не менее 2000 рублей, и вместо денег взяла с меня стоги сена, заготовленные на лугах графа для моих собственных лошадей и для подъемных. Накануне моего выступления граф сам привез ко мне большое количество провизии, состоявшее из холодных пастетов, жарких и всех возможных вин, с расписанием, что употреблять на каждом ночлеге и растахе вплоть до Недельного. Жене моей привез в подарок большой ковер, стоивший рублей 500, два куска тонкого полотна, несколько скатертей и одеял его фабрик. Три дня кряду пред этим семейство Чернышевых со мной и с офицерами не разлучалось ни на час, и когда мы уже совершенно простились с ними, со слезами на глазах за все их ласки и доброе к нам расположение, граф сказал, «что он еще не прощается»! Но я, зная, что рота выступает завтра в 3 часа, а граф никогда не встает ранее 9 часов, принял это за простую любезность и, возвратясь домой, приказал роте, чтобы она выступила в назначенный час, а сам преспокойно проспал до 5 часов утра. Но каково же было мое удивление, когда мой камердинер мне объявил, что граф с третьего часа утра здесь и сидит в палисаднике, под окнами.

– Зачем же ты меня тотчас не разбудил? – спросил я.

– Нельзя было, сударь. Граф мне пожаловали 25 рублей, чтобы я не смел вас беспокоить, а если разбужу, то обещал 10 палок.

Тут мы еще раз простились с милейшим графом, которого, к сожалению моему, мне пришлось вновь встретить в горькую для всех их минуту.

На новые квартиры, в Недельное, я прибыл с ротой в первых числах августа, где мне пришлось знакомиться с новыми начальниками. В самых первых днях моего нового размещения однажды часу в двенадцатом ночи приходят мне сказать, что в село приехала графиня Каменская и убедительно просит меня с ней повидаться. Полагая, что это фельдмаршальша, я в ту же минуту надел мундир и отправился к ней. Но каков же был сюрприз, когда я нашел бывшую г-жу Курилову.

– Простите меня, Иван Степанович, что я взяла смелость вас потревожить и так поздно, – сказала она, – по приглашению, сделанному вам, вы, вероятно, предполагали встретить здесь графиню Анну Павловну Каменскую, но здесь находите другую. Может статься, вас нужно уверять, что вы действительно видите пред собой графиню Каменскую, да и немудрено, я и сама должна сомневаться в этом по тому неповиновению, которое оказывают люди покойного моего мужа. Но могу совестью моей вас заверить, что я действительно жена графа Сергея Михайловича, в доме или, скорее, в театре которого я имела честь встречаться с вами.

Я самым вежливым образом отвечал ей, что не имею никакого права не верить ее словам и что нисколько не стоит меня убеждать в справедливости оных, просил мне объяснить, в чем я могу быть ей полезен. Она просила меня дать ей надежного человека проводить ее до Калуги, иначе она боится, что люди дорогой ее ограбят. Я тотчас исполнил ее просьбу, дал лучшего и расторопного унтер-офицера, приказав ему, чтобы в Калуге он остановился у генерала Красовского,[334] скупившего почти все имения покойного графа.

Часть XII***1819–1821

Служба в полевой артиллерии. – Сдача роты. – Торги.

Новые мои начальники были: дивизионный – генерал-майор Мерлин,[335] а бригадный – полковник Магденко.[336] Первый квартировал в Верее, а последний – в Алексине. Я поспешил явиться к последнему, и он меня принял довольно холодно, но с вежливостью; Мерлин же вскоре сам прибыл в Недельное, инспектировать мою роту. Он мне показался в первые минуты суровым и взыскательным, но часа через два все переменилось. Он совершенно подружился со мной и в разговоре дал мне понять, что он непременно будет просить князя Яшвиля дать мне роту с орудиями, и не более как через месяц Магденку произвели в генералы, в пехоту, и бригаду получил подполковник Волович,[337] с которым я уже был знаком в Галиции в 1809 г., а мне дали роту, квартировавшую в Тарусе. На мое место назначили капитана Пожидаева.[338]

В это время мать жены моей разделила свое небольшое имение между своими детьми и моей жене досталось до двадцати душ крестьян, и с этим вместе я получил предложение продать свою часть свояку, мужу старшей сестры жены, за 9 тыс. рублей ассигнациями, на что мы охотно согласились; это пришлось как нельзя более кстати, так как имея в виду сдачу роты, хотя уже довольно устроенной, но все еще не вполне, следовательно, я предполагал доплату, довольно еще чувствительную. С Поля (предместника по команде прежней ротою) я еще ровно ничего не получил, а между тем в роте были уничтожены подъемные лошади, за которых я взял положенные казной деньги, по 15 рублей за каждую, тогда как моим предместником, Полем, они оценены были по 100 рублей каждая. Я решился просить прямо князя Яшвиля обратить его внимание на справедливость моей претензии и при этом случае добровольно предоставлял Полю уступку той цены за подъемных лошадей, которая превышала уплаченную мной в казну, хотя лошади уже вполне принадлежали мне, а не Полю. Князь Яшвиль и Мерлин умели оценить мое предложение. Выполнив это, я просил дать мне отпуск на 28 дней. Мерлин согласился, но настоял, чтобы я до отъезда принял роту от Воловича.

Пригласив всех офицеров прежней своей роты, я вместе с ними сделал ближайшее соображение, что придется мне заплатить Пожидаеву при сдаче роты, оценяя все недостающие и неисправные вещи по самым возвышенным ценам, и мы насчитали до 3500 рублей ассигнациями. Избегая затруднений, я прямо решился пожертвовать этим капиталом. Приехавши в Тарусу к Воловичу для приема его роты, я просил его самого указать мне неисправности и оценить, как он заблагорассудит. Волович счел 900 рублей ассигнациями – я улыбнулся, но, не сказав ни слова, выдал квитанцию. Капитаном в новой вверенной мне роте был совоспитанник мой по корпусу Кованько,[339] которому я обрадовался, как кладу, и просил его взять на себя обремонтировку роты лошадьми, на что сверх отпущенной казной суммы выдал ему из собственных 4 тыс. рублей, так что на каждую лошадь я додал 350 рублей. Устроившись таким образом, поехал в Смоленск повидаться со своими родными и там вместо 28 дней с дозволения Мерлина пробыл около двух месяцев.

На обратном пути пришлось мне проезжать от Недельного верстах в десяти, куда выехали навстречу ко мне все офицеры прежней моей роты и привезли мне весть, что они беспокоятся за меня и не знают, как я разделаюсь с Пожидаевым, описывая его самым корыстолюбивым, мнительным, упорным и совершенно несговорчивым человеком.

Взглянув на новую роту, я отправился сдавать старую. Пожидаев явился ко мне, как к старшему, во всей форме, и на спрос мой, осмотрелся ли он в роте, отвечал:

– Да что осматриваться. Люди все налицо, а хозяйство, я не знаю как выразиться перед вами, его как будто и не существует!

– Все-таки, однако ж, я полагаю, – возразил я, – можно будет нам сойтись и как-нибудь рассчитаться, и на сколько вы полагаете может, приблизительно, простираться начет на мне?

– Я еще не делал этого соображения, – сказал Пожидаев, – а завтра, если угодно, представлю вам ведомость.

Я согласился. Поутру Пожидаев опять пришел ко мне и на вопрос мой: «Что же причитается?» – со вздохом и жалостной миной отвечал:

– Ей богу, Иван Степанович, я боюсь, чтобы не испугать вас. Я не успел оценить еще половины, а выходит уже восемь тысяч рублей!

– Больше и не считайте, – сказал я, – это будет лишнее! Прежде вас я уже сделал соображения и полагал с излишком удовлетворить вас 3500 рублей ассигнациями. Угодно получить эту сумму, она готова – а более я не дам, да и дать не могу!..

– Нет, Иван Степанович, воля ваша, это не деньги, я на них не только что ничего не выстрою, но даже первое время и не извернусь, а, если угодно, менее десяти тысяч рублей я и не думаю взять за роту.

– Не тверды вы, Василий Петрович, – отвечал я, – как замечаю, в математике: десять тысяч не составляет половины к восьми тысячам, а придача к роте – не приданое!

И не ожидая дальнейшего объяснения, уехал…

Вслед за этим началась обыкновенная история – нескончаемая переписка. Волович прислал мне ведомость с описанием недостатков и неисправностей, открытых Пожидаевым, и спрашивал меня, не буду ли я согласен, чтобы для разрешения спора нашего были назначены посредники, в которые он предложил капитанов Бонетима и Калино, бывших еще долго после меня кадетами в корпусе. Я охотно согласился на это предложение и поехал опять в Недельное, где съехался почти в одно время с посредниками. Могу уверить, что ничего не могло быть любопытнее этого разбирательства. Я не выходил к роте, а положился совершенно и без апелляции на совесть посредников. Они оба по нескольку раз с удивлением входили ко мне, показывая, что бракует Пожидаев, я сейчас же брал сторону приемщика и соглашался на его брак. Когда все разобрали, приступили к оценке – и там я взял сторону Пожидаева, – подвели итог, вышло несколькими рублями более предложенной мной суммы. Я не поморщась согласился, но Пожидаев – куда!.. и руками и ногами упирается, кричит, что его обсчитали и менее 8 тысяч рублей никак не может взять! Видя такое корыстолюбивое упорство и недобросовестность, посредники и я собрались ехать обратно; является Пожидаев с уступкой, просит только 5 тысяч рублей; я поклонился, посредники расхохотались, и мы разъехались по домам.

Несколько времени спустя, мне прислали предписание, чтобы я немедленно пополнил недостатки и неисправности, показанные по ведомости Пожидаевым. В ответ я представил, что немедленно исполню, и предложил на исправление поврежденного полную казенную цену, а за недостающее – в пять раз и в итоге приходилось с чем-то 800 рублей ассигнациями. Это озадачило и Пожидаева, и начальство, но по справедливости не было возможности требовать с меня более.

В первых числах августа приехал в лагерь Мерлин, и, после общего нашего представления он попросил меня у себя остаться, имея кое-что передать мне. После ухода командиров он с лаской обратился ко мне, прося, чтобы я окончил счеты с Пожидаевым, иначе ему будет много хлопот от Яшвиля, и решусь ли я дать 2 тыс. рублей, то он тогда берется убедить его принять эту сумму.

– Нет, – отвечал я, – лучше призовите Пожидаева и спросите его, зачем он упрямится?

Мерлин согласился, пришел Пожидаев, и тот грозно спросил его:

– Что же вы об роте? Все торгуетесь, как жид?

– Я, ваше превосходительство, не думаю торговаться, но согласитесь сами, что за восемьсот рублей невозможно поправить роту.

– Я вам давал не восемьсот рублей, а три с половиной тысячи и теперь даю эту сумму, согласны вы или нет?

– Я с моей стороны согласен! – с радостью вскричал Пожидаев и бросился целовать меня.

Мерлин приказал подать бутылку шампанского; налили бокалы, чокнулись, и сдача роты была наконец окончена.

Часть XIII***1821–1822

Гадальщица на кофе.

Весной 1821 г. войскам приказано было готовиться к походу,[340] и роты велено было комплектовать на военную ногу. Отпустили на покупку лошадей по 175 рублей на каждую. У меня в это время своих денег не случилось, и это обстоятельство меня крепко беспокоило и расстраивало, так что я принужден был своих собственных лошадей обратить в ремонт, но и тут не извернулся; а между тем, чтобы хоть что-нибудь выиграть на фураже, поспешил показать полную покупку лошадей налицо. Через два месяца последовало новое распоряжение: обратить роты опять на мирное положение, но с тем, чтобы из рот продать худших лошадей, а деньги, отпущенные по военному времени, внести в казну в полном количестве. В приказе своем князь Яшвиль, обращаясь к ротным командирам, высказывает свое убеждение, что действием этим заслужим личную благодарность от правительства. Все это меня сильно расстроило, а тут и Мерлин слетал со своего места,[341] и вместо него был назначен из гвардии генерал-майор Ховен.

В 1822 г. в Туле я условился с некоторыми знакомыми съехаться в феврале в Москве и для этого испросил дозволение отправиться туда под предлогом получения годового ремонта из Московского депо. В Тарусе я подружился с одним помещиком, Петром Ильичом Веселовским, а у него в доме – с Петром Александровичем Нащокиным,[342] служившим в гвардии, но выключенным из службы за картежную игру. По приезде моем в Москву первый выезд мой был в Английский клуб, где я нашел человек пять артиллеристов, подобно мне приехавших в Москву за ремонтом. Они меня приветствовали:

– Что, за ремонтом? Так посиди маленько: мы были сегодня у Засядки[343] (начальник Московского депо) и в депо гроша нет!

– Хорошо, господа, что сказали мне, – возразил я, – повременю маленько, а то невесело прокатиться в такую даль, как Красные ворота, да еще даром!

Поговоривши немного с ними, я расстался, найдя себе партию в вист.

На другой день поутру я поехал к Веселовскому, жившему у Пресненских прудов, рассчитывая провести с ним утро; застал его еще за чаепитием, в халате; встретил он меня с распростертыми объятиями. Вскоре подъехал к нему и Нащокин, приветливо поздоровавшийся со мной, расспросил, когда, зачем и надолго ли пожаловал в Белокаменную. Удовлетворив своему любопытству, он обратился к хозяину:

– Ну, что, Петр Ильич, едем к колдунье?

– Послушайте, Иван Степанович, Нащокин отыскал какую-то ведьму здесь, в Москве, и непременно хочет тащить меня к ней! Пойдемте с нами, посмотрим, что из этого будет.

– Извольте, – сказал я, – но не думаю, чтобы вышло из этого что-нибудь путного.

Веселовский сел в мою карету, а Нащокин, как вожак, пустился вперед на дрожках.

В одном из самых грязных и темных переулков, где-то около Грузин,[344] остановились мы подле небольшого деревянного дома, с мезонином, выкрашенным в дикий цвет, с зелеными ставнями; вышли из экипажей и, через двор поднявшись на маленькое крыльцо, взошли в дом. В первой комнате, довольно нечистой и убранной весьма бедно, увидали беременную женщину, повязанную бумажным платком, а возле нее какого-то мужчину, в очках и в коричневом сюртуке; она гадала что-то на картах каким-то двум личностям, похожим на лакеев. Увидя нас, гадающая женщина встала и пригласила идти далее. Мы вошли в другую комнату, более опрятную и с весьма порядочной мебелью.

– Ну, матушка, – начал Нащокин, – вот я к тебе в другой раз в гости приезжаю. Слава Богу, что застал тебя, а то этакая даль!..

– Милости просим, батюшка, милости просим! Гостям рады, а если лишний раз и проедешься, не взыщи! Кому нужно, тому не должно быть недужно. Что угодно милости вашей?

– А угодно нам, сударыня, чтобы ты нам погадала, всю бы правду порассказала и все наши тайны пооткрывала, – шутя сказал Нащокин.

– Вам, господа, – отвечала ворожея, – как вижу, в этом большой надобности нет, а пожаловали ко мне, чтобы посмеяться над нами, гадальщицами, что же – извольте! Нам не первый раз гадать господам, все оставались довольны. На чем прикажете гадать? На картах или на кофе?

– На чем вернее, на том и лучше, – отвечал наш путеводитель.

Ворожея вышла из комнаты и скоро возвратилась, неся чашку с кофейной гущей. Поставила на стол и зажгла трехкопеечную восковую свечку, два раза капнула в гущу, потушила опять свечу и подала Нащокину чашку с гущей, прося, чтобы он дунул в нее раз, но как можно сильнее. Окончивши всю эту процедуру, она уселась возле него и, глядя пристально в чашку, начала молоть какую-то чепуху, как обыкновенно в подобных случаях русские бабы болтают, гадая на картах. Мы с Веселовским, сидя напротив их, молча слушали и улыбались, не понимая ни слова. Вдруг я заметил, что при одной для меня непонятной фразе Нащокин вздрогнул весь, подался вперед и лицо его приняло тревожное выражение. Охватившее его беспокойство обоими нами было тотчас замечено, и мы с удивлением на него посмотрели; но он, не обращая на нас никакого внимания, весь отдался бессвязной болтовне колдуньи. Окончилось гаданье, ворожея вышла из комнаты, чтобы переменить чашку со свежей гущей. Нащокин обратился к нам по-французски, поняли ли мы, что она ему говорила? На отрицательный наш ответ он продолжал: «Она мне сказала, или, лучше сказать, намекнула, о таких вещах, которые у меня только на душе и о которых никто и помыслу не имеет».

Настала очередь Веселовского; тот во все время, пока продолжалось гаданье, улыбался и повторял: «Какая ахинея», но будучи с ним коротко знаком и зная хорошо почти все обстоятельства его жизни, – правда, многого из того, что наговаривала ему баба, я не понял, – но зато многое уразумел и догадался, и под конец сам Веселовский, не выдержав, вскричал: «Черт, а не баба! Где ты, дьявол, все это видишь!» Когда дошла до меня очередь, я, крайне заинтересованный, подсел к ней и приготовился слушать со вниманием. Не могу теперь вполне припомнить своеобразный тон ее речи, ни порядка изложения, но вот, между прочим, что она мне наговорила:

– Вы женаты (Веселовскому и Нащокину она этого не сказала, несмотря на то, что на вид они были гораздо солиднее меня). У вас жена блондинка, небольшого роста. Зовут ее или Анна, или Александра, или Авдотья, только имя ее начинается с буквы А. Вы женаты или семь лет, или семь месяцев, или семь дней (указывая на чашку), вот число семь.

Я посмотрел в чашку и сказал: «Не вижу».

– И не увидите, – сказала она, – это не по-вашему, а по-нашему! Жена ваша больна. Да, она нездорова. Но не пугайтесь. Болезнь ее не опасная, пройдет со временем. Вы считаете болезнь серьезной, а это просто ничего – один испуг, с которого и началась вся болезнь. (Жена моя, после того как провалилась через лед на Днепре, продолжала харкать кровью.) Видите, она еще не родила, но непременно родит, и у вас будет пять человек детей (сбылось в точности). Вы сюда приехали за каким-то интересом и сомневаетесь, успеете ли в этом (следует вспомнить вчерашний разговор о ремонте). Да! Успеете, непременно успеете! Вот какой-то пакет, какие-то деньги. Да, непременно успеете, не отчаивайтесь! Когда вы уезжали из дому, у вас случилась пропажа (точно). Вы подозревали человека или девку, не знаю, но только какого-то слугу, и оставили это без розыска (верно). Этот слуга при вас куда-то выбыл (точно), но теперь хозяюшка ваша без вас опять приняла этого слугу и приласкала (это оказалось точь-в-точь); этот слуга действительно сделал покражу (я впоследствии этого обстоятельства не поверял, но через год, когда случилась у меня другая кража, и та же самая девушка, будучи поймана с поличным, созналась, что первая кража была ею тоже совершена!). Ну! Какой же вы добрый! Да, какой же вы зато и горячка! С вами нужно быть очень осторожным! Вы по службе далеко пойдете. Вас будет сам государь знать, говорить с вами будет, долго говорить будет. Высоко пойдете, да горячка ваша много вреда вам наделает. Вскорости вы встретитесь с человеком, на которого крепко надеетесь. Да! Этот человек «рыжий» (Ховен) много, много вам зла наделает. После вы все это поправите, но сначала будет вам очень тяжело. Вы в город сюда приехали на тройке серых лошадей (точно), а сегодня вы будете в гостях у одного приятеля вашего. О! Да какой же он чудак! Как он странно говорить! А жизнь-то его, жизнь-то его какая! Все, что было у него, прожил и промотал на женщин! (Кто знал князя Хилкова, тот согласится, что это его живой портрет.) Вы едете по улице – дом направо, желтый, вы подъезжаете направо, а к крыльцу становитесь левым боком… – и т. д., продолжая болтать еще с четверть часа, но самые пустяки, которые я теперь уже совершенно забыл.

Кончивши нашу ворожбу, мы заплатили ей по пять рублей с брата и вышли. Нащокин поехал домой, видимо расстроенный, а Веселовский просил меня подвести его, в моей карете, в Английский клуб. Когда мы ехали по Садовой улице, Веселовский вдруг дернул шнурок, протянутый к кучеру.

– Что вы? – спросил я.

– Заедемте, пожалуйста, к князю Хилкову, верно, его нет дома, а мы между тем сделаем ему визит.

– Хорошо, – сказал я, – но где же он живет?

Веселовский указал дом, мы остановились, и лакей побежал справиться, дома ли князь и принимает ли. Тут я припомнил слова колдуньи: дом был желтый и стоял на правой стороне улицы. Человек вернулся, объявил, что «дома и принимает», и мы, повернув в ворота, подъехали к крыльцу левым боком! Я расхохотался, равно как и Веселовский, и когда мы выходили из кареты, то я сказал ему: «Какова колдунья! Вспомните, как она живо и метко изобразила Хилкова! Нет! Воля ваша, я вас до клуба довезу, но в клуб теперь не зайду, а поеду прямо к Засядке. Посмотрите, если не получу сегодня ремонтную сумму».

Хохоча от души, мы вошли к князю. Тут пробыли с полчаса, заехали в клуб, где я выпустил моего спутника, а потом, заехавши домой, надел шарф и велел везти себя за Красные ворота, к генералу Засядко.

От Пресненских прудов до Красных ворот будет не менее семи верст. Подъезжая к дому, я отправил человека узнать, принимает ли генерал. Человек возвратился с ответом «дома нет».

– Ах, проклятая ведьма, – громко проговорил я, – нечего делать, ворочайся назад, ступай в клуб. – И пока я продолжал мысленно ругать ворожею, а карета поворачивала, вдруг выбегает другой лакей из дома генерала и, остановив экипаж, просит меня от имени своего господина взойти к нему. Вхожу из передней в первую комнату. Засядко (которого прежде никогда не видывал), в халате, вполовину выбритый, а другая половина лица намыленная, у дверей кабинета, адресуясь ко мне, спрашивает:

– Посудите сами, что невежливее: заставлять дожидаться или принимать в таком неприличном костюме?

Разумеется, я принял вопрос как следует, благодарил за оказанное им внимание и просил извинения, что обеспокоил его.

– Нет! Меня простите, – отвечал он, – что я вас так принимаю! Но виноват, грешный человек, давно желаю с вами познакомиться, почтеннейший Иван Степанович, и еще раз прошу простить меня за невежливость.

Усадив меня, он продолжал: – Верно, в Москву пожаловали за ремонтом? Ах, беда какая! Право, не знаю и совестно мне, но не могу пособить. Денег у нас в Москве в депо ни гроша; более десяти ротных начальников перебывали у меня, и никому и ничего не дал, принужден был всем отказывать!

– Что же делать, ваше превосходительство, на нет и суда нет, – сказал я; – да и сумма небольшая: больше предлог приезда в Москву, нежели надобность в ней.

В это время доложил лакей: подполковник Саблин.

– А вот и наш казначей, – подхватил Засядко, – он оправдает меня перед вами! Ну что, Николай Федорович, много ли у нас денег?

– Да если все суммы собрать, – отвечал Саблин, – по всем статьям едва-едва наберется 1500 рублей, а ремонтной всего два рубля.

– А много ли вам следует ремонту? – спросил меня Засядко.

– Всего тысяча сто рублей.

– Ну, так мы уладим дело! Пожалуйста, любезный Николай Федорович, поезжай в депо, возьми все деньги, какие есть, и привези их сюда с книгой. Перечисление мы сделаем завтра, задним числом, а я буду в барышах: почтенный гость просидит со мной часок в ожидании.

Я получил деньги, и таким образом второе предсказание ворожеи сбылось в один и тот же день. Но этим еще не кончилось. Возвратясь домой и отобедав, я получил с почты письмо от жены, в котором она между прочим пишет, что девка, которую мы пред этим месяца за два отпустили на волю и потом за шалость прогнали от себя, на другой день моего отъезда вернулась и, валяясь в ногах, просила взять ее опять к себе. Жена дозволила ей приютиться в рабочей избе, а в комнаты не пустила и спрашивала моего совета: пустить ли ее в комнаты или нет? Когда девка эта еще служила в комнатах, бригадный командир Волович привез мне однажды денег до 4 тыс. рублей, которые я, не считая, принял и положил в шкатулку. По уходе его я сосчитал, и не оказалось ста рублей. Совестясь сказать о сем Воловичу и не желая поклепать на кого-нибудь из прислуги, я не сделал никакого расследования, но имея подозрение на эту девку, так как она одна входила в мой кабинет, когда я провожал Воловича, то и отправил ее от себя…

Эти три случая были причиной, что я так подробно все здесь описал, и признаюсь откровенно, не имея никаких предрассудков, я и поныне (1843) удивляюсь такому стечению обстоятельств, оправдавших на деле все слова ворожеи. Не только сии три незначительные случая, но вся последующая моя жизнь подтвердила слова гаданья, и не один раз приходилось мне вспомнить московскую колдунью…

Хотя преемнику моему (по командованию артиллерийской ротой) Козлову я и остался должным некоторую сумму, прося его взять в счет экипажи и крепостных людей, но он не согласился, предпочитая взять вексель, выдал мне квитанцию, и я в сентябре 1824 г. отправился в Петербург на новое служение.

Часть XIV***1824

Служба в артиллерийском департаменте. – Дело о лафетах. – Злоупотребления. – Продажа казенного чугуна.

В 1824 г., оставя строевую службу, поступил я в артиллерийский департамент, куда и прибыл в сентябре, именно в такое время, когда великий князь Михаил Павлович[345] поручил полковнику Жуковскому произвести подробную ревизию дел оного по всем отделениям. Состав департамента был следующим: вице-директор генерал-майор Гогель;[346] начальники отделений: 1-го – Разсалович,[347] 2-го – действительный статский советник Воронин,[348] 3-го – Горев,[349] 4-го – Петров,[350] 5-го – Фатьянов[351] и 6-го – Трохимовский;[352] правитель дел – Павлов.[353] Для испытания поручена была мне поверка счетов по нескольким книгам, находившимся для обревизования по 1-му отделению. Едва я успел сделать небольшое число черновых замечаний по оным, как умер Разсалович, и мне приказано вступить в управление 1-м отделением.

Первое знакомство мое с делами этого отделения ужаснуло меня совершенно. Едва ли возможно представить себе тот хаос, который был допущен во всех департаментских распоряжениях. Достаточно, чтобы вполне обнаружить оный, сказать, что с 1821 г., когда правительство для соображений потребовало приблизительные сведения о количестве лафетов, состоящих под орудиями в крепостях и требующих исправлений и ремонта, завязалась переписка об общем числе крепостей и укреплений, снабженных орудиями, и когда после двухлетних справок и выписок в совместном докладе департаментов артиллерийского и инженерного представили государю через начальника штаба князя Волконского доклад по сему предмету, то в нем пропущено было около двадцати крепостей и укреплений, в том числе половина имеющих свои положенные штаты.

Ревизия, производившаяся полковником Жуковским уже около четырех месяцев, продолжалась еще только по 1-му отделению, и великий князь Михаил Павлович беспрестанно требовал ускорения и подробного к себе представления, что открыто; в первых же днях управления моего отделением Жуковский не окончательно еще представил около 300 листов замечаний своих о важнейших беспорядках и злоупотреблениях более нежели по 300 предметам, им открытых.

Генерал Гогель, человек, прослывший ученым, показавшийся мне сначала характера благородного и справедливым, по обстоятельствам увлечен был к допущению беспорядков и к прикрытию даже зла. За все оказанное мной ему уважение и преданность он заплатил мне самой злейшей неблагодарностью. Великий князь передал Гогелю представленные Жуковским замечания, требуя на них объяснений, а тот, невзирая на недавнее мое поступление в департамент, возложил этот труд лично на меня. Отправляя безостановочно течение настоящих дел, я должен был в одно и то же время давать и объяснения, делая выборки более чем из тысячи дел, чтобы как-нибудь найти и средства к оправданию департамента, прибегая нередко к всевозможным софизмам для опровержения выводов Жуковского.

Здесь-то я в первый раз увидел явное и усильственное прикрытие и даже потворство злоупотреблениям окружных и некоторых артиллерийских начальников крепостей. Первое место между таковыми занимали полковники: Швензон, начальник финляндского округа, Девель,[354] начальник бобруйского крепостного штата, и затем шли начальники киевского округа и начальники штатов ближайших крепостей к Петербургу.

Первые тетради моих возражений на замечания Жуковского приобрели мне благосклонность и внимание Гогеля, и на несколько вопросов обо мне великого князя он всегда отзывался обо мне как о чиновнике отличных дарований и правил. К моему несчастию, это обратило на меня благосклонное внимание его высочества. Упомянутые выше чиновники вообще пользовались покровительством тогдашнего правителя канцелярии фельдцейхмейстера Перрена,[355] который первый заметил Гогелю, что хвалить меня пред великим князем значило унижать прежних членов департамента, в числе которых был и зять Перрена – Фатьянов, и тем остановил все направление прежнего ко мне благорасположения Гогеля.

Из числа первых знакомцев, приобретенных мной департаментской службой, был обер-секретарь Швензон, брат полковника, приехавший ко мне отыскивать последнему покровительство и товарищество. Но я скромно отозвался, что себе никаких прав и средств лично не присваиваю, нигде уклоняясь от прямых придирок, и просил написать брату откровенно, что со мной приведется действовать другими совершенно путями, чем шло прежде. Не прошло недели, как я получил по почте письмо от полковника Швензона, где со всей подробностью и весьма неосторожно излагал он мне исповедь о своих домогательствах, о том, как делился по департаменту, и предавал мне себя совершенно на жертву. Но как человек, обремененный семейством и малолетними детьми, он не видел других средств избегнуть заслуженного наказания, как предать судьбу свою и детей своих в благородные руки.

Письмо это на другой день получения я показал сыну Воронина, столоначальнику 5-го отделения, который страшно испугался этого сознания, компрометирующего весь департамент, и в особенности его отца как главного лица, действовавшего по всем распоряжениям департамента, ибо Воронин по этой части служил более тридцати лет и был, так сказать, главной пружиной всех операций и ходячей справкой по департаменту.

Вообще все отпускаемые суммы для крепостей по департаменту делились всегда почти на четыре равные части; из них две шли в распоряжение Швензона, одна – пополам С* и Девелю, а остальная уже дробилась на прочие крепости.

В общем распорядке о делах по департаменту было положено ежедневно от каждого отделения подавать его высочеству мемории о главнейших предметах, составляющих текущую переписку. Великий князь, предупрежденный против полковника Швензона генералом Закревским,[356] генерал-губернатором Финляндии, заменившим на этом посту Штейнгеля,[357] еще до вступления моего в управление отделением изволил сделать разные замечания на мемориях, относящихся до Швензона, требуя по ним подробных объяснений. Разумеется, что мне пришлось окончательно собирать и доносить об оказавшемся. В числе многих статей замечательнейшими оказались: продажа по Финляндским крепостям чугуна от негодных орудий и снарядов и постройка около Гельсингфорса и Шварцгольма сараев для сохранения пороха и снарядов.

По первой статье по видимой уклончивости Швензона указать лиц, покупавших этот чугун, и количество оного я не нашел другого способа дознать справедливости, как обратиться с просьбой к генерал-губернатору, узнать о том от фабрикантов и заводчиков чугунных, справившись по их фактурным книгам. Невзирая на усиленное мое домогательство и множество запросов, присутствие департамента не торопилось очень исполнять оные, но, продержав месяца два или три, возвращало ко мне для переделки или добавки, и, таким образом, дело это при мне не было еще окончено. Носились частные слухи, доходившие до меня, что Швензон имел два собственных купеческих судна в море, на которых как орудия, так и снаряды перевозил в шведские пределы и там сбывал, и я имею право не сомневаться в этом. По второй статье два сарая, строившиеся по одному и тому же плану, на расстоянии не более ста верст один от другого, оба на берегах того же залива, но один 1/5 частью длиннее, обошлись казне – один более 40 тыс. рублей, а другой менее 8 тыс. рублей! Первый строился по незаконным контрактам под распоряжением самого Швензона, а другой тогда же построен, но под наблюдением адъютанта великого князя, полковника Гардера, – и это обстоятельство в мое время осталось тоже неразрешенным.

С самого начала управления моего отделением я был допущен в общее присутствие департамента для совместных с другими членами занятий по докладам и к подписке журналов, но после меня уже туда не допускали под тем предлогом, что я не пользуюсь настоящим званием начальника отделения, а только исправляю должность такового и дабы дать мне еще более почувствовать это, когда я просил генерал-майора Гогеля войти с представлением о выдаче мне, на общих правилах жалованья по должности начальника отделения, он хотя и изъявил на то свое согласие, но представление к военному министру, помимо великого князя, было так устроено, что военный министр Татищев[358] отказал мне под тем косвенным предлогом, что «общие» правила изданы только для гражданских чиновников, а к военным их применять не следует. В этой истории более всего действовали Горев и Фатьянов под руководством Перрена.

В это время Перрен продавал свое имение в казну, которое департаментом признано было очень выгодным купить для Сестрорецкого оружейного завода по недальнему от завода расположению. Имение это находилось в Старой Финляндии, следовательно, на особых правах того края. В одно воскресенье, когда я был в числе прочих во дворце великого князя Михаила Павловича, Перрен подошел ко мне, говоря, что имеет до меня крайнюю нужду, ибо его высочество имеет ко мне такое доверие, что не изволит давать своего согласия на покупку имения, пока я не осмотрю его всего и пока я не удостоверю в справедливости его оценки – в 350 тыс. рублей; что цена сия самая умеренная по числу душ, но что несколько из оных находятся в безвестной отлучке и что именно об этом обстоятельстве он хотел переговорить со мной. На другой день, войдя в канцелярию фельдцейхмейстера, нашел я у Перрена Горева. Увидев меня, оба сконфузились, и первый с видимым замешательством начал мне объяснять, что он не знает, какая причина побуждает Гогеля возражать на полученное обо мне предписание, что меня нельзя командировать, а представляет вместо меня по сему делу Горева и что, вероятно, его высочество будет этим весьма недоволен. Я попросил у Перрена извинения за то, что его потревожил, и добавил, что кого найдет начальство полезнее послать, так пусть и делает, а я, собственно, за это нисколько не в претензии. В канцелярии же у Гогеля правитель дел Павлов показал мне рапорт его к великому князю, где, распространяясь о существовавших до меня беспорядках по 1-му отделению, свидетельствует ревность мою и деятельность, коими устраивается уже видимый порядок в делах, то он полагал бы не только затруднительным, но даже вредным для службы, если хотя на короткое время отлучусь от департамента, а рекомендует для этого поручения Горева. На это представление по докладу Перрена великий князь выразился: «Послать на место Жиркевича кого хотят, только не Горева и не Воронина»…

Кстати, здесь придется сказать несколько слов о характерах и нравственности судьбой поставленных мне по департаменту начальника и сотоварищей.

Часть XV***1824–1826

Сослуживцы в артиллерийском департаменте

Гогель с обширными познаниями в математике и артиллерийской практике еще в чине полковника приобрел известность как ученый и благомыслящий чиновник, а потому при образовании артиллерийского департамента из экспедиции назначен был в оный вице-директором, хотя уже в одно и то же время занимал должности директора Пажеского корпуса и председателя военно-ученого комитета. Скрытного характера, без малейшего притязательства для себя лично, на все смотрел и судил с совершенным равнодушием. В продолжение моей с ним службы я не заметил в нем ни малейшей наклонности к злоупотреблениям, но уже раз если зло было допущено кем-либо из его подчиненных с умыслом или без умысла, – то не было софизмов, которых бы он не употребил к оправданию или поддержке своего подчиненного. Причину такого потворства и равнодушия я нахожу в том, что, прослужа в департаменте около двадцати лет, находился под влиянием интриганов и весьма дурных людей, как начальников отделений Трохимовского, Воронина и отчасти Перрена, пользовавшихся большим доверием бывшего инспектора артиллерии барона Меллера-Закомельскаго. За это время он, так сказать, «отерпелся» и желал только покоя; но чтобы сам лично в том бы участвовал, я никогда не верил и не верю, невзирая даже на один случай, который бы мог мне дать самое превратное понятие о его нравственности, если бы я не имел доказательств в противном.

Когда я решился просить Гогеля о ходатайстве за меня насчет уравнения жалованьем по окладу начальника отделения, я стал его в саду Пажеского корпуса, где я и объяснил ему мою просьбу. Он, выслушав меня с добродушием и благосклонностью, ответил буквально этими словами:

– Весьма справедливо. Жаль, что вы мне прежде ничего об этом не сказали. Потом, улыбаясь, продолжал:

– Я замечаю, что вы казенные деньги очень любите, но только не для себя, а для казны. Это, право, нехорошо! Неужели вы думаете, если вы этих денег не будете брать для себя, то они останутся в казне? Пустое! Другие их возьмут! Этот порядок не нами уже устроен!

Воронин, вышедший из кантонистов и с самых молодых лет начав службу в артиллерийской экспедиции, прослужил тут около 50 лет. Соединяя с необыкновенной деятельностью опытность и тонкое познание всех канцелярских форм, узаконений и распоряжений, о делах судил положительно. При прямых указаниях и требованиях высшего начальства действовал осторожно и осмотрительно и таковые случаи всегда старался и умел выказывать во всей силе. Но во всяком другом случае распоряжался по личным своим расчетам или к выгоде тех лиц, которые по связям своим могли доставить ему пользу. Но тогда все облекал формами с такой тонкостью, что, хотя и был главным действующим лицом и пружиной действия, оставался в стороне, и если паче чаяния казус открывался, то к нему нельзя было прямо отнести проистекшего зла. В одном, в чем можно было его обвинить, говоря официальным языком, это что ему было 70 лет от роду!

Горев, ученик и бывший писарь Воронина, просто канцелярская к…, готовый решительно на все проделки за деньги и по видам. К нему прямо обращались с предложениями кто имел какое-нибудь дело по департаменту.

Петров, честный и благородный человек, но примерно упрямый в своих только распоряжениях, ничего не видал и ничего знать не хотел, кроме дел своего отделения, а по другим все подписывал не читая. У себя же иногда грешил, но без всяких корыстных видов, а единственно по упрямству и капризам своим (ему было поручено вместо меня произвести освидетельствование имения Перрена, оцененное в 350 тыс. рублей, поступившее в 1824 г. в казну и ни разу не давшее даже 7000 рублей ассигнациями дохода!).

Фатьянов, зять Перрена, – большой краснобай, обладавший большим даром слова, но еще большей леностью. О каждом предмете умел вести речь по нескольку часов и не сказать ничего. Специальность же его состояла в том, что огромные счеты и расчеты по контрактам, весьма часто основанные лишь на одних фикциях, обделывал прочно, гладко, без малейшей задоринки, в самое короткое время. Перрен умел им действовать на других.

Трохимовский – честный и благороднейшей души человек, но подверженный губительной страсти запоя. Вел дела в своем отделении так, что если напьется замертво и уснет, то уже нет средств по его отделению спустить ни одной бумаги, которые с умыслом раскидывал так, чтобы никто не мог добиться толку. Проснувшись, хотя еще пьяный, находил тотчас, что спрашивали, и сочинял, что нужно было, экспромтом, безошибочно. Отрезвившись, соблюдал приличие и скромен был, как красная девица. Во хмелю был циник в самом большем размере и выкидывал часто весьма дерзкие и неприличные фарсы, иногда довольно остроумные. Так, например, при себе, в департаментской типографии, велел отпечатать ярлык с надписью «Депо дураков» и прибил оный на дверях присутствия военно-ученого комитета. Когда Гореву дали Владимирский крест, то Трохимовский пришел к нему в отделение, выпросил у него этот крест на время, отыскал черного щенка, тайно притащил его в присутствие, надел на него крест и посадил на стул Горева.

В одно утро, одевшись в мундир с орденами, при шпаге, в шляпе, Трохимовский без исподнего платья прошел несколько раз по главной аллее Летнего сада и отправился далее по мосту, через Неву, чуть-чуть не попавшись в таком одеянии государю Александру Павловичу, ехавшему с Каменного острова, но, к счастью, был остановлен и спрятан полицейским чиновником. Выше сказано было, как он любил распоряжаться бумагами в своем отделении, но пьяная страсть кидала его иногда и на чужие дела в том же роде. Один раз случилось, что он собрал множество чертежей, табелей, положений, планов и других бумаг, присовокупив к ним на большом листе бумаги рисунок весьма нескромный и совершенно неприличный, пьяного своего изображения; распорядился всю сию разнородность, подобранную по отделениям, переплесть в типографии в хороший корешок и таковой сборник положил на стол в общем присутствии. Обстоятельство это оставалось несколько лет сокрытым, как один весьма важный случай через меня указал на эту шутовскую проделку. При вторичном моем вступлении на службу в департамент, рассматривая ведомости о крепостных лафетах, я доложил директору, что в Свеаборге положено содержать по новому штату крепости не 2000 орудий, как прежде, а только 510. Из этого завязался между мной и директором спор, ибо тот утверждал прежнее число. Когда я сказал ему, что за время моего прежнего служения в департаменте я видел сам подлинный план за подписью генерал-инспектора инженеров великого князя Николая Павловича, где в подробности изъяснено новое назначение орудий и надписано о высочайшем сего утверждении, директор, озабоченный таким непростительным промахом департамента, не переставал все-таки сомневаться на том основании, что подлинный план, составляя государственный секрет, не мог бы пересылаться так легко и храниться в артиллерийском, когда должен непременно находиться в инженерном департаменте. Когда я стал утвердительно повторять мое показание, он приказал мне отыскать этот план и, никому не сказывая, показать ему. Я бросился в чертежную и по описям нашел план, но налицо его не оказалось. Пошли суматоха и розыски. К счастью, пришло мне в голову, что я план видел когда-то в руках Трохимовского, обратился к нему, едва успевшему отрезвиться. (Не только в этом виде, но даже и в пьяном он мне оказывал явное уважение.) Он сознался, что, точно, план был в его руках, но что, к сожалению, с летами память его начала слабеть, и так как дело это давнишнее, то он решительно не припомнит, куда он его девал. Напав на след, я машинально пошел в общее присутствие и раскрыл переплетенный фолиант с надписью: «Чертежи крепостных лафетов, на подвижных платформах», и, конечно, тотчас нашел план, с приложением и прочих рисунков. Порядок – истинно прекрасный в высшем присутственном месте! Ежедневно рассылают десятками выговоры и замечания другим местам и лицам, чинами выше самого председателя, а тут, под самым носом, бог знает что творится!

Начальником чертежной был действительный статский советник Сен-Жорж,[359] эмигрант. Ежедневно являлся в свое отделение в 8 часов утра, сидел, не вставая со своего места, до 3 часов пополудни и во все время едва ли, бывало, скажет два, три слова. Кроткий и хороший человек. Рисовал превосходно. Прослужил на этом месте более 40 лет, умер, не оставив семье куска хлеба.

Часть XVI***1824–1826

Ревизия по артиллерийскому департаменту. – Заказы орудий для крепостей Царства Польского. – Столкновение с начальством. – Письмо к великому князю Михаилу Павловичу.

Когда Гогель изъявил свое намерение испросить мне оклад жалованья, то на другой день явился ко мне в отделение Горев и, заведя сперва разговор о совместных делах, обратился потом к просьбе – смягчить мое внимание по делам Швензона, который уже так запутался, что никаких средств не видит, как выйти в отставку, и что будто бы в этом все меня одного обвиняют. Окончил тем, что если я не хочу и не буду ладить с другими, то, несмотря на то, что Гогель «наружно» будет действовать в мою сторону, я решительно никогда и ни в чем не успею. Такая откровенность заставила меня невольно улыбнуться, а на третий день я уже удостоверился в справедливости слов Горева. Министр мне отказал не только в жалованье, но даже не изъявил своего согласия на мое утверждение в должности начальника отделения.

Между тем полковник Жуковский уже восьмой месяц продолжал свою ревизию по департаменту и, сидя в одной комнате со мной, часто обращался ко мне с вопросами о моих критических разборах на его замечания; во многом соглашался со мной, повторяя, что во многом отдает мне справедливость, ибо он дело свое делает как судья, а я поступаю как благородный адвокат департамента и часто, к его (Жуковского) невыгоде, весьма красноречиво и дельно.

В сих щекотливых обстоятельствах действуя с чистой совестью и благонамеренностью, в текущих делах я соблюдал строгость и справедливость. О прошедшем заботясь со всевозможной снисходительностью, стараясь всячески прикрыть зло, нежели вполне выставить его наружу, тем не менее по некоторым делам, зашедшим уже далеко, не мог не согласиться с мнением и замечаниями Жуковского. Кроме дел Швензона, важнее прочих обратили (на себя) внимание дела Девеля по заготовке леса для лафетов и чугунных колес под них же. В первом деле Девель, испрося дозволение на вырубку казенных дач около Бобруйска, рубил и опустошал их по произволу рабочими крепостного штата, выдавая, или, справедливее сказать, выводя на них заработную плату, но в сих порубках ни одно бревно не пошло в дело, и весь лес оказался негодным, а приказано потом ему же: необходимый лесной материал заготовить «хозяйственным способом». Во втором деле, еще в начале постройки Бобруйской крепости, из видов предусмотрительности в 1809 или в 1810 г. состоялось высочайше утвержденное положение – под орудия не иметь чугунных колес, видимо, с целью в случае оставления крепости изрубив деревянные колеса, хотя временно уничтожить действие крепостных орудий. Вследствие забывчивости или умысла в 1820-х гг. по вошедшему представлению от Девеля департамент разрешил под орудия иметь чугунные колеса, для чего велел отлить оные на Луганском заводе, издержав на это около 80 тыс. рублей, а доставка их в Бобруйск обошлась в 120 тыс. рублей. Девель нашел все колеса негодными, представил на образец два или три разбитых, и в них оказался неоправленный металл в тульях и в кусках, и все сие дело, как ничтожное, оставлено без ходу по департаменту, и вся переписка по нему прекратилась. По замечаниям Жуковского подал я о сих делах докладные записки, более двух месяцев лежавшие без движения, выжидая, что рассудит присутствие. Секретарь принес мне записки обратно, сказав:

– Иван Григорьевич (Гогель) приказал их отдать вам. – Я решился спросить Гогеля, что ему угодно приказать по запискам.

– Ничего! – отвечал он хладнокровно. – Я дело это знаю, и вы не хлопочите о них!

Впоследствии открылось, чтобы оправдать себя, а вину сложить на меня, при вторичной ревизии, произведенной Жуковским, Гогель дал отзыв, что «моих записок он вовсе не видал или по крайней мере не читал, а что переписка по этим делам не только не прекращалась, но, напротив, весьма деятельно производилась и по сие время идет по его канцелярии».

Из этого краткого рассказа можно судить, каково было мое положение. С 8 часов утра до 4 пополудни в департаменте; с 6 часов до 11 часов вечера разбирал я старые дела и заметки Жуковского; с 4 часов до 8 часов утра отписывался по текущим делам, и так постоянно, в будни и праздники, я не столько упал духом, как ослабел физическими силами. В награду за труды вместо 2500 рублей я получил оклад только в 900 рублей. Тогда я решился во что бы ни стало бежать из этого ада и с этой целью подал рапорт, прося по слабости здоровья и по семейным обстоятельствами перевода себе в Московское артиллерийское депо. Сегодня я подал, а завтра записка была в докладе у великого князя. Когда что нужно, как скоро (у нас) делаются дела!

Сверх всякого ожидания на другой день я получил письменный запрос от Перрена, что его высочеству угодно знать, что действительно вынуждает меня оставлять департамент, где бы ему очень желательно было удержать меня. Чтобы показать вполне враждующим против меня разницу в моих и их действиях, я отвечал только, что при настоящем жалованье невозможно жить в столице, и (вот) через два дня военный министр по представлению великого князя, применяя ко мне те же самые правила, по которым прежде отказал разрешить мне дать настоящий оклад и даже удовлетворить за прежнее время, а Гогель был так милостив и внимателен, что, призвав казначея, велел ему лично сейчас же отвезти деньги и книгу ко мне на дом; ибо я, отозвавшись нездоровым для подачи рапорта, перестал ходить в департамент. Когда я из приличия явился к Гегелю благодарить его, он сказал мне:

– Вы видите, что не я один отдаю вам должную справедливость; я уже вторично представил вас об утверждении вашем в настоящей должности.

Горев в тот же самый день пришел ко мне в отделение и, поздравя меня с «неожиданной милостью», улыбаясь сказал:

– Ей, ладьте с нами, увидите, что все пойдет хорошо, а нет – так и не хлопочите об утверждении: не выйдет!

Пророчество Горева не совсем в точности исполнилось: утверждение мне вышло, но только на другой день после моего увольнения из департамента, ровно через 10 месяцев после выдачи мне оклада жалованья.

Теперь для меня пошли еще труднее занятия. Все докладные записки мои, особенно по тем делам, о которых великий князь делал замечания в мемориях, в присутствии почти все задерживались по месяцу и более, затем возвращались ко мне для исправления и переделов, и для сего всегда был назначаем Воронин, который, руководствуясь форменностью, ласково и тихо доказывал мне мою виновность в ошибках и недоразумениях. Великий князь начал уже давать предложения департаменту, указывая на свои повторения об одном и том же деле, и хотя я видел, что его высочество догадывается, что меня хотят подвести под его гнев, но желает и в этом случае показать мне свое милостивое снисхождение, а раза два или три намекал уже, чтобы ему донести, кто виноват в замедлениях. Ответы на подобные вопросы писал я, и один раз, выйдя из терпения, заготовлял к подписи донесение, что виноват начальник отделения, т. е. я, но «великодушный» Гогель не решался подписать этого, а своей рукой исправя, давал таковой же уклончивый ответ, как и по всем прочим.

В 1821 г. правительство предположило вооружить в Царстве Польском крепости Замостье и Ченстохов и потребовало от артиллерийского департамента соображений: откуда, какими средствами доставить в обе крепости орудия и снаряды и во что приблизительно могут обойтись таковые? Дело сие, особенной важности, как видно из переписки, было два раза в докладе у государя через начальника штаба Дибича. Департамент представил, что он не находит других средств, как взять, что нужно, из Киева и Риги, ибо нигде нет в запасе орудий тех калибров, которые требуются, а если при этом необходимо сохранить Киевскую и Рижскую крепости в оборонительном положении, то уже необходимо будет отливать новые орудия на Луганском заводе и в Петрозаводске. На перевозку же этих орудий в Польшу в самое удобное время нельзя ожидать цены менее 6 рублей 50 копеек с пуда, а может быть, потребуется и более.

Чтобы избегнуть сухопутной перевозки, зашла переписка между начальником главного штаба Дибичем и морским министром Моллером[360] – как удобнее перевезти орудия водой? Моллер отзывался, что военные суда к тому не могут быть употреблены, да едва ли можно будет приискать к тому средства и на частных купеческих судах. Несколько раз приглашаем был для совещаний по сему предмету биржевой гофмаклер, и по его соображениям положили, что доставка водой невозможна. По раскладке, перевозка должна была приблизительно обойтись с лишком 400 тыс. рублей, и даже назначены были к тому из сумм Царства Польского 250 тыс., но весь этот проект по изменившимся обстоятельствам был приостановлен, и дело сие, как не влекущее за собой существенных расходов, при ревизии не подпало никаким заметкам и для меня было вовсе неизвестно. Внезапно военный министр потребовал в ноябре 1825 г., обстоятельную из него выписку – когда велась переписка и на чем остановилось все дело? Выписка эта с фельдъегерем отправлена была в Таганрог, где тогда находился государь Александр Павлович,[361] и около 15-го того же месяца департамент получил через военного министра высочайшее повеление немедленно распорядиться к проектированной перевозке, не упуская удобного зимнего времени. Дело шло с такой быстротой и настоятельностью, что для производства торгов в Киеве и в Риге совокупно с торгами, имеющими быть в департаменте, посланы были туда эстафеты. Одним словом, с первого приступа к сему делу я не имел возможности не только опомниться, но даже оглянуться. Сделав все скороспелые распоряжения и выполнив высочайшую волю, я призадумался: каким образом состоялся отказ в возможности доставить орудия водой?

Из исторических фактов старых времен знал я, что по крайней мере до Плоцка от Данцига ходили плоские суда и что и теперь они продолжают ходить так же благополучно, как и прежде, если одна перевозка из Киева и Риги до упомянутых крепостей обойдется до полмиллиона рублей, то во что станет, если надобность востребует, отливка новых орудий и снарядов с пересылкой их до последних мест? Перед самым сим временем случайно был я в арсенале и увидел множество чугунных орудий, лежащих на стеллажах, которых я считал всех негодными к употреблению, соболезнуя, сколь много государство несет напрасных убытков, отливая орудия без нужды и потом оставляя их без употребления, пока ржа и сор, так сказать, их не уничтожат. Таковых орудий, правда, малого калибра, я насчитал до трех тысяч штук. Заинтересовавшись узнать, что это за орудия, когда и для чего заготовлены, я, придя в департамент, перебрал все ведомости о количестве крепостных орудий, т. е. о тех, кои считались и ведались по 1-му отделению, но, прорывшись в них более двух суток, ничего не нашел. Обратился к правителю дел канцелярии – и там ничего; наконец, решился заглянуть в живой архив, т. е. обратиться к Воронину (что, впрочем, избегал по возможности делать, зная его хитрость), и он навел меня на мысль разобраться с третьим отделением, временным – Горева. Там нашлось особое дело, которое заключалось в следующем: еще в шведскую кампанию для снабжения и устройства пограничных крепостей и укреплений отлито было более трех тысяч орудий в Петрозаводске; оттуда доставлены в Петербург водой, и как благополучное окончание шведской войны, расширив пределы России, не только устранило потребность нового вооружения и устройства крепостей, но даже дало возможность оставить вовсе без обороны многие прежние крепости и укрепления, откуда в 1812 г. были вывезены орудия в Кронштадт, Ревель и Ригу, – поэтому все заготовленные вновь орудия остались в арсенале на стеллажах; они-то обратили на себя мое внимание, а по ведомостям решительно нигде не показывались от начала учреждения департамента – по обыкновенному уже там порядку, т. е. по упущению, с оговоркой, что первое и третье отделения знать их не хотят: первое – потому, что они лежат в арсенале, а третье – потому, что они заготовлены для крепостей. Рассмотрев калибр орудий, я открыл, что потребность снабжения Замостья и Ченстохова может удовлетвориться сими орудиями с небольшой добавкой других орудий, а именно: десяти коронад, двух или трех мортир больших размеров, и затем все-таки две трети всего числа остались бы в запасе. Обстоятельство это я почел долгом немедленно доложить Гогелю и спросить его совета, как поступить в сем случае.

Он хладнокровно отвечал мне:

– Дело уже сделано, и нам остается только буквально исполнить волю государя. – Потом присовокупил: – Если государь прикажет луну доставать зубами, мы должны хоть лопнуть, а все-таки доставать!..

Император Александр Павлович в том же ноябре 1825 г., скончался, и по вступлении на престол Николая Павловича для излияния общих милостей военный министр потребовал от всех подчиненных ему ведомств валовых ведомостей к наградам чиновников. Вице-директор дал предложение всем начальникам отделений в таком же смысле. Работая усердно и с натяжкой, я наличных чиновников буквально заваливал работой; но как столоначальники и их помощники, привыкшие прежде, до меня, работать машинально, не обдумывая и не разбирая ничего, то я работой их не всегда был вполне доволен, то представление таких сотрудников к знакам отличия я не считал приличным, а потому представил их всех к усиленной денежной награде. Дня через три призвал меня Гогель и спросил, что за причина, что я представляю к деньгам, а к ордену ни одного, тогда как в других отделениях представлены и к той и в другой наградам. Я объяснил ему мой взгляд на награды со всей откровенностью, но прибавил, что, если ему угодно, чтобы я изменил свое представление, согласуясь с представлениями прочих начальников отделений, то я готов тотчас исполнить. Выслушав мое объяснение, он нашел его основательным, но просил ради единообразия, изменить мое представление и тут же при всех засвидетельствовал, что физически работают у меня в отделении больше всех. Представление я переменил, и оно со всеми другими пошло по назначению. Награды вышли в новому году. В департаменте без исключения были награждены все. Четверо отличиями, другие деньгами; только по первому отделению ни я, ни один чиновник не получили никакой награды.

Озлобленный сей явной и обидной несправедливостью, в пылу душевного негодования, я в тот же день написал рапорт Гогелю и послал его. В этом рапорте я изложил с чувством все мои прямые и доброжелательные действия относительно его, Гогеля, личности, причем указывал на многие примеры, где я невинно, единственно из сожаления стал соучастником и виновным тех беспорядков, которые были допущены еще до меня, что, может быть, настоящий поступок, т. е. неполучение мной награды, приписывают каким-нибудь другим, особым видам, но что я сам знаю, что это вздор и что одно только великодушие его, Гогеля, заменило лишение награды другим чем-либо более тяжким взысканием, за всю виновность, совершенную до меня. Но что я требую одного, чтобы служащие чиновники под моим ведением были бы уравнены в наградах с прочими, иначе я дело так не оставлю, а пойду выше. Затем окончил письмо тем, что прошу его доставить мне средство выйти из-под его начальства, что сочту себя вполне вознагражденным не только за настоящие мои труды, но и за всю мою прежнюю службу. Рапорт этот Гогель получил 2 января (1826) утром.

Придя по обыкновению в тот день в департамент утром, в 8 часов утра, удержав в душе моей тревожившее меня волнение, но с наружным хладнокровием, я ожидал: что будет? Все, кроме моих, встретили вице-директора с благодарениями, и я нарочно пошел с ними в присутственную залу. Хладнокровие Гогеля в этот раз превзошло мое. Ни улыбки за благодарность, ни вида огорчения за сатиру, и все пошло по обыкновению. Одно заметил я, что рапорт мой содержался в большом секрете.

Прошло дней семь, и, не видя никаких результатов начатому, я решился, застав Гогеля одного, спросить: что мне делать и что он полагает учинить с моим рапортом? Вот его буквальный ответ:

– Вы считаете, что вы хорошо сделали, подав мне рапорт, я этого у вас не оспариваю. Что же я буду делать с ним – предоставьте мне уже на мою волю!

Когда я ему возразил, что не хотел бы сам просить великого князя, но теперь вынужден к тому и с терпением буду ждать еще неделю Гогель добавил:

– Зачем же ждать? Вы великого князя могли просить вчера, сегодня можете, завтра, наконец, сейчас, если угодно, – это ваше дело, а не мое!

Возвратясь домой, я написал частное письмо на имя его высочества и на другой день утром отправился к нему во дворец, где отыскал шталмейстера Дивова, сослуживца моего по гвардии и у которого я прежде ни разу не был. Я просил его, чтобы он мне сказал, кто домашний секретарь у его высочества, ибо я хочу ему подать частное письмо. Дивов отвечал:

– Я! Но от тебя частного письма принять не могу. Тебе должно его передать через Перрена.

Удостоверив Дивова, что в моем вопросе не было умысла, что я точно не знал и не мог вообразить, чтобы шталмейстер и домашний секретарь его высочества было одно лицо, объявил, что через Перрена идти не хочу и, не взирая на угрожающее мне бедствие, предпочитаю его уничтожить. Дивов принял во мне самое искреннее и непритворное участие, как старый товарищ; стал меня расспрашивать, что так сильно меня огорчает и почему не доверяюсь я Перрену. Сорвав печать с приготовленного письма, я прочел его Дивову. Там я излагал вкратце, не касаясь никаких дел, все перенесенные мной огорчения и просил великого князя быть ко мне милостиву – употребить меня на службу, куда ему будет угодно, но только, не отлагая, выпустить из департамента; в дополнение рассказал я другие подробности, меня тяготившие.

– Письма твоего я принять никак не могу, – отвечал Дивов, – но его высочество так ко всему внимателен и справедлив, что, если случай дозволит, я могу передать ему разговор наш вполне, согласен ли ты на это?

Слезы на глазах были моим ответом.

Едва я вернулся домой, как прискакал из дворца верховой с требованием, чтобы я немедленно прибыл к Дивову. Предчувствуя, в чем дело, я захватил с собой гербовую печать, поехал к Дивову, и вот что он мне передал: едва я вышел от него, в другую дверь вошел к нему великий князь, и Дивов, находясь под впечатлением моего рассказа, не преминул ему тотчас передать, но передать в совершенстве. Его высочество похвалил Дивова, что он отказал мне в приеме письма как жалобы, которую не иначе он может принять, как в форменном порядке; приказал ему, однако же, объявить мне, что если я частно хочу писать к его высочеству, то могу сие не только теперь, но и всегда делать, но только простым письмом и с обыкновенным адресом и чтобы Дивов такие письма, как частные, сейчас бы, не распечатывая, передавал по адресу.

Растроганный до глубины души таким снисхождением, не выходя из покоев, у Дивова, я написал несколько строк, смысл которых заключался в следующем: что в департамент привела меня воля его высочества и она только до сего времени одна меня там удерживала. Мои правила так несообразны с укоренившимся образом действия еще до меня, что для настоящего времени и для будущности, кроме неприятного, я ничего не вижу и не ожидаю, а потому прошу одной милости – освободить меня от сего рода службы… Передав это письмо запечатанным Дивову, я прибавил: если это письмо попадет к Перрену, то это уже будет для меня последнее несчастье, и просил так передать его высочеству.

На следующий день в мое отделение пришел Перрен, и я тотчас догадался, что виной тому. Вынув из-за мундира письмо мое, сказал:

– Его высочество изволил лично подчеркнуть карандашом неприятности и приказал сейчас же мне отправиться к вам, расспросить лично о неприятностях и завтра поутру передать ему, что вы скажете, ничего не утаивая.

Множество случаев в жизни моей служат доказательством, что при всяком кризисе вместо робости в душе моей возрождается какая-то самоуверенность, твердость, доходящая почти до дерзости, и тогда обилие слов вырывается из души моей. Первыми словами, которыми я встретил приветствие Перрена, были:

– Я просил великого князя мое письмо не отдавать вам в руки. Мои дела и ссора идут с теми, которые всегда пользовались и пользуются вашим покровительством. Но дело сделано, а потому, извольте, расскажу все, что у меня на душе.

Разговор наш, в котором несколько раз задевалось самолюбие Перрена, продолжался около двух часов, и он его закончил следующим:

– Вы, Иван Степанович, говорили с таким жаром и так много на мой счет, что если бы я и желал передать все ваши слова его высочеству, ей-богу, не был бы в состоянии, да и сомневаюсь, чтобы он тогда поверил точности слов и выражений ваших. Не смею вас затруднять, ибо выполняю волю великого князя переговорить с вами, но вы бы меня облегчили, да и себя успокоили, если бы составили записку в том же самом смысле, как шел наш разговор, и я бы ее прочел его высочеству, без утайки.

– Согласен. – Сказал я, и в 10 часов вечера записка моя пошла к Перрену.

Когда я пришел на другой день в департамент, то узнал от преданного мне чиновника, что уже в общем присутствии сидят Гогель и все начальники отделений. Рапорт мой и еще какая-то записка (как я после узнал, копия с данной Перрену, ночью снятая, а к утру доставленная Гогелю) находятся там же, и приказано никого не впускать в залу без доклада; а если можно, то всем отказывать. Конклав просидел до 4 часов и разошелся пасмурно. На другой день с утра та же самая история, но в 2 часа вызывают меня в присутствие, и Гогель, держа в руках мой рапорт, сделал мне пять вопросов, – с видимой целью смешать меня, – но которые только дали мне возможность удостовериться, что если не подлинная моя записка, то точная с нее копия – в руках его. Получив от меня короткий ответ, разрешил выйти, и на следующий день он по всем предметам моего рапорта, кроме пяти словесно отобранных ответов, потребовал дать дополнительные объяснения. В этот день все чиновники моего отделения по особому представлению военного министра получили денежное вознаграждение и с признательностью благодарили меня «за жертву собой». Зная всю хитрость и злобу враждующих ко мне, я взял предосторожность при объяснениях на письме присовокупить и данные мной ответы на словесные вопросы…

Прошло еще несколько дней. Общее присутствие собиралось ежедневно, чего прежде не было. Горев, которому поручена была редакция по составлению против меня обвинительного акта, после каждого присутствия бегал с бумагой в руках к Перрену и всегда возвращался с пасмурным видом, приветствуя меня каждый раз, ибо нельзя было миновать того места, где я занимался. Я видел приближающуюся грозу и ожидал только, с которой стороны грянет гром. Наконец, по приезде в Петербург герцога Веллингтона его высочество приказал обоим директорам артиллерийского и инженерного департаментов прибыть на квартиру герцога для представления, и перед выходом подошел ко мне адъютант его высочества, вскормленник и ученик мой, сослуживец по гвардии, князь Долгоруков,[362] который сказал мне вполголоса:

– Ну, батюшка Иван Степанович! Сегодня читали мы с его высочеством рацею против вас на шестнадцати листах! Признаюсь, было что читать, а еще более писать это! Но не опасайтесь ничего. Его высочество вполне оценил кляузы и не выдаст вас!..

Когда же великий князь вышел в залу с герцогом, то, приближаясь к нам, сказал по-французски:

– Вот артиллерийский департамент, – и, как будто не заметив Гогеля, стоявшего с прочими начальниками отделений в голове линии, начал с меня:

– Подполковник Жиркевич. Я в виде опыта начал с него, чтобы преобразовать совершенно этот департамент, находя, что гражданские чиновники не всегда понимают и (не всегда) ведут дела как следует. – И на меня взглянул с особенным одобрительным взглядом.

Через два дня после этого, опять явился ко мне в отделение Перрен и с пасмурным видом сказал мне, что «его высочество, получив от меня записку и в то же время против меня рапорта Гогеля, прислал мне сказать, что ему очень хотелось бы прекратить эту распрю и в особенности избежать малейшей о том переписки. Кроме того, не соглашусь ли я на посредничество? Он выбрал к тому известного добрейшего человека генерал-лейтенанта Федора Ивановича Апрелева, состоящего при его высочестве. Но если я не согласен на сие лицо, то чтобы сам указал, кого желаю иметь посредником».

Не знаю, может ли внимание и милость простираться далее и мог ли я отказать в согласии на это?

Федор Иванович Апрелев, пред которым я почитал себя ребенком, ибо едва ли он не был уже тогда генерал-майором, когда я только-только лишь поступал в корпус, прислал за мной, обошелся со мной необыкновенно ласково, усадил меня и спросил:

– Скажите, сделайте милость, что у вас за история с Гогелем? Его высочество поручил мне разобрать и, буде можно, помирить вас обоих. Я вас знаю и почитаю как благороднейшего человека и Гогеля уважаю тоже, но только не предвижу, что я могу тут сделать. На словах Гогель закидает меня своими суждениями, а писать – он поведет так, что и концов не найдешь, да и великий князь запретил мне принимать что-либо писанное. Признаюсь вам, это дело для меня совершенная комиссия! Что вы ссоритесь с Гогелем, меня это нисколько не удивляет; но вы задели в записке вашей Перрена. В его руках, так сказать, участь и будущий ход службы сыновей моих. Если я возьму вашу сторону, посудите сами, чего ждать должно для них. Ради Бога, научите меня, как бы все кончить и свести вас с Гогелем. Я безотговорочно все сделаю, что вы ни укажете!

– Попросите его высочество, чтобы он выпустил меня из департамента, – сказал я, – и с моей стороны все дело кончено.

– Нет, – возразил Апрелев, – единственное условие великого князя, чтобы вы непременно остались в департаменте.

– Вот один случай, где для меня воля его высочества имеет свой предел, – отвечал я. – Я должен выйти из департамента для чести своей – в настоящем чине или даже солдатом, видно уже такова судьба моя.

Этим разговором окончилось предложенное мне посредничество…

Часть XVII***1826

Происки чиновников. – Дело о перевозке орудий. – 60 тыс. рублей вместо 700 тыс. рублей. – Швензон. – Решение дела по жалобам на начальство. – Смена Гогеля.

Время шло своим порядком. Я продолжал работать и трудиться с усиленной энергией. Настал февраль. По делу о вооружении польских крепостей на торги в департамент никто не явился. В Риге и в Киеве выпросили цены громадные: в Риге более 10 рублей, а в Киеве 12 рублей с пуда и еще с оговоркой, что если торги не будут сейчас утверждены, то они отказываются, потому что путь с каждым днем все более и более портится. По расчету моему, вся операция по перевозке обходилась бы казне свыше 700 тыс. рублей. Ко мне являлся на квартиру какой-то еврей, но мной не был принят, а на другой день в отделение пришел еврей, украшенный четырьмя или пятью медалями, объявил, что он подрядчик, за которым остались торги в Киеве, что время не терпит, что для больших орудий нужно устраивать особого рода повозки, могущие служить для зимней и летней перевозки, что от этого цены немного высоки, и если я потороплюсь этим делом, то ему и мне будут выгоды. Тут же явился гофмаклер Краммер, получавший за каждый подряд свои куртажные по 2 копейки с рубля, и вежливо просил меня объявить ему, как идет и как я полагаю разрешить это дело. Я ему объяснил, что это вполне будет зависеть от военного министра, которому я уже готовлю доклад, и они, раскланявшись со мной, ушли в полной уверенности, что я не отказываю в своем согласии на их дело. Но в тот же самый день я изготовил записку и отослал готовую для подписи к Гогелю, где, повторяя вкратце прежнюю переписку, прибавил, что в то время, когда началась переписка, департамент не мог распоряжаться еще запасными орудиями, предназначенными для финляндских крепостей, ибо хотя и предвиделось уничтожение некоторых, но положительно ничего еще о том нельзя было сказать, ибо зависело совершенно и единственно от воли государя. Но что теперь открывается возможность, не разоруживая Киева и Риги, взять орудия на берегу Невы из арсенала, и хотя морской министр Моллер и находил затруднения в даче военных судов для перевозки, но русское купечество, вероятно, найдет свои выгоды перевезти орудия и снаряды до Данцига. Далее же департамент предположения свои простирать не может, но что положительно известно, что плоскодонные суда легко ходят вверх по Висле до Плоцка, и если правительство признает возможным испросить от прусского согласие на дальнейший пропуск орудий, то, вероятно, сыщутся в Данциге желающие поднять тяжести по крайней мере до Плоцка, а может быть, и до Варшавы; между тем, как бы департамент ни спешил операцией, зимний путь пропадает, а с получения разрешения и совсем уже пропадет, и орудия принуждены будут ожидать другой зимы. На вооружение вновь Риги и Киева потребуется вновь более миллиона рублей. Гогель подписал, и записка в тот же вечер пошла к министру, но разошлась с предложением от него, в коем говорилось, «что хотя частным образом, но известно, что торги по сей операции кончены, министр требует решительно, чтобы это дело было кончено, не теряя минуты времени, ибо уже на все состоялась положительная высочайшая воля».

На другое утро прибежал ко мне Краммер и удивился, что я не предварил его о придуманной мной перемене, утверждая, между прочим, что новое предположение ни к чему не поведет, так как таких тяжелых, как 36-фунтовые чугунные орудия, нельзя поднимать на плоских судах по Висле, и что все это одна химера, воображение, ибо уже об этом прежде обсуждали Дибич, Моллер и он, Краммер! Кончилось тем, что орудия и снаряды ровно через год после сего водой, как мной было указано, перевезены до Варшавы и вся доставка обошлась казне только около 60 тыс. рублей.

Заваривши кашу, я не заботился нисколько, кому придется хлебать оную, и в марте, за несколько дней до родов жены моей, когда я в заботах семейных предположил отдохнуть несколько дней, пославши рапорт, что я нездоров, внезапно вошел ко мне прямо в спальню полковник Швензон, в отставном уже костюме, и удивил меня, объявя, «что он чувствует сам, что поступил дерзко, войдя ко мне без доклада, но он знал, что я не приму его. Но как судьба его совершенно в моих руках, то он на все решился, даже быть выгнанным, просит только его выслушать, и затем пускай решится его участь. Он не просит совершенного помилования, ибо знает, что дела слишком далеко зашли, но просит одного: великодушно неидти и не разрывать далее! Знает, что я уважу его просьбу…» Поблагодарив его за столь хорошее мнение обо мне, я сказал, что вовсе никогда не желал и не думал делать не только ему зла, но даже и тем, что явно враждуют против меня, но что правила мои таковы, что я всегда борюсь со злом и стараюсь если не могу его совсем уничтожить, то по крайней мере на столько ограничить, чтобы оградить окружающее от тлетворного его действия, и что теперь я только хлопочу об одном, чтобы развязаться с департаментом, и почту себя им, Швензоном, облагодетельствованным, если он к тому будет содействовать. Тут он объявил мне новость, «что дело мое уже не у Апрелева, а у К. И. Оппермана, что первый отказался от посредничества, объявя великому князю, что Гогель считает его своим личным врагом и потому неприлично ему судить действия Гогеля; что Опперман – честный и благородный вельможа, старее Гогеля чином, пользуется доверием у государя и, таким образом, все дело мое теперь зависит от Оппермана, что все бумаги по этому предмету находятся теперь у правителя дел Оппермана и по ним ему докладывает и по его-то, правителя, совету он, Швензон, приехал в Петербург, чтобы тоже как-нибудь похлопотать, замять относящиеся до него дела. Распространяясь далее, признался мне, что, конечно, во многом виноват, сам знает и сознается в этом и что на все на это есть документ, находящийся в моих руках (его письмо, писанное ко мне), но что со всем тем он просит пощады. Сознался, что от одной постройки сарая около Гельсингфорса получил выгоды более 20 тысяч рублей, но готов пожертвовать этой суммой с процентом, только чтобы далее не рылись». Вынув из шкатулки письмо Швензона, я спросил его, показывая ему, не это ли его беспокоит. Со смущением он начал меня уверять, что знает очень хорошо, в каких «благородных» руках оно находится, и потому оно не может его тревожить, а что он пришел ко мне, единственно моля о пощаде, и что если я ему дам слово, то он будет совершенно спокоен… Тогда я разорвал это письмо на мелкие куски, отдал ему, прибавя:

– Вам будет стоить не боле 2 тысяч рублей уладить, чтобы меня выпустили – и, мне кажется, я вправе просить вас об этой жертве.

Признаюсь – я увидел слезу на лице Швензона. Тронутый, как мне казалось, моим поступком, он начал меня благодарить, сказав:

– Иван Степанович, мне нечего теперь таиться перед вами; я предлагал двадцать тысяч рублей с процентом, следовательно, дело не о двух тысячах рублей, но в том, что все хлопочут вас спихнуть, и не то чтобы за деньги, а сами бы рады дать, но все истощено! Великий князь слышать ничего не хочет. Бог знает, как все это окончится!

По уходе его крепко я задумался. Бог знает, чем все это кончится. «С сильным не борись», – говорит пословица, и, пожалуй что, она и права, как увидим далее…

После этого я уже ничего не слыхал о своем деле, не видал ни Оппермана, ни его правителя дел, ни Перрена, ни Швензона, ни даже самого Гогеля. В последних числах марта в одно прекрасное утро входит ко мне в отделение секретарь Павлов, объявляя, что меня Гогель приглашает в присутствие. Я немедленно пошел и увидел весь ареопаг, с важной осанкой кидающий на меня взгляды. На поклон мой никто не отвечал, кроме Трохимовича, и Гогель, с улыбкой обратясь к Павлову, сказал:

– Господин секретарь, прочтите указ.

В указе я утверждался начальником отделения.

– Это я хлопотал, – прибавил Гогель, – а теперь прочтите предложение великого князя, которое Иван Степанович сам выпросил!

В этом предложении, которое начиналось по подскобке: «По доносу подполковника Жиркевича», и проч., «Я в подробности вникнул в дело и нашел: во-первых, что Жиркевич поступил весьма неосмотрительно и даже неосторожно, делая свои натяжные по делам суждения, как показано по прилагаемой выписке. Во-вторых, рапорт к вице-директору написан в неприличных выражениях, – но, с другой стороны, я нахожу, что Жиркевич был вынужден некоторым образом на такой поступок, ибо вопреки всех законов его не допускали в общее присутствие и заседание с другими членами департамента и тем лишали его средств делать справедливые возражения в законном порядке, в чем я даже вижу умысел, а потому предлагаю: Жиркевичу в общем присутствии объявить мою резолюцию, по каждому предмету в выписке изложенную, и вице-директору Гогелю делаю за все беспорядки строжайший выговор и что одна его прежняя и долговременная служба изъемлет его от дальнейшего строжайшего взыскания. Жиркевич с сим вместе назначается по его собственному желанию в Московское артиллерийское депо».

В выписке же было написано в следующем порядке: в одной графе «Жиркевич показывает», во второй граф «Гогель объясняет», в третьей «Жиркевичу за незнание дела и за видимую натяжку сделать выговор, но дело привести к тому концу, как он предполагает» (?). Когда все это прочли, я спокойно попросил позволение самому прочесть, что против меня сказал Гогель, ибо я хорошо не расслышал. Когда я удовлетворил свое любопытство, то я всю эту комедию окончил словами:

– Благодарю ваше превосходительство за одно только добро, которое вы в два года для меня волей или неволей сделали. Ваших замечаний не опровергаю и опровергать не стану, ибо почитаю себя счастливым, что все оканчивается давнишним моим желанием выйти из департамента, а еще более, что посторонние лица, замешанные по сему делу, благодаря Бога, не пострадают от меня, ибо зла никому не желаю, – и с тем, раскланявшись, вышел.

Не знаю, долго ли продолжалось торжество Гогеля, ибо навстречу мне внесли в присутствие департамента о смене Гогеля, состоявшейся того же самого числа. Это, кажется, он тоже сам себе выпросил!

Часть XVIII***1826–1827

Отъезд в Москву. – Замаранный формуляр. – Просьба об отдаче под суд. – Командировка в Шостенский завод. – Совершенное оправдание. – Вторичное поступление в департамент.

Чистый совестью, спокойный духом, я полагал, что все мои расчеты с департаментом кончены, ожидал только отправления своего в Москву и перестал посещать департамент. Не знаю причины, но только целый апрель месяц не было ни слова о моем отправлении. По воскресным дням сначала являлся я во дворец великого князя, но, усмотрев, что те самые лица, которые прежде принимали во мне столь сильное участие, стали избегать со мной разговоров и даже видимо охладели ко мне, я уселся дома. Кроме прогулок, никуда не показывался. Наконец, в первых числах мая я получил предписание отправиться к месту назначения. В Москву я прибыл 24 июля, а 25-го числа, в день рождения государя, являлся к великому князю, находившемуся там по случаю предстоящей коронации.

26 июня в первый раз явился я в депо. На другой день, с умыслом или ненарочно, положены были на стол бумаги из департамента о моем перемещении. Без цели взглянул я на них и что же увидел к полному моему изумлению Гогель в формулярном моем списке отметил, «что он не может аттестовать меня достойным к повышению чина, а почему – можно видеть из прилагаемого в сем же предложения великого князя» (предложения, где мне сделано десять выговоров, а ему, Гогелю, сделан строжайший выговор). По кондуитному же списку написал в отметках: «Деятелен без усердия – сварлив».

Побледнев как полотно, побежал я во дворец великого князя и, найдя там адъютанта его Бибикова,[363] служившего тоже со мной в гвардии, просил его доложить обо мне его высочеству. Бибиков, изумясь моего встревоженного вида, с дружеским участием расспросил меня о причине и успокоил меня несколько, советуя не являться к великому князю в таком расстроенном духе, и взялся передать письмо мое и на словах объяснить мое дело. При рассказе моем, что меня так взволновало, у Бибикова не один раз вырывались восклицания:

– П…..ть! месть! – Обо мне же и говорить нечего…

Возвратясь домой, написал я письмо к его высочеству, где объяснил, что служба моя по департаменту по несчастным для меня обстоятельствам вместо ожидаемого поощрения безвинно подвела меня под гнев его. Видя, что дело мое окончено исполнением просьбы моей – переводом в Москву, я не решился бы никогда беспокоить его высочество новым пересмотром моего дела, если бы не месть и не злоба Гогеля, который и здесь меня преследует. Но чувствуя себя совершенно правым, я прошу его предать меня суду, хотя мне и сделано десять выговоров, и поступить со мной, не ослабляя ничего! Окончил письмо словами: «Прошу не награды, жду не милости, а требую строгого правосудия».

Когда я прочел это письмо свояку своему Озерову, он испугался и со слезами просил меня смягчить выражения. Бибиков же, напротив, прочитав со вниманием, сказал:

– Славно! Так пишут только честные люди! Давай – отнесу!

Три дня сряду являлся я к Бибикову, чтобы узнать, какой результат, и всякий раз получал ответ:

– Письмо распечатано и лежит на столе у великого князя; заметно, что он его несколько раз перечитывал, но ни слова об вас!

Наконец на четвертый день я получил повестку от Перрена – явиться к нему, и он объявил мне решение, «что его высочество с особенным вниманием, несколько раз, изволил читать письмо мое и приложенную к нему записку; что я сам накликаю на себя правосудие и он сегодня же предписал новому директору департамента, собрав все бумаги, относящиеся к моему делу, лично рассмотреть их, и теперь все будет зависеть от Игнатьева.[364] Но если и он найдет меня виноватым, то чтобы я не пенял на великого князя – сам напросился!» Я просил Перрена поблагодарить и за сию милость его высочество.

Через два дня получено в депо предписание из департамента отправить меня немедленно на Шостенский пороховой завод, в помощь генерал-майору Богуславскому,[365] для поверки силы пороха. Комиссия ничтожная, но цель видимая – удалить меня из Москвы, пока его высочество там будет! Уехав в июне, я вернулся назад в ноябре.

Нового директора артиллерийского департамента я вовсе не знал; со всем тем решился в сентябре из Шостенского завода написать к нему несколько строк и намекнуть ему о справедливости. В Москву я возвратился 6 ноября, а 8-го, накануне смерти свояка моего Озерова, имел еще удовольствие прочитать ему письмо директора, в котором он мне писал, «что, рассматривая мои дела, он нашел, что я на прежнем моем месте действовал не только как чиновник со способностями, деятельно и усердно, но даже и в отношении личных врагов моих как человек честный и благородный – щадил их. А потому, не зная меня лично, но уважая мои правила, не спрашивая моего согласия, он решился покороче со мной познакомиться и представил о назначении меня к нему чиновником по особым поручениям. Что это зависит совершенно от меня, принять это место или отказаться. В последнем случае хотя я и получу предписание о новом назначении, но чтобы я не трогался с места, а написал бы ему откровенно – почему не желаю и куда именно хочу сам, и тогда он будет хлопотать за меня».

Конец письма меня, однако, озадачил: «Вы были на Шостенском заводе и, вероятно, многое узнали там… Напишите мне под рукой и секретно, что там делается, а письмо это сожгите!..» При письме приложено предписание великого князя уничтожить аттестацию Гогеля и сделанные мне выговоры. Подумав и посоветовавшись дома, я отвечал директору, что первое предложение его я принимаю с благодарностью, но прошу пособия для выезда, а о сделанном мне вопросе откровенно сознался, что он удивил меня, ибо если он, Игнатьев, действительно считает меня за благородного человека, то мог бы обо всем, что он желает, спросить меня официально. К секретам же я неспособен, и потому не ошибка ли это в его мнении обо мне, – тогда лучше вовсе и не брать меня.

В ответ я получил предписание ехать в Петербург и 600 рублей на подъем. Письмо директора я сжег.

По приезде моем в Петербург первый мой выход из дома был к своему начальнику, чтобы поблагодарить за оказанную справедливость в моем деле. При этом свидании я имел с ним довольно долгий разговор, где объяснил ему свои правила, а равно и свой образ мыслей, и он просил у меня извинения, что без умысла огорчил меня своим вопросом, дружески обнял меня и затем, пригласив меня с собой, повез в своей карете на первое свидание в департамент, восхищаясь мыслью, как меня там встретят. Я же, чего и ожидал, нашел там всех себе друзьями: Воронина, Горева и Фатьянова, а прочих же и подавно.

Скоро выбыл в отставку Перрен, так как канцелярия фельдцейхмейстера заменена была особым штабом, коего начальником назначен Засядко,[366] а дежурным штаб-офицером Жуковский, ревизовавший департамент и временно исправлявший должность начальника штаба.

По вторичном прибытии моем в артиллерийский департамент, когда явился я к директору и он повез меня в департамент, обратился ко мне с расспросами насчет бывших моих товарищей, членов присутствия, и просил меня по секрету рассказать и вперед говорил бы ему, что знаю или что узнаю о них. Я повторил ему мой отзыв, что официально может требовать всего и услышит всегда полную и совершенную истину, но если он намерен употреблять меня как шпиона, то, судя по его же выражениям, изложенным в его письме, он должен видеть, что я к тому вовсе неспособен и лучше в начале меня отпустить, нежели впоследствии испытывать безуспешно меня.

В департаменте поручен был мне поверхностный надзор за 1-м отделением, которым управлял подполковник фон Боль, аккуратный, но весьма непроворный и мнительный немец. Главные же занятия мои заключались в собрании полных и точных сведений о числе орудий и годных лафетов по крепостям.

Когда я явился для представления к великому князю Михаилу Павловичу, при этом находился князь Яшвиль, и его высочество, обратясь к нему, сказал:

– Думали совсем съесть его, а он опять с нами!

В апреле 1827 г. возложено было на меня поручение: ехать прежде в Кременчуг осмотреть вновь строящиеся там для южных крепостей лафеты, а оттуда в Одессу для покупки 4 тыс. пудов серы и сколько можно английского свинцу и красок для лафетов, затем в Херсон – осмотреть арсенал и представить обо всем, что найду, подробные сведения.

Постройкой лафетов в Кременчуге заведовал подполковник Титков,[367] бывший фельдфебелем в гвардейской артиллерии, когда я еще там служил, и потому мне знакомый.

Кременчуг был выбран пунктом заготовления лафетов потому, что сюда совершенно за бесценок сплавляют леса вниз по Днепру, а отсюда уже нагружают на барки и идут далее, до Херсона, а затем на судах морем в Одессу и в Севастополь. Эта перевозка обходилась весьма дорого, так что бревно, стоящее в Кременчуге 5 рублей, в Одессе уже стоило 25 рублей, а в Севастополе 30 рублей. Бревна покупались Титковым прямо с плотов, просушивались искусственным образом в самое короткое время, вследствие чего подготовленные части еще на месте уже давали трещины. Чего же должно было ожидать по перевозке их в Севастополь, через степь и в самое знойное лето? При всей своей заботливости и расчетливости Титков все-таки едва не отдан был под суд, и как разделался окончательно – не знаю…

На закупку серы, свинца и красок в Одессе со мной была отпущена сумма до 8 тыс. рублей. По справкам, взятым из департамента, сера с доставкой из Одессы на Шостенский завод обходилась от 8 р. 50 к. до 12 р. 50 к. с пуда и с упадком до 1/4 части при сдаче ее на заводе. Английский же свинец покупался по 16 р. и до 18 р. 50 к. за пуд. Не быв никогда хозяином и закупщиком никаких предметов, крепко боялся я попасть впросак и беду, и по прибытии в Одессу прежде всего я принялся секретно разузнавать сущность дела и нашел, что сера на месте никогда не продавалась дороже 4 р. за пуд; свинец испанский 6 р., а английский 6 р. 10 к. и 6 р. 20 к. за пуд. В складах имелось свинца испанского до 15 тыс. пудов, а английского только до 3 тыс. пудов. За последний запрошена была цена 11 р. с пуда, а за испанский только по 6 р. За серу евреи просили по 3 р. за пуд. Видя такую разницу в ценах английского от испанского свинца, я при осмотре того и другого на всех испанских болванках увидел клеймо: «Лондон». Тогда я решился испробовать тот и другой и нашел, что испанский дает самую незначительную часть утраты при переливке и несколько хрупче английского. Я решился предварительно обо всем донести директору и послал к нему образчики свинца через почту; серу на почте не приняли. Вместо ожидаемой благодарности я получил замечание, чтобы я остерегался покупать серу, ибо сомнительно, чтобы она была годная по цене ее, а свинца, кроме английского, не смел другого покупать, ибо таковой только всегда приобретался департаментом.

На замечание мое, изложенное в донесении моем директору, что евреи, покупающие серу для Бердичева, укладывают ее в холщовые мешки, а не в бочки, что для возки несравненно вместительнее и легче, ибо слагается лишний вес дерева, мне было замечено, что сера всегда возилась в бочках и что бочки должны быть непременно запечатаны. По всем этим замечаниям я тотчас увидал, что г. Воронин до тонкости знает все дело. Я купил серу с доставкой на завод по 4 р. 10 в. за пуд, и она там оказалась с барышом, так как на месте она дала упадку только 1/8 часть. Английского свинца куплено около 3 тыс. пудов с доставкой по 9 р. 50 к., а испанского (с клеймом «Лондон») сторговался по 5 р. за пуд.

Окончив эти дела, я ожидал, что за них меня потребуют в Петербург, но получил от директора частное письмо, наполненное едва ли не любовными выражениями, и приказание немедленно ехать в Петербург через Херсон.

От многих одесских купцов услышал я весьма нелестные отзывы для моих предшественников: мне объявили, что они во мне нашли «феномен», какого и не подозревали найти в России, т. е. что я предоставленный ими мне процент с товару просил зачесть уступкой цены в пользу казны, а чумаки, отвозившие серу и свинец, за расчет и данные каждому ярлыки с расчетом в буквальном смысле расцеловали мне ноги…

Сверх сих поручений предписано мне было осмотреть в Одессе заготовленные леса для починки старых и постройки некоторого количества новых лафетов, а также и самые лафеты, на поправку которых по смете предполагалось до 7 тыс. рублей. Лесов я вовсе не нашел и из числа 300 лафетов, для коих требовались дубовые новые оси, нашел только две оси (!) с изъяном, а прочие все отлично крепкие. Дубовые бревна для осей продавались по 35 рублей за бревно. В продолжение трех недель не было подвозу лесу, в котором ощущался сильный недостаток, то будучи сам на пристани, осматривая лежавший там лес, заметил, что лежащие там дубовые обрубки в 2,5 и 3 аршина длины – подходящая мера для осей и такой же толщины, как бревна, – могут с успехом и пользой для казны заменить самые бревна. Бревна длиной 3 сажени, как я выше сказал, стоили до 35 рублей штука, а каждый обрубок в 2,5 аршина от 2 до 3 рублей, следовательно, пользы имелось от каждого бревна с лишком 25 рублей, и, во-вторых, в обрубках была та выгода, что если где имелась порча, то могла быть видна тотчас с концов, а в бревне могла оказываться и в средине, почему дерево неминуемо должно было идти в брак. Вследствие сих обстоятельств я разъяснил директору рапортом мои предположения, избегая всего, что могло накликать беды на начальника крепостного штата, а в частном письме со всей откровенностью описал все остальное.

Здесь приведу кстати один случай по сему поводу. Полковник Облеухов, начальник крепостного штата, испугавшись открытого мной недостатка и обмана, пришел ко мне с выговором, «что я хочу его погубить, невзирая на большое семейство, состоящее из трех дочерей (красавиц), и уничтожить всю прежнюю его службу»; на отзыв мой, что я сделаю все, что укажет мне моя совесть, он бросился к начальнику таможенного округа, знакомому мне князю Трубецкому,[368] искать его заступничества, а тот прибежал ко мне с просьбой о бедном. В ту самую минуту, когда он взошел ко мне, я собирался запечатывать донесение и письмо мое к директору, то, не говоря ему ни слова, дал их прочесть князю и предложил ему, если он желает, то может их свезти и показать Облеухову для его успокоения. Через час после его отъезда растворяется дверь, и Облеухов – бух на колени. Я обомлел от удивления и конфуза!.. Починка лафетов вместо 7 тыс. рублей обошлась в 300 рублей, и Облеухов в следующем году получил Св. Владимира 3-й степени; о награде мне сказано будет ниже.

Настал разрыв с Турцией.[369] Граф Дибич потребовал от директора записки об общем положении артиллерийских частей, по крепостям южного края и Черного моря. Записка требовалась в 24 часа. Еще во время управления 1-м отделением я предвидел возможность подобного требования и для сего содержал потребные к тому сведения в таком порядке, что в несколько часов мог дать полный отчет, следовательно, записка поспела бы к сроку. Означенным округом после смерти подполковника Сигизмунда командовал генерал-майор Брамм – добрый, благороднейший, но вовсе не способный ни к чему человек, и как только объявлен был разрыв, то вместо Брамма отправлен был из Киева для управления крепостями того края генерал-майор Дидрихс, и не более как за два дня до предписания Дибича получено было от Дидрихса описательное представление насчет положения запасов и лафетов по всем крепостям, на которые в свой проезд он взглянул на лету. Само по себе разумеется, что донесение его не могло согласоваться во многом с моей запиской, и это заставило Игнатьева тотчас усомниться на счет верности моих соображений, и он тайком от меня поручил вовсе не сведущему столоначальнику, по донесению Дидрихса, справясь, однако же, с департаментскими сведениями, исправить мою записку. Эта операция продолжалась более трех недель, а между тем каждая почта приносила к директору дополнительные донесения к исправлению первых, и моя записка все более и более подтверждалась, так что через три недели она пошла в первоначальном виде. Не знаю, остался ли Дибич благодарным за ожидание. Здесь кстати расскажу, как у нас вообще все скоро делалось через переписку.

Начальник южного округа генерал-лейтенант Сиверс[370] тоже из опасения разрыва просил разрешения о снабжении разоруженных берегов Тамани и Фанагории по примеру прежних турецких войн. Департамент потребовал сведений от Оппермана, директора инженерного департамента, – что нужно туда? Тот сослался на Грейга,[371] которому в 1815 или 1816 г. высочайше подчинен был комитет в Севастополе об укреплении берегов. Грейг отозвался, что он ничего не знает, так как это дело относится собственно до инженерного департамента, а он располагает только берегами в Севастополе! Переписка длилась и длилась, Тамань и Фанагория во всю войну так и остались невооруженными: счастье наше, что имели дело с турками и хранились Божьим Промыслом.

В последних числах февраля 1828 г., я был командирован вторично в Одессу для закупки серы и открытия цен на свинец, и на сей раз отпущено мне было 50 тыс. рублей и сверх того предписано прежде ехать в Каменец-Подольск, где производилась отправка разных тяжестей в Измаил. Этому новому поручению чрезвычайно обрадовались бывшие мои товарищи, члены департамента, говоря, что в прошлом году в мирное время на ценах удалось мне выставить свое усердие, каково-то будет теперь – когда открылась война! Прислушиваясь к этим толкам, директор департамента предписал мне, если цены будут высоки в Одессе, ехать до Таганрога и где будет выгоднее, там и произвести покупку. На словах разрешено мне серу отправлять в мешках, а свинец дозволено купить испанский.

Во время пути на станции Боровичи ожидали проезда государя.[372] Его величество изволил прибыть на станцию вместе с принцем Оранским[373] часу в 11-м утра, и оба вышли из коляски полусонные. За четверть часа до их прибытия приехал один из генерал-адъютантов. Увидя, что несколько человек ожидают прибытия государя с прошениями, приказал всем удалиться от подъезда, говоря, «что грех на каждом шагу беспокоить государя, и без того уже озабоченного!», но я, как непроситель, остался на крыльце. Государь, выйдя из коляски, подошел ко мне, удостоив вопросом кто я куда еду и зачем и, сказав:

– Я знаю вас! – вошел в покои. Через полчаса приехал граф Бенкендорф[374] с генералом свиты принца Оранского и, найдя меня, все еще стоявшего на крыльце, спросил:

– Давно приехал государь и не подавал ли кто-нибудь прошений? – Я ему отвечал, что государь приехал с полчаса, а прошение никто не подавал, ибо всех просителей заблаговременно удалил Игнатьев.

– Напрасно! Как это можно делать! Государь так милостив ко всякому, что не тяготится принимать прошения никогда. Прошу вас, соберите тех, которые хотели подавать государю, я сейчас выйду и доложу об них!

Засим, пробыв с четверть часа в комнатах, возвратился к просителям, которым я успел передать слова графа, расспросил каждого о предмете его прошения, человек двух убедил не затруднять государя, ибо их просьбы были такого рода, что подлежали разбору присутственных мест и не перешли еще апелляционных своих инстанций, но и тут присовокупил:

– Я вам советую это, но делайте как знаете! – и затем пошел докладывать.

Государь в ту же почти минуту вышел на крыльцо в сопровождении графа Бенкендорфа, принял благосклонно от каждого прошение и каждого удостоил словом. Позади всех просителей находился исправник, отставной майор, в егерском мундире, мужчина вершков двенадцати росту. Когда подъехал Игнатьев, он не думал подавать просьбы, по крайней мере не видно было у него в руках никакой бумаги; но слыша мой разговор с графом Бенкендорфом, он пошел в комнату смотрителя и там на листе почтовой бумаги написал несколько строк и, в свою очередь, подал прошение государю при послужном своем списке. Список был написан на трех листах. Государь принял записку и с глубоким вниманием стал читать список, что продолжалось минут с 10, потом, обратясь ко мне, сказал:

– Знаешь, чего просит? Ему мало одиннадцати ран – хочет непременно получить двенадцатую. – Затем, обратясь к майору, прибавил: – Вы приняты, милостивый государь.

Надо знать, что с открытием кампании против турок столько подано было просьб о принятии на службу в действующую армию, что последовало запрещение о принятии таковых далее, а майор вздумал попытаться лично просить государя о том же. Отобедав у смотрителя станции, государь отбыл далее к Могилеву.

