Андрей Снесарев

Письма с фронта. 1914–1917

© Снесарев А. Е., 2012

© Кучково поле, 2012

Гордость Академии

За более чем 170-летнюю историю военной Академии Генерального штаба в ней училось много молодых офицеров, которые затем показали образцы служения Отечеству.

В их большом и славном строю заметно выделяется Андрей Евгеньевич Снесарев (1865–1937). Его отличает сочетание качеств боевого офицера и выдающегося ученого. Их он проявил уже во время службы в Туркестанском военном округе в 1899–1904 годах. В эти годы штабс-капитан Снесарев совершил путешествие в Индию, изучил все сопредельные с округом страны, освоил языки многих народов Средней и Южной Азии, написал около сотни научных статей и ряд фундаментальных трудов, в их числе «Северо-Индийский театр: военно-географическое описание».

В 1905–1910 годы подполковник, а затем полковник Снесарев показал себя прекрасным генштабистом, стратегическим разведчиком во время службы в Генеральном штабе. Одновременно он активно занимается научной и педагогической деятельностью, участвует в работе ряда обществ: востоковедов, географическом, ревнителей военных знаний, публикует много статей и рецензий, а также ряд книг. Он выступает с лекциями в родной Академии.

В 1910–1914 годах полковник Снесарев – в армейском строю, начальник штаба Сводной казачьей дивизии на границе с Австро-Венгрией. В этой должности его и застает Первая мировая война. Что представляла собой эта война на ее Юго-Западном фронте очень интересно описано в письмах и дневниках Андрея Евгеньевича. Три месяца он был начальником штаба Сводной казачьей дивизии, за боевые дела был представлен к Георгиевскому оружию и другим наградам. Потом блестяще в течение года командует пехотным полком, с которым заслужил первый Георгиевский орден, возглавляет штаб пехотной дивизии, командует пехотной дивизией, затем – штаб корпуса, снова командует дивизией и за проявленный талант получает второй Георгиевский орден, и в завершающий период войны возглавляет армейский корпус. Итак, три Георгиевские награды за войну. Всю войну Снесарев, окопный полковник и генерал, остается человеком науки. Письма написаны им в фронтовой обстановке, но каким образным и прекрасным языком! Их личная сторона удивительно поучительна и интересна для любого читателя, особенно для профессионального военного.

События 1917 года, Февральская революция, разложение тыла и армии описаны в письмах правдиво, с большой душевной болью, в них много пророчеств, сделанных на основе глубокого знания истории. А сколько точных оценок известных исторических лиц! Письма – это кладезь для военных историков и для военной науки вообще.

Все последующие трагические и драматические страницы отечественной истории генерал-лейтенант Снесарев пережил вместе со своим народом. Он принципиально не оставил свою Родину. Он стал помогать ей строить новую армию, создавал Северо-Кавказский военный округ, командовал 16-й армией, а в 1919 году его назначают начальником Академии Генерального штаба РККА. По существу, за два года он воссоздает Академию, а после этого до 1930 года удивительно плодотворно трудится на педагогическом и научном поприщах. Герой Войны становится Героем Труда. Им создано большое количество ценных научных трудов, у него и по нему учились многие полководцы и военачальники Великой Отечественной войны 1941–1945 годов.

Мы, командование, профессорско-преподавательский состав и слушатели Академии гордимся Андреем Евгеньевичем Снесаревым. Для всех нас он является примером служения своему Отечеству. За последние годы Академия много сделала, чтобы ввести в научный оборот его творческое наследие, опубликовать сохранившиеся рукописи и другие документы. И вот дело дошло до его писем и дневников. В них сочетаются личные чувства и глубокие научные, в том числе крупные философские мысли. Они обогащают и просвещают, вселяют надежду.

Генерал-полковник В. Чечеватов

Герой Войны и Герой Труда

Герой Войны и Герой Труда

Фронтовые письма и дневники Андрея Евгеньевича Снесарева частично уже публиковались в разных изданиях[1] Выборка делалась в зависимости от направленности этих изданий и интереса к той или иной теме. Но полностью они еще не публиковались никогда. Хотя личность А. Е. Снесарева требует именно полной публикации всех материалов, оставленных им потомкам. Он представляет собой мыслителя такого национального масштаба, жизнь, деятельность и творчество которого должны изучаться особо тщательно. Так поступают все страны и народы, которые помнят и чтут выдающихся людей всех периодов своей истории.

К сожалению и стыду в нашем отечестве, завязшем в политико-идеологических спорах, разрушительной внутренней борьбе, переоценках своей истории и роли действовавших на ее авансцене выдающихся личностей, крайне мало общепризнанных героев и пророков, т. е. людей с сильной волей и чистой совестью, большим и светлым умом, особенно тех исторических периодов, которые попадают в немилость власть предержащим. Это неверно, несправедливо и чрезвычайно ущербно для состояния и развития народного духа.

Рыцари Добра были, есть и будут во все времена. Только известность их не всегда соответствует общественно-политической конъюнктуре. Когда в результате дегероизации больших исторических периодов таких людей становится мало, то блекнет история и сереет текущая народная жизнь, что и наблюдается в современной России. Почему такое происходит? Стихийно или, может быть, какие-то скрытые силы и выполняющие их волю персонажи умышленно этого добиваются? Если первое, то пора остановиться, осмотреться и сделать выводы. Если второе, то зачем идти на чужом поводу? Такого рода вопросы мучили автора публикуемых писем и дневников очень остро в 1917 году. Его суждения на эту тему, как и на многие другие, представляются очень интересными и актуальными.

Историю творят не одиночки, а народные массы. Но их творчество во многом зависит от того, кого они признают своими героями и учителями жизни. Подлинных властителей поступков и дум высоких нельзя надолго утвердить искусственно, а истинных – свергнуть или затереть. Когда такое случается, то первых неизбежно свергают с пьедесталов, а вторых – снова открывают и отдают им должное и черпают у них вдохновение и силы для укрепления своей воли и просветления ума.

Андрей Евгеньевич Снесарев принадлежит к плеяде именно таких людей по своим качествам и по сложившейся судьбе. Уверен, что читатель, который внимательно прочтет его фронтовые письма и дневники, согласится с этим выводом. Высокая степень уверенности в этом и подвигла научно-методический центр отечественной стратегии Военной академии Генерального штаба ВС РФ опубликовать полностью его творческое наследие, включая фронтовые письма и дневники.

Подготовка писем к публикации сделана с разрешения и при непосредственном активном участии внуков А. Е. Снесарева: Комиссаровой (урожденной Снесаревой) Анны Андреевны, Андрея Андреевича и Марии Георгиевны Снесаревых. В составление именного указателя большой вклад внес известный русский военный историк Кавтарадзе Александр Георгиевич.

Как было отмечено, общественные заслуги человека и его известность не всегда совпадают. Происходит это по разным причинам: в силу неблагоприятного стечения обстоятельств, идеологической и политической предвзятости, низкого профессионализма в работе средств массовой информации и т. д. По отношению к А. Е. Снесареву проявилось сочетание всех причин подобного рода. В период 30–50-х годов о нем почти ничего не писали за исключением отдельных ни на чем не основанных отрицательных оценок. Только в 1960-е годы появляются первые публикации, основанные на научных исследованиях.[2]

В последующие годы число публикаций о жизни и творчестве Снесарева стало расти, о нем стали писать не только в газетах и журналах, но и переиздавать его труды и публиковать сохранившиеся рукописи. И все же до настоящего времени он известен не так широко, как этого заслуживает выдающийся ученый, национальный Герой Войны и Герой Труда. То и другое звание было ему присвоено государством.

Еще до Первой мировой войны Снесарев стал известным ученым, успешно складывалась и его военная карьера. О многих эпизодах довоенной жизни и творчества Андрей Евгеньевич упоминает в публикуемых письмах. Но без знакомства со всем ходом его жизни читателю будет сложно понять некоторые описываемые им эпизоды. Поэтому кратко остановимся вначале на его довоенной биографии.

Родился Андрей Евгеньевич Снесарев 1 декабря (по старому стилю) 1865 года в слободе Старая Калитва Острогожского уезда Воронежской губернии в семье священника. Отец Евгений Петрович и мать Екатерина Ивановна были людьми духовными не только по положению, но и по складу души. Семья была многодетная, Андрей был вторым ребенком. Дети росли в условиях скромного достатка, но с большой заботой родителей о формировании их духовного мира.

Ценности, воспитанные в семье, были восприняты Андреем Евгеньевичем как незыблемые нравственные императивы для всей последующей жизни. Об этом он, будучи уже штабс-капитаном и начальником Памирского отряда, пишет в 1903 году любимой сестре Клавдии (Кае). Она считала, что ее брата, широко образованного офицера, проявившего себя хорошо не только в службе, но одновременно также в науке и искусстве, ждет генеральская карьера и женитьба на избраннице из знатных кругов. В ответ на такого рода суждения сестры Андрей Евгеньевич пишет: «И мне думается, что если я действительно пойду далеко, то с какими странными гаданиями будут следить за моей работой и движением мои скромные родственные углы, и придет ли им в голову тогда, что при всей внешней оболочке во мне, как деятеле, будет жить тот же попович, по старым приемам решающий дела и в уголках своего генеральского сердца носящий те же скоромные прошлые идеалы: идеалы университета, лишь слегка поправленные опытом, идеалы камышевского дома, пойманные со слов отца и матери… И не будут они тогда наделять меня теми поступками и решениями (вроде женитьбы на графине), [которые] так мало вяжутся с моими понятиями блага в этом мире… И теперь мало ли у меня данных для крикливых проявлений моей власти, а между прочим, мне не приходит в голову блажь удостоверять других, что я власть имущий человек, и мне дороже всего признание моих заслуг, не утонченное внимание со стороны офицеров, а случайно, напр[имер], дошедшее до меня известие, что меня нижние чины зовут «отцом родным» и что когда я уезжаю для объезда других постов, они скучают по мне и нет конца их вопросам, когда я приеду…» Читая фронтовые письма А. Е. Снесарева, убеждаешься, насколько он был верен своим идеалам, неизменно оставаясь для подчиненных «отцом родным» и «командиром с ангельским сердцем».

Процитированное письмо было написано в Средней Азии, в Хороге, после путешествия в Индию и научной командировки в Англию, успешной службы в штабе Туркестанского военного округа в период начальствования над обширным пограничным районом Памира. В этом высокогорном районе в то время сталкивались геостратегические интересы трех величайших империй: России, Великобритании и Китая. Здесь Снесарев сформировался как выдающийся геополитик.

Но до этого времени было счастливое детство и отрочество, которые протекали в станицах казачьего края. Перемены места жительства были связаны со сменой приходов отца Евгения. После церковно-приходской школы, в которой занятия вел отец, Андрюша Снесарев семь лет учился в прогимназии в станице Нижне-Чирской, а затем два года в гимназии в столице Донского казачества городе Новочеркасске. Учеба в гимназии была омрачена скоропостижной смертью Евгения Петровича. Большая семья, в это время в ней было шесть детей, осиротела, лишившись основного кормильца и наставника. Всю ношу забот о содержании и воспитании детей взяла на себя матушка Екатерина Ивановна, делавшая все возможное, чтобы дети выросли здоровыми, получили образование и стали достойными людьми своей страны.

В 1884 году Андрей заканчивает с серебряной медалью гимназию. При этом были отмечены его особые успехи в изучении древних языков. В том же году он поступает в Московский университет на физико-математический факультет на отделение чистой математики. Четыре года упорной учебы, с подработкой на жизнь уроками. В 1888 году – блестящее завершение Университета с защитой научной работы по бесконечно малым величинам. Перед Андреем Снесаревым открывается перспектива профессорской карьеры. Только вначале ему предстояло выполнить свой гражданский долг: по законам Российской империи лица с высшим образованием обязаны были пройти полугодовую военную службу. Но он выбирает Московское пехотное училище. Это для него интереснее формального выполнения воинского долга вольноопределяющимся, только и служить в этом случае надо было не полгода, а год, чтобы пройти программу полного курса военного училища.

Учеба и служба оказались увлекательными, понравилось и участие в училищном хоре. При этом у юнкера Андрея Снесарева обнаруживаются музыкальное дарование и удивительно красивый голос. После окончания училища он получает чин подпоручика, но не увольняется с воинской службы, на что имел право, а остается в рядах армии. Его направляют в 1-й Лейб-Гренадерский Екатеринославский полк, который дислоцировался в Кремле. В полку Снесарев прослужит 7 лет. В первые годы офицерской службы он будет брать уроки пения, готовиться на оперную сцену. Ему пророчили большую славу оперного певца. Разве можно было от нее отказаться? Он уже заменяет заболевшего певца в Большом театре, но произойдет временный сбой – потеря голоса. С мечтой стать оперным певцом Андрею Евгеньевичу придется расстаться. Этот удар судьбы он перенесет очень болезненно. Об этом он пишет в одном из фронтовых писем к жене (письмо от 7–8 января 1916 года).

Но военное поприще после этой драмы Снесарев не оставил. Дальнейший успех на нем лежал через военную академию. Вначале поручик А. Снесарев намеревался пойти в Инженерную академию, к этому подвигало и университетское образование. Но он не прошел по рисунку, которому в то время придавали большое значение при поступлении. Военных фортификаторов готовили как хороших архитекторов.

Пришлось поднять планку и взять ориентир на Императорскую Николаевскую Академию Генерального штаба – самую престижную военную академию страны. Поступить в нее в то время было непросто, высокие требования предъявлялись по общеобразовательным и военным дисциплинам при большом конкурсе. В 1896 году Андрей Снесарев успешно выдерживает вступительные экзамены и становится слушателем Академии. Через некоторое время он напишет одной из своих сестер: «Первые два дня хандрил, теперь немного прихожу в себя и вновь берусь за работу. Академия делает свое дело и берет в лапы: не замечаешь, как все помыслы и даже мелочные желания начинают вертеться около нее… какую массу нервов и умственного напряжения берет эта вторая alma mater…»[3] Как он учился все годы в Академии, видно из публикуемого в этой книге фронтового письма к жене (от 10 апреля 1917 года).

В 1899 году А. Е. Снесарев заканчивает Академию, ее основной двухгодичный курс и дополнительный девятимесячный, на который переводили лучших слушателей по результатам учебы на основном курсе. По выпуску из Академии он получает звание штабс-капитана, его причисляют к службе Генерального штаба. Местом службы он избирает Туркестанский военный округ.

Однако по личному выбору военного министра генерала А. Куропаткина его вместе с полковником А. А. Полозовым направляют в специальную командировку-путешествие по сложнейшему горному маршруту из Средней Азии в Индию. Путешествие положило начало изучения А. Е. Снесаревым этой страны, которую он полюбил на всю жизнь и которой посвятит в последующем много трудов, что впишет его имя в число отечественных классиков индологии. После успешно проведенного ответственного и опасного путешествия по британской Индии последуют научная командировка в Англию в целях дальнейшего изучения этой страны, а затем служба в штабе Туркестанского военного округа и командование Памирским отрядом.

Одновременно штабс-капитан А. Е. Снесарев напряженно занимается научно-исследовательской работой, преподает математику в кадетском корпусе, собирает свою библиотеку, участвует в деятельности географического общества, выступает солистом на музыкальных вечерах и концертах в Ташкенте. Свидетельством его служебной деятельности и научной работы, а так же умонастроения во время пребывания в Средней Азии являются письма сестре Клавдии, опубликованные тогда работы, в их числе: «Краткий очерк Памира», «Памиры», «Северо-Индийский театр: военно-географическое описание», огромный задел для трудов по Индии, Афганистану, которые выйдут много лет спустя.

В 1904 году А. Е. Снесарев женится на Евгении Васильевне Зайцевой, дочери начальника военной администрации города Ош полковника Зайцева Василия Николаевича. Это был очень авторитетный человек, ветеран службы в Средней Азии, бывший адъютант М. Д. Скобелева в одном из его походов при присоединении ее к России, автор ряда популярных книг, в том числе ««Руководства для бригадных и батальонных адъютантов по всем видам их деятельности», выдержавшего 15 изданий.