В Каменец-Подольске я открыл секрет дороговизны перевозки снарядов и вообще всех тяжестей за Днестр. По домогательству окружного начальника Сигизмунда торги на все перевозки производились в Каменце, а подводы заготовлялись всегда в Хотине, за 25 верст от места торгов. Карантин не допускал с той стороны к торгам никого, а упрочившиеся подрядчики отбивали всеми средствами местных торговцев, т. е. огромностью своих залогов, а где нужно – отступной платой, удерживали цены от Каменца до Измаила с пуда по 4, 5 и 6 рублей, сообразно чего и залог требовался в таком размере, следовательно, мелкие торговцы поневоле устранялись. Но когда явился ко мне один еврей и против 4 р. 50 к. – цена, оставшаяся на торгах, – спросил 2 р. 50 к., то, невзирая на все домогательство присутствующих в палате и главных подрядчиков, оспаривавших малый залог сего торговца, я настоял о допущении его к торгу, и цена упала до 2 р. 40 к. с пуда, и хотя эта поставка осталась за главным подрядчиком, но мелкому, как видно, была заплачена отступная сумма. Это заставило меня добраться до настоящей причины такого значительного понижения, и я узнал, что тяжести довозятся до Хотина на местных подводах с платой от 8 до 10 копеек с пуда, затем нагружаются на суда для перевозки на другой берег и там уже перекладывают на воловые подводы с платой от 30 до 40 копеек с перегрузкой, так что вся доставка до Измаила стоила не более 50 копеек. Вот как грабили казну!..

В Одессу я приехал 24 июня. Для исполнения комиссии своей прежде всего обратился к Ризничу, продавшему мне в первый раз серу. Без дальнейших запросов он предложил мне, невзирая на военное время, отдать свой товар за прежнюю цену и на их же условиях, т. е. если возьму все, то по 2, а если известное количество – то по 2 р. 90 к. за пуд. Мне же приказано было купить только 5 тыс. пудов. Чумаки[375] явились ко мне сами, и на этот раз сера с доставкой на завод обошлась казне 3 р. 90 к. пуд. О свинце же он, Ризнич, советовал мне не обращаться от себя прямо к продавцам, ибо цена, до прибытия моего объявленная по прейскуранту 6 р., тотчас возвысилась до 7 р. 50 к., как только узнали о моем прибытии, а потому Ризнич ручался, что если я уеду, не показавши виду, что покупаю свинец, то он берется все количество купить для казны за 6 р., и, пожалуй, еще 50 коп. дешевле за пуд; но требовал, чтобы этого никто бы не знал в Одессе, кроме нас двоих. Обстоятельство это я почел долгом сообщить директору департамента, предложив мой совет снестись секретно с Ризничем через графа Воронцова,[376] а сам поспешил выехать. Но в день, предназначенный к выезду, к удивлению моему, получаю от генерала секретное предписание, окончив дела в Одессе, заехать в Кинбурн и там, под рукой, узнать, по каким ценам куплено начальником крепостного штата несколько бревен (буквально), ибо цены слишком высоки, и если дознано будет, что за них заплачено дешевле, тогда только произвести формальное следствие.

Я уже несколько раз повторял, как для меня были всегда несносны подобные поручения, а потому я решился, не исполняя настоящего, ехать прямо в Петербург, и это было поводом гнева на меня директора, который, получа отзыв мой до моего возвращения, велел написать ко мне строгое вторичное предписание с угрозой об исполнении первого, а нарочному – вернуть меня с дороги. Но после, вероятно, опомнясь, приказал курьеру, если и встретит меня, не показывая вида, что есть ко мне предписание, вернуться объявить, что разъехался со мной. Курьера я встретил около Великих Лук. Свинца куплено 5 тыс. пудов по 10 рублей пуд не через Воронцова и Ризнича, а через начальника одесской артиллерии Гриневича.

Через три дня после последнего возвращения моего из Одессы принесли ко мне предписание, подорожную и две тысячи рублей денег на прогоны – и в предписании сказано, «чтобы я сейчас же отправлялся!». Настоящее поручение основано было на полной доверенности ко мне, и хотя предписание было от директора, но на каждой странице повторялось, «что сие делается по воле товарища начальника штаба графа Чернышева,[377] которому прямо обо всем доносить и по возвращении к нему тотчас явиться». Поручалось же мне обозреть запасы артиллерийские в Киеве, в Каменце, в Тирасполе и в Измаиле. Во всех сих местах поверить сделанные департаментом распоряжения в их исполнении, и так как могло случиться, что некоторые распоряжения последовали не по точному направлению, основанному всегда на донесениях местных начальников, то мне дозволялось по усмотрению изменить оные именем графа Чернышева, донося лишь о том ему через эстафету. Сверх того, киевский военный губернатор Желтухин[378] жаловался Чернышеву на состоявшего при великом князе генерал-майора Арнольди,[379] что он сильно прижимает при приеме из гражданского ведомства волов под осадную артиллерию. На этом донесении написано было рукой графа: «Разобрать полковнику Жиркевичу, когда будет в Киеве». Одним словом, поручение важное и лестное для меня…

Приехавши в Киев, прежде всего почел долгом явиться к Желтухину и к Арнольди в самом пылу их враждебного друг к другу расположения, а потом к заведовавшему округом генерал-майору Потапову. Поверяя в Киеве сделанные департаментом распоряжения, нашел, что во всем действовали чистая справедливость и истинное усердие. Только в приготовлении патронов для армии, коих приказано было приготовить до 8 миллионов, работа шла медленно. Артиллерийское начальство в сем отношении находилось в полной зависимости от армейского; рабочие присылались каждый день переменные, приходили поздно, обедать ходили на дальние квартиры, и все работы оканчивали рано, так что в день выделывалось не более как от 14 тыс. до 18 тыс. патронов. Употребя предоставленное мне право Чернышевым действовать его именем, эту часть я повернул как следует. Назначили постоянную команду, которая и ночевала в крепости, пищу начали варить там же, следовательно, в несколько дней люди с этой работой свыклись, пошло успешнее, на работу выходили рано, оканчивали позднее, так что работа учетверилась, начали выделывать до 60 тыс., потом до 80 тыс. и даже дошло до 100 тыс. патронов в сутки.

По приезде в Киев я, не теряя минуты, отправился в Печерскую лавру и потом посетил пещеры. Несмотря на самое искреннее благоговение к святости места, обращение монахов с мощами св. угодников несколько охладило во мне рвение; еще более к тому способствовало одно необычайное происшествие, случившееся при мне.

Один монах Соловецкого монастыря во время поклонения мощам бритвой отрезал руку у мощей Св. Варфоломея, и когда последующая партия поклонников, в которой находился я, настигла партию, где был этот монах, то он, будучи замечен кем-то в этом святотатстве, кинул оную часть на кучу навоза, а сам бросился бежать, но его тут же арестовали; это наделало большого шуму.

Донесение губернатору о сем происшествии пришло в то время, когда я у него обедал, и тут стали рассуждать, как принять это обстоятельство – силой веры и желанием приобрести святыню или из корыстолюбивых целей. К несчастию, последнее оказалось справедливее, ибо в квартире его было найдено много ящичков с надписями на каждом частей мощей разных угодников, для чего и хотел дробить святотатственно отторгнутую часть от Св. Варфоломея. Сообщницей в этом деле оказалась одна вдова, подполковница, в доме которой квартировал монах.

В Киеве я пробыл две недели, в Каменце пять дней, в Тирасполе два дня и в Измаиле неделю и должен отдать полную справедливость, что старание местных начальников всюду было истинное.

Правильность действий местных артиллерийских начальников, не отнимая заслуженной похвалы от Потапова и Дидрихса, действовавших всегда добросовестно, я отношу к тому, что главное артиллерийское начальство – великий князь и его начальник штаба – были, так сказать, под боком – на границе Турции.

Окончив рассказ о моих двукратных страданиях по департаменту, коснусь некоторых случаев частных за это время и за бытность мою в Москве, при депо.

Часть XIX***1823–1825

Встреча и возобновление знакомства с семейством графини Чернышевой. – Никита Муравьев. – Его виды на меня. – Предложение графини Чернышевой. – 14 декабря.

Скоро по приезде моем в Петербург, в 1823 г., я встретил в Сергиевском соборе, что на Литейной, графиню Чернышеву с дочерьми, из коих вторая была уже замужем за Никитой Муравьевым, главным из участников заговора 14 декабря 1825 г.[380] Графиня ни за что не хотела отпустить меня, посадила с собой в карету, заехала за женой – и дом их сделался для нас по расположению самым близким, родственным. В неделю мы уже обязаны были три раза обедать, а вечера жена все проводила у них, так как я по службе своей это время сидел в департаменте. После наводнения в 1824 г., жена моя во время похорон генерала Уварова[381] простудилась и занемогла, графиня почти поселилась у постели больной, ни на минуту не покидая ее, а граф беспрестанно присылал разные кушанья для укрепления больной, им самим приготовленные. Муравьева очень часто приезжала к нам, а с мужем ее мы обменялись визитами; весьма заметно было вначале при частых наших встречах в доме Чернышевых, что он хотел со мной сблизиться, но выражаемая мной не раз преданность графу Аракчееву, о котором я всегда судил различно, чем он, и защищал его намерения, удерживала его от дальнейших попыток…

Осенью 1825 г. Чернышевы выехали в деревню, и после того я уже видел бедную графиню, убитую несчастием и горем – участием в заговоре сына и зятя ее и смертью мужа. Но и тут она не покидала меня своим участием, уговаривала оставить неблагодарную службу, идти к ней управителем ее имений с жалованьем 10 тыс. рублей.

В бытность мою на службе в Петербурге умер Карл Карлович Таубе, бывший мой бригадный командир по гвардии, и, как я слышал, от излишнего своего рвения к службе – на каком-то учении он так кричал, сердился, что, возвратясь домой, у него разлилась желчь и открылась сильная горячка, которая в пять дней свела его в могилу.

В 1825 г., по получении известия о кончине государя Александра Павловича, мы присягнули Константину Павловичу,[382] но 13 декабря утром зашел ко мне чиновник и по секрету объявил, что есть уже манифест об отречении Константина[383] и о вступлении на престол Николая Павловича. Но все это он передавал мне как слух, а потому я ему приказал молчать, 14-го же поутру, пришедши в департамент, нашел я собравшись в кучу в большом смущении и переговаривающихся шепотом вице-директора Гогеля и других начальников отделений. По нерасположению ко мне с моим появлением все замолчали и все разошлись по своим местам, а через полчаса секретарь принес мне прочесть манифест и пригласил идти вновь присягать в собор.[384] Исполнив сей обряд в 4 часа, я возвратился домой обедать. После обеда жена и сестра ее Варвара Ивановна поехали в баню и возвратившись, рассказывали мне, что их чуть-чуть не задавили зарядные ящики, которые неслись по Захарьевской улице ко дворцу. Не подозревая ничего, вечер мы провели покойно, но часу в двенадцатом ночи разбудила нас сестра Варвара Ивановна и рассказала нам, что сейчас к ней приходил нанимавший у нас две комнаты лекарь артиллерийского госпиталя англичанин Стин, который только что возвратился с Дворцовой площади, где был свидетелем бунта и действующим лицом – перевязывая раны. Поговоривши об этом неожиданном для нас событии, мы разошлись и благополучно проспали до следующего утра, а поутру, когда пошел в департамента, увидел особые караулы в арсенале, а по углам улиц многих адъютантов и других чиновников, со смущенными лицами. В департаменте услышал уже рассказ о возмущении 14 декабря. По выходе поехал на место побоища, но, кроме следов разложенных огней, нескольких разбитых стекол в Сенате и следов на стенах от картечных пуль, ничего более не видал.[385]

Часть XX***1829–1833

Перевод в Тульский оружейный завод. – Порядки и управление заводом. – История с негодным железом. – Безурядица в расходе материалов. – Ревизия. – Заводское хозяйство.

В конце апреля 1829 г. я получил место помощника начальника Тульского оружейного завода.[386]

Без всяких способов с семейством дотащился я кое-как до Москвы на долгих,[387] а оттуда в Тулу приехал уже на почтовых. Первой обязанностью счел явиться к командиру завода генерал-майору Философову[388] и к инспектору всех заводов генерал-лейтенанту Штадену.[389] Принят был ими – первым довольно сухо, а последним со словами:

– Что вам вздумалось к нам на завод? Кажется, у вас место было значительнее и виднее, нежели у нас!

Хороша была перспектива будущей моей службы.

Последствия ознакомили меня с обоими моими начальниками. Философов – благороднейшей души, хлебосол, неглупый человек, но по делам не хлопотун, а более беззаботный – назначение свое получил на заводе единственно по видам самого Штадена, т. е. принял от него завод, не заглянув даже, что там есть и что там делается. До самого моего прибытия все подробности заводского управления до самых мелочей заведовались самим Шаденом, а Философов только подписывал свое имя на журналах и на исходящих бумагах. Штаден же, принявший завод в 1816 г. от предместника своего генерал-майора Воронова,[390] нашел положение завода в самом неблаговидном образе (как и точно было), и Воронов лет через пять или шесть умер под следствием за беспорядки. Но нельзя сказать, чтобы и Штаден в 11 или 12 лет своего управления заводом устроил бы в нем надлежащий порядок. Наружность и быстрота работ были им, точно, доведены до необыкновенного вида, но зато внутреннее хозяйство не столько еще от злоупотреблений, сколько от нетерпеливости и изменчивости в предположениях самого Штадена до такой степени было расстроено, что меня обдало жаром, когда я взглянул на ведомости с заводским имуществом и захотел узнать, где что находится, ибо хозяйственная часть прямо уже падала на личную мою ответственность.

Штаден, хитрого ума человек, закоренелый черпатель в казенном собственного блага, с первого шага своего вступления на завод необыкновенной своей деятельностью успел обворожить всех так, что долго, очень долго никто не обращал внимания, что делается за наружной декорацией завода. До меня Штаден купил двести душ в сорока верстах от Тулы, устроил там винокуренный паровой завод, дом, сад и разные к тому принадлежащие затеи… а перед выходом моим в отставку купил еще другую деревню верстах в двадцати от завода. Всегда слыл отличным хлебосолом и угостителем, имел большое семейство и проживал в год наверно от 50 до 60 тыс… В карты он вовсе не играл.

Прежде всего он представил о необходимости положительных штатов и законов для заводского управления. В последнем отношении он внес в положение завода такие статьи, которые устраняли от него навсегда тот несчастный пример его предместника, лично ответственного за недостатки по заводу. Вся ответственность за целость имущества отнесена на все оружейное общество, избиравшее из среды своих ко всему смотрителей и вахтеров, но на такие сроки, что никогда не имели времени окончить совершенно прием главных предметов для заводского изделия, если тогда имелось, и таким образом неоконченный прием передавался к началу для последующего за тем приемщика и все, чего недоставало, из опасения хлопот и утеснения личного ходило от одного начальника до другого, единственно на словах без всякого документа. Большое количество материалов числилось в записках, выданных от лиц, давно умерших или выбывших из службы, без означения даже, для чего и когда выданы из магазинов. А таких записок приблизительно, по моему соображению, было по крайней мере на 60 тыс. рублей.

При вступлении в командование заводом Штаден, вероятно по расчету, выхлопотал себе в помощники зятя своего, полковника Эмме,[391] которого лично я не знал, но слышал как о человеке с честными и благородными правилами. Вглядевшись в бездну, на краю которой поставил его Штаден, вздумал к оправданию своему принять меры; из этого первоначально пошли у них личные неудовольствия, а потом в служебном порядке Эмме сделал донос. Наряжена была комиссия разобрать его с Штаденом. Кончилось тем, что Эмме посажен на год в крепость и исключен из службы как «беспокойный чиновник». Около миллиона пудов железа и несколько сот тысяч пудов меди один не сосчитаешь, а поверку двухгодовую или трехлетнюю сытный обед с шампанским и денежная закуска всегда повернут в пользу «имущего».

Другое постановление заводское ставило оружейников под защиту и надзор собственной их полиции воспрещался вход в их дома и заведения общей гражданской полиции без соучастия первой. Привезут корчемное вино в дом оружейника, городская полиция получает извет. Относятся в заводскую – для обыска. Заводской полицеймейстер по обязанности службы занят другим заводским делом, проходит час, два, три, идут на обыск, и корчемства вовсе не было.

Винокуренный завод принадлежал Штадену, а после уже военному еще губернатору. Так же и по другим предметам, смотря по обстоятельствам. Касательно же личного обращения с оружейниками, Штаден умел приобрести к себе их привязанность. Защита бедных, усиление задельной платы и количества отпускаемых для выделки оружия материалов, со строгой внимательностью, чтобы все это до них доходило, – присвоили ему полное право на их благодарность. Даже наказание виновных производимо было всегда с умеренностью, невзирая на личную строгость самого Штадена. Но за то несчастные подрядчики и поставщики из оружейников были уже сущие его данники, невзирая ни на средства, ни на прибыль, ими приобретаемую, и, увы, были примеры, что богачи, пользовавшиеся милостью и доверенностью Штадена, при личном гневе его не только нищали, но ввергались в несчастия, выходящие из границ человечества.

Всякий раз, когда я бывал у магазинов или у работ, мне там непременно встречались два лица, которые этим самым обратили на себя мое внимание. Это были заводской полицеймейстер Брезгун[392] и заводской механик Зехов,[393] женатый на сестре Брезгуна. Последний пользовался особенной доверенностью Штадена, устроил у него завод, и все, что относится до строительной и механической части в деревне, возводилось под его наблюдением. Нетрудно было догадаться, что за мной присматривают. Нисколько этим не стесняясь, я продолжал поверку отпусков и назначение рабочих внимательно, избегая, однако ж, излишней строгости, и, если где находил излишек или недостаток, исправлял все с кротостью. Командир завода после отъезда Штадена, дней через пять, ознакомясь со мной ближе, стал обходиться дружески, отдался совершенно на мои правила и заботливость, и эти отношения между нами продолжались до конца моей службы на заводе, около 4,5 лет…

Несколько времени спустя по вступлении моем в должность Штаден встретил меня словами:

– Прости ты меня, Жиркевич, что я, не зная тебя совершенно, огорчил при встрече на заводе! Сознаюсь! Бог дал мне клад и настоящего помощника. До этого времени я один заведовал заводом, но за всем уследить не могу, – да и не на моей обязанности прямо все лежит, Александр (Философов) не большой хлопотун! А потому все передаю тебе, и власть и хлопоты, – выручай нас обоих!

С этой минуты все заботы и распоряжения по заводу пошли через меня, и в 4,5 года заводское начальство не получило ни одного выговора, ни одного замечания, кроме благодарности за скорое и успешное выполнение всех делаемых нарядов и отправок оружия по назначениям. Но увы! И здесь я должен повторить, что многие не видят того, что делается за кулисами.

Прожил я уже около двух месяцев на заводе, как в одно утро входит ко мне главный смотритель магазинов 5-го класса Посников,[394] старик лет восьмидесяти, но не по летам еще крепкий, бодрый и самой строгой нравственности, с которым я познакомился еще года за четыре до моего назначения сюда. Поздоровавшись по обыкновению, он мне объявил, что из магазина назначено в отпуск проданное с публичного торгу оружейнику Маликову[395] (оружейному голове) 10 тыс. пудов негодного, ломаного, в кусках железа и что на первый раз общее число Штаден приказал отпустить ему цельного в полосах 2500 пудов – то как я прикажу сделать?..

Мне показалось, что я хорошо не вслушался в слова Посникова, и просил его вновь повторить то, что он мне передавал, и затем, дав ему окончить, заметил:

– Железо в лому, негодное, продано по 1 р. 50 к. пуд, а полосовое казне стоит 3 р. 50 к., и оно с торгов не продавалось, то поэтому отпустите только то, какое вам предписано, т. е. в кусках, негодное. – Посников вышел от меня с неудовольствием.

Дня через четыре, Философов живший все лето в деревне в двадцати пяти верстах от Тулы, приехал на завод и, вызвав меня из правления, пригласил прогуляться с ним по набережной, говоря, что, давно меня не видав, хотел бы немного со мной побеседовать. Поговорив очень много о городских новостях, но весьма мало о заводе, он, прощаясь уже со мной, чтобы ехать, приостановился, как будто что-то вспомнил, и сказал:

– Да, вот что, любезный Иван Степанович! Скажи, пожалуйста, что это мы хотим ссориться с Штаденом? Мне Посников говорил, что ты Маликову не даешь железа?

– Железо я даю, но в кусках, а не полосовое, – отвечал я. – Я не понимаю, что значит этот подсыл Посникова ко мне? Думаю, что это испытание! Пусть испытывают – я всегда готов к этому.

– Э, братец! – заметил Философов. – Какое испытание. Этот порядок ведется здесь с искони, для того и железо обращается в брак! А то всякое железо как железо. Если худо, то худо все, а не кусок от полосы, а если хорошо с одного конца полосы, то, верно, и другой конец такой же! Мой совет тебе, Иван Степанович, не ссорься с Штаденом, впрочем, делай как знаешь. Я себе не беру ничего, и мне с тобой ссориться не за что.

Через несколько дней после свидания моего с Философовым, Штаден по случаю своего рождения прислал из деревни карету и письмо, в котором просил мена приехать к нему со всем моим семейством на неделю. По приезде к нему оказал мне и всему семейству истинное радушие и хлебосольство хозяина. В этом отношении он мог служить образцом для каждого! Отпуская же обратно в город, он пригласил меня в свой кабинет и там прямо, без всякого предисловия начал:

– Ты, брат, умная голова и с тобой нечего церемониться! Что ты не берешь ничего, мы это все знаем! Но позволь сказать тебе откровенно, в этом отношении ты поступаешь нерассудительно! Что ты нажил и что ты думаешь нажить этим? Врагов! Их у тебя уже довольно. Более ничего не наживешь. Вот я о себе скажу: я живу местом; менее тысячи мне никто не даст, а кто дает тысячу – я всегда принимаю с благодарностью, и это не называется руки марать! Но теперь дело не в том. Мне Философов говорил, что ты затрудняешься отпустить Маликову вместо кусков полосовое железо? Я расскажу тебе, в чем заключается обстоятельство и почему я приказал отпустить последнего: лет 8 тому назад один вахтер, избранный из оружейников, бедный, но честный человек, стал сдавать другому железо, которого оказалось в недостатке до 16 тысяч пудов. Отчего это случилось, от растраты или беспечности, этого не открылось! Правда, что вахтер, прежде бедный человек, начал поживать роскошно; а потому, когда открылся (в железе) недостаток, это ему даром не прошло. Но ты знаешь заводское положение: «За все недостатки отвечает общество!» Заплатить около 70 тысяч рублей нелегко, а если бы это обнаружилось, то командиру и мне было тоже не очень хорошо. Вот мы, посоветовавшись между собой, как пособить этому горю, решили следующим: показывать побольше железа в лом, негодного, и при продаже оного, делая отпуск цельным, последнее продавать по иной цене и прибылью против публичной продажи заменять недостаток. Железо в лому куплено Маликовым не для себя, а собственно с этой целью. Помоги нашему горю! Я велел Маликову явиться к тебе и лично все объяснить.

– Маликова не присылайте ко мне, – отвечал я, – а не то я буду обязан арестовать его; мне достаточно того, что вы объяснили здесь. Я две недели буду болен и не буду присутствовать, и тогда распоряжайтесь без меня как угодно…

На основании заводского положения железо отпускалось оружейникам по расчислению и ломалось самими мастерами на арсенальном дворе, у магазинов, на куски в той соразмерности, как оно назначено в дело, и очень часто из одной полосы, имевшей длины 2 аршина, выламывали два или три куска, признанных годными для стволов, а пять или шесть кусков обращалось в брак, потому что в изломе оказывалась или неровность, или между искрами пятна. Дабы положительно увериться в этом ложном и обманчивом лишь для видов занятии, не объявляя причин, я приказал по собственному моему выбору приносить к себе признанное годным и негодным в кусках железо и по прошествии некоторого времени, впрочем довольно продолжительного, так месяца четыре или пять спустя операции, все «негодное» железо отдавал в плющильную машину для сплющения на стволы, а потом, смешав с прочими, приказывал отпускать мастерам для дела. Никто этого не знал, не замечал, и дело шло своим порядком. Боже мой, сколько средств и благовидных предлогов обкрадывать государство, но боже упаси открыть зло… Кроме «врагов» не наживешь ничего!

В том же году в декабре месяце по какому-то доносу великий князь Михаил Павлович прислал на завод генерал-майора Сумарокова обозреть завод во всех его частях и удостовериться, до какой степени справедлив донос. На расследовании этого доноса, как полагаю, более всего настоял директор артиллерийского департамента, недолюбливавший Штадена, но понимавший его…

Сумароков служил вместе со мной в гвардии. Я был тогда штабс-капитаном, а он подпоручиком, а теперь он был уже генерал-майор, а я все полковник и еще из «молодых». По приезде его в Тулу перед самым обеденным временем, когда я только что, усталый, вернулся со службы и облекся в халат, растворяется дверь, и вижу, что идет ко мне какой-то генерал в полной парадной форме и прямо кидается мне на шею. Я всматриваюсь – узнаю Сумарокова.

– Честь имею явиться, Иван Степанович; прибыл на завод по делам службы, – сказал Сумароков, как бы представляясь старшему.

– Не слыхал, а то бы я должен был явиться, – отвечал я, – прошу прощения, а также и за мой костюм. Куда же ты так, нарядился?

– Собственно к тебе – и никуда более! С полчаса как приехал и подумал: завтра явится Жиркевич – совестно будет его принимать. Нарядился – и у ваших приказаний. Дашь мне что-нибудь пообедать?

– Хорошо, но я полагаю, что ты поедешь еще к Штадену и к Философову?

– Ни мало, совсем и не думаю, целый день буду у тебя. Оставлю все до завтра; а теперь распорядись послать за сюртуком.

Сумароков разоблачился… Подали щи, кашу и кусок жареного мяса.

– Кончено, хочешь снова? – спросил я.

– Неужели это всегдашний твой обед?

– Нет, брат! Нарочно для тебя приготовлен. Я тебя ждал из Петербурга и хотел похвастаться!..

Слезы навернулись на глазах благородного сослуживца. Проговоривши о былом, Сумароков коснулся и настоящего, т. е. завода, и вот какой ответ он получил от меня:

– Я, брат, сам теперь служу при заводе. Открой зло – я участник и ответчик с другими! Более ничего тебе не могу сказать. Ройся! Может быть, что-нибудь и сыщешь.

На другой день начались обыкновенные смотры, расспросы – одним словом, вся форменность. Железо в правильных кучах, медь горой, дерево в ярусах, оружие, как у барышни кокетки на туалете; оружейники в красных рубахах, с подвязанными глянцевыми ремнями волосами, претензий никаких! Денежная сумма если не в наличности, то в неопровержимых документах; дела подобраны, подшиты и перевязаны форменным шнуром; в правлении красные блестящие шкапы, повсюду вид устроенной английской машины! Завод от ветхости теряет, невзрачен – для этого все полы усыпаны чистым песком и стены выкрашены. Чего желать более? Все прошло благополучно!.. По выезде ревизора обратно в Петербург не более как через 5 минут явился ко мне Штаден и с горячностью начал жать мне руки:

– Благороднейший человек! – вскричал он. – Вот когда я узнал тебе цену! Если бы хотел – мог погубить!

– Обидно для меня слушать, – отвечал я улыбаясь, – что вы теперь только находите меня благородным. Я о себе так давно уже думаю!..

Могу смело уверить, что деятельность движения заводских работ никто не мог так скоро возбудить из их апатии, как Штаден. Имея от природы большие наклонности и страсть к механическим занятиям, хотя без всяких технических сведений, он при живости своего характера и смышлености в самое короткое время ознакомился до тонкости со всеми подробностями оружейных работ. С точностью и почти безошибочно определял, какого качества и какое количество материалов требуется для известного изделия и время, нужное для работ, кои исполняются, так что сами мастера не могли никогда с такой ясностью и точностью выполнить, что делал Штаден. Находясь с самого раннего утра на заводских работах, единственно из страсти к ним, и беседуя с каждым настоящим мастером подолгу, расспрашивая все обстоятельно, что относится до его мастерства, он довел работы до такой отчетливости и чистоты выделки, что оружейные части, выделываемые штампами и машинами в тысячах, перемешанные между собой, каждая отдельно, по своему назначению, приходились не только к назначенным своим частям ружья, но и ко всякому другому ружью. Оружейники из нищих сделались привольными, обстроились, и с улучшением их внутреннего быта уменьшались разврат и пьянство. Сам же Штаден всегда был ревностным и знающим двигателем вверенной ему части, не упуская случаев, где можно было поживиться на счет казны. Но если мало-мальски получал какое-либо неудовольствие со стороны начальства за свои действия или отказ в новом для него поощрении, тогда тотчас становился эгоистом. Старался мешать и препятствовать делам и перечить своим подчиненным, беспрестанно на все роптал и уже изыскивал все средства вытягивать то для себя, чего прежде и в голову ему не приходило. (Пример тому будет ниже.) Впрочем, с ним можно было ладить, и при надлежащем к нему внимании он мог бы принести гораздо более пользы, нежели сколько по своему корыстолюбию наносил казне вреда и ущерба.

За год до назначения моего на завод размыло перемычку, удерживающую резервуар воды, и через то последовало общее разрушение плотины; сделано было распоряжение к исправлению оной – и завод целое лето оставался без действия. По окончании поправок, произведено было освидетельствование и, как должно полагать, довольно поверхностное. Весной заперло резервуар накоплением воды. Оказалась течь, и потребовалась новая поправка, оцененная приблизительно в 10 тыс. рублей. Завод же опять остался без действия. По настоянию директора артиллерийского департамента новая передержка обращена была на счет виновных, которыми признаны были Философов и Штаден. Не помню, кто был производителем работ и кто производил освидетельствование, но только большая часть взыскания пала на долю Штадена, и вычет из его содержания производился во все время моего служения при заводе, следовательно, все это время Штаден находился в большом огорчении.

Когда завод был пущен в ход при самых усиленных нарядах на выделку оружия, Штаден стал насылать заводу самые строжайшие предписания; лично, под рукой, через своих приближенных старался беспрестанно и во всем перечить прямым распоряжениям заводского начальства. Главной пружиной к тому наиболее употреблял заводского механика Зехова. По собственному указанию Штадена Зехов должен был приготовить двенадцать станков для обточки штыковых трубок. В продолжение четырех лет таких станков вполне было отделано только два, и восемь заготовлены только вчерне; два же совсем не начаты. Философова вызвали в Петербург, а я, оставшись управлять заводом, видя из переписки уклончивость Зехова от окончания станков за разными совершенно нелепыми предлогами, велел установить неоконченные станки, чтобы по крайней мере видеть, что остается в них доделать. Зехов стал упираться на Штадена, что тот знает совершенную невозможность окончить эту работу не прежде как через два года, и то когда его не будут отвлекать к другим занятиям. Я все-таки настоял на своем и, осмотрев их сам, лично, установленными, я объявил Зехову, чтобы он восемь станков окончил бы в неделю, а неначатые еще – на те даю два месяца сроку (!), обещав ему в противном случае посадить под арест до окончания станков. (Он был в чине 5-го класса, а я полковник, следовательно, моложе.) Зная, что я шутить не стану, он первые восемь станков кончил в три дня, а остальные два – через две недели. Потом признался мне, что Штаден не хотел, чтобы станки были скоро готовы.

Обращая все внимание мое насчет хозяйственных работ, я счел обязанностью прочитать все дело об исправлении и освидетельствовании плотины, и ознакомиться, за что именно более пало взыскание на признанных виновниками упущения. Оказалось, что, при вторичном освидетельствовании порчи плотины была найдена большая часть свай, вбитых в землю для утверждения основы, вполовину подрубленных. Посещая ежедневно все работы, между прочим и те, которые производились на плотине, я заметил, что это зло не совсем исправлено. Я настаивал на совершенном исправлении, т. е. заменением новыми сваями, но подрядчик плотников для заводских работ, отделявший лучших своих работников к Штадену для разных его домашних поделок и посему находясь под особым его покровительством, жаловался ему не столько на меня, сколько на производителя гидравлических работ полковника фон Кершена, человека честного, строгого и деятельного, что его заставляют производить такие работы, которые не упомянуты в контракте. Штаден несколько раз резко выражал свое неудовольствие фон Кершену и мне, под разными благовидными предлогами затягивал дело и своими ухищрениями довел до того, что, когда он и Философов жили спокойно у себя в деревнях, в одно прекрасное утро прибегают мне сказать, что плотину вновь прорвало! Я бегу на место и действительно вижу, что вырвало два щита и в отверстие хлынул резервуар. От сильного напора такой массы воды плотина вся потряслась до основания. Заводская полиция, механики, оружейники и прочий люд впопыхах метались как угорелые, и наконец положено было, после нескольких неудачных попыток запереть отверстие досками, поднять все щиты и спустить резервуар совсем, а затем, сделав новые щиты, накоплять опять воду, что продлилось бы до конца осени. Но чтобы получить затем в достаточности воды для производства заводских работ без остановки, нужно было ждать поздней осени, а между тем наряд на выделку ружей был необыкновенный: более 30 тыс. ружей и все к сроку. На мое счастье, при этом происшествии находились два молодых офицера корпуса инженеров путей сообщения, поручики Адамов и Залесский, и первый из них, обратясь к механику Зехову, спросил его: «Есть ли порог и как высок в нижнем упоре щитов?» Зехов ничего не мог ответить, отозвался совершенным неведением; тогда Адамов, пожав плечами, потребовал бревно длиной сажени три, привязал к одному концу веревку, а другим стал опускать в быстрину, пробивающуюся в отверстие. Бревно приперло к порогу стоймя. В это время саженях в ста от плотины производилась постройка большого здания под штампы, для выковки замков; я тотчас сообразил, увидя действия Адамова, что надо предпринять, и приказал всем оружейникам, сколько их тут находилось, бежать к постройке и принести, сколько захватят, бревен! Притащили до 200 штук и тем же образом спустили к порогу, поодиночке каждое, и через час отверстие плотно закрылось. Резервуар уцелел, плотина без повреждения удержана до весны, и выделка оружия пошла безостановочно. При первом взрыве щита полицеймейстер послал нарочных к Философову и Штадену с известием, что рвет плотину, но потом, когда погружение бревен начало оказывать свое действие и ясно было видно, что вода задержится без порчи плотины, я тут же написал на лоскутке карандашом обо всем, чтобы их успокоить, и послал вторично нарочного, обнадеживая их благополучным окончанием дела. Они оба прибыли на другой день встревоженные и не находили слов благодарить меня, в особенности Штадену.

Но надолго ли этот случай исправил его?

Причисленный к заводу для наблюдения за гидравлическими работами полковник фон Кершен, после обыкновенного весеннего спуска воды осмотрев плотину, нашел, что она получила потрясение от бывшего летом прорыва щитов, – предложил еще поправки, незначительные, но все-таки простирающаяся до 8000 рублей. Зная, как замедляются вообще у нас дела, требующие разрешения или утверждения, несмотря на самые настоятельные надобности, я предложил немедленно приступить к исправлениям, не ожидая окончательного разрешения. Со мной немного поспорили, но, убежденные моими доводами, а главное, необходимостью, согласились, и работы пошли в ход заблаговременно. Фон Кершен и я находились безотлучно при работах; дурных плотников отсылали тотчас прочь, не допуская до работ, материал доставлялся отличный, и в начале мая поправка кончена, оставалось запереть резервуар. Штаден дал мне самое строжайшее предписание пустить в ход завод немедленно, а сам и Философов собрались ехать в деревню. Я с Кершеном стали настаивать об освидетельствовании работ. Вдруг за полчаса до отъезда Штадена мне доносят, что он ходил с механиком на плотину и тот указал ему небольшую течь из-под щитовой настилки и что они там буравили и этим еще более усилили течь. Затем Штаден, пригласив Философова туда, сказал ему:

– Господа новые строители, кажется, много берут на себя, еще ничего из работ не сдали, а уже показалась течь, пусть же за все они отвечают, а завод сей же час пустить!

Философов, мимо меня приказав полицеймейстеру заделать щиты, тоже уехал, и плотина осталась без освидетельствования… Видя, что дело плохо и идут такие подкопы, взваливая все на меня, я решился распорядиться сам и заставить освидетельствовать работы, как вдруг узнаю, что механик Зехов, при коем и при советнике должно было происходить освидетельствование, без спросу ускакал к Штадену в деревню, за 40 верст. Взбешенный такими недобросовестными поступками всех поименованных лиц, я самовольную отлучку Зехова велел записать в журнал правления и вместе с этим, отменив распоряжение Философова, приказал спустить опять резервуар, донося обо всем обоим начальникам и прибавив притом, что работы по заводу до тех пор не пойдут, пока не будет освидетельствование!.. Философов сейчас приехал, а Штаден выслал только Зехова, и вместо благодарности командир мой напустился на меня, что больше ничего как завожу интриги и неудовольствия. Я с ним об этом не распространялся, а настойчиво только требовал одного освидетельствования. Тут опять нашли возможность и способ нас помучить. Видя, что нет возможности отделаться от ненавистного освидетельствования, приближенные Штадена подговорили советника сказаться больным, что он и сделал. Но тут я решительно вышел из себя и начал требовать, чтобы его больного привезли на плотину. Пошел шум и спор, грозивший перейти в личности, но наконец наши настояния одержали верх, на плотину явились Зехов и советник, и первый при всех униженно сознался в своем «поклепе», и свидетельство кончилось в порядке и совершенно к чести Кершена и с полной уверенностью в безопасности плотины.

Тогда и Философов сознался в своей горячности, просил у меня прощения, и с того времени до конца совместной службы моей с ним жили друзьями и без ссоры. Через два дня вернулся Штаден и, как будто ни в чем не бывало, стал благодарить меня за аккуратность и настойчивость мою, чем я лично будто бы сберег его и Философова.

Роясь в делах, я нашел множество расписок в магазинах вместо материалов, а потому я строжайше запретил все отпуски без требований, подписанных моей рукой. Это нововведение не понравилось распорядителям работ, а в особенности самому Штадену, который со всей строптивостью, отдавая приказания, не хотел и слышать о форменностях, требуя лишь безукоснительного и немедленного исполнения. На поступавшие от него строжайшие предписания, что он меня признает одного виновником в промедлении работ, ибо я задерживаю отпуски, я отвечал ему, что нисколько не думаю затруднять ни его, ни тех, кому он лично что-либо поручает, но я все-таки не соглашусь производить отпуски как-нибудь, а что для меня достаточно будет, если во всякой предварительной требовательной записке была бы указана цель требования и обозначено его приказание, и, несмотря на крики и угрозы Штадена, все-таки настоял, чтобы требование мое исполнялось в точности. Кроме того, чтобы доказать мою готовность не привлекать к ответу виновных в происшедших упущениях, более из боязни крика Штадена, нежели по умыслу, я сделал предложение ему и Философову, чтобы давно заглохшие расписки очищать, допуская некоторый излишек при экстренных требованиях, чего никакая поверка в мире по быстроте заводских работ учесть и усмотреть не в состоянии.

Винюсь в этом грехе.

Но совесть моя совершенно чиста и нимало в том меня не упрекает.

Чтобы дать некоторое понятие, как самовластно распоряжался Штаден, приведу пример. Строилась кузница для штампов, длиной с лишком чем 30 саженей, ценностью более нежели 150 тыс. рублей. В один день я пришел взглянуть на работы и вижу у дверей две огромные чугунные пушки, с красивой отделкой и во фризах, и два пьедестала. Спрашиваю, что это и для чего. Мне объявляют, что это привезены чугунные колонны в штамповую и всех их будет 32. Взглянув в смету – колонны положены деревянные, – спросил о цене чугунных, каждая стоит более 200 рублей с установкой – никто из работавших не мог мне дать удовлетворительного ответа. Не понимая, в чем дело, иду за разъяснением к Философову, а тот мне говорит: «У нас все так делается! Ладь, братец, как знаешь!» Не желая слышать крики, споры, которые мне уже надоели до чрезвычайности, я начал соображаться со сметой и нашел, что в сделанных уже постройках оказалось значительное сбережение, а потому, сделав по журналу новое предположение – из остаточных сумм устроить вместо деревянных колонн чугунные, – я таковое предположение представил на утверждение Штадена. От него последовало согласие; все 32 колонны привезены, 16 установлены. Вдруг в одно утро вижу: тащут колонны вон из кузницы.

– Что это значит? – спрашиваю я. Говорят:

– Темно! По смете назначены деревянные, те гораздо легче, больше будет простора и красивее вид!

Прошу после этого соображаться!

Колонны отливались на заводе князя Б*,[396] соседа Штадена, поставлявшего для его винокуренного завода все чугунные необходимые вещи, под наблюдением Зехова.

На замечание мое Штадену, что, сделав значительную издержку на приобретение колонн, мы впоследствии все можем подвергнуться ответу, он согласился с этим, но возразил:

– Посуди сам, Иван Степанович, приедет государь на завод – темно и мрачно! А с деревянными колоннами светло и красиво! Об издержках спрашивать не будут! Впрочем, я согласен, чтобы чугунные колонны остались бы в штамповой, но вместо парной установки в ширину поставить только по одной посередине, т. е. вместо 32–16, а остальные разместить снаружи, под фронтоны.

Позвали архитектора и механика, потолковали и устроили, как захотел опять Штаден. Строение в ширину было около семи саженей. Потолочные балки были срощены из трех кусков. Назначение колонн было именно поставить их под сращение оных для прочности. Для чугунных колонн положен был где следует фундамент и за установку 16 колонн рабочим уплачены деньги. За вытаскивание – еще. Стали класть новый фундамент посредине – новая издержка. Наконец, колонны поставили – а тут балка в двух местах сращения осела, и потолок стал угрожать падением. Новые толки, новые хлопоты, новые издержки. В сращение пропустили железные связи и стянули оные сверху потолка еще железными полосами. Исправление временное и непрочное. К счастью для заводского начальства, через год пожар, истребивший почти весь завод, исправил дело, и счеты, и самое здание.

Часть XXI***1833–1834

Отставка. – Поиски новой службы. – Штаден. – Пожар на Тульском заводе. – Поездка в Санкт-Петербург. – Князь А. С. Меншиков. – П. А. Колзаков. – Д. Н. Блудов. – Причисление к министерству внутренних дел. – Присяга в сенате. – Занятия при министерстве.

В первых числах декабря 1833 г. (sic) вышла мне отставка с чином генерал-майора, с мундиром и пенсионом 2/3 жалованья. Командуя в отсутствие Философова Тульским оружейным заводом, я надеялся, что меня ни часу не задержат; между тем положение мое было вовсе не завидное. Ни гроша денег в кармане, долгу по распискам казначея до 2500 рублей и помощи ниоткуда в виду. Жена в третьем месяце беременности, со всеми признаками чахотки, так что проезжавший в то время через Тулу доктор Буковский, вернувшись в Смоленск, объявил родным нашим, что он не полагает ее более в живых. Ни экипажа, ни средств экипироваться – одним словом, не могу сказать, что могло меня в то время поддерживать, хотя нисколько я не упал духом! На мое место был назначен полковник Михаил Тагайчинов,[397] совоспитанник мой по корпусу, служивший в конной артиллерии, который принял мою должность в январе месяце. Узнав от брата своего о моем критическом положении, он обратился к капиталистам из оружейников братьям Лялиным,[398] Короткову и к одному из старых подрядчиков, убедил их сделать для меня складчину, что составило до 1800 рублей, а в остальной сумме положили за меня собственную расписку и, кроме того, ссудили меня 200 рублями. За квартиру я предоставил хозяину всю мою мебель, а свояк мой, Ф. Н. Гальцов, пригласил меня и все мое семейство к себе, в деревню Невинцы.

Генерал Вельяминов,[399] узнав из приказов о моей отставке, с первой почтой прислал мне ругательное письмо, в котором пишет, что я разрушаю все его расчеты, которые имел относительно меня, и, приводя как мое настоящее положение, так равно и те затруднения, которых я неминуемо встречу, отыскивая опять службу, без которой не могу существовать, прилагает в своем письме другое, на имя начальника морского штаба князя Меншикова, и копию с оного, предоставляя на мою волю – доставить князю лично, или переслать по почте, или и вовсе уничтожить. Содержание сего письма, насколько теперь могу припомнить, заключалось в следующем: «Любезнейший адмирал! Думаю, что ты не помнишь общего нашего сослуживца Жиркевича, о котором я хочу просить тебя. Я знаю его вполне. Человек бескорыстный, умный и распорядительный. Он теперь в отставке и состоит на пище св. Антония.[400] Доставь ему твое покровительство и место, ты сделаешь истинное благодеяние и полезное для службы» и проч…

Здесь не могу умолчать о двух обстоятельствах, выказывающих душу и характер бывшего моего главного начальника, инспектора заводов Штадена. Зная всю подноготную, что делается на заводе, он знал, что я многим оружейникам состоял должным по распискам и векселям, чего, впрочем, я даже и не скрывал, то по получении отставки и по принятии Тагайчиновым от меня по ведомости завода он созвал к себе моих заимодавцев, объяснил им, что у меня нет собственности, следовательно, и возможности заплатить им, предложил, чтобы они, меня не выпуская из завода, представили бы ему жалобу, а он распорядится уже удовлетворить их из моей пенсии. Но благородство темных людей превысило низость начальника! Ни один из них не только не согласился на это предложение, но даже объявили ему решительно, что в настоящую минуту и требовать грешно. «Соберется с деньгами, – сказал кто-то из них, – тогда и заплатит, а так нельзя делать. Мы памятуем его добро».

По сдачи моей в январе завода я вполне мог узнать чувства к себе бывших моих товарищей, подчиненных и вообще оружейников. Я прожил после отставки в Туле четыре месяца, и, несмотря, что все знали там личное нерасположение ко мне Штадена, не проходило не только ни одного праздника, но даже простого воскресенья, чтобы первые чиновники завода и старшие оружейники не приходили ко мне с поздравлением, и даже жившие на другой стороне простые и последние оружейники приходили к моему дому и ожидали по нескольку часов под окнами, чтобы увидать меня и приветливо со мной раскланяться. Наконец, сам Штаден при всей злобе ко мне не мог не отдавать мне справедливости и один раз, отлучаясь на неделю без дозволения в Ефремов к своей замужней дочери, оставляя по канцелярии своей важные недоложенные дела, просил Тагайчинова привести их к концу, посоветовавшись первоначально со мной, и просить моего совета, предваряя его, чтобы он только то бы и отвечал начальству, что заслужит мою апробацию.

23 июня я выехал из Тулы, а 29-го того же месяца во время обедни сгорели там 600 домов и весь оружейный завод. За несколько дней пред моим выездом, сидя у себя под окном в квартире, занимаемой в доме оружейника Родиона Лялина,[401] до которого только и дошел пожар, я, как будто предчувствуя что-либо, говорил своим:

– Представьте себе, вот сколько времени я замечаю постоянно, всякий день, поутру с 9 часов подымается ветер с юга и с необыкновенной силой дует в этом направлены до шести часов пополудни. Боже сохрани, если в это время на горе загорится хоть один дом – ни города, ни завода не останется!

Не думал я, чтобы слова мои так скоро оправдались. В день Петра и Павла[402] Штаден, купивши незадолго пред тем новое имение в 25 верстах от Тулы, праздновал там свое приобретение, и Философов, только что вернувшийся из Петербурга, накануне отправился туда, а равно и другие старшие чиновники, в том числе и заводской полицеймейстер, приглашенные на это торжество, уехали на заводских пожарных лошадях… Пожар продолжался целый день, и все, которым бы следовало озаботиться о безопасности завода, были в деревне, и никто не мог порядочно распорядиться. А спасти его было так легко, что утвердительно могу сказать, не уезжай я – завод был бы цел. Замечание мое о постоянстве южного ветра положительно бы к тому способствовало. Чулковская слобода, в которой живут рабочие оружейники, более трех тысяч человек, оставалась совершенно в стороне от огня и от ветра. Распорядись как следует, возьми из слободы 500 или 1000 рабочих, расставь их по вточным желобам для действий машинами, а служащих с шайками и ведрами с приказанием обращать внимание на падающие головни на крыши завода – можно было бы удержать стремление пламени, тем более что ближайшие дома от города и завода находились за каналом, на расстоянии более чем 70 саженей, как я слыхал впоследствии. На заводе из начальников никого не было, а кто и были, из младших, так и те растеряли головы. Оружейники вообще думали лишь о своей собственности; только малое число употреблялось для спасения дел из правления и там не спасли многого. Это последнее обстоятельство послужило для начальства к вящей их пользе, так как все темные дела и по ним отчетности были якобы истреблены огнем. Так зло и в самом гневе Божьем ищет всегда себе ограды!

Приехавши в Смоленск, я нашел уже к себе письмо от князя Долгорукого, писанное еще в январе, в котором уведомлял меня, что в. к. Михаил Павлович предлагает мне вновь вступить на службу, командиром Ижевского оружейного завода. Я тотчас отвечал, «что взявши отставку с чином генерал-майора, я уже не предполагал вовсе служить по военной части, но если его в-во принимает на себя исходатайствовать для меня изъятие из общего правила – удержать чин со вступлением в службу, то он может располагать мной совершенно по своему усмотрению». Через неделю я получил ответ, «что Неронов[403] просит оставить его на службе, а великий князь будет иметь меня в виду на будущее время». Догадавшись, что все это штуки г. Штадена, я написал Долгорукому, что я в службу сам не напрашиваюсь и прошу не считать меня уже кандидатом по артиллерии.

В конце августа месяца я приехал в Петербург… Вскоре по приезде я явился к князю Меншикову.

Князь А. С. Меншиков встретил меня наверху в первой комнате и, взяв под руку, повел к себе в кабинет, куда мы шли через три или четыре комнаты. В это время у нас шел следующий разговор:

– Простите меня, ваше превосходительство, я очень виноват пред вами, что я не отвечал вам. Вот истинная причина: я помню имя ваше – Иван, а отчество право позабыл.

– Напротив, ваша светлость, я много виноват пред вами, что взял смелость адресоваться к вам. Не думайте, князь, чтобы я дерзнул полагаться на прежнее сотоварищество, я просто искал вашего покровительства!

Тут мы дошли до кабинета, в котором стояли два стола: большой посреди комнаты, а маленький возле окна и у сего с одной стороны кресла, а с другой – стул. Князь, взяв меня за руку, насильно посадил на стул, а потом, перейдя на другую сторону стола, сел, и наш разговор продолжался следующим образом:

– Вы писали ко мне, что желали бы получить место. Скажите теперь, какое и в чем я могу вам быть полезен?

– Теперь, князь, ни в чем. Я чувствую, что невольно провинился пред вами; моей дерзостью писать вам, и желаю одного – слышать от вас, что вы на меня не гневаетесь за это.

– Напротив, я еще раз повторяю: извините меня и дайте мне случай доказать вам, что я желаю быть вам полезен. Вы, я думаю, знаете Беловодского,[404] который служил вместе со мной в Турции, в роте Засядко; вот он недавно писал ко мне, и мы уладили. Я доставил ему место, по флоту, а вам ничего предложить не могу. Надо мной и так смеются, говоря, что я не знаю, что такое брамсель!.. Но хозяйственной части потому боюсь вам предложить, что я, зная лично вас и дружбу к вам Вельяминова, желаю навсегда сохранить мое расположение к вам и ваше ко мне, а там непременно поссоримся! Скажите мне откровенно: нет ли у вас в виду какого-нибудь места, о котором я мог бы попросить кого нужно? У меня, слава Богу, найдутся люди, которые уважат, быть может, мою просьбу.

– Я адресовался к графу Чернышеву. Тот мне не отказал и не обещал, однако же, ничего.

– Самое верное средство у Чернышева не получить место – это просить через меня.[405] Нет, этого я не беру на себя. А вот что пришло мне в голову: не знакомы ли вы с Блудовым,[406] и не хотите ли вы быть губернатором?

– С Блудовым, – отвечал я, – не знаком, а губернатором не мечтаю и не могу! Многое надобно! Без шести тысяч рублей жалованья я никакого места не приму, ибо менее этого для содержания моего семейства и себя будет мало, а для звания губернаторского и тем более. Взяток я брать не стану!..

– Знаю и верю. Но все-таки можно будет поговорить с Блудовым или с другим кем-нибудь. А для памяти и нового знакомства мне нужно иметь по крайней мере записку о служба вашей!

В эту минуту отворилась дверь и без доклада вошел в кабинет дежурный генерал морского штаба, вице-адмирал, генерал-адъютант Колзаков;[407] я тотчас встал, чтобы уступить свой стул, но и князь встал и, взяв меня под руку, слегка кивнул вошедшему головой, начал ходить со мной по кабинету, продолжая начатый разговор, в который вмешался и Колзаков.

– Здравствуйте, ваша светлость, – сказал он. – А! Кого я вижу! Это тоже мой знакомец. С его превосходительством мы виделись в Туле. Вот человек, которого Штаден боялся как черт ладана!..

– Из чего это ваше превосходительство изволите заключать?

– Это я знаю точно, от брата, – сказал Колзаков.

– Скажите мне, Жиркевич, – спросил князь, – что вы думаете о Штадене?

– Князь! После замечания адмирала мне положительно трудно отвечать на вопрос ваш. Если его превосходительство полагает, что я скажу что-нибудь особенно дурное о Штадене, он ошибется, хотя я не уверен, чтобы Штаден был обо мне хорошего мнения, и скажу откровенно, что Штаден необходим при оружейных заводах. Он умен и хитер и так устроился, что его заменить никем и нельзя. Что Штаден любит деньгу – это все знают! Но если ему будут давать каждые шесть месяцев награду, я ручаюсь за него, что он и брать не станет. А оружейников после Воронова он воскресил и стал в полном смысле их благодетелем. Правда, было два или три оружейника, но это подрядчики, которые через него погибли – из интересов, это исключение. Вообще же оружейники его любят и боятся; а если сместят его по какому-нибудь случаю, то, ей-ей, станут плакать…

Тут разговор наш был прерван лакеем, который доложил о прибытии вице-адмирала Рикорда[408] и сенатора Поливанова.[409] Князь их принял как знакомых, но несколько холодно и занялся с ними разговором, а Колзаков, взяв меня под руку, завел какой-то незначащий разговор и между прочим звал к себе – возобновить с ним «старое» знакомство! Я его видел всего один раз у Философова, в Туле, и в это единственное наше свидание его превосходительство даже почти не удостоил меня поклоном, когда нас познакомили. Хорошо старое знакомство!.. Видя, что князь занят, я пожелал уйти не замеченным, но он остановил меня у дверей, сказав:

Прошу не забыть о записке; пришлите ее ко мне сегодня или завтра.

– В буквальном смысле, князь, «прислать», – спросил я, – или принести самому?

– Повторяю, пришлите с человеком и будьте уверены, что ее тотчас же отдадут мне; до свидания! – А потом, когда я уже был в другой комнате, он закричал мне вслед: – Ваше превосходительство! Через три дня милости просим опять ко мне!

Я в тот же вечер отправил к нему требуемую записку.

Знакомые мои ожидали меня с нетерпением, чтобы узнать результат свидания моего с Меншиковым, и верить не хотели моему рассказу! Они утверждали серьезно, что я, верно, имею какой-нибудь талисман или знаю такое «слово», что мог удостоиться такого ласкового приема от гордого и недоступного человека, каков Меншиков, который давно уже никого не хочет знать из прежних своих сослуживцев.

Через три дня я поехал опять к князю после обеда, в 8 часов, и, войдя в дежурную комнату, просил адъютанта доложить обо мне, и я был немедленно принят с прежним радушием. Разговор начался тем, что обо мне уже было говорено с Блудовым, который имеет теперь же одно место, кажется, сходное с моим желанием, а именно: главного начальника калмыков.

– Это, – прибавил Меншиков, – вроде подвижного губернатора, шесть тысяч рублей жалованья и еще кой-какие аксессуары. Но со всем тем Блудов желал бы прежде с вами познакомиться лично, а потому не возьмете ли вы на себя доставить от меня Блудову лично записку? Только предваряю вас, к Блудову рано ехать не нужно, так часу во втором или третьем: он поздно ложится и поздно встает.

На другой день в назначенный князем час явился я к министру внутренних дел Блудову и был тотчас им принят в кабинете. Прочитав записку Меншикова, которую я ему передал, он начал расспрашивать о прежней моей службе и пожелал знать, не имею ли с собой бумаг, относящихся к оной. Я вручил ему мой указ об отставке, два письма князя Долгорукова с приглашением и обнадеживанием меня на службу и копию с представления обо мне великому князю от директора артиллерийского департамента, относившегося к производству меня в полковники. Взглянув бегло на все эти бумаги, он приказал мне явиться к себе ровно через неделю в 9 часов вечера. Ровно через неделю в 9 часов я находился уже в приемной, где познакомился, или, лучше сказать, возобновил свое одесское знакомство с действительным статским советником Лексом,[410] правителем канцелярии министра.

– Очень рад вас опять видеть, – начал Блудов, посадив меня на кресло, – и благодарю за аккуратность. Я все это время, признаюсь вам откровенно, употребил на то, чтобы покороче с вами познакомиться. Простите меня за мое любопытство – оно служит для вас доказательством, что я желаю искренно быть вам полезным и вместе угодить князю Меншикову, настоятельно мне вас рекомендовавшему.

– Позвольте мне спросить ваше высокопревосходительство, какой же результат из собранных сведений обо мне?

– К полному моему удовольствию и совершенно согласный с моим ожиданием. Я расспрашивал о вас старых ваших товарищей и моих хороших приятелей; все единогласно отдают вам должную справедливость, но вместе указали мне, в чем можно упрекнуть вас!..

– В чем же именно? – довольно резко спросил я.

– Именно в том, с каким тоном произнесли вы настоящий вопрос ваш, – улыбаясь сказал Блудов. – В горячности вашей!.. Я вам отнюдь этого не вменяю в порок! Горячность ваша всегда проявлялась, как я узнал, там, где вы встречали зло. Благородной души человек и обладающий хладнокровием, не всегда терпеливо выносит те гадости, которые творятся у него пред глазами, а вы это более нежели кто другой принимаете к сердцу! Вот видите, как при первом нашем знакомстве я с вами откровенен, и это вам верное доказательство, что я искренно желаю добра и случая быть полезным государю на службе. Познакомившись с вами поближе, поговорим теперь о вашем деле. Я предполагал, как о том говорил князю, дать вам место главного калмыцкого пристава. Но как должность эта находится под непосредственным начальством астраханского военного губернатора Темирязева,[411] человека тоже с пылким характером, то я, рассудив, что у вас легко могут выйти столкновения, решился лучше обождать немного и доставить вам такое место, в котором вы были бы в прямых сношениях со мной. Узнаем друг друга покороче – уверен, что не поссоримся! Я думаю иметь вас в виду на первую открывшуюся губернаторскую вакансию. Знаю ваш отзыв по сему предмету, князь мне передал (о взятках), и ценю его как следует. Скажу вам, хотя еще не утверждено, но это почти верно, что с первого января будущего года содержание губернаторам будет удвоено: они будут получать по двенадцать тысяч в год, и это содержание, как мне кажется, будет весьма достаточно; но в случае какого-нибудь непредвиденного обстоятельства я всегда буду рад позаботиться о вас…

– Позвольте мне поблагодарить ваше высокопревосходительство за вашу ко мне милость и просить о переименовании и сопричислении меня к министерству, с сохранением моего пенсиона, впредь до действительного поступления к месту, ибо без того через два дня я умру с голоду!..

– Согласен! Будьте покойны. – И Блудов протянул мне руку, отпустив меня совершенно дружески.

Я нарочно так подробно описал первое наше свидание и знакомство с Дмитрием Николаевичем, чтобы ближе обрисовать характер этого благородного человека, верного в своих словах и в своих привязанностях, в котором я всегда находил моего защитника и покровителя, пока он не оставил своего высокого поста.

Это происходило 22 ноября 1834 г., а 24-го того же месяца состоялся высочайший указ о переименовании меня в действительные статские советники с причислением к министерству внутренних дел.

Еще в Туле я присягнул на чин генерал-майора и заплатил священнику положенную за это дань; но по переименовании моем в действительные статские советники я получил из сената экстренную повестку – явиться туда для присяги. Для любопытства неопытных расскажу этот эпизод.

Явясь поутру, к 12 часам, в 1-й департамент, предварил о себе экзекутора.[412] Тот доложил обер-секретарю, который просил меня обождать. Прошло часа полтора, надоело страшно, спрашиваю: почему так долго? Говорят: не все съехались еще сенаторы. Жду еще с час, наконец приглашают меня в присутствие. При входе моем все господа сенаторы, человек более двадцати, привстали с мест своих, удостоив меня поклоном. Обер-секретарь, став у председательского кресла, возгласил:

– Именной высочайший указ!

Сенаторы опять все встали, и указ был прочтен. С последними словами, когда произнесено было:

– Подписано Николай, – двери в церковь, против председательского места, отворились на обе половины, священник стал у аналоя в полном богатом облачении, царские двери отверзлись. На аналое лежали крест и Евангелие, а в стороне стоял стол с присяжным листом, покрытый, как и аналой, пунцовым бархатом. Во время присяги сенаторы не садились. Присяжный лист подписан мною и обер-секретарем. 25 рублей священнику уплачены. При выходе из присутствия вновь удостоен приветствием, т. е. поклоном господ сенаторов. Экзекутор поздравил меня в другой комнате и провожал до ближних дверей – заплатил. У каждой двери до самого подъезда стоявший курьер, а их было около девяти дверей, отворяя оную предо мной, повторяли один за другим:

– Честь имею поздравить ваше превосходительство с монаршей милостью! – везде заплатил; швейцар, подавая плащ, поздравил – заплатил, наконец, сторож, отворявши последнюю при входе дверь, поздравил – и тому заплатил, так что взявши из дома 40 руб. и рассчитывая на них прожить недели две, должен был занять у знакомого 25 копеек, чтобы расплатиться с извозчиком. В столь высоком месте непростительно и вовсе неуместно такое поведение, и вот прямая цель – для чего я решился измарать целый лист бумаги.

Желая испытать меня, министр через Лекса дал мне для рассмотрения новый проект об управлении колонистов, составленный коллежским советником Фадеевым,[413] с тем чтобы я, прочтя оный, изложил мое мнение. Проект сей заключал в себе до 500 листов писаной бумаги. Я тщательно занялся сим поручением и через неделю представил записку. Через месяц после того, не видя еще себе назначения, я решился просить Блудова дозволения отправиться в Смоленск к жене и там ожидать оного. Дмитрий Николаевич объявил мне, что он в это время успел уже прочесть мою записку, благодарил меня за мои замечания, ибо они есть как бы отголосок его собственного мнения, а вместе с тем просил никак не уезжать из Петербурга, обещая скоро пристроить меня окончательно к месту.

После представления мной упомянутой записки я был назначен членом комиссии под председательством лейб-медика покойного государя, Виллие,[414] производившей следствие о разных злоупотреблениях по хозяйственному управлению медико-хирургической академии. Комиссии сей мной положено было только начало, ибо я был первенствующим членом; Виллие же в оной ни разу не присутствовал. Занятия в комиссии меня с ним познакомили.

Часть XXII***1835

Назначение симбирским губернатором. – Представление министрам и служебные знакомства. – Министр внутренних дел и его товарищ. – Вопрос о передаче казенных крестьян в Симбирской губернии в удельное ведомство. – Перовский. – Представление мое государю императору. – Речь его величества. – Отзыв государя о поляках. – Танеев. – Граф Бенкендорф. – Министр юстиции Дашков. – Прием у князя Меншикова. – Князь П. М. Волконский.

5 марта ввечеру, часу в десятом, когда я, мучимый флюсом, лежал на постели, фон Дервиз,[415] войдя ко мне, объявил, что от министра прислан ко мне курьер с запиской. Записка была от Лекса; он в коротких словах извещал меня, что я назначен губернатором в Симбирск, а курьер словесно доложил мне, что министр приказал просить меня к себе назавтра, в 2 часа по полудни. Известие сие так потрясло чувства мои, что жестокая боль, меня одолевавшая, в ту минуту миновала совершенно и я шесть лет после того не страдал уже флюсом! Всю ночь до утра провели мы в разговорах о новом моем назначении и при тостах за здоровье мое, моего семейства и моего благодетеля – министра.

Не имея денег, первая моя забота была подумать, как бы приступить к экипировке себя, и утром самые ранние визиты мои были к тетке, И. Ф. Гедеоновой, и к брату, А. М. Гедеонову.[416] Сын первой, А. Д. Гедеонов,[417] офицер Преображенского полка и адъютант Исленьева,[418] сам вызвался ссудить меня 1000 рублей денег, и он первый объявил мне, что каждый вновь назначенный губернатор получает из казны на подъем по 5000 рублей. Но сие последнее обстоятельство в отношении меня не вдруг вполне оправдалось, ибо положение на сей счет заключалось в том, что если новый губернатор назначается в такую губернию, от которой местопребывание его было не далее 1500 верст, то получал только 3000 рублей, а далее – получал 5 тыс. рублей и сверх того прогоны. А как Симбирск находится от Петербурга в 1450 верстах, то я должен был получить пособие в уменьшенном размере.

Когда я прибыл в назначенное время к министру, он принял меня самым благосклонным образом. Приветливо поздравил с монаршей ко мне доверенностью, объявил, что он надеется совершенно, что мы будем подвизаться на новом для меня поприще в совершенном согласии с ним, повторив, что все те собранные им сведения обо мне довершают довольно и его личное ко мне доверие, ибо достаточно было уже и одной рекомендации обо мне князя Меншикова, чтоб положиться совершенно на меня. К сему присовокупил:

– Я бы советовал вам познакомиться хорошенько со Жмакиным,[419] знающим подробно и совершенно Симбирскую губернию.

На вопрос мой, кто такой Жмакин, Блудов с удивлением сказал:

– Теперь я вижу, что вы истинный чудак! Жмакин – директор департамента исполнительной полиции, с которым все губернаторы состоят в непосредственных сношениях и даже в некоторой зависимости по делам. – (Я состоял с ноября при министерстве и не знал этого.)

– Я вам указываю потому на Жмакина, что он лет пять был симбирским губернатором, и хорошим губернатором, т. е. деловым. Прибавлю откровенно, что в пример вам его не поставлю во всех отношениях! Между нами будь сказано: кто без греха! Но повторяю, что губернию вашу он знает совершенно. Теперь же вот еще одно обстоятельство: по Симбирской губернии вследствие высочайшего повеления все казенные крестьяне обращены в удельное ведомство. Это дело весьма важное и требует особенного и большого внимания. Вам необходимо нужно будет явиться к князю Волконскому, министру императорского двора,[420] но предварительно побывайте у графа Перовского,[421] вице-президента департамента уделов; он объяснит вам весь ход сей операции и всю важность, которую она в себе заключает при совершении оной; вы тогда сделаетесь известным и государю. А как вы должны непременно представиться его императорскому величеству, то можете ли мне теперь назначить день, когда вы будете к тому готовы?

Получив от меня ответ, что я еще не имею мундира и не могу отвечать ему на сие определительно, дополнил:

– Нельзя ли к вашему старому мундиру пришить воротник? Ибо чем скорее это будет, тем лучше! – А между тем заметил мне, что ежели я буду готов хотя бы до субботы (это была середа), то, чтоб ночью, в первом, во втором и даже в третьем часу, прислал бы к нему сказать об этом: его разбудят, и он пошлет тотчас же нарочную обо мне докладную записку.

От министра я отправился к товарищу его, графу Строганову,[422] генерал-адъютанту и артиллерийскому генерал-майору. От него я тоже получил подтверждение о важности случая обращения казенных крестьян в удельные, с наставлением, чтобы по прибытии моем в Симбирск я даже не затруднял бы себя подробностями приема губернии, прежде нежели вникну подробно и совершенно в ход сего важнейшего государственного дела, окончанием которого я успокою государя и их всех… Одним словом, сила общих выражений министра и его товарища на сей раз необыкновенно меня озадачила. До того времени я даже и понятия не имел, что такое казенный и что удельный крестьянин. Я даже не полагал никакой разницы между ними и помещичьими вообще, но соединял их в одно общее название «казенных».

Потом посетил я Лекса и наконец явился к Жмакину. Первый объявил мне, что о назначении мне по положению 3000 рублей распоряжение уже сделано, а последний, отрекомендовавшись мне, сказал, что его министр особенно просил со мной познакомиться.

Выходя от Лекса из канцелярии, встретился я там с действительным статским советником Жемчужниковым,[423] товарищем моим по корпусу и по артиллерии, бывшим уже в Рязани губернатором, но оставившим сие звание и теперь числившимся по министерству внутренних дел. Он был в близких родственных связях с Перовским, а именно был женат на его родной сестре, но в то время уже был вдов. Поздравив меня с назначением в губернаторы, он объявил мне, что эта участь была предназначена прежде для него; но зная совершенно своего роденьку, он просил графа Бенкендорфа, при котором прежде служил, устранить его от сего назначения и именно указал на меня, говоря, что я верно буду в состоянии устроить дела удельных крестьян лучше его и согласнее с Перовским!.. Когда же я сказал ему, что думаю назавтра ехать знакомиться с Перовским, то он просил меня прежде побывать у него, уверяя, что он многое может сообщить мне вперед, что нужно для моей же пользы и спокойствия, и взял с меня слово вместо Перовского быть назавтра у него.

Когда я приехал к нему по назначению в четверг и сказал, что от него прямо отправляюсь к Перовскому, он сказал мне, что тот сегодня рано отправился в земледельческую удельную школу, откуда хотя и вернется часу в первом, но решительно убеждал меня в этот день с ним не видаться, ибо посещение сей школы всегда оставляло за собой сильнейшее раздражение у Перовского, и без того уже желчного по характеру, и первое знакомство с ним в минуты подобного расположения неминуемо должно было оставить навсегда за собой следы неприязни, а советовал отправиться к нему завтра часов в 8 и никак не позже 9 утра, когда он еще ничем и никем не рассержен.

В пятницу в осьмом часу Перовский принял меня весьма благосклонно, объявил, что Жемчужников накануне предварил его уже о моем посещении. Рассказал мне текущий ход дела передачи крестьян, просил до отъезда моего еще раз с ним повидаться, и ежели желаю представиться князю Волконскому, то именно в тот день, чтобы он мог приготовить князя к моему приему.

В тот же день в 10 часов я явился к Жмакину; познакомив меня с местностью, промышленностью Симбирской губернии, нравами ее разнородных обитателей, он дал мне обещание познакомить короче и с главным общественным ее сословием – дворянами, прося для сего дня три срока, а по истечении сего времени он дал мне список с именами и прозваниями до 250 дворян и с отметками. Здесь я должен отдать полную справедливость Жмакину. Отметки его были так верны и так добросовестны, что впоследствии ни в одном из объяснений, мне данных, я не имел случая ошибиться. Это обнаруживает внимательный взгляд, проницательность и совершенное знание людей Жмакиным.

Резче всех он указал мне характер и свойства коллежского советника Андрея Васильевича Бестужева,[424] управляющего удельными имениями, с которым судьба прежде всех и короче всех доставила мне случай состязаться.

– Вот человек, – говорил мне Жмакин, – души низкой, пронырливый, но ума утонченного! Из своих видов А. В. Бестужев в не только пожертвует своими родными, женой, детьми, и, ежели вера есть в нем, даже самим Богом! Он имеет большие связи в губернии и в столице. Дай бог, чтобы у вас не вышло с ним какого-либо неприятного столкновения; но опасаюсь решительно, что это должно случиться. Нет мер осторожности, которых бы его хитрая душа не ниспровергла!

Увы! Пророчество сие сбылось не в долгий срок времени…

В воскресенье за несколько минут до полудня явился я во дворец, и в покоях пред кабинетом государя я нашел другого начальника губернии, вновь назначенного начальника Белостокской области статского советника Гоноропуло,[425] также для представления. Я был одет сообразно рисункам, как указано быть во дворце, т. е. в коротком исподнем платье, в чулках и башмаках. Гоноропуло же был в ботфортах. Разнообразие наших костюмов навело беспокойство на моего товарища, и я, со своей стороны, от всей души желал бы единообразиться с ним в одежде, но оставалось ровно четверть часа до полудня, и к тому не предстояло никакой возможности. По прибытии моем тотчас вышел, в военной форме, камердинер государя и спросил, не представляться ли я прибыл. Подал мне лист бумаги, прося записать мое имя в доклад государю, который в это время находился еще в церкви, у обедни. Через пять минут в этот покой вошли два флигель-адъютанта, Курутов[426] и Рамзай,[427] также для представления, но они пошли далее во внутренние покои, а за ними прошли туда же военный генерал-губернатор Эссен,[428] комендант Мартынов[429] и обер-полицеймейстер Кокошкин.[430]

Видно было, как государь изволил пройти по коридору в кабинет, возвращаясь из церкви, и тотчас после сего вышел другой камердинер и спросил:

– Кто господин Жиркевич? – На ответ мой сказал:

– Государь просит извинения, что несколько минут заставит обождать.

Все пятеро, прежде прошедшие во внутренние покои, вышли. На часах стрелка вступила ровно на полдень, и двери распахнулись на обе половинки.

– Государь просит вас, господа! – сказал камердинер.

Пройдя один покой, мы вступили вместе в кабинет. Государь стоял впереди письменного стола, в сюртуке Семеновского полка, но без полусабли. Сделав шаг вперед к нам, он приветствовал нас словами:

– Прошу пожаловать, господа. Господин Жиркевич, хочу с вами познакомиться. Где вы прежде служили?

– На Тульском оружейном заводе, помощником командира по хозяйственной части, ваше императорское величество.

– А перед тем?

– По полевой артиллерии и при артиллерийском департаменте, ваше императорское величество.

– Начали службу?

– По гвардейской артиллерии.

– Когда вы вышли из гвардии?

– В 1816 году.

– Вместе служили, но не припомню. Мне вас рекомендовали, и я очень рад, что могу теперь с вами покороче познакомиться. Я полагаю, что вам известны обстоятельства, по которым я счел нужным переменить в Симбирске губернатора Загряжского.[431] Я им был, впрочем, доволен, но он занемог, – политически, разумеется! (Государь улыбнулся.) У него вышли какие-то дрязги с губернским предводителем князем Баратаевым.[432] Личности, о которых я и знать бы не хотел. Они могли между собой разведаться, как им было бы угодно. Мы бы сквозь пальцы посмотрели бы на это, но, к несчастью и моему неудовольствию, вмешалось тут дворянство – симбирское дворянство! Я не скажу, чтобы ими я был бы недоволен совершенно! Оно готово на все и много делает полезного, но на этот раз поступило крайне неосмотрительно, вмешавшись не в свое дело. До той минуты, когда я назначил вас в Симбирск губернатором, оно в Загряжском должно было знать своего прямого и настоящего начальника. Загряжский не умел поддержать звания своего как следует. Теперь вашему превосходительству предстоит труд поставить звание сие на ту точку, с которой оному не следовало спускаться. Я уверен вполне, что вы оправдаете мою к вам доверенность! Теперь о другом: в Симбирске около трехсот тысяч казенных крестьян по воле моей обращаются в удел. Дело новое и обширное. Это делается к собственному их благополучию, но, как в деле новом, конечно, могут встретиться разные недоразумения, а более всего толки, несообразные с делом. Я возлагаю в особенности на вас обратить все ваше внимание на сей предмет. Я получил от графа Протасова[433] донесение, что переверстка идет без затруднения…

– …Я читал донесение графа Протасова, – сказал я.

– …И так хорошо, – продолжал государь начатую речь, несмотря на мой неуместный перерыв, – что крестьяне даже просили дозволения служить молебен за их обращение в удел. Так и быть должно! Это делается собственно к добру их! Мне остается присовокупить, что я вверяю вам спокойствие более чем миллиона людей, а на этом спокойствии основано мое собственное. Вы будете ценить это, я вполне уверен в том!..

Потом государь, обратясь к Гоноропуло, приветствовал его – что он уже давно знаком с ним, но что в настоящую минуту он должен ему напомнить, что в Белосток назначил его губернатором по представлению князя Долгорукого (тамошнего генерал-губернатора).[434] Тут глаза государя заблистали, стан выпрямился, и он, возвыся голос, сказал:

– Мне нечего тебя учить, как следует обращаться с поляками. Долгорукий тебе живой пример. Имей на руках железные рукавицы! К тебе они полезут в душу, будут изгибаться, кланяться, но помни мои слова: поляк – всегда поляк: не помнит благодеяний и даже не чувствует их! Он будет виться змеей у ног твоих, будет лизать их, пока не доберется до шеи – а там задушит тебя! Повторяю опять: держи ухо остро!..

И потом, с прежним ласковым взглядом обратясь ко мне, спросил:

– Скоро вы располагаете ехать? На ответ мой, что дня через два, прибавил: – Чем скорее, тем лучше! Желаю вам хорошего пути. А с тобой, – продолжал государь, обратясь к Гоноропуло, – еще увидимся – не прощаюсь.

Когда же мы оба вышли из кабинета, то государь, сделав шага два в следующий покой, изволил сказать:

– Прощайте, ваше превосходительство, желаю вам счастливого пути и исполнения ваших желаний! Уверен, что они совершенно согласны с моими. Прощайте!..

Не умею выразить, с каким духом я приступил к сей первой аудиенции и с каким вышел из оной! До прибытия моего во дворец я все еще размышлял и готовил себя как предстать пред государем, но, войдя я ничего, не видел, кроме благосклонного взора царева и его милости, забывшись даже до того, что в одном месте прервал речь его. Выйдя из кабинета, я чувствовал, что не было такой жертвы, которую я не был бы в готовности принести для исполнения священной воли его.[435]

Из дворца поехал я прямо к Танееву, с которым я был уже знаком прежде, по службе его при графе Аракчееве. Возобновив наше забытое знакомство и вспомнив прежнее, он просил меня обратить внимание на дело о размежевании небольшого имения его в Симбирской губернии, которое совершенно хотят обрезать в пользу соседей, по крайней мере так пишет ему управляющий, – и о продолжении прежней нашей дружбы… Затем советовал мне долго не засиживаться в Петербурге, а спешить скорее выехать, ибо он уверен, что государь еще не один раз об этом будет спрашивать и его, и других.

На другой день я представлялся, уже в мундире, графу Блудову, Строганову, Бенкендорфу, Чернышеву и Дашкову,[436] министру юстиции. Сей последний меня не принял, но вечером прислал ко мне визитную карточку и просил меня быть у него еще раз на следующий день вечером.

Когда я приехал представиться графу Бенкендорфу, то я нашел там начальника 1-го округа жандармов Полозова,[437] гораздо младшего товарища мне по корпусу и по гвардейской артиллерии, но в это время весьма уже опередившего меня по службе. Имея бездокладный доступ к графу, он, по всей вероятности, предупредил его обо мне, так что, когда он вошел в приемную, где стояло нас несколько представляющихся лиц, Бенкендорф, услышав мою фамилию, сказал:

– С вами, ваше превосходительство, я уже очень знаком, и для меня приятно было бы, если и вы меня так же хорошо узнали, как я уже вас знаю! Благодарю вас, что вы доставили мне случай лично познакомиться с собой, и скажу, что я был одним из тех, которые вас рекомендовали государю для настоящего звания. Вы оное достойно получили! – Затем, взяв меня за руку, отвел меня в сторону, к окну, и продолжал: – Мне нечего говорить вам, что работы будет много и какие теперь обстоятельства по Симбирской губернии. Я вас прошу о двух вещах: там теперь находятся моих два штаб-офицера, которых прошу принять под свое покровительство и еще – чтобы вы обо всем экстренном и о различных недоразумениях, могущих случиться, были бы в прямых сношениях со мной. Письмо ваше будет доказательством ко мне доверия, а я могу и даже желаю быть вам полезным…

На другой день вечером, в 8 часов, я поехал к Дашкову и без минуты ожидания был допущен в нему. Пройдя комнат восемь, меня ввели к нему в кабинет, где я нашел его лежащим на диване с книгой в руках, одетым в серый фризовый сюртук.[438] Привстав, подал мне руку и, усадя возле себя, сказал:

– Дмитрий Николаевич, мой искренний друг, мне особенно рекомендовал вас. Душевно желаю познакомиться с вами. Я сам симбирский дворянин, а потому ваш покорный слуга и прошу вашего покровительства!..

После обыкновенных возражений на подобные приветствия он коснулся в расспросах моей прежней службы. Хвалил моих предшественников Жмакина и Загряжского; о последнем жалел очень и под конец прибавил:

– У меня в Симбирске есть два имения в разных уездах, и особенно ими никто не управляет. Я иногда бываю сам там, наездом. Но поверхностно заведует ими старший управляющий имением княгини Вяземской, последняя станция пред Симбирском. Я напишу к нему, чтобы в проезд ваш он явился к вам. Взгляните добрым оком на старика. Он человек добрый, но немного крутенек с крестьянами, и они иногда на него даже жалуются, а потому я особенно его поручаю вашей милости!

Я отвечал, что, конечно, готов все сделать для него угодное, но чтобы это было только вполне согласно с законом и справедливостью. Дашков сказал:

– Более и не требую. Знаю, что, видя во мне помещика, вы тоже будете видеть и министра.

– Юстиции! – прервал я, – и в этом отношении ваше, высокопревосходительство, я уверен, отдадите должное мне одобрение!..

На этом мы расстались весьма приветливо. На другой день Жмакин сказывал мне, что Дашков, увидевшись с ним, сказал:

– Ну, Блудов дал теперь в Симбирск настоящего губернатора!

Ужасно не понравилось мне одно обстоятельство во время посещения Дашкова: это то, что, когда я вышел от него, камердинер, провожая меня до лестницы, отворив двери, ровно шесть раз сказал:

– Поздравляю ваше превосходительство с монаршей милостью! – Я благодарил судьбу, что захватил с собой деньги: ему дал 25 рублей, а швейцару за такое же приветствие – 5 рублей.

От Дашкова поехал я прямо к князю Меншикову, который на сей раз принял меня не по-прежнему, но – как служащего чиновника – холодно и гордо, обратясь ко мне с указаниями на корабельные леса в губернии.

В пятницу утром, в мундире, был я у Перовского, прося его представить меня князю Волконскому, а вместе с тем снабдить меня нужными наставлениями относительно удельных крестьян. Перовский объявил, что у князя умерла накануне внучка, по каковому случаю он даже и его не принимает к себе, а взялся доложить только о моем намерении представиться. Насчет удельных крестьян просил принять под особое покровительство их дела и в особенности тамошнего управляющего удельной конторы, коллежского советника Бестужева, рекомендуя его как отличного и усердного чиновника, благородно мыслящего человека, которого он вполне знает и на которого совершенно полагается.

– Он явится к вам по моему приказанию, – сказал Перовский, – и будет просить ваших наставлений и руководства, в которых прошу вас и я лично ему не отказывать, а также дозвольте мне иногда самому прямо и откровенно относиться к вам!

Когда я явился к министру двора, то он, князь Волконский, усадил на диван с собой и продержал меня ровно час, разговаривая о прежней моей службе, и разными подробностями, относящимися до нее, показал, что меня знает. Между прочим выразился, что очень рад, что судьба ставит нас в близкие сношения! (?). Но сколько ни порывался я спросить его приказаний или наставлений, относящихся к делу, т. е. до удельных крестьян, – не мог добиться ни одного слова! Наконец встал, пожал мне руку и, поцеловав меня, пожелал счастливого пути. Тем и кончилась моя аудиенция!

Из Петербурга выехал я 17 марта.

Вышеизложенные подробности укажут впоследствии характеры лиц, с коими я встретился на поприще сей важной службы моей, и что значат ложные слова случайных людей.

Часть XXIII***1835

Въезд губернатора в Симбирскую губернию. – Симбирск. – Выезд на ревизию в губернию. – Крестьянский бунт на меже. – Майор Э. И. Стогов. – Жандармы и отношения к ним губернатора. – «Секретная инструкция». – Граф Строганов. – Бенардаки. – Основание его богатства. – Бурлаки и вопрос о паспортах.

В Симбирскую губернию я въехал 29 марта. Вода ливнем стекала с гор, земля во многих местах обнажилась, а по дороге черноземная грязь так затягивала полозья, что я на первой станции Симбирской губернии, несмотря, что в экипаж мой впрягли восемь лошадей, принужден был его оставить, приказав его поставить опять на летний ход, а сам, пересев в розвальни[439] со слугой, в одном теплом сюртуке и вицмундире потащился далее, а через две станции прибыл в первый город Симбирской губернии – Ардатов.

Тут и слуха не было еще о смене прежнего губернатора и о моем назначении. Остановясь на постоялом дворе, я послал просить к себе городничего, который, явясь ко мне, самым подозрительным образом на меня поглядывал, и казалось, что он подозревал во мне самозванца! Как скоро это недоразумение объяснилось, он тотчас предложил мне для отдыха перебраться на его квартиру, – ибо действительно та, которую мне предоставила судьба на первых порах в моей губернии, была очень неудобна, а в особенности грязна, – на что я с благодарностью изъявил свое согласие, тем более что кроме отдыха я хотел пробыть в этом городе один день для осмотра казенных заведений, а более всего расспросить кое-что касательно начатого уже обращения казенных крестьян в удел. Попросив городничего, прежде чем ехать к нему на квартиру, свезти меня в городскую больницу и тюрьму, мы вышли на крыльцо, и, когда подъехал его экипаж, я подумал, что он надо мной смеется или должен быть весьма странный в своем образе жизни: я увидеть в первый раз тарантас[440] – экипаж, о котором и понятия не имел!..

Признаюсь, первая встреча с общественными заведениями, тюрьмой и больницей не совсем меня порадовала, а расспросы о средствах к улучшению этих заведений меня еще более огорчили. Но зато другой предмет, именно переход крестьян в удел, меня успокоил.

В самом Ардатове целая слобода населена бывшими казенными, а теперь удельными крестьянами, и они не только не огорчились переменой своей участи и названия, но, казалось, еще более были довольны оным, ибо с самой первой минуты перехода они заявили свои претензии на соседние участки как к городу, так и к местным помещикам, и новое их начальство крепко обнадежило и уже принялось за них хлопотать… На другой день явился ко мне исправник и подтвердил те же сведения касательно уезда, с оговоркой, что там крестьяне более толкуют о своем перевороте и что по сие время находятся в чаду своего превращения…

Не доезжая двенадцати верст до Симбирска, совершенно на ровном месте часу в первом ночи наехали на экипаж, вполовину опрокинутый в воду, которая потоком стремилась через дорогу и через мост. На последнем стоял человек по колена в воде и, держа лошадь под уздцы, кричал нам, чтобы мы держались другой стороны дороги, ибо собственный экипаж свидетельствует, что здесь рытвина и что он едва-едва не утонул, а теперь ждет помощи из дер. Баратаевки, куда он послал верхом своего ямщика. Возница мой, следуя совету, взял влево, и мой тарантас немедленно стал в pendant другому экипажу, т. е. набок в рытвину, зачерпнувши кузовом воду. Чиновник мой Брянцев,[441] ехавший со мной, еще накануне жаловавшийся на большую головную боль, спал. До моста оставалось саженей пять, но вода в этом месте с такой силой неслась, что я не решился перейти, а, боясь быть снесенным и как я ни желал сохранить свое инкогнито до самого города, принужден был приказать своему ямщику, чтобы он, отпрягши осторожнее лошадь, скакал бы в деревню и собрал там мужиков, чтобы шли скорее вытаскивать губернатора. Тут проснулся и Брянцев мой, у которого от холода и, вероятно, от усилившейся болезни открылся бред, и, не постигая, где мы и что с нами, начал вертеться с боку на бок, нести всякую ахинею и непременно требовал, чтобы его выпустили вон. Как ни убеждал его оставаться в покое, принужден был вступить в единоборство и еле-еле удержал его в экипаже. Таким образом более часу проваландались мы, рискуя ежеминутно выкупаться: стоило коренной лошади дернуть, и наш тарантас тотчас бы опрокинулся в воду. Наконец, показались, верховых и на санях, человек 30 крестьян, и начались нескончаемые крики, толки, кончившиеся тем, что от тарантаса до моста установили до шести саней без лошадей и я по импровизированному мосту, перескакивая с одних саней на другие, добрался до последних – запряженных, где, усевшись на днище, торжественно был ввезен на кляче в Баратаевку. Товарища моего вынесли на руках и потом точно так же привезли в деревню. На другой день в городе происшествие это разгласилось, и князь Баратаев, владелец этой деревни, приветствовал меня русским каламбуром:

– Ваше превосходительство не можете жаловаться, чтобы вас в Баратаевке сухо встретили!

В Симбирск я приехал ночью с 30 на 31 марта.[442]

Въехавши в город, я велел ямщику везти себя в лучшую гостиницу, строго запретив объявлять, что я губернатор. Подъехавши к каким-то воротам, принялись стучать, чтобы вызвать дворника, который после долгих ожиданий наконец явился и повел нас в номер, в котором не было даже зимних рам, а стояли одиночные с разбитыми стеклами, заклеенными большей частью бумагой, да и та местами порванная. Холод и сырость в комнате были невыносимые. Все убранство ее состояло из трех или четырех просиженных соломенных стульев, из неокрашенной, загаженной мухами и клопами кровати с соломенным тюфяком, железного сломанного ночника и стен, унизанных прусаками.[443] Наконец пришел хозяин, мещанин в грязном сюртуке и растрепанный донельзя, объявивший с самодовольством, что это лучший номер в его гостинице и что «самые хорошие господа завсегда у него притуляются». Делать было нечего, безропотно покорился своей участи, и, чтобы как-нибудь скоротать до рассвета, я приказал согреть самовар и пустился расспрашивать хозяина о городских новостях. Хозяин оказался очень глупым мужиком и вдобавок совсем неразговорчивым, так что я его тотчас отпустил, а сам, сидя на стуле, не решаясь лечь на кровать, продремал до света.

В 6 часов утра послал человека с подорожной оповестить полицеймейстера, что новый губернатор ночевал уже в городе. Сей немедленно явился, и я просил его дать мне более приличную квартиру. Он мне объявил, что весь губернаторский дом к моим услугам и что там я могу остановиться хоть сейчас; тогда я повторил вновь свое требование – квартиру. Через полчаса я уже перешел на нее и, очистившись от дорожной грязи, приказал себя везти к бывшему губернатору Загряжскому, которого встретил уже на дороге, ехавшего ко мне. Пересев к нему в сани, я отправился к нему в дом. Загряжского я нашел в совершенном отчаянии; указ о смене его был получен в Симбирске 25-го числа, а до того времени он и не думал о том. Первое, что он мне предложил, – это очистить для меня дом, но я ему объявил, что если он из Симбирска уедет прямо не из губернаторского дома, то моя нога в оном не будет со дня его отъезда ровно шесть месяцев, что меня сильно расстроит, но, несмотря на все, непременно поступлю таким образом. Затем старался успокоить его, и, как заметно, не без успеха, передав ему мнение и отзыв о нем государя и некоторых министров, так что когда вошла в кабинет его жена, с которой он меня познакомил, то он весело передал ей все мной сказанное, говоря, что положение его не так худо, как он себе воображал. Оба рассыпались в благодарностях за мою деликатность, что я не пользуюсь своим правом и не выживаю их с занимаемой ими квартиры, просили дом их считать своим и, пока не обзаведусь своим хозяйством, сделал бы им честь обедать у них. Поблагодарив за предложение, я дал слово обедать у них этот день, не ручаясь за будущее, и, пробыв у них около часу, вернулся домой, а между тем в городе уже прошла весть о моем внезапном прибытии.

Я объявил полицеймейстеру, ожидавшему меня на квартире, что я в этот день никого принимать не могу, но желал бы лишь видеть у себя вице-губернатора,[444] управлявшего губернией, также управляющего удельной конторой Бестужева и обоих жандармских штаб-офицеров: губернского – майора Стогова[445] и командированного по удельной части – подполковника Флиге,[446] которых просил непременно пожаловать ко мне. Вице-губернатор приехал через четверть часа, а Флиге через час. О Стогове и о Бестужеве полицеймейстер доложил мне, что первый отозвался усталостью, так как он только что вернулся в город, а последний отвечал ему на приглашение «хорошо». Прождавши сих двух господ до трех часов, я поехал обедать к Загряжскому, где, кроме хозяев, обедал еще с нами Флиге.

После обеда, возвратившись домой, часов около шести вечера приехал ко мне старый мой знакомый, бывший губернский предводитель князь Баратаев, и едва мы перекинулись несколькими приветствиями, как доложили о приезде Бестужева. Баратаев тотчас встал и, простившись со мной, вышел (Баратаев был в мундире). Вошел Бестужев, в черном фраке с вытертыми и облезлыми пуговицами. Если бы я и не был предупрежден на счет Бестужева, то и тогда такое неприличие его костюма при первом свидании со мной, как с начальником губернии, могло бы меня удивить, но тут я тотчас понял и цель, и дерзость сего чиновника. Со всем тем, заботясь об исполнении лишь священного слова государя и о настоящем деле, а не о формах одежды, я с приветливостью пригласил господина Бестужева садиться; рекомендуясь ему как новоприезжий, просил о знакомстве, извиняясь, что не предупредил его моим визитом, и просил его вразумления и сведений по общему нашему делу. С первых слов он начал бранить Загряжского, казенную палату и прежнее управление казенных крестьян. В самых резких и неприличных словах отзывался он о сделанных до моего прибытия распоряжениях и с нахальством объявил, «что он сумеет справиться», хотя, видимо, бунтует крестьян их прежнее начальство. Потом, все более и более удаляясь от дела, начал рассказывать мне городские анекдоты, распри Загряжского с ним и с другими и, наконец, свел свою речь к наставлениям меня как управлять губернией. Раза три или четыре я пробовал прерывать его рассказы и сводил речь на настоящее дело, но он как будто бы все увертывался от моих расспросов и еще с большим увлечением продолжал свои россказни. В такой беседе мы провели с час времени, и, когда он встал и стал прощаться со мной, я ему сказал:

– Милостивый государь! Я знаю, что вы не подчинены моему начальству. Но в настоящем деле у нас цель общая – ибо государь повелеть соизволил мне в особенности озаботиться, чтобы переход казенных крестьян в удел совершился мирно и покойно; а так как я должен признаться вам, что, служа постоянно по военной части и не быв помещиком, не знаю всех подробностей крестьянского быта, а между тем по настояниям и моего и вашего начальства должен предполагать, что существует разница между бытом казенного и удельного крестьянина, а потому прошу вас ради пользы службы, если бы вам пришлось делать какие-либо распоряжения, разорительно переменяющие привычки крестьян: приступая к оным, не откажите мне – не письменно, но хоть словесно предварить меня, чтобы я во всякое время был готов, если надобность потребует, вам содействовать…

– Вижу, ваше превосходительство, – отвечал он мне, – цель вашу: вам очень хочется взять удельных крестьян под вашу руку. Это очень легко сделать. Я завтра же рапортуюсь больным, и вы можете распоряжаться, как вам будет угодно…

– Господин Бестужев! – вскричал я, весь вспыхнув от такой наглости. – Я виноват, что повод к такой дерзости вашей подал я сам тем, что с первого раза не осадил вас, когда вы позволили себе явиться ко мне, начальнику губернии, в этом фраке! Знайте, что я не унижу себя принятием ваших на себя обязанностей, но сейчас же вас отрешу и с жандармом прямо отправлю в Петербург при донесении моем государю, а вас заменю другим чиновником.

Он затрясся от испуга и, переменя тон, тотчас стал извиняться, говоря, что, точно, был неосторожен, что от усиленных занятий голова его в напряженном состоянии, часто не помнит, что говорит, и что он просит великодушно простить его и что цель у него точно та же, как и у меня, – исполнить волю и повеление государя. В доказательство того, что он смотрит и почитает меня как хозяина здешней губернии, следовательно, отчасти и своим начальником, – это то, что, когда завтра будут представляться мне чиновники, он прибудет тоже со всеми своими служащими и с рапортом – одним словом, видимо перепугался и образумился.

Как много я ни был предупрежден в Петербурге, но я не думал, чтобы Бестужев был таков, и, предвидя в будущем общее с ним служение, я взял на себя опять пригласить его сесть с собою, стал говорить о деле. Ответы получал пристойные и удовлетворительные, а через полчаса, отпуская его, я же извинился в своей горячности. Просил его не только извинить меня, но не перепускать через порог этого происшествия и размолвки между нами. Просил отнюдь не являться ко мне с рапортом, повторяя, что не признаю себя его начальником в частности, но на случай затруднений при переходе крестьян по воле его же начальства обязан с ним участвовать вместе, и получил от него слово, что все останется между нами, как будто не было размолвки, и никому ни слова не скажет об этом. На другой день он приехал, вместе с прочими чиновниками, в мундире, и я в тот же день в числе значительнейших лиц заплатил ему мой визит. На Святой неделе обедал у него публично – а он между тем, исказив наш разговор, с жалобой на меня в тот же день отнесся к Перовскому и тем положил основу неприязни сего последнего ко мне и настоящему (писано в 1841 г.) неприятному для меня положению.

На другой день чиновники и жительствующие в городе дворяне удостоили меня своим посещением, и после них явился и г-н майор Э. И. Стогов. Сей последний доставил мне в разговоре по крайней мере некоторые сведения, которые указали мне путь к моим дальнейшим действиям.[447]

Ровно через две недели после вторичного посещения Бестужева, я получил официальное письмо от Перовского, в котором он пишет мне, «что при отъезде моем из Петербурга он просил меня покровительствовать и содействовать удельным распоряжениям, но он опасается, чтобы не произошло тут какого-либо недоразумения. Удельное начальство и управление имеют особые правила и учреждения, состоя в непосредственном ведении удельного департамента, а потому, и теперь повторяя свою покорную просьбу о том же предмете, долгом считает присовокупить, что эта просьба именно относится к тем случаям, когда местное удельное начальство само будет обращаться за содействием», – одним словом, я понял, что Бестужев жаловался на то, что произошло между нами при первом нашем свидании, представив Перовскому весь разговор в превратном виде.

Я отвечал Перовскому, что помню в буквальном смысл все сделанные им в Петербурге мне наставления и поручения; что вовсе не думал ни на волос отступать от них. С юности моей поставил себе за самое строгое правило – не вмешиваться никогда в чужие дела, и я свято по сие время следую оному. Не нарушая его, не нарушу и в отношении удельного ведомства. Через две почты я получил указ сената, что сенатору Перовскому высочайше повелено отправиться в Симбирск для удобнейшего устройства удельного управления и для соглашения действий оного с местным губернским начальством, предоставляя ему действовать в сем случае на правах ревизующего губернию сенатора. Перовский прибыл в Симбирск около половины мая.

На первый день Св. Пасхи я обедал у князя Баратаева, уже не губернского предводителя, но за неутверждением такового исправляющего эту должность. Кроме этого звания он исполнял обязанности попечителя губернской гимназии и секретаря «Общества христианского милосердия», существовавшего в Симбирске уже пятнадцать лет. Первым учредителем оного был князь Баратаев, а председательница – супруга генерал-майора Ивашева,[448] и все общество состояло под непосредственным покровительством императриц, сперва Елисаветы Алексеевны, а потом Александры Федоровны.[449] Цель оного была – пособие нуждающимся, стыдящимся просить милостыню, воспитание и покровительство девицам, дочерям бедных чиновников и разночинцев, служащих в губернии. Первоначально число воспитанниц назначено было десять, а затем, когда средства общества усилились, численность оных прибавилась до двадцати и потом до тридцати, далее же не шла. Заведение это помещалось в небольшом каменном двухэтажном доме с садом, пожертвованном одним из членов, и как внутреннее управление, так равно и воспитание, получаемое девицами, признано было примерным не только всеми, но и самим государем, удостоившим в пребывании своем в Симбирске обозреть это заведение во всей подробности. Так как воспитанницы, поступившие туда, исключительно принадлежали к бедному сословию и по выходе оттуда по необходимости встречались в семье с нуждой, то вся роскошная обстановка, какую встретишь в подобных заведениях, была устранена, и только самая строгая чистота, поддерживаемая самими воспитанницами по очереди, царствовала повсюду. Мебель, кровати, постельное белье были самые простые, еда тоже, но сытная, и все внимание начальницы обращено было на то, чтобы девицы относительно всего обыденного и необходимого работы исполняли бы собственноручно, ничего не поручая служанкам, кроме, конечно, самых черных работ. Занятия их заключались преимущественно в рукоделиях и в преподавании некоторых новейших языков и других предметов, необходимых, чтобы быть порядочной гувернанткой, музыки и танцев – последнее скорее как гигиеническое средство, в виде усиленного моциона. За все время своего существования заведение ни разу не испросило пособия ни копейки от казны, а постоянно поддерживалось одной частной благотворительностью, и во время пребывания моего в Симбирске благодаря разумной и честной распорядительности управления этого заведения оно насчитывало у себя уже капиталу до 70 тысяч рублей ассигнациями. В Симбирске находилось еще и другое заведение, содержимое также на частные благотворительные средства, – дворянский пансион с двадцатью воспитанниками, коим заведовал тот же князь Баратаев.

Желая как можно скорее и ближе ознакомиться с губернией, и в особенности с положением бывших казенных, а ныне удельных крестьян, я отправился недели через три после своего приезда на ревизию в г. Буинск, верстах в пятидесяти от Симбирска. Но не успел я приехать туда, как получил с нарочным донесение от вице-губернатора, что в Сызранском уезде между лашманами возникло беспокойство по поводу отчуждения сенатом участка земли от одной казенной волости к помещичьему владению.[450] Это волнение началось еще в прошлом году в октябре месяце, когда был объявлен им сенатский указ на месте, и лашмане оказали сопротивление, прогнав с межи землемера с земской полицией, не дав первому приступить даже к межеванью, – но за поздним временем года дело это было оставлено без расследования и отложено до весны. Теперь же, когда исправник и землемер, взявшие с собой двенадцать человек инвалидов,[451] прибыли на место для объявления и исполнения сенатского указа, то лашмане, огульно, и небольшое число удельных крестьян, всех до четырех тысяч душ, собравшись толпой, оказали сопротивление, и чиновники вместе с командой вынуждены были удалиться. При сем вице-губернатор Огнев доносил мне, что губернское правление сделало уже распоряжение о командировании на место на подводах двух рот гарнизонного батальона, но что он в ожидании моего согласия или разрешения приостановился отправлением этой команды.

Постигая вполне, что первые мои распоряжения по столь важному предмету короче ознакомят меня и с губернией и с правительством, я поехал обратно в Симбирск и по приезде отношениями пригласил к себе на совещание Бестужева, также гг. Флиге и Э. И. Стогова. Первые два не явились и даже не дали отзыва, а когда последний прибыл и объяснил мне все происшествие от начала, как оно было, то я упросил его лично мне содействовать, отправиться тотчас на место – за 280 верст, объяснить дело, убедить словами неповинующихся, предваря их о крутости моего нрава и решимости к строгим мерам, если буду вынужден к тому. А между прочим просил его, чтобы он по тракту приказал бы заготовить двести подвод, и если он не увидит успеха в своем предприятии, то чтобы уведомил меня через нарочного, и я, конечно, на другой день лично явлюсь для дальнейших распоряжений. Известия о сем вторичными отношениями гг. Флиге и Бестужева я решительно требовал от них, чтобы в случае моего выезда из города они оба мне туда сопутствовали. Но как сие подействовало на их мнения, я не знаю; ибо дошло до моего сведения, что оба они в тот же день куда-то из Симбирска выехали. Последствие открыло мне общую им обоим трусость действовать там, где есть риск жертвовать собой лично.

На пятый день после того Э. И. Стогов возвратился ко мне и передал на словах, а потом известил меня письмом, что когда он прибыл на место, то действительно нашел там в поле на бивуаках толпу народа более чем в 2000 человек, которые без малейшего волнения избрали из среды своей выборных, прислали их к Стогову, прося, чтобы он объяснил им, в чем именно заключается дело и как решил сенат их тяжбу с помещиком. Стогов удовлетворил их просьбе, весьма толково разъяснил все дело; оказалось из их рассказов и расспросов, что волостной писарь их своими кривыми толкованиями ввел крестьян в сомнение, утверждая, что дело еще не совсем решено и что можно опять просить сенат о перерешении дела. Когда же он объявил им о последствиях их неповиновения и какую беду они накликают на свои головы, то они слезно начали просить его заступничества за них пред правительством, изъявляя готовность свою тотчас доказать на деле, что они и в мыслях не имели сопротивляться указу, и тут же начали помогать землемеру в его работах отрезки от них земли в пользу помещика, что и было исполнено при всем собравшемся народе. Стогов привез ко мне трех выборных, которые на коленях просили пощады и помилования их глупости и недоразумения, на что, конечно, я с радостью согласился, прочитав им приличное наставление, и весь этот бунт, для усмирения которого собирали такую грозную военную силу, кончился тихо и мирно, с отдачей под суд лишь одного только писаря.

Признательность моя по сему делу вполне принадлежит Э. И. Стогову, и в том же духе донес я моему начальству о сем происшествии, а между тем другие два героя, Флиге и Бестужев, с общего согласия представили дело сие удельному начальству как весьма важное и влекущее за собой медленную еще развязку, причем Бестужев просил удельный департамент, что как по смыслу указа о переходе казенных крестьян в удел, в котором о лашманах включен особый параграф, сии последние поступают в удельное ведомство не вполне, а только подчиняются заведованию оного, и лашмане имеют все земли в собственности у себя, а не в общинном владении деревнями или селениями, и при прежнем еще управлении у них были непрестанные тяжбы или между собой, или с соседними помещиками, которые и по сие время разбираются судом, – то нельзя ли хотя на первый раз устранить удельных чиновников от присутствия при подобных разборах, ибо и в настоящем случае, который может продлиться весьма долго, губернатор требует присутствия даже самого управляющего удельной конторой, невзирая на то, что он в настоящее время занят важнейшим делом переустройства удельного управления, распространяющегося с лишком на 240 тыс. душ. Последствием сего было, что департамент уделов, разъяснив смысл параграфа о лашманах, разрешил удельной конторе, согласно с представлением: «При разборе споров о лашманских землях не отряжать вовсе своих депутатов и не только не защищать их дел по спорам, но даже не вмешиваться в них», дополняя в заключение, «чтобы управляющий резолюцию сию сообщил губернскому начальству, для будущих его по подобным делам соображений» – одним словом, испуг Бестужева и Флиге явиться на место, там, где был личный риск их, положил основание той ошибки, которая впоследствии наделала большие затруднения и неприятности!

Само по себе разумеется, что предмет сей привлек на себя все мое внимание, и я стал под рукой всячески стараться следить за распоряжениями нового над крестьянами начальства (прибавлю от себя – не из тайного желания найти что-нибудь дурное, для своих личных целей, а единственно во избежание новых столкновений и все-таки для общего дела, знать что делается). Господа Бестужев и Флиге беспрестанно выезжали из города в удельные имения и большей частью вместе. Флиге, как жандармский уполномоченный, каждый раз запиской давал знать губернатору о своем выезде в такой-то уезд, требовал, чтобы давалось исправнику строгое предписание исполнять все его требования – и каждый раз он был удовлетворяем вполне. В числе записок его к моему предместнику я нашел несколько наполненных не только язвительными указаниями о том, что ему, Флиге, не было сделано встречи, не исполнено в точности или замедлено его предписание (так называл он сношения свои с земской полицией), но даже иногда относился с упреками к самому начальнику губернии, и в одной записи он решился даже требовать, чтобы исправник Ставропольского уезда немедленно был бы сменен и отдан под суд, что Загряжский и выполнил, к сожалению. Это уже так возвысило Флиге в своем собственном мнении, что и ко мне он начал беспрестанно присылать записки с извещением о своих поездках, о неисправности мостов, дорог, по которым он ехал, о нескорой явке чиновников и разном подобном вздоре. Но я с первого начала в приличных выражениях в моем отзыве указал ему, что он не может писать того, что не входит никак в его инструкцию, но что всякое дельное указание, сделанное им, всегда уважится вполне и с благодарностью, но что чиновники земской полиции, кроме провожания господина Флиге, имеют другие, важнейшие занятия.

Между прочим доходили до меня слухи, что в уездах, куда отправляется господин Флиге, все занятие сопровождающих его членов земской полиции заключается в том, что отводят и устраивают ему квартиру, доставляют ему разные житейские выгоды. Почитая унизительным входить в подробные по сей части исследования, не могу, однако ж, не дать сему веры, ибо впоследствии из десяти исправников в губернии четверо по особому, мимо прямого начальства, ходатайству через удельный департамент получили подарки, перстнями из Кабинета. Все четверо были самые неисправные и слабые по первой своей обязанности и, кроме того, весьма предосудительной нравственности. Один из них, а именно Корсунского уезда, К. (я нарочно здесь выставляю его имя), в первый приезд мой в его уезд, когда я по обыкновению своему при встрече меня на границе уезда взял с собой в экипаж и стал расспрашивать о делах, меня интересующих, то он стал жаловаться на распоряжения Бестужева и Флиге, осуждая их на каждом шагу. Но на строгое замечание мое, что на все, что удельное управление делает, он должен взирать как на высшее распоряжение и без всякой критики о важнейших делах непременно доводить до моего сведения, – он видимо сконфузился и тотчас переменил разговор. Через месяц он получил бриллиантовый перстень и перешел на службу в удельную контору. Заметно было, что он был направлен Бестужевым или Флиге к возбуждению моего противодействия, дабы иметь повод к будущей клевете на меня Перовскому.

Подполковник Флиге в числе прочих ко мне своих записок при самом начале доставил одну, где говорит, что он два раза писал уже к Загряжскому об одном удельном крестьянине, с которого какой-то чиновник взял 1200 рублей, чтобы нанять ему подставщика в рекрута, но обманул его. Отыскав сие дело, я нашел, что Загряжским сделано было уже должное распоряжение к производству следствия, два раза уже он делал по сему предмету понуждения; со всем тем решился и я оное иметь в ближайшем виду и настаивать к скорому его окончанию. Известив о сем вежливо Флиге, я дал кому должно предписание. Дня через два я получил еще о сем записку, что дело это идет очень медленно (!). Я и на это ему ответил и еще дал понуждение. Наконец еще через два дня получаю опять записку от Флиге, настоятельно от меня требующего, чтобы я известил его, когда это дело кончится, ибо он полагает, что крестьянин оттого лишь не получает удовлетворения, что он – удельный.

Надо сказать, что я заметил пред этим, что Флиге сделал привычку, или умысел, навещать меня по делам службы в сюртуке, что мне вовсе не нравилось, что я и старался отстранить, не приглашая даже тогда садиться у себя в кабинете, когда в другое время всегда принимал его приветливо, и это он, должно быть, заметил, вследствие чего стал забрасывать меня пустыми своими записками, так что иной день я получал от него штук до десяти.

Выведенный последней запиской Флиге из терпения, я отвечал ему, что я искал в законах формы переписки с жандармскими штаб-офицерами, но ближайшего применения не нашел, как ту, которая указана для командиров батальонов внутренней стражи (те губернатору доносят, а губернатор к ним пишет отношениями), что отчетом в моих действиях я обязан только государю и сенату. Но привыкнув все делать гласно и из личного моего к нему, Флиге, уважения, на этот раз – в последний – я и ему даю отчет… и тут прописал все, что он сам писал к Загряжскому и ко мне, что мы оба уже сделали, что отвечали ему, Флиге, и заключил тем, «что, сделавши свое дело, окончание предоставляем обыкновенным формам судопроизводства и что, кроме понуждения, я не имею власти определить, когда и как дело кончится».

Разумеется, ответ мой ему не понравился. Он возразил мне, что я его обидел, применив его к офицеру внутренней стражи; что он имеет счастье носить один мундир с графом Бенкендорфом, и это мне должно быть известно, ибо я недавно сам оставил военную службу. Ответ мой ныне вынуждает его приостановить всякую переписку со мной и впредь все, что дойдет до его сведения, на основании «секретной инструкции» будет прямо доносить своему графу.

Я благодарил Флиге за первое со времени нашего знакомства приятное для меня извещение, ибо окончание этой корреспонденции много убавит у меня дела – и затем я решился все записки Флиге, от прибытия моего в губернию включительно с последним отзывом, а также и копии с моих отношений представить министру с просьбой устранить от меня назойливую и бесполезную переписку жандармского штаб-офицера, а равно и фамильярные, в сюртуке, визиты.

Вслед за тем граф Бенкендорф при особом письме выслал мне секретную инструкцию, на которую ссылался Флиге, выставлена вполне цель учреждения жандармов, коих обязанность заключается прямо в том, чтобы все, что частно дойдет до их слуха, сообщать словесно вроде предостережения начальникам губернии для их прямых действий и только в случае требования самого начальника давать записки, но вовсе не в обременении их или не в надзор за ними и наставлении; и в письме ко мне граф Бенкендорф поручает особому моему покровительству обоих своих штаб-офицеров, «из коих, – пишет он, – на Флиге возложена обязанность лишь по делам, относящимся до удельных крестьян», следовательно, вовсе не до дорог или до земской полиции, как тот мечтал и блажил при Загряжском и со мной.

Очень скоро по приезде моем в Симбирск проезжал через оный граф Строганов, товарищ министра внутренних дел, который пробыл тут несколько дней. Посетив присутственные места, зависящие от министерства, обозрел поверхностно архив губернского правления, поверил возможность и скорость выправок и, кажется, остался вообще доволен. Из разговоров его со мной более замечательные приведу здесь.

О жандармах.

– Как вы с ними в сношениях? Откровенны или нет? Ладите ли с ними? – спросил граф (это было еще до последней записки Флиге).

– Не знаю, можно ли и должно ли быть откровенным с жандармами, – отвечал я. – Они приставлены наблюдать за нами, пускай доносят что хотят обо мне, я об этом не забочусь, ибо на совести ничего не имею. Отношений их к предместнику моему одобрить я не могу, ибо имею у себя образчики, не им в пользу служащие.

Граф Строганов взял два дела из канцелярии, заключающие в себе переписку губернатора Загряжского с Флиге о ставропольском исправнике и о прочих делах.

– Это правда, – заметил Строганов по прочтении дел. – Записки Флиге писаны не совсем в приличных выражениях; но, поверьте мне, что к вам никто так писать не осмелится, а Загряжский сам подал поводы.

О городской тюрьме.

– Вряд ли все это хорошо и практично, что так хорошо содержатся. Тепло, опрятно, сыто – много найдется охотников для такой удобной жизни!

О Доме трудолюбия, воспитательном заведении Общества христианского милосердия.

– Это так хорошо, что я в Петербурге ничего лучшего не видывал. Но знаете ли, что именно необыкновенно? Во всем виден практический смысл, которым здесь руководятся, начиная с воспитания и кончая самым помещением. Воспитанниц здесь не готовят для блестящих приемов в салонах, где бы они принимали гостей и болтали бы “des jolis riens” по-французски, а выйдут хорошие помощницы для своих неимущих родителей, могущие сами зарабатывать себе кусок хлеба, и, возвратясь отсюда в свою семью, не будут тяготиться той бедной обстановкой, в которой, быть может, им во всю жизнь придется жить, так как глаз их с малолетства привык к тому, что их теперь окружает. А где они в настоящее время живут – это клетка, в которой порожнего угла нет. Но все так чисто, опрятно, уютно. Непостижимо – кем все это держится и кто этим руководит?!

На замечание мое, что душа всего этого учреждения – князь Баратаев, он заметил:

– Необыкновенный человек. Но вредный для себя: языку дает большую свободу.

– Тем не менее, ваше сиятельство, – сказал я, – он мог быть употреблен с большой пользой на службе, как, например, губернатором, чего, как я слышал, он сам желает.

– Никогда! – возразил граф.

Благородный пансион граф Строганов нашел для Симбирска недостаточным. О заведении приказа общественного призрения заметил мне, что «много-много будет мне трудов и забот».

Накануне отъезда своего граф просидел у меня утром часа полтора и в разговоре спросил у меня:

– Кто здесь содержит откуп?

– Кузин, Позен и K°, – отвечал я, – а представитель этой фирмы Бенардаки.[452]

– Это что за человек? Знакомы ли вы с ним?

– Сомнения нет. Как не быть знакому с откупщиком? Весьма умный и замечательно способный человек.

– А знаете ли вы, что дает откуп полиции?

– Нет, меня это мало интересовало, ибо я знаю, что все чины от мала до велика находятся у них на жалованье.

– Я могу вам кое-что сообщить по этому предмету, – сказал граф. – У меня есть привычка исправников возить с собой и расспрашивать их о всех делах в их уездах и между прочим чем и как содержат они себя. Многие указывали на получаемое жалованье, на свои собственные имения, но никто не заикнулся о каких-либо косвенных доходах. Только два исправника вашей губернии, буинский и симбирский, на мои расспросы прямо мне сказали, что главная поддержка их благосостояния находится в зависимости от откупщика, от которого определено им в год: первому 2500 рублей, а последнему 3000 рублей, и что всего оригинальнее – это замечание, которое мне сделал буинский исправник: «Смею доложить вашему сиятельству, что только в одном месте начальство и чиновники не берут с откупа, а то везде!» – «Где же?», – спросил я. «Там, где его нет!», – отвечал он. Но мы отдалились от нашего разговора о Бенардаки, скажу вам, что, слыша от вас такой об нем отзыв, мне бы очень хотелось с ним познакомиться…

– Это весьма легко сделать, – сказал я. – Но предваряю вас, что с крупными опросами не приступайте. Он застенчив и упрям. В общем разговоре он разговорится и вы убедитесь в познаниях его и в красноречии, но на резкий тон отвечать не станет.

– Я много говорил с помещиками о хлебной торговле здешнего края и много слышал нового и хорошего; хотелось бы поговорить и с Бенардаки.

– От него услышите и более и дельнее, чем от кого-либо: экономическое знакомство с краем большое, сношения у него обширные, и я уверен, что беседой его останетесь довольны…

Вечером я заезжал к графу и, выходя от него часу в восьмом, встретил на крыльце Бенардаки и Стогова, шедших наверх к графу. На другой день поутру, в 5 часов, пришедши проводить его в дорогу, так как он собирался выехать в 6 часов, я услыхал от камердинера, что граф только с час тому назад как уснул: просидел все время с господином, которого я встретил вчера, уходя. Проснувшись, Строганов принял меня в ту же минуту, и первое его слово было:

– Правда ваша! Я познакомился с откупщиком и его знакомство что-нибудь да стоит.

Кстати, здесь и я прибавлю от себя насчет Бенардаки, которого мне рекомендовал Жмакин пред моим отъездом из Петербурга, имевший в этом откупе несколько паев, и сверх того по прибытии моем в Симбирск я получил письмо от фон Дервиза, в котором он по поручению Позена,[453] правителя дел военно-походной государя канцелярии, просил меня принять Бенардаки под мое особое покровительство. Сам же явился ко мне после письма недели через две и рекомендовался с величайшей скромностью. Потом, спустя несколько времени приехав ко мне, просил позволения поговорить со мной откровенно наедине. Догадываясь некоторым образом о поводе такого предложения, я с улыбкой согласился на это; тогда он сказал мне:

– Я знаю, что ваше превосходительство теперь не при деньгах и на днях заняли у Огнева (вице-губернатора) две тысячи рублей для отсылки к жене вашей. Позвольте мне предложить вам свои услуги. Мы, откупщики, имеем коренное правило – ежемесячно часть нашей прибыли уделять начальству, и я смею просить вас оказать мне такую же благосклонность, как и предместники ваши допускали: дозволять в случае нужды предлагать от души пособие.

– Господин Бенардаки, – сказал я, – вы видите, что я нисколько не оскорбляюсь вашим предложением, ибо то, что уже вошло в правило, не смею называть умыслом к обиде. Но позвольте же и мне быть с вами откровенным. Мне рекомендовали вас как самого честного и благородного человека, многие действия ваши к пособию нуждающимся и вообще всем, которые участвуют с вами в делах, мне очень известны, и Жмакин тоже предварил меня, что вы всегда готовы будете ссужать меня, когда я буду нуждаться; но я от вас прошу не денег, нет! Но гораздо важнейшего – вашего личного ко мне уважения и содействия мне в таких делах, где ваше участие может не только сохранить, но даже поддержать мою репутацию.

Он начал было опять настаивать на своих предложениях, но, когда я, переменив тон, сказал, что неужели он не верит, что есть на свете люди, искренно желающие сохранить к себе уважение, тогда уже он стал извиняться перед мной и просить, чтобы я не обвинял его в дурных замыслах против меня. На этой попытке и кончился соблазн и более не повторялся. Затем завязался между нами разговор самый интересный, касательно торговли, помещиков, удельных крестьян, чиновников, – и здесь он выказал мне свои чувства и дарования в самом блестящем и благородном виде, так что два часа, проведенные в его обществе, незаметно для меня как прошли, и с этого дня, признаюсь, считал его лучшим для себя собеседником и наставником, особенно в торговом отношении.

Не более как через месяц представился мне случай проверить его благонамеренность на самом деле… В Ставропольском уезде в сем году оканчивался устройством казенный Мелекесский винокуренный завод, долженствовавший ежегодно выкуривать до 800 тыс. ведер водки для Симбирской губернии. Бенардаки указал мне всю важность этой операции и предварил меня известием, что еще за несколько лет, зная распоряжение правительства об устройстве этого завода, все ближайшие к оному мельницы, числом более двадцати, он постепенно брал в аренду. Весь помол за несколько лет на сих мельницах сохраняется у него собственно для неизбежной первоначальной поставки муки на завод, и теперь уже имеется у него налицо до 30 тыс. четвертей;[454] что теперь цены (в мае) на муку очень высоки, т. е. по 10 рублей и 10 рублей 50 копеек за четверть, и цена сия всегда держится до заподряда на завод, а потом вдруг упадает; торопиться вовсе не следует, ибо если Бог даст урожай, то цена наверное понизится до 5 и даже до 4 рублей 50 копеек за четверть, а между тем он знает, что министерство финансов делает уже распоряжение для закупки 180 тыс. четвертей хлеба и, возлагая это на казенную палату, вместе с тем привлекает к тому губернатора лишь для вида и для ответственности. Действительно, через неделю я получил предписание министра финансов[455] оказать мое содействие палате, указать средства заготовления хлеба выгоднейшие, подрядом или покупкой и проч.

В это время на базарах мука и рожь продавалась 70, 65 и 60 копеек пуд, понижаясь в самом малом размере – все зависело от урожая. Торги назначались в августе. Лето все было дождливое, и только в августе едва окончили жать хлеб, но свезти с поля не было возможности от неперестававших дождей, и рожь в копнах начала прорастать. К торгам никто не явился. Желая лучше удостовериться в средствах снабжения завода хлебом, я в августе лично отправился в заволжские уезды. Заезжал на некоторые частные заводы и от хозяев оных, так равно от поселян и помещиков, дознавал, что в этом месяце все частные заводы составляли условие на доставку туда хлеба по 70 копеек, без залогов, но и не делая контрактов; а если на Мелекесский завод казна утвердит цену выше этой, то хозяева за поставленное количество обязаны цену уравнять с казенной, но на дальнейший заподряд оставляли за собой свободу действий. Казенная же палата ежедневно два раза бомбардировала меня разрешить ей положительно, как она должна поступить: купить ли хлеб, или подрядить, и по какой цене? При этом всякий раз доносили, что мелочной покупкой на базарах по утвержденной мной цене 70 копеек за пуд едва ли можно купить более 10 четвертей в день; выклянчили наконец от меня цену 80 копеек за пуд. Торги перенесли на сентябрь и затем, в третий раз, на половину октября. Справочная цена в смежности с Симбирской губернией стояла на рожь по 11 рублей 50 копеек за четверть. В октябре месяце явился наконец один поставщик с предложением по 12 рублей 75 копеек от четверти, оговариваясь краткостью времени: бездорожье было совершенное, и, по сведениям, молотой муки в окрестностях завода, кроме как у Бенардаки, вовсе не было. Бенардаки месяца два как уехал в Оренбургскую губернию, где он купил огромное имение; не с кем было посоветоваться, каждый норовил что-нибудь и как-нибудь сорвать; мне приходила решительно беда. Тут еще под рукой дошло до моего сведения, что один из чиновников, состоявших при мне, находится в близких связях с явившимся поставщиком, хвастается своим влиянием на меня, через что могла пострадать еще моя репутация, а казенная палата не переставала делать мне представления о последних торгах, настоятельно требуя разрешить и указывая, что действия завода непременно должны открыться 16 ноября, а на заводе имеется только 2 тыс. пудов муки. В таких тяжелых и неприятных для меня минутах узнал я, что приехал Бенардаки, бросился к нему за советом, и он меня тотчас же успокоил, сказав, что на заводе у чиновников скуплено для оборота 15 тыс. четвертей (а мне доносили – 2 тыс. четвертей), да у него готово более 30 тыс. четвертей, следовательно, сим количеством первоначальное действие завода совершенно обеспечено и что он охотно готов сам приступить к подряду, но в настоящее время не имеет у себя залога, ибо все деньги и билеты употребил на покупку имения, но для приискания залогов ему нужно не более десяти дней. По настоящей распутице и поздней уборке хлеба он не может объявить цены ниже 9 рублей 50 копеек за четверть, ибо все зависит от зимы, которая может установиться еще в ноябре или декабре и даже январе месяцах. Хлеба же везде много и в особенности в Оренбургской губернии, и если бы стала зима, то хлеб можно было бы купить по 5 рублей четверть и, конечно, соразмерно с этим и понизить объявленную цену – следовательно, операция может дать большую выгоду или одни хлопоты – все зависит от погоды. К счастью моему, в числе залогов, представленных в торгам явившимся купцом, я признал некоторые неудовлетворительно ясными; зашла о них переписка, что дало мне потребное время, а через неделю я дал предложение казенной палате, указав на Бенардаки, что он изъявляет желание вступить в подряд, цену мне открыл 9 рублей 50 копеек за четверть, а потому, исполняя буквально предписание министра финансов, я утверждаю сию цену как высшую, а заготовление разрешаю произвесть подрядом. Между тем за неокончанием завода министерство уменьшило предполагаемое заготовление до 500 тыс. ведер и закупку хлеба до 115 тыс. четвертей. Казенная палата, исполнив формы новых вызовов к торгам, окончательно представила мне Бенардаки с ценой по 9 рублей 25 копеек, которую я уговорил его спустить до 8 рублей 90 копеек, и 28 октября я утвердил эту цену. В тот же день пошел снег хлопьями, 1 ноября установился великолепный санный путь, и Бенардаки, явясь ко мне, впоследствии сознался, что ему поставка хлеба в сложности обошлась с небольшим 5 рублей за четверть. Можно судить, какой страшный барыш он получил в такое короткое время в одну операцию. Весь хлеб он доставлял из Оренбургской губернии по причине дурного урожая в Симбирской губернии в этом году. Все сие со строжайшей точностью я довел до сведения графа Канкрина, который поставил на вид мое распоряжение казенной палате, упрекнув ее в слабом мне пособии с ее стороны, и вызвал Бенардаки в Петербург в январе месяце, т. е. когда цена уже стояла по 5 рублей за четверть, на поставку для будущего года на полное количество хлеба для 800 тыс. ведер вина 180 тыс. четвертей, каковую он и принял по 6 рублей 50 копеек за четверть. И тут громадный барыш, так что эти два подряда, как мне говорил сам Бенардаки впоследствии, положили главное основание всему его богатству.

Главное и особенное внимание графа Строганова во время пребывания его в Симбирске обращено было на торговлю хлебом, на рыболовные промыслы и на участь бурлаков-работников, нанимающихся для сплава судов по Волге. Судохозяева, несмотря на все узаконения и правила правительства, из своекорыстия забирают на суда чернорабочих, часто без всяких видов, и тем дают повод к укрывательству и к переходам беглых и дезертиров; выдают таковым для приманки задатки и по прибытии на места угрозами, что они объявят о их виновности и неимении вида, задерживают условленную плату; во время пути не имеют о них вовсе никакого попечения, и, случись кому-нибудь из бурлаков заболеть, так что он не в силах был бы работать, хозяева безжалостно высаживали его на берег и кидали там как собаку, а в случае смерти – так в воду, без погребения.

Не знаю, какие потом последовали меры к отстранению и к прекращению сего зла, но они были необходимы ввиду той бесчеловечности и в особенности той безнравственности, в которой были поставлены рабочие в отношении соблюдения условий и договоров хозяевами.

Часть XXIV

Ревизия Симбирской губернии сенатором графом Перовским. – Острог. – Памятник Н. М. Карамзину. – Беспорядки по канцелярии. – Моя ревизия губернии. – Награды. – Отношения мои к служащим и помещикам. – Дело о виноторговце в Алатырском суде. – Жалоба крестьян Сызранского уезда. – Недоразумение с Б-вым. – Выговор, полученный от Жмакина. – Объяснение с Д. Н. Блудовым. – Раздача акций страхового общества. – Съезд дворян в Симбирск. – Распоряжения по удельному ведомству.

В мае месяце (1835) прибыл в Симбирск Перовский и остановился в доме тещи управляющего удельной конторой. Сделав приличные распоряжения к приему его, я был принят им сам с видимым ко мне уважением и вниманием… Странно мне показалось одно, что в разговорах со мной Перовского, невзирая на предварительно в Петербурге деланные мне наставления касательно совершившегося перехода казенных крестьян в удел, он ни одного раза не коснулся до сего предмета, да и вообще о делах говорил со мной весьма кратко и неопределенно. Приступая к ревизии губерний, он в первый день просидел в губернском правлении от 8 часов утра до 4 часов пополудни и, сколько я мог заметить по настольному реестру, более обращал внимания на делаемые удельной конторой требования, на числа поступления их и на время удовлетворения. С советниками губернского правления не вступал даже в разговор. Потом ездил со мной в тюремный замок и в заведения приказа общественного призрения, везде замечания свои делал тихомолком. По губернскому правлению прислал несколько предложений, однако же не по заметкам своим, но по поданным к нему прошениям или по особенно дошедшим до него сведениям (т. е. по докладам жандармов). По тюремному замку не похвалил и не сделал осуждения, но в больничных заведениях указал, что им замечено, «что все хозяйственные закупки и поставки делались под личным распоряжением члена приказа общественного призрения Смоленского, а не подрядом, что предложил немедленно отстранить, и если нет в виду подрядчиков к поставкам, то возложить сие хотя на смотрителя больницы».

Я и сам по прибытии моем в последних числах марта, в Симбирск заметил сию неправильную меру моих предместников, но, не торопясь, старался узнать прежде причину этого, а потом уже отыскать удобнейшее средство уладить; оказалось, что член приказа общественного призрения, давно уже занимавший сие место, разными натяжками и уловками так настращал поставщиков, что уже несколько лет к торгам никто не являлся. Больничные заведения опущены были совершенно. Каменное огромное здание, оконченное в истекшем году и стоившее казне до 280 тыс. рублей, по случаю ожидания приезда государя, в том году, однако же, не состоявшегося, было оштукатурено и обелено в сыром состоянии – единственно для вида. Все положенные для больных вещи устроены были на скорую руку и только треть для наличных больных при том дорогой ценой, с предположением на остальных усилить экономию, но с моим прибытием оговорено невозможностью.

Я же по новости моей в звании начальника губернии опасался устранять себя от форм и действовать в денежных расчетах решительно с личной моей ответственностью. Смотритель больницы, офицер, из заслуженных гвардейских унтер-офицеров, человек честный, бескорыстный, был выбран самим членом приказа общественного призрения и при всей своей старательности, видимо, был неспособен к быстрому действию и к промышленности в закупках, а потому хотя я и старался убеждать городского голову и других купцов принять участие в заготовлениях, но они все решительно от сего отказывались, а я все еще был в ожидании, пока губерния со мною более ознакомится и обыватели будут иметь ко мне доверие, чтобы мне помогать в моих действиях…

Получа предложения Перовского в половине мая, я был вынужден в тот же день оное привести в исполнение и, пока Перовский был в Симбирске, дело сие не подалось ни на волос. На неоднократные вызовы к торгам никто не являлся; смотритель забирал припасы и материалы там же, где брал их и Смоленский; но лишь только Перовский выехал, каждый день по присутствию приказа я был затрудняем разными мелочными донесениями и докладами так, что для закупки двух ночных горшков пять раз составлялись докладные журналы, а за превышением 5 копеек выпрашиваемых цен против справки дело это еще осталось неразрешенным и по отбытии моем из Симбирска.

В здании открылась сырость и копоть до такой степени, что во всех палатах должны были устанавливать железные печи, но и это мало помогало, хотя немного и очистило воздух. Полы рассохлись совершенно и требовали общей переборки. Старая ограда развалилась, комплект вещей не дополнялся, а все шли да шли безуспешно лишь форменные вызовы к торгам. Это заставило меня войти с представлением к министру и просить о перемене члена приказа общественного призрения. В донесении моем я все представил откровенно. Должно думать, что г. Смоленский имел особых покровителей и ходатаев за себя при министре, ибо и граф А. Г. Строганов в первый день своего приезда в Симбирск спрашивал моего мнения об этом чиновнике, намекая, что он весьма замечательное лицо. Брал Перовский из архива два или три дела по приказу к себе, но оные возвратил без объяснений о том, что его там могло интересовать.

Дело это кончилось тем, что я вдруг получил предписание от министра, что Смоленский по прошению его (которое он, вероятно, хотя и подал, но помимо меня) уволен для перемещения к другим делам, а в Симбирск назначен другой чиновник, бывший в то время членом же приказа общественного призрения в Воронеже и уволенный оттуда по неудовольствию начальника губернии. Этот господин с первого дня своего приезда оказался горьким пьяницей и был так расслаблен, что трясся всем телом. Это было поводом, что я стал просить Д. Н. Блудова частным письмом меня уволить тоже, но благосклонный и любезный отзыв моего начальника-благодетеля меня удержал.

Личное мое знакомство с Перовским много потерпело от двух случаев: когда приехала моя жена в Симбирск, я предварил ее, что она знакома с вотчимом Перовского – генерал-майором Денисьевым. Всем известно, что мать Перовского была крепостная девушка графа Разумовского и по прижитии им детей с большим приданым была выдана за Денисьева.[456] Когда Перовский приехал к жене моей с визитом, она имела неосторожность сказать ему, что она знакома с его вотчимом. Кто знал Перовского, тот может посудить, как его это кольнуло! А другое: на третий день его приезда в Симбирск, возвратясь от него, где я видел (управляющего удельной конторой) Бестужева, я получил пригласительный билет к обеду, который он предполагал дать на другой день Перовскому. Оскорбившись тем, что он не хотел лично ни предварить, ни просить меня, я тотчас же билет этот отправил Бестужева обратно, с целью дать ему почувствовать неприличие его поступка. Это случилось в среду, обед назначен в четверг. Бестужев, дабы оправдаться в глазах Перовского, с тем же посланным, с которым я возвратил ему билет, прислал мне письмо не в извинительном тоне, а как будто бы билет был вложен в это же письмо. Презрев такой маневр, в четверг на обед я не поехал. В четыре часа, разбудив меня после моего обеда, доложили мне, что приехал удельный чиновник, который просит позволения со мною видеться. Поставив себе за правило никого не заставлять дожидаться аудиенции, я вышел и нашел чиновника, который мне объявил, что у Бестужева все гости к обеду съехались и Перовский с час уже там и что только меня одного ожидают. Я приказал поблагодарить г. Бестужева за приглашение, объявив, что я уже отобедал и занят делом. На другой день я приехал по обыкновенно моему поутру в восемь часов к Перовскому. Он меня принял, как всегда, немедленно, но я заметил, что он в большом волнении. Когда же я стал просить у него извинения, что накануне, быть может, невольно причинил ему неудовольствие, заставив ждать меня к обеду, но что я вовсе не имел даже намерения быть у Бестужева, он отвечал, что «вовсе нет!», но тут же прибавил, что «ему, однако ж, больно, что я огорчил его доверенного чиновника таким обидным образом». На объяснение же мое, что и я точно так же мог бы считать себя обиженным невежливостью г. Бестужева, но переношу сие равнодушно, он замолчал, обратив разговор к другому предмету, и потом, провожая меня до сеней через залу, где было много чиновников, в том числе Бестужева и Флиге (жандармский штаб-офицер), остановил меня между ними, повторив мне сделанное еще в гостиной приглашение обедать у него, и спросил меня, в котором часу я сам обыкновенно обедаю, чтобы так и себя приготовить к этому. На ответ же мой, что не ему, а мне должно соображаться с его привычками, он добавил:

– Я о вас аккуратно все расспрашиваю! Знаю, что вы, когда одни дома, всегда обедаете в два часа, я же привык обедать в четыре, но, пока буду в Симбирске, поделимте наше время и станем обедать ровно в три часа, этим мы уладим все к общему согласию.

Потом проводил меня даже до экипажа, повторил опять, что ждет меня ровно в три часа. За четверть часа до сего срока приехал ко мне Бестужева, просил в буквальном смысле у меня прощения, сознаваясь в своей неосмотрительности и извинялся только множеством поручений, налагаемых на него Перовским. Разумеется, что извинение сие я принял с признательностью как к подчиненному, так и к начальнику и, спрося Бестужева, не обедает ли и он у Перовского, и получив утвердительный ответ, просил взять меня в его экипаж, и, примиренные с виду, явились вместе к обеду, что, по-видимому, понравилось хозяину. За обедом, где был и Флиге, ни слова не было сказано о сем обстоятельстве, ни о делах. Но зато, лишь только я приехал к Перовскому на другой день по делу, с первого слова началось объяснение.

– Покорнейше прошу садиться, ваше превосходительство, – сказал Перовский, – простите великодушно, я на минуту выйду – Возвратясь с томом Свода Законов: – Вот, ваше превосходительство, закон, который в буквальном смысле ясно выражает: ни удельная контора, ни управляющей оной не состоят по распоряжениям своим ни у какого губернского начальства, но во всем относят в удельный департамент, в ведомстве которого непосредственно состоят, и только от него одного получают свои предписания. (Я повторяю слова Перовского, а не передаю буквально мысль, изложенную в Своде.)

– Я знаю этот закон, ваше сиятельство, и понимаю его так, как и о других председателях и начальниках, каждого по своей части. В своих действиях каждый обязан следовать формам и порядку, указанным в законе, но, тем не менее, они все подчиняются начальнику губернии!

– Нет, ваше превосходительство, вы не так толкуете закон и напрасно требуете от управляющего удельной конторой, чтобы он в отношении к вам был в подчиненности, и хотите, чтобы он даже всегда являлся к вам в мундире.

– Я никогда не требовал, ваше сиятельство, чтобы г. Бестужев являлся ко мне в мундире, но, слыша настоящее указание, могу прямо сказать, что с г. Бестужевым во фраке я не хочу иметь ни дела, ни знакомства, ибо последним я его не удостоиваю! Он с первого шагу поступил со мной неблагородно: дав мне слово о бывшей между нами размолвке молчать, он с первой почтой писал о том к вам…

– Напрасно вы это заключаете. От Бестужева я ничего не знаю, а если что и знаю, так от других…

– Через Флиге? – спросил я.

– Может быть!

– При отправлении меня в Симбирск, – продолжал я, – государь лично удостоил меня указанием важности занимаемого мною поста, да и самое название, которое я ношу, – «начальника губернии» имеет уже вес в глазах моих! Всякий, кто находится в кругу вверенной мне губернии, начиная с вас, ваше сиятельство, если бы вы не были снабжены полномочием рассмотрения моих действий, я считаю подчиненным моему управлению.

– О! Как вы много думаете об этом.

– Я думаю то, что приказал мне государь думать.

– Лучше всего для разъяснения испросить вам на сие мнения прямого начальника вашего, министра внутренних дел – вы увидите, что он согласится со мною.

– Короче, ваше сиятельство, донесите государю, что у него есть губернатор, который не понимает закона.

– Ваше превосходительство! – вскричал с горячностью Перовский. – Я знаю, что доносить и писать к государю, и не буду на это спрашиваться ваших советов!

– Позвольте же и мне, ваше сиятельство, – сказал я, вставая и с видимым намерением казаться спокойным, – не руководствоваться ничьими советами. Знаю, ваше превосходительство, что вы имеете средства и возможность написать обо мне государю все, что вам угодно, и ваше мнение обо мне, конечно, будет иметь вес. Вы видите, ваше превосходительство, как я говорю спокойно и хладнокровно – это оттого, что я знаю, с кем имею дело. Я говорю с Перовским.

– Садитесь, ваше превосходительство, – сказал он, спустив тон, – будем оба говорить об этом хладнокровно.

– Стоя пред вами, я имею в виду сенатора и отвечаю как губернатор. Если же я сяду – буду говорить тоже громко, а потому позвольте уже продолжать по-прежнему.

– Non! – сказал Перовский, взяв меня за руку и насильно усаживая в кресло. – Asseyez-vous, je vous en prie! Avouons, entre nous, que vous êtes beaucoup, même trop susceptible!

– Мне кажется, – сказал я, севши, – в этом случае «слепой кривому глаз колет». Всегда не только можно, но и должно быть щекотливым, если действуешь прямо и откровенно по совести. Так и вашу щекотливость я уважаю и с полной доверенностью применяю к себе.

– Ну, перестанемте говорить об этом; а между тем я скажу вам откровенно, что я имел у себя в руках вашу переписку с жандармами, из которой я вывел то же самое, что и теперь происходит.

– Не постигаю, ваше превосходительство, как господин Фриге мог дозволить себе показывать другим то, что должно оставаться в секрете между им и мной.

– Я не от него это знаю! Но признаться вам, что то, что было писано с вежливостью и в указанных формах, вы тоже горячо приняли за нарушение приличия. Но что же делать! Мы и все так иногда смотрим.

Затем Перовский просил меня опять обедать к себе и, провожая через залу, при своих чиновниках еще более усилил ко мне свое внимание.

На другой день получил я от Д. Н. Блудова первое конфиденциальное письмо насчет переписки Флиге – и это открыло мне глаза, что, вероятно, эта переписка для соображения и мнения была в руках Перовского, ибо и в письме Блудова помещены были буквально последние слова Перовского.

В день Пасхи, вскоре по моем приезде в Симбирск, я из любопытства спросил у полицеймейстера:

– Имеет ли обыкновение здешнее купечество по христианскому милосердию в святые дни помышлять о заключенных? – Он мне отвечал, что и очень – и действительно, в этот день пожертвовано 6 полуимпериалов[457] и до 5 пудов пшеничных калачей, за что я и поручил благодарить благотворителей. Перовский, прожив с нами уже недели три, в одно утро пригласил меня сесть к себе в экипаж и приказал прямо ехать в острог. Зная, что там всегда порядок и чистота, я нимало о том не озаботился. На пороге острога Перовский спросил смотрителя:

– Где ваша контора? – Тот повел туда – и там такой же порядок.

– Книга ваша! – Смотритель подал, Перовский перевернул несколько листов, взглянул в один, в другой и третий, приказал принести шнур, свечку, сургуч, велел сложить при себе все книги, числом 11, вместе, связал шнурком, вынул из кармана часы, сам приложил печать к шнуру, отдал приказание отнести книги в экипаж, а сам пошел по камерам. Везде чисто, опрятно, тепло. Осмотрев, поехали в город, и он довез меня до дому.

Дня через четыре получаю от него предложение и книги с указанием, что при подробном оных рассмотрении он нашел большие упущения: в графах подчистки, в итогах неверности и пропуски, так что не досчитано выдачи до 28 рублей с копейками, а потому он спрашивает моего мнения: кого я признаю в этом виновного? Рассмотрев книги, сверх замечаний я сам нашел, что в книгу не записаны и те деньги, которые были поданы арестантам в день Пасхи. Соблюдая форму, я дал и от себя предписание полицеймейстеру, тюремному смотрителю и уездному казначею, по закону связанными (?) в своих действиях и поверке сумм по тюремному замку. Объяснения заключались в неумышленных ошибках и забывчивости. Сообразив все сие, я и донес сенатору, излагая просто мое мнение, что я всех троих признаю виновными, а между тем, пользуясь вниманием Перовского, я осмелился спросить его: как ему пришла мысль заняться такой мелочной подробностью – вероятно, ему донесли что-либо жандармы? Он улыбнулся и сказал:

– Может быть!

На замечание мое, почему же жандармы, прежде чем ему, не сказали мне об этом, кажется, я бы мог тоже все поверить и исправить, он отвечал:

– Справедливо! – и на другой день дал предложение губернскому правлению, прописав обширно и в подробности самые малейшие мелочи – отрешить смотрителя и предать суду; что же касается до казначея и полицеймейстера, то о них будет сделано особое распоряжение. Тюремный смотритель, получающий жалованье 200 рублей ассигнациями, безвыходно, так сказать, заключенный с колодниками, содержавший в тюрьме такой образцовый порядок и чистоту, что граф А. Г. Строганов и др. посетители весьма справедливо замечали: «Хорошо ли это, что так хорошо», невзирая на долголетнюю службу свою и большое семейство, за 28 рублей ассигнациями отрешен от должности, оставлен без куска хлеба и предан суду!.. В продолжение года на место его не являлось желающих, и должность его исправляли по очереди квартальные надзиратели, из коих не все отличались трезвостью, поэтому само собой разумеется, что порядок в тюрьме не переменился к лучшему. Правительствующий Сенат по жалобе, принесенной смотрителем, дело предоставил своему рассмотрению и по прошествии шести месяцев, признав дело не заслуживающим столь строгого взыскания, приказал за все время суда удовлетворить его жалованьем, не внося бытность его под судом в формуляр, и допустить опять к исправлению должности. Но он от этого отказался. О казначее писано было к министру финансов, и что там ему сделано за сие – мне неизвестно. Что же касается до полицеймейстера, то через три месяца после видимо настоятельной переписки между Перовским и Блудовым я получил от последнего предложение, что полицеймейстер, находясь под покровительством комитета о раненых, не может быть без суда отрешен от должности, а потому (он) переводит (его) только в уездный город Сингилей, но министр предоставляет мне право, буде я признаю нужным, предать его суждению…

Когда я прибыл в Симбирск, с первого дня все получаемые на мое имя пакеты я стал вскрывать сам. Между прочими бумагами беспрестанно стали попадаться мне запросы от лиц и мест, от коих высылались деньги на устройство в Симбирск памятника историографу Карамзину,[458] – получены ли высланные суммы, где и когда записаны на приход. На другой день секретарь приносил мне подписывать отзывы, что деньги точно получены, и вместе с этим подложил предписание казначею о записке оных на приход. На вопрос же мой, отчего это прежде не было сделано, ибо некоторые деньги около года и более уже получены, он отвечал, что иногда денежные пакеты оставались у Загряжского и деньги он до времени задерживал все у себя, а потом и самых пакетов не отыскивалось, и откуда высланы деньги – канцелярия не знала, а потому не остается более ничего делать, как выждать последующих запросов, так как много ли таких сумм не записано еще в приход – точно определить нельзя.

Сообразив, что это лишь одна увертка секретаря, я прямо из кабинета своего послал требование в почтовую контору сообщить мне выписку из книг со времени открытия подписки на сооружение памятника, более чем за два года, какие и откуда высылались суммы на имя губернатора или в комитет, составленный на сей предмет из симбирских дворян. Получив через неделю подробную ведомость, я приказал секретарю Раеву[459] сделать против каждой статьи выправку и отметку и, таким образом, нашел до 28 тыс. рублей высланных, но еще незаписанных, из коих более чем на 5 тыс. рублей и бумаг не оказалось. Все сие сделал я тайно и без малейшей огласки. Казначей комитета помещик Языков, поняв всю важность и деликатность сего дела, в подробности объяснил мне начало и повод сооружения памятника, коему основание было положено в доме Д. Н. Блудова при содействии И. И. Дмитриева[460] и Д. В. Дашкова, которые с другими лицами подписались на 3500 рублей; но что страннее всего было, что и эта сумма не была еще выслана в комитет. В числе прочих жертвователей за полтора года находился фельдмаршал Сакен[461] на 500 рублей, и эти деньги не были еще записаны, и не дано в получении их ответа. Разузнав и устроив все это, я распорядился по первоначальной подписке деньги немедленно прислать с оговоркой, что сие упущено канцелярией. Капитал дошел при мне за 70 тыс. рублей, и комитет просил меня принять на себя звание председателя, на что я с разрешения министра с удовольствием согласился. Я предложил, было, о сделанных пожертвованиях и о продолжении подписки опубликовать в ведомостях, но об этом замолчали. С этого времени дело это приняло правильный ход и установилась полная отчетность.

Я нашел по канцелярии неутвержденных дел, представленных из уголовной палаты, до 200 и из уездных судов более 350. Между тем текущие дела требовали неупустительного исполнения, и я поставил себе за постоянное правило, чтобы текущих бумаг и дел отнюдь не задерживать и все резолюции класть собственноручно. Никто и никогда не видал в моем кабинете валяющихся бумаг, как это я видал почти у всех губернаторов, с коими имел вечные сношения. Дела же запущенные при (моем предместнике) Загряжском разрешил или утвердил все в продолжении месяца, посвящая для сего ежедневно 4 часа. Но к удивлению моему, в последних числах июля я получил от Перовского предложение об одном уголовном деле, которое более года было представлено палатой предместнику моему с выпиской для внесения в сенат, но куда поступило от него – палата не имела сведений. Дело сие отыскалось в канцелярии в кипе других запущенных бумаг, и, утвердя оное, сейчас же представил в сенат. Я спросил секретаря, нет ли у него еще подобных дел в канцелярии, он начал уверять, что таких более нет и что «это дело бог знает по какому случаю завалялось», тем не менее я и тут поступил, как с деньгами, – секретно спросил палату, и оказалось еще 28 дел, по году и по два лежащих без движения, коих следовало, с мнением губернатора, внести в Сенат. Опасаясь доставить Загряжскому неприятности, я решился сии дела представлять по три в неделю. Все шло благополучно, и я полагаю, что по письму Раева Загряжский, вероятно, хлопотал в Сенате, чтобы не делали запросов о таком промедлении.

Беспечность простиралась до такой степени, что, объезжая во время ревизии уездные города, в одном остроге я нашел арестанта, содержавшегося за членовредительство более полутора года. А решение его дела зависело непосредственно от губернатора, с личной его ответственностью за малейшее промедление.

Рассчитывая, что жена моя должна приехать в июне месяце, я пожелал ее встретить на пути, на границе Симбирской губернии, и как я не ревизовал еще уездов, где ей следовало ехать, то я, предваря о сем Перовского, испрашивал согласия его на мою отлучку. Тут он объявил мне, что он в свою поездку по удельным имениям был в тех местах, куда я собираюсь, и душевно сожалеет обо мне. Познакомившись с моим характером, он воображает, что я буду должен перенести в каждом присутственном месте от тех беспорядков, кои вкоренились в них и на которые недостает терпения смотреть равнодушно и трудно изыскать средства к устранению оных. Причем добавил, что в донесении моем государю о приеме губернии я, вероятно, опишу все это в подробности и, конечно, Загряжский не получит похвалы за свое управление. Я заметил Перовскому, что его замечание, с одной стороны, весьма справедливо, но касательно ссылки на Загряжского я опасаюсь, чтобы этим не навлечь на себя упрека, ибо вообще состав служащих в присутственных местах беден как в отношении количества, так и качества лиц и от этого дел везде накопляется множество. Но Загряжский все-таки более моего имел средств к управлению, ибо после его отъезда из Симбирской губернии образовалось новое удельное управление, которое более выгодным содержанием переманило и до сих пор переманивает к себе лучших по губернии чиновников и дельцов.

Получив дозволение отправиться на ревизию, я поехал в Ардатов, Алатырь и Кармыш, в уезде коего я встретил жену с детьми, и в Симбирск возвратился уже вместе с ними.

При ревизии присутственных мест в первом и последнем городе я нашел то же самое, что в Буинске и Корсуне, т. е. огромное накопление дел, упущение в формах делопроизводства и бедное устройство и содержание помещений. Но при внимательном рассмотрении регистров о делах не нашел ни одного важного уголовного дела, которое замедлилось бы ходом от местного исследования и суждения. В Алатыре же, как в земском, так равно и в уездном судах, нашел не только порядок, но даже утонченность оного. Комнаты опрятны, воздух чист; мебель не роскошная, но чистая и крепкая; журналы, описи, архивы – как следует. В уездном суде все сданные дела в архив, с форменными описями, связанные желто-черным шнуром, и налицо всего четыре дела неоконченных, за неполучением отзывов. Сии два суда Перовский ревизовал незадолго до меня.

Возвратясь в Симбирск и явившись к Перовскому, я объявил, что он доставил мне приятный сюрприз, обманув меня указанием на ужас беспорядков. Полагая, что я шучу, он не возражал мне, а только улыбнулся, но когда я стал ему рассказывать все, что я нашел в Алатырском уездном суде, он тотчас же припомнил – что все сказанное мной справедливо и сознался, что и этот суд, по всей вероятности, есть единственный в России! Но увы! Как часто суждения наши бывают поверхностны и опрометчивы. Желая поощрить чиновников, я поспешил представлением к министрам юстиции и внутренних дел о том, что нашел в Алатыре, и просил достойным награды, найдя удобным сослаться и на слова Перовского. Месяца через три судья получил орден, исправник и заседатели подарки, а секретари денежное поощрение, но несколько дней до получения известия о сих наградах я был вынужден действия Алатырского уездного и земского судов представить строгому рассмотрению уголовной палаты.

Здесь место объяснить принятый мною и постоянно соблюдаемый порядок в отправлении мною дел как в Симбирске, так впоследствии и в Витебске.

Со вступлением моем в должность губернатора, я вставал утром обыкновенно в 5 часов, но если предвидел более обыкновенного занятий, то в 4, а иногда даже и ранее. Это соображение делалось всегда накануне вечером. Часу в девятом я входил в кабинет суда; к этому времени вносились все полученные в течении дня бумаги и дела, подлежавшие моему рассмотрению или к подписи. Взгляд или предчувствие на предстоявшую мне работу действовали на меня так сильно, что как бы я поздно ни лег спать, что случалось иногда только за полночь, я всегда просыпался сам, в предназначенное мною время, иногда проспав не более двух часов. Не тревожа никого в доме, зажегши из лампады свечу, отправлялся в кабинет и там, засветя стоявшие на столе свечи, немедленно приступал к работе. Первоначально вскрывал я все пакеты и, прочитывая все бумаги вполне, на не требующих особых выправок тогда же излагал резолюцию, а на прочих – пером означая число и месяц, карандашом отмечал: «доложить». На важнейших пером прибавлял: «нужное», «весьма нужное»: у последних всегда загибал угол и откладывал особо, оставляя дела и журналы в конец. Потом подписывал изготовленные беловые бумаги, к коим, при обыкновенной данной резолюции, приобщались оригиналом и те бумаги, на коих делались ответы или давались разрешения, – а в случае бывших справок, влагали и самое дело, заложенное в том месте, которое указывало требуемую справку. Потом рассматривались и подписывались мною журналы губернского правления, приказы общественного призрения и строительной комиссии. Если изложения журнала не затрудняли меня в точном смысле суждения, или не казались мне сомнительными – я оные утверждал тут же. Но если встречал сомнение или неясность, я загинал на полулисте, где остановился, угол; карандашом подчеркивал то, что останавливало меня в утверждении и когда входил ко мне экзекутор с рапортом, то, приняв от секретаря журналы, он передавал их по принадлежности в те места, откуда поступали оные ко мне, а там уже, ко времени моего прибытия, советник или тот, кто заведовал отделением, приготовлял все дело, для взгляда моего, в случае, если бы я того потребовал. За журналами я рассматривал следственные дела, поступавшие из уездных судов, коих заключение почти всегда оканчивалось словами: «предать воле Божьей». Но здесь я неупустительно наблюдал за формами как приговора, так и первоначального исследования и малейшее отступление всегда дополнялось мною со всей изысканностью. В конце же я рассматривал дела, представленные из уголовной палаты и совестного суда. Первоначально прочитывал от первого до последнего слова выписку, а затем и самый приговор. Потом в каждом деле перелистывал следствие; дополнения и важнейшие статьи опять перечитывал и если ничто не казалось мне сомнительным или темным, на приложенном донесении надписывал: утверждаю, месяц и число. И, таким образом, как сих, так и уездных судов утвержденные дела на другой день сходили при заготовленных бланках. Если дело приносили на третий день, я непременно журил секретаря, ибо я вовсе не требовал, чтобы он сии дела вторично пересматривал; на те дела, которые по личному обзору моему требовали дополнения, я непременно, тут же чернилами, писал мои заметки, и по оным делалось исполнение, на что сроку я назначал не более трех дней. На тех же делах уголовной палаты и совестного суда, которые я хотя и находил полными, но в мнении моем, с их решениями, не соглашался – я тут же излагал со всей подробностью мое заключение, подчеркивая строки, на кои желал вывода из закона и, подписывая, требовал выписку, и только одни эти дела я требовал, чтобы секретарь вторично рассматривал сам и мне докладывала тогда же, когда приносилось к подпису моему предложение уголовной палате о доставлении выписки (то я всегда спрашивал его), не сделает ли он от себя каких-либо еще замечаний или, если не согласен со мною, то чтобы объяснил мне откровенно свою мысль.

В пять лет моего губернаторства ни одного разу не случилось мне слышать возражения. Когда дело поступало ко мне вновь с выпиской, я надписывал: «представить в Правительствующий Сенат с прежней резолюцией». На сие тоже давалось три дня сроку и когда вносили ко мне для подписи в Сенат донесение с выпиской, то всегда прилагалось и первое донесение. Я неотменно прочитывал в подробности выписку, заглядывал в свод законов, который, с делом вместе, всегда тоже вносился, и закладывались листы приводимых статей, и в четыре года, представя в Сенат более 50 дел, по обеим губерниям, в особенности при начале управления моего каждой, ибо когда применялись ко мне, то действовали с большей осторожностью, мне не пришлось ни одного раза, чтобы Сенат не утвердил моего мнения или сделал бы какое-нибудь замечание.

Сия утренняя работа продолжалась обыкновенно до 8 часов утра, к которому часу оставались не оконченными иногда только одни уголовные дела, а иногда захватывало и некоторое количество дел уездных судов. В 8 часов извещали меня, что жена встала и я шел к ней пить кофе. В это время секретарь входил ко мне в кабинет, собирал рассмотренные бумаги, и то, что уже подписано; пробегал те, у коих были загнуты углы и всегда подчеркнутые карандашом, каковых бумаг бывало по две, по три, но не помню, чтобы доходило до пяти. А когда я входил в кабинет для одевания, тогда он спрашивал о моих замечаниях на загнутые или докладывал то, о чем ему нужно было особое от меня разрешение. Одевшись, принимал я рапорты полицеймейстера, экзекутора, тюремного и больничного смотрителей, и затем мой кабинет был открыт уже для каждого нуждающегося в объяснении со мной. Ждать в передней или в приемной никогда и никого не заставлял: если докладывали мне о лице, заслуживающем личного внимания, в ту же минуту я приглашал его в кабинет. К незначительным просителям я выходил тоже тотчас, для чего строго от меня было приказано, чтобы и самый простой проситель никогда не стоял бы на крыльце, а немедленно вводим был в покои. Со всеми просителями я объяснялся приветливо и ласково. Прошений на простой бумаге не принимал ни от кого, кроме тех, кои, объясняя мне замедления своего дела в губернском правлении, просили моего особого на то внимания; от таких я брал записки и на простой бумаге. Поданное просителем прошение я лично и при нем всегда прочитывал до конца. Случалось читать по 4 листа мелкого почерка и вдруг я находил, что проситель до меня не обращался еще к нижним полицейским управлениям, в таковом случае я всегда отказывал первоначально на словах, возвращая тут же и прошение; но при малейшем настоянии, делал пометку на просьбе: «передать в губернское правление» и там неупустительно приказывал возвращать прошения, со взысканием за гербовую бумагу. Этим способом я избегал излишней назойливости просителей, что замечательно в особенности по Витебской губернии, где евреи, при малейшей потачке, не дадут начальнику вовсе покоя. Если в числе пакетов попадалось мне безымянное письмо или донос, как бы важен он ни был, прямого хода никогда не давал, а надписывал всегда оставить без внимания. Но под рукой на дело обращал особое внимание и но оному, буде нужно, действовал.

В губернское правление я ходил непременно каждый день в 12 часов и не позже первого часа, а в другие отделения управления губернии оттуда уже и только тогда, когда предстояла в том особая нужда. По прибытии моем туда, перед моим стулом, лежали уже не пропущенные мною журналы и по заметкам моим я обращался с расспросами к тому лицу, которое занималось этим делом. Большей частью вопросы заканчивались простым пояснением и журнал подписывался тут же. Иногда, но весьма редко, не соглашаясь с мнением того советника, который вел дело, я требовал мнение других его сотоварищей и слушал, при разногласии, их диспут. Если производитель дела настаивал на своем мнении, я тут же брал дело, перечитывал спорные статьи, соображал законы и, или соглашался с мнением делопроизводителя, тогда спрашиваемого, не хочет ли протестовать подписывал, или в противном случае предлагал, занесенную уже по журналу резолюцию – уничтожить, а записать мое личное предложение к исполнению, предоставляя без сердца, на волю каждого, протестовать против моего предложения. Замечу здесь, что мне в четыре года один раз случилось видеть протест против себя исправляющего должность Витебского прокурора, но я протест его оставил без внимания, а он не осмелился его повести далее, как бы это надлежало по закону. По тем делам, по коим подавались мне записки для напамятования, я в тот же день неупустительно требовал дело, пробегал его по листам в присутствии, убеждал советника к ускорению и дело велось осмотрительнее.

В частном обращении моем, как губернатор, я не дозволял себе ни с кем и никакой фамильярности. Из составленных мною знакомств в Симбирске и в Витебске я назову – в первом только генерал-майора Ивашева и князя Баратаева, у которых в доме я бывал иногда без предварительного приглашения, а в последнем т. е. в Витебске, решительно ни у кого. Всякого помещика и чиновника, делавшего мне честь предварением в знакомстве, я удовлетворял тотчас же контрвизитом и приглашал, один раз навсегда, посещать меня, когда угодно, но в особенности в объявленный день, который постоянно, на неделе, назначен для вечерних у меня собраний. Значительным людям делал особые визиты в день их семейных праздников, а другим только в праздники Рождества Христова и Светлого Воскресенья. В эти праздники, я не обходил уже ни одного лица, никогда не разбирая визитных карточек или записок о приезжавших ко мне в первый день. На другой день, по порядку домов, объезжал всех и тех, которые были и не были у меня. О делах и об начальниках моих никогда и ни с кем не разговаривал, кроме тех лиц, до которых те дела относились. Если встречал кого либо из молодых людей, по легкомыслию начинавших иногда знакомство (выражусь откровенно): «нахальством», останавливал на первом шагу холодностью и сухим приемом, а в случае настойчивости резко и даже повелительно останавливал, не взирая ни на род, ни на состояние.

В переписке моей никогда не начинал никакой ссоры и первую неприятность, мне нанесенную, всегда относил к неумышленности, возражал с вежливостью, показывая даже, что оную не замечаю. Но за повторением (увы! к несчастию!), платил утонченной взаимностью, а сие наделало мне множество недоброжелателей между лицами, занимавшими важные посты в государстве. Разбирая всегда лично переписку, при довольно свежей памяти и привычке к делопроизводству, я весьма скоро ознакомился со служащими в обеих губерниях и даже с почерком каждого из них и это иногда давало повод к необыкновенному направлению дела. Сему пример поставлю случай по Алатырю.

Выше сказал я, что я сделал представление о наградах членов обоих судов уездного и земского, как недели четыре после того, получаю следственное дело из уездного суда, о пропаже без вести в селе Астрамедовке, имение генерала Бибикова, во время бывшей там ярмарки, одного винопродавца. Дело сие, как можно было видеть по числам, поступило из земского суда в уездный на рассмотрение дня за три или за четыре до ревизии сих мест Перовским. По следствию привлечен был к оному один из обывателей Макарьевского уезда, Нижегородской губернии, и по этому поводу, в тот же день, когда приехал Перовский в Алатырь, дело выслано на дополнение в Макарьевский уездный суд. Так и отмечено в регистре, так было видно и в мою бытность на месте. Но потом опять оно возвратилось, как не подлежащее рассмотрению в Макарьеве, в Алатырь, и уездный суд, как видите, решил: «Происшествие сие за неясностью предать суду и воле Божьей».

Первое, что мне кинулось в глаза, при рассмотрении сего дела, основной рапорт сотского о происшествии. Я заметил, что он был писан рукой писца исправника, потом числа отсутствия дела, недостаток некоторых бумаг, а главное что при следствии не отыскан один из обвиненных, проживавший в то время в Алатыре, поверенный откупа, с отзывом, что будто такового лица и при откупе никогда не находилось, тогда как я, дней за пять пред тем, имел от того же лица бумагу по откупному делу, только по другому уезду.

Сообразив все сие, я сделал числом девять заметок. Экстренно, ночью, отправил на место уголовных дел стряпчего, поручив ему, немедленно, по заметкам моим, сделать на месте справки, начать доследование и каждую неделю два раза доносить мне что откроется и за чем остановилось дело. С первого шага, стряпчий открыл, что виноторговец не просто пропал без вести, но в драке с поверенным, которого будто бы не было никогда при откупе, получил сильный удар штофом в голову. Но что с ним сделано после этого, он, по множеству прикосновенных лиц, не мог обстоятельно еще дознать. Сотский рапорта в земский суд вовсе никакого не подавал, а писан оный в полиции, под диктовку исправника; лицо, прикосновенное к делу, из Макарьевского уезда, вовсе не подавало причины дело сие сдавать в тамошний уездный суд; переписка Алатырского уездного суда с Макарьевским вся из дела вынута, как будто и вовсе никогда не существовала; поверенного отыскали – одним словом дело завязалось важное. Наконец, стороной, узнал я, что со стороны откупа начались хлопоты. Уголовных дел стряпчий подпал сильному искушению: родственники пропавшего сами стали заминать дело и оно вновь запуталось до такой степени, что по приведении оного к окончательному следствию, мне ничего более не оставалось делать, как передать дело и всех прикосновенных к оному рассмотрению уголовной палаты, ибо сильное настояние с моей стороны, по случаю успокоения родственников убитого, конечно было бы принято, с неблагоприятной стороны, за утеснение. Впоследствии частно писал мне об этом Бибиков и через него я получил подтверждение дошедших до меня слухов, но дело уже находилось в Палате и решено после меня. Сам содержатель откупа секретно объяснил мне, что виноторговец умер от побоев, но родные то скрыли, и удовлетворены денежной суммой, что драка произошла в пьяном виде, зачинщиком был покойный; он был холостяк, а поверенный – человек с огромным семейством. Тайна сия, переданная мне как на исповеди, не могла уже быть принята к сведению, да и не было повода к раскрытию нового следствия.

В доказательство того, что весьма часто начальник губернии, при самых чистых и благонамеренных распоряжениях, может навлечь и иметь для себя неприятности, приведу здесь еще один случай. Выше сказал я уже, что в год, в который я прибыл в Симбирск, все лето продолжались непрерывные дожди, наконец, в последних числах августа, проведрило. В один день, в передней, я нахожу около тридцати человек мужиков, явившихся ко мне из Сызранского уезда, верст за триста от Симбирска, с жалобой на своего помещика (не упомню фамилии), что он с ними жестоко обращается и что после стоявшей непогоды, когда стала ясная погода, он не дозволяет им убирать собственных полей, а употребляет их, общим сгоном, лишь для уборки своего хлеба, в домах не позволяет оставаться даже больным женщинам, а что у одной, от вынужденной работы, от усиленных трудов и наказаний, умер уже грудной младенец. Все явившиеся мужики, как на подбор, годились в рекруты. Приняв в соображение отлучку их в удобное время из-за такого дальнего расстояния, их свежий вид, чистоту и опрятность одежды, я не мог вывести иного заключения, что тут кроется какой-нибудь умысел. Спрося каждого из них отдельно, когда, сколько и каким образом помещик его наказывал и, получив утвердительное показание от одного, я спросил: давно ли?

– Дней пять назад.

– А больно?

– Очень жестоко!

– Раздевайся, – на теле не было и следа от недавнего наказания.

Призвав полицеймейстера, я приказал показание крестьян записать в подробности, а объявившего себя наказанным, немедленно, при полиции, в присутствии прочих, наказать розгами и в тот же день отправить их к помещику, с двумя жандармами, рассчитав переходы по 25 верст в сутки, без растагов. А как ими был сделан извет в уголовном происшествии, то хотя оному я и не мог дать веры, но почел себя обязанным дело сие исследовать в форменном порядке. Справившись с законами и с предшествовавшими примерами, я почел не только возможным, но даже должным, возложить заботу сию на уездного предводителя Сызранского уезда Б-ва, и в самых приличных и вежливых выражениях поручил ему это дело, оговоривши произвести оное «при уездном стряпчем», вовсе не предполагая, чтобы выражение сие могло бы служить поводом или мыслью к личному оскорблению Б-ва. Но к удивленно моему, в тот же день, приехав ко мне, он объявил, что считает себя оскорбленным подобным выражением в бумаге и если я хочу предоставить ему сие дело, то чтобы я уволил его от участия с ним стряпчего. Сколько я ни старался успокоить его, доказывая, что и цели я не мог иметь к огорчению его, он упорно стоял на своем. Впоследствии я узнал, что у него были какие-то личности со стряпчим, чего он не хотел мне открыть. Стараясь сблизиться с Б-м в понятии моем о его и моих обязанностях, я счел нужным обратиться к посредничеству губернского предводителя дворянства, генерал-майору Григорию Васильевичу Бестужеву[462] (брату управляющего удельной конторой). Но как я был поражен его отзывом, что и он находит выражение «при уездном стряпчем» для предводителя неприличным, основываясь на том, что он очень хорошо и сам понимает значение сего слова, ибо на службе состоял при дивизионном начальнике. Как я ни уверял г. Бестужева, что я, как начальник губернии, все мои распоряжения произвожу при прокуроре, подлежу его контролю и не только не считаю этого оскорбительным, но, напротив, спасительным как для себя, так и для тех, к кому относятся мои действия, но все было тщетно. Бестужев и Б-ов стояли на своем, чтобы уничтожить слово «при» и заменить его приличным с.

На другой день Б-ов отозвался, что он не может принять на себя данного поручения, ибо в законе ясно сказано, что не следует возлагать на предводителя других дел, кроме тех, которые буквально там поименованы. Хотя в одной статье сказано, «что дело, касающееся собственно защиты дворянина, может быть возложено на предводителя», но делать было нечего с упрямым! Я предложил губернскому правлению возложить сие дело на одного из состоящих при мне чиновников для особых поручений, а поступок Сызранского предводителя дворянства, через посредство мое, передать на распоряжение г. министру внутренних дел и все сие было сделано без украсов, скромно, в самых вежливых и благонамеренных выражениях. Сделав сие распоряжение, я должен был ехать на ревизию в Заволжские уезды. В Ставрополе получаю вдруг с нарочным письмо от губернского предводителя, в котором он пишет ко мне, что крестьяне, (указывая, чьи именно), соседи тех, которые приходили ко мне жаловаться, видя безнаказанность их поступка, начинают волноваться, а потому он просит меня то поручение, которое я хотел возложить на Б-ва, поручить ему, тем более сие удобно, что он на днях уезжает в свое имение, лежащее в тех же местах.

Так как распоряжение мною уже было сделано и проволочка произошла, как видно, не от моей вины, а от господина Б-ва, то я не нашел нужным переделывать то, что уже было мною сделано, а с тем вместе, желая удостовериться полицейским донесением, как велико в справедливости опасение губернского предводителя, я отправил от себя тоже нарочного к исправнику, который через день представил мне подписки и того помещика, на которого заносили мне жалобу, так и от того, на которого указывал Бестужев, что следствие уже начато и идет весьма покойно; первые крестьяне образумились и сожалеют о своем проступке, во всем уезде все покойно: казалось бы – и делу конец! Как вдруг, возвратясь в Симбирск, я застаю предложение министра по департаменту исполнительной полиции, подписанное вместе с министром директором Жмакиным, бывшим до Загряжского в Симбирске губернатором, упрекающее меня, что я поступил неправильно в отношении Сызранского предводителя.

Чистый в чувствах моих, со вниманием вникая в смысл закона, я сильно огорчился такой, по мнению моему, несправедливостью ко мне. В оправдание свое я выписал буквально статью закона, дополнив последующим отношением ко мне Бестужева и донесением исправников, прежде бывших при губернаторе Жмакине, по подобного рода делам; выписавши два предложения о производстве дознания предводителями при стряпчих – указал, что Жмакин, подписавши вместе с ним мне выговор, прежде был одного со мною мнения о статьях закона, но действовал только грубее и резче моего, а потому прошу его разрешить мое недоумение. В ответ на мое донесение, министр усумнился утвердительно согласиться на мое разъяснение закона, но деликатно повторил, что он остается при мнении, что удобнее было возложить следствие, мимо предводителя, на другое лицо, но вместе с тем приложил в копии отношение свое к губернскому предводителю, в котором просит он сообщить г. Б-ву, что, оставаясь недовольным отказом г. Б-ва, мне сделанным, он утвердительно может удостоверить его, что если он дорожит репутацией своей по службе, то чтобы всячески старался бы сблизиться с тем справедливым начальником, какого теперь имеет Симбирская губерния, чем, конечно, заслужит он и его, Блудова, личное уважение.

В том же самом году составилось в Петербурге 2-е страховое от огня общество.[463] В каждую губернию были высланы губернаторам по 400 акций, для раздачи желающим, с ограничением выдачи на одно лицо не более 50 оных. В тот же самый день, когда принесли мне с почты акции, поступило ко мне более 20 требований от желающих, из коих каждый просил ровно 50 для него. Вместе с оными, я получил через почту письма от министра юстиции Дашкова, от статс-секретаря Танеева, от директора департамента исполнительной полиции Жмакина и еще от четырех значительных лиц из Петербурга, выслать им непременно по 50 акций, с предварением меня, что я окажу им этим очень важную услугу. Видя невозможность удовлетворить всех и каждого из них, я прехладнокровно распорядился известить через полицию письменными отзывами, что раздачу акций я назначаю произвести ровно через два месяца и в определенное время, определил уравнительное число на каждого, от кого получится до того времени требование, и просил, если кто желает взять акции, то чтобы распорядился к назначенному времени выслать деньги на то число, которое придется для него. По общему соображению требований, приходилось на каждого не более четырех акций, а потому тем, кто просил менее, я выдавал столько, сколько просил, а прочим никому более четырех. На шестнадцать акций по расписанию не выслались деньги и я бы имел полное право всех их оставить за собой, но, опасаясь укоризны, я еще дал сроку две недели для разобрания и сих шестнадцати. Распоряжение сие я предварительно представлял Блудову, и мне приятно было видеть, что, по возникшему от некоторых губернаторов вопросу о затруднении в равной степени удовлетворить требования, мое распоряжение, хотя без указания на меня, было поставлено в пример прочим.

Губернский предводитель Бестужев просил моего распоряжения о необыкновенном созыве, для дворянских дел, дворянства. По праву, указанному для меня в законе, я удовлетворил его желанию. Съезд был назначен в декабре месяце.

Когда съехались дворяне, то Бестужев предложил мне, чтобы дворянство, первоначально собравшись в своем доме, предварительно отправилось в церковь для молебствия и потом, чтобы я прибыл в дом дворянства, для открытия собрания, но я твердо объявил ему, чтобы без малейшего изменения был бы соблюден порядок, указанный в законе для обыкновенных трехгодичных собраний. Это, кажется, не совсем понравилось Бестужеву, не ему лично, а некоторым из окружавших его доверенных, которые находили в этом личный мой каприз.

Но я настоял на своем. В назначенный для собрания день, прибыли ко мне в дом депутатами два предводителя и два депутата для приглашения. У дверей залы встретили меня губернский и остальные уездные предводители, и я церемониально был введен в залу. Став у портрета государя императора, я прочел предложение мое дворянству о причине созвания оного и открыл заседание собрания. Сие предложение заключало в себе в краткости повод и мнение мое, что каждый по сердцу своему чувствует важность своего призыва, и в заключение, что я почитаю себя счастливым, что государь предоставил мне право в сей торжественный день для дворянства непосредственно явиться в кругу оного и вместе с ними принести в храме Господнем моление за благодетеля нашего и отца! При сильном внимании, когда я читал речь, я несколько оробел, но когда кончил, прибавил:

– Прошу простить, господа! Я оробел! Но это случилось впервые в жизни моей. Вините ваше ко мне внимание!

Выходка эта, видимо, всем понравилась. Сей же час послание мое пошло переходить из рук в руки и, после молебна и обедни, все присутствовавшие дворяне удостоили прибытием ко мне в дом с благодарением. Тут я познакомился более нежели со 150 дворянами, которых я прежде вовсе не знал, иначе как по записке Жмакина, но оттенял мое внимание к каждому, показывая, что я заочно знаю каждого! В сей день я чувствовал себя то глубины души растроганным, подобно тому, как буду иметь случай говорить о последнем свидании с симбирском дворянством.

Здесь еще упомяну одно лично лестное для меня обстоятельство, о котором рассказывал мне Жемчужников, бывший тогда Санкт-Петербургским губернатором, когда я был переведен в Витебск. Действительный тайный советник И. И. Дмитриев, известный поэт, бывший министр юстиции, симбирский помещик, которого Блудов иначе не называл, как своим покровителем и образователем, при Жемчужникове сказал Блудову:

– Скажи, пожалуйста, Дмитрий Николавеич, что вы с нами делаете? Давно в Симбирске не было губернатора, наконец Бог послал нам одного в Жиркевиче, а вы распорядились и этого опять у нас отняли!

NB. В зале симбирского дворянского собрания, с высочайшего соизволения, находятся портреты Дмитриева и Карамзина.

Часть XXV

Ревизия присутственных мест в уездах. – Попытка к введению общественной запашки у лашман. – Приезд князя Лобанова-Ростовского. – Моя поездка к лашманам. – Покорность татар. – Запашка. – Запрос князя Волконского. – Наказание виновных. – Приезд статс-секретаря Николая Михайловича Лонгинова. – Княжна Тамара. – Приготовления к приему императора Николая. – Назначение меня губернатором в Витебск.

Ревизуя уездные присутственные места по Симбирской губернии, я находил везде, большое скопление дел, бедность в устройстве наружного, а еще важнее, бедность в составе и качестве служащих по выборам и по набору, на малых окладах жалованья. По Симбирской губернии так мало было желающих служить по выборам, что на подобные должности всегда являлись лишь «особые желатели» из личных видов и им-то одним доставалась в удел сия часть. В пример поставлю симбирский земский суд. Я ревизовал оный через месяц после выхода Перовского. Прибыв туда по утру в 8 часов, я потребовал регистр следственных дел по уголовной части (по гражданским искам много не бывает дел). Мне подали тетрадь дестей в восемь бумаги. Здесь заключались дела: о пропавшей овце и о клочке вырванной бороды, об насилии и об зажигательстве. Число дел простиралось вообще до 3800, с пометками в начале и в конце: писано туда-то такого-то числа, повторено еще такого-то и такого-то, но сия статья записки никогда не доходила до последней отметки, а заключалась всегда «передать для исследования такому-то заседателю». Регистр сей читал я от начала до конца, ровно до 4 часов пополудни. Между тем, как я занимался уже более восьми месяцев, лично, рассмотрением накопившихся до меня дел, а равно и при мне поступивших, то не мудрено, что я тотчас заметил, что в сем регистре множество записано таких дел, о которых не только следствия, но даже и решения совершенно покончены, а другие, по лености к рассмотрению регистра или по неопытности, только при повременных повторениях начальством о скорейшем окончании, вносились по несколько раз под другими номерами, так что одно дело попалось мне записанным шестнадцать раз! Указав все это на месте исправнику и заседателям, как настоящим, так и отрешенным по воле Перовского, я приказал секретарю весь регистр поверить, от первого до последнего номера, и переписать в новый регистр те дела, которые, действительно, еще не окончены. Сроку я на сие не назначил, ибо и определить было нельзя, но я потребовал, чтобы секретарь аккуратно каждую субботу в 9 часов являлся ко мне с новым регистром для моего усмотрения. В первую субботу я нашел, что из 300 дел или более, вписанных и числившихся по старому регистру, неоконченными оказалось всего девять, на второй неделе из 600 – с небольшим 20, и так пошло до конца, разумеется, чем ближе по времени к настоящему, тем число нерешенных дел прибавлялось. Но, кажется, секретарю работа эта показалась тягостной или лишней. На четвертой неделе, в числе записанных им в регистр вновь дел, я усмотрел два, только что мною решенные. Показав ему на них, я просто схватил из угла трость и, подняв к ужасу сего господина, медленно сказал:

– Губернатор принял на себя обязанность повытчика, а секретарь и тут не захотел быть только настоящим ему помощником.

Но дело обошлось одной лишь угрозой. Регистр наш сократился с небольшим до 800 номеров. Призвав обоих гг. исправников, спросил я старого:

– За что отрешен Перовским?

– За большое накопление дел.

– Но вы видите, что теперь мной открыто дел не так много, почему же вы не приняли мер?

– Что делать, ваше превосходительство! Наше дело заключается чтобы ехать в уезд с Флиге (жандармом), с Бестужевым или исправлять дороги! А поверять секретаря не имел сам ни одной свободной минуты!

И то справедливо…

Милостивые государи! Дайте средства, устраните личности и тогда уже судите, отрешайте и взыскивайте! Я не спорю, что есть злоупотребления и что они велики. Но требовать, чтобы вовсе злоупотреблений не было, решительно невозможно! Смотрите всегда справедливым взглядом; если преемник лучше предшественника, благодарите искренно его за это и безвременно опасайтесь упрекать и взыскивать, но старайтесь поощрять. Это одно только может хотя несколько исправить старое, а уничтожить решительно невозможно. Я держался правила, при вторичной и последующих ревизиях присутственных мест, пожуривши за упущения, всегда спрашивать начальствующих:

– Я вас теперь бранил за то, что нашел, но, быть может, я не видал того, что вы улучшили в этот промежуток времени. Укажите. – И если мне указывали, всегда взвешивал улучшение против запущения и старался поощрять видимо старавшихся служить правдой. Там, где находил я архивы вовсе не существующими, я не требовал, чтобы к будущему моему приезду они были совершенно образованы, но настаивал, чтобы положено было начало разбору старых дел и чтоб новые складывались уже в совершенном порядке, – и впоследствии находил оные если не вполне совершенными, то, по крайней мере, имеющими хотя несколько пристойный вид. Производители дел, хвастая мне сим, сами уже охотнее занимались сим делом и вперед само по себе все подвигалось к улучшению.

Удельное начальство сделало большую ошибку, приняв казенных крестьян под свое ведомство. Оно распорядилось немедленно привести в известность их земли через служащих землемеров и в том же году завело общественную запашку, принесшую важнейшую пользу для управления. Если бы это было сделано тогда и в отношении лашман, оно конечно бы принесло такую же пользу, при всей предполагаемой неудобности к оному, по случаю принадлежавших, на правах собственности, лашманам земель. Но департамент, приведенный в сомнение, донесением Бестужева о первом неповиновении лашман, первоначально думал, в этих селениях, общественной запашки не вводить. Когда же Перовский усмотрел, что я с лашманами, по упомянутому происшествию, справился без особых усилий, он предложил Бестужеву попытаться, нельзя ли и их земли также привести в известность, в общей сложности, при каждом селении, не употребляя к тому казенных землемеров, а только посредством сельских властей и употребляя к сему не межевые цепи, а просто веревку. Предположение сие началось приводиться в исполнение в конце лета, перед самым отъездом Перовского из Симбирска. Лашмане согласились на сие без сопротивления, но между ними начались уже различные толки:

– Отчего в удельных деревнях меряют землю чиновники, а у них старосты, сотские и десятские?

Слухи о сем дошли и до Перовского, а он, уезжая, сказал Бестужеву:

– Это я предоставляю вашему личному благоразумию; но предваряю вас, что если вы устроите мне запашку и у лашман, то нет награды, на которую вы не имели бы права в глазах моих и князя Волконского, и я обещаю вам все, что вы сами себе пожелаете!

Обмерение лашманских земель производилось целую осень, а в декабре Перовский, приехав в Казань, вызвал туда к себе Бетужева, который объявил, что дело идет успешно и дал слово, что весной у лашман будет введена запашка. Перовский приказал ему войти с представлением о сем предположении, и Бестужев в последних числах декабря представил о сем в департамент, а сей последний, разрушая положительно множество других статей, вошедших в то же представление, относительно введения запашки, отвечал: «на предположение ваше ввести весной и у лашман общественную запашку, если не предвидится особого затруднения, департамент изъявляет свое согласие».

По губернии уже пошел слух, что лашмане об этом толкуют. Мне не оставалось ничего более, как выжидать, не смыкая глаз, и быть вообще наготове. В первых числах апреля я узнал, что в одном лашманском селении, когда стали нарезывать землю для запашки, один удельный чиновник едва успел уехать от происшедшего при том волнения, и Бестужев сам отправился на место.

21 апреля является ко мне сам Бестужев и объявляет, что за 95 верст от Симбирска, в одной лашманской волости, произошло возмущение: департамент предписал ему учредить общественную запашку, крестьяне не повинуются,[464] прогнали его помощника, да и он лично не мог успеть их образумить, а потому просит меня в настоящем случае оказать ему содействие, дав, сколь можно, сильнейшую военную команду в его личное распоряжение. Выслушав Бестужева, я заметил, что он все еще что-то от меня скрывает, я просил его войти ко мне отношением на бумаге. Он тут же вынул отношение и передал его мне. Бумага начиналась следующими словами: «Вследствие высочайшего повеления о введении в лашманских селениях общественной запашки,…» и заключалась требованием о командировании на место двух рот гарнизонного батальона и 25 конных жандармов. Объявя, что я сделаю мое распоряжение, в ту же минуту приступил к предварительному приготовлению, но, образумясь, что лашманские земли, как их собственность, не подлежат прямому ведению конторы, я решился истребовать от Бестужева копию с того предписания к нему его начальства, в котором указано «высочайшее повеление». Бумагу сию из предосторожности я велел приготовить у себя в кабинете и отправил под большим секретом к Бестужеву. На откомандировку команды все бумаги были уже готовы, но я ожидал его ответа. Прошел день, я сделал повторение моего требования – ответа опять нет! Повторил другой раз. Получаю отзыв от помощника управляющего удельной конторой с приложением выписки некоторых статей представления Бестужева, сделанного им в декабре месяце, и список с отзыва последнего, где, как я выше сказал, разрешение о запашке сделано условное. Видимо, что «о высочайшем повелении» нигде не упоминалось. В заключение же своего отношения помощник управляющего писал, «что сам управляющий выехал для обзора удельных имений по уездам, но куда – ему неизвестно». Признаюсь, обстоятельство сие сильно меня встревожило и привело в недоразумение. Через час дошли до меня слухи, что Бестужев ускакал в Петербург, но я этому никак не мог дать веры. Пригласив к себе штаб-офицера корпуса жандармов Стогова, я просил его немедленно отправиться на место, в ту волость, где произошло неповиновение, дав строжайшее предписание буинскому исправнику по сему предмету поступить в непосредственное сношение и под начальство Стогова, а сам решился ожидать от них обоих донесений. Между тем отнесся настоятельно, чтобы меня известили, где находится Бестужев, ибо я имею необходимость в личных своих с ним сообщениях, на что помощник повторил отзыв о своем неведении, куда девался его начальник, и другой бумагой извещал меня, что до сведения конторы доходят слухи и даже получено донесение из одной волости, собственно удельной, по секрету, что и там начинается волнение, ибо удельные крестьяне, видя потворство губернского начальства лашманам, тоже думают сами отказаться от своей запашки; а из лашманских селений, куда были командированы удельные чиновники, управлявший конторой призывает оных выехать.

В тот же день я получил новое уведомление из конторы, что оной получены донесения из уездов Ардатовского, Алатырского (по тракту на Петербург, куда, можно было, по слухам, считать, отправился Бестужев, хотя сие казалось и невероятным), а главное из Курмышевского, что и там лашмане оказывают сопротивление и между удельными крестьянами начинается волнение.

К вечеру пришли донесения от Стогова и от буинского исправника: оба они, в особенности первый, с большой подробностью писали ко мне, что по прибытии на место нашли большое сборище лашман при волостном правлении, толкующих о последних распоряжениях удельного начальства, но без шума и без особенного волнения. Когда Стогов спросил их, для чего они собрались и о чем толкуют, старейшие из них согласно объявили, что в волостное правление был получен сначала приказ из конторы, что государь велел, чтобы у лашман была у всех общественная запашка, потом приказ этот взят обратно, а прислали другой, где уже не сказано, что государь велел, а сказано, что от начальства приказано, чтобы в некоторых только деревнях произвести запашку, а о других сказано, что как у них земли собственные, то представлено о том опять начальству. Что они этого распоряжения не понимают! Если у лашман должна быть запашка, то почему не во всех деревнях вообще, а только в некоторых, и поставляли в пример, что в той деревни, где волостное правление, запашка приказана, а та деревня, в которой голова начальник волостной избы, запашки делать не будут. К ним приезжал сперва какой-то удельный чиновник, и хотя они просили его растолковать им это дело, но он требовал, чтобы они только повиновались, начал их бить и стращать! Само собой разумеется, что тут произошел ропот, ведь не всякого удержишь, особенно кого бьют безвинно. Глупые стали делать угрозы, и тот чиновник уехал. Приехал сам Бестужев, которого иные и в глаза не знали и верить не хотели, чтобы это был их начальник; он приехал в каком-то красном кафтане и ермолке, закричал на крестьян, приказал принести розог – все разбежались, и ему даже грубости было делать некому. Если же государю угодно, чтобы у них была запашка, они все покорны воле государевой, но пусть им объявит это господин губернатор, и они готовы снести свои дома и на местах жилищ будут пахать, если это будет приказано!

Сверх сего Стогов и исправник писали, что, как по всему заметно, это, видимо, одно только недоразумение, а не умышленное волнение и что, по мнению их, для усмирения крестьян войска не для чего посылать, но если пришлют, хотя небольшую команду, то ни за что не могут ручаться и в таком случае просят меня лично прибыть на место. Сверх того Стогов приложил две записки, копии с обоих приказов удельной конторы, из которых одну записку подал ему какой-то крестьянин, а другую он приказал списать в волостной избе.

Видя, с одной стороны, ошибочность распоряжений удельного начальства, а с другой – явный злой умысел Бестужева все сие происшествие, так сказать, взвалить на мою голову и на земскую полицию, я немедленно в подробностях донес с нарочной эстафетой министру, приложив в подлинниках все присланные ко мне требования и сведения, списки с моих отзывов и предписаний, приняв из осторожности за правило, на первых бумагах помечать число и час получения, а на последних подобным образом означал время отправления; это самое, без опущения, означалось и на копиях. Я приложил также основное отношение Бестужева, что земли лашман не подчиняются его направлению. В заключение просил меня снабдить высочайшими повелением, чтобы общественную у лашман запашку ввести во всех селениях без исключения, и ручался головой моей за исполнение. А между тем, зная уже по опыту, что при подобных обстоятельствах посылка на первых порах малой команды не только бесполезна, но даже может быть вредна, я решился через губернское правление указами предписать исправникам действовать с осторожностью, и это было поводом хотя к самому деликатному, но все-таки замечанию, которое я получил в частном письме от министра внутренних дел вместе с окончательным по закону разрешением, которое находится в бумагах моих. При подобных обстоятельствах всегда бывают различные толки в народе и в публике, так были и тут. Но вообще все дворянство и чиновники удивлялись моему молчанию и спокойному виду. Нарочные скакали из одного конца в другой беспрестанно; переписка моя шла прямо из кабинета и в большой тайне. Между прочим, один из значительных помещиков объявил мне, что узнал наверное, что Бестужев отправил в Оренбург эстафету к тамошнему военному губернатору Перовскому, требуя войско! Я улыбнулся, почитая сие, равно как и побег Бестужева, выдумкой; каково же было мое удивление, когда неделю спустя от начала всей передряги мне привезли «Московские Ведомости», где напечатано, что Бестужев приехал в Петербург (воспользовавшись подорожным бланком) и через десять дней явился ко мне адъютант генерала Перовского, приехавший из Оренбурга, адресуясь ко мне словесно, на который пункт следует направить войска, требованные управляющим удельной конторой и которые генерал его распорядился уже выслать? Без преувеличения озадаченный таким вопросом, я спросил адъютанта, имеет ли он с собой высочайшее повеление, что Симбирская губерния подчинена генералу Перовскому? И получил ответ, что он ко мне никаких бумаг не имеет. Я отвечал ему, чтобы он донес своему генералу, что в его войсках нимало надобности не вижу, а если они нужны Бестужеву, то чтобы он сам отыскал его где хочет. Потом я ласково пригласил его в кабинет и подробно рассказал ему все, что следовало ему сообщить генералу Перовскому. Донес об этом Блудову, но тут же спохватился, что если я напишу, что Перовский уже распорядился высылкой войска, то они или мне не поверят в такой безрассудности, или после откажутся от слов, а потому я решился написать просто, что Бестужев требовал войско, а я сказал, что оно не нужно! Мера эта впоследствии оправдала мою осторожность.

Бестужев до высылки ко мне копии с разрешения департамента на счет запашки прислал бумагу, в которой написал, что, не видя с моей стороны немедленного удовлетворения его требования о присылке на «место возмущения» военной команды, он настоятельно требует моего содействия, чтобы силой власти заставить упорствующих повиноваться, и между прочим приложил при сем список 27 возмутителям, прося распорядиться задержанием оных впредь до разрешения его начальства. Этот список я отправил к буинскому исправнику, который, объявив оный обвиненным, убедил их отправиться ко мне, что они без малейшего возражения исполнили. Когда же они прибыли в Симбирск, я обнадежил их моей защитой, но добавил, «что до государева решения я должен их задержать», и они все преспокойно отправились в полицию, где им отвели два покоя и приставили для надзора за ними десятского. Разумеется, что и это все вошло в мои донесения.

Ровно через две недели поутру, в 9 часов, получаю я через эстафету от министра внутренних дел предписание, в котором сказано, «что князь Волконский объявил ему монаршую волю: первое – у лашман без изъятия ввести запашку; второе – по требованию управляющего удельной конторой задержать тех бунтовщиков, которых он укажет и, наконец, третье – предоставить в распоряжение Бестужева воинскую команду, которую он требовал; вместе с сим пришло и то письмо ко мне от Д. Н. Блудова, о котором сказано выше. Само собой разумеется, что я тотчас же приступил к выполнению того, что было приказано. В 10 часов полицеймейстер донес мне, что Бестужев вернулся, но сам он ко мне не являлся, а вечером, в 10 часов, когда я уже лег спать, меня разбудили и доложили, что из Санкт-Петербурга приехал генерал-адъютант князь Лобанов-Ростовский[465] и остановился в гостинице. Я осведомился, не спрашивал ли он меня к себе; когда сказали нет – преспокойно уснул и встал по обыкновению поутру, в 5 часов.

Прежде всего я занялся отправлением через нарочных накануне приготовленных бумаг, а в 7.30 отправился на квартиру к князю Лобанову-Ростовскому, но когда подъехал к воротам гостиницы, навстречу выбежал лакей и объявил, что князя нет дома, он очень рано вышел куда-то со двора. Это было, однако же, несправедливо, князь был дома, но не принял меня из деликатности, по-видимому, чтобы меня предупредить собственным его визитом, ибо едва я возвратился домой, как мне доложили, что князь пришел, и вот какой последовал между нами разговор.

Князь. Простите меня великодушно, ваше превосходительство, что я так рано беспокою вас. Вы сами меня предупредили, но я не смел вас принять, не бывши еще сам у вас.

Жиркевич. Ваше сиятельство! Извините меня, что я еще вчерашнего числа не был у вас; ибо когда вы приехали, я получил о том сведение, но не считал себя вправе без особого вашего зова и опасался четверть часа оторвать от вас нужного покоя после столь долгого пути.

Князь. Вам, конечно, известна причина приезда моего сюда?