Соперниками Снесарева в борьбе за руку и сердце Жени Зайцевой были шведский путешественник Свен Гедин и Борис Федченко, ботаник и путешественник, сын известных исследователей Азии А. П. и О. А. Федченко. Но юная красавица отдала предпочтение мужественному и талантливому офицеру. Так что эти имена в письмах встречаются не случайно.

Брак заключался по большой взаимной любви и оказался очень счастливым с точки зрения сохранения на всю последующую жизнь этого высокого и дорогого для каждого человека чувства. В семейно-брачной жизни Андрей Евгеньевич и Евгения Васильевна были счастливым людьми. Об этом свидетельствуют дух и содержание публикуемых писем.

В конце 1904 года штабс-капитана Снесарева, как уже признанного специалиста по Среднему Востоку, переводят служить в Санкт-Петербург в Главное управление Генерального штаба. Здесь его служба продлилась до 1910 года, ему были присвоены очередные воинские звания: подполковника (1904) и полковника (1908). Наряду со службой в столице Андрей Евгеньевич активно занимается научной и общественной деятельностью, преподает в военном училище и академии, выступает с лекциями и докладами в различных обществах: географическом, ориенталистов (востоковедов), ревнителей военных знаний. В 1908 году он участвует в работе международного конгресса ориенталистов в Копенгагене, где делает два доклада: «Религии и обычаи горцев Западного Памира» и «Пробуждение национализма в Азии». В годы службы в Петербурге выходит ряд его крупных работ: «Восточная Бухара», «Индия как главный фактор в среднеазиатском вопросе», «Англо-русское соглашение», «Военная география России». Он принимает активное участие в издании газеты «Голос правды», а также журнала «Чтение для солдат», выступает автором целого ряда статей в «Военной энциклопедии», которая начала в это время выходить в издательстве Сытина.

В 1907 году между Великобританией и Россией было заключено соглашение. А. Е. Снесарев публично осудил его как не отвечающее интересам России: «…Характерной особенностью, основным недостатком англо-русского соглашения является его неискренность. Всё это соглашение не искренно. Люди собираются наладить мировую обстановку, и ни та, ни другая сторона не говорят, по поводу чего же они решаются быть миролюбивыми».[4] Похоже, что это выступление Снесарева послужило скрытой причиной его перевода для дальнейшей службы на границу с Австро-Венгрией начальником штаба 2-й казачьей Сводной дивизии, которая дислоцировалась в городе Каменец-Подольске. Его вроде бы выдвигают по службе, но отодвигают от больших военно-политических дел, которыми он занимался Генеральном штабе. Правда, одновременно он назначается председателем российской стороны комиссии по разграничению границы между Российской и Австро-Венгерской империями. Еще во время службы в Средней Азии Снесарев проявил себя как теоретик и ответственный практик решения пограничных проблем.

При исполнении этих двух должностей А. Е. Снесарева и застает в 1914 году надвигающаяся Первая мировая война. К этому времени в его семье уже было трое детей: два мальчика (Евгений и Кирилл) и девочка (Евгения – Ейка). В фронтовых письмах они – предмет постоянного внимания, заботы и любви.

Служба в военном режиме для 2-й казачьей Сводной дивизии, включая ее начальника штаба полковника А. Е. Снесарева, началась раньше официального объявления 1-го августа Германией войны России. Уже в июле дивизия начала встречное выдвижение к границе, на которую устремились войска Австро-Венгрии. С этого времени седло и окоп стали для Снесарева основным рабочим местом его пребывания в течение целых трех лет.

Война поглотила его всецело, но не могла освободить от мыслей и забот о семье, беспредельно любимых Евгении Васильевне и детях. Оснований для беспокойства было предостаточно. Из Каменец-Подольска, оказавшегося в прифронтовой зоне, семью пришлось отправить в Петербург, где находились родители Евгении Васильевны. Домашние вещи и ценная библиотека в дороге затерялись. Это обострило и так всегда непростую для Снесаревых проблему средств существования. Не любивший жаловаться Андрей Евгеньевич в одном из писем обронит такую фразу: «Сколько раз мне приходило в голову или выкинуть какую-либо штуку (вроде книги, статьи…), или просто бросить службу, но этот постоянный рабий страх за существование, за кусок хлеба сковывал мою волю и размах» (из письма 15 декабря 1915 года). Отсюда читателю писем должно быть понятным, почему в них часто поднимается денежный вопрос.

Но ни боевые дела, ни работа с полной отдачей сил в должностях начальника штаба и командира, ни постоянная тревога и заботы о семье не лишили Снесарева качеств пытливого испытателя и прирожденного ученого. На войне он чувствует и ведет себя как исследователь, которого включили в необычную лабораторию и в которой он должен проверить свои имеющиеся взгляды и выводы, выяснить все новое, до этого неизвестное или не полностью понятое. Поэтому он старается зафиксировать все происходящее, возникающие мысли и предварительные заключения. Это он делает в дневниках и письмах к жене, надеясь все обобщить после войны, если повезет не погибнуть в ее огне.

Интересно, что в довоенной аттестации на полковника А. Е. Снесарева, утвержденной генералом А. А. Брусиловым, было записано: «…его сфера скорее ученая деятельность, кабинетная». Как показала война, известный генерал ошибся: Снесарев показал себя на полях сражений и мужественным воином, и большим ученым.

Обо всем этом и свидетельствуют его фронтовые письма и дневники. Письма он писал непрерывно, а дневник начал вести с октября 1914 года. Письма сохранились почти за всю войну; дневники, к великому сожалению, за некоторые периоды утрачены.[5] Потому только публикация фронтовых писем и дневников вместе дает полную картину его жизни и деятельности в течение трех лет войны, видения ее изменчивости, героической и теневой сторон, размышлений, чувств, оценок и выводов, сделанных в ходе и по горячим следам военных и революционных событий 1917 года, переживаний трагедии Отечества как собственной личной трагедии.

Фронтовые письма А. Е. Снесарева чрезвычайно интересны в конкретном военно-профессиональном отношении. В них кратко и емко сказано о качествах и деятельности командира полка, начальника дивизии, начальника штаба дивизии и корпуса. Каждый из этих и других должностных лиц найдет в них удивительно мудрые мысли и советы. Будучи командиром полка, Андрей Евгеньевич пишет жене: «Моя теперешняя работа диаметрально противоположна прежней (начальника штаба казачьей дивизии – И. Д.); я чувствую каждый день, что мне Государем вручены четыре т[ысячи] душ, драгоценных и великих, душ русских, и что я должен их уберечь в сложной обстановке войны… более этого, мне дана власть жертвовать этими душами, когда надо выполнить ту или иную боевую задачу, и нет тяжелее для меня греха, если я при этом что-либо упущу, забуду или отнесусь к делу недостаточно вдумчиво… (из письма 29 ноября 1914 года).

За командование полком и личную храбрость полковник Снесарев был представлен к ордену Св. Георгия IV степени. О любви солдат и офицеров к нему как командиру полка ходили легенды. Под его командованием хотели и стремились служить и воевать офицеры и солдаты, а его уход из полка воспринимался ими как огромная общая и личная потеря. По результатам боевых действий его полк стал одним из лучших на Юго-Западном фронте.

За войну Снесарев командовал двумя дивизиями, первый раз временно. В дивизии, которую он получил «…1) некоторые полки по многим дням не имели горячей пищи под предлогом, что доставить ее в горы нельзя – она простывает и разбалтывается, а готовить у позиций – опасно: враг обнаружит расположение и откроет огонь; 2) в одном полку целыми массами переброшены люди в тыловые части […] 3) в ротах ни одного не осталось фельдшера, так что первую (самую роковую и важную) перевязку воину, исполнившемусвой долг, делает санитар». Дивизия была «больна в корне, забыта, распущена». Но за три месяца он сумел сделать ее прекрасным слаженным боевым организмом. Начальник дивизии во все вник, все проверил, начиная с окопов, устройства секретов. И в результате мог констатировать: «Все это ребят поражает. Они говорят, что у них появился какой-то особый начал[ьник] дивизии, который заглядывает всюду, а ходит и туда, куда из них-то мало кто ходит. Речи я теперь говорю налево и направо, и молодежь офицерская ходит после них, как отуманенная… «Никто нам ничего этого не говорил» или «Вы первый постучали в наше сердце», или «Вы подошли к нам с самого теплого хода»… такие фразы говорятся мне, говорятся вне меня» (из письма 28 сентября 1916 года).

Андрей Евгеньевич предпочитал командные должности штабным, но и на штабных должностях он показал образцы необычной работы. Интересно, как он ответил жене на вопрос о своей работе начальника штаба пехотной дивизии: «…Как тебе сказать короче, это – обработка, знание и группировка всех материалов, ведущих через решение начальника к победе… (Выделено – И. Д.) Материалы: сила и особенности противника, наши, местность, погода, дороги, мука, сено, врачи, телеги, лошади… Ты видишь: сложно, непрерывно и всеобъемлюще. …Во всяком случае, день у меня весь занят, и все, кому нужно и кому не нужно, лезут ко мне; я не буду удивлен, если меня позовут к бабе в качестве акушера. Но все это естественно, хотя тебя с непривычки и может удивить» (из письма 4 марта 1916 года).

С выдвижением по службе и присвоением наград Снесареву случались большие задержки. Снесарев ценил заслуженные награды, даже переживал, когда по непонятным причинам затягивали с их присвоением, но это не влияло на его боевой дух и поведение. На эту несправедливость очень чутко реагировали его подчиненные. Дело дошло до того, что офицеры дивизии, восхищенные его личным мужеством в сложнейшей боевой обстановке, решили преподнести ему самодельный символический орден. Этой наградой Снесарев очень гордился и называл ее «моим Георгием снизу». Это был уникальный случай, пожалуй, за все годы войны. Его описание содержится в письме от 31 октября 1916 года.

С ходом войны Снесарев все больше интересуется вопросами стратегии, хотя ее проблемы не входили в круг его служебной деятельности, но к этому его побуждал неудачный ход войны. Его интересуют не только частности войны, проблемы военного искусства, но и война как общественное явление, ее природа, постоянные и переменчивые факторы, их соотношение. Мысль его непрерывно углубляется с ходом войны. «Война – это что-то особенное, она все меняет, все освещает под своим углом, все расценивает и раскладывает по-своему. О ней книги написаны, а ничего ясного не сказано» (из письма 28 сентября 1914 года). Это вывод, сделанный в конце первого месяца войны.

Командуя боевыми действиями пехотного полка, полковник А. Е. Снесарев приходит к выводу, что принятая в русской армии тактика не отвечает условиям и требованиям ведущейся войны. Он считает, что для разработки новой, огневой тактики надо опереться на арсенал отечественной военной истории, взять из него подходы Суворова и Скобелева. Он это делает, но тактика не решает всех проблем успешного ведения войны. Это все больше с ходом войны беспокоит и возбуждает желание послужить в штабах, причастных к решению стратегических вопросов. «Война полна загадок, и нам, которые живут и мыслят в ее сферах, хочется возможно глубже проникнуть в ее тайники, как духовные, так и материальные. И странно, каждая война идет со своими законами и правилами, ломает то, что было как будто бы и прочно установлено ее предшественницей, создает новое полотно истин. Я часто по целым часам ломаю голову над целой суммой вопросов, и свое бессилие их решить объясняю недостаточно удобной перспективой моего положения… слишком у меня в моей работе мало стратегии и все заполнено сплошной тактикой» (из письма 6 мая 1915 года).

В фронтовых письмах Снесарева стоит особое внимание обратить на ту их часть, в которой поднимаются вопросы неблагополучия в обществе и государстве в условиях войны, анализ и прогноз событий в армии и обществе, в тылу и на фронте после Февральской революции.

Значительную часть времени он воевал в большом отрыве от политических и культурных центров, часто не имея газет и других сведений о происходящих событиях на других фронтах, в стране и за рубежом. Отсутствие и скудность информации серьезно угнетали его, как человека привыкшего все анализировать и следить за всеми текущими событиями. В то же время даже по отрывочным сведениям он оказывался способным сделать глубокие и правильные выводы о настоящем и будущем своей страны. Его крайне возмущала нездоровая и ненормальная, по его мнению, ситуация, когда в условиях войны, в которой решалась судьба народа и государства, определенные влиятельные круги занимались второстепенными делами, вы двигали прожекты перестроек, реформ и различных других преобразований.

Когда свершилась Февральская революция, Снесарев спокойно воспринял смену политического режима. Но его крайне беспокоила судьба армии и страны в условиях поспешных преобразований. Так, в письме от 17 марта 1917 года он возражает жене, которая, по-видимому, разделяла эйфорию своего петроградского окружения: «Как у вас, так и у нас в тыловых частях (не в окопах) люди прежде всего задумались о правах, которые идут к ним при новом порядке вещей, но очень мало или почти никто – о той сумме обязанностей, которую принес с собою для каждого новый порядок, и который, добавлю, тогда и даст свою сумму благ, когда люди прежде всего войдут в личный деспотизм наложенных на них обязанностей… А твои приятели все-таки меня волнуют; меня хотят убедить, что свободное соревнование, подавляющая русская масса, а главное, сухой эгоизм, который ляжет теперь в основу всего, спасет нас […], но всему этому верю только отчасти. А куда мы денем нашу серость, добродушие, всепримиряемость?»

Как гражданин и воин А. Е. Снесарев в 1917 году выполнил свой долг до конца. Он делает все возможное, что в его силах, чтобы поднять боеспособность войск, которыми поручено ему командовать. Но делать это становится все труднее и труднее даже при его таланте побуждать людей выполнять свой долг по защите Родины. В сентябре 1917 года его назначают командиром IX армейского корпуса. Но развал армии уже принял необратимый характер. Слишком поздно власть начала вспоминать об офицерах и генералах, блестяще проявивших себя в ходе войны, одним из которых был Андрей Евгеньевич.

12 ноября 1917 года генерал-лейтенант А. Е. Снесарев закрывает последнюю страницу своей боевой биографии, непосредственно связанную с Первой мировой войной, и уезжает с фронта в долгосрочный отпуск в Воронежскую губернию в Острогожск к семье, которая переехала туда в конце апреля 1917 года.

Фронт и армия развалились, новая Советская власть этот процесс узаконила, объявив демобилизацию. Снесарев, как и многие люди его положения, оказался не у дел. Перед ним встала проблема выбора: искать пути выезда из России или оставаться в своей стране, рухнувшей политически, экономически и духовно, ставшей беззащитной не только перед внешним врагом, но даже перед военнопленными, которых за годы войны оказалось в стране много сотен тысяч.

Андрей Евгеньевич делает выбор остаться в своей стране, с ее неопределенным и теперь уже очевидно трудным будущим. О его тогдашней позиции свидетельствует письмо к родителям жены, в котором он сообщает о просьбе своего брата Павла: «…Брат готов куда-либо бежать – в Америку или в Англию – и спрашивает у меня маршрута через Авганистан. Хотя такая мысль может быть подсказана только безумием, но, вероятно, в обстановке есть многое, что толкает на безумные шаги. Буду писать ответ и советовать самообладание; покинуть Родину можно, и для этого найдутся пути и более близкие, чем Авганский, но с кем же страна останется и что с нею будет?» (из письма от 14 марта 1918 года).

Вопрос, что будет с ней – Родиной – всегда определял линию поведения Андрея Евгеньевича, обустраивать и защищать свою страну он считал своим священным долгом и никогда от этого принципа не отступал.

Для себя А. Е. Снесарев определяет учительское поприще в родных местах. Но человек предполагает, а общественная судьба располагает его жизнью, далеко не всегда согласуясь с его личными желаниями.

28 января 1918 года был издан декрет Совнаркома о создании Красной армии. К решению задачи привлекались военные специалисты старой армии. Благо у новой власти оказались списки офицеров службы Генерального штаба, что облегчало задачу их призыва. В ряды новой армии был призван и А. Е. Снесарев. Безусловно, у него был выбор пойти и в Белое движение. Новую власть он не приветствовал. Но наступали немецкие войска. Оказывать им сопротивление от имени государства могла только эта власть, создаваемая ею армия. Слабости Белого движения ему были понятны: отсутствие ясной идеи будущей государственности и подготовленности к ее практической реализации. Он слишком хорошо знал руководящий слой Белого движения, чтобы поверить в его способность решить проблемы вздыбившейся России. Судьба же ее государственности оказалась в руках Советов во главе с большевиками. И государственник Снесарев, не без тяжелых раздумий, делает выбор в пользу Красных. К тому же его выбор облегчался обещанием использовать новую армию только в борьбе с внешним врагом.

В мае 1918 года его назначают военным руководителем вновь созданного Северо-Кавказского военного округа. Мандат об этом назначении за номером 1282 был подписан Председателем Совнаркома В. И. Лениным и Председателем Реввоенсовета Республики Л. Д. Троцким. Штаб округа находился в Царицыне. Военная обстановка в районе Царицына в то время была чрезвычайно сложной. Кубанская область была занята Добровольческой армией Деникина, Сальский округ – Донской армией белых, с Украины наступали немцы, на Царицын двигалась 40-тысячная армия генерала Краснова. Революционные войска были разбросаны на большом пространстве, плохо организованы, в их среде стали привычными анархизм и обыкновенный бандитизм. Все это Снесареву было знакомо по службе последних месяцев в старой армии.

И новую службу он начал с изучения обстановки и наведения порядка в войсках, определения задач войсковым частям, налаживания связи между ними. На стороне Белых было много его товарищей по службе в старой армии, участию в Мировой войне. Но Гражданская война развела их по разные стороны. Своей задачей А. Е. Снесарев видит такую организацию военных действий, которые вели бы к уменьшению братского кровопролития. На основании распоряжения Высшего военного совета от 9 июня 1918 года Снесарев разработал план обороны Царицына, изложил его в приказе № 4 от 23 июня 1918 года. В результате этих и других мер к середине июля 1918 года в Северо-Кавказском военном округе были созданы регулярные части Красной армии численностью до 20 тысяч человек. Была организована оборона дальних подступов к Царицыну, положение стабилизировалось. Таким образом, Снесарев является организатором Северо-Кавказского военного округа, который сыграл важную роль в дальнейших военных событиях.

Но не все красные командиры и комиссары с должным доверием отнеслись к приказам и распоряжениям военрука округа. Происходит серьезное столкновение между Снесаревым и находившимися в то время в Царицыне Сталиным и Ворошиловым. Дело дошло до ареста Снесарева и его штаба. Москва потребовала немедленно освободить Снесарева и выполнять его распоряжения. К счастью, в условиях господства местнического самоуправства первая часть требования была выполнена: Андрей Евгеньевич был освобожден. Приехавшая московская комиссия приняла соломоново решение: Сталина и Ворошилова оставить в Царицине, а Снесарева назначить на другую должность.

После подписания Брестского мира для прикрытия западных рубежей была создана Завеса – своеобразная линия фронта между войсками кайзеровской Германии и частями Красной армии. Командующим западным участком Завесы и был назначен А. Е. Снесарев. Войска Завесы составляли Западную армию, которая потом была переименована в Белорусско-Литовскую, а затем в 16-ю армию, штаб которой дислоцировался в городе Смоленске. Хотя армия была в плохом состоянии по всем показателям (по снабжению, вооружению, моральному состоянию и кадровому составу), но она выполняла поставленные перед ней задачи по занятию освобождаемых от немцев районов Белоруссии и Литвы.

В августе 1919 года Снесарев назначается начальником Академии Генерального штаба РККА. Ее формирование началось в конце 1918 года и до назначения Снесарева начальником еще не было полностью завершено. Только началась разработка учебных программ и лекционных курсов и шла трудно. По существу создание новой академии легло на плечи Снесарева.

Назначение нового начальника академии было вполне объяснимым актом со стороны власти. Снесарев был широко известен и как ученый, и как опытный боевой военачальник не только Первой мировой, но и Гражданской войны. И хотя у военного и политического руководства того времени не было к нему полного доверия, его знания, опыт и авторитет нужны были для воссоздания военной академии.

Итак, в августе 1919 года начинается новая глава в жизни и творчестве Снесарева – активный одиннадцатилетний и удивительно плодотворный период его научно-педагогической деятельности.

Андрею Евгеньевичу новое назначение давало возможность реализовать свои обширнейшие знания военного дела, уникальный опыт, размышления о новой тактике, стратегии и войне как общественном явлении. Он прекрасно понимал, что теперь от него лично зависит сохранение преемственности и дальнейшее развитие отечественной военной мысли на основе изучения опыта Первой мировой войны, завершающейся для его страны Гражданской войной и нашествием иностранных интервентов.

Перовой заботой Снесарева было научить слушателей академии – молодых командиров Красной армии, большинство которых имело невысокий уровень образования, практике управления войсками. Но не только. Военному профессионалу крайне важно иметь твердое воззрение на место и роль войны в истории. Ведь в Первую мировую войну офицерские кадры столкнулись не только с проблемами обновления военного искусства. Проблемы эти оказались трудными, но разрешимыми. А вот изменение характера и содержания войны, новой роли в ней широких масс оказалось проблемой неожиданной и непонятной.

Снесарев сразу же берется за разработку программы по философии войны и соответствующего ей лекционного курса. Материалом в этой работе для Снесарева послужили многие идеи и выводы, сделанные им в ходе Первой мировой войны, зафиксированные в письмах и дневниках. Естественно, они были дополнены и расширены его изысканиями в последующее время.

Всего два года А. Е. Снесарев был в должности начальника Академии Генерального штаба РККА. Но сделал он за это время удивительно много. Был собран хороший творческий состав преподавателей, которые уже проявили себя признанными военными теоретиками, например А. А. Свечин, В. Ф. Новицкий и другие.

По инициативе и с активным участием Снесарева в академии было создано Восточное отделение, готовившее кадры для военно-политической работы на восточных границах и на военно-дипломатической, научно-аналитической и другой важной работе. Андрей Евгеньевич на своем опыте убедился в важности владения живыми языками народов, среди которых приходится жить и решать служебные вопросы офицерским кадрам. Возобновляет Андрей Евгеньевич и свои научные работы по восточным вопросам. В 1921 году он выпускает труд «Авганистан», сделавший его классиком отечественной афганистики. Этот труд переиздается в наше время, только жаль, что им не пользовались те лица, которые решали в свое время вопрос о вводе советских войск в эту страну.

В ходе Мировой и Гражданской войн Снесарев убедился в большом влиянии на поведение отдельного воина, малых групп и больших масс войск психических процессов. Поэтому еще во время войны он занялся изучением психологии. В своих фронтовых письмах и дневниках он много раз отмечал те разительные перемены, которые происходили в ходе войны с отдельными людьми, группами и даже большими массами.

Похоже он пришел к выводу, что психическое состояние масс может круто изменить ход войны от победы к поражению и наоборот. И как бы в предвидении будущих психологических войн в академии им создается психологическая лаборатория. К сожалению, после ухода Снесарева с должности начальника академии деятельность этой лаборатории была свернута.

В 1920 году А. Е. Снесарев опубликует очень важную и принципиальную статью «Единая военная доктрина». Дело в том, что проблема военной доктрины страны активно обсуждалась перед Мировой войной, и тогда не пришли к приемлемому для руководства страны выводу. Вопрос был снова поднят в уже новых условиях. В печати высказывались разные мнения. Но наиболее глубокую методологию решения этой чрезвычайно важной для государства военно-политической проблемы дал именно А. Е. Снесарев в указанной статье.

Большое значение имело создание им в академии редакционного совета, в задачу которого входило обеспечение отбора и выпуска высококачественных трудов ученых и преподавателей академии. Опыт работы этого совета был воспринят руководством военного ведомства страны. В результате при Реввоенсовете Республики был создан Высший военный редакционный Совет, решавший вопросы организации выпуска отечественной и переводной зарубежной военной литературы. Таким образом в стране был налажен обзор мировой военной мысли.

В 1921 году Академию Генерального штаба РККА переименовывают в Военную академию РККА, ее начальником назначают М. Н. Тухачевского. Снесарев остается профессором академии, а с 1 января 1921 года его назначают руководителем Восточного отделения академии. И он полностью отдается научно-исследовательской и педагогической деятельности. И в который раз удивляет продуктивностью и качеством своего труда.

С 1922 по 1930 год Андрей Евгеньевич создает ряд фундаментальных трудов, делает большое число научных докладов на различные темы, переводов книг иностранных авторов, пишет несколько сот статей и рецензий, общее число которых пока еще не установлено. При этом не все созданное им в то время было опубликовано. Так, в 1924 году Снесарев закончил перевод основного труда Клаузевица «О войне», публикацию которого он хотел предварить работой о его жизни и творчестве. По существу, он написал самостоятельный труд, одно из лучших исследований истории формирования идей великого немецкого военного философа, затем представленную им в своем бессмертном труде. Судя по дневникам, Снесарев собирался эту работу опубликовать, но этого, к сожалению, не произошло. Рукопись осталась в личном архиве и впервые была опубликована только в 2001 году в Академии Генерального штаба ВС РФ тиражом 100 экземпляров. В сокращенном виде эту работу опубликовал и «Военно-исторический журнал».[6]

В 1924 году А. Е. Снесарев публикует фундаментальный труд «Введение в военную географию» с большим количеством схем и диаграмм. Труд вышел малым тиражом (240 экз.) и с низким качеством типографского исполнения. Больше он никогда не переиздавался, хотя содержит ряд ценных положений. По существу он представляет классический труд по геополитике.

В 20-е годы Андрей Евгеньевич задумал создать четырехтомный обобщающий труд «Индия. Страна и народ». В 1926 году вышла первая книга – «Физическая Индия». К 1929 году была подготовлена вторая книга – «Этнографическая Индия». Планировалась третья книга – «Экономическая Индия» и четвертая – «Военно-политическая Индия». Но в 1930 году выпуск второй книги был остановлен. Она вышла только в 1981 году с сокращениями. В предисловии к ней Л. Б. Алаев пишет: «Если бы А. Е. Снесарев смог и успел создать задуманную энциклопедию индологии, эта наука оказалась бы в то время на качественно новом этапе, что повлияло бы на ее дальнейшее развитие».[7]

Мысль, безусловно, верная. Но к ней стоит многое добавить. Если бы в свое время были опубликованы «Философия войны» и «Жизнь и труды Клаузевица» и приняты во внимание наукой, то это заметно сказалось бы на развитии отечественной военной мысли. Если бы были приняты во внимание идеи А. Е. Снесарева относительно дальнейшего развития географии и геополитики, то это также оказало бы заметное положительное влияние на эти и смежные науки. Таких «если бы» можно было бы привести больше. Даже для исторической науки Снесарев рекомендовал взять на вооружение такую эвристическую идею, как применение стратегического метода в исторических исследованиях.

Снесарев непрерывно ведет учебные занятия. Он их ведет не только в Военной академии РККА, а и в Военно-воздушной и Военно-политической академиях. Приказом РВС СССР № 149 от 27 июня 1927 года ему присваивается звание профессора высших военных учебных заведений (по военной географии и статистике). Вскоре приказом РВС СССР № 251 он назначается военным руководителем Института востоковедения им. Н. Нариманова. Здесь он оставит о себе память выдающегося ученого и много учеников, среди которых будут известные востоковеды, например, академик А. А. Губер, академик И. М. Рейснер, профессоры Р. А. Ульяновский, В. В, Балабушевич, А. М. Осипов и другие.

В середине 20-х годов А. Е. Снесарев проводит уникальное исследование в рамках проблем, поставленных Первой мировой войной. Бывшие союзники России по этой войне предъявляли претензии к Советскому Союзу как наследнику Российской империи за поставки оружия и военной техники. При этом людские потери России в счет не брались. Еще в ходе Первой мировой войны обратил внимание на серьезное значение военно-демографической проблематике и усматривает в ней огромный стратегический смысл. «Воюют не в момент только войны, – пишет он 9 февраля 1917 года, – а воюют много раньше, чем раздались первые звуки выстрелов: женщины рожают и воспитывают воинов, ученые изучают войну и ее новые формы, заводы льют пушки и готовят снаряды… Да еще вопрос – насколько 2-е и 3-е существенное дело, может быть, зерно победы в том, кто кого перерожает, какой страны женщина более окажется сильной в выполнении своей государственной задачи».

Снесарев включает демографический фактор в структуру расчетов, и картина долговых отношений между бывшими союзниками по Антанте меняется. Его исследование было опубликовано в 1926 году в сборнике «Послевоенные расчеты держав Антанты. Кто должник?» По комплексу демографических идей, выдвинутых Снесаревым, его следует отнести к одному из основоположников военной демографии.

В 1928 году постановлением ЦИК СССР А. Е. Снесареву было присвоено почетное звание Героя труда, впервые введенное в стране. Вместе с ним это звание получили выдающийся ученый Л. В. Чижевский и известные конструкторы оружия В. А. Дегтярев и Ф. В. Токарев. В 1929 году кандидатура Снесарева была выдвинута в академики АН СССР. Но 27 января 1930 года А. Е. Снесарев был неожиданно арестован, а затем осужден на высшую меру. Однако решение суда было изменено. Основанием для изменения приговора послужила следующая записка И. В. Сталина Наркому обороны К. Е. Ворошилову: «Клим! Думаю, что можно было бы заменить Снесареву высшую меру 10-ю годами. И. Сталин». Жена Снесарева – слабая и болезненная женщина так активно ходатайствовала за своего мужа, что одна из ее телеграмм, по-видимому, дошла до Сталина. И он вероятно вспомнил то впечатление, которое произвел на него генерал в Царицыне в 1918 году. Так случилось, что будущий генералиссимус первые серьезные уроки военного дела получил именно у него.

Снесарев был отправлен в печально знаменитый Соловецкий лагерь – СЛОН. Но и там он продолжал размышлять о войне, просил разрешить ему продолжить работать над «Огневой тактикой». По личному фронтовому опыту в годы Первой мировой войны и глубокому знанию тенденций развития оружия А. Е. Снесарев хорошо понимал, какую большую цену придется платить народу за огрехи в тактической подготовке войск к грядущим военным событиям. Вопросы тактики крепко запали ему в душу, о чем он много раз писал в дневниках и письмах: «…если тактика, то ряд глупостей, а значит и ненужных жертв…» (из письма 9 ноября 1915 года).

В 1934 году Андрей Евгеньевич тяжело заболел, семье было разрешено забрать его домой. Но от болезни он не оправился и 4 декабря 1937 года умер. Похоронен Андрей Евгеньевич Снесарев на Ваганьковском кладбище. 22 декабря 1973 года от Министерства обороны СССР на его могиле был установлен монумент.

Диапазон одаренности А. Е. Снесарева поражает своей широтой. При всем этом следует подчеркнуть, что он был прежде всего профессиональным военным. Именно под военно-профессиональным углом зрения он рассматривал многие вопросы. Постижение войны требовало ее всестороннего рассмотрения, глубоких и обширнейших знаний. Андрей Евгеньевич ими обладал, непрерывно наращивал и адресно применял. Крупнейший военный теоретик и военный философ XX века, заслуживающий того, чтобы стать для русских и всех граждан России тем, чем являются для китайцев Сунь-цзы, а для немцев К. Клаузевиц, до сего времени остается мало известным даже среди военных профессионалов. Для заграницы он мало интересен, так как слишком русский по характеру и устремлениям человек, а там благосклонно относятся только к европеизированным и американизированным русским.