Жиркевич. Точно – нет еще, но догадываюсь. Вероятно, по делам удельным?

Князь. Точно так. Меня государь отправил внезапно и приказал поспешать как можно скорее. Я приехал сюда на пять дней. Бестужев, кажется, уже возвратился?

Жиркевич. Слышал я, что он вчера приехал, но не видел его.

Князь. Государь хотел было отправить его к вам с фельдъегерем, но князь Волконский упросил оставить эту меру… Теперь приступим к общему нашему делу. Скажите мне, ваше превосходительство, что у вас было и на какой точке оно теперь остановилось?

Тут я начал, что называется, от самого начала, не пропуская ни одной мелочи, но не упоминая ничего о задержанных татарах. Князь слушал внимательно и, когда я окончил, сказал:

– Все, что ваше превосходительство изволили объяснить теперь, находится в ваших бумагах к министру, и они все со мной; но когда вы получили высочайшее повеление объявить общественную запашку и дать команду Бестужеву?

Жиркевич. Вчера утром, в 9 часов.

Князь. Следовательно, распоряжение об этом еще не состоялось?

Жиркевич. Напротив, князь! Сегодня в 6 часов утра во все концы поскакали нарочные.

Князь. Вы знали еще вчера с вечера, что я здесь, то отчего же вы не обождали объяснения со мной?

Жиркевич. Высочайшую волю я привык исполнять мгновенно! Хотя я и предполагал причину вашего сюда приезда, но не считал, чтобы это могло остановить меня в моих личных распоряжениях, на которые, признаюсь, я никогда не спрашивал ничьих советов.

Князь. И справедливо поступаете! Я это различаю из действий и донесений ваших к министру. Теперь позвольте спросить, как вы думаете приступить к исполнению третьей статьи высочайшего повеления – задержать возмутителей?

Жиркевич. Эта статья давно уже исполнена! На другой день требования Бестужева. Все показанные им лица находятся в доме против гостиницы, где ваше сиятельство остановились.

Князь. Как это? А почему же не в остроге?

Жиркевич. Потому что не заслужили этого…

Здесь опять я должен был подробно рассказать, что касалось до сих несчастных, и князь, пожимая плечами, сказал:

– Странный бунт, когда главные лица содержатся более двадцати человек под караулом одного десятского?

Князь. Позвольте мне теперь, ваше превосходительство, поговорить с вами по поручению князя Волконского. Как бы вы предполагали устроить лучше удельное управление и согласить оное с губернским?

Жиркевич. Я не предвижу другого – как управляющего удельной конторой уполномочить управлять губернией, а губернатора подчинить ему!

Князь. Вы, ваше превосходительство, говорите шутя, когда я имею поручение от государя говорить серьезно!

Жиркевич. Так как есть в предмете вообще все поволжские казенные имения обратить в удел, то назначить в две или три губернии генерал-губернатора, который соединял бы в своем лице власть и над губерниями, и над удельным управлением. Другого средства и быть не может.

Князь. Эта мысль была первая, которая пришла государю, но князь Волконский при мне возразил: государь, у генерал-губернатора у всякого есть правитель канцелярии – будут вмешиваться в «наше» управление и пойдет все по старому! Если у вас губернаторами везде будут Жиркевичи, тогда можно и губернаторам доверить то, что вы предполагаете для генерал-губернаторов, но укажите, ваше величество, мне другого такого губернатора, я тогда совершенно буду согласен с вами.

NB. Собственные слова князя Лобанова. Я не виноват, если они сошли здесь с пера моего.

Жиркевич. Очень лестно, но еще более грустно! Если верят мне, то как же в одно время верят Бестужеву? Кажется, между нами нет и не может быть симпатии.

Князь. Что делать! Так стал свет! И так вообще идут дела в нем! Теперь позвольте присовокупить, что государь приказывал мне непременно лично быть на месте, где началось возмущение, и там все разузнать подробно и успокоить, если можно. Угодно будет вашему превосходительству со мной туда отправиться или нет?

Жиркевич. Если ваше сиятельство объявляет мне монаршую волю, чтобы я это исполнил, я готов на все, что вам будет угодно приказывать!

Князь. Нет! В переписку с вами я не буду входить без нужды и бумаги вам теперь не дам никакой, а очень желал бы знать причину настоящих слов ваших.

Жиркевич. Звание губернатора так высоко, что не следует унижать его ни в каком случае, в особенности еще перед простолюдинами, которые в одном губернаторе видят своего защитника. Если я поеду при вас, я буду уже второстепенное лицо и ничего более, как обыкновенный чиновник, выполнитель ваших приказаний. Как губернатор, я должен действовать всегда самостоятельно и все принимать на свою личную ответственность.

Князь. Совершенная правда ваша! Но по крайней мере вы позвольте взять с собою Бестужева?

Жиркевич. Я не начальник ему и даже официально не знаю, здесь ли он.

Князь. Мне бы очень лестно было представиться ее превосходительству, но теперь еще так рано, что я не смею об этом утруждать вас моей просьбой.

Жиркевич. Действительно, еще очень рано, но если бы ваше сиятельство удостоили меня сегодня у нас откушать, я бы эту честь принял с особого благодарностью.

Князь. Готов, но с одним условием: чтобы не было никого лишнего и в особенности много приглашенных.

Жиркевич. Человека четыре или пять, которых я желал бы лично представить вашему сиятельству, не более. Бестужева не будет.

Князь. Напротив! Я бы очень желал, чтобы и он был приглашен.

Жиркевич. По душе и чувствам не могу этого сделать!

Князь. Ваша воля!

Князь приехал к обеду. Приглашены были: князь Баратаев, губернский предводитель Бестужев, Ивашев, Шулиг, начальник симбирского комиссариата, Столыпин, почетный попечитель губернской гимназии и Бенардаки. За столом был разговор о хлебной торговле и о том, как бы уравнять курс монеты повсеместно – предмет, выполненный через три года после этого.

В этот же день, до обеда, князь был у «возмутителей», говорил с каждым поодиночке из них и теперь просил меня отпустить их домой. Но я отвечал, что я имею другое намерение – содержать их заложниками до окончания дела, и если ему будет кто нужен из них на месте, куда он поедет, то чтобы приказал, я отправлю его с нарочным. На другой день мне объявили, что князь Лобанов и Бестужев выехали поутру в 4 часа.

На следующее утро, когда я занимался еще в кабинете делами, в 9 часов доложили мне, что от князя Лобанова прислан удельный чиновник. Когда я приказал допустить его к себе, по торжествующей мине его я заключил, что встретилось что-то необыкновенное, клонящееся не в мою пользу! На вопрос мой: «Что нового?» – он объяснил мне, что князь Лобанов отправился не прямо в Буинский уезд, где началось волнение, а в другую волость Симбирского уезда по той причине, чтобы дать время в первую прибыть военной команде, сегодня только еще выступившей. Волость, в которую поехал князь, отстояла от Симбирска на 65 верст. Он приехал туда в воскресенье утром часов в восемь и нашел там симбирского исправника и удельного чиновника, объявлявших крестьянам указ губернского правления о последовавшем высочайшем повелении, чтобы у них была общая запашка. Когда князь приехал, народу было мало, но и те стали расходиться, говоря, что многих нет, что старейшего из них уехали в город, на базар, и что они, без них оставшиеся, ничего порешить не могут. Князь и Бестужев стали увещевать их к немедленному повиновению и наконец, частью убеждениями, а частью и угрозами, заставили сделать нарезку земли для общественной запашки, обязав их подпиской, что запашку они сделают, когда возвратятся с торгу остальные, и распорядясь таким образом, отправились далее, в ту волость, куда была направлена команда. Но едва они туда прибыли, как сей же час вслед за ними от симбирского исправника прибыл нарочный и привез с собой настоящий рапорт… Тут удельный чиновник с улыбкой подал мне бумагу. Это был точно рапорт исправника к Лобанову, в котором он писал, «что по отбытии его, князя, из волости, народу набралось до 1000 душ. С шумом и с криком началось между ними сильное волнение. Одни говорили – надо исполнять, мы дали слово губернатору, другие кричали – чему вы верите! это подложный указ и вас обманывают! Наконец, иные стали утверждать, что с Бестужевым приезжал какой-то родственник его, которого и прежде у него видали, и «все это обман»! Когда исправник хотел властью своей их успокоить и привести к повиновению, то все решительно закричали:

– Пусть будет что будет! А мы запашки не хотим и не дадим собственной земли нашей.

В конце исправник прибавлял, что он должен был немедленно выехать в ближайшее селение и там ждал приказаний.

– Что же приказал князь сказать мне? – спросил я чиновника.

– Ничего более, как изволил сказать: сей же час поезжайте к вашему губернатору и отдайте ему эту бумагу. А на дороге, если встретите воинскую команду и жандармов, прикажите поспешать на подводах.

– Где же вы встретили команду?

– На первом назначенном ночлеге. Но я приказал им только отдохнуть и пообедать, а потом, взяв подводы, поспешить далее, и сегодня к вечеру или завтра утром они должны быть уже на месте.

Видя, что и князь Лобанов недоволен мною, я приказал чиновнику через час явиться за ответом, сам же немедленно дал предложение губернскому правлению, что выезжаю в удельные имения; Лобанову донес, что часу в третьем буду там, откуда он получил рапорт симбирского исправника, написал форменное донесение в обыкновенно принятом мною порядке министру, ибо на другой день отходила почта, и, отслужа св. угоднику Митрофанию молебен, в 10.30 поскакал, куда назначил. Со мной были один чиновник для письма, жандарм и камердинер. В означенную волость я приехал ровно в 3 часа пополудни.

Подъезжая к деревне, я увидел кучу народа, идущую ко мне навстречу, и, оглянувшись назад, нашел, что за коляской моей стоит татарин, который на вопрос мой, что ему надо, отвечал:

– Я здешний, – вот идут наши!

– Сделали вы запашку?

– Нет еще! Мы ждали собственно тебя сюда.

– А почему же знали, что я буду?

– Как не знать! И у нас есть нарочные!

Видя такое прекрасное распоряжение и со стороны настоящих противников уже моих лично, я остановил экипаж, вышел из него, приказав ему следовать поодаль, а сам отправился к толпе. Как скоро увидали татары, что я иду, они остановились. Некоторые стали на колени, но все вообще сняли шапки по голосу в толпе:

– Снимай шапки! Губернатор! – За этим водворилась совершенная тишина.

– Ступайте все к волостной избе, здесь я не хочу говорить с вами. – Все двинулись молча. На вопрос мой:

– Мулла здесь? – отвечали:

– В деревне.

– Немедленно призвать его ко мне!

У входа в деревню встретил меня голова, из казенных русских, с печальным видом.

На вопрос мой:

– Что это у вас делается?

– Один Бог знает, ваше превосходительство, как все это кончится, – отвечал он.

Когда я вошел в волостную избу, явился мулла. Оставшись с ним наедине, я стал его расспрашивать и упрекать, почему он не употребил своего духовного влияния на народ к устройству дала. Он возразил мне, что его влияние на других гораздо слабее, нежели тех, которые бунтуют нарочно… Я приказал, чтобы он назвал мне поименно тех, которые волнуют других и, по мнению его, сильнее его влиянием. Он не хотел отвечать.

– Ну так я примусь за тебя и тебя первого на дерево!

Испугавшись, он сказал:

– Я вам назову стариков, которых татары более других уважают и слушают. Но не скажу, что они бунтуют других, ибо это было бы несправедливо!

Мне этого и хотелось, и по его указанно я записал семь имен на лоскутке бумаги; затем приказал мулле выйти в другую комнату, смежную с той, где я был, чтобы он прежде меня не мог выйти к народу, позвал голову, с которым повел разговор в подобном же тоне, домогаясь, чтобы он указал мне на зачинщиков или на тех, которые имеют вес на мнение общее. Он мне указал многих, и между ними находились все семеро, записанные мною по указанию муллы. Тогда я вызвал муллу из комнаты, приказал ему объявить народу, что я хочу говорить с ним, а семерых, записанных мною, вызвать из толпы и приказать им стать ближе ко мне, впереди других. Затем умывши лицо, я пошел к народу, но в сенях рядом с головой увидел стоявшего человека в синем сюртуке.

– Писарь головы? – спросил я.

– Нет! Удельный чиновник.

– Зачем без мундира?

– У нас не положено, чтобы мы были в мундирах при исполнении дел наших, по имениям.

– Вон отсюда, – вскричал я, – если не имеете мундира!..

Заметя, что записка моя осталась на столе, я вернулся в комнату и взял ее; на все это потребовалось не более пяти минут времени; выйдя же опять на улицу, первое лицо, которое я встретил, был тот же чиновник, но уже в мундире! Не обращаясь еще к народу, я резко обратился к нему с выговором и с сердцем закричал:

– Не это бунтовщики! А тот, кто не уважает начальство, служа сам государю! Тебя первого надо повесить на воротах, в пример им! А с ними я управлюсь немедленно!

Народ весь подался ближе ко мне, и некоторые оставались в шапках; я выкликнул по записке.

– Я хочу говорить с вами, от имени государя! Все шапки долой и на колени!

Немедленно исполнено. Затем я продолжал:

– Вам было объявлено начальниками, что у вас следует завести общественную запашку, для вашей же пользы, как и у удельных крестьян? Некоторые из вас тому воспротивились, утверждая, что на это нет воли государя! Я всех вас, и виноватых и невинных, взял под мою защиту и просил прямо государя объявить через меня его волю. Вам вчера объявлен указ государев, но вы себя оказали ослушниками и теперь все вы преступники! И, на беду, я вас защищать уже не могу. Вы сделали меня самого перед государем обманщиком! Я ручался за всех вас! Государь послал от себя доверенного вельможу поверить слова мои. Вы и его ослушались, и теперь уже гнев государя со всей справедливостью падает и на меня, и на всех вас! Вы думаете укрыть виновных, прикрываясь не понимающими русского языка, но против этого у меня есть мера. – Тут я провозгласил семь имен по записке, продолжая: – вот у меня уже есть семь виноватых, а из остальных будет отвечать десятый! Хотите ли вы повиноваться или нет? Будет ли у вас общая запашка?

Несколько голосов, в том числе два или три из числа семерых, ответили:

– Будем делать, что прикажешь.

– Хорошо, – отвечал я, – я немедленно это узнаю. – И тут, взойдя в середину толпы, я взял за ворот одного молодого татарина и, выведя его вперед, сказал: – Я хочу наказать одного, чтобы показать, как я поступлю с другими ослушниками, – и, обратясь к голове, приказал подать розог. Видно, удельное начальство часто употребляло эту меру, ибо розги мигом явились на сцену! Стали раздевать избранного мною, который, с бледным лицом, ожидал жестокого наказания. Но я, видя безусловную покорность, остановил исполнителей.

– Довольно! – сказал я. – Я хотел только видеть, как вы исполните мое приказание! Вот один, которого я прощаю именем государя! За него я беру ответ на себя лично. Но вы прочие – все преступники, за вас я и просить не берусь!..

Тут раздался общий крик:

– Проси за нас! Проси за нас, губернатор! Мы все будем тебя слушать! Прикажи! Домы снимем и будем пахать на местах их.

– Молчать и слушать! – крикнул я. – Я знаю все! У вас уже у многих приготовлены подводы и уложено имущество, чтобы бежать, когда придет команда. Для этого я и команды не взял с собой, а приехал один. Вот видите – я посреди вас. Любой может пырнуть ножом в меня! Но я верный слуга государя – и не боюсь этого! На место мое назначат другого. Будут отыскивать и отыщут виноватого! Бежавши, земель своих не увезете с собой; поймают на другом конце России, потянут к допросу, накажут, а землю уже не возвратят и вместо временного занятая участка под общую запашку земля ваша навсегда останется казенной. В Симбирской губернии жителей много, а земель мало, найдут кем разрабатывать. Что же касается меня, пока я жив, я столь строгий и точный исполнитель воли моего государя, что, если бы он приказал мне виновных всех перевешать на собственной моей коже, я бы это исполнял до той минуты, пока последний вздох был в теле моем. Будете ли вы пахать?

– Сей же час будем, и вот увидишь сам, как это сделаем!

– Посмотрю.

Тут я приказал всем отправиться к делу, оставя при себе лишь молодого татарина, которого хотел наказывать и которого после прощения отец принуждал лизать пыль с моих сапог, до чего, разумеется, я не допустил его; я сказал ему, чтобы когда все будет готово, то чтобы он проводил меня туда, где будут пахать. Войдя в комнату, нашел, что еще не было и 4 часов пополудни, так мало потребовалось времени к обороту дела. Через четверть часа явился мой провожатый, и я пошел с ним через все селение, раскинутое, как вообще все татарские селения, на большом пространстве. Моему чиновнику, жандарму и исправнику (который в это время прибыл) я приказал остаться в волостной избе. Проходя селение, я заметил, что из-за плетней выглядывают головы. На вопрос мой, кто это, проводник отвечал:

– Бабы наши!

– С бородами? – спросил я. (Я видел много мужицких голов.)

– А это наши каштаны! Т. е. удалые, которых у нас так называют.

– Скликай их ко мне, зачем нейдут?

– Боятся.

– Скажи им – напрасно. Я друг всем тем, кто меня слушает!

Пока дошли мы до конца селения, от которого нарезаемая земля еще была верстах в двух, каштанов собралось около меня человек до сорока, и я с ними дружески пустился в разговоры и между прочим спросил у них, сколько деревень приписано к этой волости; узнавши, что 10, приказал им, чтобы сейчас из них «удалых» 9 человек поехали бы в каждую деревню и выслали бы стариков ко мне. Все это было мгновенно исполнено.

Придя на место запашки, я нашел, что оную уже начали. Крестьяне плугами живо бороздили из одного конца в другой, с песнями и веселыми лицами. Потом пошли бороны и начался засев, так что через полтора часа 12 десятин земли вспахано, взборонено и засеяно как ни в чем не бывало! Рабочие, окружавшие меня, постоянно твердили:

– Проси, чтобы государь простил их всех! – Для меня же были приготовлены: арба, укладенная вся пуховиками и устланная большим ковром, и верховой конь, с богатым татарским убором, с просьбой ехать на чем мне будет угодно. Тут же я нашел и своих чиновников.

На возвратном пути при входе в селение я встретил посланцев из ближайших деревень, всех на коленях, умоляющих меня о прощении, с уверением и с просьбой проверить лично, что и у них точно так же и охотно производится запашка. Поблагодарив их за успокоение меня своим повиновением, я сказал, «что теперь буду просить за них государя, но за успех ручаться не могу, ибо через них я уже утратил к себе доверенность!». Затем спросил голову, приготовлена ли мне квартира. Он отвечал, что в волостной избе, – мы все были в это время посреди селения, а та изба была у противного конца.

– Далеко, – сказал я, – нет ли тут поближе дома? Это чей дом? – Явился хозяин.

– Пусти меня ночевать к себе. – Он бросился к ногам моим.

– Осчастливь меня, губернатор, этим! – И я направился к дому. Немедленно написал к Лобанову обо всем, как было; спрашивал его, нужно ли, чтобы я прибыл как губернатор туда, где он действует, и донесение это отправил с жандармом. Жандарм вернулся ко мне с ответом Лобанова в третьем часу ночи и привез мне два номера. В первом, в 6 часов пополудни, Лобанов писал, что, прибыв в волость, он нашел упрямое сопротивление лашман и ожидает только команды, которая прибудет часа через два. Во втором же, в 10 часов вечера, он писал: «По прибытии команды, когда были приняты меры наказать главных ослушников, татары в большом количестве высыпали даже из окрестных селений с топорами, косами и кольями. Некоторые тут же были схвачены и крепко наказаны. Но часов около девяти волнение стало утихать, и, когда приехал от меня жандарм, все уже разошлись по домам, с обещанием назавтра повиноваться беспрекословно… Разыскивая причину, он узнал, что прежде жандарма приехали от той волости, где я был, два татарина и, узнав от них, что их сельчане повинуются мне, порешили и им тоже слушать!» Князь благодарил за мое распоряжение и присовокупил, что теперь нет никакой надобности мне затруднять себя лишним проездом к нему. Об удельном чиновнике, о котором я тоже откровенно писал ему, он распорядился посадить его под арест на две недели на хлеб и воду.

Возвратясь в Симбирск поутру, к 9 часам, во вторник, еще до ухода почты, я успел обо всем написать новое донесение министру, не взяв старых донесений моих с почты, ибо я все подробности передавал с пометкой числа и часа, следовательно, они все-таки долженствовали быть отправленными.

Через несколько дней прибыл в Симбирск и князь Лобанов-Ростовский, который между тем объехал и другие лашманские волости, тоже и в Курмышевском уезде, в некоторых местах он находил небольшое волнение и колебательство, но везде оканчивалось покорностью, и не более как в десять дней у лашман запашка устроилась. Теперь оставалось дело в окончательном объяснении со мной.

Князь П. М. Волконский требовал, чтобы Лобанов спросил у меня, отчего я не поехал лично при самом начале возмущения на место, где оно возникло. Лобанов деликатничал дать мне письменный запрос об этом, но я сказал ему, что я вовсе не вижу ничего тут необыкновенного, я готов ответить на все, но только мне непонятно одно: как такая близкая особа к государю может объяснять его волю своим подчиненным сегодня так, а завтра иначе?! Лобанов ничего не сказал на мое замечание, но две недели я не получал от него запроса. Видно было, что он писал о разговоре со мною к князю Волконскому, но потом прислал бумагу, заключающую в себе, «что я для решительного окончания возмущения был лично в одной волости и тем тотчас прекратил волнение, то почему не решился я при самом начали употребить сию меру в другом месте?» Я отвечал резко и решительно: выставя в начале статьи закона о полицейской власти, потом первое сообщение мне о лашманских землях как их собственности, наконец, оставя весь ход происшествия, присовокупил, «что Бестужев в первом своем отношении ко мне, прописав о высочайшей воле, чтобы у лашман была общественная запашка, обманул меня! Прежде он сообщил мне, что его начальство объяснило ему, как следует взирать на подчинение ему лашман, что противоречило с последним его требованием. Я привык высочайшее имя произносить только в важных делах и всегда с подобающим к оному уважением, как к святыни, а лашманам объявить высочайшую волю по обманному отношению Бестужева мне было невозможно, ибо выполнение оного могло довести до пролития крови, тогда меня же бы обвинили за легковерие, недоразумение и жестокости. Да я даже и мыслить не смел, чтобы в России нашлось лицо, которое государеву волю подчиненному решилось толковать сегодня так, а завтра другим образом». Это последнее выражение, как после узнал я, вооружило против меня совершенно князя Волконского, и он даже просил государя отрешить меня от должности и судить.

Ответ мой на запрос Лобанов обещал лично вручить государю, прибавив, «что у него на сердце легче, ибо на словах передавать то, что я ему говорил, из опасения восстановить против себя Волконского он не решился бы».

Следы сего дела, однако же, все еще оставались в рапорте симбирского исправника, где было поименовано несколько лиц в явном ослушании, да и князь Лобанов в первом письме назвал нескольких, более упорствовавших. О них через губернское правление поручено было советнику оного произвести следствие и предложено делу дать ход по форме. Князь Лобанов, конечно, послал от себя донесение, а сам еще оставался для объезда и осмотра корабельных лесов в Курмышском уезде, по особому от государя поручению. Всего прожил он в Симбирской губернии недель шесть. По отъезде его, я получил от министра извещение, что государь предоставил окончательную расправу с обвиненными произвести самому удельному начальству по его усмотрению. Форменное судопроизводство о сем деле прекратить. Потом через несколько дней вторично известил меня, что по представлению управляющего удельной конторой, чтобы десять человек лашман сдать в рекруты, одного сослать в Сибирь, а около 60 человек, наказав розгами, оставить на месте жительства; по докладу князя Волконского государь изъявить изволил на первые две статьи свое соизволение, но прочих приказал не наказывать телесно, а объявить им присужденное наказание и выдержать их в тюрьме месяц. Впоследствии те, которые содержались в Симбирске, просидев в остроге около пяти дней, прощены были лично государем во время посещения им острога.

Когда я уже был перемещен в Витебск, один из симбирских помещиков показывал мне два письма начальника штаба корпуса жандармов Дубельта[466] и одно ответное свое. В первом Дубельт писал, что «правительство очень неспокойно насчет сведений, доходящих из Симбирска о возмущении лашман, тем более что управляющий удельной конторой утверждает, что они бунтуют, а губернатор говорит противное, – просил уведомить откровенно, которое показание справедливо». Тот отвечал: «Мы и сами решительно в таком же недоумении, как и вы в Петербурге! Слышим и думаем, что все готово вспыхнуть. Точно как сидим над бочкой пороха, с зажженным фитилем. Но смотря на почтенного начальника нашего, спокойно занимающегося своим делом, и мы пока покойны! А что будет вперед – Богу известно». На сие письмо Дубельт известил, что оно через четверть часа по получении оного, через графа Бенкендорфа оное было уже в руках государя императора и прибавлял: «Вы, почтенный родной, а равно и достойный ваш губернатор, конечно, не посетуете на меня за сей поступок»… Из этого можно заключить, как обстоятельство сие занимало правительство!

В том же году, на масляной неделе, случилось со мной необыкновенное происшествие. В Симбирске жил некто генерал-майор граф Толстой. Князь Баратаев наконец устроил свадьбу своей дочери с князем Дадьяном[467] (о нем говорено по случаю смены Загряжского). У князя Дадьяна в качестве посаженного отца был я, а шафером – граф Толстой. Через день после свадьбы я пригласил молодых обедать к себе. За столом всего находилось до пятнадцати человек, из близких Баратаеву и Дадьяну лиц. Как-то случилось, что разговор коснулся до храбрости. Я, рассуждая о сем предмете, сказал между прочим:

– Я не знаю, какой род храбрости предпочтительнее: пылкий или холодный. Мне случилось видать в сражении два лица, оба известные у нас в России своим мужеством: князь Яшвиль и Ермолов. Первый в пылу сражения, как истинный азиатец, бросается на штыки и пушки, и его ничто не удержит. Но зато уже в эту минуту никто и не подступай к нему с вопросами! От него другого ответа, кроме ругательств, не услышишь. Ермолов – совершенно напротив. Лицо бледное, длинное. Глаза точно в горячке. Бог знает, что у него на душе! А если кто в это время приблизится к нему по делу – он, кажется, готов съесть взором. Но выслушав, отвечает резко и так положительно, что никаких дополнительных пояснений уже не потребуется.

На другой день поутру приносят мне письмо с докладом: от графа Толстого. Читаю: «М. г., вам известно, что я служил адъютантом при генерале Ермолове. Вчерашнего числа, за обедом, при множестве посторонних, в обидных выражениях коснулись вы до сего почтеннейшего моего начальника, а потому я считаю обязанностью просить объяснения вашего: по какому поводу вам угодно было ему и мне нанести оскорбление?» Я не поверил своим глазам и прочел в другой раз. Тут я вспомнил, что слышал когда-то разные истории о рубаке Толстом, бывшем при Ермолове – и вышло, что я вовсе невзначай наткнулся на него. Имея у себя множество писем Ермолова, писанных им ко мне во время его отставки, когда я служил в Туле, и где во всяком, в самых лестных выражениях, выражал ко мне свое личное уважение, я взял из них одно и отвечал Толстому: «М. г. мой! Я не постигаю, что могло подать повод письму вашему ко мне! Об Ермолове я не думал, да и не мог никогда невыгодно отзываться. Лучшим доказательством к тому может служить влагаемое здесь письмо, взятое без выбора из многих мне принадлежащих! Одно высокое уважение к Алексею Петровичу вынудило меня отвечать на ваше послание, а иначе я бы оставил оное без малейшего внимания. Прилагаемое же письмо прошу возвратить мне. Ваш покорный слуга». После этого на другой день вечером, на бале у помещика Родионова, встретился я еще раз в жизни с этим графом. Я показал вид, что его не замечаю, но он приветствовал меня самым уважительнейшим поклоном, а письмо Ермолова доставил ко мне обратно князь Дадьян.

После отъезда князя Лобанова вскорости прибыл в Симбирск заведывающий делами государыни императрицы по богоугодным заведениям статс-секретарь Николай Михайлович Лонгинов.[468] Я встретился и познакомился с ним в Корсуне, во время бытности моей там для ревизии. Он пробыл между нами трое суток; у меня обедал и провел два вечера. Само по себе разумеется, что главная цель его была осмотр Дома трудолюбия,[469] чем он не мог быть недоволен, ибо еще по тем сведениям, которые прежде того доходили о сем заведении до Санкт-Петербурга, он привез князю Баратаеву лестный рескрипт императрицы с бриллиантовым перстнем. Накануне выезда своего из Симбирска он убедительно просил меня дать ему какое-либо поручение в Петербург. Долго я отказывался за неимением каких-либо поручений, но он все настаивал на своих словах. Наконец, я ему сказал:

– Ну вот, ваше превосходительство! Вы сами напрашиваетесь, а если я вас стану просить – вы готовы будете отступиться от своего слова.

– Попробуйте! Я уверяю вас, что нет!

– Здесь, в Симбирске, есть некто княжна Тамара, фрейлина ее императорского величества, сосланная сюда из Грузии на жительство, лет 6 тому назад, по поводу открытого в Тифлисе заговора грузинских князей.[470] Я ничего не буду говорить об образе жизни сей несчастной страдалицы! Ваше превосходительство, из разговоров наших знаете, что в Симбирске, как и во всяком губернском городе, есть различные партии. Не укажу вам ни на одно лицо, но из всех партий спросите, по вашему выбору, любого: какого он мнения о княжне Тамаре? А потом взвесьте мою просьбу. Она писала по нескольку раз к графу Бенкендорфу, к барону Розену, ко всем. От всех один ответ: «Не могу принять на себя доклада о вас государю». Побывайте у нее и решите сами, что можно для нее сделать.

– Пойдемте вместе туда сейчас, – сказал Н. М. Лонгинов, но я отказался, отозвавшись, что я начальник губернии, у которого она под наблюдением и, может быть, имеет повод к жалобе на мои распоряжения. Лонгинов поехал.

Последствиями этого было письмо Лонгинова ко мне из Москвы, а после проезда государя – дозволение возвратиться в дом свой.

Княжну Тамару я лично не видал, но за три дня до выезда моего она приезжала благодарить мою жену и привезла две крупные жемчужины в виде серег и золотую цепь «на память для моей дочери». Жена моя имела неосторожность принять подарок, но в тот же день должна была отвезти оные обратно.

Часть XXVI

Приезд в Симбирск императора Николая Павловича. – Разговор государя со мною. – Представление дворянства и чиновников. – Граф А. Х. Бенкендорф. – Посещение государем больницы. – Осмотр острога. – Осмотр города. – Дом трудолюбия. – Посещение казарм кантонистов. – Маленький еврей. – Проект государя относительно набережной. – Опасный подъем на гору. – Верность глаза и необыкновенная память государя. – Обед в кабинете государя. – Мнение государя о корабельных лесах. – Отъезд государя. – В. Ф. Адлерберг. – Случай под Чембарами. – Мой отъезд из Симбирска.

В половине июля месяца (1836) получено было мной официальное известие, что государь изволит быть проездом в Симбирске 25 августа, но с тем вместе по его воле дано знать, чтобы к приему его никаких приготовлений не делалось.[471] Известив о сем бумагой губернского предводителя, я слышал от него, что нельзя же вовсе ничего не сделать для такого высокого и необыкновенного гостя, и положили, чтобы он частными письмами известил о сем предстоящем событии уездных предводителей, с тем чтобы живущие в губернии дворяне оповещены были хотя под рукой об этом. Со своей же стороны, я должен был распорядиться насчет приуготовления лошадей под экипаж и свиту государя. Для сего единственного предмета я пригласил к себе губернского предводителя Бестужева, управляющего удельной конторой Бестужева (который сам не прибыл, а прислал своего помощника) и губернского почтмейстера. Когда началось совещание, я предоставил каждому из них изложить свое мнение прежде меня и в заключении уже, согласив общие каждого из них указания, объявил свою мысль. Все трое единогласно оную одобрили. Составили журнал, подписали и в ту же минуту приказали напечатать наше постановление и изготовить предписания кому следовало о приведении всего в исполнение.

Вдруг на другой день являются ко мне губернский предводитель Бестужев и губернский почтмейстер, и первый из них, извиняясь, что он поспешил своим мнением, а теперь, раздумавши хорошенько, предлагает мне другой план свой, с которым согласен и губернский почтмейстер. Я отвечал, что сделанное постановление уже приводится в выполнение и бумаги по оному отправлены. Господин Бестужев стал говорить, что есть еще время переменить и можно послать другие предложения, но я объявил, что я уже не согласен, да и управляющий удельной конторой тоже может не согласиться, ибо его доверенным постановление тоже подписано вместе с нами. Бестужев стал видимо горячиться; я хладнокровно возразил:

– Всю ответственность за сделанное я беру лично на себя, – и он уехал от меня, огорчившись. Губернский же почтмейстер объявил мне, что он сам вовсе не подумал бы об изменении прежнего изложения, но что губернский предводитель присылал за ним и что он застал у него некоторых дворян, которых назвал по именам (все партии Андрея Бестужева), которые с криком настаивали, чтобы губернский предводитель дал другое направление наряду лошадей, к чему и его убеждали, и, таким образом, оба они вынуждены были, так сказать, ехать ко мне с новым предложением.

В первых числах августа стали съезжаться в Симбирск дворяне. Я говорил выше, что по окончании лашманской истории я повторил к министру просьбу об увольнении меня из губернаторской должности и в письме именно сказал, что не хочу быть в ответе за Бестужева, не имея влияния на его личные рассуждения. 12 августа вечером я получил частное письмо от Д. Н. Блудова, что государь без всякого со стороны его доклада, назначил меня губернатором в Витебск, с чем поздравлял меня, объясняя, что это сделано как знак особой доверенности, ибо там нужно было для управления доверенное лицо. Причем, излагая мнение, что он находит неудобным в таком случае представлять о желании моем вовсе не быть губернатором, спрашивает, хочу ли я настаивать на моей просьбе. На другой день я отвечал, что готов выполнить волю и новое назначение государя. Письмо это я содержал в тайне, тем более что оглаской его боялся помешать решительным мерам полицейского приуготовления для проезда государя. Но слух о моем перемещении в тот же день начал распространяться в высшем кругу дворянства. Андрей Бестужев с эстафетой получил это известие из Петербурга и стал говорить своим по секрету, что это сделано через князя Волконского по его, Бестужева, настояниям за лашманское дело.

15 августа прокурор Ренкевич,[472] прибыв к своему месту не более двух недель, человек благородных правил и образованный, посетив меня, спросил, знаю ли я, что дворянство располагает моим домом для принятия государя и что назначает в нем хозяином Андрея Бестужева. Я отвечал, что решительно ничего не слыхал, да и верить тому не хочу, но Ренкевич присовокупил, что хотя он сам и не был в дворянском собрании, но слышал наверное, что там готовится постановление почти в том смысле, как он мне сказывает.

16 августа получаю бумагу от губернского предводителя, в которой он пишет, что симбирское дворянство, желая достойно принять августейшего путешественника, предположило устроить для успокоения его дом, занимаемый губернатором. Для чего избрало из круга своего статского советника Андрея Бестужева как хозяина в распоряжениях, с присвоением ему звания маршала, на что и просит моего согласия. Взбешенный в полном смысле слова такой выходкой, я сию же минуту послал запрос г. губернскому предводителю: получил ли он уведомление мое, что государю не угодно никаких приготовлений к его приему, и кто в нарушении буквального смысла закона разрешил собрание дворянства? Ответа я требовал немедленно для отправления о том навстречу государя моего донесения.

Предводитель Бестужев перепугался и 17-го числа, несмотря на лихорадку, несколько дней его мучившую, приезжает ко мне, и у нас завязался следующий разговор.

Бестужев. Ваше превосходительство прислали мне бумагу, на которую я вовсе не знаю, что мне отвечать.

Жиркевич. Ваше превосходительство сами потребовали от меня такой бумаги!

Бестужев. Вы видите, ваше превосходительство, что я человек больной и теперь меня трясет лихорадка, я, быть может, и сделал ошибку, но вы хотите погубить меня!

Жиркевич. Нимало не думаю! Я, как начальник губернии, должен знать причину поступка вашего и дворянства, которое я всегда в душе своей уважал и которому не подал повода меня шокировать!

Бестужев. Шокировать вас никто и никогда не думал! Но вы знаете сами, ваше превосходительство, что к вам доступ весьма труден. Заговори с вами о деле несогласно с вашим мнением, вы тотчас распетушитесь!

Жиркевич. Господин губернский предводитель дворянства! Вы проговорили!.. Я дозволяю вам ваше слово взять назад – или не угодно ли вам будет повторить его.

Бестужев. (оробев). Я виноват, ваше превосходительство! Простите моему болезненному состоянию. Я точно виноват и признаюсь в этом.

Жиркевич. Григорий Васильевич! Вы лучший свидетель, как я много и искренно уважаю симбирское дворянство. Я ничего не стану говорить в укоризну за настоящий поступок, но признайтесь сами, что большого неудовольствия и неприятности мне нельзя было нанести! Всем известна моя история с вашим братом; он рассказывает вслух, что сменил меня; я точно сменен, но не по его настоянию. Знаю, что всегда найдутся легкомысленные и готовые потворствовать случайности, но в настоящем деле весьма ошибутся! На бумагу мою отвечайте: «Ошибкой». Я все беру на себя и устрою. Но скажу вам откровенно, что это сделаю при большом затруднении. Не я, жандармы донесут о происшествии, и государь, конечно, спросит меня об этом, – что я должен отвечать? Я симбирским дворянством доволен, но семья не без урода, и если он сам спросит, чтобы я назвал их, смело и откровенно назову двух или трех, которых понимаю таковыми.

С этим я отпустил Бестужева.

Но едва он вышел от меня, как входит в гостиную без доклада А. Бестужев и приветствует меня словами:

– По выбору дворянства я назначен маршалом в губернаторский дом, для приема государя! Почел долгом моим в сем звании представиться вашему превосходительству.

– Напрасно беспокоились, господин Бестужев! – отвечал я. – Самозванцев я не признаю никаких. Во всякое другое время я бы вас в этом покое попросил бы садиться, а теперь, по русскому обычаю, скажу вам: «Вот Бог – а вот порог!..» Сконфуженный, не сказав ни слова, он в ту же минуту вышел.

Григорий Бестужев прислал бумагу, где называл собрание дворян «частным собранием» и прибавлял, что «на предложение дворянства он хотел лично просить моего совета и согласия, но по случаю своей болезни, усилившейся еще внезапно до высшей степени, когда объяснял сие дело своему письмоводителю, тот, принявши оное за приказание, приготовил бумагу и дал ему подписать, а потому просит у меня в таковой ошибке извинения». Я отвечал ему, что, хотя и состоялось высочайшее повеление, чтобы не делалось никаких приготовлений к встрече его величества, и желая оное буквально выполнить, я предполагал воспользоваться счастием принять государя в квартире моей, при собственных слабых моих средствах; но как я получил частное извещение от министра внутренних дел, что я перемещен уже в другую губернию, и со следующей почтой ожидаю о том указа, то я с благодарностью принимаю внимание симбирских дворян устроить покой для государя в губернаторском доме, на свои средства. Желая оказать сам сильный знак моего уважения к симбирскому дворянству, я соглашаюсь даже и на то, чтобы статский советник Бестужев заменил меня в доме как хозяин, но признать за ним, по сему предмету какое-либо звание, я не считаю себя в праве. Тем дело пока и кончилось.

19 августа я получил указ о моем перемещении и сдал начальство вице-губернатору. Того же числа получил через Ивашева письмо от Н. М. Лонгинова из Москвы, вложенное в пакет к Ивашеву незапечатанным, в котором Лонгинов от 9 августа писал, что о перемещении моем он узнал от государя лично, который выразился на мой счет при этом, что он знает меня как хорошего человека и губернатора, и дал мне самую скверную губернию, чтобы я оную исправил! О княжне Тамаре поручил мне в проезд государя через Симбирск напомнить ему через В. Ф. Адлерберга.[473]

20 августа приехал ко мне симбирский помещик отставной генерал-майор фон Блюм[474] и в разговоре со мной насчет сумятицы, происшедшей по случаю назначения Андрея Бестужева маршалом, спросил меня:

– Правда ли, что вы губернскому предводителю сказали, что вы назовете, если государь у вас спросит, двух или трех уродов из симбирского дворянства?

– Правда! – отвечал я. – Но как неосторожен Бестужев, что то, что говорилось между нами, он распускает в обществе!

– Вчера вечером, – продолжал фон Блюм, – были толки об этом в собрании, и все хотели, приехавши к вам, просить, чтобы вы этих уродов выставили бы лучше дворянству.

– Что же положили окончательного? – спросил я.

– Не знаю! Кажется, все осталось в прежнем предположении.

– Я бы не советовал им этого, – сказал я. – Пока я был симбирским губернатором, я бы дал ответ положительный. Теперь же, как частное лицо, я не буду ничего отвечать обществу. А каждому отдельно готов отвечать моей личностью!

21 августа прошло для меня без тревоги, но в этот день пришло сведение, что государь еще до Казани ускорил свой маршрут и что вместо 25-го его должно ожидать 22 или 23 августа. Дворянство готовило для государя бал на 25-е число, 21-го ничего еще не было готово, даже полы в доме дворянства не были вымыты. В ночь с 21-го на 22-е пронесся слух, что приехал передовой фельдъегерь. Меня разбудили, но оказалось, что фельдъегерь проехал с последней станции, пред Симбирском от Казани, косвенным путем на первую же станцию за Симбирск, к Петербургу, и говорил на станции, что государь приедет к нам непременно 22-го числа поутру; вследствие чего, вставши в 8 часов, я оделся так, чтобы на случай тревоги мне оставалось бы лишь накинуть один мундир на плечи.

22 августа поутру, около 7 часов, по случаю прекрасной погоды я стал открывать окно в гостиной, вдруг вижу – подъехала коляска Бестужева, в которой сидели он и Блюм, оба в мундирах. Заглянув еще в окно, вижу целую вереницу экипажей по улице. Первая мысль: «Объяснение на счет уродов!» Бегу в переднюю, чтобы отказать этот ранний визит, нахожу уже человек с десять генералитета, в мундирах и в лентах. Служителей моих ни одного. Прошу извинения, приглашаю в гостиную, а сам бегу надеть мундир и в полной форме спешу встретить. В зале и в гостиной собралось более ста дворян. Обратившись к Бестужеву, я попросил его объяснить мне, что за причина такого необыкновенного съезда ко мне. Он едва мог проговорить:

– Дворянство желает, ваше превосходительство, объясниться по случаю болезни моей через господина сенатора Поливанова, а равно и мои чувства вместе с прочими.

Поливанов начал:

– Симбирское дворянство в полном составе своем, которых вы видите здесь, вместе со своим губернским предводителем возложило на меня быть их общим отголоском. Примите, ваше превосходительство, благодарность за все попечения ваши о Симбирской губернии и в особенности за то внимание, которым не переставали ваше превосходительство ни на минуту всех нас удостаивать. Пусть эта благодарность будет самым искренним пожеланием при нашем с вами расставании, и пусть она выразит, как мы сильно чувствуем утрату такого благородного и почтенного начальника, которого мы теряем в особе вашей!

Возле Поливанова стояли два помещика, на коих именно метили мои слова, сказанные по огорчении Бестужева, оба они в один голос прибавили:

– Верьте, ваше превосходительство, что это чувство общее всех нас и здесь нет ни одного неблагодарного, который бы думал иначе!

Можно себе представить, сколь сильно поразили меня поступок дворян и слова представителя оного в особенности, когда я ожидал неприятного для себя объяснения. Слезы ручьем полились из глаз моих, и с минуту я не мог проговорить ни слова – наконец сказал, «что я должен благодарностью дворянству, а не оно мне за наши общие, одного с другим, сношения. Настоящее посещение есть лучшая для меня награда и еще сильнее дает мне чувствовать, что расставаясь с Симбирском, я опять сиротею, как и поступая в Симбирск, не имел там никого знакомых, кроме князя Баратаева, и что только особое благорасположение дворянства в такое короткое время могло оценить усердие мое к пользам губернии и к делам, собственно до дворян относящимся».

Все разъехались, и я, кроме губернского и уездных предводителей дворянства, тотчас же сделал благодарственные визиты генералитету: Ивашеву, князю Баратаеву, Давыдову,[475] Поливанову, Блюму, князю Урусову, Тургеневу[476] и некоторым другим известным лицам. У обедни в этот день никто из дворян не хотел идти вперед приложиться к Св. Кресту – и архиерей должен был пройти с ним весь храм, так как я стоял в конце оного.

Государь приехал в Симбирск в тот же день, в три часа пополудни. На мосту, через который он проезжал весьма скоро, два обывателя бросились под экипаж, со словами:

– Дави! Да дай себя увидеть, отец наш!

Государь приказал отложить уносных лошадей, шагом доехал до крыльца приуготовленного для него губернаторского дома. Я квартировал в смежной улице, дома через два, и, услыхав нескончаемое «ура», отправился задним ходом в покой. Тут я встретил графа Бенкендорфа, вышедшего из кабинета государя и идущего на свою половину. Когда я явился и назвал себя, граф сказал:

– Ах! Слава Богу, что вы еще здесь и не уехали! Вы нам можете много пособить. Преемник ваш успел уже на подъезде напутать. Сделайте милость, займитесь вы нами. Государь в три часа изволит ехать в собор; распорядитесь, чтобы во время выхода представить ему дворянство и чиновников. Я и о вас доложу в то же время.

Сойдя с парадной лестницы, я нашел в сенях вице-губернатора,[477] губернского предводителя, жандармского штаб-офицера, человек с двадцать дворян, толкующих о представлении. Объявив то, что я слышал от графа Бенкендорфа, обратился я к вице-губернатору и пригласил его собрать немедленно желающих представляться дворян и чиновников в залу,[478] но тут начались возражения – громче всех рассуждал и распоряжался жандарм! Желая прекратить шум и распри, я твердо объявил, что, выполняя личное приказание графа Бенкендорфа, я прошу всех, кто будет представляться, пожаловать в залу. На меня посмотрели косо, но стали собираться вверх. Через полчаса деликатнейшим образом устроил порядок, предложив дворянству занять места против выхода, а чиновников поставив лицом к той стене, откуда предполагался выход государя.

Граф Бенкендорф не замедлил пройти через залу в обыкновенном, общеармейском мундире, причем взял меня за руку и сказал:

– Благодарю вас! Вот так прекрасно будет. – Но едва он успел войти к государю, как бегом возвратился назад и, проходя мимо, пробормотал:

– Сегодня, 22 августа, коронация, а я в простом мундире – досталось!

Через 5 минут вернулся вновь в залу, в полном мундире и в ленте, и, взяв меня опять за руку, объявил нам, чтобы мы прошли во внутренние комнаты и что он о нас сейчас доложит, а сам пошел к государю, где пробыл не более минуты времени; потом, возвратясь, прежде всего спросил у вице-губернатора:

– Вы давно сюда прибыли?

– Пять месяцев, ваше сиятельство, – отвечал тот.

– Как пять месяцев! – вскричал граф. – Так вы не настоящий губернатор?

– Никак нет, ваше сиятельство, я вице-губернатор и управляю губернией только третий день.

– Опять напутал! – сказал Бенкендорф. – Ну, так вы ступайте в залу, с прочими чиновниками, а вы уже одни здесь дожидайтесь, – прибавил он, обратясь ко мне, и опять пошел к государю. Оттуда вышел вместе с камердинером и отправился в залу, а камердинер объявил мне, что государь просит пожаловать.

Государь. Здравствуй! Ты сердишься на меня, Жиркевич, что я перевел тебя в Витебск?

Жиркевич. Никак нет, государь! Я везде готов сложить, куда бы ни угодно было вам меня назначить.

Государь. Ты мне там нужен. Ну что, каково здесь идут твои дела по Симбирской губернии?

Жиркевич. Благодаря Бога все благополучно и покойно, государь! Даже между вашими удельными.

Государь (улыбнувшись). Знаю! Спокойствием в здешней губернии я одному тебе обязан.

Жиркевич. Государь! Я беру смелость удостоверить вас, что в Симбирской губернии спокойствие при мне никогда не нарушалось.

Государь. Мерзавец Бестужев взволновал лашман, а ты их успокоил.

Жиркевич. Позвольте же мне, государь, вступиться за этого чиновника. Я бы желал иметь у себя под рукой такого усердного исполнителя моих распоряжений, как он действует по указаниям своего начальства! Если он виноват, так не столько, как кажется. Ошибки воспоследовали свыше.

Государь. И это знаю. И Бестужева знаю хорошо! Умный, но хитрый и пронырливый чиновник; в настоящем деле он поступил как ……! Сам же он донес, что бунт, возмущение! Ему надлежало первому умереть на месте, если это было нужно, а он бежал и даже послал к оренбургскому Перовскому[479] требовать войска! Что, если бы тот его послушал, в каких бы он был дураках! Я хотел его к тебе отправить, но меня упросил Волконский.

Жиркевич. Бунта и возмущения, государь, никогда не было.

Государь. Врешь! Бестужев сделал бунт, и ты немедленно поехал, когда уже бунт действительно был. Я тебя знаю. Ты во всякое бы время поехал, как и теперь было.

Жиркевич. Я еще повторяю, государь, что бунта вовсе не было, а просто недоразумение и глупость лашман.

Государь. Ну, теперь оставим это дело. Мы распорядились с Волконским вместо одной удельной конторы по Симбирской губернии учредить четыре. Это распоряжение основано на том расчете, что и до этого времени были конторы, управлявшие 50 тыс. душ, а теперь по Симбирской губернии будет четыре, из которых некоторые дойдут до 62 тыс. душ. Это немногим более прежнего. Ну, как ты думаешь, пойдет у нас дело лучше и согласнее?

Жиркевич. Не думаю этого, государь! Вы к одному противнику против губернатора прибавляете еще трех!

Государь. И мне это приходило в голову. Но что ж делать. Волконский упрям. Надобно потешить старика. Посмотрим, что будет далее. (Улыбнувшись.) Но теперь уже ни один управляющий не станет мечтать, что он равносилен губернатору по числу душ. Скажи, как ведут себя в твоей губернии бессрочно отпускные?

Жиркевич. По сие время не имею против них ни одной жалобы.

Государь. Рад, и приятно мне это слышать. Бессрочно отпускные – моя собственная мысль! Благодарю тебя и за то, что в некоторых селениях, где я проезжал, меня отпускные, как старшины, встречали с хлебом и солью. Это я желал бы везде видеть. Кто служил, тот больше разумеет порядок. Скажи, доволен ли ты симбирским дворянством?

Жиркевич. Совершенно доволен, государь.

Государь. А губернским предводителем?

Жиркевич. Совершенно доволен, государь. Он во все время моего управления был самым лучшим и искренним моим помощником.

Государь. Говори правду! Здесь нас двое, и ты можешь и должен высказать все, что есть у тебя на душе.

Жиркевич. Государь! Вам не смею говорить неправду.

Государь. Фамилия Бестужевых мне знакома только по 14 декабря,[480] а других сведений о ней не знаю; хотя я и многое знаю и о многом доходят до меня вести. Знаю даже и об обеде. Да, кстати! Здесь есть еще одно семейство, причастное 14 декабря, – живы оба Ивашевы старики?[481]

Жиркевич. Оба живы, государь.

Государь. Что они? Как переносят семейное несчастие?

Жиркевич. Как истинные христиане! Занимаются благотворительностью, и все упование их на Бога и на ваше императорское величество! Старуха учредила здесь «Общество христианского милосердия» и устроила прекрасное женское воспитательное заведение под именем Дома трудолюбия.

Государь. Мне Лонгинов говорил, что там все твои любимицы! Прошу не погневаться, ты свезешь меня к ним, но не бойся – ревновать не к чему! Я бы и сам опасался там быть, да жена приказала там быть непременно. Теперь, ваше превосходительство, извольте идти представлять мне вашу губернию.

Жиркевич. Я губернию уже сдал, как скоро получил указ вашего императорского величества, и теперь здесь сам состою лишь гостем.

Государь. Вздор. Пока я здесь, ты у меня один за нее и за все отвечаешь! Изволь-ка идти вперед.

Аудиенция сия происходила, так сказать, на глазах всего Симбирска. Губернаторский дом невысок – окна были открыты на площадь. Государь стоял посреди комнаты, против самого окна, опершись на стол, а я напротив его. Площадь была усыпана народом, и я полагаю, что даже некоторые слова, произнесенные громко государем, могли быть расслышаны народом, но вообще все видели ту благосклонность на лице монарха, до которой он осчастливил меня настоящей своей беседой.

Из кабинета вслед за мной вышел государь, а за ним выбежала его собака, которая не слушалась его голоса и не возвращалась обратно в покой, и государь вернулся назад, чтобы ее туда выпроводить. Этот промежуток времени дал мне возможность несколько собраться с духом и предварить собравшихся о скором прибытии государя.

Когда его величество вошел, то совершенно изменил вид лица; со мной говорил он с веселой и приятной улыбкой, а здесь принял строгий вид. Обратившись ко мне, он сказал:

– Познакомьте меня, ваше превосходительство, с симбирским дворянством.

Подойдя, я представил губернского предводителя, у которого в руках был список дворян, и сам отошел на средину залы. Государь вступил в разговор с ним, спрашивая о прежней его службе, но столь сухо, что Бестужев, видимо, трясся, делая ответы, и, когда, сказав только несколько слов, государь расположился идти далее, он не пошел за государем, как бы следовало, для представления других дворян. Государь заметил оторопелость его, обратился в мою сторону и улыбкой как бы указал, чтобы я занялся представлением. Не ожидая сего, без малейшего приготовления, без списка я стал представлять по порядку. Сперва уездных предводителей, за ними депутатов, но при одном из сих последних, оторопевши также от скорости представления, приостановился произношением фамилий.

– Без списка? – изволил заметить государь.

– Дойду государь до последнего, – и стал продолжать представление.

Против каждого из генералитета государь, останавливаясь, произносил несколько приветливых слов или вопросов; но когда стал подходить к концу, где в слиянии дворян с чиновниками стоял со своими удельными чиновниками А. Бестужев, государь повернулся и пошел к голове губернских чиновников, а потом опять, не доходя до конца сих последних, т. е. не доходя до Андрея Бестужева, откланялся и отбыл в собор.

В этот день я государя более не видал. После обеда заходил к графу Бенкендорфу за приказаниями на следующий день. Я нашел, что у него в кабинете в это время находился Григорий Бестужев, и с час времени он говорил с ним. Со мною ожидал его выхода А. Бестужев с планами для представления.

Когда граф вышел, то обратясь к А. Бестужеву, сказал:

– Чертежи оставьте здесь; я доложу их государю или губернатору, кому он прикажет, – а потом, взяв меня за руку, продолжал: – Вас благодарю за моего жандармского штаб-офицера, вы употребили его как следует, и это доставило мне большое удовольствие. Признаюсь вам, что нас всех происшествия ваши очень озадачили! Сперва я и сам понять не мог, почему вы не поехали на место, чтобы унять возмутившихся, но после мы нашли всему развязку, и государь вашими распоряжениями был очень доволен! Завтра поутру, после обедни, государь поедет осматривать город и заведения – приготовьте записку, куда надо ехать. Относительно церкви, где государь будет слушать обедню, нельзя ли нам предоставить какую-нибудь, ежели есть в казенном заведении, где бы было немного народу или бы вовсе его не было.

Записку о заведениях я послал через жандармского штаб-офицера, а церковь назначил возле дома губернатора, мало посещаемую.

23 августа государь изволил быть у обедни, а как в церкви не было никого, кроме свиты и старших по управлению губернии лиц, то, выходя из церкви, граф Бенкендорф сказал мне:

– Вы нас сделали на целый день довольными тем, что в церкви не было народа. Теперь поезжайте к разводу; государь будет смотреть гарнизонный батальон, а после спросит вас, и вы повезете нас осматривать заведения.

Еще накануне познакомился я со статс-секретарем Позеном, который просил сам меня через Бенардаки. В это же утро, в 6 часов, явился ко мне фельдъегерь и подал записку о тех, кто приглашается к обеденному столу ровно в три часа пополудни. В этом списке помещены были, без исключения, все те лица, которые приглашались, и моя фамилия поставлена была во главе списка. За мной следовал прусский полковник Раух, ездивший всюду с государем и ведший журнал его вояжа для передачи прусскому королю. (Со стороны России было такое же доверенное лицо при прусском короле – генерал-адъютант Мансуров[482]). За Раухом были написаны граф Бенкендорф, Адлерберг и пр. В конце всех губернский предводитель, Бестужев, далее один из симбирских жителей, следовательно, явно было, что мне предоставлен был почет. Когда же я зашел еще до обедни с визитом к Позену, он намекнул, что мне назначена в награду лента (но вышло не так). Я советовался с ним, что мне хотелось бы просить у государя милости одному служившему при мне чиновнику, некогда разжалованному из 7-го класса, а теперь в первом офицерском чине.

– Я не советую вам этого делать, – сказал он мне, – откровенно скажу, что вам это здесь не удастся, а вы лучше возьмите его с собой в Витебск и там приищите первый удобный случай представить его к награде через генерал-губернатора Дьякова,[483] честного и благородного человека, который не откажет вам помочь в этом. Тогда напишите мне в Санкт-Петербург и предоставьте мне уже действовать. Я надеюсь, что вы удостоите меня вашими поручениями и тем подадите случай доказать вам мое самое искреннее уважение!

От Позена я пошел к В. Ф. Адлербергу, чтобы передать ему писанное Лонгиновым. Прием его удивил меня. Он квартировал в канцелярии, и когда я вошел к нему, по докладу обо мне, он писал.

Привстав со стула и согнувшись в дугу, он спросил меня, имею ли я до него надобность. Я отвечал:

– Просто с моим почтением!

Поблагодарив меня, он не только не пригласил меня садиться, но сам минут с пять, т. е. все то время, что я простоял у него, стоял пред столом, согнувшись наподобие Z, и со мной не промолвил ни слова.

После обедни государь отправился к разводу. Там, осматривая батальон, внезапно потребовал меня к себе, и, когда я подбежал, он мне сказал:

– Бьюсь об заклад с тобой, Жиркевич, что это солдат из твоей теперешней губернии? – Потом, обратясь к солдату, спросил:

– Какой губернии?

– Витебской, ваше императорское величество.

– Видишь: не ошибся! Кровь с молоком! Каков молодец!

И точно, рядовой сей был не выше 2 аршин 5 вершков, но строен и бел лицом до красоты.

Это замечание государя указало мне на достоинство белорусов в черном народе, преимущественно в Витебской губернии. Там я много находил красавцев и красавиц в среде народа.

По окончании смотра весьма неудачно со стороны войска, но со всем тем государь не переменил выражения лица своего, а приказал мне идти пред собой до экипажа. Полиции вовсе не было видно, и несметная толпа народа стремилась видеть своего отца-повелителя, но я, идучи вперед, тихих голосом просил дать государю дорогу, и так дошли до кабриолета при всей тесноте без малейшего затруднения. Государь сказал мне:

– Садись вперед, – и сам стал надевать шинель на себя. Он в этот день был в вицмундире лейб-гвардии конного полка. Входя в экипаж, продолжал:

– Сказывал тебе Адлерберг? Я надел сегодня на тебя военный мундир; статский тебе не к лицу. Военный тебе пригодится в Витебске. Губерния скверная, большие беспорядки. Я назначил туда генерал-губернатором Дьякова, прекрасного и честного человека, но в делах опытности не имеет, и я тебя назначил ему в помощники. Вы оба меня любите и истребите беспорядки. Теперь куда ты меня повезешь?

– Куда прикажете, государь?

– Это твое дело, распоряжайся!

Я сказал кучеру:

– В городскую больницу!

Народ толпой бежал около экипажа, а государь продолжал благосклонно разговаривать со мной, расспрашивая о строениях, мимо которых мы проезжали, и о некоторых лицах, им замеченных по пути.

Здесь я должен несколько приостановиться, чтобы дать понятие о том, что последует.

Я уже говорил, что больница два года тому назад была только что выстроена и в сыром виде занята под жилье. В предшествующую настоящему вояжу государя зиму она просушивалась усиленными мерами, полы еще не были выкрашены, но внутренний порядок мной доведен был до приличного устройства, так что посещавшие больницу при мне граф А. Г. Строганов, Перовский, князь Лобанов-Ростовский, Н. М. Лонгинов, одним словом, все отдавали мне должную справедливость. Накануне сего дня лейб-медик Аренд,[484] прибывши в больницу прямо из Казани, во время ужина у государя на вопрос его:

– Где был? – отвечал:

– В городской больнице.

– Что там нашел? – Ответил:

– Вы, государь, в Казани видели роскошь; здесь изволите найти всегдашний порядок![485]

Казалось, после этого трудно было ожидать неприятного. Губернию я уже сдал три дня до прибытия государя, следовательно, в эти дни я не посещал уже никаких заведений. Теперь же, когда государь проходил по палатам, я видел, что Адлерберг при каждых дверях из одного покоя в другой, послюня палец, стирал черноту от пота около замков и дверей так, чтобы государь это заметил, а государь, проходя в дверях, незаметным образом указал мне перстом и взглядом на сию неисправность, когда же мы из палат вышли на подъезд, то оказалось огромное пятно на новом полу от упавшего и разбившегося накануне фонаря и пролитого масла. Государь несколько сухо, но тихо изволил произнести:

– Меня ждали, а не успели замыть грязи.

В других отделениях больничного заведения, ветхих по наружности, но везде чисто содержанных, государь не изволил ничего мне поставить на вид.

Сев обратно в экипаж, государь спросил:

– Теперь куда?

– В городской острог, если угодно приказать.

– Пошел! – приказал он кучеру, потом, обратясь ко мне, в самом ласковом тоне сказал: – Я думал заведения твои найти лучше, нежели видел!

Защемило у меня сердце, но я, скрепясь, отвечал:

– Государь! Знаю очень, что они далеко не достигают того вида, в котором вам угодно их видеть. Но совесть моя покойна: я сделал все, что только мог успеть и был вправе лично устроить до вашего сюда прибытия!

– Знаю и слышал от других, – сказал государь, – что ты исправил. Но, признаюсь, я от Жиркевича более, нежели от другого, требую! То, что я тебе указал, я другому бы вовсе не заметил. Кто у тебя управляет заведениями?

– Член приказа общественного призрения.[486]

– Давно он в Симбирске?

– Всего две недели.

– А кто у тебя в приказе дворянский заседатель?

Я назвал его по фамилию.

– Этот давно ли тут?

– Месяца с два, не более.

– Ну, на этот раз не брани их за то, что я нашел, а только укажи, как я показывал тебе, и предвари их, что через шесть недель я пришлю к ним кое-кого взглянуть, что они сделают после моего замечания; только чтобы не прогневались, если найдут их в беспорядке!

В остроге государь изволил заметить в одном углу сырость. Арестантов ему именовал по разрядам прокурор Ренкевич. В одном покое, видя рослого арестанта, изволил его спросить:

– За что?

– Бродяга, – отвечал тот.

– Не наказывая его на теле, забрить ему лоб, – сказал государь, обратясь ко мне. – Но не выпускать сейчас, а учить приемам в остроге, пока совсем не будет готов.

Потом в одной камере человек до двадцати крестьян при входе государя стояло на коленях.

– Это что за люди? – спросил меня государь.

– Мои арестанты, ваше императорское величество, а ваши – удельные.

– Встаньте, глупцы! – сказал государь. – Ступайте по домам, но вперед у меня не шалить, а не то плохо вам будет, и другим передайте, что сказал вам государь ваш.

Проезжая по городу, государь приказывал мне называть ему казенные здания, и нашел дом дворянского собрания безобразным до такой степени, что выразился:

– Стыдно симбирскому дворянству иметь такое помещение!

Про городскую думу сказал, что «и эта не годится». Изволил найти, что строящийся дворянством новый собор исказил совершенно правильность площади перед губернаторским домом. Древний собор в Симбирске был совершенно в центре оной, а новый строился саженях в двадцати от старого, а потому государь приказал: эту площадь до половины занять публичным садом для гулянья, разбив таким образом, чтобы старый собор был бы совершенно в саду и один боковой подъезд его выходил бы наружу, а взамен того приказал немедленно устроить новую площадь с того фасада губернаторского дома, который был обращен на маленький садик, сломав все смежные с оным строения, из коих один обгорелый дом, принадлежавший частному лицу, приказал мне приторговать в тот же день, спросив, давно ли этот дом принадлежит настоящему владельцу.

Когда я отвечал, что он весьма незадолго купил его за 8000 рублей, то государь изволил вымолвить:

– Предложи ему десять тысяч и скажи, что я знаю, сколько им было заплачено прежнему владельцу, и напиши ко мне ответ в Пензу. – Затем приказал городской дом даже просто сломать, добавив: – Купцы могут и должны выстроить себе лучше! Я им построил даром гостиный двор!

Губернаторский дом приказал распространить, невзирая и на теперешнее обширное помещение его. Государю угодно было, чтобы та церковь, в которой он слушал обедню, вошла всем составом своим в дом губернатора, причем приказал, чтобы у церкви одна наружность изменилась, а внутри чтобы точно было в том же вид, как и теперь, и чтобы навсегда оставалась приходской же церковью.

Войдя в новый собор, едва окинул взором, нашел, что архитектор сделал ошибку в разбитии карниза, и указал, что на одной стороне карниз вершка на два ниже, нежели в противоположной стороне.

Потом изволил посетить Дом трудолюбия. Здесь генеральша Ивашева лично представляла государю всех членов «Общества христианского милосердия» и всех заведующих маленьким ее заведением. Любуясь на здоровый и веселый вид воспитанниц, из коих с некоторыми изволил разговаривать, его величество со всей внимательностью и подробностью расспрашивал как об устройстве, так и о средствах оного. Обойдя все покои, спросил:

– Где же ваш лазарет?

– У нас нет лазарета, – отвечала Ивашева.

– Где же вы помещаете и лечите ваших больных?

– В шестнадцать лет, государь, мы были так счастливы, что вовсе не нуждались в лазарете! Во все это время у нас не случилось ни одной серьезной больной, а с небольшими недугами нездоровую девицу классная дама помещает с собой.

– Адлерберг! – сказал государь, обратясь к сему последнему. – Пожалуйста, напиши своей матушке,[487] что я нашел такое дурное заведение, где в шестнадцать лет о больных не слыхали!

Тут государь пробыл около часу времени и самым веселым и приятным тоном беседовал с окружавшими. Потом, когда стал уходить, Ивашева сказала:

– Ваше императорское величество! Вы были так милостивы, что удостоили вашим взором каждый уголок в доме. Довершите оную взглянуть и на садик наш, или то, что мы называем садом.

Входя в сад, государь взглядом указал мне, чтобы я не впускал туда никого, а сам изволил пройти с Ивашевой и с инспектрисой дома, полковницей Кошкиной. Очень было заметно, что государь ожидал со стороны Ивашевой какого-то объяснения. Мать несчастного (декабриста), сосланного на каторжную работу, не могла собраться с духом начать речь о сыне, хотя я предупреждал ее, что государь меня спрашивал о ней и об ее муже. Во время разговора она уронила платок. Государь поднял оный и, отдавая, поцеловал у нее руку. Вдруг г-жа Кошкина начинает речь с государем; после от Ивашевой узнал я, что она удивила и ее и государя просьбой о том, что муж ее служит 16 лет полковником, просила о производстве его в генералы.

– Когда заслужит этого, будет произведен в свое время, – отвечал государь и тут же с чувством обратился к Ивашевой, вторично поцеловал у нее руку и вышел.

Севши в экипаж, сказал мне:

– Почтеннейшая женщина! Ну, не удивляюсь, что ты так любишь это заведение: ничего лучше оного я не нашел.

Затем приказал везти себя в казармы кантонистов,[488] над коими бригадным командиром был Кошкин. Там он нашел тоже большой порядок. Но зная, что в Симбирске кантонистов более 1200 человек, а здесь всего помещалось не более 300, спросил: где же расположены прочие?

– Большей частью, – отвечал Кошкин, – по обывательским квартирам. Здесь же мы преимущественно помещаем евреев, чтобы они не имели сообщений с евреями, живущими в городе.

– Жиркевич! – закричал государь сердитым голосом. – У тебя евреи живут в городе?

– Есть четыре человека, имеющих позволение от министра на основании вашего высочайшего повеления, – отвечал я без робости.

Заметно было, что государь был недоволен сам, что сделал мне строго вопрос свой. Потом он изволил спросить:

– Где тут еврей, что вчера приходил ко мне с просьбой?

Вызвали вперед мальчика лет девяти или десяти.

Опросивши батальонного командира, как еврей этот ведет себя, и, получив удовлетворительный ответ, он обратился нему:

– Ну так ты один сын у матери?

– Точно так, ваше императорское величество!

– Бенкендорф! Разузнать это, и если это справедливо – немедленно возвратить. А если солгал, то… – Тут государь показал жестом обряд наказания, которому надлежало подвергнуть обманщика.

Здесь я имел случай оказать государю необыкновенное положение двух рек в Симбирске: в небольшом пространстве одна от другой, саженях не более как во ста, – Волга и Свияга, текущие совсем в противоположные стороны, хотя и параллельные одна другой, и в городе на Свияге устроена даже мельница; она течет вверх по Волге и за 250 верст впадает в оную, начиная быть судоходной верстах в сорока от Симбирска.

От кантонистов я хотел везти государя в комиссию заготовления сукон, но он изволил сказать «не надо».

– Еще куда? – спросил он меня.

– Я бы желал, государь, показать вам здешнюю пристань, которая, впрочем, весьма мало приносит пользы городу по случаю затруднительного к ней проезда. Все мы, губернаторы, ежегодно тратим по пятнадцать и двадцать тысяч на поддержку сообщения с оной, но совершенно бесполезно. Если бы вы, государь, были столь милостивы, чтобы разрешили одним разом отпустить от ста пятидесяти до двухсот тысяч рублей, тогда бы Симбирск принял совсем другой вид.

– Вези! Только за шумом и криком народа я едва слышу, что ты мне говоришь.

– По дороге мы будем проезжать дефиле,[489] и если ваше императорское величество изволите приказать, то при помощи квартального можно будет задержать там толпу.

– Распорядись!

Подъехав к спуску горы, которая здесь образовала узкую улицу, я приказал полицейскому офицеру никого не пропускать вниз, а государю предложил из кабриолета пересесть в тарантас.

– Тарантас? Так ты это назвал? Что это такое?

– Вот вы изволите видеть, государь, сей экипаж (который тут же стоял в готовности)!

Взглянув, государь удивился точно так же, как и я при первой встрече, тем не менее изволил согласиться пересесть в оный. Когда мы стали спускаться с горы, на первом изломе оной я объяснил государю мое предположение, но на втором он привстал в экипаже и сказал мне:

– Теперь не ты, а я стану говорить, – и, окидывая взором своим все местоположение, государь удивился, как по сие время не воспользовались оным не только для пользы города и губернии, но даже и для украшения места. Сравнивая сию местность с нижегородской, он изволил заметить, что там надлежало везде срывать, перерывать и укреплять землю – а здесь он находит натуральные контрфорсы, на коих только следует расчистить и провести спуски и учредить улицы. Указал, что можно устроить 3-ярусную набережную к берегу до самой пристани и соединить одну с другой прекрасными отлогими спусками. Предположение свое государь стал излагать в столь обширных размерах, что я осмелился сказать:

– Государь! Я у вас просил не более двухсот тысяч, а вы изволите исчислять уже миллионы!

– Не твое дело, – ответил он, – мы найдем суммы. Но много будет зависеть от твоего преемника и губернского предводителя; надобно, чтобы дворянство и помещики мне пособили в этом деле. Я не потребую от них никаких особенных пожертвований, но я вижу, что вся гора усеяна лачугами и обывательскими помещениями низшего разряда народа. Пусть дворянство воспользуется местностью и, не стесняя низших классов, скупит у них эти дорогие места: через шесть лет мы не узнаем Симбирска, я пошлю тебя взглянуть на оный.

Потом, спустясь еще с горы далее, государь спросил меня:

– Нет ли здесь инженера, который бы понял и перенес на бумагу мою мысль?

– Здесь, государь, всего три инженерных офицера, которым я приказал быть на пристани на случай, если бы встретилась надобность в них, – но люди все молодые.

– Как зовут их?

– Старший – поручик Варенцов.[490]

– Имя знакомое!

В это время мы съехали с горы.

– Поручик Варенцов! Пожалуйте сюда. Да и лицо знакомое. Не делали ли вы нам особых больших проектов?

– Я имел счастье, государь, представить вам проект Дмитриевского водопровода (в крепости св. Дмитрия[491]), – отвечал инженер.

– Ну, вот видишь! – сказал государь, обратившись ко мне. – Он знает свое дело и поймет меня! – потом приказал ему сесть с нами в тарантас и велел ехать дальше.

Проехав еще несколько саженей, я сказал государю, что далее его везти не осмеливаюсь, ибо и здесь я опасался подпасть под гнев его за неисправность дороги, а там уже неминуемо подвергну себя замечанию.

– Но можно ли кругом хотя по тычкам объехать? – спросил государь.

– Объездная гора, – сказал я, – так крута, что я видал смельчаков, которые с нее спускались, но чтобы кто подымался в экипаже, того не случалось мне встречать. Впрочем, если прикажете государь, – станем взбираться.

– С Богом! – сказал государь.

Тут формально поехали мы, как выразился государь, по «тычкам» и, наконец, стали подыматься в гору.

– Ну, – сказал государь, – если уже тут нас не вывалили, то это «неопровергаемый» экипаж! Как ты его назвал?

– Тарантас, ваше императорское величество!

При всем том в одном месте мы сошли с экипажа, и государь остановился на небольшой площадке и любовался видом на Волгу и вообще всей местностью. В это самое время один обыватель, спустившись с горы и не предвидя подобной встречи, подле самого того места, где мы стояли, стал сваливать поземь. Граф Бенкендорф, который следовал за нами в особом экипаже с Адлербергом, сказал вслух сему последнему:

– Ну, видно, что государь сегодня весел, если все это так легко сходит с рук губернатору!

Когда же мы совсем поднялись на гору и подъезжали к дому вице-губернатора, государь спросил:

– Что за дом? – Получив ответ, он продолжал: – Вот место для губернаторского дома, а не там, где он теперь. Здесь вся Волга и весь город по новому моему предположению в виду, и потому запиши, чтобы здесь быть губернаторскому помещению. Но этот проект тогда составить, когда распланируется верхняя набережная, а до того времени теперешний дом губернатора непременно устроить, как я сказывал, а потом он может перейти к вице-губернатору, где он удобно расположится тогда с казенной палатой и со своими чиновниками.

Объезжая далее, я заметил, что государь приметно становился веселее, смеялся и шутил со мной, встречая хотя несколько замечательное лицо, всегда спрашивал меня:

– Кто это? – И на одном балконе, заметя красивую даму, на вопрос: «Кто?» получив ответ: «Не знаю», улыбнувшись мне, сказал:

– Твои шашни.

– Почему вы это полагаете? – спросил я.

– Ты сегодня мне наизусть сосчитал более сотни помещиков и чиновников, то как же тебе не знать здесь всех хорошеньких!

– Государь! – заметил я. – С дворянами и чиновниками я всякий день имею дело, а хорошенькие появились в Симбирске вовсе не для меня! – И подобно этому государь очень много говорил со мной.

На квартиру возвратились мы в четверть четвертого. Отпустив всех, мне и инженерному офицеру приказал следовать за собой и в зале, взяв лоскуток бумаги и карандаш, изволил на плане обозначить собственноручно все то, что указывал на местах. Быстрота взгляда и память его простирались до такой степени, что, видевши один раз местность, на плане сейчас усмотрел несколько ошибок и исправил их с математической точностью. Потом написал 12 пунктов для проектов, записку сию отдал Варенцову, а мне сказал:

– Тебе же ничего! Пиши ко всем и все, о чем мы с тобой говорили в пути!

Я побежал домой омыться и очистить пыль, которой был усыпан в буквальном смысле с головы до ног. Но едва успел это сделать, как явился фельдъегерь с докладом, что ждут обедать. В то время как я вошел в приемную комнату, я слышал, как Адлерберг громко сказал Позену:

– Заставляют государя дожидаться!

Стоявший у дверей камердинер в ту же минуту пошел доложить, и мы приглашены были следовать к столу. Граф Бенкендорф, взяв меня за руку, громко и ласково сказал, как будто в опровержение слов Адлерберга:

– Хорошо другим, а нам с вами и умыться не дали время! Государь приказывает вам, чтобы вы за столом сели возле него.

Стол был накрыт в кабинете. Государь был в сюртуке без эполет и, когда мы вошли, приветствовал нас:

– Прошу не прогневаться, господа! Хозяин принимает вас в неглиже, без церемоний! Признаюсь, устал немного.

За столом сидели: в верхнем конце – прусский полковник Раух, с правой руки его – государь, возле него я; с левой руки Рауха – граф Бенкендорф, возле него В. Ф. Адлерберг и все прочие, по старшинству чинов.

Во время обеда государь преимущественно изволил заниматься разговором со мною, и вот два обращенные ко мне замечания:

– У тебя огромное здесь помещение, настоящий дворец, но не может похвалиться чистотой. Мебель эта твоя или другого кого?

– Помещика Кроткова, ваше императорское величество.

– Славная и роскошная. Мне тебя жаль, Жиркевич! Ты соскучишься в Витебске.

– Отчего? – сказал В. Ф. Адлерберг, вмешавшись в разговор. – Я знаю витебское общество: оно небольшое, но весьма согласное и приятное!

– Я не боюсь скуки, государь, – сказал я, в свою очередь, – я найду средство ее прогнать.

– Что же ты будешь делать?

– Более заниматься делом.

– С ума сойдешь! – возразил государь.

За обедом, как будто стараясь ободрить Аренда, который во время разъезда нашего был у жены моей с визитом и там говорил:

– Ну, не пройдет мне сегодня, что я похвалил заведения больницы, а он (его величество) был недоволен ими, – когда подали стерлядь, государь спросил у меня:

– Часто у тебя попадают такие уроды?

– Довольно часто, государь, это местный продукт.

– Вчера Миллер[492] потрошил ее, а Николай Федорович засучивает рукава и жалеет, что не ему, а другому пришлось делать операцию, – и милостиво взглянул на Аренда, который до этого времени сидел пригорюнившись, а тут тотчас повеселел.

Когда встали из-за стола и мы вышли уже в другой покой, государь приказал мне вернуться и, рассуждая о корабельных лесах, которые, по местным донесениям, показывались пришедшими в негодность, приказал принести один дубовый кряж и, указывая мне, сказал:

– Посмотри! Вот что доставил мне Лобанов и что они называют никуда негодным! Такого леса бездна валяется, чтобы он сгнил, или под рукой продается. Сегодня же напиши к князю Волконскому, что я видел этот кряж и чтобы он распорядился непременно разобрать и отобрать все подобное и, что окажется, чтобы доложил мне. Ну, ступай теперь с Богом!

Когда я выходил, граф Бенкендорф, остававшийся тут же, заметил мне:

– Вот вы думали, что совсем распрощались с удельными, а пришлось еще переписываться с князем Волконским! Губернский предводитель просил государя о бале, – продолжал граф, – но как мы через час уезжаем, то это решительно невозможно. Извините нас тоже и вы пред дворянством.

Потом, проходя приемный покой, где ожидал его Андрей Бестужев:

– Я не могу беспокоить государя насчет вашего желания представиться: он вас видел уже. Но если вы еще непременно этого желаете, то через час, когда государь будет уезжать, будьте здесь и, если я найду случай, я доложу.

В 6 часов в приемной комнате против дверей кабинета стояли: я, Андрей Бестужев и городской голова. Государь изволил выйти в фуражке на голове; взглянув на нас, повернулся назад в кабинет, и раздавшееся через минуту громкое «ура» возвестило, что экипаж тронулся с места и государь выехал.

Я полагаю, что и теперь появление Андрея Бестужева было для него неприятно, и он через задние покои и через крыльцо изволил пройти к своему экипажу.

Я отправился к Адлербергу спросить, не оставлено ли какого приказания. Он опять принял меня сухо и, помолчав немного, сказал:

– Государь вас переименовывает в генерал-майоры.

– Знаю это, – отвечал я.

– От кого? – спросил удивленно Адлерберг.

– От самого государя!

– Когда и как вам объявил он это?

Я объяснился.

– Государю угодно было, – сказал Адлерберг, – сегодня же отдать приказ об этом. Но как с переименованием в военный чин вас делают также военным губернатором в Витебске, на что надобно изготовить указ, то мы не успели этого здесь сделать, а на первом ночлеге все устроим. Прощайте. Желаю вам счастливо оставаться!..

Через три дня государь выехал из Пензы. Перед Чембарами по случаю опрокинутия экипажа переломил плечевую ключицу и в Чембарах провел несколько недель, 16 сентября возвратился в Санкт-Петербург, а 17 сентября (1836) состоялся обо мне высочайший приказ.

Я выехал из Симбирска 2 сентября. Все время, проведенное мною еще там, прошло в прощальных обедах и вечерах; так, я и мое семейство были на обеде, данном для меня губернским предводителем дворянства. При провозглашении тоста за мое здоровье он, встав с своего места и целуя меня в плечо, сказал:

– Господа! Я имею поручение графа Бенкендорфа по высочайшей воле передать вам, что бывший наш почтенный губернатор Иван Степанович о симбирском дворянстве отозвался с такой похвалой, что государю приятно это было слышать из уст его и что мы все обязаны ему особенной благодарностью, в чем и собственные чувства наши, кажется, нас удостоверяют!

Все присутствовавшие с заметным удовольствием приняли сей тост.

Часть XXVII***1836–1837

Выезд из Симбирска. – Отзыв императора Николая о генерал-губернаторе Дьякове и о Витебской губернии. – Встреча с генералом Мердером. – Первые сведения о Витебской губернии. – Приезд в Витебск. – Прием чиновников. – Осмотр общественных заведений. – Столкновение с инспектором врачебной управы. – Визит супруги генерал-губернатора. – Семейство Вейсс. – Характеристика лиц местного общества. – Приезд Дьякова. – Представление ему. – Высочайший приказ. – Письмо фон Дервиза. – Комендант Соболев. – Беседа с Дьяковым о губернии. – Дурное состояние почт. – Настроение умов в губернии. – Очерк, написанный Кульневым. – Отзыв предводителя дворянства о губернии. – Присоединение униат. – Письмо архиерея Смарагда.

Не знаю, достанет ли у меня сил и терпения описать те несправедливости и неприятности, которые я перенес и по сие время (1844) переношу здесь, в Витебске.

Я уже сказал, что в бытность свою в Симбирске государь лично изволил сказать мне, что он назначает меня губернатором в Витебск потому, что я ему нужен на этом месте, «где буду служить вместе с генералом Дьяковым, человеком честным и благородным, но неопытным в делах гражданских», а как по Витебской губернии существуют больше беспорядки, которые мы вместе с Дьяковым, «любя его, будем уметь истребить», и наконец что он надел на меня военный мундир с тою целью, что он мне в Витебске «пригодится».

Последнее выражение, я понял, равно как и теперь не перестаю думать, относилось прямо насчет воинской строгости, необходимой для прекращения больших беспорядков.

Из Симбирска я выехал 2 сентября 1836 г., и 7-го или 8-го прибыл в Москву. Предполагая из слов государя, что к этому времени мог уже состояться обо мне высочайший приказ о переименовании меня в военный чин, я беспрестанно искал оного в приказах и газетах, но все тщетно.

В это время в Москве проживал в отпуску генерал от инфантерии князь Хованский,[493] носивший еще звание генерал-губернатора трех губерний, в том числе и Витебской, который, узнав в английском клубе от общего нашего знакомого и моего приятеля Озерова о моем пребывании в Москве, пожелал непременно меня видеть, убедительно прося Озерова дать мне о сем знать. Принимая это сообщение за какое-то приказание, которое я не спешил исполнить, зная, что он уже не вернется к старому своему месту служения, и кроме того, ожидая ежеминутно надеть военный мундир, во время дороги я запустил усы, как принадлежность военной формы, – то и не хотел являться в этом виде, чтобы не заслужить замечания, и затем, прожив в Москве дней пять и обмундировавшись совершенно, я выехал оттуда 12 сентября. 21 сентября 1836 г. поутру я приехал в Витебск.

На пути, в Дорогобуже, по случаю починки экипажа будучи задержан несколько часов на станции, встретил там и познакомился с генерал-майором Мердером,[494] окружным начальником батальонов внутренней стражи, в числе которых был и витебский, моим совоспитанником по 1-му корпусу, но поступившим туда гораздо позднее меня. С братом его, состоявшим при особе государя наследника,[495] я был хорошо знаком. Мердер просидел со мною довольно долго, и как до своего производства в генералы был лет шесть или семь жандармским штаб-офицером в Витебске, то, зная всю подноготную губернии, желал отчасти познакомить меня с тамошними порядками и в особенности с чиновниками, о которых вообще отзывался с большим одобрением, но предостерегал меня насчет правителя канцелярии Дьякова, статского советника Глушкова,[496] как о большом фанатике и с весьма тяжелым характером; о чиновнике особых поручений при губернаторе, Яганове,[497] которого вся губерния не терпит за натяжки разного рода в следствиях и в особенности в делах, касающихся религии, и насчет советника губернского правления, Скляренко,[498] которого мне описывал как человека умного, хитрого и весьма корыстолюбивого (последний отзыв я выставляю здесь на вид для того, чтобы в последующем рассказе показать, как могут быть различны суждения даже людей беспристрастных об одном и том же лице, несмотря на близкие к нему отношения).

В Смоленске я слышал, что полоцкий архиерей[499] держит себя так гордо и самостоятельно, что князь Хованский не смел ему ни в чем противоречить, а предместника моего, тайного советника Шрейдера,[500] держал в таком почтении и страхе, что когда, бывало, архиерей приезжал к Пасхе в Витебск, то он его лично встречал на берегу Двины, у парома, и провожал до церкви.[501] Я не дал особенной веры всем этим рассказам, но, увы, на месте познал уже справедливость всех этих слухов.

По приезде моем в Витебск я был встречен вместо управляющего губернией председателем уголовной палаты Милькевичем,[502] так как вице-губернатор[503] недели две уже как находился в Люценском уезде для приведения к послушанию волновавшихся там крестьян. Дьякова в городе тоже не было, уехал в Динабург. Не желая показать себя пренебрежительным к формам одежды, я уничтожил свои усы, так как до того времени еще не появлялось обо мне никакого высочайшего приказа, и о таком промедлении уже не знал что и думать.

На 22 сентября я пригласил чиновников познакомиться со мной и для сего назначил ровно в 10 часов утра. Все чиновники посторонних ведомств явились аккуратно, но советники губернского правления и член общественного приказа, инспектор врачебной управы, как нарочно в назначенное время не прибыли, и я встретил советников на подъезде, когда садился в экипаж ехать в присутственные места. Это обстоятельство послужило поводом к показанию первого примера моей строгости на словах, сделав им выговор за невнимание и неуважение при встрече нового их начальника.

Приехав в больницу приказа, я нашел там инспектора врачебной управы, статского советника фон Гюбенталя,[504] пользовавшегося, как я узнал впоследствии, особым расположением Дьякова… Найдя больницу по наружному виду гораздо ниже той, за которую я в Симбирске получил замечание государя, я выразил свое мнение в этом смысле и с приличной строгостью обратил мои замечания к смотрителю больницы, добавив при этом надежду видеть ее в скором времени в более приличном виде, чем в каком я ее нашел.

Фон Гюбенталь, привыкший играть главную роль в больнице и в доме генерал-губернатора, взял на себя возражать, объясняя, что по сие время он считал, что лучшего порядка и быть не может, ибо даже князь Хованский, известный своей взыскательностью, всегда был доволен, посещая сие заведение. Я вспыхнул и суровым выговором остановил поток красноречия Гюбенталя, а смотрителя тут же арестовал, но при выходе из больницы возвратил ему его шпагу.

Затем я отправился в городскую тюрьму, где, найдя большую нечистоту, стал выговаривать смотрителю и здесь, как, на мою беду, подвернулся прокурор Безкоровайный,[505] тоже опоздавший явиться ко мне, а потому тоже назвавшийся сам на неприятные для него объяснения.

Слух о моих взысканиях в тот же день разнесся не только по городу, но как необыкновенный случай долетел до Могилева, за 160 верст от Витебска.

Окончив обзор присутственных мест и других заведений, я счел долгом сделать визит супруге генерал-губернатора, Екатерине Андреевне Дьяковой. В то время ей не было еще 40 лет. Небольшого роста, с миниатюрным, острым личиком и сообразно тому стройной талией, она могла назваться если не красавицей, то весьма красивой женщиной, и в таком смысле она слыла у всех ее знакомых. Но с самого первого моего взгляда на нее, привыкший смотреть на все с хорошей и выгоднейшей для человека стороны, я почувствовал к ней сильнейшую антипатию. Думаю, что и она мне заплатила с первого взгляда тем же. Так как ее влияние было самым сильным и основным поводом к последующим и к продолжающимся для меня до сего времени неприятностям, я хочу сказать несколько слов о ней.

Екатерина Андреевна Дьякова, дочь бывшего в Вильне в 1812 г. частным приставом Вейсса, воспитывалась первоначально в доме отца своего, который женился в Дрездене на одной танцовщице. В 1812 г., гвардия и покойный государь Александр Павлович находились в Вильне, где в то время старшая сестра Дьяковой, девица Софья Вейсс,[506] слыла красавицей и блистала ловкостью своего обращения на балах и в других общественных собраниях. Находившийся в то время при особе государя генерал-адъютант князь Трубецкой,[507] долгое время хлопотавший о разводе со своей женой, рожденной принцессой Бирон,[508] успевший наконец в своем желании, поспешил доказать действие развода, женясь на Софье Вейсс…

Несмотря на все свое увлечение, он видел недостаточность образования в своей жене и тотчас начал стараться усовершенствовать ее, а вместе с ней образовалась и младшая сестра, Екатерина, поселившаяся у них, в скорости приобретя весь наружный блестящей светский лоск, а по быстроте ума своего и по красивой наружности скоро обратившая на себя внимание общества.

Замужество старшей сестры доставило ход и сыновьям Вейсса, из которых старший, Андрей, попал в адъютанты к великому князю Константину Павловичу, женился впоследствии на известной баронессе Фридрихс (она же Александрова), но с женой прожил недолго и овдовел.[509]

Дьяков по окончании кампании 1812 г., тоже попал в адъютанты к великому князю, и это общее служение, товарищество, весьма сблизило его с Вейссами, где в ту пору гостила Екатерина Андреевна. Красивая внешность, привычка и знание света, блеск природного ума очаровали Дьякова, и он в скорости женился на ней в Варшаве, подчинясь с того времени совершенно ей.

Дьяков возвратился из Динабурга дня через четыре по прибытии моем в Витебск. По обязанности моей я отправился к нему представиться на другой день в 9 часов утра. Он приветствовал меня словами, что «он просил государя дать ему надлежащего сотрудника и помощника, и государь по собственному выбору изволил именно назначить меня и рекомендовать ему, обнадеживая, что он во всем и совершенно может положиться на меня, и присовокупил, что я просил увольнения от звания губернаторского, но как это произошло от столкновения моего с князем Волконским, то он нашел необходимым развести меня лишь с ним, но потерять для службы не желает».

В это время Дьяков стал вскрывать поданные ему с почты пакеты и в первом, где заключались высочайшие приказы, в самом заголовке нашел и указал мне мое имя, с переименованием в генерал-майоры и с присвоением звания военного губернатора г. Витебска. Приказ обо мне состоялся 17 сентября, а 15 сентября и он, Дьяков, утвержден генерал-губернатором.

Поздравив меня с искренним радушием, он обнадеживал меня на свое честное и беспристрастное расположение и, сознаваясь сам в малоопытности своей, просил не оставлять его своими советами и содействием.

Возвратясь домой, я нашел у себя письмо фон Дервиза, при котором тоже приложен был приказ, и сверх того, он объяснял мне причину замедления, из которой я тотчас усмотрел недоброжелательство ко мне и натяжку В. Ф. Адлерберга. До состоявшегося приказа он докладывал государю два раза обо мне, и оба раза с явным желанием мне повредить. В первый, что я прослужил в полковничьем чине едва пять лет, и в другой, как приказано будет зачислить меня, со старшинством или нет, ибо два губернатора, тульский – Зуров[510] и харьковский – князь Трубецкой,[511] оба произведенные не по очереди из полковников в генералы, по сие время считаются на линии полковников. Но государь приказал отстранить эти соображения и считать меня в чине и в линии генералов со дня переименования.

Через два часа после сего я отправился, в военном уже мундире, благодарить главного начальника за мое преобразование; я встретил его сходившим с лестницы на прогулку, и он меня совершенно не узнал, так переменила меня новая форма.

Года за два до назначения меня в Витебск определен был туда же комендантом генерал-майор Соболев, следовательно, по чину старее меня, но в продолжении двух лет нашего общего сослужения мы оба держали себя в сношениях один с другим так, что это никогда не служило к размолвкам между нами, и я начал с того, что от Дьякова прямо поехал к Соболеву, чтобы предупредить его, как старшего, моим визитом, чем уже много утешил и обратил к себе старика и, кроме сего, впоследствии старался выказать ему всегда мое уважение, когда представлялся сему малейший случай.

Дьяков же поступал с ним совершенно иначе: меня всегда принимал с видимым вниманием, не заставляя никогда себя ждать ни минуты, а Соболева держал по нескольку часов в приемной, не приглашая в кабинет и не сажая его в своем присутствии, и все это делалось единственно из угождения своей супруге, которая с самого своего прибытия в Витебск не возлюбила чету Соболевых, в особенности г-жу Соболеву, русскую, истинно русскую, почтенную старушку.

При вторичном моем свидании с Дьяковым он объявил мне, что замешательства и затруднения, встречаемые в настоящее время по Витебской губернии, происходят от предпринятой великой реформы, присоединения униат к православной церкви, на что должно быть обращено все внимание властей.[512] Мера эта отчасти только религиозная, но главная цель есть политическая – составить одно тело и одну душу. За это взялись весьма старательно, но чересчур горячо, так что до правительства начали непрестанно доходить жалобы на притеснения и угнетения обывателей, а князь Хованский, Шрейдер и епископ Смарагд поставили дело так, что государь был вынужден первых двух сменить, а последнего оставить до времени, дабы видеть, как мы будем с ним ладить, а в противном случае он назначит на его место архиерея из Варшавы, Павла. Государь настоятельно желает, чтобы обращение униат в православие не прекращалось бы и доведено было до конца.

Далее Дьяков коснулся того, что по губернии существует огромная недоимка в уплате податей, которых вовсе не вносят, а недоимка ежегодно все возрастает; затем он стал жаловаться на неисправность и дурное содержание почт по губернии и объявил, что по губернии вообще почты так дурно содержимы, что не проходит недели, в которую он, Дьяков, не получил бы жалобы на остановку в лошадях для проезжающих или на другие неудобства по почтовому ведомству, и на другой день препроводил ко мне письмо, на днях полученное им от генерал-адъютанта князя Лобанова-Ростовского, ехавшего по высочайшему повелению в Берлин, который в г. Режице в оба пути имел остановку на почте и даже неприятности.

Касательно же общего духа обывателей Витебской губернии Дьяков заметил, что поляки все еще в лес смотрят, подобно волку, на которого и корм в селении не имеет влияния. Но со всем тем, однако же, во время последней польской революции помещики Витебской губернии не выказали ничего резкого, что бы можно было обратить им в укор или в желание уклониться от настоящего их к правительству положения.

Не прошло несколько дней, как я получил от Дьякова безымянную записку, собственно пасквиль на общий дух, как помещиков, крестьян, так и всех вообще служащих чиновников по губернии, с секретным предварением меня, что записка эта составлена помещиком Кульневым,[513] нашим русским, проживающим около Режицы, в имении Корфа, и Дьяков просил меня при случае лично познакомиться «с этим истинным патриотом» и подробнее поговорить с ним о предметах, внесенных в его записку.

В это же время, Люцинского уезда, в Яновольской волости, находившейся в пожизненной аренде по польским еще правам у графа Борха, ныне уже умершего, а через то поступившей в казенное управление, происходило между крестьянами волнение. Когда умер граф Борх, в феврале месяце, в волость отправлен был чиновник для принятия имения в ведомство казенной палаты, и с первым приступом к тому он приказал собрать домохозяев, чтобы те по учрежденному порядку выбрали для себя старшин. Для этого необходим был обряд присяги. Крестьяне по наущению или по глупости объявили, что старшин выбрать они готовы, но присягать не станут, ибо «они теперь вольные, а когда присягнут, опять сделаются помещичьими», и в этом отношении упрямство между крестьянами дошло до такой степени, что ни вмешательство священника и полиции, ни прибытие на место высших чиновников казенной палаты, ни даже личное присутствие бывшего губернатора Шрейдера не могло прекратить его. В последних числах июля Шрейдер уволен был в отставку, но по его, однако же, требованию в половине августа в Яноволь прислан был батальон пехоты полка прусского принца, а в первых числах сентября отправился туда же исправляющий губернаторскую должность вице-губернатор Домбровский,[514] с тем чтобы хотя силой обратить крестьян к повиновению.

Я приехал в Витебск 21 сентября 1836 г., а 25-го числа Дьяков через правителя дел канцелярии своей, Глушкова, прислал ко мне только лишь полученное им от Домбровского донесение, что крестьяне не только что не повинуются убеждениям и приказаниям, но 18-го или 19-го числа (не помню точно) человек около трехсот бунтующих ворвались к нему, Домбровскому, в квартиру, и если бы не подоспела квартирующая в самом Яноволе рота солдат, то он едва ли бы избежал от угрожавшей ему опасности. Несколько из бунтовщиков захвачено, 78 человек из них содержатся под стражей и преданы уже военному суду, но, по мнению его, Домбровского, придется отдать под суд решительно всю волость, ибо ни один крестьянин повиноваться не намерен. Это обстоятельство вначале показалось мне весьма важным, но когда я просмотрел всю производившуюся с февраля месяца по канцелярии генерал-губернатора и губернатора переписку, на что не потребовалось более получаса времени, я тот же час отправился к Дьякову и просил у него дозволения самому мне ехать немедленно в Яноволь; когда же Дьяков пожелал узнать, какие я приму меры к восстановлению порядка, я отвечал ему:

– Во всем этом деле важным нахожу, что крестьяне в толпе кричали: «Не хотим присягать, пускай что хотят с нами делают, а мы присягать не будем». Я поставлю крестьян в две шеренги и буду каждого из них спрашивать, поодиночке, намерен ли он присягнуть или нет; желал бы очень знать, много ли будет ослушников. Но как все же такие могут случиться и их немедленно должно будет наказать в пример другим телесно, то я присоединил вопрос: сколько за один раз виновных он, генерал-губернатор, считает в праве себя конфирмовать к приговору к телесному наказанию?

По справке с законами нашлось число 9, и я утвердительно заверил Дьякова, что более виноватых у меня не сыщется. На другой день я отправился в Яноволь.

После знакомства с генерал-губернатором я прибегнул к разговору с губернским предводителем, коллежским асессором Шадурским,[515] в котором я нашел умного, образованного человека, по наружности весьма красивого собой, а по первым его словам, обращенным ко мне, я почувствовал и личное к нему расположено.

– Ваше превосходительство, как я слышал от чиновников, имевших честь представляться вам, – сказал мне Шадурский, – прибыли в нашу губернию с предубеждением против нас. Смело могу уверить вас, что это предубеждение неосновательное. Мы несчастливы тем, что Бог наказал нас в продолжение многих годов сряду неурожаями, и несколько лет правительство вынуждалось нам оказывать денежное пособие. Великодушие правительства всегда нас душевно трогало, и мы с чувством живейшей признательности принимали оное, но по не зависящим вовсе от нас обстоятельствам делались и по сие время состоим дурными его плательщиками; со всем тем могу уверить вас, что настоящие подати мы всегда платили исправно. Я прошу вас убедительно, ваше превосходительство, обратить на этот предмет беспристрастно внимание ваше. Вы сами удостоверитесь, что на нас почти нет собственно недоимочного долга. Недоимка же заключается наиболее в двенадцатипроцентном налоге на временно сделанные нам ссуды и на временно, иногда по крайности, образовавшуюся недоимку. Конечно, правительство много и прощало нам, но все же мы не могли вполне очистить эту недоимку.

Когда я слегка коснулся предмета обращения униатов в православие, Шадурский со скромностью выразился:

– Витебские помещики большей частью католики, а крестьяне и другие обыватели частью только принадлежат католической церкви, а наиболее униатов. Я не буду утверждать, чтобы из числа католиков все вообще помещики равнодушно смотрели на то, что подвластные им крестьяне униатского исповедания присоединяются к православной церкви, но скажу утвердительно, что когда образовалось точное понятие, что правительство решительно положило это в своих расчетах к выполнению, тогда образованные и умнейшие из помещиков воздержались от малейшего в этом отношении вмешательства, а предоставили все это (действию) тех мер, какие правительство само признает нужным оказывать в этом. К нашим помещикам по сие время никто не обратился об этом предмете своевременно; православное же духовенство вдруг обратилось в селениях наших с резким требованием – не только униатов заставить (?) обращаться с духовными требованиями к православным священникам, но даже коснулось и католиков, объясняя, что многие из сих последних, по брачным союзам с униатами, необходимо вместе с ними должны присоединяться к православной церкви. Согласитесь сами, ваше превосходительство, позволяет ли совесть чистым католикам быть строгими участниками в подобного рода понуждениях. Конечно, ежели бы нам была объявлена прямо воля самого государя в этом смысле, мы бы должны были и стали бы все беспрекословно повиноваться. Но, вникнув в дела здешней губернии, ваше превосходительство сами изволите удостовериться, что вообще этим жалобам православного духовенства об упорстве будто бы помещиков и о противодействии мерам правительства по этому важному предмету начало всегда возникало (?) от православных же священников (?). Первый приступ с их стороны всегда бывает одинаков: к архиерею обыкновенно явится неожиданно человек из какого-либо значительного селения, с просьбой о желании всех будто бы обывателей оного обратиться к православной церкви. Не стану и не хочу даже рассуждать, что все подобные искатели всегда были к сему подстрекаемы и что даже большей частию в числе их непременно есть люди, (по своему поведению) не заслуживающие уважения. Епархиальное начальство таковую просьбу всегда принимает с жаром, немедленно относится к земскому начальству, извещает оное об отправлении в селение с просителями особого православного священника, требует без малейшего промедления допустить православного священника в приходскую униатскую церковь и указывает полиции принять немедленно под покровительство всех обращающихся. Помещик, владетель имения, иногда вовсе даже не знает об этих распоряжениях, а православное духовное управление дополняет, что оно нисколько не имеет нужды предварять об этом помещика, церковь-де приходская, а не собственность помещика и не одни его крестьяне приписаны приходом к церкви. Православный священник, не упуская минуты времени, приезжает в селение, очень часто прежде даже прибытия туда чиновника земской полиции, входит обыкновенно в дом помещика и в выражениях, нередко далеких от приличия, объявляет ему причину своего наезда и от него требует содействия и настояния к открытию церкви. Вообще при всех подобных случаях униатский священник скрывается, с умыслом или случайно – этого решительно нельзя вдруг определить. Помещик иногда, испуганный внезапностью, и сам желал бы тот же час выполнить настояние прибывшего священника, но двор его уже наполнен крестьянами, большей частью не имеющими не только желания к присоединению, но даже и понятия, чего от них требуют. Конечно, при этом не может быть совершенного спокойствия, иногда встречается и сопротивление; тогда тотчас возникают жалобы: крестьяне-де бунтуют, помещик и униатский священник не только подстрекают бунтующих, но даже научают их противодействию. Чиновник земской полиции, подъехавший к этому случаю, всегда уже положительно обвиняется в пристрастии и потворстве католикам и очень часто отрешается от должности, а иногда и предается суду. Суд же всегда оканчивается совершенным его оправданием.

Касательно содержания почт предводитель Шадурский объявил мне, что по Витебской губернии в этом отношении существует почти монополия; более половины общего числа почтовых станций сняты в содержание помещиком Подвинским,[516] человеком недостаточного состояния, но вообще занимающимся подрядами без капитала, а по одним лишь спекуляциям, и что он более служит контрагентом для евреев, не имеющих права вступать в подряды по содержанию в селениях почтовой гоньбы, но что и Подвинского обвинять совершенно невозможно, ибо казна уплату денег за содержание почт производит весьма неаккуратно, на что все почтосодержатели неоднократно приносили жалобы, но на это нисколько по сие время не обращалось внимания. О служащих, по выборам дворянства, чиновниках Шадурский с твердостью, приличной его званию, настоятельно мне объявил свое одобрение.

Через два дня по моем приезде в Витебск я получил письмо от архиепископа Смарагда; предупреждая меня своим приветствием и рекомендуя себя к знакомству, он писал ко мне, что по обстоятельствам здешнего края он будет иметь необходимость в частых со мною сношениях, что дела здесь бывают иногда такого рода, что оные нельзя подводить под обыкновенные установленные формы, и наконец добавил, что предместник мой с ним был всегда в хороших отношениях и что посредством его, Смарагда, не один раз обращал на себя внимание и получал награды от правительства.

Признаюсь откровенно, что это послание меня совершенно поразило. Я отвечал в тот же день его преосвященству, благодарил его за его упреждение, но вместе предварил его, что я в действиях моих всегда и безотступно следую буквальному смыслу законов; ежели встречу в чем-либо сомнение, не премину прибегать к его совету, но в заключение прибавил, что одно мое правило твердо и положительно: внимание и щедрость правительства извлекать из единственного и прямого источника.

Часть XXVIII***1836–1837

Знакомство со служебной деятельностью должностных лиц. – Советники правления. – Скляренко. – Внутреннее устройство города. – Полиция. – Богоугодные заведения. – Полицейская прислуга. – Дороговизна продуктов. – Недоимочная ведомость. – Проекты об улучшении сельского хозяйства. – Образцовый хутор. – Положение губернии в 1812 г. – Причина упадка. – Последствия вывода евреев в города. – Депутаты от духовенства. – Духовенство.

Из числа чиновников, служивших в то время по выборам, обратили на себя мое внимание в особенности председатели палат: гражданской – Сипайло[517] и уголовной – Милькевич. Последний во время приезда моего за отсутствием вице-губернатора управлял губернией. На мои вопросы, сообразные с теми, которые я делал Шадурскому, отвечали они с видимой уклончивостью и робостью, но со всем тем подтверждали слышанное мной от последнего. Впоследствии удостоверился я, что эти оба чиновника, весьма благородного образа мыслей, справедливо пользовались доверием к ним дворянского сословия.

По губернскому правлению в советниках я нашел себе сотрудников, знающих свое дело: Соколова,[518] скромного, тихого, бескорыстного человека, Скляренко, скромного, но не застенчивого характера, с быстрым объемом в суждении, но против которого имел я некоторое предубеждение в своевольном и не всегда чистом направлении дел; предубеждение сие скоро во мне рушилось, ибо все его суждения по делам в мое управление совершенно согласовались с моими; зато Рыжевич,[519] о котором я прежде слышал похвалы, не приобрел к себе моего доверия. К лучшему пояснению действий сих чиновников следует заметить, что, прослужа уже по нескольку лет в должности, все трое они не блистали наружностью, ни в роскоши, ни в обращении, и даже ни один из них не имел экипажа и всегда ходили пешком, что если и не доказывало в совершенстве их бескорыстия, то по крайней мере могло быть отводом и от мысли на лихоимство. Жалобы ко мне на них впоследствии доходили иногда на одного только Рыжевича, и некоторые оказывались довольно уважительными.

По городу я нашел на главных улицах и площадях заметную чистоту и опрятность, но зато в боковых улицах и переулках заразительная вонь, гнилость, всюду сопровождающие скопление евреев. Полицеймейстером был коллежский советник (скоро переименованный полковником) Глинка,[520] старик расторопный, хитрый, но сомнительной честности; со всем тем он пользовался расположением к себе обывателей среднего и низшего сословия, но чиновники и дворянство не всегда о нем отзывались с похвалой.

Неоднократно рассуждая с прописанными мною выше лицами, слышал я общие замечания, что бедность и тяжелое положение губернии происходит главнейше от сокращения торговли, от свода в города евреев, не имеющих для себя в виду постоянных занятий и занимающихся лишь факторством[521] и перекупкой. Чиновники утверждали, что дозволение вольной продажи вина, развращая народ, было самым сильнейшим злом и язвой, а помещики, напротив, упорно отстаивали оную как необходимость, ибо, говорили они, отними у них свободу винопродажи, по часто бываемым неурожаям в губернии они решительно не в состоянии будут платить податей и еще более запустят недоимку.

Богоугодные заведения и внутреннее полицейское устройство в губернском городе нашел я в весьма жалком положении. Особенно замечательна была в этом отношении полицейская прислуга; все старики в лохмотьях, с подогнутыми штанами, вечно небритые, в помятых, разодранных, разнокалиберных шапках. И на вопрос, Глинке сделанный, что это за люди и откуда они набраны, я получил ответ, что часть из отставных солдат, а часть из бессрочно отпускных, что порядочных людей для примера приискать нет никакой возможности: жалованье назначено весьма скудное, но и то очень часто за несбором в свое время городских доходов на содержание полиции доходит неаккуратно. Малейшее взыскание за нерадение или неопрятность непременно влечет за собой отказ нанимающихся в служение, и очень часто хилого и неуклюжего старика вместо выговора приходится еще упрашивать, чтобы он продолжал числиться по списку в полиции. Пожарный инструмент неоднообразен, ветхий; лошади – все уже перешедшие далеко за десять лет и при малейшей тревоге едва-едва с первого порыва дотаскивающие пожарные трубы до места пожара, а очень часто при отправлении под гору за водой не возвращающиеся к месту своего назначения.

Полицеймейстеру полагалось жалованья из городских доходов всего 1200 рублей ассигнациями, без квартиры: из каких источников, не имея собственного достояния, мог он не только без нужды содержать себя, но даже довольно часто предлагать обществу угощение?

Первая забота моя была составить от себя официальные обращения, которые могли бы или подтвердить, или опровергнуть то, что я собрал уже из речей, мною слышанных.

Я приказал немедленно в губернском правлении составить мне две ведомости: одну – о сложных месячных ценах на хлебные продукты, по крайней мере за десять лет, а другую ведомость – о недоимках по уездам, с оставлением пробелов для моих отметок об успешности взыскания оных, следовательно, и о действиях в этом отношении земской полиции и градских властей. Эти две ведомости сделались настольной принадлежностью моего кабинета, и я, рассматривая их ежедневно, скоро открыл, что всякий раз, когда где-либо в уездном городе оказывалось повышение цен на хлеб, цена эта уже постоянно, до следующего урожая, не понижалась ни в городе, ни в уезде, хотя в губернском городе, напротив, изменение случалось часто и даже вдруг со значительным уменьшением, смотря по дорожным путям и подвозу хлеба из других мест. Подати срочные, настоящего времени, поступали хотя не вполне, но нельзя назвать и безуспешно: недоплата в податях вся почти оставалась в равной мере, только лишь взыскания за гербовую бумагу и пени заметно нарастали. Это замечание заставило меня обратиться в казенную палату к истребованию списков, на каких именно владельцах и с которого времени образовалась начальная недоимка. Открылось, что неисправными плательщиками были наиболее помещики большедушных имений, однако же не с близких сроков, а уже с давнего времени и что эти неплательщики пользовались льготой, десятилетней отсрочкой, которая должна была оплатиться к 1838 г. Далее, нашел я неисправными казенные имения, находившиеся во временном арендном содержании, а часть недоимок оказалась уже совершенно неоплатной, ибо лежала на опекунской неисправности, о которой десятки лет безуспешно шла переписка, пени же накоплялись и нарастали ежегодно. Арендных содержателей стоило только постращать внимательнее, и почти все пополнили свои взносы в скорости. Помещики же по личному моему с ними сношению обещали мне с окончанием льготы уплатить, что лежало на них, и сдержали едва ли не все свое слово, так что в 1838 г. губерния оплатила недоимки более 600 тыс. рублей, по крайней мере хоть часть общей суммы.

Не полагаясь, однако же, и на сии взыскания, дабы проверить слова губернского предводителя, что губерния всегда была платежом исправна, кроме случайно падавших на нее бедствий, я истребовал из казенной палаты сведение по возможности, сколько оная себя открыть могла за прошедшее время, сколько требовалось ежегодно с губернии денежного сбора и сколько внесла она такового.

В прежние годы, т. е. в начале царствования Александра Павловича, предварительных смет на трехлетие о денежном сборе не составлялось, а встретившаяся надобность в течение года по высочайшем утверждении разделялась в том же году или в последующем на податные сословия, для коих открылась необходимость в издержке, а потому палата хотя и доставила мне требуемое сведение за 27 лет, но давнейшие годы с показанием лишь только их взносов, без предварительного определения оных. Но за двадцать последних лет разделила свои графы, из коих в первой оказалось – сколько следовало внести каждый год, во второй – сколько действительно поступило суммы и в третьей – сколько было недобора.

Вместе с тем палата представила мне другую ведомость, сколько в последнее время давалось губернии денежного пособия и сколько оного потом по разным милостивым манифестам сложено. Эти сведения открыли мне два обстоятельства: первое – что губерния, которая в последние двадцать лет должна была внести с чем-то 38 миллионов рублей, действительно уплатила более 32, а другое что в интервал 11 последних годов губернии восемь раз оказываемо было от правительства вспоможение, следовательно, положительно можно было видеть, что только три года в этот срок можно было назвать урожайными.

Я как будто предчувствовал надобность в этих сведениях; очень скоро я получил от генерал-губернатора бывшие уже на рассмотрении в государственном совете, с замечаниями министров проекты князя Хованского и Шрейдера об улучшении губернии, и Дьяков требовал моего на оные мнения. Мог ли я в скорости обнять вдруг все предметы касательно положения и управления губернии? Мне не было иной возможности объясниться, как ссылаясь на теорию или на то, что я уже успел собрать.

Теперь я не могу обстоятельно и в точности припомнить всех подробностей этих проектов, но кажется, что князь Хованский был против вольной продажи вина в уездах, а Шрейдер отстаивал вино. Шрейдер полагал по губернии ввести казенную продажу соли, Хованский – ограничить числительность прислуги у помещиков сообразно количеству душ каждого, сократить в большом объеме псовую охоту, устроить образцовые хутора для хозяйства (посредством секций), на что пример уже создал при Витебске, собрав сумму и поручив управление хутором агроному фон Гюбенталю: советовал под личным председательством генерал-губернатора в витебском хуторе учредить особый хозяйственный комитет, члены которого могли бы объезжать в продолжение года по всем замечаемым в дурном управлении хозяйства имениям и владельцев сих имений брать в опеку. О евреях в городах была одна мысль – выводить их в другие места, изобилующие землей, на хлебопашество.

Здесь скажу о бросившемся мне в глаза при первом случае образцовом хуторе. Попечитель этого заведения, инспектор врачебной управы, статский советник фон Гюбенталь, казенный медик, неутомимый прожектер по всем предметам общественного устройства и хозяйства, обворожил князя Хованского своими рассказами; но хутор, им управляемый, в продолжении десяти или двенадцати лет не только не принес никакой прибыли, но к приезду моему завелась об оном переписка; акционеры просили отчетности и премии с доходов, а Гюбенталь – вознаграждения собственности его от понесенных убытков, и когда Дьяков разрешил это своим мнением, разобрав акции, то никто из акционеров ничего не получил в возврат, а хутор в совершенном расстройстве, без скота, с разрушенными строениями, поступил в казенное управление. Потом уже лет через пять местный архиерей, преосвященный Василий Лужинский,[522] выпросил оный себе для причисления к архиерейскому дому. Теперь (1845) этот хутор действительно есть образцовое имение, доказывающее, что при денежных средствах хорошее хозяйство действительно может и самое расстроенное имение поставить на должную ногу.

Дьяков, предполагая в декабре или январе (1837) отправиться в Петербург, просил меня поспешить моими замечаниями на проекты, ибо он хотел еще собрать под личным своим председательством временный комитет из находившихся у него под рукой наиболее уважаемых помещиков. Я счел долгом отвечать, что в короткое время обстоятельных соображений никак сделать не могу, но, поддерживая мысли Шрейдера о вольной продаже вина и о продаже соли по однообразной цене по всем уездам, я полагал весь барыш или, приличнее, ту разность, которая по уездам против имеющихся цен на соль откроется, обратить к составлению особого губернского капитала с предположением одну половину оного в запас, на пособие, с уменьшенными процентами или вовсе без процентов, случайно одержимым, в частности, бедствиями помещикам, а другую половину к общему зачету в земскую повинность, по мере того сколько тогда окажется прибыли, ибо, по соображении существовавших иногда по губернии цен вольной продажи соли предположив на казенную соль незначительный барыш, можно было полагать, что капитал должен в скорости составиться значительный; прочие же предположения князя Хованского, именно лишение прав, вообще предоставленных дворянству, я отвергал решительно; а затем, изложив ведомости, представленные ко мне из казенной палаты, о которых я сказал выше, я убедительно настаивал: состоявшую в это время недоимку с имений помещичьих, имеющих менее 300 душ, сложить всю, до 500 душ – половину, а с больше поместных – четвертую часть. Приноравливая мое замечание, что погоревшему от воли Божией, ежели благотворитель желает сделать существенное пособие и дает в займы деньги, с тем чтобы несчастный мог извернуться, – конечно, он не станет уже требовать на эту сумму процентов, а удовольствуется лишь возвратом суммы по истечении нескольких лет. Но ежели вслед затем Бог несчастного еще поразит новым ударом, то, конечно, и на предназначенный срок благодетель возврата своего пособия уже ожидать не может, а по самой необходимости должен отложить свою претензию уже не на удвоенный, а по крайней мере на утроенный срок. Коли же Бог погоревшего подвергнет засим и на третий год подобному несчастию, – что с него можно ожидать к возвращению? Витебская губерния в интервале одиннадцати лет восемь лет терпела неурожаи: не справедливо ли будет, ежели правительство применит эту губернию к оказываемому мною последнему разряду? Богатый помещик в случае крайности может извернуться, продав часть своего имущества, а бедный не в силах этого сделать и уже лишен совершенно возможности поправиться. Это мнение мое, поддержимое практикой, впоследствии нашло себе поддержку в государственном совете, о чем объявил мне генерал П. Д. Киселев[523] в 1838 г., когда я был вызван в Санкт-Петербург участвовать в рассмотрении проектов об управлении государственными имуществами.

Комитет был собран; кроме Дьякова и меня присутствовали в оном вице-губернатор Домбровский, председатели палат Милькевнч и Сипайло, правитель дел канцелярии генерал-губернатора статский сововетник Глушков, статский советник фон Гюбенталь, помещики Цехановецкий и Храповицкий. Комитет собирался два раза, говорили много, положительного – вовсе ничего; больше всего смеялись и критиковали управление Гюбенталя над хутором; помещики крепко отстаивали вольную продажу вина, а фон Гюбенталь горячился, шумел, что она одна причиной гибели этой губернии, и упрекал помещиков, что ежели он не успел на образцовом хуторе, то сами акционеры тому виной, собрав основной капитал в недостаточном размере, а после на все его предложения не согласившись ему дать пособие; как об этом (т. е. заключениях комитета) представил Дьяков, я после ни от него, ни от другого кого-либо не слыхал.

Стараясь далее составить себе идею о существенном положении губернии и о средствах к ее улучшению, я неоднократно и с различными лицами вступал в особые об этом предмете разговоры. Старики утверждали, да и сам я, сколько мог, вспоминал, что в годах первых войн императора Александра Павловича с французами[524] Витебская губерния не считалась в числе худших, что в городах оной видно было живое движение промышленности и следы оной еще и по сие время (1845) видны. В Витебске, Велиже, Полоцке и в некоторых даже местечках видны еще остатки каменной мостовой; даже в побочных улицах во многих местах по сие время существуют хорошо построенные каменные будки для караульщиков; решительно во всех городах, где только были и есть католические костелы, из которых многие уже обращены в православные церкви, костелы выстроены прочно, и заметны в них еще остатки бывшего их прежнего великолепия. По селениям, хотя не видно было больших, значительных дворцов или построек, но всюду замечалась опрятность, чистота, и даже самые мелкопоместные помещики отличались своим хлебосольством (чему и теперь еще – 1845 г. – сохранилась привычка). В селениях, а особенно в больших местечках, на евреях или, лучше сказать, на женском поле этого поколения всегда блестели жемчужные и золотые украшения; крестьянин по виду хотя казался глупым и простоватым, но был трудолюбив и работящ, чему в доказательство приведу, что лучшими в России землекопами в то время считались крестьяне Смоленской и белоруссцы Витебской губернии. Лошади крестьянские при малом росте отличались крепостью; это в особенности можно было заметить нам, военнослужащим, когда, проходя эту губернию по нескольку раз вдоль и поперек, в 1805, 1806, 1807 и 1808 гг., мы забирали в оной под своз наших тягостей подводы; из таковых подвод при следовании до границы насильственно достигали самого рубежа оной, именно по той причине, что лошадей Минской губернии, а частью и Могилевской, мы находили тощими и худшими.

Куда же это все давалось и отчего упало изобилие?

Конечно, главной и важнейшей причиной было прекращение в 1803 г. торговли через Ригу с англичанами; торговля Витебской губернии наиболее была переходящая, а не собственными произведениями и изделиями оной. Проводниками этой торговли искони были евреи, и влияние их простиралось как на помещиков, так и на крестьян так далеко, что правительство решилось положить предел оному, и с 1808 г. евреи из селений выведены все на жительство в города и местечки. Помещики же через это лишились своих привычных комиссионеров; казалось бы, собственно быт поселянина должен был через это улучшиться: вышло же совершенно противное тому; тут только стали помещики утверждать, что витебский крестьянин в своих понятиях совершенно туп, ленив и ничем более не занимается, как пьянством. В первом отношении замечание, может быть, и справедливо, – крестьянин сам никогда не занимался своей промышленностью, а действовал, как и помещик, всегда посредством евреев. Мог ли же он вдруг сделать навык и изыскать те извороты, которыми руководились евреи-факторы, и вот сельская промышленность по селениям внезапно и совершенно прекратилась. Касательно же другого упрека, отчего крестьянин мог и стал пьянствовать более прежнего, – корчмы где были, там и теперь существуют; вино, продаваемое в оных, дешево, но тогда еще было дешевле, крестьянин часто за свои промыслы и произрастения тогда еще не получал и не платил денег, а обыкновенно вино заменяло ему уплату.

Я убедился совершенно, что вывод евреев из селений в этом отношении тоже не пособил, не улучшил быта поселянина, ни благосостояния городов, а наполнил города факторством и мелочной промышленностью, которые повели города к упадку, крестьянина же, отвлекая чаще от местожительства его через частые из селения отлучки, повлек к сугубому разврату и бродяжничеству.

Все прописанные мною замечания в голове моей родились весьма скоро, но в бытность мою губернатором я не имел времени сообразить и соединить нужные средства к отвращению того, что тогда уже признавал за зло и вредным.

Много мелочных случаев, которые с первого взгляда могут показаться вздорными, впоследствии были бы весьма полезным примером для начальства губернии, с готовностью, а потому и с чувством не эгоистической любви смотрящего на вверенное управлению его общество встречал я для моих замечаний, а потому и хочу продолжать то, что уже начал до предполагаемого мною заключения.

В первые дни занятия моего по губернии, рассматривая в подробности уголовные и следственные дела, мне бросилась в глаза необыкновенная числительность дел, возникших собственно по изветам и по настоятельному требованию духовного начальства. В особенности заметил я, что не только при каждом следствии, но даже и в судах присутствуют депутаты с духовной стороны. Обращаясь к смыслу закона, коим постановлено, что депутат от духовенства при разборе или при суждении дел должен присутствовать лишь тогда, когда к делу прикосновенно духовное лицо или имущество, чего тут решительно не встречалось, я потребовал сведений от правителя канцелярии моей не было ли по сему предмету по Витебской губернии какого-либо особого, высшего указания или постановления, и за отрицательным ответом с подобным вопросом лично обратился к председателю уголовной палаты; последний объявил мне, что назначение депутатов духовных всегда делается не иначе, как по настоятельному требованию с духовной стороны, всегда и до сего времени поддерживаемому генерал-губернатором или начальником губернии. Заметил я, что не было ни одного дела, где бы при окончании суда в палате вместе с членами, присутствовавшими в ней, не подписывал дело и духовный депутат, иногда с сильным против решения протестом, а в других случаях просто с дополнением требования копии с окончательного решения, и я никак не преувеличу, сказав, что в общем итоге рассмотренных мною дел 9/10 были указываемой мною формы.

Часть XXIX***1836–1837

Поездка в Яноволь. – В Полоцке у епископа Смарагда. – Полоцкий кадетский корпус. – Директор корпуса генерал Хвощинский. – Полковник Базилевский. – Военно-уездные начальники. – Встреча с городецким предводителем Ульяновским. – Поездка в Себеж. – Похороны Бениславского. – Усмирение крестьян Яновольской волости. – Выбор старшин.

Выше сказал я о предположении моем отправиться в Яноволь для приведения крестьян этой волости к повиновению. Выехав туда 8 или 9 октября (1836), при проезде моем через Полоцк я счел обязанностью прежде всего навестить преосвященного Смарагда. Не только красивый, но, можно назвать, прекрасный собой мужчина, свежих лет, более похожий на воинственного черногорца, нежели на смиренного владыку, он меня встретил и принял весьма радушно, но с первых слов я заметил, что природный ум его не получил ни мало-мальской полировки. В Витебске я составил себе идею, что он должен быть религиозный фанатик, но тут открыл, что и предписанным церковным правилам он подчинялся лишь наружно; два или три случая меня тотчас с ним ознакомили.

По приезде моем в Полоцк явился ко мне состоявший при мне по особым поручениям чиновник Яганов, еще до приезда моего командированный по духовным следствиям в Полоцк. Об этом чиновнике я наслышался много, не выезжая еще в губернию, как о человеке придирчивом по делам и не без упрека в корыстолюбии. По некоторым рассмотренным делам встречал я уже его подпись и везде замечал натяжку. При первой встрече со мной он вручил мне пакет с надписью: по секрету. Не распечатывая оного еще, я спросил: «От кого?» «От меня собственно, – отвечал он, – по делам, касающимся до православия».

Прочитав бумагу, я нашел, что без предписания от прямого своего начальства, но единственно по отношению к нему, прямо сделанному Смарагдом, он самовольно отправился в одно имение, помещика Клепоцкого,[525] и там будто бы убедил к присоединению крестьян к православной церкви. Странность такового действия, конечно, должна удивить всякого, кто хоть немного имел понятия о делах. Я спросил его: при ком он служит – при губернаторе или при архиерее?

Оторопев от сего вопроса, он тут же стал извиняться, что экстренность дела ему показалась столь важной, что не удовлетворить требование преосвященного он не осмелился. Я объявил ему, чтобы впредь он не дозволял себе подобного рода произвольности.

Смарагда первые слова, обращенные ко мне, были:

– Ваше превосходительство на меня гневаетесь, и за меня страдальцем благородный Яганов.

– Нисколько, ваше преосвященство, – отвечал я, – я на Яганова не сердит, но, как его начальник, должен был указать ему путь его действия, а чтобы успокоить вас, то предваряю, когда вы отнесетесь ко мне о настоящем его поступке, я, сославшись на ваше засвидетельствование, испрошу ему награду! – Что впоследствии действительно выполнил.

Потом начался у нас разговор об успехе присоединения. Смарагд хвалился своей деятельностью и особыми решительными своими поступками: о католиках, или, как он выражался, о поляках, он говорил не иначе, как с презрением, и для заключения мне сказал:

– Я удостоится такой чести и милости, которую государь не всем архиереям оказывает: пред отправлением моим в епархию, призвав меня, он приказал мне действовать решительно, объявив мне на словах, что в Полоцке я буду совершенный господин и владыка; но, видите ли, ваше превосходительство, как люди умеют мастерить и обманывать даже самого государя. Я приехал в Полоцк, и вместо того, чтобы мне действовать одному, здесь еще другой владыка – униат, Василий Лужинской.

– Позвольте объяснить вам, преосвященный владыка, – вставил я, – как вы говорите со мною: как с частным лицом или как с начальником губернии? Я не смею предполагать, что с первого взгляда на меня я смог приобрести столь сильную доверенность, которая допустила бы подобное суждение. А как начальник губернии, я обязываюсь доложить, что ежели государю угодно было назначить вас сюда сперва одного, а потом он изволил признать нужным, чтобы и униатский епископ был здесь, то, конечно, это нужно и должно так быть, и я осуждать этого никогда не осмелюсь.

Это приостановило несколько словоохотливость преосвященного, и речь пошла о другом – о случае, по которому я ехал на этот раз через Полоцк; рассказав вкратце о происшествии, я прибавил:

– Вот, ваше преосвященство, мое правило: на этого рода дела я никогда не пускаюсь иначе, как испрося прежде помощи и благословения Божия, и на этот раз, в минуту выезда моего, я отслужил молебен угоднику Божию святому Митрофану, образ которого, присланный мне в Симбирск от преосвященного Антония,[526] я всегда вожу с собой во всех моих странствованиях.

– А! Антоний и вам прислал образ, – отвечал Смарагд. – О, он очень хорошо свои дела обрабатывает, и явление мощей Митрофания в Воронеже много ему пособило!

Объяснив хорошенько эти выражения, можно ли было называть Смарагда искренним и прямым ратоборцем за веру?

Едва я возвратился на квартиру, доложили мне о приезде Смарагда; он явился ко мне, сопровождаемый всеми членами полоцкой духовной консистории; просидел у меня с полчаса, и, когда стал со мною прощаться, архимандрит Паисий[527] пошептал ему что-то на ухо.

– Да, вот, ваше превосходительство, у меня до вас убедительнейшая просьба: поживя с нами, вы увидите, как здесь действуют католики-поляки. Здесь, в остроге, содержится один православный крестьянин, перешедший из униатов. По злости на него взвели какую-то клевету, но только могу уверить вас, единственно за то, что он присоединился к православной церкви. Следствие о нем производили католики, судили они же и теперь его приговорили к наказанию публично плетьми.

– Чего же вы желаете, преосвященнейший? – спросил я.

– Ради Бога, приостановите это наказание и пересмотрите сами вновь дело, ваше превосходительство; уверяю вас совестью моею, что вы сами найдете, что он должен страдать без вины.

– Ваше преосвященство смотрите на это не так, как человек светский, но мы имеем строгие наказы и правила. Ежели приговор утвержден, наказание должно быть выполнено скоро и безотлагательно.

– Генерал-губернатор, однако же, имеет право даже и после наказания пересмотреть дело.

– Все, что я могу сделать, единственно из уважения к особе вашей, приказать полицеймейстеру на неделю приостановить наказание, и это делаю я с личной моей ответственностью и несогласно с моими правами. Напишу сегодня или завтра к Дьякову, пусть он побранит меня, но ежели несчастный невинен, охотно перенесу это, а сам я дела пересматривать не могу.

– Ну, я вижу, что и тут делать нечего, – отвечал Смарагд и вовсе не писал ничего по моему совету.

В этот же день я отдал визит директору Полоцкого кадетского корпуса генерал-майору Хвощинскому,[528] о действиях которого по управлению корпусом слышал следующее суждение: «Это не отец воспитанников, а нежная мать им всем». Летом, осмотря корпус по приглашению батальонного командира Базилевского[529] (Хвощинский был в отлучке), я с восхищением вышел из заведения.

На другой день я ночевал в Себеже. Ни Полоцка, ни Себежа по части управления на этот раз я осмотреть не имел времени, но в Полоцке еще познакомился с одним полковником, военно-уездным начальником, полковником Агатоновым.

Что такое военно-уездный начальник? Звание это через три года по выходе моем в отставку как не приносящее пользы, по представлению виленского военного (генерал) губернатора Ф. Мирковича,[530] повсюду упразднено.

В 1833 г., по окончании польской революции,[531] согласно с предположением князя Хованского в губерниях виленского и витебского генерал-губернаторств учреждена эта должность собственно и прямо для наблюдения наиболее за помещиками этого края. В инструкции, нарочно для них составленной, сказано, что они никому другому не подчиняются, как местному губернатору, и только с ним имеют, как настоящие его подручники, свои сношения, но начальник губернии имеет право, однако же, в одних экстренных случаях употреблять их и для производства следствия.

По Витебской губернии я нашел четырех военно-уездных начальников. В Витебске – полковник Левенштерн, который там вовсе или почти вовсе ничего не делал, ибо был под рукой; то же почти можно сказать и о подполковнике Брыкнере, пребывавшем в Невеле; оба они лютеранского исповедания; но зато двое, жившие в Динабурге, полковник Макаров и в Полоцке – полковник Агатонов, действовали непрестанно, но только вовсе не по распоряжениям начальника губернии, а они же поставили себе за правило миновать сего последнего и переписку свою вели прямо с генерал-губернатором. Один то и дело хлопотал о раскольниках, а другой – о присоединенных в православие униатах, и последний очень часто и наиболее делал это по прямым и личным сношениям со Смарагдом.

Я начал с того, что предписал всем четырем ничего без ведома моего не делать, от посторонних лиц требований никаких не принимать, без предварения меня, а ежели получат и от генерал-губернатора какое предписание и в оном не будет сказано, именно чтобы миновать меня, то доносить мне, так же как и генерал-губернатору, что кому предписано и как выполнено. Вот и тут по делам я уже был знаком с Агатоновым прежде, ибо его подпись рябила в глазах моих, и я нашел его не только в действиях, но даже и лицом похожим на моего чиновника Яганова; я уверен, что он невзлюбил меня по свидании, несмотря на то, что я принял его весьма приветливо и стараясь лично обласкать.

Во время проезда моего до Яновольской волости я подробно осматривал почтовые станции; почти везде лошадей находил в дурном виде и содержании и на каждой станции бранил смотрителей. Перед Себежем на станции (?) у подъезда встретил меня дворянин с двумя крестами в петлице. Я спросил, кто он. Он отвечал:

– Городецкий предводитель Ульяновский,[532] – и просил извинения, что по нечаянной со мной встрече я вижу его без мундира.

– Зачем же вы здесь и как вы сюда попали? – спросил я его.

– За отсутствием брата моего, помещика Себежского уезда, я заведываю его имением Долосцы, – сказал Ульяновский, – крестьяне этого имения, бывшие униаты, присоединены к православию; священник села, где дом моего брата, донес архиерею, что крестьяне уклоняются от исповеди у него. Полоцкая консистория требовала поименно некоторых выслать в Себеж к благочинному для увещания; староста имения доносил мне несколько раз, что крестьяне были отправляемы, но или благочинного не заставали дома, или тот выгонял их от себя, говоря, что он не имеет предписания о них. Между тем земская полиция то и дело требует с подпиской выслать крестьян. Вот я и решил сам их отвести в Себеж.

– А далеко ли вы живете? – спросил я.

– Я живу отсюда верст двести пятьдесят, а имение брата от Себежа – верст сорок.

Раскланявшись с ним, я вошел в почтовый дом; ни смотрителя, ни старосты не нашел на станции; ямщик кое-как и с промедлением меня выпроводил.

В Себеже я спросил почтмейстера; мне отвечали: «Занят разбором почты». На вопрос, когда отходит и приходит почта, я получил отзыв, утвердительно опровергший сделанный мне насчет непоявления почтмейстера ответ; делать было нечего, я оставил это обстоятельство до своего возвратного проезда.

В самом Себеже, куда я прибыл вечером довольно поздно и куда меня вовсе не ожидали, я увидел казенное помещение присутственных мест освещенным и потому зашел в оное, нашел чиновников при занятии, везде чистоту и опрятность, и это меня много порадовало. На другое утро, перед выездом, я зашел в острог, нашел оный тесно занятый арестантами и вслед за этим обратился к рассмотрению поданного мне о содержимых списка. Каково же было мое удивление, когда я усмотрел, что две трети содержащихся считались в содержании за духовным правлением; я спросил городничего, что это значит.

Тот отвечал мне, что эти люди большей частью присылаются в город к благочинному для увещевания их; но как он иногда, как и теперь случилось, находится в отлучке, то эти люди временно сажаются в острог до его востребования, а другие содержатся тут как упрямые, за несоглашение идти к исповеди.

Я тут же, из Себежа, дал предложение губернскому правлению сделать немедленное распоряжение, чтобы подобного рода арестантов не принимать, а содержащихся собственно по духовным требованиям немедленно освободить и предписать городским полициям строжайше иметь в виду мое распоряжение.

Приехавши в Яноволь, я не застал там вице-губернатора Домбровского, который в этот день уехал в Ягодин на похороны умершего уездного предводителя Бениславского. Невзирая, что на этих похоронах присутствовал лично управлявший, пока по бумагам, губернией начальник, что тут была и городская и земская полиция, – заседатель земского суда Динабургского уезда, по особому распоряжению князя Хованского назначенный и определенный проживать в местечке Креславки, имении графа Платера,[533] для ближайшего наблюдения за помещиком и за его соседями, донес генерал-губернатору Дьякову, что когда хоронили Бениславского, то по этому случаю нарочно были выписаны несколько ксендзов из Вильны; из них один говорил речь, в которой выхвалял покойника за службу в 1812 г., в рядах французских войск; что на катафалке в церкви над гробом висел портрет покойного в мундире польских войск и с крестом Почетного Легиона; ордена Св. Анны, которым тоже был украшен предводитель, на портрете написано не было; добавлял, что во время шествия церемонии через город гроб сопровождаем был нижними чинами инвалидной команды, хотя без ружей, но в полной форме, и что все это делалось будто бы с умыслом и при содействии к тому начальника Люцинской инвалидной команды поручика Михаловского[534] – искреннего польского патриота.

Когда я возвратился в Витебск, Дьяков предложил мне все это строжайше обследовать, а я дал в таком же виде предписание полковнику Макарову. Оказалось, из ксендзов один только был вызванный из Вильны, старинный друг покойного; он действительно в речи своей (которая вчерне приложена к делу), объясняя заслуги умершего, просто и без малейшей прикраски упомянул, что он имел орден Легиона, а о наградах, полученных им за службу от российского правительства, о каждой распространялся с приличием и с жаром. Портрет, висевший на катафалке, писан с него в Варшаве, когда он еще служил в войске; наконец, инвалидная команда действительно шла за гробом, но единственно по уважению к званию покойника, всеми любимого как в городе, так и в уезде.

Представя это, я не воображал ничего худого о заключении, но Дьяков настоял, чтобы поручик Михаловский был устранен от командования как неблагонадежный.

В это же время я познакомился со статским советником Карницким,[535] при князе Хованском бывшем несколько трехлетий сряду губернским предводителем и в этом звании приобревшем себе особенное уважение дворянства и правительства. В разговоре со мной он был заметно осторожен и скромен, и на этот раз я тоже не имел случая попользоваться его суждениями.

Кроме Домбровского я нашел в Яноволе большое сборище и других чиновников; там несколько недель находились уже: чиновник генерал-губернатора коллежский советник Война-Куринский,[536] советник губернского правления Соколов, асессор казенной палаты Пальчевский,[537] несколько лиц люцинских уездных суда и земской полиции, и все это было собрано с целью увещания крестьян к повиновению. Меня тут вовсе не ожидали, и только передовой жандарм предварил их, что я буду через четверть часа вслед за ним. Я приехал часу в пятом пополудни.

На площади перед господским домом стояли в козлах ружья двух рот солдат и расхаживали часовые; несколько в отдалении стояли две группы: одна – состоявшая из крестьянок, а другая – из крестьян. На вопрос мой, для чего они собраны, я получил ответ: «Каждый день приводят по два раза для убеждения, – все тщетно».

Я прежде всего обратил мое внимание на то, что чиновники, встретившие меня у подъезда, были все не при форме, а некоторые из них только в вицмундирах. Я приветствовал их тем, чтобы у кого нет мундира – не осмелился бы являться ко мне. Там, где идет дело о возмущении, каждый должен иметь всю форму на себе и первый помнить и выказывать, что он служит государю.

Незнакомые еще со мной, а некоторые даже и не знавшие, что я прибыл в губернию, чрезвычайно были озадачены моим прибытием, и смятение их перешло некоторым образом и на крестьян. Пробыв несколько минут в покоях, я вышел к выстроенным уже ротам и, приняв приличную поступь, пошел к толпе крестьян, но, проходя женскую толпу, спросил: «А для чего же сюда привели баб-то?»

Одна из них, выйдя вперед, обратилась ко мне:

– Ну, милость ваша, у нас уже так ведется: куда мужья – туда и бабы.

Признав выходку сию за дерзость, я приказал заседателю земского суда немедленно наказать розгами выскочку, и через пять минут на площади не осталось ни одной женщины. Подойдя к крестьянам которые, числом около двухсот человек все стояли без шапок, я обратил к ним в приличных выражениях мое предварение, что государь по случаю беспорядков, в Витебской губернии происходящих, назначил меня в оную губернатором. Звание это налагает на меня обязанность быть каждому селянину отцом, но для бунтующих я прежде всего каждому явлюсь грозным судьей, и они меня теперь видят в одном последнем звании. Я буду уметь расправиться с каждым в свое время, а теперь чтобы они все разошлись немедленно по домам. Едва я успел обратиться на другую сторону, один из крестьян, вскинув шапку набекрень, возгласил: «Ну, посмотрим, братцы, пойдем домой!»

Заметив говорившего, я вошел в толпу и, взявши дерзкого за ворот, вывел вперед, приказав немедленно подать плетей, и тут же велел наказывать его. Несколько ударов он перенес с твердостью, потом стал просить помилования. Приостановив наказание, я спросил его, намерен ли он вперед в шапке стоять перед начальником. Он не отвечал, и я приказал возобновить наказание; три раза делал я ему один и тот же вопрос, и он все упрямился, но, видя, что и я тоже упрям в моем наказании, наконец дал обещание не только перед начальником, но даже при сотском и при десятском всегда ходить без шапки, и я повторил приказание, чтобы крестьяне шли по домам к себе.

Эти два внезапно сделанные примера так сильно подействовали, что когда через полчаса после этого приехавший из Люцина земский исправник Михаловский[538] явился ко мне, то объявил мне, что он верстах в двух встретил крестьян и они в голое ему кричали:

– Нет, батюшка! Сюда приехал не такой, как прежние. Поезжайте-ка туда: и вам достанется: нет, с этим шалить забудешь! – И Михаловский прибавил:

– Я уверяю вас, ваше превосходительство, что крестьяне это говорили нешуточно, и смело заверяю вас, что теперь уже неповиновения не будет!

Я пошел посетить арестантов; они в числе 78 содержались в двух огромных сараях, и около каждого из них поставлено было по шести часовых с заряженными ружьями. Вызвав их всех наружу, я выкликнул пятерых, поименованных особенно Домбровским в его рапорте к Дьякову, как замеченных лично в толпе врывавшихся в его квартиру. Этих приказал немедленно заковать и обрить им половину волос на голове и на бороде, а остальных немедленно отпустить домой. За этим я приказал исправнику, чтобы на другой день к утру, в 7 часов, из ближайших деревень приведены были ко мне одни только домохозяева; но пришлось объявить от меня строжайшее приказание, ежели я увижу хотя издали кого нетребованного, мужика или бабу, я велю непременно и больно наказать розгами; вместе с сим объявил я, чтобы к этому же сроку прибыли в Яноволь священники для приведения к присяге, православного и католического исповедания. К вечеру в Яноволь возвратился и Домбровский из Люцина и на расспросы мои утвердительно говорил:

– Сами вы удостоверитесь, ваше превосходительство, что упорство крестьян неодолимо и что нет других средств, как всю волость судить военным судом и по крайней мере десятого наказать из них.

Батальонному командиру я отдал приказание при квартире моей поставить караул из двенадцати человек, а часовых иметь днем одного, а ночью двух около дома. Прочих же солдат всех велел распустить по деревням, но по приводе крестьян в Яноволь иметь еще несколько человек, без артиллерии, и притом велел приготовить на случай надобности несколько пуков розог.

Поутру при моем выходе я нашел в зале уже чиновников всех, кроме Война-Куринского, в мундирах, двух священников, из которых я к православному подошел, по обычаю, к благословению; но сколько поразило меня: от него, как от винной бочки, несло уже вином, так что я решительно отскочил назад. Само по себе разумеется, что я разразился в моих о сем предмете замечаниях, и от католического священника тоже был слышен запах вина, но в малом размере. Исправник объявил мне, что с вечера отправлен был нарочный чиновник, за 40 верст, в Себеж за благочинным, и там его нашел он уже в нетрезвом виде, а потом по приезде на место на всю ночь он его оставил у ксендза, и, вероятно, там он еще, как называется по-русски, опохмелился. Ежели бы не настоятельная надобность в этом сановнике, я бы его тот же час отправил к архиерею, с приказанием поддержать в нем хмель, – что при пьяном его положении было бы вовсе не трудно, – а теперь криком моим я его настолько отрезвил, что ко времени присяги он был уже довольно в пристойном виде.

Когда исправник донес мне, что домохозяев приведено 37 человек, я велел им составить именной список и поставить их в две шеренги, а около них составить цепь из шести рядовых из караульных; сверх того приказал арестантов, накануне закованных, без шапок, провести мимо теперь собранных крестьян и объявить при этом, что их ведут к суду и что участь их сегодня же будет решена окончательно. Затем я сам вышел из покоев, окруженный большой свитой; обратясь к крестьянам, я сказал им:

– Вас долго и много увещевали, и все без успеха; я говорить много не люблю: слушайте мое приказание. При выборе старшин для себя вы должны все присягнуть; этого требует от вас Бог и государь. Я буду спрашивать поодиночке каждого из вас, намерен ли он присягнуть или нет. Другого ответа не надо: «да» или «нет». Кто скажет «да», тот сейчас же присягнет; кто скажет «нет» – пальцем не трону: тот будет судим по закону; вы видели преступников, – вот всем пример.

Окончив речь, я приказал исправнику по списку вызывать крестьян поодиночке вперед; первый вышедший на вопрос мой, будет ли он присягать, отвечал:

– Отчего же не присягнуть? Я не прочь, когда и другие станут тоже присягать.

– Я от тебя не требую рассказов, отвечай мне словом: «да» или «нет», – заметил я ему.

Он же опять повторил мне то же, т. е. что он тогда присягнет, когда будут присягать другие. Я приказал подать розги и велел наказывать его просто за упрямство. Ударов с пятьдесят выдержав, он стал просить о пощаде; приостановя наказание, я повторил, что требую коротких ответов «да» или «нет». Ежели он скажет и «нет», я наказывать более не стану, за этот ответ будут судить законы, но за упрямство возобновлю розги. Крестьянин опять стал ссылаться на согласие других, и я приказал снова сечь его за упрямство. Четыре раза начинали наказывать, и наконец уже он просто отвечал: да. Тут один из стоявших во второй шеренги закричал:

– Плетьми и розгами каждого можно заставить делать что хочешь!

Я вызвал выскочку вперед и тут же приказал сечь его. Ему не дали и десяти ударов, как он стал просить прощения и кричал:

– Я буду присягать без отговорки.

Я велел ему стать на свое место и объявил, что его наказывали за то, что он дозволил себе говорить, тогда как его еще не спрашивали; когда до него дойдет очередь, то и тогда он должен отвечать не более «да» или «нет». За лишние слова я не премину снова высечь. После этого до самого этого же крестьянина, который был выскочкой, каждый отвечал уже мне просто «да», но когда я обратился с вопросом уже к нему самому, он, приосанясь, громко закричал:

– Кладите голову на плаху, – присягать не хочу и не стану!

Нисколько не возвышая голоса, я обратился в исправнику:

– Прикажите заковать бунтовщика, обрить ему голову и сию же минуту отвести его к суду, как отвели уже прежде семерых.

Видя мое хладнокровие и решительность, сопротивник вдруг упал на колени и стал умаливать о помиловании. Я же, не обращая внимания на него, стал продолжать далее допросы; других сопротивников не нашлось. Принесли аналой, крест, Евангелие, и священник приблизился, чтобы читать форму присяги, я просил его, чтобы он прежде объяснил крестьянам всю важность того священнодействия, к которому они теперь приступают. Священник, едва еще опомнившийся от пьянства, смешался, оробел, и я принял на себя то, что поручал ему. Когда же присяга была прочитана, то прежде нежели допустить присягавших до креста и Св. Евангелия, я приказал самому священнику подать пример троекратного поклонения, а за ним последовал я сам и потом каждого крестьянина заставлял делать то же; решительно могу удостоверить, что эта формальность, которая может показаться мелочным действием, сильно подействовала на присягавших; я видел, как каждый из них с трепетом и заметным волнением выполнял приказание и, приложившись к кресту и Евангелию, опять успокаивался. Точно тот же порядок и постепенность, т. е. пример священника и лично мой, я удержал при присяге католиков, которых было около десяти человек. Когда присяга кончилась и я подошел опять к крестьянам благодарить их и поздравить, они мне в один голос отвечали:

– Ну, отец наш, мы, глупые, до этого времени не знали сами, что делать, а теперь как будто с души что-то спало; славу Богу, вот мы все присягнули!

На другой день я приказал привести остальных домохозяев всей волости, с лишком 240 человек; не встретил ни одного отреченного: все присягнули без прения; я приказал поспешить окончанием суда и при строгости приговора, объявленного преступникам, написал частное письмо к Дьякову, прося его как можно смягчить наказание при конфирмации; из восьми виновных, моему сопротивнику я просил определить наказание шпицрутенами через 1000 человек, четырех еще через 500 человек каждого, первого и трех старичков, за летами не подверженных телесному наказанию, сослать в Сибирь на поселение. Дьяков уважил мое представление, и через день у меня были уже развязаны совершенно руки к моему возвращению.

Когда приговоренных вывели к наказанию, исправник донес мне, что из соседней волости, Нерзы, где тоже поговаривали о возмущении, пришло человек шесть мужиков из любопытства, чтобы видеть, как будут наказывать. Я приказал призвать их ко мне и велел поставить их за фронтом между домохозяевами, вызванными мной в полном числе для присутствия при наказании; а потом приказал, чтобы наказанных непременно еще проводили мимо всех для устрашения. Когда же наказание кончилось, нерзынцев я приказал опять привести к себе и, спрося их мнение, больно ли были наказаны виновные, велел исправнику всех прибывших без приказания, а из любопытства одного, наказать больно розгами, чтобы вперед мои приказания слушали без рассуждения, ибо от меня приказано было, чтобы посторонние, без вызова, в Яноволь не являлись.

Тотчас после этого я приказал батальону выстроиться вне селения, а домохозяев собрать перед мою квартиру на площади; выйдя к ним, я объявил, что теперь они должны сами, без всякого участия чиновников, выбрать четырех человек старшин, из которых я тут же утвержу двоих в этом звании. Выбор не продолжался и четверти часа; кандидаты мне представлены налицо. Пригласив асессора казенной палаты, ибо это было его ведомство, я приказал ему избрать двоих; через две минуты введен батальон на площадь, избранные старшины под знаменем присягнули на верность службы. Священник отслужил благодарственный молебен, с коленопреклонением, и окропил всех святой водой, и все дело неповиновения кончилось так, как я предварял Дьякова, т. е. поставя крестьян в две шеренги.

В присутствии крестьян я объявил исправнику и администратору имения строжайшее приказание: 1-го и 15-го числа каждого месяца доносить мне, что делается в волости, не скрывая ни одного ослушания, даже десятскому, с обещанием при первой оказии приехать лично для расправы. Во все время, пока я был губернатором, это выполнялось в точности, и в делах остались свидетельства, что все совершенно было успокоено и продолжалось, пока я не выбыл в отставку, а потом, к несчастью, более сорока жертв положили живот по своей глупости там, где теперь все так просто и благополучно кончилось.

Часть XXX***1836–1837

Расправа с почтмейстером. – Столкновения. – Болезненность между рекрутами. – Недостаток медикаментов. – Следствие по жалобам на неисправность почты. – Предводители дворянства в Полоцке и в Городецке. – Дело суражского землемера. – Поездка генерал-губернатора Дьякова в Петербург. – Выговор, полученный мной, и просьба об отставке. – Жалоба Смарагда графу Протасову. – Вопрос о выводе евреев из Динабургской крепости. – Посещение динабургского коменданта. – Старообрядец Поторочин. – Адрес, подписанный евреями.

Возвращаясь через Себеж, в числе прочих чиновников, являвшихся ко мне, прибыл и почтмейстер, и на сделанное ему от меня замечание, что он ослушался меня и не явился, когда я его требовал к себе, он мне дал такой неприличный и обманчивый ответ, что я разгорячился, притом, выговоря ему за это, сказал, что я не люблю шутить и что я, привязав его к колесу моего экипажа, довезу его до Витебска, там посажу на гауптвахту и предам суду. Само по себе разумеется, что этой угрозы я не имел в виду, да и не мог исполнить. Но недели через две городничий города Себежа донес мне рапортом, что какой-то чиновник почтового ведомства по распоряжению окружного почт-инспектора прибыл в Себеж и требовал от него, городничего, и от уездного предводителя Медунецкого[539] засвидетельствования, что я ругал почтмейстера неприлично, и спрашивая меня, что ему следует отвечать.

Я приказал, разумеется, чтобы он отвечал на это, что донес мне об этом, а вместе с тем я представил сам это обстоятельство подробно Дьякову. Важно заметить, что предводитель Медунецкий присланному чиновнику дал отзыв, соответственный показанию почтмейстера.

Не останавливаясь в Полоцке, я отправился в Витебск, и когда я увиделся лично с Дьяковым, он от души благодарил меня за окончание этого важного, по его мнению, дела, и между прочим объявил, что все вообще смотрят на начало моих действий с восхищением. Выслушав тоже мою расправу с почтмейстером, он одобрил оную. Между тем от ближайших ко мне чиновников услыхал я, что духовенство на меня уже начинает роптать понемногу, утверждая, что я покровительствую католикам.

В скорости по приезде моем из Симбирска в Витебск по принятому мной обыкновению я отправился в ближайшую к губернаторскому дому церковь, чтобы отслушать там молебен. Это пришлось в церкви Воскресения Христова, где совершалась в то время литургия. Заметив скудость убранства церковного, когда священник поднес мне Святой Крест для лобызания, я спросил, как велик его приход и доволен ли он своим местом. Он отвечал мне, что по недавнему обращению церкви из униатской в православную он недавно еще и сам при оной, но приход его весь состоит из десятка двух дворов ближайших к Витебску деревень, в городе же он прямых для себя прихожан не имеет.

– Ну, так примите меня в число прихожан ваших; я жду скоро к себе старуху мать мою, женщину набожную, но лишенную зрения; часто она не может ездить в храм Божий, а ей нужно бывает помолиться Богу в доме у себя. Согласны ли вы, батюшка, будете каждую субботу совершать у меня в доме всенощную? Я за это определю вам в год двести рублей ассигнациями. Праздничные дни не кладите в счет; вы полюбите мою старуху, и она не будет вам неблагодарна.

Священник предложение мое принял, видимо, с благодарностью. Через несколько дней после моего вояжа в Яноволь, матушка моя приехала в Витебск. В первую субботу вечером я послал за священником: он тотчас прибыл на зов, но объявил мне, что службы у меня в доме совершать он не может.

– Это почему? – спросил я его с удивлением.

– Ваше превосходительство приходом причислены к собору, а не к моей церкви.

– Мне кажется, что я вправе сам себя приписать к приходу, куда мне заблагорассудится, – возразил я.

– Я не умею вам отвечать на это, – продолжал священник. – Моя церковь пользуется церковной прислугой от собора, и я посылал туда за причетником, но протоиерей отказал мне в оном, приказав сказать, что губернаторский дом принадлежит к собору, а не к церкви Воскресения.

Сколько ни поразило меня это объяснение, но я воздержался и послал жандарма в собор просить к себе оттуда священника, который указывается мне для служения в доме. Жандарм вернулся с ответом, что священник служит всенощную, когда кончит, тогда придет на зов мой. Прождав около часа времени, увидел я прибывшего священника, и на вопрос мой, благочинный он или просто священник, он мне отвечал, что самый младший из всех состоящих при соборе.

– Отчего же не явился ко мне благочинный?

– Не знаю; он, вероятно, занят чем-нибудь.

– Скажите, ради Бога, что значить ваш отказ о причетнике?

– Все губернаторы требы свои совершали всегда в соборе, и я полагаю, и ваше превосходительство должны совершать там же.

– Ну, а ежели я хочу причастить себя в другой церкви?

– Это как угодно будет вашему превосходительству; я разрешить этого никак не могу.

– Ну, делать нечего! Сегодня я желал бы помолиться прилично Богу, но, видно, не могу и потому сей же час пошлю нарочного к архиерею просить, чтобы он разобрал это обстоятельство.

Священник бух в ноги.

– Что вы это делаете, батюшка? – спросил я его.

– Ради Бога, не посылайте с жалобой на меня к архиерею: я буду погибший человек.

– Встаньте, батюшка, не срамитесь, валяясь по полу; мне больше делать нечего, как просить архиерея, чтобы он дозволил мне там молиться, где я хочу сам, а не там, где принуждают меня другие.

– Мы не будем настаивать ни на чем, ваше превосходительство, только, ради Бога, не жалуйтесь архиерею, я сей же час вам пришлю и причетника, и все, что угодно будет вашему превосходительству.

– Ну, с Богом, – отвечал я, – не беспокойтесь. Я к архиерею не буду писать; вперед не вздорьте со мною.

И причетник через четверть часа явился для всенощной. Впоследствии слышал я, что соборный благочинный, протоиерей Ремезов, на другой же день послал донесение Смарагду, что я для служения всенощной у меня в дом приказал священнику Воскресенской церкви взять в дом к себе из соборной церкви большое Евангелие и крест; но когда соборный священник, служивший в это время в соборе всенощную, отозвался, что эти предметы необходимы для настоящего служения, то я в азарте отправил в церковь жандарма, чтобы он оттуда с собой привел ко мне священника, давшего этот ответ.

Вскоре встретилось у меня одно обстоятельство по приказу общественного призрения. В числе прочих членов оного положено быть и инспектору врачебной управы. Статский советник Гюбенталь, занимавший эту должность, в день прибытия моего в Витебск получил от меня строгое замечание в больнице приказа за замеченные мною беспорядки и нажаловался уже на меня Дьяковым, мужу и жене, в доме коих он пользовался особым доверием и приветливостью. С 1 ноября по губернии начался рекрутский набор, и около половины этого месяца я получил донесение из городов Динабурга, Режицы и Люцина, что при значительном проходе через эти места рекрутских партий в городах накопляется большое количество больных горячкой, в особенности в Режице. Больница там устроена всего на двенадцать человек больных, а теперь даже и медикаментов вовсе не имеется; больные рекруты лежат по квартирам и беспрестанно начальники инвалидных команд обращаются к городничему о пособии в этом отношении.

Сделав немедленно распоряжение отправить как можно более лекарств и одежды в Режицу, я стал разъяснять причину недостатка лекарств и нашел, что требование о лекарствах в запасную больницу в Смоленск от врачебной управы было послано еще в июле месяце, но по настоящее время ни лекарств, ни отзыва не получено. Заметив гражданскому члену приказа упущение из виду этого важного обстоятельства, я предложил тот же час отправить в запасную аптеку эстафету с требованием скорейшего удовлетворения. Лиорн[540] спросил меня, на чей же счет послать эстафету. Я отвечал:

– На счет виновного, кто впоследствии окажется, ибо теперь дело не о следствии, а о самом необходимом удовлетворении надобности.

Тот же час принесли ко мне журналы и отношение в аптеку; оные подписаны были уже одним Лиорном. Я утвердил моей подписью, приказав ни минуты не медлить, и все тот же час выполнилось. На другой день Лиорн пришел ко мне с нарочным докладом, что журнал подписал и губернский предводитель без прекословия, но Гюбенталь сделал надпись, что он подаст от себя протест против этого распоряжения. Подумавши несколько, я приказал выждать протест Гюбенталя, а через два дня оный мне доложить. Когда же прошел этот срок, я послал об оном происшествии обстоятельное донесение Дьякову, но тот в ответ мне не дал никакого отзыва.

По первоначальному замечанию Дьякова о неисправности почт, когда он препроводил ко мне письмо генерал-адъютанта князя Лобанова-Ростовского, я предписал чиновнику особых поручений, капитану Ясинскому,[541] в Режице, произвести следствие при чиновнике почтового ведомства со стороны губернской почтовой конторы. Ясинский и наряженный чиновник отправлялись два раза на место, и первый представил мне следственное дело, где я тот же час увидел натяжку следователей: оправдать заведывателей почт. Со всем тем бросились мне в глаза два важные предмета: первый, что вся книга на почтовой станции исписана жалобами проезжающих; во-вторых, что в последний проезд князя Лобанова-Ростовского форейтор, данный ему с места, на третьей версте свалился с лошади, по удостоверение князя – пьяный, а по свидетельству ямщиков, его товарищей, приложенному к делу, и по уверению самого местного почтмейстера – якобы захворавший в пути уже, каковое засвидетельствование служители резко выставляли по делу. Сообразивши все это, я сделал от себя строгое замечание Ясинскому, что он не уважил личное засвидетельствование государева генерал-адъютанта и что по крайней мере он должен был воздержаться от собственного личного опровержения оного. Я представил это дело Дьякову, присовокупив собственное мнение мое, что нового переследования не признаю нужным, но что при всем слабом внимании следователей ясно обнаружены главные обстоятельства дела, а именно, что почта неисправна и что форейтор, данный князю, ежели не был и пьян, то уже вероятно был нездоров, и такового наряжать к экипажу, следующему еще на курьерских лошадях, вовсе не следовало, а потому, сделав от себя выговор Ясинскому, я полагаю справедливым испросить от почтового начальства выговор для почтмейстера, а смотрителя станции даже следует, по мнению моему, сменить, возложа издержку прогонов для следователей на счет виновных в неисправности почт. Дьяков препроводил от себя таковое же заключение.

Время между тем шло своим порядком, и я ежедневно и усиленно старался очистить текущие дела. Я говорил уже, что большая часть судебных дел относилась собственно к присоединению униатов. В особенности заметил я беспрестанное столкновение духовенства с предводителями уездов: Полоцкого – Беликовичем и Городецкого – Ульяновским, из коих первый, вышедший уже в отставку, находился под особым, так сказать, надзором военно-уездного начальника Агатонова, но лично был он тогда в Санкт-Петербурге. Это побудило меня к особенному об этих двух лицах наблюдению и к расспросам. О Беликовиче я получил отзыв как о молодом, образованном и умном чиновнике, но весьма словоохотливом и ревностном к католичеству; вообще встречались при этом намеки на соседство имения его с монастырем полоцким, где жил архиерей, ибо оно отделялось только одной Двиной. Ульяновского же все описывали очень кротким, благороднейшего нрава человеком. Да и встреча его со мной под Себежем таковым лично мне уже выказала.

– За что же на него так сердится архиерей? – спрашивал я.

– Ульяновский взял на аренду по Невельскому и Городецкому уездам Езерейское староство; противники его, желавшие староство удержать при торгах за собой, успели найти дорогу к преосвященному, – был мне всеобщий ответ, и я впоследствии в этом совершенно удостоверился.

Еще по делам более других или чаще прочих встречалось имение Ушань, под Лепелем, принадлежавшее графине Платтер, и Долож, Себежского уезда, брата Ульяновского.

В числе прочих случаев бросилось мне в глаза по Суражскому уезду отрешение князем Хованским суражского уездного землемера по случаю нарезки церковной земли от помещика. Архиерей жаловался на пристрастие его, и в доказательство представил даже копию с перехваченного будто к помещику письма; землемер предан суду. Уголовная палата потребовала подлинное письмо к делу. Полоцкая духовная консистория, долгое время оставляя палату без ответа, наконец по настоянию уже князя Хованского отвечала, что письмо оказалось подложно составленным священником, но священник уже оштрафован за это по духовному ведомству, а потому и письмо посылать к делу незачем.

Затем встретилось мне отношение Смарагда к Шрейдеру, в котором он официально просил по выборам старшего по баллам в заседатели обойти назначением, собственно по той причине, что последний будто благонадежнее к содействию в присоединении униат. По гражданской палате, казалось, куда бы даже и следу не было духовенству, опять я встретил в делах письмо Смарагда к моему предместнику, где он просил одного из посредствовавших по делу чиновников удалить как явного врага владетельницы имения, о котором шло дело и (крестьяне которого) будто бы по личному усердию владелицы добровольно перешли в православие.

По казенной палате жалобы на арендаторов, на заведывающих имениями, и в особенности на брата Ульяновского, поступали едва ли ни ежедневно, и все с требованиями смены всех противодействователей. По уголовной палате в подписке духовных депутатов встречались такие замечания, о которых, если бы я не был личным оных наблюдателем, я бы точно другому не дал веры; духовное лицо удесятеряло приговоренное наказание преступнику, с излишней строгостью приговоренному даже палатой.

Между тем Дьяков около Рождества Христова собирался ехать в Санкт-Петербург. Несколько раз я принимался на словах объясняться с ним насчет сделанных мной уже заметок, но я заметил очень скоро, что он не только остерегается, но даже избегает говорить со мной обстоятельно и уже начинает не доверять мне. Зная, какими людьми окружен он, и в особенности зная фанатизм правителя дел бывшего князя Хованского, а теперь его, Дьякова, Глушкова и подручника сего последнего Синицына,[542] я приостановился в личном моем к нему обращении, а составя в кабинете у себя особую обстоятельную записку обо всем, что я нашел в отступлении от законных форм управления губернией, лично вручил эту записку Дьякову. Не указывая определительно ни на один случай, а говоря везде в общности, я в некотором отношении оправдывал допущенные уже отступления; в особенности я одобрял нахождение депутатов с духовной стороны по всем вообще следственным делам, возникающим по требованию епархиального начальства, а не только по тем, где замешано духовное лицо или имущество церкви, как было сказано в законе, и в заключении просил даже подтвердить это отступление хотя временным разрешением, по обстоятельствам, для губернии. Но нахождение депутатов от духовенства в судах при рассмотрении дел я почитал совершенно неприличным, как явное недоверие не только к судебному месту, но даже и к тому начальству, куда подобные дела неминуемо входят на рассмотрение. Одним словом откровенно и смело изложа мнение мое, я указывал даже на многие другие предметы, которые удобнее могли бы споспешествовать соединению, и вдобавок всего на словах просил Дьякова записку мою, не выпуская из рук, прочесть кому он рассудит за благо: министру внутренних дел, шефу жандармов или обер-прокурору Св. Синода, с предварением, что ежели он записку передаст кому-либо и дойдет оная до Синода, то Синод не поверит содержанию оной и потребует подтверждения фактами; за фактами у меня дело не станет, но этим Дьяков поставит меня в противоположность и во вражду со Смарагдом.

Чего я опасался, то и случилось.

Дьяков записку отдал графу Протасову, тот представил Синоду, и по резолюции, там состоявшейся, по приезде Дьяков требовал от меня дополнительных пояснений.

Скоро по прибытии своем в Петербург Дьяков прислал ко мне отзыв к нему от управляющего почтовой частью, князя А. Н. Голицына,[543] по делу себежского почтмейстера, о котором, давая знать, что он сделал строжайшее замечание окружному почт-инспектору, за самовольное распоряжение его о производстве следствия, по жалобе, принесенной ко мне от почтмейстера, – со всем тем князь Голицын не может воздержаться замечанием своим относительно тех неприличных выражений, которые от меня были обращены к почтмейстеру, что подтвердил и уездный предводитель Медунецкий, а потому и просил остановить меня от подобного обращения с чиновниками почтового ведомства. Сколь ни справедливо было со стороны князя А. Н. Голицына это замечание, что я и сам вполне чувствовал, но меня истинно тронуло, что Дьяков удовольствовался передачей мне только оного, а в мою защиту от себя не дал никакого нового отзыва князю Голицыну или по крайней мере не уведомил меня об этом.

Я с первой же почтой отвечал Дьякову: «Государь назначил меня губернатором в Витебск и, надев на меня военный мундир, сказать изволил мне: «Там тебе этот мундир пригодится, беспорядки так велики, что их непременно надо истребить». Я по сие время полагал, что должен действовать с особенной строгостью, остаюсь и теперь при той же мысли; может быть, ошибаюсь и перешел за черту умеренности, но никак постигнуть не могу. Я жаловался ему, Дьякову, на Гюбенталя по приказу общественного призрения, но не получил ответа; по беспорядкам на почтовых станциях, по собственному его, Дьякова, указанию лично поступил строго, – получаю выговор, а потому и прошу его, если я действую ошибочно, по недостатку моего разумения, то не признает ли он удобным воспользоваться настоящими своим нахождением в столице и испросить себе более надежного и умеющего его понимать помощника».

Дьяков с первой же почтой отвечал мне предлинным официальным письмом, что мое требование чрезвычайно удивило и огорчило его, тем более что государь спрашивал его уже два раза обо мне, доволен ли он назначением меня в Витебск, и он оба раза отвечал, что в этом назначении он признает особой высочайшую милость, ибо действительно нашел во мне такого помощника, какого желал иметь. Что на представление мое о Гюбентале он не отвечал мне по ошибке канцелярии его, но Гюбенталю он тогда же сделал выговор; что с князем Голицыным он лично объяснялся обо мне и оправдал меня совершенно, и что затем он просит меня продолжать служить с ним. Это письмо и теперь (1845) должно быть в делах у губернатора.

Возвратясь в январе в Витебск, при первой встрече со мною Дьяков, приняв на себя тон начальника, спросил меня:

Что это вам вздумалось проситься отсюда?

Я с улыбкой отвечал ему, что разве он не читал того, на что сам писал мне уже ответ свой.

Почувствовав неуместность сделанного вопроса, он уже с лаской прибавил:

– Поверьте мне, благороднейший Иван Степанович, в Петербурге есть у вас недоброжелатели, такие еще, которые стоят очень высоко. Просясь отсюда, вы не удивите, но, напротив, обрадуете их, и потому я просто беру смелость предупредить вас об этом.

Между разговором Дьяков объявил мне, что он читал у графа Протасова письмо к нему Смарагда, в котором он жалуется, что я со священниками православной церкви обращаюсь как с солдатами и говорю им разные грубости, но со всем тем держу себя в отношении церковных обрядов так, что меня упрекнуть не в чем; но зато он сомневается, что жена у меня должна быть тайная католичка, ибо она еще ни разу не была в церкви с приезда своего в Витебск.

Мы очень много смеялись этому, но потом слышал я от Глушкова, что это письмо Смарагда секретно, но официально было переслано к Дьякову на его обсуждение.

– Я хочу спросить вашего совета, – сказал мне Дьяков, – до отъезда моего в Петербург я узнал, что в Бобруйской крепости все евреи выведены на форштадт, а в последнюю мою бытность в Динабурге меня поразили вонь и духота внутри крепости. Тут же в год раза два или три проезжает государь, и я теперь, в бытность мою в Петербурге, просил государя дозволения и в Динабурге распорядиться по примеру Бобруйска; государь согласился, но теперь мне сказали, что там много домов по контрактам на несколько лет уже занято евреями, и это может задержать вывод их совершенно. Государь же, узнав это, будет недоволен теперь после моего представления.

– Знают ли об этом динабургские евреи? – спросил я.

– Разве каким-либо духом дошло это до них: ибо, кроме меня, об этом даже не только на бумаге, но и на словах, кроме Глушкова, никто не имеет сведения.

– Я завтра же еду в Динабург и все устрою, – отвечал я.

Сказано – сделано. В Динабург я приехал на другой день вечером. В эту поездку заметил я, с одной стороны, исправность и внимание чиновников земской полиции, а с другой, напротив, беспечность городской. Первые служат по выборам от дворянства, а последние – по назначению правительства или просто по назначению генерал-губернатора. В Динабурге меня не встретили ни городничий, ни военный уезда начальник; о последнем узнал я, что он действительно болен и, как я полагаю, сделался жертвой горячек, свирепствовавших на рекрутах. Ему я поручал устройство больниц в Режице, ибо там городничий из военных, Зброжин,[544] казался больным просто от боязни заразы, а в Динабурге городничий Винокуров,[545] отставной подполковник, с вечера отозвался болезнью, а поутру моему чиновнику объявил, что просто он был в бане, но после я узнал, что он был не в трезвом виде. И еще более неисправности мне доказано было, когда я внезапно сказал ему проводить меня в квартирную комиссию; он при мне, обернувшись к частному приставу, спросил его:

– В чьем доме квартирная комиссия? – И этот городничий находился в таком пункте, где государь в год по два, по три, а иногда и более раз проезжает!

Напротив, исправники полоцкий, дрисенский и динабургский без малейшего от меня предварения, что я еду, каждый встретил меня на границе своего уезда, конечно, по передаче сведений между собой от одного к другому. А еще более видел я расторопность их в ответах на все мои вопросы касательно их уездов, и мое ласковое слово они принимали как нечто необыкновенное, и впоследствии не было ни одного предмета, мною им указанного, которого они не стремились бы со всем усердием постигнуть и выполнить.

Поутру в Динабурге, в 6 часов, я вышел из квартиры, чтобы ехать в крепость к коменданту, генерал-майору Гельвиху,[546] но, невзирая на столь ранний час, он предупредил меня на своем крыльце. Старик, более 60 лет от роду и с которым я был знаком еще в малолетстве моем, восхитил меня своей приветливостью и обхождением. Я ему при первой встрече не объявил о причине моего приезда, но через час, отправясь к нему в крепость, я взял с собой городничего, своего чиновника и там уже, объясня мое намерение, просил дать мне одного плац-адъютанта с тем, чтобы эти три чиновника сей же час обошли все дома в крепости и от домохозяев отобрали контракты, которые заключены ими с их жильцами.

Как предполагал я, так и случилось. Контрактов было очень немного, всего два, а прочие постояльцы все жили на слове; думаю и полагаю даже наверное, ежели бы я дал хоть час времени оглянуться или домохозяевам, или евреям, то контрактов явилось бы гораздо более, а главное – что многие бы уклонились на время отлучкой и приняли бы потом другие какие меры. Но тут вышло все по моему желанию.

Обедал я у Гельвиха, а перед обедом он водил меня осматривать госпиталь и крепость. Порядок везде и устройство приличные ежедневному ожиданию внезапного проезда государя. Старика Гельвиха много утешило, когда я, рассматривая разные постройки в крепости, в двух местах указал ему, что изображение некоторых, вероятно, принадлежит самому государю, и точно, когда мы возвратились в квартиру коменданта, он мне принес показать собственноручные два рисунка государя, присланные для отделки тех частей построек, которые мне бросились в глаза и на которые я теперь показывал.

На другой день я приказал собрать к себе всех купцов, как христианского, так и еврейского происхождения. Первые большей частью из раскольников или, как сами называются, из старообрядцев. Со многими я был уже знаком несколько по преходящим у меня делам уголовной палаты, ибо большая часть этого сорта купцов были, так сказать, оборотливыми выскочками; по подрядам при постройке крепости они из самого бедного или уже по крайности из среднего класса сделались коммерсантами; но почти все были замешаны по делам отвлечения от православия или по пристанодержательству беглых, что весьма обыкновенно между раскольниками. В особенности мне встречалось в делах имя Поторочина.

Прежде всего я обратился к евреям и объявил им, что воля государя есть непременный их вывод на форштадт, но что это делается с самым благотворным намерением: улучшить собственно быт их и дома, ими выстроенные при пособии от казны. Государь в проезды свои через город не один раз изволил замечать, что многие дома совершенно почти пустуют от недостатка постояльцев, а между тем на хозяевах числится неоплатная недоимка даваемой им ссуды для постройки этих домов; лавки городские без товаров, в совершенном разрушении, а, напротив, в крепости что шаг, то заметна мелочная промышленность и вывески оной едва ли не касаются чердаков. Следовательно, если все евреи без изъятия выведены будут на форштадт, никому не будет это обидно, и торговля и постояльцы разойдутся по еврейским же домам.

Мне возразили некоторые старики, что тогда одни христиане будут торговцами Динабурга, ибо у них останутся и даже размножатся лавки в крепости, а оттуда никто не пойдет за покупками в город, а главные и почти единственные покупатели – военные.

В ту же минуту я сообразил, что это справедливо, и обещал, что возьму на себя испросить от правительства разрешение, чтобы в крепости не иметь вовсе лавок и магазинов, а разве только одну мелочную для необходимых ежедневных потребностей живущим в крепости офицерам.

Евреи тотчас убедились моими словами и по приглашению моему дали мне тут же обещание составить благодарительный акт от себя за это распоряжение. Ясно видно было, что они завидовали христианским купцам, торгующим более других в крепости; но тут вышел вперед один из последних, украшенный медалью, и обратился ко мне с вопросом:

– Чем же мы виноваты, ваше превосходительство, что нас вызывали строиться в крепости и обнадеживали разными выгодами, а теперь вдруг нас обирают? Между нами нет ни одного, который не был бы должен в казну по ссуде, на которую нарастают проценты. Мы и теперь не можем исправно платить долга нашего, а за выводом наших постояльцев должны вовсе обанкротиться.

Я спросил, как зовут его.

– Поторочин! – отвечал он.

– Не всегда годится, братец, быть выскочкой. Ты, верно, думал, что я еще не знаком с тобой? Ты не тот ли Поторочин, который обвиняется по пристанодержательству таких-то лиц? Не твое ли дело по подозрению в грабительстве такого-то дома? – и далее я припомнил ему четыре или пять дел, совершенно свежих в моей памяти, где замешан он как главное лицо.

Это его чрезвычайно смешало, а других присутствовавших удивило.

Тут я прибавил еще, что дома в крепости решительно почти все выстроены собственно на ссудную сумму. Ежели бы оная своевременно была выплачена и долгу не составилось на заемщиках, то беспрекословно это была бы их собственность! Но теперь на всех домах числится недоимка, равняющаяся первоначально выданной ссуде, а на доме Поторочина даже превышает оную, и ежели правительство рассудит за благо, за неисправность дом обратить в продажу или прямо взять в казну – и это не будет несправедливостью.

Этим замечанием я закрыл рот недовольным, но тут еще прибавил:

– Там, где объявляется желание государя, воля его для нас всех должна быть равно священна; мы все присягали жертвовать даже жизнью его пользам, а государь еще столько милостив, что при всех своих предположениях непрестанно заботится и о наших выгодах и пользах, и теперь по выводе евреев он предполагает в крепости поместить комиссариат переводом оного из Вильны. С этим переводом дома почти все займутся по добровольному согласно с хозяевами и за выгоднейшую для них цену. Из крепости вынесутся вонь и зараза, и роптать решительно никто не может и не должен.

После этого я положил срок вывода через шесть месяцев, оставя два контракта до истечения срока во всей силе. От меня некоторые купцы бросились к коменданту с просьбой его покровительства насчет составления записки по моему предположению торговли в оной. Комендант тот же час приехал ко мне и стал меня просить прежде за четверых, потом, спускаясь по одному, уже за двоих, но я решительно отказал, ибо мое предложение я считал вполне справедливым, и в крепости, невзирая на все домогательства и жалобы, тогда по крайней мере разрешено было иметь одну только мелочную лавку.

Часть XXXI***1837

Новые неприятности со Смарагдом. – Жалоба лепельских мещан. – Сетование Смарагда на мнимое преобладание в губернском правлении католиков. – Просьба об отставке. – Разговор с Глушковым. – Объяснение с Дьяковым. – Дело об убиении священника в имении Станиславово. – Отношение ко мне духовенства в Витебске.

Я вернулся в Витебск, и, когда представил Дьякову благодарительный адрес еврейских купцов, он не хотел верить такому скорому и положительному окончанию этого дела…

Между тем у архиерея со мной открылись уже совершенно неприязненные действия; началось тем, что при самом настоятельном требовании с его стороны, или в губернское правление от консистории, о производстве следствия или судебного рассмотрения, я всегда в резолюциях моих при согласии включал статью закона, и эта статья утвердительно отвергала депутата; далее затем, архиерей узнал о записке моей, и пояснение оной фактами, что по запросам, к нему посланным из Синода, его чрезвычайно озадачивало. Мои распоряжения он уже явно называл противодействием, в первом своем отзыве в синод оправдываясь, что до меня десятки тысяч униатов перешли в православие, а при мне при всех усилиях его, архиерея, он едва-едва успел убедить до 60 человек.

Я удерживал себя в одном ограждении: всякое отношение архиерея, всякое требование полоцкой консистории удовлетворял немедленно, но с буквальным применением закона. Дьяков же продолжал систему князя Хованского, не разбирая, правильно или неправильно было требование Смарагда, лишь бы оное было ему послано. Таким образом, однажды я получил прошение из Лепеля нескольких мещан, которые были посажены в острог военно-уездным начальником, Агатоновым, по прямому извещению Смарагда, что они, быв уже все присоединены к церкви, опять совратились в унию. Мне они жаловались, что когда архиерей при Шрейдере приезжал в Лепель и там, в церкви, бывшим обывателям объявил свою волю, что они уже присоединены к православию, их даже в Лепеле не было, а они находились в отлучке, что и просили разобрать строжайшим следствием.

В то же самое время я получил от Дьякова предложение насчет этих же просителей отправить особого следователя и их непременно понудить к восприсоединению, от которого они, по показанию архиерея, умышленно и в соблазн другим отрекаются. Не было чиновников, кроме Агатонова и Яганова, которые с доброй охотой пускались на разбирательство подобного предложения, ибо многие лишились места и даже находились под судом по обвинению Смарагдом за пристрастие. На этот раз я положил самому себе отправиться на место и обстоятельно дознать всю правду.

Я слышал прежде о присоединении лепельских мещан, что оно произошло в следующем порядке.

Смарагд дал знать предварительно о своем приезде в Лепель. Шрейдер предупредил его там, с тем чтобы его встретить, посредством полиции созвал всех живущих в церковь и, когда архиерей прибыл, сделал ему торжественную встречу. Смарагд, отслужив краткое молебствие, благословил присутствовавших крестом Спасителя нашего и, допустив каждого поодиночке к лобзанию креста, по окончании громогласно объявил, что теперь все, кто прикладывался ко кресту, присоединены к православию и за отступление строго постраждут. Затем начались уже все притязательства и натяжки.

Протоиерей лепельской церкви Порошинский то и дело относился в полицию, в консисторию, к архиерею, к Агатонову со своими жалобами. Острог наполнялся отступниками, и не проходило дня без следствий и передачи дел к судебному рассмотрению. Так и теперешние просители попали в беду! Испрашивая у Дьякова согласие на мое предположение, я просил его разрешения на один случай? как привести мне к оправданию, если действительно окажется, что кто-либо из просивших не был тогда в Лепеле, когда приезжал туда Смарагд? Этот вопрос озадачил Дьякова, и он отвечал мне, что он в Лепель отправит от себя чиновника. Чиновник этот угрозой и убеждениями убедил просителей на присоединение. Вот как осторожно и внимательно следовало действовать! Я бы на угрозы не решился, и архиерей, конечно, воспользовался бы случаем обвинить и меня самого.

Когда я лично рассуждал с Дьяковым об этом деле, он мне отвечал:

– Чего же вы хотите? Желают присоединения, и мы правдой или неправдой, но должны выполнить это желание.

Заносчивость Смарагда простиралась до такой степени, что однажды Дьяков препроводил в губернское правление оригинальное отношение к нему Смарагда, оканчивавшееся следующими словами: «Я предваряю ваше высокопревосходительство, что я начинаю уже выходить из терпения». Дьяков едва ли заметил это выражение, а иначе он, конечно, постыдился бы такого рода замечание передать своим подчиненным. В другой раз, ко мне, архиерей, начав свое послание: «Прежнее губернское начальство покровительствовало православию», требовал какого-то нового следствия и в заключение дополнял: «Не один православный по злости католиков понес на себе тяжкое наказание, не один уже в отдалении от своего семейства за приверженность к церкви томится в Сибири».

Сделав распоряжение к удовлетворению в законном порядке требования и немедленно, в вежливых, но холодных выражениях дав отзыв Смарагду, я счел необходимым представить в оригинале это отношение к Дьякову и список с моего ответа. При этом я просил его обратить все внимание на слова обоих отношений и вдобавок заметил: «Смарагд утверждает, что прежнее губернское начальство пользовалось его доверием, следовательно, окончательный упрек относится уже прямо ко мне, а за мною и к нему, генерал-губернатору. По закону, он имеет право даже решенное дело истребовать к своему пересмотру; не рассудит ли он спросить Смарагда, чтобы тот указал ему хотя одно дело, несправедливо мною конфирмованное». Но, во всяком случае, просил я Дьякова устранить меня от подобных колкостей.

Дьяков мое представление в оригинале отправил Смарагду, а его ответ, опять в оригинале же, передал мне, добавя только от себя замечание, что он отзыв Смарагда находит уважительным и просит меня, приняв оный во внимание, согласоваться с оным. Что же писал Смарагд?

Он начал изречениями из Св. Писания (что именно и буквально воспрещается в законе), приноравливая текст к гонениям православной церкви; потом сослался, что в витебском губернском правлении заседают все почти одни католики, которые ненавидят нашу религию, а потому и делают всевозможные натяжки, чтобы угнетать православных и оправдывать своих единоверцев. Касательно же указания дел отозвался, что, ежели прямое над ним, Смарагдом, начальство потребует от него такового, он не откажется и не остановится представить оному и просил не только что Дьякова самого, но и меня убедить большим вниманием и преданностью к церкви вникать в утонченные производства исследования.

Я отвечал Дьякову: «Не на предложение вашего превосходительства, но на приложенную при оном бумагу отвечаю в подробности». Указав затем, где воспрещены тексты Св. Писания в официальной переписке, заметил, что из числа присутствующих в губернском правлении я и два советника православные, а один только католик, и назначение этих лиц не может подходить под суждение архиерея, ибо есть прямая власть правительства; на счет дел объяснил, что Смарагд весьма ошибается и ни одного дела указать не может, а наставлений его к себе я применять вовсе не имею нужды; вместе с этим я послал Дьякову просьбу по форме об отставке моей.

На другой день по отправлении моей просьбы рано поутру явился ко мне правитель дел Дьякова, Глушков, и, подавая мне прошение мое, говорит мне:

– Петр Николаевич прислал меня просить ваше превосходительство, чтобы вы вашу просьбу взяли назад и повидались с ним.

– Мне кажется, – отвечал я, – что просьба моя форменная, и ежели генерал-губернатор считает себя вправе возвратить мне оную, то на это есть тоже установленный порядок.

– Дело не в том, ваше превосходительство, а Петр Николаевич догадался, что огорчило вас, и именно затем и послал меня лично, чтобы объясниться с вами; в посланном вам предложении более всех виноват я, а никто другой. Когда получен был отзыв архиерея, Петр Николаевич не знал, что делать с оным, и я ему присоветовал подлинником передать оный вам; касательно же выражения в конце предложения, то прошу ваше превосходительство воистинно поверить мне, что оное было включено без умысла, так сказать, без мысли, чтобы оно могло огорчить вас, и я в этом лично прошу вашего прощения.

– Что вы часто пишете без умысла или просто без смысла, – заметил я, – я это давно уже вижу, а на этот раз, что я верю словам вашим, лучшее доказательство есть то, что вы сидите у меня теперь. Если бы я предполагал умысел, не ручаюсь, чтобы вы не были уже за окном. Отвезите мое прошение назад к генерал-губернатору… – И я ушел из кабинета.

Через полчаса жена вошла ко мне в спальню, где я в огорчении лежал на диване, и объявила мне, что приехал к нам Дьяков и просит видеться со мною; сначала я колебался выйти, но потом согласился. Дьяков был в сюртуке, без эполет, видно было, что он торопился и был чрезвычайно сконфужен. Взяв меня за руку, он сказал:

– Послушайте, Иван Степанович, не сердитесь на меня; право, я не имел намерения огорчить вас и приехал просить вас, чтобы вы возвратили мне мое предложение и взяли ваше прошение назад.

Я с кротостью отвечал Дьякову, что вовсе не заслуживал его к себе нерасположения, ибо с чистым сердцем содействую ему и знаю его благородное сердце, но что бумага его, может быть, он и сам не разобрал, обвиняет меня не только в противодействии мерам правительства, но даже в умышленных неправильностях и жестокости. Этот упрек я в полном праве передать налицо Смарагду, но воздерживаюсь именно потому, что постигаю я волю моего государя и направление правительства в настоящем деле. Давно уже заметил я, что он, Дьяков, мне не доверяет и верит больше окружающим его фанатикам и даже просто глупцам, которые далее носа своего ничего не постигают, – одним словом, просил его отпустить меня в отставку.

Дьяков еще убедительнее стал упрашивать меня и наконец, вынув мое прошение из кармана, сказал:

– Позвольте, Иван Степанович, разорвать эту бумагу.

Эти слова обращены были ко мне с таким видом добродушия, что я не отвечал ни слова, взял просьбу из рук его и, разорвав, бросил на пол. Дьяков бросился обнимать меня и уехал.

Вскоре после этого происшествия я получил новое отношение Смарагда; препровождая ко мне письмо арендатора казенного имения Станиславово, Соколова, он требовал от меня строжайшего следствия об убитом священнике этого имения и с укоризной замечал, что это происшествие есть следствие послабления мер местной полиции. Г. Соколов в начале письма к преосвященному восклицает: «Горе православию, а еще более горе нам православным, когда и священнослужители церкви лежат на распутии, пораженные ударами злых отверженцев нашей церкви!»

Слог письма, а еще более обращение Соколова не к полиции, как следовало, а к архиерею, поразили меня, и я, призвав правителя канцелярии моей, не объясняя ему причины, спросил, кто такой Соколов, арендатор имения Станиславово?

– О! Это тонкая штука, – отвечал мне тот, – он прежде служил советником в казенной палате, но давно вышел в отставку; имение Станиславово он взял в аренду после господина Будзки; эта передача много наделала шуму и много завела переписки. Будзко хотел обмануть Соколова и обещал ему дать и, кажется, дал отступную сумму при торгах на имение, но после Соколов вошел с особым прошением к министру и выхлопотал, что имение поручено в аренду ему, а не Будзко.

Ту же минуту я назначил следователей: военно-уездного начальника Брикнера, чиновника Агатонова, городецкого уездного стряпчего и члена земской полиции тамошнего суда. Брикнеру поставил на вид особое внимание к делу, а от Смарагда просил назначения депутата; он выслал двух.

Спустя несколько дней Брикнер представил мне следственное дело, по которому видно было, что сказанный священник вызван был к одному корчмарю для крестин; довольно поздно вечером отправился он домой, и ему дан был в проводники крестьянин из деревни, но священник этого проводника, выехавши из деревни, отпустил. На другой день священник на границе Полоцкого уезда, в котором имение Станиславово, и Городецкого, в котором он был в корчме на крестинах, найден убитым, лошадь же его, выпряженная из саней и обороченная к оглоблям, усмотрена была не в дальнем расстоянии в кустах.

Первое известие о происшествии получено было архиереем от Соколова и в Полоцкий земский суд дано уже знать от консистории. Собранные показания корчмаря указаны выше, а Соколов от себя дополнил, что он узнал о смерти священника от возвратившегося отлучного из Станиславова крестьянина и немедленно сам отправился он на место, где лично убедился в истине. Он имеет большое подозрение, что священник убит кем-либо из имения, арендуемого Будзкой поблизости Станиславова, ибо там всегда укрывается множество беглых чужих крестьян и даже солдат, о чем уже заведено несколько дел по земскому суду по его же, Соколова, указанию.

Далее, рассматривая дело по освидетельствованию мертвого тела, заметил я, что у священника оказались порубы на груди и на голове острым оружием, но ни слова не сказано об излиянии крови при порубе. Это последнее обстоятельство меня сильно поразило. Я счел долгом обратить следствие к пополнению и назначил к освидетельствованию мертвого тела члена врачебной управы (Мейера). Брикнер с нарочного эстафетой донес мне, что ко вторичному переосвидетельству тела не соглашаются духовные депутаты, объясняя, что священник в облачении предан уже земле и отрывать его было бы святотатство.

Не останавливаясь этим, я в тот же день отнесся к Смарагду и требовал буквального выполнения закона, ссылаясь на статьи оного. Едва я успел отправить это отношение, другая эстафета привезла мне новое отношение Брикнера, что корчмарь, у которого крестил священник, сознался стряпчему, что священник умер на дороге скоропостижно, но что, узнав об этом, он, корчмарь, перепугался и, опасаясь, чтобы не обвинили его в отравлении священника, ночью подговорил одного еврея; они отправились вдвоем к телу и там порубили уже мертвого топором, чтобы этим дать отвод от себя.

Архиерей прислал мне ответ, что он разрешил отрыть и разоблачить тело убитого, а в тот же день я получил донесение, что городецкий стряпчий, быв два дня болен горячкой, от воспаления помер. Через несколько дней я получил опять все следственное дело и в то же время предложение генерал-губернатора по окончании дела представить оное к нему. Это предложение последовало по особому настоянию Смарагда. В деле я нашел новые обстоятельства; когда стряпчий, которому сознался корчмарь, вернулся в комиссию и когда получено было предложение мое о переосвидетельствовании тела членом врачебной управы, немедленно прибыл в комиссию Соколов и объявил, что корчмарь, вероятно, на себя поклепал по посторонним каким-либо угрозам, ибо в самый день происшествия он прежде всех явился к нему, Соколову, и вот такое делал ему показание, которое писано в точности со слов его, – причем подал записку. В этой записке показание совершенно согласовалось с перводанным от корчмаря. Далее Соколов утверждал, что, когда его известили об убитом священнике, он, не теряя ни минуты, поехал на место, видел кровь в большом количестве, а теперь не понимает, отчего это не показано в первом свидетельстве. Может быть, позабыли и не обратили на это внимания, а может статься, кровь уже была затерта проходящими мимо тела. Но корчмарь подтвердил опять свое последнее показание, с ним вместе и еврей сознался в участии.

По второму свидетельству показано было и евреем, что смерть священника последовала от апоплексического удара, и далее сказано, что во внутренностях при вскрытии тела никакого винного запаха не оказалось. В самое то время, когда я рассматривал дело, доложили мне, что пришел доктор Мейер. Допустив его, из любопытства я спросил, зачем он включил последние слова. Он отвечал:

– У нас вышел спор: когда я вскрыл внутренности, так и понесло вином, я тотчас дал это заметить. Два депутата и Агатонов закричали на меня, что я говорю неправду, что запах этот происходит от гниения тела; я настаивал на своем, но Брикнер убедил меня согласиться и показать просто, что священник умер от апоплексии, ибо этого никто не мог поставить к обвинению другого лица, а депутаты настоятельно еще требовали, чтобы я вписал оговорку, что запаху от вина не было. Стряпчий же уже не присутствовал и через день помер.

Я опять обратил дело к Брикнеру и велел спросить Соколова и корчмаря, не было ли между ними стачек Далее ничего не открылось, или, лучше сказать, последнее обстоятельство померкло.

Дело поступило сперва в уездный суд, потом в уголовную палату, а на решительное заключение поступило к Дьякову, и от него в Сенат.

Замечательно следующее: арестанты более года содержались под стражей; в суде защитниками корчмаря усильно были депутаты с духовной стороны, и по рассмотрении Сенатом корчмарь и еврей оставлены без дальнейшего наказания, а бедного проводника наказали плетьми и сослали в Сибирь на поселение. Мне кажется, ежели корчмаря и еврея не следовало обвинять в убийстве, то они по крайней мере подлежали наказанию за святотатство, но я остаюсь в сомнении и даже твердо уверен, что за них были особые и сильные заступники, опасавшиеся, вероятно, какой-либо особой разгласки.