Длительное забвение Снесарева на своей родине – тяжелый и прискорбный случай. О причинах уже говорилось. Когда это имя было реабилитировано (1958), исследование биографии и творчества Снесарева велось только отдельными энтузиастами и должного общественного резонанса пока не получило.

Имя А. Е. Снесарева заслуживает того, чтобы быть в ряду тех, кем могут и должны гордиться граждане России независимо от переменчивых политико-идеологических пристрастий и симпатий. Именно благодаря таланту, трудолюбию и беззаветной любви к своему Отечеству таких людей оно продолжает существовать, несмотря на разрушительные революционные перестройки и реформы, которым его с остервенением подвергают то левые, то правые радикалы, опираясь на активную поддержку и помощь явных и лицемерных недоброжелателей России.

Жизнь А. Е. Снесарева была всецело посвящена своей Родине, безопасности и благополучию ее народа. Для него не стоял обывательский вопрос, что ему дала Россия, чем она ему обязана. Он не искал собственного обустройства вне России, поэтому для него на первом месте всегда были проблемы ее обустройства. Для него существовал только один вопрос: как лучше выполнить свой долг перед Отечеством, как защитить его от внешних посягательств и предупредить, уберечь соотечественников от безответственных действий, разрушающих свою же государственность и общественность.

Такие цельные одаренные натуры как А. Е. Снесарев – не частое явление в истории любого народа. Они составляют предмет его гордости и достоинства, являются свидетельством сохранения в нем нравственных сил и способностей на великие исторические деяния.

Снесарев оставил огромное научное наследство. Оно включает несколько сот статей, десятки книг и большой рукописный архив, который хотя и не полностью, но все же сохранился благодаря самоотверженным усилиям его близких.

В фронтовых письмах и дневниках Снесарев весь как на ладони со своим внутренним миром, делами и поступками. Каждый может принять то, что ему ближе.

Профессор И. Даниленко

Письма с 27 июня по 22 октября 1914 года в бытность начальником штаба 2-й казачьей Сводной дивизии

26 июня 1914 г. Голосково.

Дорогая Женюша!

Начинается второй день моего житья, сейчас 9 часов утра, и в окно моей комнаты смотрит на меня прекрасный день – теплый и слегка пасмурный. Хозяйки меня встретили приветливо, и вчера с одной из них я наговорился вволю. Пока живу один, так как Лев Трофимович [Думброва] поселился в другом месте. Хлопот вчера было целая масса. Начальник дивизии[8] приехал сегодня – в 3 часа дня. Много хожу по саду и думаю все о том, как скоро получат реальную форму «достоверные сведения»… Думаю и о пустяках, – сад так запущенно хорош, вблизи много цветов, которые пахнут страшно сильно, внизу речка, пробивающаяся кусками сквозь зелень… Хорошо. И только вас нет, которых крепко обнимаю и целую. А.

27 июня 1914 г.

Дорогая Женюша!

Пишу тебе из Межибужского замка. Настала у нас горячая пора, и сегодня Легкомысленный уже в хорошей работе. Наше положение с переходом сюда вышло довольно пиковое и трудно сказать, как мы из него выкрутимся.

Я все нет-нет, да и задумываюсь о своих двух подписях. На всякий случай заяви в банке мальчику, что сидит у текущего счета, или даже твоему длинноносому знакомцу, что в мое отсутствие из Каменца по моим чековым требованиям будешь получать только ты и притом лично…

Они поймут разницу: когда я в Каменце, мою подпись надо подделывать, а когда я вне Каменца, то являются еще два случая: украсть или найти чековую книжку.

Здесь пока обо мне никаких сведений нет, сижу я один, и выходит смешно: я, предполагавший отсутствовать, присутствую, и другие – наоборот. До сих пор моих чемоданов нет, и я сплю без простыни на кровати, предоставленной мне хозяйками… подушек три (провоцируют новую кражу), а простыни ни одной. Как-то забываю сказать, да и неловко. Столовать[ся] будем в арт[иллерийском] дивизионе, и это не улыбается: молодежь (семейные едят у себя) ест просто, наскорях, абы как.

Дни стоят хорошие, хорошо и у моих старух, да у вас, вероятно, лучше. Скоро как кончающая институтка начну считать, сколько мне быть в этом самом Межибужьи. При еду домой – и первым делом отлежусь, и потом в порядок приграничные дела, а потом… сам не знаю что, будем с женкой разговаривать о разных материях – высоких и низких. Как ты себя, детка, чувствуешь? Прибавь, милая, жирку пуда на четыре… много, так хоть на четыре фунта, хоть на четыре золотника, если и это много… но только прибавь. Письмо с Колосковым получил. Наранович все про свой обход, характерная черта.

Целую и обнимаю вас всех много и крепко. Отдыхайте, правьтесь, вылеживайтесь. Андрей.

1 июля 1914 г. Голосково.

Дорогая Женюра!

Вчера из Штаба лагер[ного] сбора я попробовал тебе написать письмо, думая, что н[ачальник] д[ивизии] будет долго смотреть поле, а он через пять минут возвратился, и пришлось оборвать письмо. Это письмо тебе передаст Андрей Михайлович, он и расскажет, в каких мы обретаемся трудах и заботах. Вчера с шести на поле, а прибавь, в 6 вечера поехал с нач[альником] дивизии в автомобиле. Васька (буду так звать Легкомысленного для сокращения) кряхтит, но Сидоренко говорит, что с него как с гуся вода… приходит мокрый весь, не ест, а часа через полтора опять хватает губами то за рукав, то за ремень. Упрямство у него имеется, и порядочное, но стал ровнее, рысь лучше и ездить на нем приятнее. Вчера утром приехал Ник[олай] Алек[сеевич] и мне будет легче, все на него свалю и сам оставлю за собой дирижерство. Погода у нас больше хорошая, но бывает так душно, что случаются солнечные ударчики… меня чуть-чуть хватило позавчера, через часа полтора-два все прошло, вчера Гуславского хватило более сильно, встал из-за стола и уехал…

Твое письмо получил вчера, оно веселое и пейзажное… сцена обливания забавна… дал письмо прочитать Сидоренке, забыл спросить о впечатлении… Известий из Питера все нет, а мне уже надо выехать за границу… поднимать с Леон[идом] Иван[овичем] [Жигалиным] вопроса не хочу, все надеюсь выехать… Что они там думают! Хотя физич[еских] трудов очень много, но духовно я довольно спокоен, и все же мне уже все это надоело: это барачная жизнь, грязь, отсутствие книги, газеты… да и если таковые есть, то не удосужишься их читать. Пиши, детка, папе, чтобы он разузнал хорошенько, да написал нам обстоятельно.

Я прямо не знаю, какой мне держаться политики. Написали ли тебе офицеры о получении денег? Про какой пакет ты пишешь? Может быть, напишешь Ал[ександру] Ал[ександровичу] Самойло относительно моего прикомандир[ования] к Глав[ному] упр[авлению] Ген[ерального] штаба. Все же у меня внутри сидит думка, что я вас, моих славных, увижу и обниму. Мне думается, что мы все поправимся за это лето. Как операция с Кирилкой? Спроси докторов и не упусти время сделать операцию.

Петровский рассказывал мне сцену свидания его с дочерью.

Целую и обнимаю. Ваш Андрей.

2 июля 1914 г.

Дорогая моя Женюрка!

С этим письмом к тебе явится писарь. Прежде всего, дай ему какие-либо калоши; лучше те, что без номеров, иначе во время дождя мне тут ходить нельзя. Затем, в моем левом ящике имеется маленькая папка дел, касающихся предполагавшейся поездки офицеров Ген[ерального] штаба… кажется, там есть синие листы: задание, боевой состав, препроводительная бумага за подписью ген[ерала] Ломновского… Ты все это собери, запечатай сургучом и передай писарю для отвоза мне сюда. Если есть какие еще бумаги на мое имя, напр[имер], относительно границы, то также передай писарю Бойко.

Не забудь заказать у Визенталя мне погоны с шифровкой; Ник[олай] Алек[сеевич] ему заказывал, и он знает, а Бойко тебе объяснит, где он живет (пройдя мост по левой стороне, за Иллюзионом… там прачечная). Повези с собой образчик моих погон. Когда погоны будут готовы, то пришли или с почтой, или с оказией.

Вчера, когда мы были заняты службой, Вик[тор] Мих[айлович] [Савченко] начал услаждать старух декламацией… восторгу их не было конца. Они думают устроить вокально-литературный вечер, на котором исполнителями будем я и Савченко. Может быть, это и не будет, но сдобные булки нам обеспечены.

Погода у нас божественная, и сейчас стало немного легче… идут бригадные учения, и я пока могу вздохнуть. Думаю нередко о наших цыплятах, утятах… наших с тобой утятах; как они ведут себя. Я, моя славная, думаю, что если ты и при теперешней обстановке не растолстеешь, то чем тебя тогда кормить и в какой рай всунуть. Вик[тор] Мих[айлович] и, особенно, Ник[олай] Алек[сеевич] понавезли варенья… пришли и ты что-либо, но немного… для заманки.

Не продали ли Милэди?[9] Есть ли ишак?

Крепко вас всех обнимаю и целую. Ваш Андрей.

10 июля 1914 г.

Дорогой Женюрок!

Начальник дивизии вчера в первый раз написал своей жене, я же все-таки нахожу время черкнуть тебе, с оказией в 2–3 дня раз. Заняты мы с утра до вечера, на жаре, верхом, в поле… после все это надо обработать и дать распоряжение на другой день.

Хозяйки умоляют тебя прислать с Сем[еном] Ивановичем мои ноты… пришли что-либо. В Подольск[ой] губернии, на юго-востоке, что-то вроде холеры. Смотри, моя славная, за собой и детьми насчет сырой воды, фруктов и т. д. Уже и Наранович пишет, что я назначен, и Новик телеграфирует, а распоряжений все нет. Теперь я спокоен, ибо рано или поздно, а назначен буду…

Спешу, зовет нач[альник] дивизии.

Крепко целую вас всех. Ваш Андрей.

14 июля 1914 г.

Дорогой мой Женюрок!

Позавчера получено приказание возвратиться по зимним квартирам, начали собираться… думали, холеры ради. Но вчера вдруг приказание новое – идти маневром к Городку (22 версты к западу от Ермолинцы), и мы в одну ночь собрались и сегодня двигаемся. Все это облечено в очень сильную форму, чтобы произвести на кого-то впечатление. Говорю для тебя: я убежден, что это демонстрация, но ты как моя жена, к которой будут обращаться за вопросами, должна поддержать общую идею, давая понять, что дело идет о войне, что ты, мол, получила инструкции от мужа и что, хотя он и скрывает, но между строк сквозит нечто серьезное.

Вик[тор] Мих[айлович] расскажет тебе подробности. Если бы у вас в Каменце зашумели более, чем нужно, и тебе с одним Осипом быть на квартире будет мало, то прикажи переселиться к тебе уряднику Писареву (Ив[ану] Ив[ановичу]) с женой… ему все равно в штабе будет делать нечего. Адрес мой теперь: Подольской губ., М. Городок, мне.

Городок от Каменца отстоит по грунтовой дороге в 50 верстах, а если ехать по шоссе, а потом заворачивать на Городок, то 83 версты (61+22).

Вся эта неожиданная кутерьма может затянуть мой отъезд на границу. Получил от Саллагара письмо, зовет к 21 июля (нашего), но как теперь выехать…

Итак, моя славная, золотая и бриллиантовая женка, мы воюем, ты должна показать себя молодцом, в смысле самообладания, славного патриотическ[ого] тона и веселости… как моей жене приличествует. Если только можно будет, прикачу к вам. Вик[тор] Мих[айлович] будет ждать моих приказаний, когда поедет, передавай ему, что нужно. Вчера старухам отдал открытку, что ты прислала Сидоренко.

Прижмитесь ко мне все – четверка, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш Андрей – муж и отец.

21 июля 1914 г. М. Городок.

Дорогая моя Женюрка!

Ловлю минутку, чтобы черкнуть тебе несколько строк. 4–5 суток прошли исключительных, ночи спал 1–2 часа, в результате как-то окаменел и, вероятно, страшно иссох. Теперь стало чуть-чуть легче, на границе спокойнее, лошадей расседлали и пробуем спать раздеваясь. Все же нас от них отделяет не более 25–30 верст, и мы можем встретиться в пределах нескольких часов. Пока войны с Австрией нет, и идет какая-то неразбериха… в Австрии нас трусят [боятся] и теряют золотое время. Завтра начнут подходить наши пехот[ные] части, и наше выдвинутое вперед положение станет более надежным, а затем… мы их раздавим как клопов.

Ген[ерал] Павлов рассказал мне, как вы выехали с двумя стражниками и как они вас усадили на Ларге. Сейчас вы в дороге, и слежу душою за вашим поездным ходом. Мальчишки, которые со мною накануне говорили по телефону, сильно меня заволновали, и их голоски стоят и теперь в моих ушах. Про тебя мне говорили со всех сторон – ты была молодцом, как и должно быть.

Напиши мне, как окончательно вышло дело с деньгами, наведи справки в отделении, что на Каменноостр[овском] проспекте; я думаю, что все это уладится, большие банки не должны мошенничать.

Буду ждать от тебя писем, а сам, если что-либо начнется настоящее, буду тебе телеграфировать, когда попаду на станцию. Живем, как на бивуаке, дадут новое белье, переменю, а то и нет; бриться бреюсь и офицерам велю. Живем у бат[юшки] Садовского, и кормит он нас прекрасно. Волновался я за вас порядочно, хотя ждал, что в Каменеце еще дней 5–6 все будет спокойно.

Ничего не пишешь про наших птенцов, нашу девку. Иконку от Почаева надел и почувствовал себя совершенно спокойно… и вы успели уехать. Обнимаю вас, благословляю и целую мою драгоценную женку с цыплятами. Андрей.

25 июля 1914 г. М. Городок [Открытка]

Почтовая карточка

Евгении Васильевне Г[оспо]же Снесаревой

С.-Петербург. Большая Пушкарская. Дом № 52.

Дорогая Женюра!

Получил три твоих письма с дороги – бодрые и веселые. Пишу тебе на Петербург, если действительно свернешь на Воронеж, как пишешь, то папа перешлет тебе это письмо. У нас все спокойно, работы очень много, но все интересно и приподнимает душу. Осип вчера приехал и все мне рассказал до мелочей. Конь мне достался прекрасный (кобыла выше моего). Общее наше настроение молодецкое, рвемся вперед, только пустят ли? Хотел тебе телеграфировать, да хуже. Обнимаю вас и крепко целую. Ваш Андрей.

27 июля 1914 г. М. Городок. [Открытка]

Дорогой мой Женюрок!

Два дня от тебя не было писем, последнее было из Киева. Воображаю, милая, сколько ты вынесла в дороге, и я уже думал, хватит ли тебе тех денег, которые ты взяла с собою в путь. Но война – война, и у нее свои законы и капризы. Мы сидим тихо в своем углу, и нам всем уже начинает надоедать это безделье. На границе было 2–3 пустяка, более шалостей со стороны наших разъездов – казачишки горячатся почесать руки, да только разрешат ли? Штабной суеты много, и ею занят круглый день; приказал тебе писать Осипу и Сидоренко.

Не напишешь ли ты в Каменец хозяйке нашего замка, чтобы она за ним присматривала или просто бы в него переехала? Послал тебе в Петербург 1000 рублей, мне здесь деньги не для чего, оставил себе 200 рублей, да и те у Вик[тора] Мих[айловича]. Пиши чаще, моя радость и золото. Целую вас всех. Андрей.

Как малыши, описывай.

28 июля 1914 г. М. Городок. [Открытка]

Ненаглядная моя Женюрка!

Сегодня получил твое письмо из Вильны, от 24-го. Воображаю, как вы все измучились. У нас все спокойно, происходят малые стычки между разъездами; с австрийской стороны есть убитые и пленные (сегодня отправили двух), с нашей почти благополучно: в нашей еще никого, а в 12-й кав[алерийской] двое раненых. До вчера наше положение было пиковое – были одни, далеко впереди других, но теперь положение много лучше: в 15–20 вер[стах] позади нас уже пехотн[ые] части, и наше дежурство кончилось.