Увидавшись в первый раз с Брикнером, я полюбопытствовал услышать от него подтверждение рассказа Мейера; он слово в слово объяснил мне то же и еще присовокупил:

– Когда было получено от вашего превосходительства предписание переосвидетельствовать тело священника, духовные депутаты воспротивились, и пока послано было к вам об этом донесение, стряпчий попросил позволения отлучиться в город. Уехав, он проезжал корчму, от коей началось происшествие, и зашед туда, он объявил корчмарю о сделанном мною замечании, причем стал убеждать оного сделать справедливейшее показание; корчмарь не долго колебался, признался стряпчему в том, как он с евреем порубили мертвое тело, и стряпчий, вместо того чтобы ехать в город, возвратился в комиссию, привезя с собой и корчмаря; тогда нужно было видеть, какой шум подняли депутаты и какие делали они упреки стряпчему, утверждая, что он выдумал новую историю и научил корчмаря и еврея, что он непременно сам пойдет в Сибирь. Брикнер присовокупил:

– Я даже сомневаюсь, что причинами болезни стряпчего и его смерти не были ли сделанные ему угрозы.

Часть XXXII***1837

Наводнение в Дриссе. – Распорядительность местных властей. – Бедствие, причиненное наводнением в Динабурге. – Пожалование мне аренды. – Дело о городецком исправнике. – Дело о крестьянине графа Платтер. – Вопрос о титуловании архиерея. – Выговор, полученный Смарагдом. – Требование архиерея об удалении Ульяновского. – Новая просьба об отставке. – Перемещение Смарагда. – Ремезов.

В 1837 г., во вторник на Святой неделе я получил донесение с эстафетой от дриссенского городничего, что река Двина во время весеннего разлитая своего внезапно затопила половину города, так что жители затопленных домов лишились скота, живности и всех сделанных ими запасов и что нужно принять скорые и решительные меры для пропитания несчастных, иначе многие должны будут умереть с голода.

Полагая, что весенний разлив бывает каждогодно, я обратился к расспросам о прежних случаях и получил в ответ, что в Дриссе подобного никогда не встречалось, ибо в настоящий раз и в Витебске Двина поднялась гораздо выше обыкновенного, но что ежели несчастье постигло Дриссу, то должно гораздо большого ожидать в Динабурге, где каждогодно, без исключения, часть форштадта бывает под водой. Узнав, что в этот день выезжает в Дриссенский уезд, в имение свое, предводитель Шадурский, я решился сам выждать донесения из Динабурга, а его просил, заехав в Дриссу, на мой счет раздать некоторую сумму наиболее пострадавшим и нуждающимся.

Донесение из Динабурга не замедлило, и на другой день я был извещен тамошним городничим, что на этот раз несчастие в городе усугубилось не столько от необыкновенного возвышения воды, как от неожиданности случая, ибо в истекшем году через форштадт по берегу реки настлано полотно для шоссе, которое собой образовало возвышенную дамбу и должно было совершенно предохранять форштадт от наводнения. Но как это полотно было еще не вполне окончено, а насыпи щебнем на оном вовсе не было, то Двина около форштадта, самой дамбой сузив русло свое, накопила огромную массу льда в этом пункте. Потом с силой прорвало в нескольких местах проведенное шоссе, и вдруг, когда жители почитали себя на первый год совершенно избавленными от наводнения, водой залило весь форштадт, а напором льда не только повредило, но даже разрешило несколько домов, а один снесло с места и передвинуло более нежели на сто саженей во внутрь города. При этом случае у многих обывателей пропало все имущество, а главная потеря заключается в унесении леса, приготовляемого для разных построек, и дров для топлива.

Подумав несколько и сообразив, что, поехав на место с пустыми руками, я принесу не много пользы, ибо только увижу то, о чем имею (донесение) у себя на бумаге, и не имея в моем распоряжении никаких денежных сумм, я пригласил к себе вице-губернатора (теперь – 1845 г. – председатель казенной палаты) Гжелинского,[547] просил его совета и пособия, т. е. спросил, может ли он, не подвергая себя ответственности, из казначейства на собственный мой страх отпустить какую-либо значительную денежную сумму. Пересмотрев все ведомости, мы согласились, чтобы я дал палате предложение отпустить в прямое мое распоряжение строительный капитал, с несколькими рублями более 20 тыс. руб. Приняв эту сумму, я в тот же день поехал прежде через Полоцк в Дриссу.

Остановясь на ночь в Полоцке, я стал подробнее расспрашивать о слухах о постигшем Дриссу несчастии; слухи эти сообразовались с донесением. Я приказал полицеймейстеру на другой день утром скупить 150 четвертей муки и 20 четвертей круп, нанять лодку и спустить вниз по Двине до Дриссы, – издержка простиралась до 1800 рублей, – и сам пустился рано утром далее, передовым отправя жандарма.

На городской черте, до Дриссы версты за две еще от заставы, встретил меня тамошний городничий на дрожках; я пересел сам к нему и стал расспрашивать его о подробностях. Он рассказывал мне, изображая все в самом горестном положении и утверждая, что более половины скота, городу принадлежащего, погибло в волнах. Из людей же утонул только один кузнец, но и то по своей неосторожности, ибо в самый разлив на доске хотел переправиться через реку Дриссу, по близости устья оной с Двиной, и унесен в Двину. Мы подъехали к заставе, и я приказал ехать туда, где более город потерпел, и сделал это очень кстати. Я сейчас заметил решительно в каждом доме и козу, и курицу, и, наконец, там, где прежде была, и корову; одним словом, ни скота, ни живности нисколько не погибло, а в домах, где были полы, подняло оные, размыло печи и выбило много стекол. Указав все это городничему, строго заметил я ему ложность его донесения и спросил: приезжал ли в Дриссу Шадурский? Он отвечал, что сам Шадурский не приезжал, а присылал управителя своего, который и роздал беднейшим 2000 руб. ассигнациями.

Приказав немедленно составить и подать мне список, кому были выданы деньги, я приказал тут же городничему под личной моей ответственностью всю эту сумму собрать от тех, кто получил деньги, а взамен этого передать им муку и крупу, которые по моему распоряжению доставятся в город. Как я рассчитывал, так и случилось, и деньги хотя не вполне, но соразмерно сделанной закупке собраны, и две тысячи рублей возвращены Шадурскому.

Чтобы лучше объяснить разность усердия чиновников, по выборам служивших, или по назначению от казны, с похвалой здесь подтверждаю, что хотя при настоящем разе Двина затопила большую часть прибрежной дороги, по которой размыло и снесло мосты, но я при всей поспешности моего выезда видел уже полную заботливость об исправлении поврежденного, а главное, что коммуникация почтовая вся уже перемещена была выше, с удобностью, так что я и часа нигде не был задержан.

В Динабурге я повторил мою проделку, но тут расстройство я нашел гораздо серьезнее. Несколько домов порядочно пострадали, повреждены были значительно, так что у трех или четырех выбит был и разбит фундамент, много размыто полов и печей, и повыбито стекол. Когда же я прибыл на квартиру, городничий подал мне ведомость о потерях, простиравшуюся более 120 тыс. рублей. Я вторично с ним отправился для соображения потерь по городу, и на месте указал ему неосновательность его сведений; затем составил я особую комиссию, включив в нее моего собственного чиновника, и дал от себя инструкцию, по которой составленный счет с чем-то перешел за 16 тыс. рублей и был очень близок к истине. Более пострадавшим я тут же роздал около 2500 рублей и отправился обратно в Витебск, откуда послал обстоятельное донесение генерал-губернатору и прямо министру; в частном письме к последнему я объяснил решимость мою насчет денежных издержек и просил его снисходительного внимания, дабы они не пали лично на меня. Недели через две министр выслал не только издержанную мной сумму, но и ту, которую я просил в пособие обоим городам по личному моему обзору.

В апреле месяце 1837 г., понуждаемый одним из кредиторов моих, я просил государя о пособии. Отдам полную справедливость Дьякову: получив для представления письмо мое, он спросил меня: «Что хотите, чтобы я просил для вас, аренду или капитал?» Я объявил желание мое на первую, и 2 мая государь пожаловал мне на 12 лет аренду, ежегодно по 1200 рублей серебром.

Зато, с другой стороны, мы глядели с Дьяковым на дела свои совершенно различно. Однажды в разговоре со мной о присоединении униат он объявил сам, что «князь Хованский и Шрейдер именно сменены по отношениям к этому предмету и что государь хотел в то же время сменить и Смарагда, а на место его дать Павла из Варшавы» (слова Дьякова). Но со всем тем он сам продолжал действовать по системе Хованского, т. е. каждое требование, каждое отношение архиерея без рассмотрения правильности и нужды спешил удовлетворять беспрекословно.

Например, сторож соборной церкви Витебска, из казенных крестьян, был захвачен корчемным вином надсмотрщиками. Об этом завелось следствие; протоиерей Ремезов жаловался архиерею, что следствие производится без депутата с духовной стороны; тот отнесся к Дьякову, а он потребовал от губернского правления объяснения о нетребовании депутата, прописывая буквально статью закона, где сказано, что когда следствие производится о церковнослужителях, то следует быть при том депутату от духовенства. Губернское правление отвечало с прописанием полных статей из закона, одной, что по делам в выписках из законов не должно никогда сокращать самых статей, а выписывать их вполне, а другой, той же статьи, которой половина только в отношении от Дьякова была включена, и где во второй половине именно поименовано, кого следует считать за церковнослужителей, и где не только сторожей, но даже и старост церковных из светского звания не показано.

В другом случае по распоряжению еще князя Хованского, но по требованию Смарагда отрешен был от должности городской исправник, о котором около двух лет шло уже следствие, что он однажды во время крестного хода в городе по близости оного не снял шапки и что он уже не один раз замечен в пренебрежительном отношении к обрядам православной церкви и своим обхождением подает пример к соблазну. Это дело так странно в своем ходе, что, конечно, любопытно бы было каждому прочесть его вполне. Но здесь приведу несколько заметок. Крестный ход был около присутственных мест, где временно помещалась церковь. Исправник в шапке стоял у ворот своей квартиры; по многой переписке измерялось расстояние – всего около 70 саженей. Этого не довольно; священник показал, что однажды Великим Постом, когда было много причастников, исправник, бывши в церкви, беспрестанно смеялся и разговаривал с посторонними лицами. Исправник оправдывался и показал свидетелей; те под присягой, человек с тридцать, подтвердили его показание; спрошен был священник о выставлении свидетелей с его стороны, он отозвался, что, священнодействуя, он не может развлекаться и не помнит, кто был при этом случае; но подтверждает действительность своего доноса под словом священнического сана.

Это дело Дьяков передал в губернское правление на рассмотрение оного; тут нечего было колебаться, и правление объявило свое мнение: исправника допустить опять к должности и удовлетворив за время нахождения под следствием жалованием. Дьяков опять обратил дело в губернское правление для дополнения оного, ибо священническое показание заслуживало вероятия, а притом, чем занят был столько исправник, что он показал в своих ответах. что он не видел крестного хода? Этот запрос я привожу здесь не шуточно.

Третье дело началось тоже при Хованском и Шрейдере. Лепельский протоиерей Порошинский донес архиерею, что в имении графини Платтер, местечке Ушачи, один крестьянин (весьма зажиточный) по присоединении его из унии не только сам не был ни разу на исповеди, но еще других подстрекает к тому же. По этому доносу наряжено было следствие, несчастный засажен в тюрьму; земская полиция потребовала депутата с духовной стороны. Полоцкая консистория командировала доносителя Порошинского. Дело поступило на рассмотрение в суд; князь Хованский дал предписание требовать и туда депутата; консистория опять назначила Порошинского же. Суд вошел в губернское правление с представлением, а оное снеслось с полоцкой консисторией и просило о перемене депутата. Это все было до меня еще, но ко мне отнесся архиерей еще, прямо жалуясь на пристрастие Лепельского суда, который отвергает отличенного по заслугам священника, и просил меня это дело принять в особенное внимание и рассмотрение, и ежели губернское правление и я не можем сами изменить первого решения, то представить все дело на рассмотрение к высшему начальству. С первого взгляда я видел уже дело ясно, но собственно из уважения к архиерею потребовал подробного дополнительного пояснения от Лепельского суда, с прописанием статей из закона. Смарагд, узнавши это, жаловался Дьякову на замедление, обвиняя гражданское управление в том, что арестант за перепиской содержится более года под стражей. Разумеется, Дьяков предложил немедленно кончить переписку, разъяснить вопрос и дать ему объяснение; предложение было особенно в строгом смысле; по получении отзыва Лепельского суда губернскому правлению не осталось ничего более, как, изложив весь ход дела Дьякову, просить его разрешения; он послал в Сенат и, как после оказалось, даже с обвинением и меня в числе членов губернского правления.

В переписке моей со Смарагдом первоначально я держался формы писем, но после выходки его, о которой говорено уже, стал держаться форменности отношения, титулуя его преосвященством. Однажды в губернском правлении поднесен был мне изготовленный журнал, в котором объяснялось, что полоцкая консистория (заметить должно, что оная обыкновенно писала в губернское правление грубо и всегда ставя свое название выше правления) препровождает в правление прошение одной женщины. За ошибкой в архиерейском титуле (вместо виленского, было написано витебский) требует прошение это возвратить просительнице и взыскать за два листа гербовой бумаги деньги, а далее присовокупляла, что епархиальное начальство не однажды усматривало, что не только частные лица, но даже и некоторые из служащих, желая в посторонних глазах уронить высокое звание начальника паствы, титулуют его несообразно с саном, а потому, препровождая форму, как следует писать титул архиерея, требует рассылки оной по присутственным местам и распубликовании по губернии. В форме титул показан: «его высокопреосвященству высокопреосвященному Смарагду, архиепископу полоцкому и виленскому, и кавалеру». Журнал был изготовлен и подписан уже другими членами в смысле полного удовлетворения этого требования. Так уже привыкли все присутственные места и лица слепо исполнять все, что хотел Смарагд.

Прежде всего я заметил советникам, что в законе в титуле указывают одно только высочайшее имя; далее, что каждое присутственное место неправильно поданное в него прошение просителю должно возвращать прямо от себя, с надписью, а не обременять этим другое присутственное место, и, наконец, я не знаю, почему полоцкий архиепископ имеет право титуловаться высокопреосвященным, ибо это величание принадлежит одному митрополиту.

Советник Скляренко тут же подтвердил справедливость моего замечания и добавил, что любопытнее всего, что в том же пакете, в котором прислано это требование из консистории, есть другое отношение, а при нем копия с указа синодского на имя архиерея, где несколько раз повторено слово «преосвященный» и «ваше преосвященство», в чем мы все тут же удостоверились. Я приказал изменить журнал, отвечать консистории, что прошение будет возвращено собственно во избежание лишней переписки, а вперед, по смыслу статьи закона, с прописанием оной, правление просит не присылать подобных актов, тем более что губернское правление не дерзает даже и применять замечания консисторских ошибок в титуле и статье в закона (прописав оную); касательно же распубликования формы титула, то (опять прописав статьи) губернское правление распубликовывает только высочайшие указы и указы из Сената, а не угодно ли будет епархиальному начальству свою претензии представить на рассмотрение святейшему синоду.

Около этого же времени последовала развязка и по записке, поданной лично Дьякову при первой его поездке в Петербург. Граф Протасов писал к Дьякову, а тот ко мне, что по рассмотрении записки и дополнительных к оной фактов Синод признал, что Смарагд действительно в некоторых случаях перешел границу своих прав и обязанностей. Это поставлено ему строго на вид, оставя, однако же, два дела еще на дальнейшее обсуждение; но как Смарагд в данных от него объяснениях оправдывает себя, что его к ошибкам завлекло, конечно, излишнее его усердие и ревность к победам православной церкви, то Синод просит как генерал-губернатора, так и начальника губернии принять это оправдание в своему снисхождению.

Казалось бы, что этот урок должен был подействовать на Смарагда, но он взял только другое направление. В мае месяце (1837) Дьяков собирался опять ехать в Петербург; за несколько дней до его выезда. Гжелинский препроводил ко мне прямое к нему отношение Смарагда с требованием особых мер к отстранению Ульяновского, арендатора Езерейского староства, и его поверенных, как явных противодействователей православию. Гжелинский в своем ко мне представлении писал, что как это обстоятельство выше его собственных прав, то он почел обязанностью письмо Смарагда в оригинале передать мне, но копию с него по важности содержания он почел долгом представить генерал-губернатору. Одним словом, не доверяя мне, он подставлял меня в настоящем разе под особое наблюдение.

Рассмотрев бумагу Смарагда и огорчась поступком Гжелинского, я счел долгом особо от себя представить Дьякову, что я решительно не хочу оставаться в губернии; архиерей, не довольствуясь колкой перепиской со мной, видимо, стремится к разрушению согласия между мной и другими служащими чиновниками.

Жалоба Смарагда заключалась в следующем: однажды архимандрит, объезжая для осмотра церквей, прибыл в одно казенное имение; администратор Ульяновский не встретил его с подобающим приличием; 1 августа, когда архимандрит приказал прихожанам быть у освещения воды, тот послал всех к работам. В другом имении, также администратора Ульяновского, он отказывается крестьян высылать к исповеди к православному священнику, и (сам Смарагд пишет) хотя крестьяне на первой неделе поста были в церкви, но тогда священник был нездоров лихорадкой и принять к исповеди крестьян не мог. Этот священник уличен впоследствии в стачке с администратором в своих показаниях за нетрезвое поведение, как он уже давно аттестовал о нем по списку, отстранен от прихода, и ему воспрещено рукоположение к блогословению; далее, в других имениях на разные церковно-праздничные дни жалуясь о воспрещении крестьянам ходить в церковь, за работами, Смарагд просил Гжелинского, администраторовкатоликов немедленно всех устранить и об Ульяновском сделать особое представление.

Сделав мои замечания против каждого пункта бумаги и особенно против выставленных праздников, которые даже и по календарю считаются рабочими днями, я совершенно опровергнул все придирки и в особенности указал на пьяного священника, от которого вышел первый донос. В этом донесении моем Дьякову я прямо и официально объявил, что дело восприсоединения ушатов признаю совершенно соответствующим политике и нравственности, но что твердо отвергаю тот ход и те миры, которым следует Смарагд, и, как по этому непрестанно возникает между нами разногласие, просил убедительно Дьякова употребить все его средства развести нас. Когда я еще лично стал просить об этом Дьякова, он мне дал слово, непременно государю объяснить мое положение.

Недели через две Смарагд перемещен в Могилев, но мои распри с духовенством еще не окончились.

По Витебской губернии образован был комитет для приема и передачи строений, бывших в ведомстве католического духовенства. Председателем комитета – губернатор, членами – архиерей, директор гимназии и обыкновенный член строительной комиссии. Еще при Шрейдере Смарагд выпросил, чтобы вместо личного его присутствия заседать в комитете по его доверию священнику. Присутствовал Стефанович. Комитет делами занимался медленно, да как могло быть иначе: с одной стороны – Стефанович, а с другой – директор Рикман, каждый и каждое строение тянули на свою сторону; Рикман прямо спорил, а Стефанович не подписывал ни одного журнала без того, чтобы предварительно не посылать копии для прочтения Смарагду, а потому, ежели иногда и слаживалось какое-нибудь решение, Смарагд разрушал оное, и Рикман опять оспаривал.

Однажды, стоя в саду на террасе губернаторского дома, заметил я, что насупротив занимаются каким-то делом квартальный и причетники церкви. Я подозвал первого к себе и спросил, что они делают.

– Передаем по-иезуитское строение соборянам, – отвечал он. – Еще прежде я слышал, что в иезуитском костеле отличной живописи образа, и при этом случае мне вздумалось взглянуть на них.

– Спросите, – продолжал я, – у него ключ от церкви и прикажите отпереть для меня оную.

Квартальный тот же час воротился с донесением, что ключ у Ремезова. Я приказал сходить к нему и отворить церковь. Через четверть часа посланный вернулся с ответом, что Ремезов занят делами и ключа не дал. Я повторил приказание отворить церковь и объявил, что для этого не нужно самого Ремезова. Прошло еще четверть часа и тот же посланный донес мне, что Ремезов вторично ключа не дал, а велел объявить мне, что я могу церковь осмотреть и завтра, в 10 часов поутру, где он будет сам в эту пору. Полагаю, что каждого удивит таковой отзыв, следовательно, не мудрено, что он даже поразил меня. Но пока я еще разговаривал с квартальным, увидал я, что Ремезов едет на дрожках с полицеймейстером Глинкой к церкви. Глинка подбежал ко мне и объявил, что церковь отпирается, что он, Глинка, узнав от квартального об отзыве Ремезова, сам поспешил к нему и убедил его исполнить мое приказание.

По неосторожности, невзирая на то, что кровь уже закипала во мне, я пошел к церкви. Ремезов в коридоре вертелся еще у замка, и я приветствовал его словами:

– Что это вздумалось вам ослушиваться губернатора? Он же, не оборачиваясь ко мне, возразил:

– У каждого есть свое начальство, и я занят распоряжениями моего собственного, не разорваться же мне надвое.

Заметив неприличие этого объяснения, строго, громко, но вежливо я высказал Ремезову, что давно уже вижу стремление его, Ремезова, вывести меня из терпения, и главной виной этому признаю архиерея. Настоящий случай мне развязывает руки, и я, вернувшись домой, с эстафетой отправлю мое донесение прямо государю, как о необыкновенном случае оказанной мне дерзости. С этим я и ушел домой.

В церкви кроме меня, Ремезова и Глинки случился священник Лорионцевич.

Как ни мало пространство от церкви до дома, но жар во мне уже простыл, и я тотчас стал думать: донесу государю – Ремезов погибший человек, но за что же пострадают жена и дочь его; последняя – образованная в высшем кругу и милая девица. Оставить же без внимания поступок дерзкого попа считал невозможным и решил написать к обер-прокурору Синода Протасову.

В письме моем происшествие я описал кратко и дополнил только, что Ремезов замечен уже мной неоднократно умышленно мне пресекающим священником, а потому и просил за настоящий поступок образумить его взысканием и заставить быть уважительным к начальству.

По нахождению Дьякова в Петербурге к нему я описал все подробно, но в заключение сказал, что, не желая Ремезову зла, я удовольствовался краткой жалобой на него обер-прокурору (и приложил копию) и просил поддержать мою жалобу словесным дополнением.

Ремезов бросился к правителю дел, Глушкову, и вместе с ним особо написали какой-то вздор Дьякову, а сверх того к Смарагду Ремезов послал формальной на меня жалобу на двух листах.

Через несколько дней возвратился Дьяков, и первое слово его, которым он встретил меня, было:

– Скажите, пожалуйста, что у вас за история вышла с Ремезовым?

Я посмотрел на него с удивлением и отвечал:

– Вы, верно, шутите, ваше превосходительство, или не получили моего донесения?

– Нет, я получил вашу бумагу, – отвечал Дьяков, – но зачем вы писали прямо к Протасову; неужели вы полагали, что Протасов так и бросится к выполнению; он ко мне же передал ваше письмо.

– Сожалею более о вас и о Протасове, нежели о себе. Ну, тот по крайней мере меня лично не знает и может ошибаться, а вы за что меняете меня, губернатора, на дерзкого попа?

Дьяков вступился за Ремезова, утверждая, что он пользуется общим уважением, а к тому же он – священнослужитель и духовник его.

– Что он церковнослужитель, в том я согласен; но чтобы он, как священник, заслуживал уважения, – на это я никак не соглашусь. Он даже божественную литургию отправляет иногда без проскомидии, даже и в вашем присутствии.

– Я церковной службы не знаю, – возразил Дьяков, – а потому ни защищать его, ни спорить более с вами не стану.

Через несколько дней Дьяков прислал ко мне переданную ему от Протасова на меня просьбу Ремезова, полную лжи и неправды, и просил от меня объяснения. Я обратил ему эту просьбу назад и отвечал, что после моего донесения о происшествии я не имею ничего прибавить более, а с прошения я даже не оставил у себя к делам копии, ибо признаю постыдным иметь ее у себя в канцелярии.

Ремезову через консисторию и в оной сделали строгий выговор.

Часть XXXIII***1837

О служащих по выборам. – Губернские архивы. – Полиция. – Жалобы на духовенство. – Возобновление молелен. – Жалобы старообрядцев. – Пожар в Полоцке. – Комитет, учрежденный для помощи погорельцам. – Посещение Смарагда. – Его смирение. – Высочайшее пособие погорельцам. – Распоряжения Дьякова. – Объяснение с ним по поводу Скляренки. – Проект об устройстве ярмарок. – Противодействие со стороны местного еврейского купечества. – Переписка, возбужденная запиской Кульнева.

Скоро после Святой недели я поехал обозревать официально уездные присутственные места и управления, прежде в Полоцк, потом в Себеж, в Люцин, в Режицу, в Динабург и на возвратном пути в Лепель. Нашел почти везде чиновников, служащих по выбору дворянства, людей достаточно образованных, свежих летами и действовавших с особенным усердием. Конечно, встречались и исключения из этого, но так редко, что не заслуживало бы и замечать оного. Жалоб нигде почти на действия этих чиновников не встречалось, а главное запущение, замеченное мной, было расстройство, в некоторых местах даже вовсе несуществование, архивов, ответственность за которые, конечно, более падает на постоянных блюстителей внутреннего порядка места, на секретарей, следовательно, опять-таки на чиновников, служащих от казны. Но всюду показав возможность, если не вполне составить архивы всем делам прошедшего времени, то по крайней мере, образовав оные, дать им основательный ход на будущее, – к удовольствию моему, в последующую ревизию нашел я и это упущение много мной изглаженным.

Но зато городская полиция везде существовала, так сказать, по промыслу Божию, ибо кроме Динабурга, где сумма денежная на содержание полиции отпускалась из казначейства на счет откупа, в других местах таковая должна была уплачиваться с городских доходов, которые решительно даже и в Полоцке, не малоторговом городе, никогда не собирались вполне, и везде уже была огромная недоимка. В Полоцке, полицеймейстера Сазонова,[548] и в Себеже, городничего Гардера,[549] я нашел еще расторопными и действовавшими с видимым усердием. Но признаюсь откровенно, что боялся их даже спрашивать, какими средствами успевали они быть хотя несколько исправными в их управлении, ибо без особых побочных натяжек на счет обывателей не было возможности к удовлетворению этого. О чистоте воздуха в городе и опрятности на улицах и помышлять было нечего. Конечно, к моему приезду, как к проезду государя и генерал-губернатора, главные улицы по тракту освежались и чистились, но, видимо, только на одни подобного рода случаи. Прибавлю здесь замечание, что по Витебской губернии, кроме Велижа и первого приезда в Полоцк, мне не встречалось ни разу видеть у себя духовенства, а при посещении мной храмов Божьих я замечал всюду священников этой губернии, видимо пренебрегавших светскую власть, и почти в каждом из городов, на путях наших стоявших, подавались мне жалобы на утеснение крестьян духовенством. Но этих жалоб я не мог и не должен был принимать в особое уважение по случаю настоятельной надобности окончательного присоединения униатов к нашей церкви.

На полковника Макарова Динабургского и Режицкого уезда раскольники непрестанно подавали и присылали просьбы, что он закрывает у них издревле построенные часовни, отбирает колокола; но все подобного рода жалобы возникали уже не впервые, а по заведенным делам видно было ясно, что до назначения особого епархиального начальства в Витебскую губернию, т. е. года за три или за четыре до моего приезда в оную, земская полиция слабо наблюдала за выполнением закона, которым воспрещались возобновление и поправка существующих уже старообрядческих часовен. С прибытием же архиерея в Полоцк, соседнее с раскольничьими селениями духовенство открывало или старалось доказать, что поправка часовен производится уже по издании воспретительного на этот предмет закона, и каждое донесение об этом строго принималось к обследованию. Большей частью обвиняемые опровергали донос относительно времени поправок да и обновления оных, но духовенство упорствовало в своем, и этого рода дела всегда были темны. Мне кажется, ежели бы за всем тем, что было до учреждения епархии, не так строго следить, а наблюдать за ближайшим ходом обстоятельств, много бы устранилось и переписки, и хлопот, и утеснения. В невыполнении закона издавна более всего надлежало винить земскую полицию, дававшую потачку и, конечно, не без интереса своего, нежели оседлых обывателей.

Едва я успел вернуться в Витебск и дал от себя назначение о прибытии моем на другую половину губернии, в Сураж, Велиж, Невель и Городок, я получил эстафету из Полоцка, что там произошел пожар, истребивший более 200 домов, лучшую часть города. Это известие я получил на другой день начала пожара, в 10 часов утра; в 6 часов вечера я был уже в Полоцке. Пламя погубило уже строения, но на пепелищах во многих местах еще вспыхивало, и в мою бытность сгорел еще один дом. Я обошел лично все пространство, обнимавшее несчастный случай; там, где счел нужным, приказал поставить особые караулы от обывателей и полиции. При таком огромном несчастии, конечно, никакая сила, никакие распоряжения не могли совершенно отвратить оного, а потому ни шуметь, ни взыскивать с кого-либо за действия мне не приходилось.

С 10 часов вечера до трех утра я занимался размышлением и распоряжениями, какими средствами искать можно было пособить погоревшим. Прежде всего предположил я открыть на месте и по губернии подписку на сбор денег и припасов для прокормления беднейших. Подписав от себя 400 рублей ассигнациями, утром пригласил я на пожертвование через полицмейстера генерала Хвощинкого, подписавшегося на 100 рублей, и архиерея, давшего 50 рублей ассигнациями; к этому началу до обеда от обывателей присоединилось еще до 1200 рублей. Предвидя это, я предположил составить особый комитет для направления и раздачи пособий; ближе всех из подчиненных мне лиц, конечно, был военно-уездный начальник Агатонов, и я нисколько не сомневался в его честности; но как в числе пострадавших могли быть лица, принадлежавшие и кадетскому корпусу, и духовенству, я расчел приличнейшим просить Павла Кесаревича Хвощинского принять учреждаемый мной комитет под его собственное наблюдение и направление, на что он немедленно согласился. Под ним распорядителем упросил я быть состоявшего теперь в ведении его, а никогда бывшего мне по службе товарищем и постоянно моего друга полковника Доликова, которого я вполне знал как самого бескорыстнейшего и благороднейшей души человека, могущего понять и оценить мои мысли.

Упросив, таким образом, два совершенно сторонние от меня по службе лица к главному участию в комитете, я не счел приличным приглашать Агатонова, опасаясь, чтобы это не было сочтено за недоверчивость мою к ним, а потому, собственно, миновал его; но полицеймейстера Садонова должен был включить как лицо, долженствовавшее доставлять комитету необходимые и ближайшие о всех сведения.

Кроме этих лиц в комитет я назначил городского голову и одного гласного от христианского общества и трех кагаловых[550] – от еврейского. Для удовлетворения потерпевших я поручил комитету прежде всего озаботиться, чтобы бедные все были размещены на один месяц в виде постоя, без платы, по домам, уцелевшим от пожара. Затем, чтобы раздача пособия производилась не деньгами, но закупаемыми припасами, мукой, крупой и печеным хлебом, покупаемыми непременно у евреев, по той причине, что ни один христианин не будет пренебрегать таковыми припасами, напротив же, евреи имеют предубеждение к отвращению того, что изготовляется христианами.

Еще в Симбирске государь за обедом изволил мне сказать:

– Смотри, Жиркевич, – твоя участь будет жить в Полоцке. Мы давно уже имеем в виду перемещение туда из Витебска, но генерал-губернаторы как-то этого не хотят и отстаивают; со всем тем я считаю, что тебе придется непременно туда переехать.

Это навело теперь меня на мысль, что на обгорелых местах постройки должны производиться с особой осторожностью и осмотрительностью, и я без разрешения моего воспретил даже и временные построения. Там, где прежде были подвижные лавочки, указал я устраивать их в приличнейшем размещении, но поставил на вид полицеймейстера дозволение на это давать по одной лишь необходимости, стараясь, чтобы подвижных лавок было как можно менее, ибо мне хотелось непременно выбрать удобные городские лавки и обывателей заставить волей или неволей нанимать оные в прибыль городу. Немедленно написал я ко всем уездным предводителям, городничим, о рассылке главным помещикам по губернии, письменно прося их о деятельнейшем участии в сборе пособий и о высылке оных без задержки на имя учрежденного мной комитета. Утром, собрав местное купечество, лично убедил оное на подписку и внесение суммы; еще с вечера посылал я полицеймейстера от себя спросить о здоровье Смарагда (уже извещенного о перевод его в Могилев) и о том, не обеспокоил ли его особенно пожар, который коснулся до стен монастырского строения, и спросить, дозволит ли он мне видеть его. Смарагд дал ответ:

– Я болен, перепуган, а губернатор во всем господин, что угодно, так пусть и делает.

Сочтя это за отказ и нежелание со мною видеться, я решился уже не заходить к нему, но поутру жандармский штаб-офицер, подполковник Певцов, придя ко мне, объявил, что Смарагд чрезвычайно расстроен и огорчен и пеняет, что я его не посетил. Я тот же час взял шляпу и отправился к нему. Он меня принял с сильнейшим чувством благодарности, можно сказать даже покорности, просил извинения, что не может мне по болезни заплатить визита, но при отъезде через Витебск будет у меня лично для изъявления своего искреннейшего раскаяния за разногласие со мной в действиях.

– Здесь я не прошу прощения у вашего превосходительства, – говорил он, – здесь не место, а в Витебске принесу мою повинную. Я монах, глуп, светского не понимаю, а ваше превосходительство великодушны, добры и не будете поминать меня лихом.

После обеда я отправился обратно в Витебск.

Получив первоначально донесение о пожаре еще до выезда моего с места, я отправил с эстафетой донесение государю и Дьякову, бывшему еще в Санкт-Петербурге. Хотя в рапорте полицеймейстера не было ничего упомянуто, что пожар не коснулся корпуса, но я, сообразя направление пламени от начала до другого конца, в моем донесении к государю успокаивал его на этот счет и в заключение сказал, что сей же час лично отправляюсь в Полоцк.

Теперь же, возвратясь в Витебск и в этот же день по случаю обыкновенного у меня по пятницам сборища общества собрав еще более 1000 рублей на погоревших, я в подробном донесении государю изобразил все, что видел сам лично и какие приняты мной на месте меры. Далее дополнил, что все несчастные успокоены мной окончательно на целый месяц и не будут терпеть нужды, но что дальнейшую их участь предаю его благотворной деснице. Причем просил сообразно известному уже мне предположению о перемещении со временем губернии в Полоцк оказать городу особое значительнейшее пособие, как к постройке обывателями домов, так и к выстройке городских общественных лавок; для чего я полагал достаточным дать в ссуду без процентов 50 тыс. рублей ассигнациями, и для последнего предмета, собственно городу, столько же, без процентов, на 10 лет. Сверх того просил я дозволения подписку в течение года распространить по всей России, в особенности же обратиться к купечеству, в это время собравшемуся на Нижегородскую ярмарку.

Через день я отправился для ревизии городов, как сказано уже, прежде всего в Сураж. Сообразив и рассчитав, когда государь получит мое первое донесение, я был уверен, что он прикажет Дьякову немедленно лично ехать в Полоцк, а уж не было и малейшего сомнения, чтобы вместе с этим не пожаловал государь несчастным первое денежное пособие, и я приблизительно рассчитывал на 50 тыс. руб. На другой день утром, в Сураже, я разговаривал о моем соображении с предводителем, который, как и я, квартировал в гостинице, устроенной на почтовой станции; мне докладывают: «Чиновник генерал-губернатора из Санкт-Петербурга».

– Ну вот, видите, – заметил я предводителю, – как верны и точны мои расчеты.

И действительно, чиновник Несмелов[551] объявил мне, что через час будет сам Дьяков и везет 50 тыс. рублей.

Дьяков, которого я встретил на крыльце гостиницы с рапортом, обратился ко мне с вопросом:

– Вы, верно, не ждали меня?

– Напротив, ваше превосходительство, вот господин предводитель, который удостоверит вам, что непременно и именно сегодня ждал вас и для этого нарочно на несколько лишних часов остался в Сураже и даже знал, что вы везете в кармане вашем.

Поговорив несколько времени наиболее о нужде, Дьяков уехал в Витебск, а я пустился в Велиж, оттуда далее в Невель и Городок, и через четыре дня я уже возвратился назад в Витебск, куда в этот же день вернулся из Полоцка, где он был, и Дьяков.

– Благодарю вас, Иван Степанович, за все ваши распоряжения по Полоцку, которые я одобряю; но я счел нужным членом в комитет присоединить Агатонова – сказал мне Дьяков, – я не знаю, почему вы его не поместили туда.

Я объяснил деликатный повод, меня остановивший в этом, на что Дьяков не отвечал ни слова.

– Завтра я донесу обо всем государю, – прибавил он, – но здесь опять у нас встретится небольшое разногласие; вы назначили собрать пособие не только по губернии, но даже по целой России, это как будто сомнение в милостях государя; вот видите, государь сам озаботился и со мной послал от себя пособие, а потому я прошу, чтобы подписок никаких более не собирать.

– Напрасно вы так рассчитываете, ваше превосходительство, – возразил я, – сколько ни набралось бы пособия, оно никогда не будет лишнее; вы, конечно, не имели времени в Петербурге получить второго моего донесения, я в нем донес государю о подписках по губернии и о предположенной подписке по всей России и просил для города сто тысяч рублей. Уверяю вас, государь одобрит и уважит мое представление.

– Сомневаюсь, – отвечал Дьяков, но ровно на другой же день и сто тысяч, и утверждение моего представления получено уже было из Петербурга.

Продолжая об этом предмете разговор со мной, Дьяков спросил:

– Как вы думаете, Иван Степанович, раздать пожалованные уже государем пятьдесят тысяч рублей?

– Я полагаю, – заметил я, – что вы эти деньги на месте уже роздали, ибо, как кажется, это была мысль государя, когда он вас так скоро и внезапно послал из Санкт-Петербурга.

Дьяков сконфузился и продолжал:

– Без вас я не хотел ничем распоряжаться, тем более что вы всему уже дали начало, а главное, что сами на месте все подробно и обстоятельно видели.

– Это правда, – отвечал я, – что я все видел на месте, но мне кажется, ежели пятьдесят тысяч рублей, которые на месте же можно было раздать несчастным, туда теперь отправлять через почту, надо будет заплатить процентных двести пятьдесят рублей, а это капитал, на который порядочную избу для погорелого можно выстроить, а потому позвольте мне и доверьте эти пятьдесят тысяч рублей; я сам лично отвезу их в Полоцк и передам в комитет. Это уже будет делом самого комитета, кому и сколько именно дать безвозвратного пособия.

Дьяков согласился на это, и я опять поехал в Полоцк. Тут я услышал, что Дьяков в бытность свою так за пожар разбранил полицеймейстера, голову, кагальных – словом, каждого, кто только попался ему на встречу; кричал, что я балую их всех и утруждаю государя напрасно об излишних пособиях, что они больше не должны ожидать ничего. Потом приказал всем, кто на месте получил от меня какое-либо предписание, принести и показать ему оное. Затем каждому дал новое от себя предписание, где подтверждал вполне то, что от меня уже предписано было, а Агатонову дал особое предписание присутствовать в комитете и наблюдать за распоряжениями оного и даже имел неосторожность предложить это или поставить на вид комитету, чем сильно огорчился Хвощинский, и, когда он лично объяснялся со мной об этом, я насилу мог убедить его остаться председателем комитета. Я забыл сказать выше, что Дьяков один раз уже возвращался из Петербурга и опять туда поехал для устройства своих домашних дел. При первом возвращении его было у меня с ним объяснение насчет Ремезова, и разговор об этом предмете у нас был весьма крупный и громкий, так что я после спохватился, что посторонние чиновники, бывшие в ближнем покое, отделенном только от кабинета Дьякова коридором, могли слышать наши объяснения. Огорчась его замечанием, что он все знает, что делается в губернии, и даже знает, что говорят и где о нем самом, Дьякове, я сказал ему, что он, вероятно, даже гораздо более знает, нежели и это, и конечно знает даже, что думают о нем. Но я знаю одно, что по губернии нет чиновника, хоть малодельного и расторопного, который бы не был положительно запятнан в его мнении через его приближенных, и что он решительно никому в губернии не доверяет.

– Укажите мне хотя одного чиновника, – заметил Дьяков, – которого вы разумели бы в этом понятии.

– Я не говорю уже о себе, но вот возьмем в пример хоть советника губернского правления, Скляренку, – отвечал я. – Когда я приехал в губернию, вы просили меня рекомендовать вам правителя дел для вашей канцелярии и предварили меня, что министр Блудов выставляет вам Скляренку как способного на это место, но потом прибавили, что вы со стороны, однако же, слышали, что Скляренко взяточник. Тогда я промолчал об этом, но почел долгом особенно наблюдать за Скляренкой. Потом, вернувшись в первый раз из Санкт-Петербурга, вы повторили мне, что Блудов вам вторично рекомендовал Скляренко, но что вы сыскали какого-то Драгомыжского, и снова повторили, что Скляренко взяточник. Я еще раз промолчал.

– Ну, я и теперь то же говорю, – сказал вспыльчиво Дьяков, – Скляренко взяточник, и первой руки взяточник.

– Нет уже, ваше превосходительство, – возразил я, – восемь месяцев я наблюдаю внимательно и строго за этим чиновником; если вы его числите по сие время первым номером, спустите его ниже, а меня поставьте на его место.

После этого очень скоро разговор у нас прекратился я вышел, и тут уже заметил, как близко были от нас могшие слышать разговор наш; в числе прочих чиновников был и Скляренко; через полчаса, едва я возвратился домой, пришел ко мне прямо от Дьякова Скляренко и благодарил меня за мое к нему внимание, ибо Дьяков, отпустя других чиновников после приема, позвал его в кабинет и там, объясня ему то хорошее и выгодное мнение, которое будто я внушил ему, просил его занять место правителя его канцелярии, на что он, однако же, не дал слова своего без предварения меня об этом. Не знаю, ей богу, как назвать этот поступок Дьякова, слабостью или благородством души; конечно, собственные мои чувства влекут меня скорее к последнему заключению.

Скоро после пожара Полоцка через Дьякова я получил вопрос, нельзя ли воспользоваться настоящим случаем и при том значительном пособии улучшить город в постройках и изнутри города вывести евреев на другие места. Заметив в моем отзыве, что как в городе выгорела лучшая часть оного и почти все каменные строения, принадлежавшие богатым евреям, то без особой несправедливости нельзя их лишить просто права на владение погорелыми местами, а я считал бы возможным: 1) На прежних местах давать дозволение строить новые дома прежним хозяевам не иначе, как по улучшенным фасадам, и без малейшего пособия от казны или на счет собранной подписной суммы. 2) У тех, которые без пособия не в состоянии будут предпринять постройки (назначив срок постройки), места скупить в казну, по оценке обыкновенным порядком, и потом эти места отдать под новые казенные устройства или хотя частным лицам, но христианского исповедания, по тем же ценам, по которым приобретутся эти места в казну, с допущением пособия христианам. 3) Перепродажу и раздел домов в квартале от евреев евреям воспретить, и квартал собственно сделать христианским. 4) Строжайше воспретить евреям в домах отдавать участки под лавки для торга, с дозволением и самим хозяевам занимать для торга только один покой в доме, дабы этим заставить их строить особые лавки, в общем плане с городскими или нанимать городские собственно. 5) Для Полоцка учредить две ярмарки срочные, одну, со 2 февраля на две недели – зимнюю, а другую, с 10 июля на три недели – летнюю, и собственно для этих ярмарок выстроить на счет пожалованной городу ссуды лавки, частью только казенные, а с ними по плану же дозволить пристраивать и частные, что украсило бы город и дало бы оному средства к содержанию в лучшем виде городской полиции. Эти сроки я признал потому удобнейшими, что в первых числах февраля кончается ярмарка в м. Любовичах Могилевской губернии, от Полоцка всего верст 150, не более, и откуда уже купцы разъезжаются окончательно. В феврале удобность пути дала бы возможность торг их провезти до Полоцка и без распутицы еще возвращаться домой. Вторая же ярмарка была бы в промежуток ярмарки Освейской, начинающейся 29 июня, и Белешковецкой, которой начало 16 июля. Купцы с одной переезжают на другую именно через Полоцк, следовательно, новая ярмарка была бы им по пути.

При этом я имел в виду, кроме сношений моих с начальниками соседних губерний, лично съездить на ярмарки Любовицкую, Белешковецкую и Освейскую и убедить торгующих купцов посещать Полоцкие ярмарки, где прежде устроить все удобства и необходимые для общества развлечения, и я уверен, что совершенно успел бы в этом. Но другие не поняли мою мысль, полагая, что достаточно будет оповестить только через газеты, что ярмарки разрешаются; да и самые лавки выстроены только на одну пожалованную ссуду собственно для обывателей, тогда как вся торговля в Полоцке в упадке, следовательно, остаются лавки или праздными, или отдаются только что не даром, следовательно, пользу приносят городу совершенно ничтожную; а еще лучше всего, что будто бы за неявкой никого на указанные сроки в Полоцк на ярмарки сроки сии отменены и назначена новая ярмарка на 23 мая, т. е. на день Св. Евфросиньи, покровительницы Полоцка. 25 мая – время всегдашней распутицы, и поблизости нигде, ни прежде, ни после, на короткие сроки ярмарок не бывает; кто же нарочно поедет на эту ярмарку?

Как справедливо было замечание государя, что генерал-губернаторы не желают перемещения губернского управления из Витебска в Полоцк! Дьяков, передавая мне прописанный выше запрос, в своем предложении ко мне умолчал вовсе, что министр поставил ему на вид иметь в предмете будущее возможное изменение, и уже через два месяца министр случайно прислал мне копию со своего отношения к Дьякову.

Местное же еврейское купечество всячески хлопочет не допускать ярмарок. Два или три капиталиста всеми путями, в канцелярии генерал-губернатора и даже выше, устраняют эту опасность их монополии, а оттого не только для Полоцка, но и для всей губернии, в центре которой лежит Полоцк, цены на все предметы, случайно поднявшись выше, никогда уже не понижаются, а держатся все в одной соразмерности до нового еще возвышения, а потому и мои предположения все остались в небрежении.

Прошло уже месяцев восемь, как я получил от Дьякова записку Кульнева насчет губернии, в которой он решительно и злостно все ругал без исключения, помещиков, чиновников и остальных обывателей. В интервале этого времени я был два раза в Режице, и всегда предваряя заблаговременно о моем туда прибытии, следовательно, Кульнев, живущий в двух верстах от Режицы, оба раза знал, что я буду у него в соседстве; когда я получил его записку от Дьякова, я писал к нему нарочно и просил его лично со мной познакомиться; он пренебрег это предложение, а между тем две или три просьбы от него дополнительно к подаваемым им предместнику моему достаточно ознакомили меня с его правилами в тяжбах, а собранные мной изустно сведения еще лучше это дополнили. Теперь Дьяков потребовал от меня мнения моего на записку, заметив, что я имел достаточно времени для моих соображений. Само собой разумеется, что с клеветой вместе перемешивалась и правда, и я, разбирая записку, на каждый пункт оной делал положительное заключение. Между прочим, долгом счел взять под защиту мою служащих по выборам чиновников готовность всех сословий уплачивать подати и спокойствие обывателей, нигде не нарушаемое без особого стороннего возбуждения.

Все эти заключения я сделал с твердостью, ибо поверил их на месте и собственным обзором и, в этом виде сделав донесение мое, возвратил записку. Дьяков отвечал мне, что он удивляется моему образу суждения, что он сам знает многих чиновников нерадивых и неисполнительных по их части, что недоимка не убавляется, а спокойствие по губернии очень часто нарушается, и он должен принимать особые меры к восстановлению спокойствия между обывателями; что Кульнев – чисто русский дворянин и брат знаменитого Кульнева,[552] павшего на поле битвы за отечество; а любопытнее всего, Дьяков в заключение излагал, что от государя ему предоставлено заботиться о благосостоянии губернии и он ожидает, что в этом отношении я буду ревностным ему сотрудником.

Удивленный не заслуженному мной замечанию, я почел долгом на этот раз дать от себя оправдательный отзыв. Подробно описав старание мое познакомиться с Кульневым и его от оного отклонение, упомянул о кляузнических его просьбах и об изустно собранных мной о нем сведениях и заключил, что русская пословица весьма может оправдаться на семействе Кульнева, что семья может быть и не без урода. Далее, показанием чисел доказал, что недоимка, ежели видимо не уменьшается, то по крайности и не увеличивается и что к уменьшению оной должно ожидать окончания льготного срока; что чиновники, служащие по выборам, служат наиболее и хорошо; кроме личного моего в том удостоверения, я доказывал тем, что нет другой губернии, в которой я встречал оных, столь много украшенных знаками отличия еще при прежнем управлении губернии, а мне остается поддержать это моим собственным засвидетельствованием. Ежели и мне приходилось в губернии восстанавливать где спокойствие, то самое скорое водворение оного служило уже доказательством, что сторонние случаи, а не характер жителей были виной беспорядков; наконец, добавил, что ответственность за благосостояние губернии в равной мере возлагается и на меня столько же, как и на него, генерал-губернатора. Быв усердным исполнителем и в частных его распоряжениях, мне не нужно утверждать, что ежели он укажет мне что-либо особое и для благоустройства губернии, он будет иметь во мне одинаково постоянного сотрудника и выполнителя его распоряжений. Дьяков – попечитель о благосостоянии губернии! Эта мысль мне показалась столь новой, что я опомниться скоро не был в состоянии.

Часть XXXIV***1837–1838

Поезд императора Николая Павловича через Динабург. – Назначение в комитет для устройства государственных крестьян. – Поездка в Петербург. – Беседа с Киселевым о состоянии Витебской губернии. – Разговор с Меркуловым. – Представление, сделанное Дьяковым в Сенат. – Влияние Дьяковой на мужа – Устройство детского приюта. – Учреждение должности становых приставов. – Польские эмиссары. – Арест Канарского. – Архитектор Бетини. – Выходка Цехановской. – Как отнесся к этому Дьяков. – Монаршее благоволение. – Выход в отставку.

Около этого времени государь должен был проезжать через Динабург за границу; я предварил губернского предводителя Шадурского, что, по моему мнению, он не худо сделал бы, ежели бы сам был в проезд государя через Динабург; так как Шадурский колебался, хотел просить разрешения у Дьякова, я сказал ему, что напрасно, Дьяков не согласится, но утвердительно обнадеживал, что государю не может быть неприятно, что подданные высокослужащие жаждут видеть его особу, но советовал при вопросе о причине прибытия в Динабург отозваться случайностью и своей надобностью.

Я здесь говорю об этом, чтобы показать, как велико было против губернии предубеждение, – каждый опасался попасться государю на глаза в оной. Сам я поехал по пути удостовериться, все ли изготовлено к успокоению проезда его величества, и сделал это очень кстати: меня беспокоило очень, что весенним разливом на пути между Люценом и Режицей снесен был один капитальный мост, который невозможно было успеть выстроить окончательно ко времени проезда.

На границе Режицкого уезда встретил меня исправник и на вопрос мой, готов ли и хорошо ли наведен мост, оторопевши, отвечал, что мост еще не совсем готов и он не может назвать оный вполне прочным. Я поторопился сделать ему строгое замечание. Подъехав к мосту, я вышел из коляски, но сколь велико было удивление мое, когда я временную постройку увидел красивой, а обойдя со всех сторон, уверился и в прочности оной; не останавливаясь объявить мое мнение, я стал извиняться, что напрасно бранил прежде, но исправник признался мне, что они все столько уже напуганы строгостью моего внимания, что он опасался вместо удовольствия встретить гнев мой на него.

В Люцене городничему я указал на рост травы на главной улице, которую приказал при себе же очистить и усыпать дорожки красным песком. Государь, проходя пешком через город, особенно изволил заметить это как порядок. Объехав все пункты, осмотрев лошадей и сбрую, я поспешил в Витебск успокоить Дьякова, и как ему до Динабурга приходилось ехать не той дорогой, по коей должен был лежать путь для государя, то я указал ему некоторые пункты на его дороге сравнительными с теми, которые я нашел слабейшими на пути государя.

Государь, приехавши в Динабург, по выходе из коляски приветствовал Дьякова словами:

– Я не узнаю Витебской губернии. На дороге я видел всюду порядок, разговаривал с несколькими чиновниками – все порядочный народ. – И затем, взглянув на Шадурского, бывшего тут же, спросил у Дьякова: – Кто это и зачем он здесь?

Шадурскому поклонился с особенной приветливостью.

Войдя в покои, спросил Дьякова:

– Звать мне твоего предводителя к обеду?

Как вам угодно, государь, – отвечал Дьяков.

Что мне угодно, то я знаю, – заметил государь, – я спрашиваю твоей мысли?

– Это будет счастье и для губернии, и для Шадурского, – нашелся Дьяков, и Шадурский приглашен был к обеденному столу государя.

После этого проезда была у меня окончательная переписка с Дьяковым о записке Кульнева, и, когда я упомянул в первом отзыве моем, что сам государь изволил одобрять чиновников губернии, Дьяков во второй бумаге своей заметил, что я не должен был ссылаться на его слова, и будто бы одобрительное замечание государя может быть выставлено в пример только тогда, когда оно было изложено письменно, а не на словах. Я же возразил, что оно для меня свято даже и в милостивом наклонении головы.

В первых числах августа Дьяков известил меня, что я буду обязан к 1 сентября отправиться в Санкт-Петербург для участия в рассмотрении проектов об управлении государственными имуществами; вместе со мной туда были вызваны еще губернаторы: московский – Небольсин,[553] псковский – Пещуров,[554] курский – Муравьев,[555] тамбовский – Гаммалея,[556] санкт-петербургский – Жемчужников, киевский – Переверзев[557] и белостокский – Гонаропуло (этот последний не прибыл). Из нас составился особый комитет под личным председательством генерала П. Д. Киселева.[558]

Не относится к цели настоящих моих записок обстоятельное описание наших занятий по комитету, но два случая идут к соображению. Когда я явился Киселеву, который принял меня с необыкновенной вежливостью и приветствием, он стал расспрашивать меня о положении губернии и в особенности казенных крестьян в оной; насчет последних я отозвался с сожалением, но касательно общности губернии я заметил ему, что о губернии идет только слава, будто она хуже и неисправнее других, но я нашел, что тут больше существует предубеждение, нежели истина. Сравнивая губернию Симбирскую и Витебскую, изобильнейшую и скуднейшую из всей России, первой принадлежит право собственного оной благосостояния, но в последней я нашел гораздо больше внутреннего порядка и в особенности нашел, что служба по выборам дворянства тут еще не успела испортиться, как в первой.

Киселев, порывшись в бумагах, вынул записку без подписи и, передав мне, сказал:

– Не угодно ли вам будет прочесть оную? Я недавно получил ее через почту; здесь вы найдете большую разность с тем, что вы теперь мне говорили.

– Вы знаете, генерал, – сказал я ему, – кто сочинил записку?

– Нет.

– Ну, а я уже читал ее и знаю ее излагателя; могу уверить вас, что этот человек не имел ни средств, ни понятий обнять сущность дела.

И действительно, подобная записка была и в канцелярии моей, сочинение одного письмоводителя канцелярии Дьякова.

– Ну, я вижу, ваше превосходительство, – возразил Киселев, – что вы на вашу губернию в розовые очки смотрите.

Потом месяца через полтора Киселев приехал к нам в комитет и занимался с нами от 9 часов утра до 4. Прежде всех он обратился ко мне:

– Вчера в государственном совете читал записку вашу по проектам князя Хованского, ну, теперь и я соглашаюсь с вами, что Витебская губерния вовсе не так неисправна, как о ней судили до этих пор.

Потом обратился к другим губернаторам:

– Я бы искренно желал, господа, чтобы все начальники губерний доставили правительству такие соображения и доказательства, какие представлены генералом. Он цифрами объяснил то, чего никто из нас не усматривал, то есть что губерния в исправности, платежи податей не только не отстали от других губерний, но едва ли сыщутся подобно ей исправные.

В кругу нашем были лица, которые имели или могли иметь обстоятельные сведения о Витебской губернии – Пещуров и Гаммалея, бывшие в оной губернаторами, Муравьев – вице-губернатором, а Переверзев – правителем дел бывшего министра внутренних дел Закревского.

При обсуждении проектов по управлению казенными имуществами западных губерний нас было двое, я и Переверзев. Отдавая почет его опытности, я ему нисколько не пререкал в его замечаниях и при предположении, чтобы имения оставались по-прежнему на арендном основании, сам еще поддерживал эту мысль, ибо мне казалось тогда, что это прямой и вернейший способ определительно получать с них доход в казну. В одном случае я изложил только собственную мою мысль, что арендаторам должно быть предоставлено безусловное право наказания за леность и нерадение крестьян, без жестокости, но гласно и с запиской каждый раз о подобном случае в особую книгу, дабы по оной можно было судить и о крестьянах, и о строгостях арендатора. Но как главная цель учреждения особого управления государственными имуществами клонилась, так сказать, к эмансипации крестьян, т. е. к дарованию им прав личной собственности и собственной расправы, мысль моя оставлена без внимания.

В настоящую бытность мою в Санкт-Петербурге кроме Киселева подробно о губернии имели со мной разговоры Блудов и Клейнмихель, и я заметил, что они предубеждены против меня, будто я иду против присоединения униатов; я решительно объявлял каждому из них, что я не только не одобряю меры, принятые вначале, а теперь уже думаю, что труднее выполнить то, что можно было совершить одним ударом, именно: подчинить униатов синоду, а по времени замолчать о папе. Мне противопоставляли толки и суждения иностранных правительств, а я указывал на действия Екатерины II и Иосифа II, отнявших имущества у духовенства.[559]

С Блудовым говорил я еще подробнее; утвердительно обнадеживая его, что при общем присоединении упорствующими распоряжениям правительства окажутся только несколько ксендзов, но и тех можно, не обижая, успокоить пенсиями при удалении. Здесь прибавлю, что мысль льгот при обращении для униатов у Блудова была гораздо обширнее, нежели мной предлагаемая. В последующем году положено уже было начало моему предположению, т. е. униатское духовенство подчинилось не прямо Синоду, но отдано в заведывание обер-прокурора оного (1838), а через год (1839), по выходе уже моем в отставку, последовало и общее присоединение…

Как были различны мнения мое и Дьякова в отношении этого дела, можно еще привести один пример. Я говорил уже о представлении им в Сенат дела о депутате духовном, отвергаемом Лепельским судом при суждении униатскаго крестьянина, но я не знал, в каком виде это дело было представлено. Однажды у приятеля моего, фон Дервиза, встретился я с сенатором Меркуловым, некогда бывшем костромским губернским предводителем;[560] он просил фон Дервиза познакомить меня с ним. Сделав мне небольшое приветствие, он отвел меня в сторону.

– Извините меня, почтеннейший генерал, что с первой минуты знакомства с вами я хочу поговорить с вами об одном серьезном для вас деле, рассматриваемом в Сенате. На вас представил генерал-губернатор Дьяков, что вы противодействуете присоединению униатов в православие, поддерживая в судебных местах противящихся оному.

– Это очень мудрено для меня, – отвечал я, – мы, кажется, с Дьяковым не ссорились, жили в ладу, и я очень желал бы знать, по какому случаю он мог сделать против меня представление.

– По делу крестьянина графа Платера из местечка Ушачи.

– Ну что же Дьяков писал?

– Он утверждает, что полоцкая консистория правильно по этому делу назначила от себя депутата, а вы его хотите и домогаетесь устранить, и у нас уже готовится журнал поднести это дело в доклад государю с невыгодой для вас, именно – сделать вам за это выговор.

– Я помню очень обстоятельства дела, – заметил я, – и скажу вашему превосходительству, что я не только смел, но даже иногда дерзок бываю. Ежели мне сделают выговор, я буду просить как милости у государя, чтобы меня судили.

– Ну, не пеняйте на меня, добрый Иван Степанович, я хотел вас предостеречь. Я не знаю, что имеет против вас сенатор Бибиков, но он ужасно как глумится по этому делу и расхваливает Смарагда и бранит вас.

Через несколько дней я получил из Витебска частное письмо за подписью всех советников губернского правления, которые прислали мне сделанный правлению в самом строгом тоне запрос из Сената и ответ правления, и я совершенно успокоился. Значит, Меркулов настоял, чтобы дело более разъяснилось, и вместо выговора Сенат не только взял мою сторону, но даже строго воспретил участие духовных депутатов в судебных инстанциях при подобных случаях и поставил в обязанность правлению наблюдать за этим, а Дьякову сделано было замечание за необстоятельное изложение им в сенате дела.

Из Петербурга я возвратился в Витебск в половине января 1838 г. В мое отсутствие с Дьяковым случились первые припадки ипохондрии. Еще при первом моем с ним знакомстве я заметил, что он подчинен совершенно влиянию жены своей, но теперь она уже решительно стала управлять всеми его действиями, а на меня всегда глядела неприязненно. Да, признаюсь, я и сам платил ей взаимностью. Получив орден Екатерины, она вздумала устроить в Витебске на счет других, разумеется, благотворительное заведение для призрения детей под названием «Детского приюта» (тогда еще не было общего устава для подобного рода заведений) и, пригласив к участию нового губернского предводителя графа Борха и несколько посторонних лиц, меня обошла и даже не удостоила ни сведения об этом, ни вопроса. Однажды мне подали в губернском правлении для подписи журнал, с прописанием в оном записки генерал-губернаторской канцелярии о произведенной публикации на пожертвование для приюта, и в записи говорилось, что оным управляет особый совет под покровительством г-жи Дьяковой.

Я обратился к Дьякову с вопросом, какое это заведение, частное или казенное, и через кого образовался и утвердился совет, заведывающий оным, ибо я, начальник губернии, ничего о нем не знаю.

Дьяков извинился упущением канцелярии своей, что она меня не известила о его согласии на учреждение приюта, и просил меня и жену мою принять в оном участие.

Я послал сто рублей ассигнациями и вместе прошение об отставке. В тот же день получил отзыв, что моя просьба пущена в ход; но поздно вечером произошел пожар в генерал-губернаторском доме, куда я поехал, и там ночью в продолжении шести часов у меня было обширное объяснение с Дьяковым, кончившееся новым между нами примирением. Он сознавался в своей неосмотрительности, обвинял бабьи сплетни в виновности частых между нами размолвок и убедил меня продолжать с ним службу, утверждая, что это он делает не собственно для себя, но для блага губернии. Я после этого слег в постель больной и несколько дней не в силах был даже заниматься делами.

Пока я был в Петербурге, вышел новый устав об обязанностях начальников губернии и земской полиции; при последней учреждалась новая должность становых приставов. Блудов прислал мне прочесть этот устав и спрашивал откровенных от меня замечаний. Я ему напрямик сказал, что оба предположения долго не удержатся, ибо основаны на теории больше, а не на практике. В мое отсутствие Гжелинский распоряжался назначением становых приставов, и так честно и бескорыстно, что едва я вернулся в Витебск, как получил от Дьякова письмо к нему, писанное Блудовым, в котором он объяснял, что все становые пристава назначены за деньги, и даже определил цену по 600 рублей с каждого за место. Дьяков просил меня раскрыть это дело.

Стыдясь заводить формальную переписку об этом предмете, я вызвал к себе всех военно-уездных начальников и поручил им словесно приложить старание попасть на нить, по которой можно было бы обстоятельно добраться до истины. Все четверо потом писали ко мне секретно, что молва подтверждает известие, но ни один не представил такого факта, на который можно было бы твердо упереться для следствия. Я представил о затруднении Дьякову, и он принял решительную меру. Всех 36 становых приставов предложил устранить, а мне лично предоставил определить новых. Таковой решимости от Дьякова я вовсе не ждал и опасался за него, чтобы сенат не подверг его ответственности, но, напротив, министр поддержал это решение со своей стороны.

Я пригласил к себе графа Борха и, объявив ему предложение Дьякова, просил тут же пересмотреть со мной список представленных во время выборов от дворянства кандидатов. Всех, кого он знал лично и одобрил, я определил в должность; тех, о коих отозвался дурно, исключил вовсе из числа претендателей, а о тех, о которых он отзывался незнанием их лично, я завел особые справки, но принял себе навсегда правило не определять в должность таких, которые по спискам виднелись часто изменявшими свою службу. Моим распоряжением и назначением и граф Борх, и губерния остались вполне довольны.

Дьяков опять уезжал за границу; перед отъездом жена его просила мою заведение, ею устроенное, принять в свое управление.

Находя, что после того начала, которое она же, Дьякова, положила делу, в частные ее распоряжения не приличествовало моей жене вмешиваться, я ей отсоветовал это, и мы расстались с Дьяковым друзьями, а с его женой в явном опять разладе.

В это время было получено большое число секретных сведений о польских эмиссарах, пробравшихся в Россию для подготовки к возмущению в западных губерниях, и даже сообщен был знак наружный, долженствовавший быть признаком участия, именно – эмблема веры, надежды и любви. Зорко вникая во все, что могло вести к открытию злоумышленников, я имел случай в Лепеле отыскать пуговицы со сказанной эмблемой, изготовленные в Лондоне, и отправил их графу Бенкендорфу, но как особы, на которых замечались таковые пуговицы, все оказывались самыми ничтожными и даже отличающиеся простотой люди, то я решительно никого за это не беспокоил и откровенно об этом написал графу. Однажды, однако же, пришел было в большую тревогу.

Полковник Потапов, секретно расследовавший в Лепеле о пуговицах, донес мне, что там захвачен подозрительный человек, по описанию совершенно сходный с эмиссаром Канарским, и еще страннее, что он сам называл себя фамилией, тоже состоявшей в списке об эмиссарах. Я немедленно отправил жандармов привезти его в Витебск, но по прибытии удостоверился с первого взгляда, что он и фамилию, и приметы приобрел суетно… Но в то время, когда его везли в Витебск, между обывателями дворянского разряда очень заметно было волнение, и множество бросились ему на встречу. Все таковые любопытствующие взяты были мной в особое замечание.

Канарский между тем был захвачен действительно в Вильне, и я от тамошнего губернатора имел отношение отыскать одного дворянина (не упомню фамилии), у которого некоторое время скрывался Канарский и имел с ним особые связи. Надобно же было, чтобы в это время я получил донесение от земской полиции, что именно такой же фамилии дворянин на днях зарезался в имении помещика Гудим-Левковича. Я назначил строгое и аккуратное следствие, по которому оказалось, что дворянин жил у Левковича уже много годов и прежде был учителем в Витебске, бедный, скромный человек, вовсе не имевший ни с кем даже и случайной связи; следовательно, ход дела открыл его безвинным в участии по возмущению. Я не беспокоил Гудим-Левковича, но Дьяков, возвратясь из заграницы, на другой же день резко потребовал от меня по этому предмету объяснения и сделал мне даже неприличное замечание. Пока мы переписывались, от виленского губернатора я получил известие, что отыскиваемое лицо им уже найдено и судится вместе с Канарским. Несправедливость Дьякова меня чувствительно тронула.

За упущение по должности и за явно корыстолюбивые действия я арестовал архитектора Бетини[561] во время отсутствия Дьякова. Бетини пожаловался на меня графу Толлю;[562] завязалась переписка, по которой Толль, придерживаясь моей стороны, передал, однако же, это обстоятельство на рассмотрение Дьякову; тот принял сторону Бетини и, выйдя из своих прав, предложил строительной комиссии объявить ему, что я поступил неправильно. Это было второе обстоятельство, затронувшее мои чувства.

Наконец, в доме Дьякова оставалась мать жены его, больная старуха, и у нее гостила дочь помещика Цехановецкого, лет 18-ти, бойкая, умная и чистая польская патриотка. Однажды в публике гласно она дозволила себе резкую речь относительно государя; за это ей и ее семейству я отказал посещение моего дома. Сам отец ее принял это с чувством и к сердцу, как следует благородно мыслящему. Дьяков, возвратясь из заграницы, явно взял сторону Цехановецких, мне даже не сделал визита, а ему и семейству его дал публичный обед. Это последнее обстоятельство еще более других меня тронуло.

К тому же, ежедневно получая от Дьякова нумеров по пяти предложений на свое имя и такое же число в губернское правление, я находил каждый раз по крайней мере по четыре, в которых поставлялось мне что-либо на вид, как упущение, и всегда почти несправедливо. Я решился уже не возражать на это, но со всем тем не мог воздержаться, когда Дьяков поставил мне на вид безуспешное взыскание по губернии недоимок, коих в последнюю половину года моего управления губернией взыскано было около одной десятой части, около 600 тыс. рублей. Я отвечал, что правительство, вероятно, не так будет судить об этом предмете, и ровно через неделю за взыскание недоимок получил особенное монаршее благоволение.

1 сентября (1838) я подал в отставку.

Я был уверен, что государь обратит внимание свое на меня, и не ошибся в этом. Граф Бенкендорф известил Дьякова, что государю угодно удержать меня на службе, и передавал это ему, прося его содействия. Дьяков, слышав еще прежде от меня, что если я подам опять в отставку, решительно уже не возьму просьбы своей назад, написал к Бенкендорфу, что он четыре раза меня уже останавливал, но мой беспокойный характер не ручается, чтобы я долго еще мог продолжать службу; что я решительно не могу быть ни у кого в подчиненности и никакого начальства над собой сносить не могу, а потому он, Дьяков, почитает даже вредным для службы новое для меня убеждение. Одним словом, вместо благодарности Дьяков убил одним ударом и службу мою, и приобретенное мною личное ко мне благоволение государя.

Судьба привела меня после этого жить в Витебской губернии, и, как частное лицо, я имел случай еще сделать многие заметки, которые не дошли бы до меня никогда в звании начальника губернии.

Не прошло полугода, униаты общей массой присоединены в православие; мысль моя же, а награды достались Дьякову и окружающим его.

Часть XXXV

Отзыв государя Николая о Смарагде. – Камергер Скрипицын и вопрос об унии. – Епископ Исидор. – Епископ Василий Лужицкий. – Неурожаи 1844 и 1845 гг. – Голод. – Меры к снабжению продовольствием. – Сенявин. – Заботы о казенных крестьянах. – Исправление дорог. – Заключение.

Дьяков, соглашаясь совершенно с моими замечаниями, при разговоре сказал мне, что государь Николай Павлович при определении его в генерал-губернаторы именно указал ему, что важнейшие беспорядки Витебской губернии относятся прямо к обращению униатов; что Хованский и Шрейдер не умели взяться за это дело, а Смарагд действует как невежда; что он первых двух немедленно сменил, но архиерея до времени оставляет на месте, чтобы не остановить присоединения, которое необходимо, решительно должно совершиться, ибо этого требуют политика и спокойствие государства, но что ему угодно, дабы имя его не вмешивалось отнюдь в обстоятельства.

– Ежели мы увидим, – прибавлял государь, – что иначе со Смарагдом нельзя управиться, я и его переведу от тебя, а тебе дам знакомого тебе Павла из Варшавы.

Я здесь привожу в точности слова Дьякова… Между тем приезжал в Витебск чиновник от обер-прокурора Синода, камергер Скрипицын,[563] который, явясь ко мне, спрашивал словесно моего мнения, не признаю ли я удобной меру, которую намерено принять правительство в отношении к остающимся униатам: церкви их и духовенство предполагают подчинить в полное ведение канцелярии обер-прокурора. Я отвечал положительно, что не только эта мера, но и общее присоединение униатов не встретит и не встретило бы никогда препятствия, если бы вместо теперешних мер начали действовать прямо на духовенство. Я уверен, что упорных священников едва ли сыщется в общем числе десятка два, которых можно политически, не оскорбляя, перевести в другие губернии, но там, не давая им мест, заменить оные пожизненным пенсионом; тогда все присоединение последует без малейшего замешательства…

…Скажу еще слова два о Смарагде: заносчивость его и самонадеянность простиралась до такой степени, что он на гражданских чиновников и на владельцев имений всегда смотрел с пренебрежением и в собственном их даже присутствии оказывал им явное презрение. Не один раз за столом у князя Хованского при значительнейших дворянах и сановниках он выражался, называя их злыми католиками, гласными польскими выродцами – и не нашлось ни одного лица к возражению против этой наглости…

…Смарагда перевели в другую губернию, там он стал действовать иначе и снисходительнее и привлек к себе расположение владельцев имений; в Витебск на его место поступил могилевский викарный епископ Исидор,[564] человек кроткий, благонравный и честный архипастырь. Со мной он тотчас сошелся и понял и намерения мои, и действия и, ежели по неизвестности к светской жизни иногда входил в ошибочное суждение о делах, по объяснении о том легко усматривал ошибку и изменял свои мысли и направление. Через два года и его перевели в Могилев; обыватели витебские с душевной скорбию и со слезами провожали отъезд преосвященного Исидора в Могилев; народ встретил его с предубеждением в его пользу и хотел даже отпрячь у него под экипажем лошадей и везти на себе до собора, – так много слышал о нем похвалы.

В Витебской губернии дух самовластия, закравшись единожды в духовенство, не скоро и без усилий едва ли когда истребится. Теперешний (1847) архиерей Василий (Лужицкий), перешедший к православной церкви из униатов, скоро, очень скоро забыл то унизительное и горькое положение, в котором он был относительно к Смарагду; он тоже хочет представлять и представляет из себя владыку; духовенство под ним вообще ставит себя в первый ряд государственного управления, вовсе не постигая того, что ежели наружно и отдаются оному уважение и почести, но это нисколько не должно касаться до светских отношений, а в одном только духовном направлении. Теперь ни один священник с владельцем имения не говорит иначе, как с подчиненным себе, а из черного класса народа каждого он считает совершенным для себя рабом. Крайне удивляло меня, когда я приехал в Витебск, печатное объявление нового архиерея в виде приказа, чтобы при предназначенном им крестном ходе все прихожане, собираясь предварительно в приходских церквах своих, непременно присутствовали при общем ходе; чтобы все служащие чиновники были при том непременно. Очень часто теперь (1847) возникают прихотливые притязания местного духовенства, чтобы чиновники собирались именно в такую-то, а не в другую какую церковь в табельные дни для слушания молебствия, невзирая ни на отдаление, ни на тягость, которая по местности может быть для этого служащим. Епархиальный начальник об этом настоятельно пишет свои требования к гражданскому начальству, а оно слепо их выполняет. У прихожан отымается (1847) воля не только приписываться по собственному желанию к приходам, но даже препятствуют им иметь таких духовников, которых они сами себе предназначают. Я не постигаю, какая польза может быть от такого принуждения, но самовластие духовенства было и будет всегда во вред обществу, и, по моему мнению, необходимо должно положить оному преграду (1847)…

…В 1844 г., еще летом, начались толки и суждения о плохом урожае хлеба по губернии; генерал-губернатор Дьяков и губернатор Клементьев,[565] осмеивая пророчество, утверждали, что это обыкновенная уловка витебских помещиков просить о льготах и пособиях. С сентября начали поступать об этом от предводителей и земской полиции форменные донесения, но господа главноначальствующие не только не давали этим известиям веры, но даже нимало не озаботились от себя хотя поверхностно удостовериться в справедливости; наконец в декабрь месяце крестьяне одного помещика послали графу Орлову[566] жалобу, что они умирают с голоду, а помещик не только собственный, но даже и их хлеб обращает на винокурню. Из Петербурга был прислан особый жандармский штаб-офицер исследовать жалобу. Первый он, а потом уже губернский предводитель прямо от себя к министру донесениями произвели тревогу. Вместо того чтобы обратить внимание тотчас и предварительно принять какие нужно меры, если справедливо донесение, чем бы выигрывалось время к пособию, в начале февраля (1844) отправился в Витебск через Псковскую губернию, в коей тоже открылась нужда, товарищ министра Сенявин;[567] он повез с собой кучу денег и чиновников. Не знаю, что он делал во Пскове, но, приехав в Витебск, он приступил немедленно собирать нуждающихся и лично выдавать им пособие; должно заметить, что по городу Витебску нужда была еще вовсе не чувствительна, ибо цена хлеба на рынках не превышала 1 рубля 20 копеек или 1 рубля 30 копеек за пуд муки ржаной, но едва почуяли присутствие благодетеля, и внутренние, и внешние поселяне кинулись на покормку; горожане бросились по квартальным и частным надзирателям полиции собирать записки о бедности. Записка просящему стоила иногда 25, 20, 15 и даже 10 копеек серебром, а он получал за это 2, 3, 5 и 10 рублей, а внешние более отставные или бессрочно отпускные солдаты наводнили город, цены на муку поднялись вдруг и через неделю дошли едва не до 3 рублей за пуд.

Заметить должно, что ежели бы не только в декабре, но даже и в феврале уже обращено было внимание на бельские промыслы, на московскую и калужскую торговлю хлебом, – весной, в мае месяце, рожь могла продаваться с небольшим за 10 рублей четверть на ассигнации, но внезапно произведенное потрясение разлилось и туда, и там цены тот же час стали подниматься, но в Витебской губернии собственно торгующих хлебом купцов нет, а в городах этим занимаются перекупщики, и коль скоро однажды цена где подымется, то оная уже держится не месяцы, а годы и умышленно поддерживается главными спекуляторами.

Затем начались толки, как и чем пособить помещикам, – разумеется, деньгами. Но ссужать на слово не приходилось, а имения более 9/10 числа оных по губернии заложены уже в кредитных учреждениях. Решили раздать прежде небольшой запасный капитал, предназначенный именно на этот предмет, а потом разрешить в заложенных имениях (?). Если бы это было разрешено в равной сил на всех, тут по крайней мере не давалось бы повода к ропоту, но положили образовать уездные комитеты под руководством предводителей, или, приличнее выразиться, их письмоводителей, для рассмотрения нужд просящих пособие и в соразмерности определять количество пособия. Разумеется, если кто из просящих имел более веса по дворянству, тот и получил более, а слабейшему доставались последние крохи, но и это еще не беда, если бы хлеб можно было достать сходно на месте.

Я утверждал и теперь утверждаю, что вернейшее пособие было бы, если бы высшее управление прежде всего устремилось на пункт начального заготовления хлеба; там без подряда и контрактов, но прямо из первых рук купило бы хлеба до 200, 300 или даже до 500 тыс. четвертей; сплавом оный двинуло по Двине и вместо денег предложило бы хлеб по обошедшейся казне цене, – тогда это было бы чистое благотворение и пособие, и в последующий год не было бы голода; но даже если уже решено было давать пособие деньгами, то можно же было сообразить, что кто богаче, тот скорее может сыскать сторонний кредит, нежели бедный. Почему было не ограничить количеством душ имущества кому давать помощь; тут никто не мог бы жаловаться. Можно было бы богатым предоставить путь просить особенно пособие, бедным дать без процентов или с должайшей рассрочкой, а богатым – на обыкновенных условиях.

Что же вышло из настоящего распоряжения? Денег разбросано множество, с надеждой (но, уверяю, тщетной) к возврату. Хлеба не куплено, ибо купить было негде, и поселяне не только чтобы утолить голод свой, но оставили и последующий год поля свои без засевов. Казалось бы, как хотя опыту не научить к лучшему распорядку!

В 1845 г. опять оказался неурожай, что не только предвидеть, но даже непременно полагать следовало, а между тем и в чужих краях оказался голод. Требования через Ригу хлеба за границу подняли цену оного до несоразмерности. Тогда уже казна распорядилась подрядом заготовить большое количество хлеба и часть оного сплавила по Двине, но позже всех частных караванов и без малейшего о том по губернии оглашения, так что мы, живущие на берегу реки и там, где была складка хлеба, услышали после, что хлеб продавался по точной рынковой цене, а ежели и с некоторым понижением, то единственно в руки перекупщиков.

Это отчего случилось? Вот причина: не губернское начальство, а министерство стало уже заботиться о дальнейшем ходе последствий неурожая; повсюду разослало своих чиновников; те на местах и по переписке еще в июне 1845 г. утвердительно удостоверились, что опять должен быть неурожай; за границей, особенно в Пруссии, цены были умеренные; тогда министерство сделало распоряжение купить прусской ржи четвертей до 500 тыс. и через Ригу поднять ее на легких судах вверх по Двине и предложить нуждающимся витебским помещикам, сперва для покупки, а потом хотя в ссуду по ценам, во что обошелся казне хлеб.

Операция сама по себе обошлась дорого, а на беду с конца июля пошли дожди, хлеб в худо покрытых лодках подмок и испортился, деньги, розданная в ссуду, истратились на другие предметы, и хлеб этот просто прогулялся по Двине. Тут уже стали думать не о пособии и благотворительности, а чтобы поправить сделанную ошибку, только о выручке издержки, – и вот истинная причина безгласности о спущенном в 1846 г. хлебе и о продаже оного по рыночной цене.

Главное управление государственными имуществами несколько благовременнее стало принимать меры для обеспечения своих крестьян, но тут формы, многосложность, а более корысть уничтожают цель благотворения. Подрядчики подняли цену сперва на хлеб, а потом на подвоз оного, и местные чиновники помогли злоупотреблениям; мне в точности известно, ибо я слышал прямо от самого блюстителя за торгом и распорядителя в передаче крестьянам хлеба, что первоначально присланный хлеб из Смоленской губернии в Витебскую через Поречье, на пути своем освидетельствованный местным управляющим палатой и вице-директором департамента, на пристань доставлен подмешенным и частью негодным даже в пищу, и когда я спросил, как же он не забраковал этого хлеба, он мне отвечал:

– Да что же вы хотите, чтобы меня отдали под суд? Скажут, что я доношу на моих начальников, и, пожалуй, еще на мой счет отнесут простой подвод прибывших для накладки хлеба из деревень.

О других зимних транспортах, перевозимых с Днепра, он же мне говорил, что до трех, а из иных имений до четырех раз поднимались подводы, и в самую жестокую распутицу, доходя до места, откуда назначался отпуск, там не находили хлеба, и сами возвращались голодные, переморя более нежели половину своих и без того тощих кляч совершенно. Вот и при самом благовидном намерении как усиливается зло от сложного устройства в управлении; не лучше ли, если бы администратор, которого я предложил выше, бывши сам хозяином, сам распорядился, откуда и как подвезти подмогу своим крестьянам; имея судоходные пункты в своем собственном участке, он на нем мог бы сделать основной склад своего запаса, к оному подсылать подводы не вдруг, а по частям и избегая по возможности дурных путей.

Главное управление, известясь о непомерной убыли в лошадях у крестьян, выслало значительную сумму денег для покупки оных. Тут нет надобности распространяться, какие и какими средствами покупались лошади и как их раздавали крестьянам; в моей записке к министру я сделал намек на то, о чем публично и гласно говорено было повсюду; чего же можно ожидать при новой доверенности на пособие крестьянам через местных начальников?

Наконец, вот несколько слов и насчет содержания дорог по губернии в исправности. Сложите подать с душ, взимаемую за право вольной продажи вина, положите оную на самое вино; этим облегчится крестьянин чувствительно. Поправку и исправное содержание дорог возложите на ближайшие к пунктам дороги селения в такой соразмерности, чтобы это не было тяжким лишь для них бременем (что, впрочем, они теперь по необходимости тоже выполняют, но без всякого возмездия). Остальные селения обложите новым посильным налогом и зачтите этот налог в равной мер по числу душ на те селения, которые будут заняты постоянно исправлением дорог. В случае голода и неурожая займите особенным устройством дорог большое число нуждающихся крестьян с платой им на кредит губернии во ожидании последующих благодатных урожаев. Уплатит губерния этот кредит – хорошо, не заплатит – обратите своевременно в льготу; это будет и благотворение, и принесет более пользы, нежели строгий учет одних недоимок, которые, ежегодно умножаясь, все-таки доводят до такого же конца, что приходится их складывать со счетов.

Одним словом, хотите благоденствия губернии, дружно и не жалея пожертвуйте капиталами по всем статьям вдруг, доверьте в этом ежели не начальнику губернии, то генерал-губернатору, и ежели тот, оставя мелочные предметы, употребит серьезно свои занятия на дело и благо общие, то, поверьте, губерния, по местности своей занимающая выгодный пункт в государстве, не только поднимется, но будет процветать и сторицей вознаградить положенные на нее издержки.

Воля русского царя так мощна, – повелит из Витебской губернии сделать сад, и будет сад из нее! Монумент Петра I стоит на болоте и не колыхнется ни разу.[568]

Из бумаг генерала И. С. Жиркевича

При разборе бумаг деда моего, генерала Жиркевича, я нашел несколько набросанных им заметок, имеющих несомненный бытовой и исторический интерес, которые и привожу здесь в том виде, как они записаны самим дедом.

I

В 1837 г. я был вызван в Петербург в комиссию для рассмотрения проектов об управлении государственными имуществами. Комиссия состояла из нескольких губернаторов; председательствовал в ней генерал Киселев.

Приехав в Петербург, я виделся с генерал-губернатором Дьяковым. Государь уже выехал в Вознесенск и оттуда проехал через Одессу и Черным морем в Грузию. В Петербург государь вернулся 9 декабря. Генерал Дьяков, рассказывая о предположенном государем вояже, сообщил мне:

– Вот как дела делают! Государь сперва не хотел ехать в Одессу, говоря, что он не может видеть Содома и Гоморры. Дали под рукой знать Воронцову. Тот прискакал в Петербург, и государь будет в Одессе.

Не знаю, справедливо ли это, но последствия оправдали настояния Воронцова, который в Одессе был осыпан милостями, а жена его пожалована статс-дамой.

По приезде я посетил министра внутренних дел Блудова, который принял меня с особенной благосклонностью. Поблагодарив за Симбирскую губернию, Блудов насчет Витебской сказал:

– Я удивляюсь вам, любезный Иван Степанович, как вы всегда действуете в превратном против других положении! Я еще ни от кого не слыхал, чтобы кто похвалил Витебскую губернию. Ваши замечания меня вполне радуют, и тем более что мои мнения согласуются вполне с вашими. Между прочим, скажите мне откровенно ваше мнение насчет политического характера обывателей этой губернии. Какими глазами они смотрят на распоряжения нашего правительства?

– Скажу вам откровенно, ваше высокопревосходительство, – отвечал я: – что все усилия раздражить дворян Витебской губернии тщетой своей доказывают спокойствие оной. Я не слеп! Знаю, что в так называемых Инфлендских уездах[569] есть дома 3–4, душой преданных польскому делу. Но эти лица все наперечет, и, дорожа более имуществом своим, нежели призраком свободы, они осторожно и молчком сидят у себя дома. Но есть у меня один Лепельский уезд, где множество дворян преисполнены польского духа. По обыкновенному своему легкомыслию они много, иногда даже чересчур много, болтают; но ни один из них не поднимится ни на какие восстания иначе, как если буря по несчастию дойдет до них самих, чего и ожидать невозможно. Прочие же уезды все, если можно так сказать, обрусели совершенно. Но действия местного православного духовенства напомнили им прежнюю отчизну, которая почти у всех вышла из памяти, и я признаюсь, что в последние 6–7 лет, не будь частых голодных годов, последствия могли бы быть важные!.. Витебский крестьянин – не человек.[570] Он ни чувств, ни религии не имеет. Слушает всякого, кто перед его глазами. Ксендз, чиновник, помещик действуют им, как машиной, и я могу удостоверить ваше высокопревосходительство, что в теперешнем положении крестьянина, прикажи ему не только перейти в православие, но и в магометанство, он и это беспрекословно сделает, и опомнится в новом законе только тогда, когда его накормят. Не было примеров, чтобы занимались религиозными вопросами, когда в животе вместо хлеба – древесная кора и мох, как у витебского крестьянина. Накормят его, говорю я, и он сочтет это благим последствием перемены и навсегда подчинится оной. Я не знаю и не понимаю, что так много церемонятся с ними…

– Как же вы предполагаете докончить присоединение униатов? – спросил меня Блудов.

– Всех вдруг, одним разом, и решительно без всяких колебаний.

– Но что же заговорят об этом за границей?!

– Неужели вы думаете, ваше высокопревосходительство, что теперь ничего не говорят и не пишут? Все наши проволочки, нерешительность, колебания дают только повод газетчикам и недоброжелающим нам правительствам лаять на нас шавками… Мы, вместо того чтобы презирать и не обращать внимая на этот лай, как сильное и могущественное правительство, останавливаемся, прислушиваемся и, страшно вымолвить, как будто боимся!!. Кому нужна уния? Ровно никому! Разве только одному Риму, да и ему она бесполезна и даже в тягость, ибо денег туда не отправляет – не из чего. Остаются одни хлопоты, которые могут поссорить с таким лицом, со стола которого часто перепадают крупинки, служащие для других целым обедом. Быть может, и весьма вероятно, папа поворчит в секретном конклаве, а потом и замолчит. Неужели какое-нибудь правительство будет серьезно обращать внимание на ворчанье или даже на гнев папы?!

– Но попы униатские, наконец, все католики будут ли молчать?!

– Точно так же! С ними-то и нужно действовать напрямик. Из попов найдутся упорные: человека два-три. Переведите их для вида в другие губернии или в другие приходы и по прибытии их туда приходов им не давайте, а замените двойной или тройной пенсией, и все дело пойдет своим чередом.

– Мы и думали это сделать, но все опасались потрясений… Ваши теперешние слова меня много подвинули вперед. Скажу вам одну важную новость: на днях состоялся здесь указ, что все церковные дела униатов подчиняются непосредственно канцелярии обер-прокурора святейшего синода. Вместе с этим мы хотим поднять несколько униатских епископов. Вашему Лужинскому думаем дать ленту. Как вы полагаете, хорошо ли мы делаем и в нашем ли духе он будет действовать?

– Я ручаюсь за него, – отвечал я, – Смарагд только что не бил его, а ругал и в глаза, и за глаза нестерпимо… И вдруг Лужинский получит такую награду, которая возвысит его в глазах тех, которые, быть может, были не раз свидетелями его унижений!.. Я уверен, что это будет ему великой радостью.

– Мы предполагали еще, – добавил министр, – повременя несколько, предложить униатским священникам через их архиереев присоединение с оставлением им прежней их одежды и тех допущений, которые уже вкрались в их обряды богослужения от католицизма.

Я заметил Блудову, что это следует допустить только со временем.

II

Кроме Блудова я посетил Клейнмихеля, бывшего в это время дежурным генералом[571] и находившегося до конца октября или начала ноября в отъезде с государем.[572] На другой же день по приезде Клейнмихеля я, соблюдая военный порядок, отправился к нему для представления. Приехал в 9 часов утра. В приемной комнате нашел ординарцев и дежурного адъютанта, сидевшего в углу с книгой, обернувшись решительно ко всем спиной. Подойдя к нему, спросил:

– Принимает ли генерал?

Получил в ответ:

– Принимает.

Просил доложить о себе; мне ответили:

– Здесь не докладывают! Генерал кончит свои занятая – сам выйдет!

Нечего делать, пришлось дожидаться. В продолжение часа времени прибыло еще человек 6 генералов, в полной форме, как и я. Между ними я встретил короткого моего приятеля, Боклеса, начальника штаба внутренней стражи. На вопрос последнего:

– Давно ли дожидаюсь? – ответил:

– Более часу!

– Всегда одно и то же свинство. – заметил Боклес: – Ждешь иногда часа по два, а выйдет – ни слова не скажет… А делать нечего, должно ждать!

Мы прождали еще с полчаса. Наконец Клейнмихель вышел. Не обращая внимания ни на кого, кроме меня, которого тотчас узнал, взял меня за руку и повел в свой кабинет. Войдя туда, обнял меня и припомнил старую нашу службу вместе при графе Аракчееве. Посадив меня подле себя на диван, Клейнмихель начал мне рассказывать, что он возвратился только вчера из вояжа и сильно утомился; жалел, что не может познакомить меня со своей женой, которая только что родила, о чем он узнал в Смоленске; хвалил дорогу по Витебской губернии, выразившись:

– Видно, что тут хозяин управляет; совсем не то, что в Псковской губернии, где едешь, кажется, все по горбам Пещурова.[573]

Далее Клейнмихель спросил, знаком ли я с Пещуровым, и, получив в ответ, что мы вместе теперь заседаем в комитете, заметил:

– Хитер старик и низкопоклончив: оттого и спина вся в горбах! – Стал еще расспрашивать о Муравьеве и Гамалее, других моих сотрудниках в комитете, и всячески старался добиться моего о них мнения. Потом обратил разговор на генерал-губернатора Дьякова, упомянул, что он вовсе дела не понимает и что его просто можно назвать «штемпелем», который прикладывает свою подпись, как печать, не зная сам, зачем и для чего. На замечание мое, что Дьяков, благородный человек и если не ознакомился еще с делами, то все-таки ими занимается, во все вникает сам и здраво судит, Клейнмихель ответил мне, что спорить со мной не хочет, но что говорит, как сам его понимает, и в проезд через Смоленск виделся там с губернатором Рославцевым,[574] человеком ему вполне знакомым и благородным, который показал ему некоторые бумаги, писанные не только глупо, но даже дерзко, к человеку новому, следовательно, еще не заслужившему нареканий, и от этого Рославцев уже просится вон. Засим Клейнмихель расспрашивал меня подробно о Витебской губернии; вспомнил свою стоянку там в 1831 г. во время польского возмущения, не оставил без расспросов или своих замечаний ни одного из тамошних значительных лиц, коснулся Смарагда и присоединения униатов… Одним словом, говорил со мной как государственный человек, испытывающий меня в малейших подробностях. Провожая меня, Клейнмихель сказал, что надеется со мной еще часто видеться, и простился как старый приятель. Через два дня государь вызвал его в Москву, и мы с ним свиделись уже в декабре после пожара Зимнего дворца, новая постройка которого была на него возложена. Я обедал у него и познакомился с его женой.

III

Работы комиссии по управлению государственными имуществами первоначально происходили в IV Отделении собственной его величества канцелярии, и первое присутствие открыл сам Киселев. Пробыв с нами от восьми часов утра до четырех пополудни, он прочел нам в этот день историю учреждений управления казенными крестьянами в России с самого начала и до настоящего времени. Это изложение было составлено начальником отделения, статским советником Клоковым[575] и заключало в себе более 600 писаных листов. Государь в Москве, возвращаясь с Кавказа, имел терпение прочесть этот фолиант от доски до доски, и, как рассказывал нам Киселев, прибыв к государю часу в десятом, он застал его уже при последних страницах. Государь сказал ему:

– Смотри, с четвертого часа за твоим делом: все прочел! – Потом тем же Клоковым читаемы были нам ежедневно, от восьми до трех часов, справки нового положения, и каждый пункт оного обсуждался присутствующими в самых резких и, можно сказать, даже предосудительных выражениях, так что меня удивляло терпение г. Клокова!..

В перерыве одного из заседаний Киселев рассказывал мне, что, когда в прошлом году по докладу его государь подписал указ о том, чтобы раздачу аренд приостановить на пять лет, в тот же самый день государь по докладу Канкрина подписал другой указ о назначении мне аренды. Киселев спросил его, какого указа держаться. Государь же ответил:

– Сам рассуди! – И Киселев поддержал мою выгоду: я получил аренду.

IV

В этот же приезд мой в Петербург я часто виделся с моим двоюродным братом, Алексеем Михайловичем Гедеоновым, директором императорских театров.

Гедеонов рассказывал мне, что когда до Петербурга дошли слухи о волнении удельных крестьян в Симбирской губернии, то князь Волконский, увидевшись с ним, сказал:

– Ну, хорош же твой хваленый братец! Какую кутерьму наделал!

Гедеонов полагал, что я, наверно, пропал и буду смещен с должности губернатора. Но на другой день Блудов и Бенкендорф совершенно его успокоили, объявив, что государь, прочтя донесете мое, выразился:

– Молодец! Он все устроит!

Гедеонов же, вернувшись из дворца, рассказал мне однажды:

– О тебе был сейчас разговор у государя. Он изволил отозваться: “Вот у меня так губернатор! Но только его надо каждый день обливать холодной водой! Горяч до неимоверности!”

V

Для представления государю я был в штабе у графа Чернышева, и он приказал при мне сделать об этом докладную записку, а на другой день я получил от него письмо, что «государь император, не имея теперь свободного времени, меня принять для представления ему не может, а когда улучит свободное время, то даст знать о том прямо от себя».

Накануне нового года поутру, в десять часов, приехал ко мне прямо от государя фельдъегерь и словесно объявил мне, что «государь просит меня пожаловать к нему в 12 часов утра в Аничков дворец». Когда я приехал туда, то нашел уже других губернаторов, а именно: курского – Муравьева, смоленского – князя Трубецкого, волынского – Попова[576] и костромского – Приклонского.[577] Тут же я увидел статс-секретаря Лонгинова, который со всей любезностью упрекал меня за то, что я до сих пор у него не был и грозился со мной рассориться за это. Мы прождали до двух часов. В это время прибыл еще генерал-губернатор Эссен, митрополит Серафим[578] и все почетнейшее духовенство из Троицко-Сергиевской лавры и Невского монастыря. При этом случае узнал я впервые об обыкновении наших монархов принимать поздравление с Новым годом и молитвы на сей день от духовенства не в самый день, то есть 1 января, а накануне.

Вышел камердинер его величества и, обратясь к нам, губернаторам, сказал:

– Государь просит извинить, что сегодня он не может принять господ губернаторов. Очень сожалеет, что отнял у них время, которое, конечно, они могли бы употребить с бо́льшей пользой. Но в оправдание свое он берет их же в свидетели, насколько он занят, и просит пожаловать к нему в воскресенье, 2-го числа, во время обедни, и после оной он их первых к себе допустит.

В Новый год на Эрмитажной половине Зимнего дворца я имел счастье на общем представлении облобызать руку императрице, которая по докладе ей моего имени изволила сказать:

– Вы недавно в Витебске, а прежде были в Симбирске.