Работы много, каждую секунду зовут то к одному, то к другому телефону, крутишься целый день… настроение у нас бодрое, казаков не удержать, придираются ко всякому случаю, чтобы пострелять… мало у нас новостей, от всех мы отрезаны, сведения доходят на 4–5 день. Жду от вас вестей из Питера. Пиши про деток. Не могу даже посмотреть на вашу карточку. Целую и обнимаю моих милых. Андрей.

Может быть, повидаешь Зайцева и Кремлева.

[Без указания даты] Требуховцы (Австрия). [Открытка]

Дорогая моя ненаглядная Женюра!

С 1 по 7 августа дивизия в непрерывных боях; жив и здоров. Вчера первые значит[ельной] частью перешли границу, и теперь нам будет легче и безопаснее. Я тебе писал свой адрес, повторю еще: «В действующую армию, в штаб 2-й каз[ачьей] св[одной] див[изии], мне». Был и под ружейным, и [под] орудийным огнем, и вышло то, что предполагал: чувствую себя совершенно спокойным, все лежит в гордости… Неделю не переодевался, но сегодня это сделаю, бреюсь и зубы полоскаю нормально. Заказал себе в Городке две пары сапог и чувствую себя молодцом. Лошадь – выносит, имею еще хорошую кобылу; у Сидоренко – прелесть. Ты, вероятно, получила документы, обратись к воинскому начальнику, и он тебе поможет. Христос вас всех благослови. Обнимаю, целую крепко-крепко. Отец и муж Андрей.

Как наши малыши?

20 августа 1914 г. Ходоров.

Дорогой мой Женюрок!

Пишу тебе из глубины Австрии. Прежде всего, я жив и здоров. Писал тебе уже давно, нет никакой возможности: идем быстро, ночуем часто в поле, едим на лету… для писания нет ни места, ни времени, ни орудия. Только изредка поговорю о вас с Сидоренко, да если Осип догонит, то с ним, но сердцем я часто с вами: днем, ночью, вечерком, как только ум освободится от перипетий войны или боя… пережито много и набрано столько впечатлений, что надолго, детка, нам хватит с тобою разговоров. Будет время, буду и писать. От тебя тоже нет ни строчки, но это понятно: почтовая связь налажена у нас очень неважно и, видимо, этому не придают особого значения. Пожалуй, в этом есть и доля хорошего… воевать, так воевать, напрягаясь полным сердцем и разумом. Мы не знаем, ни как идет война за границей, ни даже как она идет на немецком фронте, но у нас она протекает вполне благополучно. Слишком уже много нам выпало двигаться, и, может быть, только теперь мы постоим чуть-чуть на месте… да и постоим ли?

Еще вчера с Осипом беседовали о нашей девочке, что сталось с нею, поди подросла, стала серьезнее, взор сделался осмысленнее! А ты, моя золотая женушка, как выглядишь, где сейчас, какие мысли и тревоги реют в твоей головке? Война идет уже целый месяц, сколько она еще протянется? Напишу еще раз мой адрес: «В действующую армию. В штаб 2-й каз[ачьей] сводной дивизии. Мне».

Господь вас благослови, обнимаю, крещу и целую.

Ваш отец и муж Андрей.

21 августа 1914 г. Ходоров.

Дорогой Женюрок!

Пишу тебе еще, после вчера. В первый раз дневка, после трех недель. Лошади наши измотались полностью, хотя удивительно, как выносливы. Я тебе не говорил, что Жигалин 5 авг[уста] отставлен и на место его Св[иты] Его В[еличества] генер[ал]-м[айор] Павлов. Первый меня успел порядочно известь и незнанием, и робостью; увольнение его – акт очень удачный, хотя может быть, и случайный.

Не знаю, привела ли ты свою мысль в исполнение: поступить сестрой милосердия… мне думается, что это дело не плохое, но ты все равно от меня будешь не близко: мы, кавалерия, все время впереди, а ты очутишься где-либо сзади… А наши малыши? Я не хочу на тебя нажимать, так как считаю твою мысль высокой и строго субъективной, но думал бы, что достаточно и моей работы на пользу родины… и опять-таки смотри. Как мне хочется тебя видеть, я и сказать не могу. Как ни сложно, велико и опасно наше дело, но бывают минуты, когда остаешься один со своими думами, и они летят далеко к тебе, и твой теплый и дорогой мне образ встает передо мною как живой… малыши как-то свернулись в общую кучу и прикрыты тобою… остаешься ты. Я полагаю, что опасный период для нас миновал, и Бог даст, все пойдет по-хорошему. Не знаем только, как идет дело на немец[ком] фронте и, особенно, за границей. До нас доходят слухи, что французы будто бы покидают Эльзас и что Бельгия тоже сдала… Так ли это? Все это может затянуть войну и даже сделать ее непрочной.

Крепко вас всех обнимаю, целую и крещу.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй деда, бабку, Таню.

22 августа 1914 г. Ходоров.

Дорогая Женюрка!

Пишу тебе с М. И. Карпенко, который едет в Киев; оно дойдет лучше. Я жив и здоров. Дел, конечно, много, и писать невозможно. Идем впереди, и почты у нас нет. Впечатлений – масса, на всю жизнь. О других театрах ничего не знаем. Я просил и М. И. черкнуть тебе о моей жизни и состоянии. Как вы там все поживаете? Последнее письмо получил в Городке.

Сейчас иду на рекогносцировку. Обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

31 августа 1914 г. Любен Великий. [Открытка]

Дорогая моя, ненаглядная Женюрка!

Пишу тебе, пройдя 20 верст за Львов. Жив и здоров. Целый август месяц деремся каждый день, и теперь дело становится каждый день все легче и легче. Просил двух докторов подать обо мне из Киева тебе весточку. Что с вами, как-то вы здравствуете? Привела ли свою мысль в исполнение? Как Ейка? Занимаются ли мальчики? От тебя писем нет, впрочем, у нас никто ничего не получает. Попробуй писать на Львов, может быть дойдет. Трудов несем много, но чувствуется нравств[енное] удовлетворение, что делаешь для своей страны дело… Что усталость! Крепко обнимаю и целую тебя, мою голубку, наших деточек, папу, маму… знакомым кланяйся. Благословляю вас. Андрей.

До сих пор стояла сухая погода, сегодня первый дождь. Целую много раз. Андрей.

2 сентября 1914 г. Садова Вишня. [Открытка]

Моя неоцененная женка!

Пишу с оказией: Петровский едет во Львов, где имеется наша контора. Жив и здоров. Стало немного свободнее и могу чаще писать. Все обтрепывается, но понемногу заменяем все добычей… идем впереди, и многое к нашим услугам. Здесь у нас дела идут благополучно и, кажется, также и на других театрах. Пленные говорят уже о мирных переговорах. Как дочка, мальчики? Получаешь ли от воин. начальника деньги? Где ты, моя голубка? Сегодня ночью все думал о Ейке. Как она высмотрит? Начинаются дожди. Теплого у меня всего много. Крепко вас всех обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Из Львова послал вам телеграмму.

4 сентября 1914 г. Самбор. [Открытка]

Моя золотая и ненаглядная женушка!

Сегодня утром получил два твоих письма от 2 и 5 августа, и на меня пахнуло домом и милым-милым гнездом. Пишешь о Ейке и мальчиках, все вы живы, здоровы и веселы… слава Богу. Мы все ломим вперед, посмотри на карту – и ты это поймешь. Теперь у нас почта налаживается, и я начну получать твои письма. Мне говорят, что наши доходят аккуратно, это, пожалуй, важнее.

Новостей у нас никаких, слишком мы оторваны от всех. Я рад, что берешь француженку, не теряй с мальчиками время, занимайся – сама или кто другой… я даже здесь моих людей гоню на работу, война войной, а работа работой. Крепко целую тебя, мою голубку, и наших деток. Целуй папу, маму, Петровских и Поповых. Что Паня брат? Не тронулся на войну? Что слышишь о знакомых? Целую и благословляю. Андрей.

5 сентября 1914 г. Самбор. [Открытка]

Дорогая ненаглядная Женюрка!

Два дня прожили в этом городе; вчера посылал телеграмму, но не приняли. Жив и здоров, чуть-чуть болела голова эти дни, но теперь лучше… вероятно, немного продуло. Подошли к Карпатам и наслаждаемся их видом. Думаю о вас все больше и больше. На все привычка. Сначала боевые картины слишком поглощали внимание, теперь привык к ним, и воспоминания все чаще и чаще поворачиваются к вам. Вероятно, вам приходится читать о конном отряде Павлова. Это наш. В адресе не упоминай 12-го корпуса, а прямо действующую армию или 2-ю каз[ачью] сводную дивизию. Как ты, золотая моя, себя чувствуешь? Спокойна ли или нервничаешь? Поправилась ли или наоборот? Крепко обнимаю, целую и благословляю вас четверых. Целуй папу, маму. М[уж] и от[ец] Андрей.

5 сентября 1914 г. [Открытка]

Дорогая моя Женюрка!

Жив и здоров. От тебя получил два письма от 2 и 5 августа. Вероятно, другие получу сразу кипой. Жив и здоров. Подходят холода. Думаю, что ты можешь направить мне теплое пальто. Сам я попробую здесь приобресть что нужно. Жив и здоров. Сидоренку 2–3 дня лихорадит, у меня слегка болела голова… продуло, вероятно. Начинаем получать газеты и уже менее отрезаны от мира.

Обнимаю и целую вас. Муж и отец Андрей.

8 сентября 1914 г. Старый Самбор.

Золотая моя женушка!

Подошли к самым Карпатам и стоим у их подножья… в том самом месте, которое воспевается Пушкиным (Лжедимитрий и Марина). Окрестности прекрасны, воздух чист и свеж. Выпадают дни, когда мы можем немного приотдохнуть. Вчера пришел целый ворох писем, но от тебя нет. Как ты их направляешь? Может быть, мое положение начальника штаба мешает мне получать их? Мы столько развели секретов, что они мешают иметь от вас самые насущные сведения. Пробуй, голубка моя, направлять письма всячески, т. е. одно и то же письмо, но с разными адресами… мы так делаем, когда кругом препятствия. Заставляю писать тебе и Осипа, и Сидоренко. Начинаю скучать по вам, особенно по тебе… малыши наши – что им, сыты, обуты, заняты своими детскими заботами, а ты, моя детка, полна тревоги, дум, и мне хочется быть к тебе ближе, обласкать и успокоить тебя.

Мы ничего не знаем о нашем немецком театре, и нас это сильно интригует… конечно, не немцам нас колотить, а все же дело там идет как-то вяловато. Хорошо хоть, что французы дали им по шапке, а то я сильно боялся, что они сдрейфят. Твои письма (2 и 5 августа) мы трое читали несколько раз и ждем еще новых. Я тебе писал о теплой одежде; я думаю, мне нужен полушубок (легкий и не особенно длинный), валенки и сапоги, больше, вероятно, ничего. Купи и высылай по адресу: «Действующая армия, в штаб 2-й каз[ачьей] сводной дивизии. Мне». Пиши о знакомых… кто где? От Наумова (из Ниж[не]-Чирской) получил письмо… такие доходят.

Крепко вас: тебя, Генюшу, Кирилку, Ейку, папу, маму… Поповых, Петровских… обнимаю, целую, а вас, четверку, и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

9 сентября 1914 г. Старый Самбор.

Дорогая моя и золотая Женюрка!

Пишу тебе с оказией: едет в Каменец Писарев за теплой одеждой и опустит письмо у нас… Все время прибаливала голова, вероятно от простуды, но сегодня горный воздух сделал свое дело и стало лучше… Сапоги одни отдал Сидоренко, остались те, что на мне, и еще одни запасные; купить негде, всюду штиблеты. Остальное все или покупаем, а нет хозяев – берем.

На Львов уже есть жел[езная] дорога, а сегодня уже и Львов будет связан с одним пунктом, который от нас в 17 верстах; по-видимому, в тылу дело это у нас налажено. Как-то ко мне затесалась одна бумага по разграничению; посмотрел я и улыбнулся: требовали какой-то отчетности. А между тем я сам еще и теперь не получил 3000 из Каменецкого казначейства; так и вожу с собой ассигновку… все это будет ждать, пока не будут решены более крупные вопросы.

Как у тебя идут наши хозяйственные вопросы? Месячных денег тебе хватит, но как наши долги, земля? Как ты крутишься и решаешь теперь все эти темы? Мне кажется, что к концу этого года мы должны сильно, если не совсем, очиститься от наших обязательств. Хорошо бы; а затем, по окончании войны, приотдохнуть немного или поездить кое-куда. Все это мечты, которые стараешься гнать, едва только они придут. Сначала кончить одно дело, решить его в корне, чтобы был мир для всех, а потом мыслить и о личных вещах. Пробуем говорить об Ейке, Кирилке или Генюше с Осипом или Сидоренко и чуем, что время уже прошло большое и в них большая перемена; трудно уже и представить, какие они стали, особенно Еичка, да и Кирилка. Писареву наказываю хорошенько посмотреть нашу квартиру; Портянко говорил, что все в порядке, съедено лишь варенье, живет родственница нашей глухой… Буду говорить, чтобы доглядывала и хозяйка, это в ее интересах. Жду, все жду твоих писем; хотя я и спокоен, что все вы живы и здоровы, но все же прочитать твои милые строки, перенестись к вам мысленно… так хочется. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю тебя – мою милую – и деток.

Ваш отец и муж Андрей.

Кланяйся Поп[овым], Петр[овским] и знакомым, воображаю, сколько у вас разговоров. Андрей.

Письмо это будет опущено или в Волочиске, или в Проскурове.

18 сентября 1914 г. Борыня.

Дорогая золотая моя Женюрка!

Давно тебе не писал за ежедневной сутолокой. От тебя писем нет по-старому, но от Каи случайно залетело таковое от 15 августа из Воронежа; она пишет, что наши малыши немного поболели, но что теперь им лучше… ее вставка о тебе хотя и краткая, но бодрая и успокаивающая. Я думаю, на детках наших сказался петербургский климат, к которому особенно девице нашей надо привыкать, мальчики-то, думаю, его скоро вспомнят. Относительно почты нашей мы страшно ругаемся: никто ничего не получает; это отчасти нас и успокаивает, так как не может же никто нам не писать… за свою дорогую лапку я говорю уверенно, где-то лежат ее милые письма, целой грудой. Нас успокаивают, что наши-то письма по крайней мере до вас доходят исправно. Ты, вероятно, заметила, что я прилепливаю марку и, кроме того, печать для крепости, хотя достаточно одной последней: мы имеем право писать к себе домой бесплатно, лишь прилагая печать.

Я жив и здоров; благодаря приподнятой атмосфере даже моя голова перестала болеть, но люди у нас заболевают то животами, то лихорадкой… у Осипа вспухла рука, Сидоренко все время от времени лихорадит… но все это пустяки, лишь кончить наше великое дело. Имеем сведения, что в России все бодро смотрят на будущее, это хорошо звучит и из маленькой приписочки Яши [Комарова]…

И как странно читать, что в такой момент болеет Вера, что у нее делали такую-то операцию и т. п.; оказывается, личные страдания идут своим чередом и не считаются с переживаемыми моментами… Я тебе, моя детка, не пишу о наших делах; ты поймешь, почему: мы так далеко впереди и иногда бывали временно даже и отрезываемы мелкими партиями; письмо может попасть и ориентировать нашего противника. Будем живы-здоровы, все с тобой вспомним, поговорим, переживем…

Война интересна тем, что она дает возможность человеку познать самого себя; удивительно, как она кристаллизирует людей, переоценивает их; тех людей, которых я наблюдал в мирное время и которых я наблюдаю теперь, я часто совершенно не могу сблизить между [собой]… Это разные люди! Яша [Ратмиров] пишет, что землю нашу продали, и спрашивает, куда выслать деньги. Напиши ему, чтобы деньги он выслал тебе в Петроград, а ты их положи на текущий счет, будь только, дорогая, с ними осторожна и, не посоветовавшись со мною, ничего не начинай. Мы с тобою уже учены и хорошо знаем, как деньги притягивают к себе разных проходимцев. Отсюда в Каменец поехал Писарев и привезет мне теплую одежду. Сапоги мои еще держатся, да есть еще одна пара. Если бы ты могла мне сшить да прислать, это было бы тоже неплохо, хотя это так, к слову… целых две пары. Последние 3–4 дня идет дождь попеременно со снегом: стоим высоко (высота вроде Ошской), холодно и ветрено, но воздух хороший, чувствуются горы, их склоны, синева…

Завтра едет Савченко за всем и за письмами, и быть может, поймает и твою пачку. Твои два письма получил в разгар боя, но дали мне уже их на другой день (трудно было под огнем разбирать)… Заставляй старшего сына писать мне письма; мне так мила здесь каждая из ваших строчек; придут они все пачкой, но ведь и газеты мы читаем месяц спустя. Дай твое личико и глазки, моя драгоценная женушка; будь у детей, с ними много у тебя заботы. Подставляй всех малышей, я их буду целовать во все места, по очереди.

Пиши знакомым, чтобы писали… все какое-либо и дойдет.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

22 сентября 1914 г. Барыня.

Дорогая моя и золотая женочка!

Приехал какой-то казак купец и привез от тебя письмо из Деражни, письмо от 15 сентября… большущий подарок. Я казакам еще не даю его читать, все сам перечитываю. Это третье письмо от тебя, других писем, а также посылок я не получал. Я рад, что вы здоровы и веселы, я так и думал: теперь не время ныть и предаваться праздным скорбям. Сейчас по газете узнал, что Иван Львович Чарторижский назначен Тарнопольским губернатором. Когда-то мы шутили на эту тему, а теперь вот, оказывается, правда. Может попробовать некоторые письма направлять мне через него; он снесется по телефону со Львовом и лучше перешлет их мне. Прочитал про Л[еонида] И[вановича] [Жигалина] с грустью: старика, конечно, жаль, как всякого несчастного и обездоленного, но для дела его удаление было спасением, это мне теперь совершенно ясно.

Относительно квартиры нашей особенно не беспокойся; я имею право не платить со времени объявления мобилизации… впрочем, лучше сделать по-хорошему. Ты, по-видимому, с детворой хорошо устроилась, мальчики пойдут вперед естественным и незаметным путем, а девчонка будет болтаться около. Сколько платишь за квартиру? Получаешь ли в Петербурге деньги, которые я тебе определил? Хорошо было бы, если бы в Каменце ты застала Писарева и с ним отправила бы все вещи. Посылать тебе свое статское не буду: оно не занимает много места, а в пути может пропасть.

Письма в Петроград и телеграммы я посылал по старому адресу, и если они не дошли до тебя, то справься и ты их найдешь… У нас сейчас довольно холодно и грязно; идет дождь вперемежку со снегом. Пришлось вчера сделать около 30 верст, и вернулся весь по уши грязный, сапоги начинают сдавать… вода не проходит благодаря калошам, а крупинки грязи как-то попадают. Из этого горного местечка я пишу тебе уже второе письмо. Нам немного повезло: стоим на одном месте шестой день, это в первый раз, раньше максимум (Ходоров) оставались три дня. Между прочим, недалеко от Ходорова, находится деревня Псари[ы?], родовое имение Псары-Псарского; когда-то он из него мне телеграфировал через Ходоров… я еще не мог понять. Где они теперь? Как себя чувствуют?

Хочу сейчас заставить Осипа написать тебе несколько строчек… у него вспухла рука, и он мается вторую неделю. У меня накопились деньги, и думаю их как-нибудь тебе перевести. Позавчера вытащил нашу «лестницу», всем показывал и сам любовался… вынул в первый раз. Давай, моя золотая, твои глазки, личико… буду их много целовать, и подставляй малышей один за другим.

Обнимаю, целую и благословляю вас.

Ваш муж и отец Андрей. Целуй папу, маму, знакомых.

27 сентября 1914 г. Подбужье.

Дорогая моя, ненаглядная и золотая женушка!

Сегодня у меня огромный праздник: я сразу получил целую кипу твоих писем. У меня было много дела, и они полежали около меня с полчаса, а затем я начал их читать… Рядом с твоими пришло письмо от Фроловой, которая спрашивает меня, что сталось с Виктором Михайловичем; я знаю что вначале из Городка он ей писал много, а теперь, кажется, стал писать мало, да и письма не доходят. Буду ему сегодня говорить, когда придет обоз, он у нас обыкновенно при обозе; и странно, письмо ее вскрыто военной цензурой, а из твоих – дошедших – ни одно. Очевидно, к твоей руке привыкли и знают, что пишет моя жена, а она лишнего не напишет.

Возвращаюсь к твоим письмам; их я получил утром, а вечером, быть может, получу и твою посылку, о ней мне уже передали. Тебе сказали правду: Голубинский и Костя Зимин убиты, первый под Бучачем 10 августа (у Джурина, как говорят официально), второй – через день, 12 августа, под Монастержеской… Я не хотел тебе писать об этом по многим причинам. Есть у нас и убитые (немного), и раненые, ты можешь об них прочитать, а теперь в Каменце, вероятно, и узнала. Мне как-то не хотелось быть вестником смерти, да и люди-то все близкие… мы и в своем-то кругу стараемся об этом говорить поменьше. Пишу я тебе обычно при первой к тому возможности, но таковая приходит очень редко, то дело какое-нибудь, то работа по штабу; тому объясни, того успокой… не видишь, как пролетел день, а подойдет время ко сну (часто часа на 3–4, а то и меньше), бухнешься как мертвый; да часто и писать нельзя и нечем… поле, где и ночуем.

Письма твои оживили мне все, что у меня самого дорогого. У вас дело налажено, мальчики учатся, девочка болтается. Это письмо – только что узнал – тебе передаст мальчик Архип, который служит генералу Павлову. Дай ему что-либо для меня; если ты переслала мне пальто, башлык, то мне надо бы еще сапоги (простые и просторные) и теплые чулки… последнее особенно важно. Архип тебе кое-что расскажет. Скажи Любови Юлиановне, чтобы она не беспокоилась о Сергее Михайловиче: к нам на фронт он приезжает сравнительно редко, более в обозе первого разряда или в тылу по хозяйственным разъездам, под огнем бывает как редкое исключение. Федорову передал о ваших встречах, он очень доволен; передай это жене, когда с нею увидишься. Архипу много не давай. Ему разрешено провезти только мне. Мысли путаются, и хочется много сказать, и забываешь, и остерегаешься. Черкни с Архипом, получаешь ли ты деньги? Я просил Пуцилло переслать тебе 1000 рублей, получила ли? Адрес пишу, как видишь; у тебя дом стоит и 11/89 и еще 11/13 … поправь, как надо. Если деньги не дойдут по адресу (у Пуцилло нап[исано] Пет[роградская] Сторона, Малый проспект, д. 11/89), то наведайся в почтовую контору. Зовут обедать. Засиделись за рассказами и просмотром юмористического журнала. Завтра, если успею, напишу еще…

А теперь, моя редкая, давай глазки, буду их целовать без конца. Целуй деток. Обнимаю и благословляю. Ваш отец и муж Андрей.

Кланяйся знакомым.

Р. S. Что нашла в Каменце? Думаю, что захватишь там Писарева. Ложусь спать, час вечера… во сне увижу тебя…

28 сентября 1914 г. Пидбуж.

Дорогой мой жен!

Архип еще не уехал, и я пишу вновь. Ты спрашиваешь, с кем я играю в карты? Я улыбнулся, читая этот вопрос. Играем в карты с австрийцами… и только. В Ходорове я сел, но через 40 минут бросил, что-то было нужно. В Барыне поиграл часа два. Всего за два с половиной месяца два раза. Совершенно никакого интереса. Так устаем, и так все, кроме нашего дела, рисуется пустым и преходящим, что не поймешь, как мог играть в мирное время. Война – это что-то особенное, она все меняет, все освещает под своим углом, все расценивает и раскладывает по-своему. О ней книги написаны, а ничего ясного не сказано.

Очень тебя в свое время обеспокоил уход Л[еонида] И[вановича] [Жигалина], ты думала, это и на мне как-либо отзовется. Ты права в том смысле, что отозвалось бы, если бы он оставался, потому что с ним можно испортить все, а с этим и свое имя, но он ушел… Это счастье для дела и для меня лично. Об этом поговорим потом. Я тебе говорил о сапогах, теплых чулках; мне еще нужны ночные рубашки, если можно, с воротничками. Кальсон у меня много (нашел на пути), а рубах нет. На походе я полюбил какао и пью его с большим удовольствием… т. е. пил, его нет у нас уже две недели. Пышки иногда устраиваются, и я блаженствую, а товарищи подшучивают. Нас небольшая штабная компания, вместе с генер[алом] Павловым (входит часто и А. Н. Ончоков), и мы живем дружно и тесно… хотели сняться, да не нашли фотографии […]. Третий день стоим на месте и облегченно вздыхаем. Осип и Сидоренко перечитали все письма и очень довольны… все анализируем и делимся впечатлениями: большой нам праздник. Зовут обедать.

Целую мою ненаглядную женку и наших птенчат.

Ваш отец и муж Андрей.

29 сентября 1914 г. Пидбуж.

Дорогая моя Женюрка!

Едет офицер в Киев за покупками для офицеров, и я пишу тебе. Я заказал ему валенки, сапоги, теплые чулки и башлык. Если от тебя получу кое-что из этого, будет неплохо: лучшее оставляю себе, другое Осипу или Сидоренко. Получили от тебя вчера две посылки – теплые вещи и еду; все разобрали, ребята в восторге; я их благословил, икону передал Васкевичу… Сейчас Сидоренко перебирает белье… всего много, но ночные рубашки без воротничков и горло голое… крахмаленых мы давно не носим. Сегодня был в бане и чувствую себя чистым и легким. Бриться позволяю себе дней через 4–5, когда позволяют австрийцы; зубы полоскаю дня через 1–2 (теплой воды и зуб[ного] порошка достать труднее). Словом, все мы стараемся при первой возможности приблизиться к человеческому образу. Теплые чулки твои надел вчера же и… славно. Сколько ты получаешь, напиши мне, я забыл; хватает ли? Деньги пусть лежат в Торгово-промышленном банке, сколько дают процентов? Надо бы, чтобы давали не менее 4,5 %, а то и более. С этим же офицером, если возьмет, пошлю тебе 800 рублей. Пуцилло переслал тебе только 400.

Смеялся много над письмами мальчиков и дочки, делился и с товарищами. Сегодня после трех недель перестало лить, день ясный и достаточно теплый. В своем адресе ко мне не прибавляй 12-й корпус, мы давно не в нем, а из-за этой приписки письма далеко залетают. Просто: «В действующую армию, во 2-ю каз[ачью] Сво[дную] дивизию. Мне».

Надо приниматься за дела.

Крепко вас всех обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Сейчас произвел мену рубах: Васкевич дал мне две ночные, а я ему две крахмальные… кажется, оба мы довольны. Федорову о матери не говорил, а о ваших встречах с женой говорил… доволен. Где Зайцев, Кремлевы и Виноградский?

Целую золотую, обнимаю и благословляю Андрей.

9 октября 1914 г. Дрогобыч.

Дорогая моя Женюрка!

Опять воевали и ходили подряд несколько дней, и я не мог с тобой поговорить. Здесь второй день, и я берусь за перо. Прибыл Писарев, и я его высосал дотла, хотя кругом рвалась шрапнель и он с непривычки к ней чувствовал себя не совсем хорошо. Я заставил его рассказать все, что он говорил, что ты отвечала, как ты выглядишь, как твое лицо, улыбка, грусть… все, что он мог и умел. Он мне искренно поведал, что сказал лишь про маленькое ранение Легкомысленного и больше ничего. Я одобрил его идею. Он привез подарки казакам от Мариинских гимназисток, пересланные мне графиней при любезной приписочке. Эти подарки только сегодня мы могли раскрыть и отдать одному полку – Линейному, ибо другой Волгский – на позиции, завтра передадим и этому. Вчера и сегодня получаем добрые вести и сердца наши радуются… наконец, начинаем нажимать мы, а они начинают подаваться. В последний момент австрийцы собрали последние усилия и неплохо продержались несколько дней… Я охотно признаю за ними это запоздалое, но красивое усилие.

Мы спустились с гор и теперь чувствуем себя хорошо, к тому же прекратился дождь и погода стоит благодатная. Я только что (в доме миллионера жида[10]) взял ванну, купал меня Осип, и мы с ним говорили вволю… и о вас, и о войне, и обо всех вещах, доступных его и моему пониманию. Может быть, мы постоим тут еще, и я напишу тебе вновь; сейчас берусь за работу. Дай мне твои глазки, моя лучшая из жен, и давай малых; я вас всех-всех расцелую крепко-крепко. Обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Если хочешь, спроси у Самойло, что я заработал… мы здесь ничего не знаем. А.

11 октября 1914 г. Дрогобыч.

Дорогой мой Женюрок!

Привез Писарев мне от тебя письмо и вещи. Это было дней 5–6 тому назад, и вновь ничего нет. Теперь жду, что мне привезет Архип, которого я и начальник дивизии ждем с большим нетерпением. Стало у нас несколько спокойнее, больше свободного времени и больше стало тянуть к вам… и понятно – или воевать, или жить дома и получать те радости, что дает свое гнездо…[…]

Полушубок получил (забыл написать), и он прелесть – теплый и легкий, надевать пока не пришлось. Все твои сласти и закуски пошли в общее пользование; Сидоренко все время ворчал и кое-что удержал на будущее: кусок масла, какао, еще что-то… «Они все поедят в один присест», – говорит он мне в объяснении. Только печенье (с прослойками) я удержал в своем полном распоряжении и съедал (украдкой) по 5–6 штук в сутки. Мне было стыдно, но эгоизм брал верх. Дело в том, что все время мы живем на черном хлебе, не всегда хорошем, пышки бывают как редкость, и по всему мучному я сильно скучаю. Надо мною товарищи острят, но казачишки бьются изо всех сил, чтобы достать муки и масла, ездят по окрестным селам, и кое-когда мне добывают… В нашей маленькой боевой семье по этому поводу бывает праздник и начинаются по моему адресу шутки… Наша «лестница» вновь вынута из сундука, и мы все на нее любуемся… […]

Сейчас получили приятные новости с театра у Варшавы, и мы все в восторге. К тому же, погода благодатная, и на душе тихо и уютно. Только вы далеко, моя золотая четверка, я несусь мыслью к вам, и в моем засушенном кровавыми картинами сердце поднимаются забытые теплые тревога и тоска… Три месяца видеть смерть, кровь, жертвы… это закаляет, делает человека жестко-спокойным и отучает от тихих грез мирного времени… Мы по-прежнему живем в доме миллионера-жида, в блестящей обстановке, только есть нечего, кроме мяса и черного хлеба.

Напиши мне, Женюша, какие ты получила деньги, чтобы мне все сообразить и подвести итоги. У меня еще осталось около 200 рублей, из которых я заплачу все свои издержки по счету за два месяца, конечно, еще кое-что останется. Скажи офицерам-топографам, чтобы они заранее заготовили свои отчеты, если они в Петербурге. Ну, подходите все, и я вас начну всех обнимать и целовать. Обнимаю, благословляю и целую. Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Относительно Саши Попова трудно что-либо сделать. Андрей.

В адресе ко мне не упоминай 12-й корпус.

13 октября 1914 г. Дрогобыч.

Дорогая моя Женюрка!