Тут же я встретил приятное себе напоминание по Симбирску, а именно бывшего до меня губернатора Загряжского, который уже приезжал ко мне и, не застав меня дома, просил доложить о его ко мне приезде, с пояснением, что билета он мне не оставляет, ибо приезжал ко мне не с визитом, а с благодарением.

Затем тут же я встретил симбирского губернского предводителя дворянства Бестужева и жандармского окружного генерала графа Апраксина,[579] которого я в Симбирске ни разу не видел, ибо он жил в Казани и оттуда заведовал своей частью по Симбирску. Вот слова Апраксина:

– Завидую, ваше превосходительство, славе вашей по Симбирску! У меня сыновей нет – одна дочь, а потому могу иметь желание, чтобы хоть один внук мой был столько счастлив своей репутацией, сколько досталось на долю вашу в Симбирске! Там нет ни одного лица, которое не вспомнило бы о вас без сокрушения!.. Преемник ваш не по вас пошел!

С новым симбирским губернатором Хомутовым[580] я виделся в день своего представления у Блудова. Он ругал губернию и тамошнее дворянство и укорял меня, что я ввел его в большое заблуждение на их счет. Само собой разумеется, что я, оправдываясь, защищал их. После узнал я, что и губерния, и дворяне Хомутову отплатили взаимность сторицей.

В воскресенье, едва мы успели собраться во дворец, государь прежде всех призвал к себе сибирского генерал-губернатора князя Горчакова, старинного моего сослуживца, с которым я не виделся более двадцати лет, потом нового генерал-кригс-коммиссара Храпачева.[581] Прошло с четверть часа, и нас позвали. Мы стали в том же порядке, как сказано выше. Государь прежде всех обратился к Муравьеву:

– Что это значит, Муравьев, что ты просишь увольнения?

– Слабость здоровья вынуждает, государь, – ответил тот, видимо изнуренный болезнью.

– Не согласен я на это, – возразил его императорское величество – возьми отпуск на год, если нужно! Я отпущу тебя в Россию, за границу – куда хочешь, а в отставку не выпущу (Муравьев поклонился). Я вчера получил просьбу от брата твоего,[582] – продолжал государь, – просьбу такого рода, в которой я не привык никому отказывать. Он дурачится: это прямое мое слово о его поступке. Что он скоро вышел в люди, этому я несколько виной; я за него и отвечать должен отечеству, а он – мне! Я был недоволен его корпусом – что делать! Ему следовало потерпеть: дело бы уладилось в свою пору. Он не выдержал, прислал просьбу об отставке, а я ему сегодня и дал ее! Еще раз прошу тебя, напиши ему, что он сделал большое дурачество!

Обратившись к князю Трубецкому, государь сказал:

– Я слышал, князь, что ты недоволен переводом в Смоленск?!.

– Я, государь, готов служить, где вам будет угодно, – отвечал Трубецкой.

– И я полагаю, что так и должно быть! Служить – так служить везде, а не по выбору!.. Но я постигнуть не могу, что так сильно привязывает тебя к Харькову?

– Воспитание детей, государь: там университет и более способов к ученью, нежели в другом месте.

– И это неправда! – сказал государь. – Смоленская губерния смежна с Москвой – только рукой подать, и ты всегда можешь быть там. Ты знаешь, мы с тобой – свои. Если ты желаешь поместить своих детей куда на воспитание, ты всегда мог обратиться прямо ко мне. Что у тебя – сыновья или дочери?

– Я более думаю теперь о сыновьях, – сказал Трубецкой.

– Каких лет они и куда ты их думаешь?

– Одному четырнадцать, а другому двенадцать лет. Я бы просил, государь, поместить их в пажи.

– В пажи? Таких нет! Это должно прежде справиться, могут ли быть тотчас приняты. Дочерей, всех сколько есть, давай! Я поручу их жене моей. Теперь поговорим о губернии, куда я тебя назначил. Для Смоленска собственно мы много сделали, и город в большом порядке; нужно только его поддерживать. Дворянство там – ко всему доброму расположенное; нужно уметь только им руководить и распоряжаться, и тебе немного будет хлопот!

– Ну, Жиркевич! А ты как поживаешь? – сказал государь, подойдя ко мне. – Мы давно уже с тобой не виделись!

– В это время, государь, – отвечал я, – на мою душу легло столько долгу благодарности за ваши милости, что я не найду слов ее выразить!..

– За что?! – сказал государь. – Я благодарю тебя! Я доволен твоей службой… Продолжай служить, как служил до сих пор!.. Но что у тебя Полоцк? Поправляется?!

– Я скоро после пожара выехал из губернии и ничего не могу сказать об этом.

– Где же ты был все это время?

– Здесь, в комитете, под председательством генерала Киселева, об устройстве управления казенными крестьянами…

– Мне Киселев сказал, что это дело уже кончено…

– Точно, государь, о западных губерниях кончено на днях, и я скоро отправляюсь в губернию.

– С Богом! Но смотри, чтобы Полоцк был русским городом!..

– Он и прежде был русским…

– Скоро вы едете к вашему месту? – спросил государь Попова.

– Дня через три или четыре.

– Чем скорее, тем лучше. В вашей губернии жиды много шалят! Я сейчас с графом Бенкендорфом читал записку о новых их проделках… Поезжайте, уймите их!..

Со всеми нами государь говорил с кротким выражением лица, а тут принял серьезный вид и только спросил Приклонского:

– А как идут работы Ипатьевского монастыря?[583] Тот заметно оробел, стал отвечать что-то; но государь, не дождавшись конца его речи, поклонился нам и вышел. Через несколько времени, весьма скоро, Приклонский был сменен.

Выйдя на лестницу, ведущую из бельэтажа вниз, мы стали спрашивать стоявшего на лестнице лакея, куда идти в покои к наследнику.

– К вашим услугам, – перебил наши расспросы сам цесаревич, всходивший к нам навстречу, – позвольте мне вас проводить к себе!

Мы пошли вслед за его высочеством. В коридоре повстречалась какая-то дама пожилых лет. Великий князь с утонченной вежливостью поцеловал у нее руку и проводил несколько шагов мимо нас. Потом, когда мы взошли в покои по предварительному докладу через адъютанта Кавелина[584] фамилии каждого из нас, цесаревич сказал всякому несколько приветливых слов:

– Вы, ваше превосходительство, до Витебска были, кажется, в Симбирске? Я слыхал о вас! – Затем, раскланявшись, обратился ко всем с извинением, что крайне сожалеет, что время не дозволяет ему долее заняться с нами, ибо он имеет свой назначенный час у государя и опасается, что уже пропустил оный, но имеет достаточно уважительную причину к извинению себя – наше посещение.

Перед отъездом я представлялся великой княгине Елене Павловне.[585] Она, между прочим, спрашивала меня, правда ли, что генерал Дьяков все еще болен (очевидно, разумея его ипохондрию). Я отвечал, что последнее известие о нем имел благоприятное.

– Но часто ли возобновляются у него припадки этой болезни, ломота ноги и подагра? – спросила великая княгиня.

– Возобновляются, – отвечал я, с уклончивостью от прямого ответа.

Примечания

1

Научно-популярный характер данного издания позволяет исправлять явные ошибки и описки автора и издателей без специальных оговорок.

2

Потемкин, Григорий Александрович (1739–1791), граф, светлейший князь Таврический, генерал-фельдмаршал (1789), видный государственный и военный деятель России.

3

6.12.1788 русскими войсками под командованием Потемкина после долгой осады был штурмом взят Очаков. После победы Потемкин выехал в С.-Петербург, где был произведен Екатериной II в генерал-фельдмаршалы. Весной 1789 г. возвращался к армии через Смоленск.

4

Сухопутный шляхетный кадетский корпус – основан в 1731 г. как Шляхетный кадетский корпус, с 1743 г. – Сухопутный шляхетный кадетский корпус, с 1756 г. – Императорский Сухопутный шляхетный кадетский корпус. Указом от 10.3.1800 переименован в 1-й кадетский корпус. Корпус готовил офицеров, главным образом, для пехоты и артиллерии.

5

Ангальт Федор Евстафьевич (1732–1794), граф, генерал-поручик (1783), генерал-адъютант Екатерины II. С 1786 г. по свою кончину – директор Сухопутного шляхетного кадетского корпуса.

6

Милорадович Михаил Андреевич (1771–1825), граф (с 1813 г.), генерал от инфантерии (1809). В 1805 г. – генерал-майор, шеф Апшеронского мушкетерского полка, командир пехотной бригады. За отличия в боях при Амштеттене и Штейне 8.11.1805 награжден орденом Св. Георгия 3-го класса и чином генерал-лейтенанта.

7

Арсеньев Никита Васильевич (1775–1847), генерал-майор, тайный советник. В описываемое время – полковник, инспектор 1-го кадетского корпуса. В 1815–1843 гг. – директор и почетный опекун Императорского военно-сиротского дома. Родной брат деда М. Ю. Лермонтова.

8

Поморский Александр Петрович (ок. 1788–1814), штабс-капитан Лейб-гвардии артиллерийской бригады, однокашник Жиркевича по 1-му кадетскому корпусу. О нем упоминал в своих мемуарах А. Х. Эйлер среди тех офицеров, «с которыми по учености, ловкости и образованности трудно было всякому спорить».

9

Клингер Федор Иванович (1752–1831), генерал-лейтенант, известный немецкий писатель-драматург, один из вождей литературного направления «Drang und Sturm» («Буря и натиск»). На русской службе с 1780 г. Директор 1-го кадетского корпуса (1801–1820).

10

Павел Петрович – Павел I (1754–1801), Император Всероссийский (1796–1801) из династии Романовых, сын Петра III и Екатерины II.

11

Александр Павлович – Александр I (1777–1825), император Всероссийский (с 11.3.1801), из династии Романовых. Старший сын великого князя (потом – императора) Павла Петровича. В 1800 г. – петербургский военный губернатор, сенатор, член Совета при Высочайшем дворе.

12

Константин Павлович (1779–1831), великий князь, цесаревич (с 1799), 2-й сын императора Павла I. В 1798 г. назначен главным начальником над 1-м кадетским корпусом.

13

Зубов Платон Александрович (1767–1822), светлейший князь (1796) генерал от инфантерии, генерал-адъютант. Государственный деятель, фаворит императрицы Екатерины II. 23 ноября 1800 г. назначен директором, а в феврале 1801 г. – шефом 1-го кадетского корпуса. Автор утвержденного в 1804 г. Александром I проекта создания в губерниях военных корпусов для воспитания в них детей дворян.

14

Адамович Иван Степанович, генерал-майор, шеф Павловского гренадерского полка с 14.2.1798. «По неисправности полка» был отставлен от службы 26.08.1798. В октябре 1812 г. в Арзамасе формировал резервы.

15

Павловский гренадерский полк сформирован 19.11.1796 г. из двух батальонов Московского гренадерского полка. 13 апреля 1813 г. за отличие в Отечественной войне 1812 года полк был причислен к составу Гвардии, под названием Лейб-гвардии Павловский, с правами Молодой гвардии. Упразднен в начале 1918 г.

16

Пурпур Карл Андреевич (1771–1806), генерал-майор (1803), шеф Владимирского мушкетерского полка (1803–1805). До 1801 г. – преподаватель 1-го кадетского корпуса, полковник.

17

Железников Петр Семенович (1770–?), майор, учитель русского языка и литературы в 1-м кадетском корпусе. В 1807 г. вышел в отставку и принял место домашнего учителя у князя Т. Л. Дивлет-Кильдеева. Переводчик.

18

Вероятно, имеется в виду Черкасов Павел Петрович (?–1837), генерал-майор, непременный член Военно-ученого комитета. В 1800 г. – капитан и преподаватель 1-го кадетского корпуса. В 1810 г. поступил майором в Свиту по квартирмейстерской части. В 1814 г., в чине полковника, переведен в Гвардейский генеральный штаб.

19

Ореус Федор (Фридрих) Максимович (1783–1866). Генерал от инфантерии. В начале XIX в. – офицер 1-го кадетского корпуса. На рубеже 1840–50-х гг. был директором Полоцкого кадетского корпуса.

20

Эллерман Христофор Иванович (1782–1831), полковник. В 1800–1808 гг. – преподаватель 1-го кадетского корпуса в чине подпоручика.

21

Феофилакт (Русанов Феодор Гаврилович) (1765–1821), экзарх Грузии (1817), митрополит Карталинский и Кахетинский (1919–1821), член «Комитета по совершенствованию духовных училищ» Св. Синода, который в 1808 году (26 июня) преобразован в «Комиссию духовных училищ». В 1796–1798 гг. – настоятель Сергиевой пустыни и законоучитель кадетского корпуса.

22

Михаил (Десницкий Матфей Михайлович) (1762–1821), митрополит Петербургский и Новгородский (1818–1821), член Св. Синода (1814). В 1799 г. возведен в сан архимандрита Юрьева монастыря и назначен законоучителем в сухопутный шляхетский корпус.

23

Кутузов (Голенищев-Кутузов) Михаил Илларионович (1745–1813), светлейший князь Смоленский (1812), генерал-фельдмаршал (1812), главнокомандующий Российской армии в 1812 году, разгромившей армию Наполеона. Первый в истории России полный Георгиевский кавалер. В 1794–1797 гг. – главный директор Сухопутного шляхетного кадетского корпуса. Провел реорганизацию и установил в нем строгий режим, усилил практическую направленность обучения, ввел преподавание тактики (сам читал этот курс, а также курс военной истории).

24

Ферзен Иван Евстафьевич (1747–1799), граф, генерал от инфантерии, директор 1-го кадетского корпуса (1797–1798).

25

Андреевский – вероятно, Андреевский Иван Иванович (ок. 1754–1812), генерал-майор. Временно управлял 1-м кадетским корпусом до марта 1799 г.

26

Перский Михаил Степанович (1776–1832). Генерал-майор, директор 1-го Кадетского корпуса (1820–1832). В годы учебы Жиркевича – майор, офицер 1-го Кадетского корпуса.

27

Ралгерт – возможно, имеется в виду майор Ранефт Карл Карлович (?–1813), преподаватель в 1-м кадетском корпусе. В 1811 г. – полковник.

28

Готовцев Александр Кондратьевич, генерал-майор, шеф Смоленского кадетского корпуса (1.7.1812–1820). При Жиркевиче – майор, офицер 1-го Кадетского корпуса; подполковник (1806), полковник (1811).

29

Гераков Гавриил Васильевич (1771–1838), учитель истории в 1-м кадетском корпусе (1797–1809), статский советник (1821), писатель.

Гераков Семен Васильевич (ок. 1768–1831), полковник, офицер 1-го кадетского корпуса, казначей.

30

Ахшарумов Дмитрий Иванович (1785–1837), военный историк, генерал-майор (1820). 3.6.1803 выпущен из 1-го кадетского корпуса прапорщиком в Черниговский мушкетерский полк. Участник войн с Францией (1806–1807) и Турцией (1809–1811). В 1812 г. – дивизионный адъютант генерал-лейтенанта П. П. Коновницына, сотрудник походной типографии А. С. Кайсарова. В 1819 г. выпустил «Описание войны 1812 г.» – первую в России научную работу об Отечественной войне 1812 года.

31

Пирх Карл Карлович (ок. 1785–1822), барон, флигель-адъютант (1820), полковник, командир Лейб-гвардии Преображенского полка (1820). Выпущен из 1-го кадетского корпуса в 1805 г.

32

Глинка Владимир Андреевич (1790–1862), генерал от артиллерии (1852). Учился в 1-м кадетском корпусе, выпущен в 1806 г. в Лейб-гвардии артиллерийский батальон. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1815 гг.

33

По-видимому, имеется в виду один из двух братьев: Милорадович Николай Николаевич, выпущен из 1-го кадетского корпуса 4.9.1805 подпоручиком в 4-й артиллерийский полк. Убит в сражении при Аустерлице 20.11.1805.

Милорадович Андрей Николаевич (1780–?). Выпущен из 1-го кадетского корпуса 8.6.1805 подпоручиком в Свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части. В 1830 г. – Генерального штаба генерал-майор.

34

Краснокутский Семен Григорьевич (1784–1840), действительный статский советник, обер-прокурор Сената (на 1825 г.). Выпущен из 1-го кадетского корпуса 7.9.1805 прапорщиком в Лейб-гвардии Семеновский полк. Отставной генерал-майор (1821). Участник восстания 14.12.1825. Осужден на 20 лет ссылки на поселение. Умер в Тобольске.

Краснокутский Александр Григорьевич (1781–1841), отставной генерал-майор. 4.9.1805 выпущен из 1-го кадетского корпуса подпоручиком в артиллерию. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничного похода 1814 г. Автор двух книг.

35

Обер-келлермейстер – в 1722–1917 гг. – смотритель винных запасов при дворе, должность, соответствовавшая 14-му классу «Табели о рангах».

36

Краснопольский Петр Степанович. В 1806 г. выпущен из 1-го кадетского корпуса подпоручиком в 1-ю артиллерийскую бригаду.

37

Фигнер Александр Самойлович (1787–1813), полковник (1813). Выпускник 2-го кадетского корпуса в С.-Петербурге. В 1812 г. в чине капитана командовал армейским партизанским отрядом. Владея французским, итальянским, немецким и польским языками, виртуозно умея перевоплощаться, отважно проникал в расположение неприятельских войск, добывал информацию, сообщал в Главную квартиру российской армии. М. И. Кутузов называл его человеком «высокой души», фанатиком «в храбрости и в патриотизме».

38

Жиркевич был выпущен из корпуса 4 сентября 1805 г. в Лейб-гвардии Артиллерийский батальон. Лейб-гвардии Артиллерийский батальон был сформирован 9.11.1796. В кампанию 1805 г. он состоял из двух батарейных и двух легких рот. Роты назывались именами своих шефов. В 1811 г. переименован в Лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду.

39

Дохтуров Иван Сергеевич. Выпущен из Пажеского корпуса 4.9.1805 г. подпоручиком в гвардейскую артиллерию. 26.12.1807 уволен от службы поручиком «за болезнью».

40

Козлов Арсений Федорович. Выпущен из Пажеского корпуса 4.9.1805 подпоручиком в гвардейскую артиллерию. 22.10.1809 уволен от службы поручиком «за болезнью».

41

Касперский Иван Федорович (ок. 1760–?), генерал-майор (1801). В кампании 1805 г. – командир Лейб-гвардии Артиллерийского батальона.

42

Саблин Яков Иванович (ок. 1784–?), полковник (1813). Офицер гвардейской артиллерии (1804–1811), батальонный адъютант (1805–1806), казначей (1806–1810). В 1811 г. назначен командиром 12-й артиллерийской бригады.

43

Роселем – вероятно, имеется в виду Реслейн Федор (Фридрих) Иванович (1760–1838). Генерал-майор (1807), командир Казанского порохового завода (1806–1830). В 1805 г. командовал легкой ротой Лейб-гвардии Артиллерийского батальона. Участник сражения при Аустерлице.

44

Франц II (1768–1835), последний император Священной римской империи (1792–1806) и первый австрийский император (1804–1835). В качестве императора Австрии (а также Венгерского и Чешского короля) носивший имя Франц I. Выдал дочь Марию-Луизу за Наполеона I (в 1809).

45

Долгорукий Петр Петрович (1777–1806), князь, генерал-майор (1798), генерал-адъютант (1798). В 1805 г. – в Свите императора Александра I.

46

Наполеон Бонапарт, Наполеон I (1769–1821), император французов (1804–1814, 1815), король Италии (1805), протектор Рейнского союза (1806), медиатор Швейцарии (1803).

47

Дюрок Жиро Кристоф Мишель (1772–1813), герцог Фельтрский (1808) и Фриульский (1808), дивизионный генерал (1803), обер-гофмаршал (1805).

48

Ралль Федор Федорович. В 1805 г. – полковник Лейб-гвардии Артиллерийского батальона командир Батарейной роты Его Высочества. Уволен со службы в 1810 г. за болезнью.

49

Сукин Александр Яковлевич (ок. 1787–?), подполковник (1812). В 1805 г. выпущен подпоручиком из 2-го кадетского корпуса в Лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду. В декабре 1811 г. переведен капитаном в 6-ю артиллерийскую бригаду.

50

Семеновский Лейб-гвардии полк – один из старейших в русской армии (1687). В 1700 г. наименован Лейб-гвардии Семеновским. Упразднен в 1918 г.

51

Преображенский Лейб-гвардии полк сформирован в 1687 г., в 1700 г. наименован Лейб-гвардии Преображенским. Упразднен в 1918 г.

52

Егерский Лейб-гвардии полк сформирован 9.11.1796 г. из егерских команд, состоявших при Лейб-гвардии Семеновском и Измайловском полках и егерской роты подполковника А. М. Рачинского, как Лейб-гвардии Егерский батальон. В 1806 г. переформирован в два батальона и назван Лейб-гвардии Егерским полком. С 1856 по 1871 г. именовался Лейб-гвардии Гатчинским полком. Упразднен после октября 1917 г.

53

Измайловский Лейб-гвардии полк сформирован 22.9.1730 в Москве из Украинской ландмилиции в составе трех батальонов на правах и преимуществах пехотных гвардейских полков. Упразднен в начале 1918 г.

54

Манерка – жестяная фляга для воды.

55

Базилевич Александр Иванович (ок. 1787–1843), генерал-майор артиллерии. В 1805 г. – подпоручик Лейб-гвардии Артиллерийского батальона; штабс-капитан (1812). Будучи полковником в 1815 г. переведен в 13-ю артиллерийскую бригаду.

56

Волконский 2-й Петр Михайлович (1776–1852), светлейший князь (1834), генерал-фельдмаршал (1850), генерал-адъютант (1801). В 1805 г. – дежурный генерал и генерал-квартирмейстер российско-австрийских войск. С 22.8.1826 г. – министр Императорского двора и уделов. Почетный член Императорской Военной академии, Петербургской Академии наук и Медико-хирургической академии, Канцлер Российских императорских орденов (1842), управляющий Кабинетом Его Императорского Величества (1826), генерал-инспектор всех запасных войск (1837).

57

Винценгероде Фердинанд Федорович (1770–1818), барон, генерал от кавалерии (1813), генерал-адъютант (1802). В 1805 г. – генерал-майор, находился в свите Императора Александра I.

58

2 батальона Лейб-гренадерского полка.

59

Сражение в районе Аустерлица (ныне чешский город Словаков) между русско-австрийской армией под командованием генерала М. И. Кутузова (86 тыс. чел.) и французской армией под командованием императора Наполеона (73 тыс. чел.) состоялось 20 ноября 1805 г. В союзной армии находились русский и австрийский монархи, поэтому сражение получило название «Битва трех императоров». В результате сражения русско-австрийские войска были разгромлены. Потери русских войск составили около 16 тыс. убитыми и ранеными, 4 тыс. пленными, 160 орудий; потери австрийцев – около 4 тыс. убитыми и ранеными, 2 тыс. пленными, 26 орудий; французов – около 12 тыс. убитыми и ранеными. В результате поражения под Аустерлицем распалась 3-я антифранцузская коалиция, и император Александр I вынужден был заключить с Наполеоном мир.

60

Фейерверкер – в российской армии – унтер-офицерский чин в артиллерии (введен в 1796 г.). Как правило, командовал прислугой (расчетом) артиллерийского орудия.

61

Малютин Петр Федорович, генерал-лейтенант (1800). С 1799 по 1808 гг. командир Лейб-гвардии Измайловского полка.

62

Демидов Николай Петрович (1784 или 1789–1851). Действительный статский советник, известен своими трудами по политэкономии и финансовому праву, в основном на французском языке. В 1804 г. – подпоручик гвардейской артиллерии, в 1812 – штабс-капитан, в 1814 – полковник.

63

Эйлер Александр Христофорович (1773 или 1779–1849), генерал от артиллерии (1834). Внук математика Л. Эйлера. В 1805 г. – капитан. 27.5.1806 произведен в полковники и назначен командиром роты своего имени. В 1812 г. с отличием сражался при Бородине и Малоярославце, произведен в генерал-майоры. В 1813 г. назначен командовать всей резервной артиллерией и парками на театре военных действий. В 1833–1840 гг. исполнял должность директора Артиллерийского департамента Военного министерства.

64

Имеется в виду Моран (Morand) Шарль Антуан Луи Александр (1771–1835), граф (1808), дивизионный генерал (1805). Участник военных кампаний Франции с 1792 по 1815 гг. В 1812 г. командовал 1-й дивизией в корпусе Даву.

65

По всей видимости, имеется в виду произведение Виктора-Жозефа Этьена де Жуи (1764–1846). Французский писатель, драматург. Состоял во Французской академии.

66

Михельсон Иван Иванович (1755–1807), генерал от кавалерии (1790). Назначен командующим армией на западной границе во время подготовки новой кампании против Наполеона (1805).

67

Орден Св. Анны 3-й степени: знак ордена (красный эмалевый крест на золотом поле, заключенном в красный эмалевый круг; над крестом – золотая императорская корона) помещался на эфесе холодного оружия («Анненское оружие»).

68

Аракчеев Алексей Андреевич (1769–1834), граф (1799), генерал от артиллерии (1807), сенатор (1808), член Государственного совета (1810). В 1806 г. – генерал-лейтенант, инспектор всей артиллерии. С января 1808 г. – министр военно-сухопутных сил (до 1810 г.) и генерал-инспектор всей пехоты и артиллерии (до 1819). С 1817 г. – главный начальник созданных по инициативе императора Александра I военных поселений. В декабре 1825 г. оказался в опале, в 1826 г. получил отпуск по болезни и жил в своем имении Грузино Новгородской губернии.

69

Нелединский Иосиф Степанович (1784–1833). Майор, командир Аландского артиллерийского гарнизона. В 1800 г., будучи подпоручиком гвардейской артиллерии, был отдан под суд за подделку ассигнации, лишен чинов и дворянства и сослан на каторжные работы в Сибирь. В 1803 г. прощен и вернулся в армию.

70

Меллер-Закомельский 1-й Петр Иванович (1755–1823), барон, генерал от артиллерии (1814) сенатор, член Государственного совета (1819). 19.1.1807 назначен генерал-инспектором всей артиллерии (до 1819 г.). В 1808–1810 гг. – директор Провиантского департамента Военного министерства. С 28.2.1812 – директор Артиллерийского департамента Военного министерства. В кампанию 1812 г. – начальник С.-Петербургского и Новгородского ополчений. В 1819 г. – временно управляющий Военным министерством. В 1823 г. уволен в бессрочный отпуск по болезни.

71

Хомутов Василий Федорович. В 1806–1807 гг. подпоручик Лейб-гвардии Артиллерийского батальона. Уволен к статским делам по болезни 10.1.1808.

72

Вероятно, Чихачев Матвей Федорович (ок. 1786–1844), генерал-майор. В 1807–1810 гг. офицер гвардейской артиллерии, адъютант А. А. Аракчеева (с 1808). В 1810 г. переведен в Лейб-гвардии Семеновский полк. Уволен от службы в 1816 г. полковником.

73

Фридрих Вильгельм III (1770–1840), король Пруссии (c 1797 г.) из династии Гогенцоллернов. В составе 3-й антинаполеоновской коалиции прусская армия приняла участие в сражениях с Наполеоном лишь после поражения русско-австрийских войск при Аустерлице. Но 14.10.1806 Пруссия потерпела сокрушительное поражение под Иеной и Ауэрштедтом. В 1807 г. Фридрих Вильгельм был вынужден подписать мир в Тильзите, после того как лишился половины своих владений. Накануне вторжения Наполеона в Россию, подписал с ним договор, согласно которому прусские войска участвовали в кампании в составе Великой армии. В марте 1813 г. Пруссия перешла на сторону России. В 1814 г. прусская армия в составе союзных войск антинаполеоновской коалиции вошла в Париж. Впоследствии дочь Фридриха Вильгельма III, Шарлотта (в православии Александра Федоровна) вышла замуж за великого князя Николая Павловича (будущего российского императора Николая I).

74

Ольденбургский Павел Фридрих Август (1783–1853), великий герцог Ольденбургский, из династии Ольденбургов. Эмигрировал в Россию, когда в 1811 г. Ольденбург был оккупирован французскими войсками. Генерал-лейтенант русской службы (1811), занимал пост генерал-губернатора Ревеля. В 1812–1814 гг. принимал участие в войнах против наполеоновской Франции, в 1816 г. возвратился на родину.

75

Ольденбургский Петр Фридрих Георг (1784–1812), генерал-губернатор Эстляндии, затем – генерал-губернатор тверской, ярославский и новгородский и главный директор путей сообщения. В 1809 г. вступил в брак с великой княжной Екатериной Павловной.

76

Екатерина Павловна (1788–1818), великая княжна, четвертая дочь императора Павла I любимая сестра императора Александра I. Герцогиня Ольденбургская (1809), королева Вюртембергская (1816). В 1816 г. вышла замуж за наследного принца Вильгельма Вюртембергского.

77

Каменский 1-й Сергей Михайлович (1771–1834), граф, генерал от инфантерии (1810). Сын генерал-фельдмаршала Михаила Федоровича Каменского. Чин генерала от инфантерии получил за штурм Базарджика 14.6.1810.

78

Жиркевич, возможно, ошибается. С. М. Каменский, действительно, имел 3 звезды: ордена Св. Александра Невского, Св. Георгия 2-й ст., Св. Анны 1-й ст. Из них – звезду ордена Св. Анны носили на правой стороне груди. Кроме того, Каменский имел 4-ю и 3-ю ст. ордена Св. Георгия и орден Св. Владимира 4-й ст. с бантом, кресты за Прагу и за Базарджик.

79

Мякинин Николай Демидович (1787–1814), генерал-майор (1814). В 1806–1814 гг. – адъютант А. А. Аракчеева. В 1807–1809 гг. – офицер Лейб-гвардии Артиллерийского батальона. Дальний родственник Аракчеева.

80

Возможно, имеется в виду Арапетов Иван Иванович, отставной майор артиллерии, предводитель дворянства Тульской губернии, помещик в Алексинском и Одоевском уездах Тульской губернии.

81

Клейнмихель Петр Андреевич (1793–1869), граф (1839), генерал от инфантерии (1841), генерал-адъютант (1826), член Государственного совета (1842). С 1808 г. служил в гвардии. Участник Отечественной войны 1812 года и кампаний 1813 и 1814 гг. С 1814 г. петербургский плац-майор, с 1819 г. начальник штаба поселенных войск; адъютант, затем ближайший сотрудник графа А. А. Аракчеева, управляющий Военным министерством (1842). В 1826 г. в чине генерал-майора был начальником штаба Управления военными поселениями.

82

Шумский Михаил Андреевич (1803–1851), флигель-адъютант (1824–1826), отставной поручик. Сын солдатки Лукьяновой, которого А. Ф. Минкина выдавала за своего сына от А. А. Аракчеева. Несмотря на заботы мнимого родителя о его воспитании и образовании, вел разгульную жизнь. Скончался в больнице приказа общественного призрения от лихорадки.

83

Глухов Борис Григорьевич (ок. 1788–?), штабс-капитан 4-й артиллерийской бригады (1817). В 1807 г. – подпоручик Лейб-гвардии Артиллерийского батальона.

84

Сражение при Гутштате (Восточная Пруссия) произошло 24 мая 1807 г. между русской армией под командованием генерала Л. Л. Беннигсена (100 тыс. чел.) и французским корпусом под командованием маршала М. Нея (30 тыс. чел.). Русские войска попытались окружить французский авангард во главе с Неем, но французам удалось избежать окружения и разгрома. Гутштадтское дело заставило Наполеона предпринять против русской армии более активные действия.

85

Углицкий мушкетерский (пехотный) полк образован в 1708 г., как 1-й гренадерский Бильса полк. В 1727 г. переименован в Углицкий пехотный. Упразднен после октября 1917 г.

86

Герсдорф (Герздорф) Карл Максимович, барон (1761–1813), генерал-майор (1800), шеф Углицкого мушкетерского (пехотного) полка (1800–1813).

87

Сражение под Прейсиш-Эйлау (Восточная Пруссия) состоялось 26.1.1807 между русско-прусской армией под командованием генерала Л. Л. Беннигсена (78 тыс. чел., в том числе 8 тыс. пруссаков) и французской армией под командованием императора Наполеона (70 тыс. чел.). В результате упорного многочасового сражения обе стороны понесли большие потери: русские – до 26 тыс. ранеными и убитыми, французы – ок. 30 тыс. Сражение при Прейсиш-Эйлау оценивалось современниками как стратегический успех русской армии.

88

По всей видимости, имеется в виду князь Петр Семенович Абамелик, поручик Тенгинского мушкетерского полка, в последствии – генерал-майор (1818).

89

Сражение при Гейльсберге (Восточная Пруссия), состоялось 29.5.1807 между французским авангардом под командованием маршала Н. Сульта (30 тыс. чел.) и русской армией под командованием генерала Л. Л. Беннигсена (80 тыс. чел.). Упорный и кровопролитный бой, в котором Беннигсен получил ранение, прекратился с наступлением ночи, не принеся успеха ни одной из сторон. Русские потеряли около 10 тыс., французы – 8 тыс. чел. На следующий день Беннигсен отошел к Фридланду.

90

Сражение под Фридландом состоялось 2.6.1807. Французская армия под командованием Наполеона (85 тыс. чел.) нанесла поражение русско-прусским войскам (55 тыс. чел.). После упорного боя союзные войска были разгромлены и вынуждены отойти. Потери русских войск составили, по разным сведениям, от 5 до 15 тыс. чел. Поражение привело к заключению перемирия, а затем и Тильзитского мира между Россией и Францией.

91

Беннигсен Леонтий Леонтьевич (1745–1826), граф (1813), генерал от кавалерии (1802). В 1807 г. – главнокомандующий русской армией. За Пултуск получил орден Георгия 2-го класса, за Прейсиш-Эйлау – орден Св. Андрея Первозванного. После поражения под Фридландом «уволен до излечения болезни». В 1812 г. вернулся на службу.

92

Тильзитский мир – договор «о мире, дружбе и союзе» между Россией и Францией, завершивший русско-прусско-французскую войну 1806–1807 гг. Заключен в г. Тильзите 25.6.1807 в результате личных переговоров императоров Александра I и Наполеона I.

93

Имеется в виду Дунайская армия.

94

Штаден Евстафий Евстафьевич (1774–1845), генерал от артиллерии. В 1808 г. – подполковник 16-й артиллерийской бригады. Участник кампаний 1805, 1812, 1813 гг. После возвращения из заграничных походов был начальником артиллерии 1-го корпуса. Командир Тульского оружейного завода в 1817–1825 гг. В 1824 г. назначен инспектором всех оружейных заводов. В 1831–1838 гг. – тульский военный губернатор с управлением гражданской частью.

95

Вероятно, имеется в виду майор 18-й артиллерийской бригады Занден-Пескович. Впоследствии полковник, командир Рижского артиллерийского гарнизона (1814).

96

Неделя, следующая за Пасхой.

97

Прозоровский Александр Александрович (1732–1809), князь, генерал-фельдмаршал (1807). В 1808–1809 гг. – главнокомандующий Дунайской армией.

98

Жиркевич ошибается: жену Аракчеева звали Наталья Федоровна Хомутова (1783–1842), дочь генерал-майора Федора Николаевича Хомутова, с 1806 г. – супруга А. А. Аракчеева.

99

Творогов (Тварагов) Степан Трофимович (1769–после 1816), генерал-майор (1814), флигель-адъютант (1807). В 1806 г. – подполковник, инспекторский адъютант А. А. Аракчеева.

100

Танеев Сергей Михайлович (1749–1825), генерал-майор.

101

Апрелев Федор Иванович (1763 или 1864–1831), генерал-лейтенант. В 1792 г. при великом князе Павле Петровиче состоял в Гатчине для исправления орудий и обучения артиллеристов. Уезжая, рекомендовал на свое место своего земляка А. А. Аракчеева. В 1809 г. вышел в отставку «по болезни», через несколько лет вернулся на службу и дослужился до чина генерал-лейтенанта. Весной 1825 г. ходили слухи о том, что министром внутренних дел будет назначен «Аракчеева любимец Апрелев, доброй фрунтовик с дурною душою». Апрелев в это время состоял при генерал-фельдцейхмейстере великом князе Михаиле Павловиче в чине артиллерии генерал-майора. Дружеские отношения с Апрелевым и его семейством А. А. Аракчеев поддерживал на протяжении всей жизни.

102

Возможно, имеется в виду Петр Воинович Римский-Корсаков (?–1815), владелец имения в Тихвинском узде Новгородской губернии (дед композитора Н. А. Римского-Корсакова), отставной гвардейский секунд-ротмистр.

103

Ляпунов Семен Ефимович, капитан Лейб-гвардии Артиллерийского батальона (1806), командир батарейной графа Аракчеева роты. В 1807 г. получил чин полковника, в декабре 1811 г. назначен командиром 9-й артиллерийской бригады.

104

Козодавлев Осип Петрович (1754–1819), государственный деятель, литератор, переводчик. В начале 1783 г. – советник при директоре Императорской Академии наук, княгине Е. Р. Дашковой. В 1784 г. – директор народных училищ С.-Петербургской губернии, член комиссии об учреждении народных училищ, автор проекта устава русских университетов. В царствование Павла I – обер-прокурор сената, сенатор; при Александре I – член комиссии по пересмотру уголовных дел, в 1810 г. – министр внутренних дел. Один из главных сотрудников Александра I по вопросу об улучшении быта крестьян. В 1809 г. основал официальную газету «Северная Почта», где был и редактором, и сотрудником.

105

Минкина Анастасия Федоровна (?–1825), дочь крестьянина села Грузино, управительница имения А. А. Аракчеева. Одно время была замужем за отставным матросом Шумским.

106

Корсаков Александр Львович, генерал-майор, кавалер ордена Св. Георгия 4-й ст.

107

Уголовное дело об убийстве Анастасии Минкиной описано А. И. Герценом в произведении «Былое и думы».

108

Переговоры между императорами Александром I и Наполеоном I проходили в Эрфурте (Тюрингия) 15.9–2.10.1808. Результаты переговоров зафиксированы в секретной Эрфуртской союзной конвенции (Франция получила время для завершения войны в Испании, Россия добилась присоединения Финляндии).

109

Кушелев Григорий Григорьевич (1754–1833), граф (1799), адмирал (1799), вице-президент Адмиралтейств-коллегии, автор ряда сочинений по организации военно-морского флота. Один из богатейших людей своего времени, получивший огромное приданое за женой – графиней Безбородко.

110

Мария Федоровна (София Доротея Августа Луиза) (1759–1828), императрица Всероссийская (с 1796), супруга великого князя (затем императора) Павла Петровича (с 1776). Дочь герцога Фридриха Евгения Вюртембергского. После гибели мужа целиком посвятила себя благотворительной деятельности, развитию женского образования.

111

Луиза (Августа Вильгельмина Амалия) (1776–1810), супруга короля Фридриха Вильгельма III. Дочь герцога Карла Мекленбург-Стрелицкого.

112

Австрия открыто готовилась к новой военной кампании против Наполеона. Россия, согласно союзному договору с Францией, должна была выступить на ее стороне.

113

Голицын Сергей Федорович (1749–1810), князь, генерал от инфантерии (1797), член Государственного совета (1810). Выпускник Шляхетского корпуса, участник русско-турецких (1768–1774, 1787–1791) войн и Польской кампании 1792–1794 гг. В 1801 г. – Рижский генерал-губернатор и инспектор пехоты Лифляндской инспекции. В 1809 г. назначен командовать корпусом, отправленным в Галицию для совместных действий с французскими войсками против Австрии. Подойдя к австрийской границе, действовал крайне аккуратно: «Я больше боюсь моих союзников, чем моих врагов», – писал он. Вскоре после начала военных действий скоропостижно скончался в Галиции.

114

Кутайсов Александр Иванович (1784–1812), граф (1799), генерал-майор (1806). В 1809 г. – начальник артиллерии корпуса С. Ф. Голицына, участвовал с ним в походе в Галицию.

115

Майор Данненберг в 1809 г. командовал батарейной № 10 артиллерийской ротой. Уволен от службы в 1810 г. подполковником.

116

Левиз Федор Федорович (1767–1824), генерал-лейтенант (1807). В походе в Галицию участвовал в качестве командира 10-й пехотной дивизии.

117

Инзов Иван Никитич (1768–1845), генерал от инфантерии (1828). В 1809–1810 гг. был командиром Киевского гренадерского полка.

118

Суворов Аркадий Александрович (1784–1811), граф Рымникский, генерал-лейтенант, сын великого русского полководца А. В. Суворова.

119

Понятовский Юзеф Антоний (1763–1813), князь, маршал империи (1813). Племянник последнего короля Речи Посполитой С. А. Понятовского. С 1808 г. главнокомандующий Войском Польским. В 1809 г. успешно командовал Польской армией в войне против Австрии. В 1812 г. командовал 5-м армейским (польским) корпусом Великой армии Наполеона.

120

Прендель Виктор Антонович (1766–1852), генерал-майор (1831). Из австрийских дворян. С 1804 г. на российской службе, с чином штабс-капитана определен в Черниговский драгунский полк. В 1805 г. исполнял особые поручения при штабе М. И. Кутузова. В 1809 г. прикомандирован к французским войскам, был в сражениях при Регенбурге, Асперне и Ваграме. В 1810–1812 гг. в качестве военного агента в Дрездене выполнял разведывательные задания во Франции, Италии, Голландии, Австрии и Германии.

121

Ней Мишель (1769–1815), герцог Эльхингенский (1808), князь Москворецкий (1813), маршал империи (1804). В 1809–1811 гг. сражался во главе своего Третьего армейского корпуса в Испании и Португалии.

122

Ховен Егор Федорович, генерал-майор. В 1810 г. – майор конной № 22-го артиллерийской роты. В 1815 г. переведен в Лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду. В 1816–1821 гг. – командир 1-й Лейб-гвардии артиллерийской бригады.

123

Барклай де Толли Михаил Богданович (1757–1818), граф (1813), князь (1815), генерал-фельдмаршал (1814), член Государственного совета (1810). Участвовал в русско-турецкой (1787–1791), русско-шведской (1788–1790) войнах и Польской кампании 1792–1794 гг. В 1800-х гг. участвовал в русско-прусско-французской и русско-шведской войнах. С 18.1.1810 по 24.8.1812 – военный министр Российской империи. В кампанию 1812 года – главнокомандующий 1-й Западной армии. Во время заграничных походов 1813–1815 гг. – главнокомандующий всеми русскими и прусскими армиями.

124

Ермолов Алексей Петрович (1772–1861), генерал от инфантерии (1818), генерал от артиллерии (1837), почетный член Петербургской Академии наук (1818). С мая 1811 г. в чине генерал-майора командовал гвардейской артиллерийской бригадой.

125

Яшвиль (Яшвили) Лев Михайлович (1772 или 1768–1836), князь, генерал от артиллерии (1819). В 1811 г. в чине генерал-майора был начальником артиллерийской бригады 4-й дивизии. За отличие в арьергардных боях начала Отечественной войны 1812 г. произведен в генерал-лейтенанты. В 1813 г. назначен начальником артиллерии действующей армии. В 1816–1832 гг. – начальник артиллерии 1-й армии.

126

Высочайшим приказом от 10.5.1811 Ермолов назначен командиром гвардейской артиллерийской бригады, оставаясь инспектором нескольких конных артиллерийских рот. Высочайшим приказом от 13.11.1811 он назначен также командиром 2-й гвардейской пехотной бригады.

127

С января 1810 г. А. А. Аракчеев возглавлял Департамент военных дел Государственного совета.

128

Вельяминов Алексей Александрович (1785–1838), генерал-лейтенант. Участвовал в войнах 1805, 1810, 1812, 1813–1814 гг. В 1816 г. назначен начальником штаба Отдельного Грузинского (позднее Кавказского) корпуса при А. П. Ермолове. В 1818 г. впервые участвовал в делах против горцев. В 1829 г., командуя 16-й дивизией, участвовал в турецкой войне. В 1831 г. занял пост командующего войсками Кавказской линии и начальника Кавказской области. По его предложению пассивная оборона на Кавказе, рекомендованная Паскевичем, сменилась периодом экспедиций и набегов.

129

Фриш Матвей Карлович (ок. 1785–?), полковник (1813). В 1811 г. – капитан Лейб-гвардии Артиллерийской бригады. В декабре 1811 г. переведен подполковником в 4-ю артиллерийскую бригаду.

130

Корольков Николай Васильевич (ок. 1784–?). В 1811 г. – капитан Лейб-гвардии Артиллерийской бригады. 4.12.1811 переведен подполковником в 13-ю артиллерийскую бригаду. В 1815 г. – полковник, командир 26-й артиллерийской бригады.

131

В это время уже было известно о подготовке Наполеона к вторжению в Россию. Ответную передислокацию своих войск вдоль границы начал император Александр I. В районе Вильно располагалась 1-я Западная армия под командованием генерала от инфантерии М. Б. Барклая де Толли.

132

Александр I прибыл в Вильно 21.4.1812.

133

Горчаков 2-й Михаил Дмитриевич (1793–1861), князь, генерал-адъютант (1830), генерал от артиллерии (1844). В 1807 г. поступил юнкером в гвардейскую артиллерию, с которой участвовал в кампаниях 1812, 1813 и 1814 гг. Участник турецкой войны 1828–1829 гг., Польской кампании 1831 г., подавления Венгерской революции 1848 г., Крымской кампании 1854–1855 гг. В 1856 г. – наместник Царства Польского.

134

Фонвизин Михаил Александрович (1787–1854), генерал-майор (1819). Вступил в службу подпрапорщиком в Лейб-гвардии Измайловский полк в 1803 г. Участник Отечественной войны 1812 года и Заграничных походов 1813–1815 гг. С 1812 г. – адъютант А. П. Ермолова. С 1814 г. – командир 37-го егерского полка. Участник движения декабристов. Приговорен к каторжным работам. В 1853 г. возвратился на родину (с. Марьино Бронницкого уезда Московской губ.).

135

Вероятно, Поздеев Иван Васильевич (?–1820), полковник, командир Гусарского принца Оранского полка. В 1812 г. – поручик 7-й резервной артиллерийской бригады. Адъютантом Ермолова назначен 6.09.1812.

136

Римский-Корсаков Павел Александрович (1785–1812). Штабс-ромистр Кавалергардского полка, убит в Бородинском сражении. А. С. Норов вспоминал: «Погиб добрый друг гвардейских артиллеристов, кавалергардский ротмистр Корсаков, одаренный богатырскою силою, и которого сабля долго пролагала себе широкую дорогу в рядах неприятеля, но картечь пробила его латы».

137

Столыпин Афанасий Алексеевич (1788–1866), штабс-капитан. Предводитель дворянства Саратовской губернии. Дед М. Ю. Лермонтова. В 1812 г. – поручик Лейб-гвардии Артиллерийской бригады.

138

Приказ о переходе на летнюю форму одежды по 1-й Западной армии был отдан 5 мая.

139

Сухозанет 1-й Иван Онуфриевич (1788–1861), генерал от артиллерии (1834), генерал-адъютант (1825). Переведен в Лейб-гвардии Артиллерийский батальон в 1808 г. из 1-го артиллерийского полка и назначен адъютантом к князю Л. М. Яшвилю.

140

Глухов Василий Алексеевич (ок. 1763–?). В 1812 г. – полковник, командир 1-й артиллерийской бригады, с 26.4.1812 – командир батарейной роты № 3 3-й артиллерийской бригады. 13.8.1812 переведен состоящим по артиллерии с назначением командиром парков 2-й линии при Шостенском пороховом заводе, но успел принять участие в сражении при Бородино, в котором был ранен (награжден орденом Св. Анны 2-й степени).

141

Чин полковника И. О. Сухозанет получил за отличие в бою при Чашниках.

142

Сражение при Бауцене состоялось 8–9.5.1813 между Наполеоном и объединенной русско-прусской армией под командованием российского генерала П. Х. Витгенштейна. Закончилось отступлением союзников и заключением перемирия. Русские потеряли ок. 6400 солдат, пруссаки – 5600; французские потери составили 18–20 тыс. чел.

143

Приказом от 26.5.1813.

144

Орден Св. Анны 1-й степени И. О. Сухозанет получил за отличие в сражениях под Дрезденом и Кульмом. За сражение под Лейпцигом награжден золотой саблей «За храбрость» с алмазами.

145

Великая армия Наполеона начала переправу через границу России 12.6.1812.

146

Замечание Ермолова, каким оружием можно победить Наполеона, было сказано по-французски, весь же разговор, а равно и ответ государя на это замечание, происходил на русском языке. – И. Ж.

147

Главный рунд – главный обход караулов в крепости или лагере, производящийся главным дежурным час спустя по наступлении ночи.

148

Рахманов Петр Александрович (?–1813). Математик, военный писатель, издатель «Военного журнала». В 1812 г. – полковник Лейб-гвардии Преображенского полка, адъютант М. Б. Барклая де Толли. 23.6.1812 ранен в арьергардном бою под Кочергишками; убит в сражении под Лейпцигом.

Интересно, что в № 39 «Санкт-Петербургских ведомостей» от 16 мая 1811 г. было помещено следующее объявление:

«Узнал я, что подписка на «Военный журнал», издаваемый Г. Рахмановым, окончилась; почему прошу, желающего уступить полное число № оного за 20 руб. доставить в Московской части, в Грязной улице в доме под № 231, ко мне, л-гв Артиллерийского батальона поручик Жиркевич.

149

Фигнер Николай Самойлович (1787–1813). В начале 1812 г. был поручиком Мариупольского гусарского полка. 19.6.1812 тяжело ранен в арьергардном деле при Козянах. В декабре 1812 года переведен в Лейб-гвардии Гусарский полк. Умер от болезни в Калише.

150

Ожаровский Адам Петрович (1776–1855), граф, генерал от кавалерии (1826), генерал-адъютант (1807). В 1812 г. состоял при Главной квартире 1-й Западной армии.

151

Укрепленный лагерь российской армии располагался к северо-западу от г. Дрисса Витебской губернии (ныне Верхнедвинск Витебской обл. Республики Беларусь). Строительство его началось в апреле 1812 г. согласно стратегическому плану, разработанному советником императора Александра I генералом К. Л. Фулем. 2.7.1812 военный совет, созванный Александром I, принял решение оставить лагерь.

152

13.7.1812 г. под Островно (местечко в Витебской губ.) происходили бои между арьергардом 1-й Западной армии и авангардом Великой армии.

153

Александр I покинул армию в ночь на 7 июля. Через Смоленск он направился в Москву, далее – в С.-Петербург.

154

Гогель Александр Григорьевич (1787–1812). В кампанию 1812 года – командир легкой роты № 2-го.

155

Депрерадович Николай Иванович (1767–1843), генерал от кавалерии (1826), генерал-адъютант (1819). Участник русско-турецкой войны 1787–1791 гг. и военных действий в Польше в 1792 и 1794 гг. Участвовал в заговоре, результатом которого стало убийство императора Павла I. Участник войн с Францией 1805, 1806–1807 гг. В 1812 г. в чине генерал-лейтенанта командовал гвардейской кавалерийской дивизией. Отличился во время заграничных походов 1813–1815 гг. В русско-турецкую войну 1828–1829 гг. командовал гвардейскими частями в действующей армии.

156

Депрерадович получил приказ командира 6-го корпуса Д. С. Дохтурова «сделать поиск к Смоленску» 16 июля.

157

Лейб-гвардии Финляндский полк сформирован в декабре 1806 г. в Стрельне близ С.-Петербурга как Императорский батальон милиции в составе пяти пехотных рот и артиллерийской полуроты. 22.1.1808 за отличие в кампании 1807 г. причислен к Лейб-гвардии и наименован Лейб-гвардии батальоном Императорской милиции. 19.10.1811 назван Лейб-гвардии Финляндским полком. Упразднен в начале 1918 г.

158

Отряд Депрерадовича подошел к Смоленску 18 июля.

159

Неверовский Дмитрий Петрович (1771–1813), генерал-лейтенант (1812). Участвовал в русско-турецкой войне 1787–1791 гг. и в войне с Польшей в 1792–1794 гг. В 1812 г. командовал 27-й пехотной дивизией, оказавшей под Красным упорное сопротивление превосходящим силам конницы Мюрата. Наполеон не смог отрезать русские войска от Смоленска и зайти им в тыл, о чем сообщал П. И. Багратион: «Нельзя довольно похвалить храбрости и твердости, с какою дивизия, совершенно новая, дралась против чрезмерно превосходных сил неприятельских». Скончался в результате ранения, полученного в сражении под Лейпцигом.

160

Багратион Петр Иванович (1769–1812), князь, генерал от инфантерии (1809). Участвовал в русско-турецкой войне 1787–1791 гг., в Итальянском и Швейцарском походах Суворова. В войнах с Францией 1805, 1806–1807 гг. командовал арьергардом русской армии. В русско-турецкой войне 1806–1812 гг. – главнокомандующий Молдавской армией. 16.3.1812 г. назначен главнокомандующим 2-й Западной армией. Скончался в результате ранения, полученного в сражении при Бородино.

161

Главные силы 1-й и 2-й армий соединились под Смоленском 20–22.7.1812.

162

Встреча М. Б. Барклая де Толли и П. И. Багратиона произошла 21 июля.

163

Полиция учреждалась в армии во время походов и предназначалась для обеспечения порядка в обозе и на квартирах армии. Состояла из обер-полицмейстеров, полицмейстеров, гевальдигеров, обозных и пр.

164

Мекленбург-Шверинский Карл Август Христиан (1782–1833), принц (с 1817 – герцог), генерал-лейтенант (1812). На российской службе с 1798 г. В 1806–1807 гг. сражался с французами в Польше и Восточной Пруссии. Участник русско-турецкой войны 1806–1812 гг. В Отечественной войне 1812 года командовал 2-й гренадерской дивизией. Участвовал в заграничных походах 1813–1815 гг. После окончания военных действий с Францией уволился с русской службы.

165

Вероятно, Нилус Богдан Богданович, подполковник и командир батарейной роты № 30 2-й резервной артиллерийской бригады.

166

Смоленская икона Божией Матери (Одигитрия) – одна из святынь русской православной церкви. По преданию, написана евангелистом Лукой. В Смоленск была передана великим князем киевским Владимиром Мономахом. 5.8.1812 г. икона была вынесена из смоленского Георгиевского храма на Покровскую гору, где перед ней всю ночь совершался молебен. Позднее сопровождала русские войска. Накануне Бородинского сражения перед этой иконой молилось русское воинство «об одолении иноплеменных». Перед занятием Москвы французами была отправлена в Ярославль. После окончания Отечественной войны 1812 года (в декабре) икона была торжественно перенесена в Смоленск, где и установлена вновь в кафедральном соборе.

167

Образ этот был теперь у нас в резерве, при роте Нилуса, при ко торой он и находился в течение всего похода до возвращения в Смоленск. Пророчество это, переданное мне Эйлером 3 августа, на позиции под Смоленском, действительно сбылось, ибо Смоленск занят обратно 3 ноября, и образ этого именно числа, внесен опять на Смоленскую стену. – И. Ж.

168

Раевский Николай Николаевич (1771–1829), генерал от кавалерии (1813). Участвовал в войнах с Турцией (1788–1790), Польшей (1792–1794) и в Персидском походе 1796 г., в войнах с Францией 1805 г., 1806–1807 гг., русско-шведской (1808–1809), русско-турецкой (1806–1812) войнах. В Отечественную войну 1812 года командовал 7-м пехотным корпусом, успешно противостоявшим превосходящим силам противника в Смоленском сражении 4.8.1812. Отличился при Бородино. Участвовал в заграничных походах 1813–1814 гг. После войны командовал корпусом на юге России, с 1824 г. в отставке.

169

Фельдъегерь – специальный военный агент для доставки правительственной корреспонденции.

170

Жюно Жан Андош (1771–1813), герцог д’Абрантес (1807), французский дивизионный генерал (1801). В кампанию 1812 г. – командир 8-го армейского корпуса Великой армии. Под Смоленском заблудился, во время описываемого боя при Валутиной Горе бездействовал, за что едва не лишился командования.

171

Исаев 2-й и Исаев 4-й – командиры донских казачьих полков, но находились они первый – в Финляндии, последний – в Дунайской армии. Скорее всего, здесь был полк Карпова 2-го.

172

Валутина гора – деревня Смоленского уезда той же губ., где 7.8.1812 трехтысячный отряд под командованием генерала П. А. Тучкова сдерживал натиск французской пехоты, стремившейся вновь разделить русские 1-ю и 2-ю Западные армии, отступавшие от Смоленска.

173

Толь Карл Федорович (1777–1842), граф (1829), генерал от инфантерии (1826), генерал-адъютант (1823), член Государственного совета (1830). Окончил Сухопутный кадетский корпус (1796). Принимал участие в Швейцарском походе Суворова 1799, в войнах с Францией (1805) и Турцией (1806–1809). С 1810 г. в свите императора по квартирмейстерской части. В кампанию 1812 г. в чине полковника был прикомандирован к 1-й Западной армии и назначен на должность генерал-квартирмейстера. С декабря 1812 г. – генерал-квартирмейстер Главного штаба при Александре I. Участвовал в заграничных походах в 1813–1814 гг. С декабря 1815 г. – генерал-квартирмейстер Главного штаба, с 1823 г. – начальник штаба 1-й армии. Во время русско-турецкой войны (1828–1829) гг. – начальник штаба действующей армии.

174

В то время ремни, поддерживающие ранцы, белились и сходились крест-накрест на груди у солдат.

175

Дохтуров Дмитрий Сергеевич (1759–1816), генерал от инфантерии (1810). Участник войн со Швецией (1788–1790) и с Францией (1805, 1806–1807, 1812, 1813–1814). В 1812 г. командовал 6-м пехотным корпусом 1-й Западной армии. При Бородино в начале сражения корпус Дохтурова находился в центре русских позиций. После ранения генерала Багратиона принял командование 2-й Западной армией и стойко удерживал позиции за Семеновским оврагом. Вернувшись из заграничных походов, вышел в отставку.

Дохтуров Николай Михайлович (1788–1865), племянник Дмитрия Сергеевича Дохтурова, генерал от кавалерии (1857), сенатор (1846). В 1812 г. – подпоручик Лейб-гвардии Семеновского полка, адъютант генерал-адъютанта Е. Ф. Комаровского. В сражении при Бородино состоял при главнокомандующем М. И. Голенищеве-Кутузове.

176

Ваксмут Андрей Яковлевич (1791–1849), генерал-лейтенант. В 1812 г. – подпоручик Лейб-гвардии Артиллерийской бригады.

177

Лодыгин (Лодыгин) Николай Иванович (ок. 1788–после 1844), генерал-майор, воронежский военный губернатор (1836–1841). В 1812 г. – штабс-капитан Лейб-гвардии Артиллерийской бригады. В 1813 г. был последовательно произведен в капитаны (апрель) и полковники (декабрь).

178

В сражении при Бородино русские армии потеряли более 40 тыс. чел. убитыми и ранеными. Среди них 27 генералов. Французы также потеряли убитыми и ранеными более 40 тыс. чел., среди них – 49 генералов и один маршал.

179

Посников Федор Николаевич (1784–1841), генерал-майор (1813). В 1812 г. – полковник, командир 1-го батальона Лейб-гвардии Семеновского полка. С 20 августа, по причине болезни полкового командира, командовал Лейб-гвардии Семеновским полком. В 1813 г. назначен шефом Малороссийского гренадерского полка. Участник кампаний против Наполеона в 1805–1814 гг.

180

Имеется в виду сражение, состоявшееся 6 октября между русскими армиями и авангардом французских войск под командованием маршала Иоахима Мюрата на реке Чернишне в районе села Тарутино. Предпринятое по инициативе русского командования, сражение было выиграно и ускорило выход Наполеона из Москвы.

181

Багговут Карл Федорович (1761–1812), генерал-лейтенант (1807). На русской службе с 1779 г. Участник русско-турецкой войны 1789–1791 гг., Польской кампании 1792–1794 гг., войнах с Францией (1805, 1806–1807), со Швецией (1808–1809). В кампанию 1812 г. командовал 2-м пехотным корпусом 1-й Западной армии. В Тарутинском сражении командовал колонной из двух корпусов. В начале боя возглавлял передовые полки, был убит одним из первых выстрелов французской артиллерии. В рескрипте вдове Багговута император Александр I писал: «Я потерял в нем храброго военачальника, полезного отечеству».

182

Мюрат Иоахим (1767–1815), король Неаполя и Обеих Сицилий (1808), маршал империи (1804). Женат на Каролине Бонапарт (родной сестре Наполеона) (с 1800). За любовь к пышным костюмам и внешним эффектам современники называли его «театральным королем».

183

Коновницын Петр Петрович (1764–1822), граф (с 1819), генерал от инфантерии (1817), генерал-адъютант (1812), член Государственного совета (1819). В 1810–1811 гг. командовал дивизией, охранявшей Балтийское побережье. В Отечественную войну 1812 года генерал-лейтенант, начальник 3-й пехотной дивизии. С 4 сентября назначен дежурным генералом при М. И. Кутузове. В заграничном походе командовал гренадерским корпусом. Пользовался любовью и уважением солдат. С 1814 г. – военный министр. С 1819 г. начальник военно-учебных заведений и директор Царскосельского лицея.

184

Кайсаров Паисий Сергеевич (1783–1844), генерал от инфантерии (1833). С 1805 г. – адъютант генерала М. И. Кутузова, с которым участвовал в кампании против Франции 1805 г. Во время войны с Турцией в 1811–1812 гг. руководил канцелярией Кутузова, а затем состоял при нем же секретарем мирного конгресса в Бухаресте. В кампанию 1812 г. в чине полковника состоял при штабе М. И. Кутузова дежурным генералом. Участвовал в заграничных походах 1813–1815 гг., где проявил себя талантливым разведчиком. Отличился при подавлении польского восстания в 1831 г. С 1842 г. в отставке.

185

Сражение за Малоярославец началось около 6 часов утра 12 октября, продолжалось до темноты. Город 8 раз переходил из рук в руки. Общая численность участвовавших войск достигала 50 тыс. чел. с обеих сторон. Потери у русских и у французов составили примерно по 7 тыс. чел. Сожженный город удержали французы, но дорога на Калугу была перекрыта русскими войсками. В результате, Наполеон был вынужден прекратить движение на юг России и отступить на разоренную еще на первом этапе войны Старую Смоленскую дорогу.

186

Кашкаров Николай Иванович (ок. 1784–?). В 1812 г. – подпоручик Лейб-гвардии Семеновского полка, батальонный адъютант. На 1819 г. – штабс-капитан.

187

В октябре 1812 г. в Париже отставной бригадный генерал граф Клод Франсуа Мале попытался организовать переворот, объявив о смерти Наполеона. Был разоблачен, схвачен и расстрелян. Наполеон узнал о заговоре 6.11.1812 в Смоленске, после чего принял решение покинуть армию, чтобы скорее вернуться в Париж.

188

Буйницкий Иосиф Федорович (ок. 1790–?). В 1812 г. – прапорщик Лейб-гвардии Семеновского полка. Майор Северского конно-егерского полка (1817).

189

Вюртембергский Александр Фридрих Карл (1771–1833), принц, генерал от кавалерии (1800). В рядах австрийской армии участвовал в войнах с Францией в 1794–1799 гг., на российской службе с 1800 г. В 1811 г. – белорусский военный губернатор. В кампанию 1812 года состоял при штабе главнокомандующего. Участвовал в заграничных походах. После наполеоновских войн – по-прежнему белорусский военный губернатор.

190

Опперман Карл Иванович (1766–1831), граф (1829), генерал-инженер (1823), почетный член Петербургской Академии наук (1829), член Государственного совета (1827). Из дворянского рода герцогства Гессен-Дармштадт. В 1783 г. вступил на русскую службу. Участник русско-шведской войны 1789–1790 гг. и подавления польского восстания в 1794 г. Руководил работами по укреплению обороноспособности приграничных русских крепостей. В 1810 г. создал в Петербурге школу инженерных кондукторов (в 1819 преобразована в Главное инженерное училище). С 28.2.1812 г. – директор Инженерного департамента Военного министерства. В мае-сентябре 1812 г. инспектировал пограничные крепости. С начала октября 1812 г. состоял при Главной квартире, участвовал в заграничных походах 1813–1815 гг.

191

Лавров Николай Иванович (1761–1813), генерал-лейтенант (1811). Участник русско-турецкой (1787–1791) и русско-польской (1792–1794) войн, Итальянского и Швейцарского походов А. В. Суворова 1799 г., а также кампаний против французов 1806–1807 гг. В Отечественную войну 1812 года командовал 5-м пехотным корпусом. Находился в сражениях при Бородино, Малоярославце и Красном. Скончался от болезни.

192

Платов Матвей Иванович (1753–1818), граф (1812), генерал от кавалерии (1809). Участник русско-турецких войн (1768–1774, 1787–1791). В 1806–1807 гг. участвовал в войне с Францией, в 1807–1809 – с Турцией. В кампанию 1812 года командовал летучим казачьим корпусом, входившим в состав 1-й Западной армии. В 1-й период войны его части составляли арьергард 2-й Западной армии, который вел успешные бои под Миром, Романовым, Иньковом. Отличился при Бородино. В сентябре получил под свое командование летучий казачий корпус из донских ополченский полков, сражавшихся под Малоярославецм, при Вязьме, Духовщине, под Смоленском, Красном, при Березине. В заграничных походах 1813–1815 гг. командовал казачьим корпусом.

193

За взятие Измаила в декабре 1790 г. М. И. Кутузов награжден чином генерал-поручика и орденом Св. Георгия 3-го класса.

194

Императрица Екатерина II.

195

Озеров Владислав Александрович (1769–1816), литератор. Автор драматических пьес «Ярополк и Олег» («Смерть Олега Древлянского»), «Эдип в Афинах», «Фингал», «Поликсена». Историки театра считают В. А. Озерова преобразователем русской трагедии и заслуги его сравнивают с заслугами Карамзина, как преобразователя русского прозаического языка. Трагедия В. А. Озерова «Дмитрий Донской» была написана в 1807 г., когда стали ясны планы Наполеона относительно России. Трагедия отвечала патриотическим настроениям публики, что во многом определило ее ошеломляющий успех.

196

Сеславин Александр Никитич (1780–1858), генерал-майор (1813). Участвовал в войнах с Францией 1805–1807 гг. и Турцией 1806–1812 гг. В начале кампании 1812 г. – адъютант военного министра М. Б. Барклая де Толли в чине капитана. С 30.9.1812 командовал армейским партизанским отрядом, действовавшим на Боровской дороге. При преследовании отступавшего неприятеля участвовал в боях при Вязьме, у Ляхова, Борисова, Вильно. 30.10.1812 произведен в полковники и назначен командиром Сумского гусарского полка. Участвовал в заграничных походах 1813–1815 гг. В 1820 г. вышел в отставку.

197

Крылов Иван Андреевич (1768 или 1769–1844), литератор. Первую книгу басен выпустил в 1809 году. Крылов стал героем многочисленных анекдотов и легенд и, прозванный «дедушкой Крыловым», слился в сознании современников со своими баснями, которые В. А. Жуковский охарактеризовал как «поэтические уроки мудрости».

198

Кутузов пересказал басню И. А. Крылова «Волк на псарне», написанную в октябре 1812 г.

199

Михайловский-Данилевский Александр Иванович (1790–1848), военный историк, генерал-лейтенант (1835), флигель-адъютант (1816), член Российской академии наук (1841). С началом кампании 1812 г. вступил в С.-Петербургское ополчение, определен адъютантом к М. И. Кутузову, состоял при нем всю кампанию, занимался составлением журналов военных действий, иностранной перепиской. Участвовал в заграничных походах 1813–1814 гг., русско-турецкой войне 1828–1829 гг. С 1835 г. – сенатор и председатель военно-цензурного комитета; с 1839 г. – член Военного совета. С лета 1831 г. по повелению императора Николая I занимался изучением архивных материалов эпохи наполеоновских войн, на их основе в 1830–1840-х гг. создал цикл трудов о войнах России в 1805–1815 гг.: «Описание похода во Францию в 1814 г.», «Описание Отечественной войны в 1812 г.» (у Жиркевича – «История войны 1812 года»), «Описание войны 1813 г.» и др.

200

Магазин (от арабского махазин – склад, амбар) – склад (продовольственный, фуражный, аптечный); форштадт – предместье (с нем.).

201

«О прощении жителей от Польши присоединенных областей, участвовавших с французами в войне против России». Навлекшие на себя «праведный гнев» государя жители приграничных губерний, которые «устрашась насилия и принуждения, или мечтая спасти имущества свои от разорения и грабительства, вступали в налагаемые от него [неприятеля. – Ред. ] звания и должности», так же, как и сражавшиеся против русских с оружием в руках, но возвратившиеся к месту жительства после изгнания французов, получали «общее и частное прощение, предая все прошедшее вечному забвению и глубокому молчанию, и запрещая впредь чинить какое-либо по делам сим притяжание…».

202

Зварковский Николай Акимович (Екимович) (1787–1847). Генерал-лейтенант, председатель артиллерийского ученого комитета, начальник артиллерийского отдела Генерального штаба. В 1812 г. – подпоручик Лейб-гвардии Артиллерийской бригады.

203

Шпензер – короткая охотничья куртка в обтяжку.

204

Ошмяны – уездный город Виленской губернии, в районе которого 23–26.11.1812 происходили бои между отрядами Великой армии с одной стороны и русскими партизанскими отрядами и регулярными войсками с другой.

205

Город Вильно был освобожден русскими войсками 28.11.1812.

206

Орден представлял из себя красный эмалевый крест с расширяющимися концами, с черной эмалевой каймой. Как дополнительное отличие к ордену 4-й степени, полученному за военные подвиги, присоединялся бант из орденской ленты (из трех равных по ширине полос: двух черных и красной).

207

Стахович Пармен Иванович (ок. 1793–после 1849), флигель-адъютант. В 1813 г. – подпоручик Лейб-гвардии Артиллерийской бригады. В 1834–1841 гг. – командир Лейб-гвардии 1-й Артиллерийской бригады.

208

Гове Александр Петрович (1764–после 1834), генерал-майор (1813). Участвовал в войнах с турками в 1789–1791 гг. и с поляками в 1794 г. Находился в действующей армии в кампаниях 1805, 1806–1807 гг. В 1810 г. – член Провиантской экспедиции Военного министерства. В 1812 г. после начала военных действий командирован в 1-ю Западную армию, при которой до 20.2.1813 состоял в должности полевого генерал-провиантмейстера и находился при Главной квартире в походах 1813–1814 гг. С 1834 г. – в отставке.

209

Коцебу Август Фридрих Фердинанд фон (1761–1819), немецкий драматург и романист. В 1781–1790 гг. служил секретарем С.-Петербургского генерал-губернатора. В 1798–1800 гг. – директор придворного театра в Вене, в 1801 г. – директор немецкого театра в С.-Петербурге. На русский язык в начале XIX в. было переведено свыше двадцати пьес А. Коцебу и повесть «Опасный заклад». От имени Коцебу образовано обозначение низкопробной драматургии, засилье которой на русской сцене в первой четверти XIX века вызывало протесты сатириков и критиков, – «коцебятина».

210

Городок Люцен располагался в 20 км к юго-западу от Лейпцига на западной окраине Саксонии. 20.4.1813 здесь произошло сражение между Наполеоном и объединенной русско-прусской армией под командованием генерала Витгенштейна. В немецкой истории известно как сражение при Гроссгершен по названию деревни на месте битвы. В результате сражения русско-прусская армия вынуждена была отступить за Эльбу. Саксония вновь подчинилась Наполеону.

211

Тормасов Александр Петрович (1752–1819), граф (1816), генерал от кавалерии (1801), член Государственного совета (1811). С 1772 г. на военной службе. В 1803–1808 гг. – киевский и рижский генерал-губернатор, затем главнокомандующий в Грузии и на Кавказской линии. С 15.3.1812 главнокомандующий 3-й Обсервационной армией. Под его руководством была одержана первая победа над неприятелем в кампанию 1812 года – под Кобриным. В кампанию 1813 г. находился в сражении под Люценом. Весной 1813 г. во время болезни М. И. Кутузова исполнял обязанности главнокомандующего русской армией. С 1814 г. – главнокомандующий в Москве, многое сделал для восстановления Москвы после пожаров.

212

Витгенштейн Петр Христианович (1768–1843), граф, светлейший князь (с 1836), генерал-фельдмаршал (1826). Службу начал в 1781 г. в Л.-гв. Семеновском полку. В кампанию 1812 г. командовал 1-м отдельным пехотным корпусом, с которым прикрывал петербургское направление. 6.10.1813 части под его командованием взяли Берлин. После смерти Кутузова 13.4.1813 занял пост главнокомандующего, но после неудач российской армии при Люцене (за это сражение получил орден Св. Андрея Первозванного) и Бауцене был заменен М. Б. Барклаем де Толли. По отзывам современников, был честным и гуманным военачальником. С 1829 г. в отставке.

213

Густав II Адольф (1594–1632), именовавшийся Северным Львом, шведский король (1611–1632), видный военный реформатор, полководец. Наиболее знаменитые победы одержал в среднеевропейской тридцатилетней войне (1618–1648) между австрийскими и испанскими Габсбургами, католическими князьями Германии и папством с одной стороны, и протестантскими князьями Германии, Данией, Швецией, Голландией и Францией – с другой. Погиб в решающем и победоносном для Швеции сражении при Люцене 6.11.1632.

214

Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов скончался 16.4.1813 в Силезском городке Бунцлау. После бальзамирования тело и сердце Кутузова были доставлены в С.-Петербург и 13.6.1813 торжественно захоронены в Казанском соборе.

215

Городок Бауцен находился в 40 км восточнее Дрездена. Здесь 8–9.5.1813 произошло сражение между Наполеоном и объединенной русско-прусской армией под командованием генерала Витгенштейна. Закончилось отступлением союзников в Силезию. 23.5.1813 между Наполеоном и союзными войсками было заключено перемирие, продолжавшееся до 29.7.1813.

216

Бибиков Гавриил Гаврилович (1785–после 1843), тайный советник, гофмейстер, камергер (1825). В 1813 г. – поручик Лейб-гвардии Семеновского полка.

217

Тиман 1-й Андрей Иванович (ок. 1790–1814). Поручик Лейб-гвардии Артиллерийской бригады; бригадный адъютант.

218

Гаубица – орудие для метания камней (первоначально), позднее – артиллерийское орудие, способное вести навесную стрельбу как по видимым, так и по невидимым целям, т. е. с закрытой огневой позиции. В российской артиллерии качествами гаубицы обладал единорог.

219

Марков Александр Иванович (1781–1844), генерал-майор (1814). В 1813 г. – подполковник, командир конно-артиллерийской № 23-го роты 1-й запасной артиллерийской бригады. За отличие при Бауцене награжден орденом Св. Георгия 4-й ст.

220

Редан (редант) – открытое с тыла полевое укрепление, состоявшее из двух фасов, расположенных в виде исходящего угла (60–120°), вершина которого направлена в сторону противника. Разновидность редана – флешь.

221

Костенецкий Василий Григорьевич (1768 или 1769 или 1772–1831), генерал-лейтенант (1826). Участвовал в русско-турецкой войне 1787–1791 гг., отличился в кампаниях 1805, 1806–1807 гг. В Отечественную войну 1812 года в чине генерал-майора командовал артиллерией 6-го пехотного корпуса, отличился при обороне Смоленска, в Бородинском сражении, в котором после гибели генерала А. И. Кутайсова исполнял его обязанности и командовал всей артиллерией. В 1813–1814 гг. командовал артиллерией различных корпусов, находился во всех основных сражениях, несколько раз был ранен.

222

Пирх Георг Дубислав Людвиг фон (1763–1838), прусский генерал-лейтенант. В начале 1813 г. полковник, командир Верхнесилезской бригады. Участвовал в сражении при Бауцене. Произведен в генерал-майоры (1813).

223

7.5.1813 при Кенигсварте войска под командованием М. Б. Барклая де Толли разбили итальянскую дивизию Пейри.

224

Либштейн Андрей Иванович, в 1813 г. – подполковник (а не полковник, как у Жиркевича) 18-й артиллерийской бригады.

225

Перемирие было заключено 23.5.1813 в Пойшвице на 6 недель, затем продлено еще на 3 недели, до 29.7.1813. Одновременно, при посредничестве Австрии, завязаны были мирные переговоры. Обе стороны стремились лишь выиграть время и поспешно производили новые формирования. 30.7.1813 австрийский министр иностранных дел Меттерних, извещая французов о конце перемирия, заявил о вступлении Австрии в войну на стороне союзников. Позднее к антифранцузской коалиции присоединилась и Швеция.

226

14–15.8.1813 под Дрезденом произошла битва между союзной Богемской (русские, австрийцы и пруссаки) и наполеоновской армиями. Армией союзников командовал фельдмаршал К. Шварценберг. Несмотря на численное превосходство и отчаянную храбрость российских войск, сражение закончилось победой Наполеона. Из-за сильного дождя, мешавшего стрельбе, битва велась, в основном, холодным оружием.

227

Рот Логгин Осипович (1790–1851), генерал от инфантерии (1828). Из французских дворян, принят на российскую службу в 1797 г. с корпусом принца Конде. Участвовал в кампаниях против Франции 1805, 1806–1807 гг. и русско-турецкой войне в 1808–1812 гг. В кампанию 1812 г. находился в 1-м отдельном пехотном корпусе. За отличия 3.1.1813 произведен в генерал-майоры. В кампанию 1813 г. участвовал в сражениях под Люценом, Бауценом, Пирной и Дрезденом. Отличился в кампании 1814–1815 гг. В войне с турками, в 1829 г., командовал 5-м пехотным корпусом. В 1831 г. участвовал в подавлении польского восстания.

228

Вероятно, имеется в виду Тимофеев Павел Петрович (ок. 1770–1815). Подполковник, командир легкой роты № 4-го 11-й артиллерийской бригады.

229

После поражения под Дрезденом расстроенные войска союзников, потеряв до 25 тыс. солдат и 40 орудий, отступали тремя колоннами от Дрездена на юг через долины Рудных гор в сторону Богемии (ныне Чехия). Колонна русских войск отступала на Теплиц через Диппольдисвальде и Альтенберг.

230

Таубе Карл Карлович (ок. 1776–?), полковник (1812), командир Лейб-гвардии Артиллерийской бригады (1815). С ноября 1812 г. командовал 1-й артиллерийской бригадой.

231

17–18.8.1813 близ населенного пункта Кульм (ныне Хлумец в Чехии) произошло сражение между союзными войсками, входящими в состав Богемской армии, и французским корпусом генерала Вандама. Перед Вандамом была поставлена задача захватить г. Теплиц и запереть союзников в горах. Оказавшийся на дороге от Дрездена к Теплицу русский корпус генерала А. И. Остермана-Толстого преградил путь французам. Бой закончился полным разгромом корпуса Вандама. Кульмская победа не позволила Наполеону развить успех Дрезденского сражения и сохранила готовую уже распасться коалицию. Русские участники битвы были награждены специальной наградой прусского короля – Кульмским крестом.

232

Вандам Доменик Жозеф Рене (1770–1830), граф Унзебургский (1808), французский дивизионный генерал (1799). В кампанию 1812 г. – помощник командующего 8-м (вестфальским) армейским корпусом Великой армии (до 25.7.1812). В 1813 г. командовал 32-м военным округом, с 1.7.1813–1-м армейским корпусом. В сражении под Кульмом взят в плен казаками В. Д. Иловайского.

233

Вильсон Роберт Томас (1777–1849), сэр, барон Священной Римской империи (1800), английский военный и политический деятель, генерал армии (1841). В 1812 г. был британским представителем при штабе М. И. Кутузова. В кампанию 1813 г. выполнял различные поручения союзного командования, инспектировал германские крепости, участвовал во всех крупных сражениях. 7.9.1813 назначен британским представителем при австрийской армии.

234

Остерман-Толстой Александр Иванович (1771–1857), граф, генерал от инфантерии (1817), генерал-адъютант (1814). Службу начал в 1788 прапорщиком. Участник русско-турецкой войны 1787–1791 гг., кампаний против Франции 1805, 1806–1807 гг. С 1.7.1812 командовал 4-м пехотным корпусом. В 1813 г. при Бауцене тяжело ранен в плечо. С 14.8.1813 командовал гвардейским корпусом. В сражении при Кульме ему оторвало ядром левую руку (за отличие удостоен ордена Св. Георгия 2-го класса). В отставке с 1826 г. Покинул Россию в 1836 г.

235

Моро Жан Виктор (1763–1813), дивизионный генерал (1794) французской армии. Выдвинулся во время революционных войн 1792–1794 гг. Командовал Рейнской армией (1799–1800). Отрицательно относился к Наполеону и был замешан в заговоре против него. Демонстративно отказался принимать орден Почетного Легиона. В 1804 г. по необоснованному обвинению был арестован, но вскоре ему разрешили уехать в Америку. В 1813 г. по приглашению Александра I вернулся в Европу и назначен советником при Главной квартире союзных армий. Во время сражения при Дрездене ему ядром оторвало обе ноги. Скончался и похоронен в С.-Петербурге.

236

Кучковский Фома Карпович (Корнеевич) (1786–1843), действительный статский советник, президент виленской медико-хирургической академии (1835–1840). В 1812 г. – штаб-лекарь Лейб-гвардии Артиллерийской бригады.

237

Русский художник Василий Кондратьевич Сазонов написал картину, изображающую Остермана-Толстого во время хирургической операции, произведенной над ним на поле битвы под Кульмом.

238

Меншиков Александр Сергеевич (1787–1869), князь, генерал-адъютант (1817), адмирал (1833), член Государственного совета (1830). На военной службе с 1809 г. В 1811 г. стал флигель-адъютантом Александра I, постоянно находясь в свите императора, сопровождал его в заграничных походах русской армии. С 1827 г. был начальником Главного морского штаба и членом кабинета министров. В 1855–1856 гг. был генерал-губернатором Кронштадта, затем ушел в отставку.

239

За проявленную в сражении под Кульмом храбрость король Пруссии наградил Остермана-Толстого Большим прусским Железным крестом, наградой, которая за всю свою историю вручалась только семь раз. В Государственном историческом музее хранится кубок, поднесенный «храброму Остерману от чешских женщин в память о Кульме 17 августа 1813 года».

После ранения Остермана-Толстого командование принял А. П. Ермолов. В дальнейшем генералы спорили, кому из них принадлежит решающая роль в победе.

240

Сипягин Николай Мартемьянович (1783 или 1785–1828), генерал-лейтенант (1826), генерал-адъютант (1814). Участвовал в кампаниях против Наполеона 1805, 1806–1807 гг. В кампанию 1812 г. в чине штабс-капитана и звании флигель-адъютанта состоял при великом князе Константине Павловиче, затем – при генерале П. И. Багратионе. В 1813 г. отличился в ряде авангардных и арьергардных дел. С 20.5.1813 исполнял должность начальника штаба резервных войск, отличился в сражениях при Дрездене, Кульме, Теплице. 15.9.1813 произведен в генерал-майоры. 28.3.1827 назначен Тифлисским военным губернатором. В боях с персидскими войсками командовал отдельным отрядом. В 1828 г. участвовал в войне с турками.

241

Шварценберг Карл Филипп фон (1771–1820), князь, герцог фон Крумау, австрийский государственный и военный деятель, фельдмаршал (1812). В русскую кампанию 1812 года командовал Австрийским вспомогательным корпусом Великой армии. После вступления Австрии в войну с Наполеоном стал командующим Богемской армией и главнокомандующим всеми вооруженными силами союзников.

242

Вильгельм I (1797–1888), король Пруссии (с 1861), первый император (кайзер) объединенной Германской империи (Второго Рейха) (с 1871). Второй сын короля Фридриха Вильгельма III. Служил в армии с 1814 г. и был, по отзывам, храбрым солдатом. 3.8.1813 награжден орденом Св. Георгия 4-го класса.

243

Эртель Федор Федорович (1768–1825), генерал от инфантерии (1823). В чине генерал-майора в 1798–1799 гг. – обер-полицмейстер Москвы. С сентября 1802 по февраль 1807 г. – обер-полицмейстер С.-Петербурга. В декабре 1812 г. назначен генерал-полицмейстером всех российских действующих армий. За усердие награжден орденом Св. Александра Невского.

244

Имеется в виду Елизавета Алексеевна (Луиза Мария Августа Баденская) (1779–1826), российская императрица (с 1801), супруга императора Александра I (с 1793).

245

Сражение под Лейпцигом (известное также как Битва народов), произошло 4–7.10.1813 на территории Саксонии. В первый день сражения Наполеон удачно атаковал, но под давлением превосходящих сил союзных армий России, Австрии, Пруссии и Швеции вынужден был отступить к Лейпцигу. 7.10.1813 Наполеон с большими потерями начал отступление во Францию. Сражение завершило кампанию 1813 г., открыв союзникам прямую дорогу во Францию.

246

Тиман 2-й Александр Иванович (ок. 1791–?). В 1813 г. – поручик Лейб-гвардии Артиллерийской бригады. В 1818 г. – полковник.

247

Ярошевицкий Леонтий Федорович (ок. 1787–?). В 1813 г. – поручик Лейб-гвардии Артиллерийской бригады. В 1814 г. произведен в штабс-капитаны и капитаны. В декабре 1815 г. переведен в 18-ю артиллерийскую бригаду без повышения чина (капитаном). Подполковник (1816).

248

Голицын Александр Сергеевич (1789–1858), князь, генерал-майор (1854), калишский военный начальник (военный губернатор) и пограничный комиссар с Пруссией. Писатель. В 1813 г. – штабс-капитан Лейб-гвардии Семеновского полка, адъютант Л. Л. Беннигсена. В 1849–1854 гг. – начальник портового города Ейска.

249

В разгар боя 6 октября вся саксонская дивизия (3 тысячи человек при 19 орудиях), сражавшаяся в рядах наполеоновских войск, перешла на сторону союзников. Чуть позже то же совершили вюртембергские и баденские части.

250

Фридрих Август III (1750–1827), курфюрст саксонский, король Саксонии (с 1806) под именем Фридрих Август I, герцог варшавский (1807–1815).

251

Вероятно, имеется в виду Панкратьев Владимир Петрович. Переведен в Лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду из 1-й артиллерийской бригады в январе 1814 г., подпоручик. 6.11.1815 переведен в Лейб-гвардии Драгунский полк с назначением адъютантом генерала от кавалерии Винценгероде.

252

Попов Павел Васильевич (ок. 1794–1839), генерал-майор (1828). В начале 1814 г. из прапорщиков 2-й резервной артиллерийской бригады переведен в Лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду. Адъютант А. П. Ермолова (с 1816 г.).

253

Похвиснев Дмитрий Васильевич. В начале 1814 г. из прапорщиков 26-й артиллерийской бригады переведен в Лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду. В 1815 г. – поручик.

254

Сумароков Сергей Павлович (1793–1875), граф (с 1856), генерал-адъютант (1834), генерал от артиллерии (1851). Службу начала в 1809 г. юнкером в гвардейской артиллерии. Участник Отечественной войны 1812 года, заграничных походов 1813–1815 гг., русско-турецкой войны 1828–1829 гг., польской кампании 1831 г. позднее много трудился над усовершенствованием русской артиллерии.

255

Дунин-Барковский Дмитрий Андреевич (1793–1836). В 1813 г. – подпоручик Лейб-гвардии Артиллерийской бригады; будучи уволенным в отпуск по болезни в декабре 1813 г., в армию не возвратился. Уволен от службы за болезнью в 1816 г. штабс-капитаном. Городницкий (Черниговской губернии) уездный предводитель дворянства (1822–1825, 1827–1829).

256

Дивов Николай Андрианович (1781–1869), генерал-майор. В 1811 г. – прапорщик Лейб-гвардии артиллерийской бригады. В 1812 г. в сражении при Бородино – ординарец А. И. Кутайсова потом – А. П. Ермолова. В 1823 г. – петербургский вице-губернатор, затем – шталмейстер двора великого князя Михаила Павловича.

257

Серебряная медаль «В память Отечественной войны 1812 года» учреждена 5.2.1813 приказом императора Александра I войскам, данным в Клодова (Польша). Награждались все воинские чины армии и ополчения, принимавшие участие в боевых действиях против неприятеля до 1.1.1813, а также медицинские чины и священники, непосредственно принимавшие участие в сражениях, по именным спискам, утвержденным императором. Носили медаль в петлице (на груди) на ленте ордена Св. Андрея Первозванного. Всего на С.-Петербургском монетном дворе было изготовлено 260 тыс. шт. (до 1816 г.).

258

Кантонир-квартиры – вид квартирного расположения войск. Армия располагалась на кантонир-квартиры в случае отсутствия угрозы нападения противника. Как и при расположении растянутого лагеря, фланги и центр прикрывались большим числом войск. Для каждого соединения назначались свои сборные места, на удобной для сражения позиции выделялось главное сборное место всей группировки войск. Каждая кантонир-квартира имела свою систему охранения.

259

Маркграфиня Баден-Дурлахская Амалия (ур. принцесса Гессен-Дармштадтская) (1754–1832), супруга маркграфа Баден-Дурлахского Карла Людвига (1755–1801).

260

Долгоруков Андрей Николаевич (1772–1834), князь, статский советник. Вероятно, речь идет о его сыне – Илье Андреевиче (1797–1847): в 1813 г. он поступил юнкером в Лейб-гвардии артиллерийскую бригаду, в 1815 г. назначен адъютантом к графу Аракчееву. Начальник штаба генерал-фельдцейхмейстера (1832). В 1844 г. – генерал-лейтенант.

261

На начало кампании 1812 года К. К. Таубе был подполковником (а не поручиком, как сказано у Жиркевича) Лейб-гвардии Артиллерийской бригады и командовал батарейной № 3-го артиллерийской ротой; адъютантом Яшвиля не был. С начала 1814 г. исполнял обязанности командующего Лейб-гвардии Артиллерийской бригады (командиром назначен Высочайшим приказом 4.6.1815).

262

Таубе Роман (Карл) Максимович (?–1812), барон, полковник Лейб-гвардии Артиллерийской бригады. В сражении при Бородино ему оторвало ядром ногу. Скончался от раны в Ярославле 22 сентября.

263

Конскрипции (с фр. – воинская повинность) – система всеобщей воинской повинности, существовавшая во Франции в 1798–1818 гг. Согласно закону, для каждого департамента и коммуны устанавливалась квота новобранцев – конскриптов. Все граждане мужского пола в возрасте от 20 до 25 лет включительно делились на 5 возрастных классов, которые поочередно подлежали призыву (за исключением лиц, получавших льготы).

264

Долгоруков Илья Андреевич вскоре после описываемых событий произведен в прапорщики (5.3.1814) «по знанию наук».

265

«А, это своего рода любезность!»

266

Коробьин (Корабьин) Григорий Николаевич (ок. 1783–?). В 1812 г. – поручик Лейб-гвардии Артиллерийской бригады.

267

Российская Гвардия прибыла в Труа 28.1.1814, после сражения под Бриенном (см. примечание ниже).

268

Далее в подлиннике помета автора «Воспоминаний»: «Полоцк, 1847 г. марта 18 дня» и затем следует три страницы заметок И. С. Жиркевича о бедственном его положении в этом городе, где он поселился в 1845 году почти без средств, с женой и дочерью и, как сам выражается: «не имея в виду ничего хорошего»… Излив свою грусть, Жиркевич пишет: «Затем обращусь к бывшему давно со мной и буду продолжать (рассказ о событиях в моей жизни) с 1814 по 1824 год». Прим. С. Д. Карпова.

269

Бриеннское сражение между армией Наполеона и русскими корпусами под командованием прусского фельдмаршала Блюхера состоялось 17.1.1814. Первое крупное сражение после вторжения союзников (в январе 1814) на территорию Франции. В ходе ночного сражения французам удалось захватить замок Бриенна, в то время как сам город остался за русскими. Через два дня, 20.1.1814, Блюхер, соединившись с Главной армией союзников под командованием австрийского фельдмаршала Шварценберга, атаковал Наполеона при Ла-Ротьере и заставил французов отступить.

270

Жиркевич, по-видимому, путает хронологию событий: гвардия после Бриенна некоторое время бездействовала в Труа.

271

Арси-сюр-Об стало местом сражения, которое произошло 8–9.3.1814. Небольшая армия Наполеона была отброшена союзными войсками под командованием австрийского фельдмаршала Шварценберга. Это сражение стало последним, где Наполеон лично командовал войсками (перед его первым отречением от власти).

272

17.3.1814 союзные армии вплотную подошли к столице Франции. Город защищали войска под командованием маршалов Мармона и Мортье. Наполеон в это время на севере Франции пытался деблокировать французские гарнизоны, и, значительно усилив свою армию, принудить союзников к отступлению, угрожая их тыловым коммуникациям. 18.3.1814 армии фельдмаршалов Блюхера и Шварценберга (главным образом русские корпуса) атаковали и после ожесточенных боев захватили подступы к Парижу. К 5 часам дня защитники Парижа, желая спасти город от бомбардировок, отправили к русскому императору парламентера. Александр I дал такой ответ: «Он прикажет остановить сражение, если Париж будет сдан: иначе к вечеру не узнают места, где была столица».

Капитуляция Парижа была подписана в 2 часа утра 19 марта в селении Лавилет.

273

В полдень 19 марта в Париж вошли русская и прусская гвардии во главе с императором Александром I и королем Пруссии.

274

Коленкур Арман Огюстен Луи (1773–1827), маркиз, герцог Виченцкий (1808), французский дивизионный генерал (1805), государственный деятель, дипломат, мемуарист. В 1807–1811 гг. – посол в С.-Петербурге. В ходе русской кампании находился при Наполеоне. С ноября 1813 г. до отречения императора занимал при нем пост министра иностранных дел.

275

Талейран (Талейран-Перигор) Шарль Морис (1754–1838 же), князь Беневентский (1806–15), герцог Дино (с 1817), французский дипломат и государственный деятель. Занимая ответственные посты во Французском правительстве, поддерживал контакты с Александром I и австрийским двором, передавая им за плату информацию о планах Наполеона. В апреле 1814 г. возглавил временное правительство, способствовал реставрации Бурбонов.

276

Марк Ульпий Траян (53–117), римский император (с 98 г.) из династии Антонинов. При Траяне Римская империя достигла своих максимальных границ: завоеваны Дакия и Аравия, Армения Великая, вся Месопотамия. Траян правил в согласии с сенатом, широко раздавал права римского гражданства провинциалам. Стремясь приостановить разорение средних и мелких землевладельцев и горожан, распространил систему государственной помощи детям малоимущих родителей и сиротам. При Траяне велось большое строительство в Риме и провинциях. По случаю своих побед любил устраивать пышные празднества для народа Рима.

277

Кенкет – старинная комнатная лампа с горелкой, расположенной ниже резервуара, наполненного маслом.

278

Т.е., без всякого стеснения, не боясь затруднить или обеспокоить, причинить неудобство окружающим.

279

Имеется в виду Траянова Колонна – мраморная колонна в Риме, высотой ок. 38 м, воздвигнутая императором Траяном ок. 114 г. в честь победы над даками. Стала образцом для Вандомской колонны в Париже и Александровской колонны в С.-Петербурге.

280

Лаис или Франциск Лэ (François Lay dit Lays), знаменитый певец, родился в 1758 г.; в молодости готовился к духовному званию и получил прекрасное образование. Дебютировал в Париже, в 1779 году, с большим успехом и в продолжение более 40 лет каждый его выход на сцену Большой Оперы возбуждал восторг в слушателях. Он покинул сцену в 1822 году и назначен был профессором музыки в консерватории, а в 1827 году оставил все свои занятая, поселился в деревне, где и умер. Во время революции он отличался крайностью своих политических принципов.

281

«Весталка» – опера итальянского композитора Гаспаре Спонтини (1774–1851), придворного композитора Наполеона, поставленная в Парижской опере при поддержке императрицы Жозефины в 1807 г.

282

Знаменитая песня Колло («Да здравствует Генрих Четвёртый, да здравствует храбрый король, этот четырежды черт, имевший тройной дар: пить, воевать и быть галантным кавалером») посвящена королю Франции Генриху IV. Была очень популярна в эпоху Наполеоновских войн и позже.

283

«Да здравствует Александр, да здравствует царь царей. Ничего не требующий, не предписывающий нам законов», и проч.

284

Многие Французы положительно заключали, что государь наш настоятельно желал возвращения Бурбонов из того, что русская армия, при вступлении своем в Париж, имела на левой руке, выше локтя, белую пере вязку. Это было сделано после Лейпцигского сражения, с той целью, что шведская армия, имевшая синие мундиры, ошибочно не могла бы быть принята за французское войско. А как вообще шведы носят перевязку на руке, то – государь, желая этим польстить шведам и сблизить различие форм, приказал в нашей армии иметь тоже перевязку; но, по занятие Парижа, этот знак был немедленно отменен. В кокарде нашей последовало тоже изменение, ибо прежде она была черная с оранжевым, а тут присоединен, цвет белый, отчего наша кокарда, по оранжевому цвету, сделалась сходной с австрийской, а по цвету черному с белым – с прусской. Символ союза.

285

Государи уехали из театра между 1-м и 2-м актом, выйдя незаметно для публики из ложи. – И. Ж.

286

Голубцов Евграф Никифорович (1777–1835), статский советник (1826), чиновник особых поручений при министерстве финансов (1834). В 1814 г. – полковник Лейб-гвардии Артиллерийской бригады, уволен от службы за болезнью в 1816 г.

287

Людовик XVIII (1755–1824), младший брат казненного короля Людовика XVI, король Франции (1814–1824) из династии Бурбонов. До 1795 г. звался Людовик Станислав Ксаверий, граф Прованский. После казни брата объявил себя регентом его сына Людовика XVII, а после смерти последнего – королем Людовиком XVIII. В то время проживал в разных странах, в частности в Курляндии.