[…] Сейчас мы трогаемся в путь, и я спешу. Жив и здоров. Осип тебе расскажет все, и хотя он возле меня бывает не часто, но от Сидоренко и товарищей слышит много и тебе передаст. Ждем с нетерпением Архипа. У меня еще одна пара теплых сапог, два башлыка, добавок из Киева, привез офицер. Теперь я на зиму одет. Направляемся опять в горы. Погода хорошая.

Обнимаю вас, целую и благословляю. Ваш отец и муж Андрей.

Только что получил от Зимина твои письмо и посылку… читаю. Тебе офицеры должны были бы объяснить наш маршрут… Кривым по всей Австрии, как ни одна другая часть. Целую. Андрей.

18 октября 1914 г. Ластовка.

Дорогая моя Женюрочка!

Вероятно, к вам скоро пребудет Осип. Он все порасскажет. В день его отъезда я должен был выбыть из Дрогобыча на юг и не мог с ним поговорить как следует. Ждем с нетерпением Архипа, который должен был бы уже давно к нам вернуться… Сейчас были в районах бедных и живем на баранине и черном хлебе… особенно последний. Я прямо мученик, и войну иначе себе не представляю, как такое времяпрепровождение, когда приходится есть черный хлеб… Мои товарищи не чувствуют этого лишения, особенно из утешающихся винами (которых всюду на земном шаре)… Начинаются холода, но полушубок свой я держу пока в запасе, на больший холод. Мое крашеное пальтецо служит (при теплом нижнем) хорошо, хотя во многих местах выцвело.

Наша жизнь начинает всем приедаться… дел больших для кавал[ерийской] дивизии нет – теперь пора настала для пехоты – и мы чувствуем себя вроде пасынков. Для больших движений нас не пустят, а работать в качестве пехоты и не умеем, и скучно… Новостей у нас нет, и мы страшно по ним скучаем. Слыхали про три удачи около Ивангорода и Варшавы, а потом ничего не слышно… догадываться нам трудно, живя в трущобах. От тебя опять писем нет после 27 сентября, присланного с М. И. Зиминым. Думаю, за четыре месяца малыши сильно изменились… все это растет, тянется. Генюша серьезничает, Кирилка превращается в отрока, Ейка раскрывает все большие и большие глаза на свет Божий… а как ты высматриваешь, моя голубка? Как искал я по фронту М. И., чтобы порассыпать[?] его… его не было; на дороге он меня догнал, чтобы сказать, что он тебя не видел, а посылку получил от Шуры, так у меня и [нрзб. ]ло все. Теперь нам расскажет Архип. Собирайтесь все в кучу. Я вас обниму, расцелую и перекрещу. Ваш отец и муж Андрей.

Целуй всех. О Саше Попове мне что-либо сделать трудно. Андрей.

22 октября 1914 г. Дрогобыч.

Дорогая моя Женюрка!

Сегодня получил от тебя письма от 2–3 октября и был в восторге. Подумать только, письма через три недели, да это прямо вчерашнее. Скоро приедет Архип, а потом и Осип. Все это приближает вас ко мне, и я чувствую себя в своем уголку. Сегодня же мы получили веселую весть о пленении 14 000 немцев, 200 офицеров и 40 орудий; даже на позициях кричали «ура». Слава Богу, все идет благополучно. […]

Относительно Зайцева, как и Саши [Попова], мне трудно устроить, так как мы на отбросе, всегда впереди всех, перелетаем из одного места в другое… и ни от нас никуда, ни к нам ни откуда. Я получил от Яши [Ратмирова] письмо, в котором он спрашивает меня о своих пасынках. Черкни ему, что мне навести справки гораздо труднее, чем кому-либо другому, включая и его самого. Тон его письма несколько обидчивый, как уже давно относительно меня, но теперь я уже прямо не могу ему ответить.

Странно, ко мне сюда обращаются со многими просьбами, которых я удовлетворить не могу, и я хотел эти послания заменить хотя бы половиной от моей милой женушки. Теперь мы нет-нет, да и постоим на месте, и мои лошади, особенно Легкомысленный, жиреют с каждым днем. На днях он меня сбросил на землю, как мячик. Я пропускал мимо себя колонну и ехал шажком, заложивши палочку в поводья, и вдруг он два пируэта задом, и я бух на землю; хорошо, что земля была мягкая, почистили меня, и я, севши, заставил Баловня пройти сплошным галопом почти две версты: упарился, измок и успокоился. Теперь его и Машку проезжают каждый день, во избежание сюрпризов.

Получил от вас всех письма, включая и Ейку; она оказывается мастерица приклеивать карточки. Те вопросы, которые задают мне сыны, вероятно уже достаточно освещены Осипом. Мы с Сидоренко представляем себе картину, как они все повиснут у него на шее и как начнут высасывать из него все сведения, для них интересные, какие у них будут глаза, какая река вопросов. […]

Мальчикам я писем не пишу, нет времени, да и удобств, а они пусть пишут, их каракули живее мне представляют вас всех, я чувствую, что ближе к вам, с вами. Я стал еще суевернее, чем был, так как много пережито, и ты, моя золотая, может быть чувствуешь на моих письмах. Я невольно избегаю говорить о надеждах, будущем, прошлых удачах… хочется как-то говорить более шаблонно, как уже говорил и как сошло… На войне так много случайностей, что причинность не улавливается, и ее начинаешь искать всюду, на всех мелочах… Пиши, моя радость, теперь письма идут лучше, твои строки дают столько ласки и радости в нашей суровой обстановке. Крепко вас всех и тебя, мою голубку, обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Письма с 31 октября 1914 г. по 11 октября 1915 г. в период командования 133-м пехотным Симферопольским полком (34-я дивизия VII корпус 8-я армия)

Самбор, 31 октября 1914 г.

Дорогой мой Женюрок,

позавчера проходили мы мимо ком[андую]щего армией и были приглашены пообедать, и мне был задан вопрос, хочу ли я командовать полком; я ответил утвердительно, и со вчерашнего дня я командир 133-го пех[отного] полка, в мирное время стоящего в Екатеринославе. Позавчера же вечером и вчера утром я распростился со своими товарищами и теперь на пути к своему полку. Адрес мой пиши так: Е[го] В[ысоко] П[ревосходительству] Ан. Е. Снесареву. 133-й пех[отный] Симферопольский полк. В действующую армию.

За делом никаких проводов, конечно, не было, но и мне, и моим друзьям было не легко пожать друг другу руки. Взял с собою Сидоренко и буду ждать Осипа. Полком раньше командовал Картацце [Кортацци] (тоже офицер Ген[ерального] шт[аба]), и полк считается прекрасным. Судя по его стоянке, состав офицеров должен быть очень хорошим.

Прибыл Архип и привез нам ваши подарки и новости; за хлопотами и его не удалось высосать, как следует… знаю только, что вы живы, здоровы и веселы, а это и самое важное. Вчера ехал со скоростью 12 верст в час и шел на Машке, а Легкомысленный шел на поводу и так ушиб себе как-то ногу, что пришлось его оставить на излечение. Через 4–5 дней, говорят, он выправится… мы с Сидоренко огорчены. Эту ночь мы спали с ним здесь в одном N, и он на мягких пуховиках так храпел, что стены вздрагивали; утром еле его добудился.

Здесь полный тыл, который представляет удивительную для моего глаза картину: карты, вино, женщины. Офицеров масса, и откуда только все они; типы все подозрительные, вероятно, из улизнувших с фронта. Здесь-то и плодится масса всяких слухов, растущих на этой благоприятной для них почве.

Ты, моя золотая, не совсем будешь рада моему назначению, но что делать? Это мой долг и его надо выполнить, по силе разумения и духа; да и времена теперь полегче. Крепко вас всех обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Спешу; напишу подробнее из полка. Андр[ей].

Сянки, 5 ноября 1914 г.

Дорогой мой, золотой и ненаглядный Женюрок,

все мои мысли летят к тому дню, когда 10 лет назад мы стали с тобою мужем и женой; я думаю, что письмо это придет к тебе в этот день или около; наряжаю для сего специальную почту. Я смотрю назад с чувством благодарности Богу, во-первых, и с чувством признательной радости, во-вторых. А тебя, моя золотая и неоцененная рыбка, благодарю и за тех трех детей, что ты мне подарила, и за ту сумму радости, благ и поддержек, которые ты мне оказала. В теперешний великий момент я не могу придумать и выполнить какой-либо памятки, вроде брошки и т. п., но ты-то, моя ласковая, поймешь это лучше других и меня за это только одобришь. Подставь твою головку и губки, я тебя прижму и расцелую бесконечное количество раз… и пока на этом поставим точку.

Я пятый день со своим полком и 1–3 ноября вел бой, особенно сильный 3-го и притом в тех местах, в которых мы уже когда-то боролись. Чувствую себя так, как некогда в Памирском отряде. Приехал я к полку как снег на голову: сначала до штаба армии верхом со скоростью 12 верст в час, там выпросил автомобиль, с которым доехал до Самбора, где сделал все расчеты, оттуда в штаб корпуса на лошадях, оттуда вновь выпросил автомобиль до штаба дивизии, здесь через полчаса сел на ординарческую лошадь и по горам, с двумя вестовыми, в темноте добрался до горной деревушки, где стоял штаб и часть полка (половина его была в двух верстах впереди на позиции)… На другой день с утра пошел с полком в бой…

Сейчас сижу в том же доме, в котором уже был полтора месяца назад (только теперь в верхнем этаже), возле меня работают адъютант и один прибывший по выздоровлении офицер, а взад-вперед ходит живой непоседа – начальник разведки. Первый день моей боевой работы с полком пришлось ночевать в поле на перевале; меня кое-как устроили, как могли, но все же было не особенно приятно и померз порядочно; мои вещи и шуба отстали от меня и нагнали только 2 ноября.

До сих пор Осипа нет, и я несколько боюсь, что он где-либо запутается. Сидоренко при мне и сначала чувствовал себя одиноким, но дали нам 6 казаков, он был попервах с ними, а теперь привыкает и к солдатам. Жизнь с пехотой другого склада, но также интересна и представляет свои прелести. Офицеры производят очень хорошее впечатление, видимо, люди подобранные, имеющие средства, гордые своим полком и довольные своей стоянкой. Многое мне в них напомнило мой Екатеринославский полк.

Первое письмо я писал тебе наскорях и боюсь, моя детка, несколько попугал тебя деловым тоном своих строк: слишком уже я торопился все кончить и спешил сюда, так как здесь назревало серьезное дело (позавчера я потерял 3 офицеров ранеными и более 100 чел[овек] убит[ыми] и ранен[ыми] нижних чинов), и мне стыдно было бы не успеть быть с моим полком, тем более что у Павлова нашла полоса затишья и еще дней 5–7 не предвиделось какого-либо дела. Но довольно о делах. Мне вновь вспоминается 12 ноября, и я вновь хочу целовать и благодарить мою старушку-женку за то хорошее и доброе, что она мне дала.

Обнимаю, целую и благословляю тебя и наших деток много-много раз.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй и поздравляй папу с мамой, и благодари их от меня. Ан[дрей].

Лопушанка, 11 ноября 1914 г.

Дорогая моя Женюрка,

командирую казначея полка для получения денег и для отправки, между прочим, тебе 500 рублей, которые накопились у меня за последний месяц. Мы с Сидоренко немного расквасились: он мучается с зубами, плачет и сейчас идет рвать себе зуб, а меня целую ночь тошнило и только час тому назад вырвало, и я почувствовал сразу облегчение. Дело в том, что мы теперь объедаемся: офицеры получили всяческие яства, и после минувшего сухоядения трудно удержаться от жадности. Сейчас пишу тебе письмо и пью чай с лимоном… глотками и совершенно без ничего.

Сейчас сидим на месте, кругом нас зима, и я постепенно принимаю полк; осталась хозяйственная часть, над которой работает комиссия. Забот много, заботы новые и интересные. Вчера гулял по селу и слегка наводил порядки: то на счет пищи или хлеба, то относительно ковки лошадей, похвалишь одного, поругаешь другого и т. п. В штабе дивизии начальником штаба Думброва, который (старше меня) с получением полка задержался, проявив на войне неподходящие качества… он все такой же болтливый до бесконечности; страшно поднимать с ним какую-либо тему… помнишь его приезд к нам в Лахту? 4-м полком в дивизии командует Черкасов, которого ты, верно, помнишь по Туркестану; изменился мало, но только лицо стало длиннее, как и усы. Говорят, что очень неровен и ведет себя уединенно. Двумя остальными полками командуют также офицеры Ген. штаба. Присматриваюсь к офицерам и нахожу повторные типы, какие наблюдал в своем полку и в других; править ими – самая мудрая часть будет. И как хорошо, что я не получил какого-либо Тмутараканского полка с тмут[аракански]м составом офицеров. Это создало бы много лишней работы и лишних тревог.

Завтра 12 ноября, и в голове моей проходит вереница картин и воспоминаний. На фоне военных переживаний прошлое нашей брачной жизни смотрится с еще большей серьезностью и с еще большим углублением. Могли ли мы прожить лучше, я не знаю, но в основе нашего брака лежали начала прочные и вечные, и все ими освещалось и направлялось. Только при них можно создавать брак, как, с другой стороны, только при них можно воевать… иначе война придушит и смутит своими сложными и тяжкими картинами. Завтра или в ближайшие дни ты получишь, детка, мое письмо, в котором по поводу 12 ноября я отдал дань лирике, теперь меня тянет больше в тяжелую философию, может быть, оттого что тошнота прошла еще не совсем. Писем от тебя нет, и с переменой части едва ли я получу их скоро; да и офицеры мои все жалуются по поводу отсутствия писем: только и получают, когда пошлют кого-либо в Екатеринослав.

На дворе очень холодно, но мы все и люди очень тепло одеты, не по-австрийски, на которых жалко смотреть. Позавчера, как командир части, получил памятку от Государыни Императрицы… маленькая книжечка, с рядом молитв; прекрасная и глубоко трогательная идея. Вчера солдаты получили подарки от Наследника (табак, чай, сахар, дратву и т. п.)… от восторга глаза у них горели как угли. Словом, нравственная сторона дела в настоящей войне продумана основательно, и ведется линия очень последовательно и прекрасно. Подумай, получить какому-либо солдатишке в карпатской глуши сумочку с подарками от своего крошки Наследника! Ведь это прелесть как хорошо! И как это бодрит ребят, в бой не толкать, а держать приходится. Газеты читаем 10 дней спустя и, тем не менее, читаем с жадностью, стараясь понять, что совершилось в последующие девять дней, о которых где-то уже пропечатано. Говорят о мире, а мы дивимся, о чем думают австрийцы с немцами: первые потеряли всякую сопротивляемость и бегут от первых выстрелов, а вторые задергались и тщетно стараются починить заплатками совсем изодранное платье… Прерываю, сидит казначей и ждет письма. Неси пузырей, и я вас всех буду много и горячо целовать.

Обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Барыня, 14 ноября 1914 г.

Дорогой мой Женюрок!

Я вновь в этом уголку Карпат, где когда-то прожил восемь дней с довольными удобствами… Сейчас я с полком второй здесь день, хожу в солдатской шинели, которая мне очень нравится и очень идет для командира полка; сплю на недостаточно удобной кровати, но в головах у меня стоит полковое знамя и хранит мой сон, навевая на него добрые военные мечтания… Постепенно вхожу в дело, разбираюсь в офицерах и стараюсь вносить те улучшения и ту правду в порученное мне дело, какие я в силах. Сегодня, пользуясь дневкой, собирал к себе офицеров и поговорил с ними о разных материях и высокого и низкого содержания – начиная с ружейной смазки и солдатских штанов и кончая вопросом офицерской тактичности.

Осипа до сих пор нет, и я начинаю думать, что он где-нибудь петляет, отыскивая меня. Вчера месяц, как он выехал из Дрогобыча. Я мог бы без него обойтись, у меня народу к моим услугам много, но он везет мне от тебя весточку, а ее-то мне уже недостает, недостает твоего почерка, твоего рассказа о всем том, что у вас теперь совершается.