Въезд в Париж совершил 21 апреля (3 мая) 1814 г.

288

Речь идет о Карле X (1757–1836) – король Франции (1824–1830), последний представитель старшей линии Бурбонов на французском престоле. Младший брат Людовика XVI и графа Прованского (будущего Людовика XVIII). С рождения до вступления на престол (то есть большую часть жизни) носил титул графа д’Артуа. До вступления на престол Людовика XVIII находился во главе государства в качестве королевского наместника.

289

Мария Тереза Шарлотта (1778–1851), дочь Людовика XVI и Марии Антуанетты; когда пала монархия, содержалась вместе с родителями в Тампле; после казни родителей (1793), тетки (1794) и смерти младшего брата (1795), была обменена на группу видных французских республиканцев, оказавшихся в австрийском плену. В 1799 г. была выдана замуж за своего двоюродного брата, герцога Ангулемского, потенциального наследника французского престола (бракосочетание состоялось на территории Российской империи, в Митаве в 1806 г.), но брак их остался бездетным. Вернувшись во Францию в 1814 во время реставрации Бурбонов, рьяно защищала монархию и права династии, что позволило Наполеону сказать о ней: «Она была единственным мужчиной в семье Бурбонов». Когда ее дядя взошел на престол как Людовик XVIII, получила титул дофины Франции.

290

Принц Конде Луи Антуан Жозеф (1756–1830). Сразу после взятия Бастилии вместе с отцом и сыном уехал из Франции и воевал против революции в созданной ими армии дворян-эмигрантов. В 1804 г. по приказу Наполеона был схвачен и казнен младший Конде – герцог Луи Антуан Энгиенский. С гибелью принца (его нашли удавленным в собственной спальне) пресеклась королевская ветвь Конде-Бурбон.

291

Дюшенуа (известная под именем Екатерина-Жозефина Рафен (Rafin)) род. в 1780 г. близ Валансъен, в дер. Сен Сое (St. Saulve); вступила на сцену французского театра 12 июля 1802 г.; оставила сцену в 1830 г.; ум. 8 января 1835 г.

292

Глюк Кристоф Виллибальд (1714–1787), австрийский композитор. Несколько лет жил в Париже. Там были написаны многие его оперы, в том числе «Алцеста» и «Ифигения в Тавриде», считавшаяся одной из вершин творчества композитора. Еще одна опера «Ифигения в Авлиде» написана ранее и впервые поставлена в Вене.

293

Браншю (Александрина-Каролина Шевалье-де-Левит в замужестве) род. в 1780 г. на остр. Сен-Доминго. Воспитанница знаменитого Гарати, дебютировала в 1799 г. на сцене Большой Оперы, которая носила тогда название «Театра Республики и Искусств»; в 1804 г. вышла замуж за танцовщика Браншю; оставила сцену в 1826 г.; ум. 3 (15) октября в 1850 г. в Пасси.

294

«Силла» – опера Г. Ф. Генделя, «Магомет» – пьеса Вольтера, «Мизантроп» – пьеса Ж.-Б. Мольера.

295

Тальма (Франц-Иосиф) род. 3 (15) февраля 1763 г. в Париже; дебютировал на сцене французского театра в 1787 г. в роли Сеида, Магомета – Вольтера; ум. в Париже 7 (19) октября 1826 г.

Флери (Иосиф-Авраам Бенар, под названием) род. в Люневиле в 1750 г.; дебютировал на сцене Французской Комедии в 1772 г. в роли Эшета (Мероппа), всего более имел успех в ролях высокой комедии; оставил сцену в 1818 г.; ум. близ Орлеана 24 апреля (5 марта) 1822 г.

Марс (Анна-Франциска-Ипполита Буте, известная под именем девицы) родилась 9 февраля 1779 г.; дебютировала, в 1793 г., на сцене театра Фейдо (Feydeau), а затем, покровительствуемая актрисой Конта (M-lle Contat), поступила на сцену французского театра, которую не покидала до 7 апр. 1841 г.; ум. 8 (20) марта 1847 г.

296

Людовик XVI (1754–1793), король Франции (с 1774) из династии Бурбонов. 21.9.1792 низложен, предан суду Конвента и казнен на гильотине 21.1.1793 в Париже на площади Революции, позднее названной площадью Согласия.

297

Артур Уэлслей, 1-й герцог Веллингтон (1769–1852), принц Ватерлоо (1815), фельдмаршал (1815). Выдающийся британский государственный деятель, полководец, разбивший Наполеона при Ватерлоо 18.6.1815. Имел высшие звания ряда других стран (в том числе русского генерал-фельдмаршала). В 1828–1830 гг. – премьер-министр Великобритании.

298

Аустерлицкая или Вандомская колонна. Отлита из 1250 австрийских и русских пушек, захваченных войсками Наполеона в ходе Аустерлицкого сражения. На стволе – 76 барельефов с эпизодами военной кампании 1805 г. Высота – 44 м. Сначала была увенчана статуей Наполеона в тоге римского цезаря. В 1814 г. статуя была снята союзниками и использована (вместе с другой статуей Наполеона) для отливки конной статуи Генриха IV, а на верху Вандомской колонны был укреплен белый флаг. В 1833 г. при короле Луи-Филиппе на колонну была водружена новая статуя Наполеона I – на этот раз в виде «маленького капрала». Позднее, при Наполеоне III, на колонне была установлена новая статуя Наполеона I в тоге римского императора.

299

«Парижский мир», заключен 18(30).5.1814 представителями Австрии, Великобритании, Пруссии и России с одной стороны, и Франции – с другой. Впоследствии к договору присоединились Швеция, Испания, Португалия.

300

Бернадот Жан Батист Жюль (1763–1844), маршал Франции (1804), князь Понте-Корво (1806). 21.8.1810 с согласия императора Наполеона сейм Швеции избрал его наследником Швецкого престола под именем принца Карла-Юхана. С 1818 г. – король Швеции под именем Карла XIV Юхана, основатель династии Бернадотов.

301

Имеется в виду, по-видимому, принц Густав (1799–1871), сын последнего шведского короля из Пфальцской династии (происходившей от королевской династии Ваза) Густава IV Адольфа, низложенного в 1809 году. Состоял на австрийской военной службе. Носил титул принца Вазы. Умер, не оставив наследников мужского пола.

302

Левашов Константин Александрович (1781–?), полковник. В 1812 г. – капитан Лейб-гвардии Артиллерийской бригады, занимался формированием гвардейского резерва.

303

Наполеон бежал с о. Эльба 26.2.1815. Высадился во Франции с отрядом в 1100 человек 1.3.1815 и за 20 дней без единого выстрела вернул себе французский престол.

304

Европейские монархи, объединившись в 7-ю коалицию, окончательно разбили Наполеона 18.6.1815 в битве при Ватерлоо. 22.6.1815 Наполеон вторично отрекся от престола, был сослан на о. Святой Елены в Атлантическом океане, где и скончался 5.5.1821.

305

Горчаков 1-й Петр Дмитриевич (1785–1868), князь, генерал от инфантерии (1829), член Государственного совета (1855). В 1815 г. – полковник Лейб-гвардии Артиллерийской бригады. Участник покорения Кавказа и Крымской войны. В 1836–1850 гг. – генерал-губернатор Западной Сибири и командир отдельного Сибирского корпуса.

Горчаков 2-й, Михаил Дмитриевич, в 1815 г. – штабс-капитан Лейб-гвардии Артиллерийской бригады.

306

Козен Петр Андреевич (1776 или 1777–1853), генерал от артиллерии (1845). Участник кампаний 1805, 1806–1807 гг. В Отечественную войну 1812 года в чине полковника командовал Лейб-гвардии Конной артиллерией. 26.5.1813 произведен в генерал-майоры. По возвращении из походов командовал всей гвардейской артиллерией (до 1819). С 1827 г. – управляющий учебной артиллерийской бригадой, С.-Петербургским арсеналом, Охтинским пороховым заводом и С.-Петербургской лабораторией. 1828 г. – инспектор местных арсеналов.

307

Розен Григорий Владимирович (1781 или 1782–1841), барон, генерал от инфантерии (1826), генерал-адъютант (1818), сенатор. Участвовал в антифранцузских кампаниях 1805, 1806–1807 гг., русско-шведской войне (1808–1809). В Отечественную войну 1812 года в чине генерал-майора командовал 1-й гвардейской бригадой (Лейб-гвардии Преображенский и Семеновский полки). После окончания заграничных походов 1813–1815 гг. – командир 20-й пехотной дивизии, потом – 1-й гвардейской пехотной дивизии. Участвовал в подавлении польского восстания 1831 г. С 13.9.1831 главноначальствующий в Грузии и командир отдельного Кавказского корпуса. Руководил действиями русских войск против горцев, нанес им ряд поражений.

308

Речь идет о Дибиче-Забалканском Иване Ивановиче (1785–1831) – граф (1827), генерал-фельдмаршал (1829), генерал-адъютант (1818), член Государственного совета (1823). На службе с 1801 г. Отличился в войнах с Францией (1805, 1806–1807). С 1810 г. в Свите императора. В кампанию 1812 г. – полковник (с 6.08.1812 – генерал-майор), обер-квартирмейстер 1-го отдельного пехотного корпуса П. Х. Витгенштейна. С 30.4.1815 начальник штаба 1-й армии. С 1824 г. – начальник Главного штаба. Автор плана ведения войны с Турцией в 1828–1829 гг. Главнокомандующий при подавлении польского восстания. Полный Георгиевский кавалер.

309

Имеется в виду Глухов Борис Григорьевич.

310

Горчаков 3-й Сергей Дмитриевич (1794–1873), действительный статский советник. В 1815 г. – подпоручик Лейб-гвардии Артиллерийской бригады.

311

Поль Егор Лаврентьевич (ок. 1770–?). В 1816 году полковник (у Жиркевича он сначала назван капитаном, потом полковником), командир батарейной № 58-го роты.

312

Чешуя (вместо кожаных подбородочных ремней) официально была введена на киверах нижних чинов в 1812 г. Но процесс замены ремней на чешую в войсках растянулся на несколько лет.

313

В 1816 году А. А. Вельяминов был начальником штаба у А. П. Ермолова на Кавказе.

314

Генерал-лейтенант А. П. Ермолов 9.4.1816 был назначен главноуправляющим в Грузии и командиром Отдельного Грузинского (позднее Кавказского) корпуса.

315

Речь идет о Каменском Михаиле Федотовиче (1738–1809) – граф (с 1797), генерал-фельдмаршал (1797). В 1806 г. был назначен главнокомандующим армией, действующей против французов, но передал командование генералу Беннигсену и «по болезни» отбыл в свое орловское поместье. Отличался патологической скупостью.

316

Каменский Николай Михайлович (1776–1811), граф, генерал от инфантерии (1809), кавалер всех российских орденов. 4.2.1810 назначен командующим Дунайской армией. Взял крепости Силистрия, Разгард, Базарджик. 26.8.1810 при Батине разгромил армию Осман-паши.

317

Графиня Анна Павловна, рожденная княжна Щербатова, похоронена в Москве, в Новодевичьем монастыре. – И. Ж.

318

После я узнал, что он всем делал свои визиты в этом часу, чтобы не быть принятым нигде. – И. Ж.

319

В культурной жизни Орла начала XIX века театр Каменского играл большую роль. Его спектакли были доступны не только дворянскому кругу, но и людям средних сословий.

320

Дочь крепостных актеров Кравченко Аграфена Павловна стала известной актрисой. «По своему таланту, – писал о ней один столичный журнал, – по своей любви к искусству, усердию к его изучению, голосу, наружности, по всему этому, соединенному вместе, эта актриса есть очень нечастое явление на малоизвестной сцене… Горько даже становилось, видя ее на тесных, нечистых подмостках, окруженную неравным ей ансамблем». Другой современник свидетельствовал: «Игре девицы Кравченко сам Щепкин отдал полную справедливость… И если мы наслаждались этой пьесой, в которой выступил перед нами Щепкин, то скажем нашу благодарность девице Кравченко, которой не только роль, но и игра составляли pendant (сходство, соответствие) к игре Щепкина».

321

Вероятно, речь идет об Офросимове Михаиле Александровиче (1797–1868) – генерал-майор (1833). Участник русско-турецкой (1828–1829) и Крымской (1855–1856) войн, Московский военный генерал-губернатор (1864–1868). Любил театр, писал стихи, перевел с французского несколько пьес.

322

«Калиф Багдадский» – опера французского композитора Ф. А. Буальдье.

323

Корф Федор Карлович (1773–1823), барон, генерал-лейтенант (1812), генерал-адъютант (1810). Участник подавления Польского восстания 1794 г., антифранцузских кампаний 1805, 1806–1807 гг. В Отечественную войну 1812 года командовал арьергардом 1-й Западной армии в чине генерал-майора. По возвращении в Россию из заграничных походов командовал 2-й драгунской дивизией. С 9.4.1816–2-м резервным кавалерийским корпусом.

324

Медокс Михаил Георгиевич (1747–1822), англичанин, театральный антрепренер, профессор математики Оксфордского университета. Прибыв в Россию в 1766 г, через английского посла и Н. И. Панина получил место учителя физики и математики к наследнику. Содержал в Москве Петровский театр и театр «Воксал».

325

Николай I (1796–1855), император Всероссийский (с 1825). С детства проявлял повышенный интерес к военным наукам. До вступления своего на престол командовал лишь гвардейской дивизией и исполнял (с 1817 г.) обязанности генерал-инспектора по инженерной части.

326

Чернышев Григорий Иванович (1762–1831), граф, обер-шенк высочайшего двора, действительный тайный советник. Сын генерал-фельдмаршала Ивана Григорьевича Чернышева. Получил блестящее по тому времени образование; всю жизнь провел при Дворе. В 1786 он был пожалован в камергеры. Не имея ответственных поручений, получал чины и награды как человек, носящий придворное звание. По отзывам одних современников, граф был человеком легкомысленным, праздным. По мнению других – «это один из самых любезных людей в свете, умный, остроумный, приветливый». Много времени проводил в своем орловском имении – селе Тагине, Орле и за границей. Спокойная жизнь Чернышева была нарушена в 1825; среди декабристов были его сын Захар и зять Н. М. Муравьев.

327

Чернышова (ур. Квашнина-Самарина) Елизавета Петровна (1773–1828), фрейлина. С 1813 кавалерственная дама ордена Екатерины малого креста. По отзывам современников, дама строгих нравов.

328

Здесь издателями пропущен фрагмент воспоминаний Жиркевича, с рассказом о том, что после этого случая графиня Чернышова просили Эйлера сменить Шишкина. Его и сменил Жиркевич.

329

Чернышев Захар Григорьевич (1797–1862), граф, ротмистр Кавалергардского полка. Член петербургской ячейки Южного общества (1825), участвовал в деятельности Северного общества. Участия в восстании декабристов не принимал, но арестован в деревне своего отца в Орловской губернии. 10.7.1826 приговорен в каторжную работу на 2 года, срок сокращен до 1 года. После отбытия наказания служил рядовым на Кавказе, дослужился до чина прапорщика. По манифесту об амнистии 26.8.1856 восстановлен в прежних правах с возвращением графского титула. Умер и похоронен в Риме.

330

Софья (1799–1847), в замужестве Кругликова, с 1832 графиня Чернышева-Кругликова; Александра (1804–1832), замужем за Н. М. Муравьевым; Елизавета (1805–1858), в замужестве Черткова; Наталья (1806–1888), замужем за Н. Н. Муравьевым-Карским; Вера, в замужестве графиня Пален; Надежда (1813–1853), в замужестве княгиня Долгорукова.

331

Квашнина-Самарина, урожденная княжна Салтыкова Анастасия Петровна (1731–1830). Замужем за Квашниным-Самариным Петром Федоровичем (1743–1815), президентом Юстиц-коллегии, действительным тайным советником, наместником Уфимского наместничества (1782–1783), Новгородского наместничества (1786–1793).

332

Одонок – круглая кладь сена с острой вершиной, в 25–40 копен.

333

Долгуша – род длинного экипажа (линейка).

334

Возможно, имеется в виду Красовский Афанасий Иванович (1780–1849), генерал от инфантерии (1841), генерал-адъютант (1831). В 1819 г. – генерал-майор, находился в отпуску для излечения болезни.

335

Мерлин Павел Иванович (1769–1841), генерал-майор. Участвовал в русско-шведской войне 1788–1790 гг., кампании 1806–1807 гг. В 1812 году командовал 2-й резервной артиллерийской бригадой, отличился при Смоленске, Бородино, Тарутине, Малоярославце, Красном. За образцовые действия произведен в чин генерал-майора. После возвращения из заграничных походов состоял начальником артиллерии 5-го пехотного корпуса. Участвовал в заграничных походах 1813–1815 гг. В отставке – с 1835 г.

336

Магденко 2-й Михаил Семенович (ок. 1778–?), генерал-майор. Будучи командиром 10-й артиллерийской бригады произведен в генерал-майоры 6.4.1819 и назначен командиром бригады 25-й пехотной дивизии.

337

Вероятно, имеется в виду Волевач Яков Иванович, подполковник (1811). В 1809 г. – капитан 10-й артиллерийской бригады. 30.1.1820 назначен командиром 10-й артиллерийской бригады.

338

Пожидаев в 1807 г. выпущен из Дворянского полка в 15-ю артиллерийскую бригаду подпоручиком. За отличие в кампаниях 1813–1814 гг. последовательно произведен в поручики и штабс-капитаны. Будучи капитаном 7-й артиллерийской бригады, 30.1.1820 назначен командиром батарейной роты 10-й артиллерийской бригады.

339

Вероятно, Кованько Михаил Михайлович (ок. 1790–?), генерал-майор (1844). Выпущен в 1806 г. из 1-го кадетского корпуса подпоручиком в 6-й артиллерийский полк. Начальник Артиллерийского училища, полковник (1836).

340

В связи с начавшейся в Италии революцией 10.3.1821 войскам гвардейского корпуса было приказано двинуться к западным границам империи.

341

19.2.1822 П. И. Мерлин назначен состоять по артиллерии.

342

Нащокин Петр Александрович (ок. 1790–?). В 1811–1812 гг. – офицер Московского пехотного полка. За отличия в войне 1812 года в январе 1813 г. переведен в Лейб-гвардии Егерский полк в чине подпоручика. Адъютант генерала Д. С. Дохтурова. В 1816 г. отставлен от службы.

343

Засядко Даниил Дмитриевич (ок. 1880–?). В 1812 г. – подполковник, командир батарейной роты № 15. В 1818–1822 гг. – начальник хозяйственной части Тульского оружейного завода, в 1822–1825 гг. – управляющий Московским артиллерийским депо.

344

Местность «Грузины» появилась в Москве (точнее, на территории бывшего села Воскресенского) в начале XVIII в. Сюда переселились, спасаясь от турецких и персидских захватчиков, грузинский царь Вахтанг Леванович с сыновьями и свитой. Сейчас о «Грузинах» напоминают названия улиц – Большой и Малой Грузинских, Грузинского вала, Грузинского переулка, Грузинской площади.

345

Михаил Павлович (1798–1849), великий князь, четвертый сын Павла I и Марии Федоровны. Облеченный званием генерал-фельдцейхмейстера со дня рождения, Михаил Павлович фактически вступил в управление артиллерийским ведомством в 1819 г.; при нем произведен в этой части целый ряд преобразований и улучшений.

346

Гогель Иван Григорьевич (1770 или 1773–1834), генерал от артиллерии (1834), военный писатель, педагог. Директор Пажеского корпуса (1806–1830), вице-директор Артиллерийского департамента (1812–1826), директор Военно-ученого комитета (1819).

347

Разсалович (Разсимович) Иван Андреевич, начальник 1-го отделения артиллерийского департамента (1820–1824).

348

Воронин Федор Фокич (Фокиевич) (?–1841), действительный статский советник (1817); в 1824 – начальник 2-го отделения артиллерийского департамента.

349

Горев Иван Антонович (ок. 1779–1835), надворный советник (1820), чиновник 5-го класса (1824), начальник 3-го отделения артиллерийского департамента (1820–1824).

350

Петров Александр Алексеевич, чиновник 6-го класса, начальник 4-го отделения артиллерийского департамента (1820); 4-го класса, начальник 5-го отделения (1832).

351

Фатьянов Степан Иванович, чиновник 6-го класса, начальник 5-го отделения артиллерийского департамента (1820); 5-го класса, начальник 6-го отделения артиллерийского департамента (1832).

352

Трохимовский – Гришкевич-Трохимовский Осип Григорьевич, надворный советник, начальник отдела по части содержания в артиллерии лошадей артиллерийского департамента (6-го отделения) (1820).

353

Павлов Матвей Григорьевич, чиновник 8-го класса, секретарь в канцелярии вице-директора артиллерийского департамента (1820); 6-го класса, секретарь в канцелярии вице-директора артиллерийского департамента (1832).

354

Девель Данила Федорович (1771–после 1839), генерал-майор (1829), командир Бобруйской крепости (1818–1839).

355

Перрен Александр Яковлевич (1776–1851), чиновник 5-го класса, правитель дел канцелярии генерал-фельдцейхмейстера (1820).

356

Закревский Арсений Андреевич (1783 или 1786–1865), граф княжества Финляндского (1830), генерал от инфантерии (1829), генерал-адъютант (1813–1831 и с 1848). Участвовал в войнах с Францией (1805, 1806–1807, 1812, 1813–1815), Швецией (1808–1809) и Турцией (1806–1811). В 1812 г. состоял начальником Особенной канцелярии военного министра; во время заграничных походов находился при Барклае де Толли и при Александре I. С 30.8.1823 – командир отдельного Финляндского корпуса и финляндский генерал-губернатор. С апреля 1828 г. – министр внутренних дел России. В 1848–1859 гг. – военный генерал-губернатор Москвы.

357

Штейнгель Фаддей Федорович (1762–1831), барон, граф (с 1812), генерал от инфантерии (1819), почетный член Петербургской академии наук (1817). Участвовал в войнах с Францией (1805, 1806–1807, 1812), со Швецией (1808–1809). С 7.2.1810 – генерал-губернатор Финляндии и начальник российских войск в этом крае. 30.8.1823 по прошению уволен от управления Финляндией и назначен состоять по армии.

358

Татищев Александр Иванович (1763–1833), граф (с 1826), генерал от инфантерии (1823). В 1824–1827 гг. – военный министр Российской Империи.

359

Сен-Жорж Иван Егорович, действительный статский советник, присутствующий в Артиллерийской экспедиции (1802–1812), начальник чертежной артиллерийского департамента (1820).

360

Моллер Антон Васильевич (1764–1848), адмирал (1829). С 25.11.1821 – начальник Морского штаба и управляющий Морским министерством. 12.12.1823 произведен в вице-адмиралы с оставлением в прежних должностях. После катастрофического наводнения в Кронштадте восстанавливал порт, за что награжден орденами Св. Александра Невского и Св. Владимира 1-й степени. С 1.1.1828 – морской министр.

361

Император Александр I выехал из С.-Петербурга в Таганрог 1.9.1824. Путешествие было предпринято по настоянию врачей, которых беспокоило состояние здоровья императрицы. 13 сентября он прибыл в Таганрог, где остановился в скромном путевом дворце (сохранился). Через некоторое время простудился и скончался там же 19.11.1825.

362

Долгоруков Илья Андреевич в 1825 г. произведен в полковники и назначен адъютантом к великому князю Михаилу Павловичу.

363

Бибиков Илья Гаврилович (1794–1867), генерал от артиллерии (1852), генерал-адъютант (1849). В 1815 г. был подпоручиком Лейб-гвардии Артиллерийской бригады. 24.12.1815 переведен тем же чином в 5-ю артиллерийскую бригаду. Адъютант великого князя Михаила Павловича (с 1819). В 1832 г. в чине генерал-майора состоял при Михаиле Павловиче.

364

Игнатьев Гавриил Александрович (1768–1852), генерал от артиллерии (1829). Участвовал в русско-турецкой войне 1787–1791 гг., Итальянском походе 1799 г., войнах с Францией (1805, 1806–1807, 1812). После изгнания французов из России управлял Минской губернией (до 1815). В 1826 г. назначен начальником артиллерийского департамента Военного министерства. В 1833 г. был назначен членом Генерал-аудиториата.

365

Богуславский Александр Андреевич (1771–1831), генерал-лейтенант (1829). Начальник артиллерийских гарнизонов Дунайского округа (1826), начальник всех Уральских горных заводов (1827).

366

Засядко Александр Дмитриевич (1779–1837), генерал-лейтенант (1829), начальник артиллерийского училища (1820–1826), начальник штаба генерал-фельдцейхмейстера (1826–1831). Создатель боевых ракет нескольких типов и пусковых станков к ним. Родоначальник отечественной ракетной артиллерии.

367

Титков служил фельдфебелем Лейб-гвардии Артиллерийского батальона, затем произведен в подпоручики и определен в Роченсальмский артиллерийский гарнизон.

368

Трубецкой Петр Петрович (1793–1840) князь, действительный статский советник, начальник Одесского таможенного округа. В 1813 г. служил подпоручиком в Лейб-гвардии Артиллерийской бригаде.

369

Русско-турецкая война началась в апреле 1828 г. связи с греческой борьбой за независимость от Османской империи (1821–1830). Также война была вызвана борьбой европейских государств за раздел Османской империи. В ходе войны российские войска совершили ряд походов в Болгарию, на Кавказ и на северо-восток современной Турции, после чего турки запросили мира. Адрианопольский мирный договор подписан 14.9.1829.

370

Сиверс Иван Христианович (1775–1843), генерал-лейтенант (1826). Участник Итальянского похода Суворова (1799), войны с Турцией (1806–1812), Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1815 гг. С 1816 г. – начальник артиллерии (потом – артиллерийских гарнизонов) Южного округа (до 1831).

371

Грейг Алексей Самуилович (1775–1845), адмирал (1828), член Государственного совета (1833), почетный член Петербургской академии наук. Участвовал в войне России против Франции в 1798–1800 гг., в русско-турецкой войне 1806–1812 гг. В 1812 г. состоял при командующем Молдавской армией адмирале П. В. Чичагове. В 1816–1833 – главный командир Черноморского флота и военный губернатор Севастополя и Николаева. Многое сделал для укрепления боеспособности Черноморского флота, построил в Николаеве морскую астрономическую обсерваторию и морскую библиотеку. В русско-турецкой войне 1828–1829 гг. флот под командованием Грейга успешно действовал на коммуникациях противника. В 1834–1839 гг. возглавлял комитет по строительству Пулковской обсерватории.

372

Император Николай Павлович 26 апреля выехал из Петербурга к действующей против турок армии.

373

Вильгельм Фредерик Лодевейк Нидерландский, принц Оранский-Нассауский (1792–1849), король Нидерландов и великий герцог Люксембурга Вильгельм II (1840–1849), старший сын и преемник нидерландского короля Виллема I. В битве при Ватерлоо командовал нидерландскими войсками, был ранен в плечо. За проявленный в битве героизм награжден орденом Св. Георгия 2-го класса. Женат на сестре императоров Александра I и Николая I великой княжне Анне Павловне (1816).

374

Бенкендорф Александр Христофорович (1781 или 1783–1844), граф (1832), генерал от кавалерии (1829), генерал-адъютант (1819), почетный член Петербургской академии наук (1827). Участник войн с Францией (1805, 1806–1807), Турцией (1806–1812), Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1814 гг. В 1819–1821 гг. – начальник штаба гвардейского корпуса. В 1821 г. представил Александру I записку-доклад о «Союзе благоденствия». 14.12.1825 командовал кавалерией при подавлении восстания декабристов. В 1825 г. – член Следственной комиссии по делу декабристов. С 1826 г. – шеф жандармов, командующий Императорской главной квартирой и начальник III-го отделения Собственной Его Величества канцелярии.

В 1828 г. сопровождал государя в поездке в Турцию к действующей армии.

375

Чумаки – украинские торговцы, возившие соль, рыбу и другие товары от Черного и Азовского морей на ярмарки.

376

Воронцов Михаил Семенович (1782–1856), светлейший князь (1852), генерал-фельдмаршал (1856), член Государственного Совета (1826), генерал-адъютант (1814). Службу начал в 1801 г. поручиком Преображенского полка. Участвовал в боях с горцами на Кавказе (1803), в войнах с Францией (1805, 1806–1807), русско-турецкой войне 1806–1812 гг., в Отечественной войне 1812 года, заграничных походах 1813–1814 гг. В 1815–1818 гг. командир оккупационного корпуса во Франции. С 1823 г. генерал-губернатор Новороссии и полномочный наместник Бессарабии. Во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. руководил осадой и взятием Варны. В 1844–1854 гг. – наместник и главнокомандующий войсками на Кавказе.

377

Чернышев Александр Иванович (1785 или 1786–1857), граф (1826), князь (1841), светлейший князь (1849), генерал от кавалерии (1827), генерал-адъютант (1812), Председатель Государственного совета (1848–1856) и Кабинета министров (тогда же). Военную службу начал в 1802 г. в Лейб-гвардии Конном полку. Участвовал в войнах с Францией в 1805, 1806–1807 гг. В 1808–1812 гг. выполнял ряд дипломатических поручений во Франции. В Отечественную войну 1812 года командовал отдельным кавалерийским отрядом. Участвовал в заграничных походах 1813–1814 гг. С 1815 г. – в Свите Его Императорского Величества. В 1828 г. назначен товарищем начальника Главного штаба и управляющим Военным министерством. В 1832–1852 гг. – военный министр, провел ряд реформ, направленных на централизацию военного ведомства и укрепление рекрутской системы (устав 1831 г.).

378

Желтухин Петр Федорович (1777–1829). Участник войн против Франции (1805, 1806–1807) и Швеции (1808–1809), Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1815 гг. С 1823 г. – в Свите Его Императорского Величества. 28.1.1827 пожалован в генерал-лейтенанты и назначен киевским военным губернатором.

379

Арнольди Иван Карлович (1781–1861), генерал от артиллерии (1851), сенатор (1852). Участник войн с Францией (1806–1807, 1812, 1813–1815). В 1820 г. – командир Лейб-гвардии Конной артиллерии. В 1821 г. – генерал-майор с назначением состоять при Аракчееве по особым поручениям. С 1822 г. – начальник артиллерии военных поселений Херсонской и Екатеринославской губернии, назначен состоять по особым поручениям при генерал-фельдцейхмейстере великом князе Михаиле Павловиче.

380

За Никитой Муравьевым была Александра Григорьевна (1804–1832), урожденная графиня Чернышева.

Муравьев Никита Михайлович (1795–1843), капитан (1825). Участник Отечественной войны 1812 года, заграничных походов 1813–1815 гг. С 1823 г. исполнял обязанности дивизионного квартирмейстера 2-й гвардейской пехотной дивизии (начальник штаба при великом князе Николае Павловиче). Масон, член ложи «Трех добродетелей» (1817). Один из основателей Союза спасения, член Союза благоденствия (член Коренного совета), член Верховной думы Северного общества и правитель его, автор проекта конституции. Арестован 20.12.1825 в имении тестя Г. И. Чернышева – с. Тагино Орловской губернии. В 1826 приговорен в каторжную работу на 20 лет, срок сокращен до 10 лет. По указу 14.12.1835 обращен на поселение в с. Урик Иркутского округа. Умер и похоронен там же. Автор нескольких историко-публицистических работ.

381

Уваров Федор Петрович (1773–1824), генерал от кавалерии (1813), генерал-адъютант (1798), член Государственного совета (1823). Участник войн с Францией (1805, 1806–1807), с Турцией (1806–1812), Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1815 гг. Участник заговора против Павла I. Пользовался особым расположением и доверием императора Александра I. Скончался в С.-Петербурге в ноябре 1824 г. На похоронах Александр I шел за его гробом.

382

О намерениях цесаревича Константина Павловича отречься от престола стало известно еще в 1819 г. В 1823 г. Константин формально отрекся от своих прав на престол, так как был женат морганатическим браком на польской графине Грудзинской.

383

Манифест об отречении Константина Павловича и назначении наследником престола великого князя Николая Павловича был подписан императором Александром 16.8.1823. Но до кончины Александра Павловича по его приказу три экземпляра этого документа хранились тайно в Святейшем Синоде, Государственном Совете и Правительствующем Сенате. По вскрытии этих документов, великий князь Николай Павлович отказался провозгласить себя императором до окончательного выражения воли старшего брата. 27.11.1825 население было приведено к присяге Константину, и сам Николай присягнул Константину I как императору. Но Константин престола не принимал, но и не отказывался формально его занять. Создалось двусмысленное и крайне напряженное положение междуцарствия, которое продолжалось 25 дней, до 14 декабря.

384

Николай Павлович решился, наконец, объявить себя императором, так и не дождавшись от брата формального акта отречения. Был написан манифест о его восшествии на престол и отречении Константина и назначена вторая присяга, как говорили в войсках, «переприсяга» – на этот раз уже Николаю I. Переприсяга в Петербурге была назначена на 14 декабря в Исаакиевскм соборе.

385

Всего на площадь перед Сенатом 14 декабря вышло около 3000 солдат. В результате мятежа погибли 1271 человек. Очевидец писал: «Окна на фасаде Сената до верхнего этажа были забрызганы кровью и мозгом, а на стенах остались следы от ударов картечи…»

386

В Туле в 1599 г. впервые были поселены правительством, русские профессиональные оружейники, называвшиеся тогда «самопальными мастерами» (в количестве 30 человек). Первый оружейный завод в Туле появился в 1632 г. (основан купцом А. Винниусом). Сословие тульских оружейников в 1700 г. насчитывало уже более 1000 человек. В 1705 г. был устроен первый «Казенный оружейный двор», где собрано было для работы до 800 человек оружейных мастеров.

В 1712 г. именным указом Петра I была основана казенная оружейная фабрика, которая и стала основанием современного тульского оружейного завода. Фабрика начала работу в 1714 г.

387

То есть, на собственных лошадях, которым приходилось давать отдохнуть в дороге. Почтовых лошадей меняли на станциях, поэтому путешествовать на них было быстрее.

388

Философов Александр Богданович (?–1847), генерал-майор артиллерии, директор Тульского оружейного завода с 1825 г.

389

Штаден Евстафий Евстафьевич был назначен командир Тульских оружейных заводов 6.4.1817 (до 1830). Одновременно, с 7.4.1824 был инспектором всех оружейных заводов. С 23.5.1831 – тульский военный губернатор с управлением гражданской частью (до 1837).

390

Воронов Федор Никитич, генерал-майор, командир Тульского оружейного завода (1810–1817), кавалер ордена Св. Георгия 4-го класса.

391

Эмме 4-й, Карл Иванович (1786 – после 1823), подполковник (1820). Служил в Корпусе инженеров путей сообщения (с 1810). 20.6.1820 определен директором по искусственной части Тульских оружейных заводов, с переводом в артиллерию. История, рассказанная Жиркевичем, подтверждается другими источниками. Найдя упущения и несовершенства на заводах, Эмме написал донос на генерала Штадена, указывая на большое количество брака в ружейных стволах, на неудовлетворенные денежные претензии оружейников и на злоупотребления казенными деньгами при постройке, нужной для личного пользования Штадена. Однако доносу не было дано хода. Жалоба была признана следствием личной неприязни к Штадену, и по Высочайшему повелению Эмме был заключен в Бобруйскую крепость на 2 месяца. 14.2.1823 снова переведен в корпус инженеров путей сообщения.

392

Брезгун Александр Иванович, полицеймейстер на Тульском оружейном заводе, чиновник 7-го класса (1832), позднее – 6-го класса (1837).

393

Захава (Захаво) Павел Дмитриевич (1779–1839), русский изобретатель и конструктор, создатель различных станков для оружейного производства. Механик Тульского оружейного завода в 1810–1839 гг.

394

Посников Дмитрий Гаврилович, надворный советник, главный надзиратель магазинов Тульского оружейного завода (1820).

395

Маликов Иван Дементьевич – тульский оружейник и капиталист. В 1826 г. имел свою фабрику по изготовлению самоваров и деталей для оружия.

396

Вероятно, одного из князей Боратынских.

397

Тагайчинов Михаил Иванович, полковник (на 1833 г.). 15 ноября 1807 года выпущен из 1-го Кадетского корпуса подпоручиком в 16-ю артиллерийскую бригаду. Участник Отечественной войны 1812 г. и Заграничных походов 1813–1814 гг.

398

Лялины Алексей Максимович и Василий Максимович – тульские оружейники и капиталисты. В 1826 г. имели фабрики по изготовлению самоваров и деталей холодного оружия.

399

В 1833 г. А. А. Вельяминов был командующим войсками Кавказской линии и начальником Кавказской области (1831–1838).

400

То есть, живет на милостыню, как бедняк. «Хлебом Святого Антония» в XIX веке называли пожертвования, собранные в церквях на пропитание бедным.

401

Родион (Яковлевич) Лялин имел в 1826 г. в Туле фабрику для изготовления печных изразцов.

402

29 июня.

403

Возможно, имеется в виду артиллерии генерал-лейтенант Нератов 2-й Иван Александрович (1774–?), бывший командиром Ижевского оружейного завода в 1832–1837 гг. (До него эту должность исполнял Комаров).

404

Артиллерийский офицер и товарищ мне по корпусу. – И. Ж.

405

Граф Александр Иванович Чернышев весьма часто служил мишенью для насмешек Меншикова, который славился своим остроумием и злостью своих каламбуров. Не задолго пред моим посещением князя, сей последний, в одном многочисленном собрании, прошелся весьма зло на счет Чернышева. Графиня Чернышева, супруга его, рожденная графиня Зотова, рассказывала как «Alexandre», т. е. ее муж, граф Александр Иванович, отличался в партизанах, как его боялся сам Наполеон и что появление его пред какой-нибудь крепостью или городом с горстью казаков немед ленно вынуждало к сдаче, и одно из замечательных «faits d’armes Alexandre’a», о котором он и теперь с гордостью вспоминает, было взятие города… Тут графиня, вероятно, забывши название города, обратилась к Меншикову, рядом с ней сидевшему и внимательно все время ее слушавшему, с вопросом: «Prince, aidez moi! Quelle ville a pris Alexandre?» – «Babylone, Comtesse! серьез но ответил тот. – И.Ж.

406

Блудов Дмитрий Николаевич (1785–1864), граф (1842), председатель Государственного совета и Комитета министров (1862), президент Академии наук (1855). С 1832 г. – управляющий министерством внутренних дел, с 1837 г. – министерством юстиции. С декабря 1839 г. – главноуправляющий II-м отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии, член Государственного совета (председатель департамента законов). Редактор двух изданий Свода Законов Российской Империи (1842 и 1857 гг.). Участвовал в составлении Уложения о наказаниях (1845 г.). В 1857 г. был назначен членом Комитета по крестьянскому делу, где был сторонником полного освобождения крестьян. Участвовал в судебной реформе 1860-х гг. Близкий знакомый Н. М. Карамзина, В. А. Жуковского и других выдающихся писателей.

407

Колзаков Павел Андреевич (1779–1864), адмирал, генерал-адъютант, принимал участие в действиях русского флота в Средиземном море в 1798–1801 гг., затем в финляндском походе 1808 г., в 1811 г. – флигель-адъютант великого князя Константина Павловича, участвовал в кампании 1812–1814 гг. В 1846 г. был назначен членом Адмиралтейств-совета, в 1847 г. – членом Александровского комитета о раненых.

408

Рикорд Петр Иванович (1776–1855), адмирал (1843), председатель Морского ученого комитета (1850), член-корреспондент Императорской академии наук (1818), В 1817–1822 гг. – начальник Камчатской области. В 1825–1827 гг. – начальник Кронштадтского порта. Во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. командовал эскадрой, посланной в Средиземное море. С 1836 г. – член Адмиралтейств-совета. Почетный член Императорского московского университета, Государственного Адмиралтейского департамента, московских обществ: Сельского хозяйства и Общества естествоиспытателей, Лебедянского общества сельского хозяйства и Греческого археологического общества. Путешественник, писатель.

409

Поливанов Иван Петрович (1773–1848), тайный советник, сенатор. Непременный член Оружейной палаты (1809–1819). В Отечественную войну 1812 года, при приближении войск Наполеона к Москве, вместе с другими сотрудниками музея эвакуировал сокровища Оружейной палаты из Москвы в Нижний Новгород, а затем во Владимир.

410

Лекс Михаил Иванович (1793–1856), тайный советник, сенатор (1850). Окончил Смоленский кадетский корпус, службу начал в канцелярии смоленского военного губернатора. Во время Отечественной войны 1812 года выполнял различные поручения, за что был отмечен среди чиновников. С 1814 г. в штате смоленского губернского правления. С 1818 г. в штате наместника Бессарабской области. С 1826 г. правитель дел канцелярии наместника Бессарабии. За отличную службу ему было пожаловано 5 тыс. десятин земли в Бессарабской области. С 1830 г. статский советник, причислен к Военному министерству. В 1832 г. назначен директором канцелярии министерства внутренних дел. В 1851 г. – товарищ министра внутренних дел. Пушкин, встречавший Лекса в Кишиневе и Одессе, использовал его рассказы в повести «Кирджали» (1834), дав ему характеристику: «Человек с умом и сердцем, в то время неизвестный молодой человек, ныне занимающий важное место».

411

Тимирязев Иван Семенович (1790–1867), генерал-лейтенант (1840), сенатор (1853), действительный тайный советник (1860). Служил в Лейб-гвардии Конном полку, был адъютантом великого князя Константина Павловича, участвовал в Отечественной войне 1812 года и заграничных походах 1813–1815 гг. Астраханский военный губернатор и наказной атаман Астраханского казачьего войска – в 1834–1844 гг. Основатель Астраханского музеума (1837), при нем в Астрахани была открыта первая публичная библиотека (1838). Заботился о развитии торговли, рыбного промысла, как атаман казачьего войска – о благоустройстве казачьих станиц. Несправедливо обвинен в «неправильных» действиях по управлению губернией (1844), позднее оправдан.

412

Экзекутор (от лат. exsecutor – исполнитель) – судебный исполнитель, в дореволюционной России чиновник, ведавший хозяйственными делами учреждения, наблюдавший за порядком в канцелярии.

413

Фадеев Андрей Михайлович, надворный советник (1832), коллежский советник (1836). В 1832–1836 гг. – член Екатеринославской конторы иностранных поселенцев.

414

Виллие Яков Васильевич (1768 или 1765 или 1766–1854), баронет (1814), врач-хирург, действительный тайный советник (1841), почетный член Петербургской Академии наук (1814). На российскую службу поступил после окончания Эдинбургского университета, в 1790 г. С 1799 г. лейб-хирург императора Павла и доктор цесаревича Александра Павловича. С 1801 г. – лейб-хирург императора Александра I. С 1806 г. и до конца своих дней занимал должность главного инспектора медицинской части по армии.

415

Фон Дервиз Григорий Иванович, действительный статский советник, директор гатчинского сиротского института.

416

Гедеонов Александр Михайлович (1790–1867), действительный статский советник, русский театральный деятель. В 1833–1858 гг. – директор петербургских (с 1842 и московских) императорских театров. По воспоминаниям артистов драматической труппы Александринского театра, Гедеонов, хотя и обладал вспыльчивым характером, но был справедлив и пользовался уважением актеров.

417

Гедеонов Александр Дмитриевич, служил в Лейб-гвардии Преображенском полку в 1826–1842 гг. В 1837 г. – штабс-капитан, адъютант Н. А. Исленьева. В 1842 г. уволен к статским делам.

418

Исленьев Николай Александрович (1785–1851), генерал от инфантерии (1843), генерал-адъютант (1825). Участвовал в войне с Францией 1806–1807 гг., в Отечественной войне 1812 года и заграничных походах 1813–1815 гг., в русско-турецкой войне 1828–1829, подавлении польского восстания в 1831 г. С 22.07.1823 – командир Лейб-гвардии Преображенского полка. В 1830-е годы – командир 1-й гвардейской пехотной бригады.

419

Жмакин Александр Яковлевич (1780–1850), тайный советник, директор департамента общих дел министерства внутренних дел. Губернатор Симбирской губернии в 1831–1835 гг.

420

П. М. Волконский исполнял должность министра Императорского двора и уделов и заведовал Императорским кабинетом в 1826–1852 гг. По свидетельствам современников, отличался педантичностью, основательностью, твердостью характера, за что получил в светском обществе прозвище «каменный князь» и «Князь НЕТ».

421

Перовский Лев Алексеевич (1792–1856), граф (с 1849), генерал-адъютант (1854), генерал от инфантерии (1854), почетный член Петербургской Академии наук (1852). Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1815 гг. (находился при начальнике Главного штаба генерал-адъютанте князе П. М. Волконском). В 1823 г. уволен от военной службы с производством в действительные статские советники и назначен камергером с причислением к Коллегии иностранных дел. Член Союза благоденствия и Военного общества. Высочайше повелено оставить без внимания. Член Совета департамента уделов (1826), вице-президент департамента уделов (1828–1840), товарищ министра уделов (1841–1852), министр уделов (1852–1856), управляющий Кабинетом и Академией художеств (1852–1856). Сторонник постепенного освобождения крестьян с землей.

422

Строганов Александр Григорьевич (1795–1891), генерал-лейтенант (1849), генерал-адъютант (1839). После окончания корпуса инженеров путей сообщения успешно начал военную карьеру и во время войны с Наполеоном в составе Лейб-гвардии Артиллерийской бригады участвовал во многих сражениях, в том числе под Лейпцигом и Дрезденом, и во взятии Парижа. В 1831–1834 гг. служил при Паскевиче в Департаменте внутренних дел и полиции Царства Польского и был членом Временного правления Царства Польского. В 1834 г. – товарищ министра внутренних дел, с 1836 г. – черниговский, полтавский, харьковский генерал-губернатор. В 1839–1841 гг. – министр внутренних дел. В 1855–1864 гг. – новороссийский и бессарабский генерал-губернатор. Президент Общества истории и древностей Российских.

423

Жемчужников Михаил Николаевич (1788–1865), действительный тайный советник (1858), сенатор. Окончил 1-й кадетский корпус. В 1806 г. произведен в подпоручики артиллерии и назначен адъютантом к графу А. А. Аракчееву. В 1827 г. – подполковник III-го Отделения в Орле, участвовал в подавлении польского восстания 1831–1832 гг., полицмейстер Варшавы. В 1832–1833 гг. – костромской гражданский губернатор, в 1833–1835 гг. – в Министерстве внутренних дел. В 1835–1840 гг. – С.-Петербургский гражданский губернатор. С 1846 г. заседал в особом присутствии Сената для производства торгов на отдачу в откуп акцизных статей по питейным сборам.

424

Бестужев Андрей Васильевич (1790–?), член общества любителей словесности, наук и художеств. В 1826–1828 гг. – нижегородский губернский прокурор.

425

Гунаропуло (Гоноропуло, Гонаропуло) Афанасий Афанасьевич. В 1835–1842 гг. – начальник Белостокской области.

426

Курута (Курутов) Дмитрий Дмитриевич (1769 или 1770–1833), граф (1826), генерал от инфантерии (1828). В 1787 г. определен к великому князю Константину Павловичу для обучения его греческому языку. В дальнейшем пользовался его полным доверием и неизменным расположением, что способствовало успешной карьере. С 1810 г. – адъютант великого князя Константина Павловича. В 1831 г. участвовал в подавлении Польского восстания.

427

Рамзай Эдуард Андреевич (1799–1877), барон (1856), генерал от инфантерии (1859), генерал-адъютант (1858), член Государственного совета (1873), командующий войсками в Царстве Польском (1862).

428

Эссен Петр Кириллович (1772–1844), граф (1833), генерал от инфантерии (1819), член Государственного совета (1830). В 1817–1830 гг. – оренбургский военный губернатор. В 1830–1842 гг. – петербургский военный генерал-губернатор и член попечительского совета учреждений императрицы Марии Федоровны.

429

Мартынов Павел Петрович (1782–1838), генерал-майор, генерал-адъютант (1825). В 1833 г. назначен комендантом С.-Петербурга. Пушкин писал о нем: «Комендантское место около полустолетия занято дураками; но такой скотины, каков Мартынов, мы еще не видали».

430

Кокошкин Сергей Александрович (1795 или 1796–1861), генерал от инфантерии (1856), сенатор (1856). В 1830–1847 гг. – петербургский обер-полицмейстер. Несмотря на многочисленные обвинения во взяточничестве, пользовался расположением императора Николая I. В 1847–1856 гг. – черниговский, полтавский и харьковский генерал-губернатор.

431

Загряжский Александр Михайлович (1796–после 1878), начальник дружины Московского ополчения (1855), тайный советник (1867). В 1831–1835 гг. – симбирский губернатор, позднее – член консультации при министерстве юстиции. В 1833 г. в Симбирске у Загряжских останавливался А. С. Пушкин. Жандармский офицер, служивший в это время в Симбирской губернии, Э. И. Стогов, вспоминал о Загряжском: «З. был очень недурен собой, среднего роста, строен, всегда щеголь, образования – для гостиной, не дурной актер. Дела, бумаги для него дело постороннее».

432

Баратаев (Бараташвили) Михаил Петрович (1784–1856), князь. Отставной штабс-ротмистр (1809), действительный статский советник. Предводитель дворянства Симбирской губернии (1820–1835). Основоположник грузинской нумизматики, коллекционер древних грузинских и дальневосточных монет.

433

Протасов Николай Александрович (1798–1855), граф, генерал-адъютант (1840), генерал-лейтенант (1848), член Государственного совета и обер-прокурор Святейшего Синода. Принимал участие в Турецкой войне (1828) и в польских походах (1831). Состоял на военной службе до 1834 г., когда в чине полковника был назначен членом Главного правления училищ, Главного правления цензуры, Комитета по устройству учебных заведений. В 1835 г. определен исправляющим должность товарища министра народного просвещения. С 1836 г. и до конца дней исполнял должность обер-прокурора Святейшего Синода и члена Комиссии духовных училищ.

434

Долгорукий Николай Андреевич (1792–1847), генерал-адъютант (1830), генерал-лейтенант (1833). Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1815 гг. В 1831 г. назначен временным губернатором Минска, а затем военным губернатором Вильно и Гродно. В 1832 г. – генерал-губернатор Гродно и Белостока, а в 1840 г. – Харькова, Полтавы и Чернигова.

435

По прибытии моем в Симбирск, я узнал, что Загряжский прежде служил тоже по удельному ведомству и был рекомендован в губернаторы Перовским. С губернским предводителем Баратаевым он был в самых коротких отношениях, но, к несчастью, был нескромен в речах и часто, без размышления о последствиях, вел разговоры с каждым лицом, не со ображая тех связей, с которыми то лицо было в сношениях. Князь Баратаев помолвил старшую дочь за сослуживца Загряжского по гвардии князя Дадьяна. В разговорах с сим последним, Загряжский с усмешкой намекал ему, что для него могла бы найтись более выгодная партия, и даже коснулся короткости в доме Баратаева, с детьми его и в особенности со старшей до черью, одного из учителей, преподававших там уроки. Это, конечно, дошло до сведения Баратаева и поссорило его с Загряжским. Когда подошли дворянские выборы по Симбирской губернии, то Баратаев, бывши губернским предводителем более 20-ти лет, на предстоящее трехлетие отказался от занятия сей должности. Дворянство, зная, что виной этому была размолвка его с Загряжским и не уважая как следует сего последнего, придумало дать обед князю, не приглашая губернатора, о чем и были сильные толки и суждения в зале дворянства. Баратаев, получив приглашение на обед, спросил: «будет ли на обеде Загряжский?» и когда ему объявили, что его не намерены звать, изъявил свое согласие быть на обеде, ставя условием отсутствие губернатора. Пошли опять новые толки и решили звать того и другого. Обед назначили в 3 часа. Загряжский прибыл в назначенное время, а Баратаев в 4 часа. В этот промежуток времени, каждый избегал, как будто, раз говора с Загряжским. За обедом предложены были тосты: за государя, им ператорскую фамилию, князя Баратаева, архиерея и дворянство – и этим кон чили. Но когда уже хотели вставать из-за стола, Баратаев напомнил о губернаторе и как будто в насмешку, вместе со стуком стульев и посторонними разговорами, человека четыре провозгласили тост сему последнему. Это пустое обстоятельство подробно и даже с излишеством, через жандармов, а в особенности через Андрея Бестужева, дошло до Петербурга. Бестужев был в доме Загряжского самым коротким приближенным, но когда пошла передача казенных крестьян в удел, на чем-то они размолвились между собой. Бестужев, опираясь на жандармского полковника Флиге, стал с каждой почтой писать что-нибудь о Загряжском, а Флиге начал посылать к самому Загряжскому бумаги самого дерзкого содержания. Все сие вынудило государя сменить его с должности начальника губернии. – И. Ж.

436

Дашков Дмитрий Васильевич (1784–1839), статс-секретарь (1826). С 1829 г. управлял министерством юстиции, с 1832 г. – министр; в 1839 г. – председатель Департамента законов Государственного совета.

437

Полозов Даниил Петрович (1794–1850), генерал-лейтенант (1837), участник Отечественной войны 1812 года, заграничных походов 1813–1815 гг. В 1811 г. выпущен из 1-го Кадетского корпуса подпоручиком в Лейб-гвардии Артиллерийскую бригаду. В 1826 г. был назначен флигель-адъютантом к Его Императорскому Величеству. Начальник артиллерии 2-го пехотного корпуса (1827), начальник 2-й артиллерийской дивизии (1829). В 1831 г. определен был в Корпус жандармов по особым поручениям при шефе жандармов, а с 1833 г. – начальник 1-го округа корпуса жандармов.

438

Т.е. сшитый из фриза – дешевой ткани типа байки.

439

Розвальни – низкие широкие сани с расходящимися врозь от передка боками.

440

Тарантас – четырехколесная конная повозка на длинных дрогах (продольной раме), уменьшающих дорожную тряску в длительных путешествиях. Была распространена в России первой половины XIX века. Рассчитана, как правило, на четырех пассажиров.

441

Брянцев Сергей Елисеевич, 14-го класса, чиновник по особым поручениям при симбирском губернаторе.

442

Жандармский офицер Э. И. Стогов в своих воспоминаниях пишет: «…Как ни бужу свою память, не могу добиться от нее воспроизведения момента с подробностями, как явился Жиркевич в Симбирск, и думаю, едва ли солгу сказав, что никто этого не знал; как тогда, так и теперь, не сумею объяснить: пешком пришел или приехал Жиркевич? Днем или ночью? Как-то все вдруг узнали, что новый губернатор занимается делами. Говорили в обществе о Жиркевиче так, как будто он и не выезжал из Симбирска и как будто он давно уже губернатором».

443

Большими рыжими тараканами.

444

В 1831–1836 гг. вице-губернатором Симбирской губернии был Огнев Иван Дмитриевич, статский советник.

445

Стогов Эразм Иванович (1797–1880), полковник. По окончании курса в морском кадетском корпусе, в звании морского офицера недолго служил в Камчатке, потом в Иркутске; в 1834–1839 гг. состоял жандармским штаб-офицером в Симбирске. В 1837–1852 – правитель канцелярии генерал-губернатора юго-западной России Д. Г. Бибикова. С 1878 г. стал сотрудником «Русской Старины». Известны его рассказы: «Сперанский и Трескин в Иркутске, 1819 г.»; «Ссыльнокаторжные в Восточной Сибири, 1820–1830 годы»; «Бунт Иркутского архиепископа Иринея». В «Русской Старине» за 1886 г. напечатаны его посмертные записки.

446

Флиге Карл Яковлевич (1785–после 1841), генерал-майор (1839). В 1830-е гг. – жандармский штаб-офицер. В 1840–1841 гг. – военный губернатор Каменец-Подольска и гражданский губернатор Подольской губернии.

447

Э. И. Стогов свой первый разговор с Жиркевичем передает следующим образом: «…Только я вошел, Жиркевич встал навстречу мне. Он был больше среднего роста (вершков восьми); правильное и, можно сказать, красивое лицо, но не только серьезное, почти суровое выражение; темно-русые волосы приглажены по военному; в форменном штатском сюртуке, застегнутом на все пуговицы – видна привычка к военной форме. Жиркевич был сухого сложения, но не худ; поклон, движения мне напоминали воспитание в корпусе; говорил скоро, как-то отрывисто. Пригласил сесть. Думаю, захочет знать о губернии, об обществе… Ничуть не бывало, хоть бы слово спросил, а от кого же и узнать, как не от жандарма! Странное впечатление сделал на меня Жиркевич. Он вежлив, но очень молчалив, все вопросы его касались только лично меня. Я пробовал сказать шутку – он не слыхал; я хотел заинтересовать его серьезным – он не обратил внимания. Откланявшись, я решительно не мог составить себе понятия о характере Жиркевича».

448

Ивашев Петр Никифорович (1766 или 1767–1838), генерал-майор (1898). Участник русско-турецкой войны 1787–1791 гг. В 1789–1793 гг. состоял квартирмейстером при штабе Суворова. В 1807 г. – начальник милиции (земского войска) Вятской губернии. С 1811 г. служил по ведомству путей сообщения. В Отечественную войну 1812 года – начальник военных сообщений при штабе 1-й Западной армии, затем – Главной армии. Участвовал в заграничных походах 1813–1815 гг. С 11.12.1815 – начальник 3-го округа путей сообщения и водяных коммуникаций. С 28.2.1817 в отставке, жил в своем имении селе Ундоры Симбирской губернии, писал воспоминания о Суворове (опубликованы в журналах: «Сын Отечества» 1825, № 17 и «Отечественные записки» 1841, т. 14). Жена – Вера Александровна (ур. Толстая) (?–1837).

449

Александра Федоровна (Фридерика Шарлотта Вильгельмина) (1798–1860), императрица Всероссийская (с 14.12.1825), супруга (с 1817) великого князя Николая Павловича, потом – императора Николая I. Покровительница Императорского женского патриотического общества и Елизаветинского института.

450

У Стогова читаем об этом: «Татары в Симбирской губернии называются лашманы. Это название, вероятно, первоначально было, вероятно, лоцман.

В Симбирской губернии, если не ошибаюсь, находится до 270-ти тысяч десятин удивительного корабельного дубового леса, есть сосновые рощи мачтовых деревьев. Петр I-й возложил на татар, по требованию адмиралтейства, нарубить и вывезти на пристань дубы по указанию разных тимерманов; за это татары-лашманы избавлялись от податей и от рекрутства. Татарам, как я узнал, повинность эта обходилась очень дорого, но азиаты гордились отличием особой привилегии от христиан и охотно исполняли хотя и тяжелую повинность».

451

Инвалид в XIX в. – «неспособный к службе за ранами, увечьем или старостью солдат, которому производится по смерть жалованье и провиант, а иногда дается и мундир… Инвалидная служба и инвалидное содержание предоставлены не одним солдатам или нижним чинам, но поступают во все сии отделения престарелые или увечные бедные штаб– и обер-офицеры, не имеющие собственного состояния, где и получают они квартиры, услугу и по чинам своим жалованье, которое составляет, однако ж, только одну треть против армейского». (С. А. Тучков. Военный словарь…)

452

Бенардаки Дмитрий Георгиевич (Егорович) (1799–1870), отставной лейтенант. Откупщик, золотопромышленник, меценат.

453

Позен Михаил Павлович (1798–1871), тайный советник (1842), статс-секретарь (1836). На государственной службе с 1817 (в министерствах народного просвещения, государственных имуществ, военном). Управляющим военно-походной канцелярии назначен в 1834 г. С 1845 г. в отставке. В 1856 и 1857 представлял царю проекты постепенной отмены крепостного права с сохранением собственности помещиков на крестьянские надельные земли.

454

Четверть – русская единица измерения объёма сыпучих тел (1 четверть = 2 осьминам = 8 четверикам = 64 гарнецам = 209,91 л) и жидкостей (1 четверть = 1/4 ведра = 3,08 л).

455

Т.е. графа Канкрина. Канкрин Егор Францевич (1774–1845), граф (1826), министр финансов (1823–1844), почетный член Петербургской академии наук (1824). В 1839–1843 гг. провел финансовую реформу, ввел в качестве основы денежного обращения серебряный рубль, установил обязательный курс ассигнаций. Добился бездефицитных государственных бюджетов, укрепил финансы России.

456

Разумовский Алексей Кириллович (1748–1822), граф, сенатор (1786), министр народного просвещения (1810–1816). По воспоминаниям современников, Разумовский был «гордыни непомерной… и суров в кругу своего семейства». В течение более чем 35 лет его фактической женой была Соболевская Мария Михайловна, мещанка, дочь берейтора. Известны 9 их детей, получивших фамилию Перовские и, по милости императора Александра I, – дворянство. После кончины графа Разумовского М. М. Соболевская поселилась в Москве и стала законной супругой генерал-майора М. Денисьева.

457

Полуимпериал – российская золотая монета ценностью в 5 руб., 88-й пробы и весом в 1 [[90]]/96 золотников (с 1755). С 1764 г. выбивали ее той же пробы, но весом в 1 [[47]]/88 золотников.

458

Карамзин Николай Михайлович (1766–1826), знаменитый русский писатель, поэт и историк. С 1804 г. до самой кончины был занят почти исключительно сочинением «Истории Государства Российского», первый том которой появился в печати в 1816 г. «История» пользовалась огромным успехом. Все 3000 экземпляров первого издания разошлись в 25 дней. А. С. Пушкин писал: «Все, даже светские женщины, бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Коломбом. Несколько времени ни о чем ином не говорили». Кончина императора Александра I потрясла Карамзина, а мятеж 14.12.1825 окончательно надломил его физические силы (в этот день он сильно простудился на Сенатской площади и вскоре скончался).

459

Раев Александр Александрович, тайный советник, правитель канцелярии симбирского губернатора.

460

Дмитриев Иван Иванович (1760–1837), действительный тайный советник (1819), член Государственного совета (1810), министр юстиции (1810), член Российской академии наук (1797). В доме Дмитриева собирались литераторы разных направлений и поколений. Считал себя учеником и последователем Н. М. Карамзина.

461

Остен-Сакен Фабиан Вильгельмович (1752–1837), князь (с 1832), генерал-фельдмаршал (с 1826), член Государственного совета (1818). Участвовал в военных действиях против турок (1771–1772, 1787–1791) и против поляков (1770–1773, 1794), в швейцарском походе 1799 г., войне с Францией 1806–1807 гг. В Отечественную войну 1812 года – командир резервного корпуса на Волыни в составе 3-й Западной армии. Прославился в заграничных походах 1813–1814 гг., командуя отдельным русским корпусом в составе Силезской армии прусского генерала Блюхера.

462

Бестужев Григорий Васильевич (1787–?), генерал-майор. Предводитель дворянства Симбирской губернии (1835–1840). Член масонской ложи «Ключ к Добродетели» в 3-й степени (1818–1821). По воспоминаниям современников, присутствовал на обеде, данном А. М. Языковым по случаю прибытия в Симбирск А. С. Пушкина в 1833 г. Близкий друг П. Н. Ивашева.

463

«Второе российское от огня страховое общество» было создано с разрешения российского правительства в 1835 г. (Первое появилось в 1827 г.). «Второе…» получило монополию на 12 лет на страхование от огня в 40 губерниях России. Монопольное право на проведение страховой деятельности в определенных районах давалось с целью создания устойчивой финансовой базы, не распыляя страховой капитал по мелким компаниям.

464

Э. И. Стогов причины волнения лашман объяснял иначе: «С переводом казенных крестьян в удельные, о татарах-лашманах не было и речи; татары оставались прежними лашманами… Удельная контора втихомолку стала забирать лашман в свое заведывание, стала предписывать волостям. Пока шло дело о мелочах, татары молчали. Контора неразумно коснулась религиозных прав татар, предписала запретить многоженство. Татары зашумели. Удельная контора не остановилась, вздумала учредить общественную запашку. Татарам показалось, что этим равняют их с христианами, лишают привилегий и делают удельными. Приехали удельные чиновники в большое татарское село Бездну и хотели ввести общественную запашку. Татары осатанели. Азиаты на коней, кинжалы, кистени, с гиком загнали чиновников в пустую избу и заколотили…»

465

Лобанов-Ростовский Алексей Яковлевич (1795–1848), генерал-лейтенант (1837), генерал-адъютант (1833). С 1805 г. на службе в Коллегии иностранных дел. Участник заграничного похода 1814 г. и русско-турецкой войны 1828–1829 гг.

В 1836 г. послан в Симбирскую губернию для «усмирения крестьян».

466

Дубельт Леонтий Васильевич (1792–1862), генерал от кавалерии. Участник военных кампаний против Франции (1807, 1812, 1813–1815). После восстания декабристов попал под следствие по доносу, но был оправдан. С 1830 г. – в корпусе жандармов. В 1835 г. – начальник штаба корпуса жандармов. В 1839 г. – управляющий III-м отделением Собственной Его Величества канцелярии. С 1856 г. – в отставке.

467

Возможно, Дадиани Петр Леонович.

468

Лонгинов Николай Михайлович (1775 или 1779–1853), действительный тайный советник (1845), сенатор, член Государственного Совета (1840), статс-секретарь. В 1798 г. – на службе в русском посольстве в Лондоне. В 1826 г. назначен статс-секретарем у принятия прошений и членом Комиссии прошений Комитета призрения заслуженных гражданских чиновников, заведовал всеми благотворительными и учебными заведениями, состоявшими под покровительством императрицы Александры Федоровны. Под его наблюдением были построены патриотический институт, дома трудолюбия, Елизаветинские училища и др.

469

В первой половине XIX века так назывались женские учебные заведения, в которых на полном содержании жили и обучались бедные бесприютные девицы «свободных состояний» (дворянские, купеческие и мещанские дочери). Подобные дома существовали в Москве, Санкт-Петербурге и Симбирске. В 1847 г. они переименованы были в Елизаветинские училища.

470

В 1829 г. в Петербурге среди грузинских царевичей (имевших огромные владения в России и прекрасное положение в обществе) оживились идеи восстановления грузинской независимости. Один из идеологов заговора писал: «Изгоним из земли насильно пришедших и опустошающих наше отечество. Пускай идут отсюда и не остаются здесь». Они собирались «произвести» против России «возмущение, напасть и овладеть в городе (Тифлисе) главными местами, заградить путь чрез ущелье Кавказское, образовать войско регулярное, назначить в оное начальников способом избирательным, а после первого успеха продолжить против русских действия не массою, но шайками». В декабре 1832 г. существование заговора было открыто начальнику штаба Кавказского Отдельного Корпуса генералу Вольховскому одним из его участников – князем Евсеем Палавандошвили.

471

Император в сопровождении Собственной Его Императорского Величества канцелярии совершал в 1836 г. поездку в Москву, Нижний Новгород, Казань, Симбирск, Пензу, Тамбов, а отсюда, чрез Рязань и Москву, обратно в С.-Петербург. Из столицы выехали 7 августа, вернулись 17 сентября.

По примеру своего отца и старшего брата император Николай I приказывал нигде никаких специальных приготовлений к его приезду не совершать.

472

Ренкевич (Рацкевич) Ефим Ефимович, надворный советник, Симбирский губернский прокурор.

473

Адлерберг Владимир (Эдуард) Федорович (1791–1884), граф (1847) генерал-адъютант (1828), генерал от инфантерии (1843). С 1817 г. – адъютант великого князя Николая Павловича. В 1836 г. – временно управляющий военным министерством. В 1853 г. – министр императорского двора.

474

Возможно, Павел Петрович фон Блюм (1786–?). Участник кампаний против французов 1807, 1812, 1813–1814 гг., офицер Лейб-гвардии Преображенского полка.

475

Давыдов Денис Васильевич (1784–1839), генерал-лейтенант (1831), военный писатель, поэт. На военной службе с 1801 г. Участник кампании 1806–1807 гг. (в должности адъютанта генерала Багратиона), русско-шведской войны 1808–1809 гг., Отечественной войны 1812 года (командир армейского партизанского отряда) и заграничных походов 1813–1815 гг. С 1823 г. в отставке, участвовал в русско-персидской войне и подавлении польского восстания 1830–1831 гг. В 1832 г. окончательно вышел в отставку и поселился в своем имении – деревне Верхняя Маза Симбирской губернии.

476

Вероятно, Тургенев Борис Петрович (1792–до 1840). В 1826 г. полковник. С 1827 г. в отставке.

477

Вице-губернатором Симбирской губернии в 1836–1838 гг. был Воскресенский Петр Герасимович, статский советник.

478

В это время управляющим Симбирской губернией назначен действительный статский советник И. П. Хомутов (симбирский губернатор в 1836–1838 гг.), но к месту он, очевидно, еще не прибыл. Обязанности губернатора (в том числе и по представлению дворян государю) исполнял вице-губернатор.

479

Имеется в виду Перовский Василий Алексеевич (1794–1857), генерал от кавалерии, генерал-адъютант, граф (1855). Участник Отечественной войны 1812 года. Оренбургский военный губернатор в 1833–1842 гг., оренбургский и самарский генерал-губернатор в 1851–1857 гг. Знаком с Карамзиным, Вяземским. А. С. Пушкин приезжал к нему в Оренбург, работая над «Историей пугачевского бунта».

480

В восстании декабристов принимали участие:

Александр Александрович Бестужев (литературный псевдоним Марлинский) (1797–1837), русский писатель. Совместно с К. Ф. Рылеевым издавал альманах «Полярная звезда» (1823–1825).

Михаил Александрович Бестужев (1800–1871), штабс-капитан Лейб-гвардии Московского полка (1825).

Николай Александрович Бестужев (1791–1855), капитан-лейтенант (1824), писатель, историограф русского флота, экономист и талантливый живописец. Ближайший помощник К. Ф. Рылеева в дни подготовки восстания. Автор проекта манифеста к народу. 14.12.1825 вывел на Сенатскую площадь Гвардейский экипаж.

481

В восстании декабристов принимал участие сын генерал-майора Петра Никифоровича – Ивашев Василий Петрович (1797–1840), ротмистр Кавалергардского полка, адъютант графа П.X. Витгенштейна. Член Союза благоденствия (1819–1820) и Южного общества. 10.7.1826 приговорен в каторжную работу на 20 лет. На каторге женился на приехавшей следом за ним в Петровский завод Камилле Ле Дантю.

482

Мансуров Александр Павлович (1788–1880), генерал-адъютант (1835), генерал от инфантерии.

483

Дьяков Петр Николаевич (1788–1847), генерал-адъютант при цесаревиче Константине Павловиче (1819), генерал-адъютант императора Николая Павловича (1831), генерал от кавалерии (1843), сенатор (1846). Участник наполеоновских войн и Отечественной войны 1812 года, служил в Лейб-гвардии Гусарском полку. Генерал-губернатор Смоленский, Витебский и Могилевский с 1836 г.

484

Арендт Николай Федорович (1786–1859), хирург, лейб-медик императора Николая I. В качестве военного врача принимал участие во всех кампаниях против Наполеона; по заключении мира был назначен главным врачом русского оккупационного корпуса, оставшегося во Франции. «За совершенное знание медицины, доказанное множеством операций» комитет министров, с Высочайшего утверждения, произвел его в 1821 г. без экзамена в доктора медицины и хирургии.

485

Городская больница в Казани в то время считалась образцовой. Ее описание приводится в Ведомости о положении Городских больниц и тюремных заведений в Сибири (Дела управляющего Императорской главной квартиры. 1832 г.):

«Городская больница, устроенная на 80 человек, помещена в каменном доме, удобно расположенном для своего назначения, чистота и порядок, как в строении, так и в вещах отличные. Содержание больных соответствует устройству больницы. Дом умалишенных столь же дурно устроен, как и в Тобольске, впрочем, содержан чисто. Больных мужеского пола 39, женского 12; умалишенных мужчин 14, женщин 8.

Тюремный замок каменный, устроен и содержан во всех частях отлично. Арестантов мужского пола 76, женского 12».

486

Приказы общественного призрения учреждены в России Екатериной II в 1775 году. В их ведении находилось управление народными школами, госпиталями, приютами для больных и умалишенных, больницами, богадельнями и тюрьмами. Для увеличения средств губернским приказам разрешены были прием вкладов на хранение и выдача ссуд под залог недвижимости и государственные процентные бумаги. Председателем губернского приказа являлся губернатор, 3 члена (заседатели или депутаты) избирались по одному от дворянства, городского общества губернского города и жителей губернии.

487

Мать генерал-адъютанта Адлерберга – Юлия Федоровна (ур. Анна Шарлотта Юлиана Багговут) (1760–1839), воспитательница великих князей Николая и Михаила Павловичей (с 1797), начальница Воспитательного общества благородных девиц (1802), статс-дама (1824).

488

Кантонисты (в России) – малолетние и несовершеннолетние сыновья нижних воинских чинов, в силу своего происхождения принадлежащие со дня рождения к военному ведомству и обязанные военной службой.

489

В военной терминологии XIX в. дефиле (дифилея) – узкое место или ущелье, окруженное возвышениями гор или лесом.

490

Варенцов Алексей Алексеевич, корпуса инженеров путей сообщений поручик. Член Строительной комиссии Симбирского губернского правления.

491

Крепость святого Дмитрия Ростовского на Дону была построена в 1761 г. по проекту архитектора А. И. Ригельмана.

492

Миллер Федор Иванович (? – после 1839), метрдотель, повар императоров Александра I и Николая I. Имел несколько дач на Черной речке, которые сдавал на летний сезон. В 1833 и 1835 гг. одну из его дач снимал А. С. Пушкин с семьей.

493

Хованский Николай Николаевич (1777–1837), генерал от инфантерии (1828). Участник Отечественной войны 1812 года. Генерал-губернатор Смоленский, Витебский и Могилевский в 1826–1836 гг.

494

Мердер Павел Карлович (1795–1873), генерал-лейтенант, сенатор.

495

Мердер Карл Карлович (1788–1834), генерал-адъютант, воспитатель цесаревича, будущего императора (с 1855) Александра II (1818–1881), удостоенного особого эпитета в историографии – Освободитель. (Старший сын сначала великокняжеской, а с 1825 г. – императорской четы Николая I и Александры Федоровны.)

496

Глушков Иван Фомич, статский советник, правитель канцелярии генерал-губернатора.

497

Яганов Семен Николаевич, чиновник для особых поручений при витебском военном и гражданском губернаторе.

498

Скляренко Владимир Моисеевич, советник витебского губернского суда.

499

Смарагд Епископ Полоцкий и Витебский (Крыжановский Александр Петрович) (1796–1863). Закончил Киевскую духовную семинарию, С.-Петербургскую духовную академию с присвоением звания магистра православия (1819). В том же году пострижен в монашество с именем Смарагда. В 1821 г. переведен из С.-Петербургской академии инспектором и преподавателем богословия в Киевскую духовную академию, где в 1824 г. получил звание профессора с утверждением его членом цензурного комитета. Был ректором Киевской и Вифанской семинарий, Киевской и С.-Петербургской духовных академий. В 1831 г. – епископ Ревельский, викарий С.-Петербургской епархии.

После восстановления Полоцкой епархии в 1833 г. назначен ее первым архипастырем. За успехи в деле присоединения униатов к русской православной церкви 15.6.1836 преосвященный Смарагд был возведен в сан архиепископа, а через год, 5.6.1837, переведен в Могилев.

500

Шредер (Шрейдер) Николай Иванович (1778–1849). Губернатор Орловской губернии в 1821–1825 гг., Рязанской губернии в 1824 г., Витебской – в 1831–1836 гг.

501

Полоцкая епархия, основанная в 992 году, после введения Брестской унии находилась под властью униатов. Указом Синода от 3.4.1833 она была восстановлена из губерний Витебской и Виленской. Епископская кафедра и резиденция епархиального архиерея находились в губернском городе Витебске. Кафедральным собором была Николаевская церковь, построенная в 1716 г.

502

Милькевич Петр Иеронимович, отставной гвардии капитан, председатель витебской губернской Уголовной палаты.

503

Вице-губернатором был в 1835–1837 гг. Домбровский, чиновник 5-го класса.

504

Гюбенталь Карл Иванович фон, статский советник, инспектор врачебной управы Приказа общественного призрения Витебской губернии.

505

Безкоровайный Степан Васильевич, надворный советник, витебский губернский прокурор.

506

Вейс Софья Андреевна (1796–1848), в замужестве – Трубецкая.

507

Трубецкой Василий Сергеевич (1776–1841) – князь, генерал-адъютант (1807) генерал от кавалерии (1826), член Государственного совета (1836), сенатор (1826).

508

Бирон Екатерина, первая жена князя В. С. Трубецкого.

509

Старшего брата Софьи и Екатерины Вейс звали Александром (а не Андреем, как у Жиркевича). Вейс Александр Андреевич (ок. 1790–?), в 1815 г. – поручик Лейб-гвардии Уланского полка, к 1823 г. – полковник того же полка, адъютант великого князя Константина Павловича. Жена: Вейс (Александрова) Ульяна Михайловна (Жозефина Фридрихс) (1778–1824), в прошлом – супруга фельдъегеря Фридрихса. В 1807 г. она развелась с ним, став наложницей великого князя Константина Павловича. От него она родила сына Павла (1808–1857), которому присвоили фамилию Александров по имени крестника Александра I; в апреле 1812 внебрачный сын был возведен в дворянское достоинство и получил герб, а в сентябре 1816 г. его мать, после приобретения имения, тоже была причислена к дворянству с фамилией Александрова; незадолго до женитьбы Константина Павловича на Жанетте Грудзиньской (позднее княгине Лович) Ульяна Михайловна вышла замуж за полковника А. А. Вейса.

510

Зуров Елпидифор Антиохович (1797–1871), действительный тайный советник, генерал-лейтенант, сенатор. Тульским гражданским губернатором назначен в 1833 г. В 1835 г. назначен Тульским военным губернатором с оставлением в должности гражданского губернатора.

511

Трубецкой Петр Иванович (1798–1871), генерал-майор. Губернатор Харьковской губернии в 1833 г., Смоленской губернии в 1837–1841 гг., Орловской губернии в 1841–1849 гг.

512

12.2.1839 в Полоцке было принято соборное постановление о воссоединении униатской церкви с православной и составлен «Соборный акт», подписанный 24 руководителями греко-католиков. 23.3.1839 Святейший Синод принял постановление о присоединении греко-католической церкви в Белоруссии и Литве к православной. Император Николай I утвердил данное постановление. В связи с этим событием была отчеканена специальная медаль с надписью «Отторгнутые насилием (1596) воссоединены любовию (1839)». Всего в православие перешло свыше 1600 приходов с более чем 1600 тыс. верующих.

513

Кульнев Иван Петрович (1765–1843), генерал-лейтенант (1826).

514

Домбровский, чиновник 5-го класса, отправлял должность витебского вице-губернатора в 1835–1837 гг.

515

Шадурский Игнатий Иосифович, коллежский асессор, предводителем дворянства в Витебской губернии был в 1835–1838 гг.

516

Подвинский Никанор Феликсович, титулярный советник, секретарь городового магистрата Земского суда в г. Динабурге.

517

Сипайло Станислав Игнатьевич, чиновник 8-го класса, председатель Гражданской палаты витебского губернского суда.

518

Соколов Дмитрий Николаевич, надворный советник, советник витебского губернского суда.

519

Рыжевич Людвиг Францевич, надворный советник, советник витебского губернского суда.

520

Глинка Иван Николаевич, коллежский советник, полицмейстер в г. Витебске.

521

Т.е. комиссионерской торговлей.

522

Василий (Лужинский) (ок. 1788–1879), архиепископ Полоцкий и Витебский (1841), доктор богословия (1825), член Священного Синода (1866), почетный член С.-Петербургской духовной академии (1876). Закончил богословский факультет Виленского университета. 6.8.1819 рукоположен во иеромонаха. Полоцкой епархией управлял с 6.12.1833. Принимал деятельное участие в деле воссоединения униатов. 6.3.1839 принят в общение с Православной Церковью. С 7.7.1840 – православный епископ Полоцкий.

523

Киселев Павел Дмитриевич (1788–1872), граф (1839), генерал от инфантерии (1834). Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1815 гг. Во время русско-турецкой войны 1828–1829 гг. был назначен командующим российских войск, дислоцировавшихся в Дунайских княжествах, после войны официально находившихся под протекторатом России. По итогам деятельности в качестве фактического главы администраций Молдавского княжества и Валахии завоевал репутацию честного и энергичного руководителя. А. С. Пушкин записал о нем в дневнике: «Он, может, самый замечательный из наших государственных людей». В 1835 г. назначен членом Государственного совета, зачислен в Департамент Государственной экономии и в Секретный комитет по крестьянскому делу. Выступил последовательным противником крепостного права, сторонником освобождения крестьян. В 1835 г. был назначен главой V-го отделения (по делам казенных крестьян) Собственной Его Императорского Величества канцелярии; разработал план организации и возглавил министерство государственных имуществ (1837). На должности министра провел реформу управления государственными крестьянами 1837–1841 гг.

524

Т.е. в 1805–1807 гг.

525

Клепацкий Станислав Алоизович, судья уездного суда в г. Витебске.

526

Антоний (Смирницкий Авраамий Гаврилович) (1773–1846), архиепископ Воронежский и Задонский (1832). Пострижен в монашество 21.2.1797. Хиротонисан в епископа Воронежского 31.12.1826. При нем в 1832 г. были открыты мощи воронежского Святителя Митрофана.

527

Архимандрит Полоцкого Богоявленского монастыря, благочинный над монастырем.

528

Хвощинский Павел Кесаревич (1790–1852), генерал-лейтенант, директор Полоцкого кадетского корпуса в 1834–1842 гг. Участвовал в Отечественной войне 1812 года в составе С.-Петербургского ополчения.

529

Базилевский Николай Васильевич (1798–?), генерал-майор (1855). В описываемое время – подполковник, командир батальона Полоцкого кадетского корпуса.

530

Миркович Федор Яковлевич (1789 или 1790–1866), генерал от кавалерии. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1814 гг. Вице-председатель диванов княжеств Молдавии и Валахии в 1828–1834 гг. В 1835 г. назначен директором 2-го кадетского корпуса. Виленский военный губернатор в 1840–1850 гг. Затем назначен членом совета и инспектором военно-учебных заведений и сенатором. По всем отраслям своей деятельности М. оставил записки и бумаги. Из них напечатаны: «Дневник 1812 г.» («Русский Архив», 1888 г., т. I) и «Из записок Ф. Я. М.», с царствования Павла до 1850 г. («Русский Архив», 1890, т. 1).

531

17.11.1830 члены польского тайного общества, объединявшего офицеров, студентов, интеллигенцию, напали на резиденцию великого князя Константина в Варшаве. К восставшим присоединились горожане и солдаты польской армии. Было образовано Временное правительство, началось создание национальной гвардии. 13.1.1831 сейм провозгласил детронизацию (сведение с польского престола) Николая I и избрал Национальное правительство во главе с А. Чарторыйским. После ряда боев с польскими повстанцами, 27.8.1831 русская армия под командованием И. Ф. Паскевича вступила в Варшаву. Конституция 1815 г. была отменена. По принятому в 1832 г. Органическому статуту Польша стала неотъемлемой частью России.

532

Ульяновский Юлиан Семенович, надворный советник.

533

В описываемое время в Режицком уезде Витебской губернии предводителем дворянства был 12-го класса Иосиф Августович Платер.

534

Михаловский Казимир Степанович, отставной подпоручик, начальник люцинской инвалидной команды.

535

Карницкий Мартин Францевич, статский советник, предводителем дворянства Витебской губернии избирался в 1826–1834 гг.

536

Война-Куринский Яким Афанасьевич, коллежский советник, чиновник по особым поручениям при витебском генерал-губернаторе.

537

Пальчевский Казимир Иванович, титулярный советник (на 1837), асессор казенной палаты Витебской губернии.

538

В Люцине Михаловский Казимир Степанович был начальником инвалидной команды (см. примечание выше). Михаловский Георгий Осипович был исправником земского уездного суда (земским исправником) в г. Режице.

539

Медунецкий Иосиф Казимирович, поручик, предводитель дворянства Себежского уезда.

540

Лиорко (Лиорн) Порфирий Гаврилович, титулярный советник, непременный член Приказа общественного призрения Витебской губернии.

541

Ясинский Антон Дементьевич, отставной конной артиллерии капитан, чиновник для особых поручений при витебском военном и гражданском губернаторе.

542

Синицын Иван Максимович, коллежский асессор, секретарь канцелярии витебского генерал-губернатора.

543

Голицын Александр Николаевич (1773–1844), князь, обер-прокурор Святейшего Синода (1803–1824), член Государственного совета (1810). В 1810 г. – главноуправляющий иностранными исповеданиями, в 1816 г. – министр народного просвещения. С 1817 г. – министр объединенного ведомства духовных дел и народного просвещения. С 1824 г. – главноначальствующий над почтовым департаментом (что соответствовало званию министра путей сообщения). Эту должность он сохранил и при Николае I.

544

Зброжин (Зборский) Фердинанд Казимирович, отставной подпоручик, городничий в г. Режицы.

545

Винокуров Семен Семенович, подполковник, исполняющий должность городничего в г. Динабурге.

546

Гельвих Густав Карлович (1776–1855), генерал-лейтенант, комендант динабурской крепости в 1822–1846 гг.

547

Гежелинский Иван Федорович, коллежский советник, витебский вице-губернатор в 1837–1838 гг.

548

Сазонов Александр Васильевич, состоящий по армии капитан, полицмейстер в г. Полоцке.

549

Городничим в Себеже в это время был подпоручик Федор Иванович фон Галлер.

550

Кагал (кахал) – собрание народа, сход. Орган общинного самоуправления, стоявший во главе отдельной еврейской общины в рассеянии и являвшийся посредником между ней и нееврейским государством, в широком смысле слова община у евреев, в узком – административная форма самоуправления общиной у евреев в Польше и других странах Восточной Европы в XVI–XVIII вв., в Российской Империи в период 1772–1893 гг.

551

Несмелов Яков Андреевич, титулярный советник, секретарь канцелярии витебского генерал-губернатора.

552

Имеется в виду Кульнев Яков Петрович (1763–1812), генерал-майор (1808). Один из самых популярных военачальников русской армии. На военной службе с 1785 г. Участник русско-турецкой войны 1787–1791 гг., Польской кампании 1794 г., войны с Францией 1807 г. В Отечественную войну 1812 года возглавлял авангард 1-го пехотного корпуса П.X. Витгенштейна. Убит в бою у Клястиц 20.7.1812.

553

Небольсин Николай Андреевич (1785–1846), действительный тайный советник. Московский губернатор в 1829–1838 гг.

554

Пещуров Алексей Никитович (1779–1849), действительный тайный советник, сенатор. Псковский губернатор в 1830–1839 гг.

555

Муравьев (Муравьев-Виленский) Михаил Николаевич (1796–1866), граф (1865), генерал-лейтенант (1849). Курским губернатором был в 1835–1839 гг. В 1863 г. Министр государственных имуществ в 1857–1862 гг.

556

Гамалея (Гаммалея) Николай Михайлович (1795 или 1793–1859), действительный тайный советник (1856), сенатор (1840). В составе С.-Петербургского ополчения участвовал в Отечественной войне 1812 года и в заграничных походах 1813–1815 гг. В 1830 г. состоял Витебским гражданским губернатором. В 1831 г. причислен к министерству внутренних дел. Тамбовский губернатор в 1832–1838 гг. В 1837 г. – директор 1-го департамента государственных имуществ, позднее – товарищ министра.

557

Переверзев Федор Лукич (1790-е гг.–1861), тайный советник (1843), сенатор (1861). Киевский губернатор в 1835–1839 гг.

558

Комитет был создан для участия в разработке реформы управления государственной деревней. В 1837–1841 гг. Киселев добился проведения ряда мер, в результате которых удалось упорядочить управление государственными крестьянами. В их деревнях стали открываться школы, больницы, ветеринарные пункты. Малоземельные сельские общества переселялись в другие губернии на свободные земли. Особое внимание Министерство государственных имуществ под руководством Киселева уделяло поднятию агротехнического уровня крестьянского земледелия. Широко внедрялась посадка картофеля. Крестьяне не понимали и опасались мероприятий правительства. По государственным деревням в 1840–1844 гг. прокатилась волна «картофельных бунтов». Помещики тоже были недовольны реформой Киселева. Они опасались, что попытки улучшить быт государственных крестьян усилят тяготение их крепостных к переходу в казенное ведомство. Еще большее недовольство помещиков вызывали дальнейшие планы Киселева. Он намеревался провести личное освобождение крестьян от крепостной зависимости, выделить им небольшие земельные наделы, точно определить размер барщины и оброка.

559

Екатерина II Алексеевна, урожденная София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская (1729–1796), императрица всероссийская (1762–1796). Период ее правления часто считают «золотым веком» Российской империи. Сенат Российской империи преподнес ей эпитеты Екатерины Великой и Матери Отечества. В 1765 г. провела секуляризационную реформу, упразднившую значительное число монастырей и урезавшую земельные владения духовенства.

Иосиф II Австрийский (1741–1790), император Священной Римской империи (1765–1790), король Богемии и Венгрии, эрцгерцог Австрии (с 1780). Выдающийся государственный деятель, реформатор. В 1781 г. издал указ о веротерпимости и упразднил те монастыри и духовные ордена, которые не способствовали делу народного просвещения или призрения больных. Церковь была поставлена в тесную зависимость от государства и связь ее с римской курией значительно ограничена.

560

Жиркевич ошибается: сенатор Меркулов Петр Кириллович, генерал-майор был предводителем не костромского, но владимирского дворянства (в 1818–1823, 1827–1829 гг.). В Отечественную войну 1812 года командовал 1-м пехотным полком Владимирского ополчения.

561

Беттини (Бетини) Осип Иванович, коллежский регистратор, витебский губернский архитектор.

562

1833 г. К. Ф. Толь был главноуправляющим путями сообщений и публичными зданиями.

563

Скрипицын Валерий Валерьевич был директором Департамента духовных дел иностранных исповеданий Министерства внутренних дел в 1842–1850 гг. и, вероятно, автором известной записки «Розыскание об убиении евреями христианских младенцев и употреблении крови их», написанной в 1844 г. по распоряжению министра внутренних дел графа Перовского для предоставления Государю императору Николаю I, наследнику цесаревичу, великим князьям и членам Государственного совета.

564

Митрополит Исидор (Иаков Сергеевич Никольский) (1799–1892), епископ Православной Российской Церкви. С 1834 г. – викарий московской епархии; с 1837 г. – епископ Полоцкий и Виленский; с 1840 г. – Могилевский; с 1844 г. – экзарх Грузии; с 1855 г. – митрополит Киевский, затем – Новгородский, Санкт-Петербургский и Финляндский (1860–1892).

565

Клементьев Никтополион Михайлович, статский советник, губернатор Витебской губернии в 1840–1846 гг.

566

Орлов Алексей Федорович (1786–1861), генерал от кавалерии (1833). Участник войн с Францией 1805, 1806–1807 гг, Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813–1814 гг. В должности командира лейб-гвардии Конного полка участвовал в подавлении восстания декабристов на Сенатской площади 14.12.1825. В 1844–56 гг. – шеф жандармов и главный начальник III-го отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. С 1856 г. занимал должности председателя Государственного совета и председателя Комитета министров. В 1858 г. – председатель Главного комитета по крестьянскому вопросу, выступал против отмены крепостного права.

567

Сенявин Иван Григорьевич (1801–1851), действительный тайный советник, сенатор. Двоюродный брат М. С. Воронцова. С 1830 г. гвардейский полковник в отставке, в 1834–1838 гг. член Кабинета Его Величества. Губернатор Новгородской губернии в 1838–1840 гг., Московской губернии – в 1840–1844 гг. В 1844–1851 гг. – товарищ министра внутренних дел.

568

Имеется в виду памятник Петру I (1672–1725), русскому царю (с 1682) и первому императору всероссийскому (с 1721) работы скульптора Э. Фальконе. Установлен по приказу Екатерины II на Сенатской площади С.-Петербугра в 1782 г.

569

Режецкий, Люцинский, Динабургский и Дриссенский уезды Витебской губернии.

570

Жиркевич, очевидно, хотел сказать, что витебский крестьянин забит и неразвит.

571

П. А. Клейнмихель с 1832 г. – дежурный генерал Главного штаба Его Императорского Величества, с 1834 г. – председатель комитета для устройства линии оптического телеграфа между С.-Петербургом и Варшавой.

572

1837 год чрезвычайно богат был Высочайшими поездками. Выехав 13 августа из Царского Села, Государь через Псков, Двинск, Вильно, Ковно, Бобруйск, Чернигов и Киев направился в Вознесенск, где под его личным руководством и наблюдением происходили смотры и маневры расположенной там кавалерии. По окончании маневров вся императорская фамилия отправилась в Одессу, откуда на яхте «Северная Звезда» 9 сентября благополучно достигла Севастопольской гавани. Из Севастополя государь отправился на Кавказ, где посетил Анапу, Редут-Кале, Ахалцых, Ахалкалаки, Сардар-Абад, Эчмиадзин, Эривань, Тифлис, Ставрополь, откуда верхом, по занесенной снегом и покрытой льдом местности, переехал через перевал Кавказского хребта и благополучно прибыл во Владикавказ. Посетив затем Пятигорск, Георгиевск, Ставрополь, Новочеркасск, через Воронеж и Москву вернулся в столицу.

573

В то время псковский губернатор был действительно горбатый.

574

Имеется в виду Рославец Виктор Яковлевич, статский советник. В 1830–1831 гг. – саратовский губернатор, в 1837–1841 гг. – смоленский, в 1837–1839 гг. – херсонский.

575

Клоков Валериан Емельянович (1796 или 1795–1843), действительный статский советник, директор II-го департамента Министерства государственных имуществ (1838). В 1836–1838 гг. руководил вновь открытым V-м отделением (а не IV-м как у Жиркевича) Канцелярии Его Величества, которому было поставлено целью полное преобразование управления государственными имуществами.

576

Жиркевич ошибается: волынским губернатором в это время (1837–1839) был генерал-майор Маслов.

577

Приклонский Александр Григорьевич, действительный статский советник, костромской губернатор в 1833–1838 гг.

578

Митрополит Серафим (Глаголевский) (1757–1843).

579

Скорее всего, имеется в виду Петр Иванович Апраксин (1784–1852), граф. В 1800 г. – юнкер гвардейского артиллерийского батальона, в 1804 – поручик Кавалергардского полка, в 1807 г. – штаб-ротмистр. С 1808 г. адъютант Аракчеева. С 1811 г. – петербургский полицеймейстер и подполковник. В отставке с чином генерал-майора с 1817 г. Впоследствии владимирский гражданский губернатор (1821–1827). В 1833–1841 гг. начальник Казанского жандармского округа.

580

Хомутов Иван Петрович, действительный тайный советник. Губернатором в Симбирской губернии был в 1836–1838 гг. Позднее, в 1838–1840 гг. – вятский губернатор.

581

Храпачев Василий Иванович (1786–1851), генерал-лейтенант (1843), генерал-кригс-комиссар (1837–1851). Один из создателей многотомного «Описания обмундирования и вооружения войск русской армии».

582

Имеется в виду Муравьев (Карский) Николай Николаевич (1794–1866), генерал-адъютант (1833), генерал от инфантерии (1853), член Государственного совета. Участник Отечественной войны 1812 года, заграничных походов 1813–1815 гг., русско-турецкой и русско-персидской войн, подавления польского восстания, покорения Кавказа. В 1837 г. подал в отставку с должности начальника 5-го пехотного корпуса. Обладавший прямолинейным и резким характером, будучи сторонником ликвидации крепостного права, Муравьев-Карский попал в опалу. Вернулся на службу в 1848 г. В 1854 г. – наместник Кавказа и главнокомандующий Отдельным кавказским корпусом. «Карским» стал за взятие крепости Карс, в Крымскую войну.

583

Примечание И. С. Жиркевича: Ходили слухи, что Приклонский, под чужим именем, вошел в подряд на работы по этому монастырю; дополнительные сметы следовали одна за другой; работы производились небрежно и из худого материала; рабочих совсем не рассчитывали. Жаловались губернатору, тот, конечно, брал сторону подрядчика, то есть свою. Все это стало известным и было доложено государю.

584

Кавелин Александр Александрович (1793–1850), генерал-адъютант (1846), генерал от инфантерии (1843). Участник Отечественной войны 1812 года, заграничных походов 1813–1814 гг., русско-турецкой войны 1828–1829 гг. В 1818–1825 гг. адъютант великого князя Николая Павловича. В 1834–1841 гг. – воспитатель цесаревича Александра Николаевича (будущего императора Александра II). В 1842–1846 гг. – петербургский генерал-губернатор.

585

Великая княгиня Елена Павловна (принцесса Вюртембергская Фредерика Шарлотта Мария) (1824–1873), дочь брата Вюртембергского короля, жена великого князя Михаила Павловича (с 1823).

Content

Записки Ивана Степановича Жиркевича. 1789–1848

Часть I***1789–1805

Часть II***1806–1809

Часть III***1810–1812

Часть IV***1812

Часть V***1813

Часть VI***1813

Часть VII***1814

Часть VIII***1814–1815

Часть IX***1815–1818

Часть X***1816–1819

Часть XI***1818–1819 г

Часть XII***1819–1821

Часть XIII***1821–1822

Часть XIV***1824

Часть XV***1824–1826

Часть XVI***1824–1826

Часть XVII***1826

Часть XVIII***1826–1827

Часть XIX***1823–1825

Часть XX***1829–1833

Часть XXI***1833–1834

Часть XXII***1835

Часть XXIII***1835

Часть XXIV

Часть XXV

Часть XXVI

Часть XXVII***1836–1837

Часть XXVIII***1836–1837

Часть XXIX***1836–1837

Часть XXX***1836–1837

Часть XXXI***1837

Часть XXXII***1837

Часть XXXIII***1837

Часть XXXIV***1837–1838

Часть XXXV

Из бумаг генерала И. С. Жиркевича

I

II

III

IV

V

Примечания