Я проболел животом день (скорее тошнотою), принял меры (ничего не ел и не пил, кроме чая с лимоном) и теперь оправился, но зато заболели мой штаб-адъютант, начальники разведчиков и пулеметной команды – все трое животами с приподнятой температурой, и я работаю с молодым подпоручиком… всё у нас идет сложнее, с запинками, и над ним шутят все: «Он нашего командира измучает, целый день с докладами… хочет приучить к себе начальство…» и далее в таком тоне. Ребята все хорошие и рабочие, народ веселый, исключая пулеметчика, который очень меланхоличен. Говорят, его жена – первая красавица в Екатеринославе, а детей нет, и он очень и тоскует, и беспокоится… Все возможно, но меланхолия его бросается в глаза, а человек очень хороший.

Повторю тебе свой адрес: «В действующую армию. 133-й пех[отный] Симферопольский полк. Мне (чин, имя, отч[ество] и фамилия)». Как ты, золотая моя рыбка, себя чувствуешь, как наши малыши… как мне все это хочется знать. Получишь от тебя твое милое письмо – и всё как-то обновляется, как будто вновь идешь в дело, веселее и бодрее… Крепко и много раз всех вас целую, обнимаю и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой.

Генерал Павлов по поводу моего ухода написал очень коротко и просто, но очень для меня лестно. Основная мысль, что в течение трех месяцев войны он наблюдал меня, и всегда и при всех условиях [я] проявлял высокие боевые качества. На днях от имени полка послал телеграмму, прося передать благодарность Его Им[ператорскому] Высоч[еству], Наслед[нику] Цесарев[ичу].

Шельбицко, 20 ноября 1914 г. (Возле старого Самбора)

Дорогой мой Женюрок,

вчера был у меня большой праздник – получил от тебя сразу три письма. Погода вечером была дивная: тихий догорающий день в горах с удивительной игрой света на вершинах и склонах, с журчанием ручья вдали… Я только что отправил запрос командиру нестр[оевой] роты и требование явиться ко мне начальнику хоз[яйственной] части и начал бродить взад-вперед по тропинке, то любуясь природой, то продумывая, как я буду пробирать провинившихся… Второе скоро улеглось, но природа долго еще тянула к себе и путем сложной связи дотянула до вас… и я тихо-тихо шагал по тропинке и думал о вас до мелочей, до самых крошечных подробностей… Пришел нач[альник] хоз[яйственной] части и вывернулся довольно благополучно, а главное, еще до его прихода привезли людям хлеб, а лошадям – овес. Потом появился тюк писем – моя идея, которая начинает хорошо налаживаться – и я пошел наблюдать, как их будут сортировать для отправки по ротам. Пришла целая уйма, в среднем около 150 на роту или команду, т. е. почти 3 т[ысячи]. Уже разбор приходил к концу, как вдруг мне офицер дал одно, скоро последовало второе и третье. Первое было от папы от 6 августа, т. е. меня оно отыскало на четвертый месяц; в нем папа между прочим поздравлял меня с боевым крещением по поводу дела у Городка 4 августа. С тех пор пережито так много, и строки папы звучали чем-то очень далеким, значительно позабытым. Твои письма за № 60 и 61 от 3 и 5 ноября – это ведь совсем недавно. Первое ты писала, когда я с полком вел первый серьезный бой, борясь против значительного и горячо напиравшего противника; тогда я и потерял много.

Ты, по-видимому, пикирована, что не находишь меня в числе награжденных, но меня и награждать-то очень трудно: из орденов мне остается Владимир 3 ст., и я к нему (с мечами) был представлен еще в начале августа; и почему об этом нет еще, я не знаю; затем я был представлен и в генералы, и уже к Станиславской ленте, и к Георгиевскому оружию, но пройдет ли это? Дать мне генерала – это сделать прыжок человек на 200 и всё по головам Ген. штаба, а это не позволяется; да и не было случаев, чтобы в генералы производили начальников штаба. Такова моя линия, и из нее не выскочишь. Ну, да это все дело пустое, и мне, напр[имер], приходилось с ген[ералом] Павловым говорить об этом официально. Застопорилось дело с моей одной наградой по формальным данным, и когда представление вернуто было обратно, я разозлился и сказал начальнику див[изии], что мне никаких наград не нужно, я служу не из-за наград… Нач[альник] дивизии меня успокоил и сказал, что задет он и что поправлять дело он должен… Все это пустяки, и что ни делается, делается к лучшему; получишь генерала и полком не покомандуешь, как следует, а это нужно и интересно. Скоро приму хоз[яйственную] часть, а с этим и весь полк. С офицерами познакомился достаточно, прочитал им некоторые места из твоих писем, и они, видимо, были очень довольны.

Собираюсь идти Богу молиться. Теперь буду от тебя получать письма систематично. Если бы ты прислала мне солдатскую шинель, это было бы хорошо; на мне очень короткая, а более длинных нет. Будет широкая, переделаем. Пиши о детках, что они, как идут вперед? Как девка? Длинна ли коса? Крепко вас всех обнимаю, целую и благословляю.

Ваш муж и отец Андрей.

Стрельбиче, 22 ноября 1914 г. (Возле старого Самбора)

Дорогой мой Женюрок!

Сразу от тебя прорвались письма от всяких месяцев: вчера – 1, позавчера – 4, раньше – 3 с папиным… Я как сыр в масле катаюсь, переживаю, смеюсь и делюсь впечатлениями… Осипа, конечно, посылай сюда, направляй его на Самбор, а там он уже меня найдет. Неудобно, что он во время войны проводит время в долгом отпуску. Если я буду утвержден командиром полка, то твоя телеграмма в Екатеринославль на имя старшей дамы Машуковой (жены подполковника; адрес: Екатеринославль, Соборная площадь) будет очень кстати, а если еще не буду утвержден, то надо подождать.

Сейчас у нас было затишье, и вообще кругом как-то неясно… что, как, отчего. У нас только есть примета: если в газетах молчат или неясность, то где-то у нас небольшой кризис… серьезного теперь, конечно, уже ничего не может быть, но все-таки дело затягивается… Пишу это письмо наскорях… в санях ждет тот, с кем посылаю; мы все норовим с оказией. Пиши про деток: как Генюша учится, хорошо ли читает, как Кирилка, какая коса у дочки и т. п. Меня уже и здесь представляют к награде за 3 ноября, когда полк выдержал главный натиск, да только награждать-то меня нечем.

Крепко обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Явора, 26 ноября 1914 г.

Дорогой мой Женюрок!

Пользуюсь случаем, чтобы переслать тебе весточку… Вчера я был страшно обрадован. От Наследника Цесаревича пришли подарки, которые были переданы чрез ген[ерала] Брусилова; так как одну из этих партий он направил раньше других в мой полк, мне дали понять, чтобы я поблагодарил его. В другом случае я не стал бы ломать из себя выскочку, но тут было почти приказание из корпуса и из дивизии… Тогда я протелеграфировал:

«Генералу Брусилову. Симферопольский полк, обласканный сердечной и любвеобильной памятью Наследника Цесаревича и сугубым к полку вниманием Вашего Высок[опревосходительст]ва, просит повергнуть пред Его Имп[ераторским] Высочеством чувства безграничной признательности и выразить от лица полка его крепкий обет и впредь бороться до последней капли крови во славу Царя и Родины.

Полковник Снесарев».

Вчера я получил из Штаба корпуса телеграмму; что Иванов телеграфировал Брусилову:

«По докладе Его Величеству телеграммы Вашей 4223 Всемилостивейше повелено благодарить полковника Снесарева и вверенный ему Симферопольский полк за выраженные Государю Наследнику Цесаревичу чувства».

У нас у всех большое торжество; отдам все это в Приказе с соответствующими настроению прибавками.

Сейчас был подполк[овник] Машуков и, узнав, что я тебе пишу, просил разрешение переслать тебе привет как старший офицер полка. У меня почта налажена хорошо, и все твои письма начинают меня нагонять: вчера, напр[имер], получил твое и папино письма от середины октября. Значит, только теперь я вижу, что папа написал мне не менее двух писем. Перечитываем с Сидоренко их самым внимательным образом, делимся впечатлениями и смеемся над Ейкой. Она нас за несколько тысяч верст в глуши Карпатской смешит не меньше, чем вас в петербургской гостиной… такова Ейкина магическая сила. Опиши ее косу. Время от времени поочередно простуживаемся, я, напр[имер], немного прокашлял и прочхал, сегодня уже почти выправился. Приходится маршировать при зимней обстановке на сильном ветру, иногда и прохватывает.

Легкомысленного сегодня отправил в лазарет, что-то делается неладное с его ногой. Осипа, если еще не отправила, направляй на Самбор; оттуда он пусть ищет 34-ю пех[отную] дивизию и 133-й Сим[феропольский] п[олк]… в Самборе пока есть одна моя рота. Сейчас кругом снег и сегодня тихо… как и на душе. Обнимаю, крепко целую и благословляю вас.

Ваш отец и муж Андрей.

Как глуп тот офиц[ер] Ген[ерального] шт[аба], который для упорядочения корреспонденции советует писать реже, не осел ли? Ты, мое солнышко, не обращай на дураков внимания и пиши, и пиши своему муженьку, который целует каждую строчку твоего милого письма… Целую. Андрей.

Явора, 28 ноября 1914 г.

Дорогой и золотой мой Женюрок!

Сейчас получил от генерала Павлова и моих сослуживцев поздравление по поводу награждения меня Георгиевским оружием… папа объяснит тебе, что это значит. Говорят, что по теперешним временам его труднее получить, чем Георгия… Ну, да это пустяки. Ты можешь себе представить, как я сегодня счастлив. Хотя я был уверен, как и все, которые меня знают, что Оружие не должно было меня миновать, но о чем страстно думаешь, об том больше нервничаешь. И вот сегодня меня поздравили. Погода сейчас божественная: тихо, ясно и солнечно, тепло, как летом. Я вышел на двор и ходил взад-вперед; на горах и склонах копошили[сь] роты моего полка, занимающиеся упражнениями, а я ходил тихо и думал о тебе, моя золотая детка. Как ты будешь довольна! Сколько раз ты задавала себе вопрос, почему не награждают твоего мужа, который и был ранен, под которым были ранены две лошади, а на голове прострелена шапка (пишу теперь, потому что мне сказали, что ты все знаешь), и вот ты теперь можешь успокоиться… твой муж не забыт: за Богом молитва, за Царем служба не пропадет… Ты не можешь себе представить, как довольны мои офицеры…

Они уже слышали про меня и тоже, как ты, были пикированы… Кончаю, сейчас уезжает посыльный… Ближе прижмись, моя цыпка, к своему супругу, о котором можешь теперь и официально заявить, что он человек мужественный… Давай наших малых. Я вас всех несчетно буду целовать, обнимать и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой и порадуйся с ними за меня.

Явора, 29 ноября 1914 г.

Дорогая моя Женюрка!

Вчера появился Осип, и я говорил с ним целый вечер, а на ваши карточки смотрю через каждые две минуты… показал их всем офицерам…Мне показалось, что ты высматриваешь не совсем ладно: бледная, усталая, почти больная. Я пробовал выпытать у Осипа, ничего не получил; уговаривал Сидоренко добиться у него, не болела ли ты, как сейчас себя чувствуешь… выходит, как будто все хорошо. Как я мог понять, у тебя два пункта, которые тебя волнуют: 1) что твой супруг ничего не получает и 2) что я принял полк и вступил в новую среду и обстановку. Но первое, я уже тебе писал: я получил Владим[ира] 3 ст[епени] с мечами и Георг[иевское] Оружие и, кроме того, представлен в генералы и к двум генеральским наградам (Станислав 1 и Анна 1)… Начальник дивизии, узнав о моих наградах, смеясь, сказал, что меня придется представлять скоро в фельдмаршалы. Что касается до полка, что же, моя золотая, мне все мыкаться в штабной роли, на помочах; пора и самостоятельно поработать, что я теперь и делаю. А люди? Они везде одинаковы, и люди «новые» скоро становятся «старыми». Встречен я здесь прекрасно; еще недавно из штаба корпуса был в дивизию нагоняй за то, что они медлят с представлением об утверждении меня в должности командира; последние в свою очередь извиняются предо мною, так как думали, что это от них не требуется…

Всё, моя бледная рыбка, сводится к тебе (между прочим, до сих пор я еще ни одной твоей телеграммы не получил… лучше ты их и не посылай), тебе надо поправляться, а для сего: 1) гнать всех гостей, как только стукнет 11 час[ов], и ложиться спать; 2) утром Ейку к себе не допускать раньше 8 часов, продолжая сон; 3) меньше ходить по разным закупкам, справкам, пособиям и т. п.; 4) сидеть в кресле, читать книжку, а заболят глазки (которые сейчас целую) – мечтать о муже, продолжая сидеть в кресле; 5) есть чаще и сытнее, выбирая для сего здоровую и питательную пищу и 6) часа два гулять на воздухе тихой, еле передвигающейся походкой. Тебе это письмо передаст Горнштейн и другое, написанное мною раньше. Твои посылки взбудоражили нас всех; там есть трогательные письма от девочек «солдатикам»… Я поручил раздачу офицеру, и он все ко мне с вопросами: «как раздать, по какой идее, надо, чтобы присутствовал денщик, иначе что-либо будет не так, как хотела Ваша супруга…» В роты так и написано, что пришли подарки от командирши… Но все это, моя цыпка, не должно давать тебе никакого права с получением сего вновь начинать свою беготню по Петрограду, утомляя себя и делая себя еще более бледною…

Осипа через несколько времени думаю вновь послать к вам; он здесь мне не особенно нужен, а вам он более пригодится. В редакции я напишу, но не сейчас: надо немножко подумать, чтобы это вышло ловчее, а у меня сейчас времени совсем нет. Выпало свободное время, и я хочу пройти с прибывшими в полк несколько упражнений стрельбы. Моя теперешняя работа диаметрально противоположна прежней; я чувствую каждый день, что мне Государем вручены четыре т[ысячи] душ, драгоценных и великих, душ русских, и что я должен их уберечь в сложной обстановке войны… более этого, мне дана власть жертвовать этими душами, когда надо выполнить ту или иную боевую задачу, и нет тяжелее для меня греха, если я при этом что-либо упущу, забуду или отнесусь к делу недостаточно вдумчиво…

Вот мысли, которые постоянно живут во мне, и которых не было раньше. И когда я тихо брожу взад-вперед около дома, а на полугорке копаются мои люди или слышатся смех и болтовня, или несется их песня (отдал приказание петь песни, до меня было запрещено), я иначе не думаю об них, как в том духе, что это мои дети, мне Богом и Царем врученные, и что я должен быть готов каждую минуту дать за них ответ… Видишь, моя золотая женка, как идейна моя теперешняя работа, и понятно, что мне приходится много говорить, наставлять, журить или хвалить, как это делается в каждой семье, и без чего семьи настоящей нет.

Как розданы твои посылки, не могу тебе еще сказать, так как это будет делаться вечером, а Горнштейн выезжает сейчас. Имей в виду, что он кончил политехникум в Нью-Йорке и говорит по-английски и немецки. Можешь его посадить за стол и угостить чаем или обедом… Он человек интересный, прибыл из Америки для отбывания воин[ской] повинности и ведет себя молодцом, не походя на своих сородичей… Так смотри же, моя драгоценная женка, побереги себя и поправляйся, а то я здесь буду нервничать и беспокоиться… Снимайся еще с детьми и шли карточки… это так интересно, я любуюсь вами по целым часам. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

[Без указания места] 14 декабря 1914 г.

Дорогая моя Женюрка!

Через несколько минут иду молиться Богу. Вчера ходил по разным порядкам: зашел в баню, где мылись люди (удалось устроить во второй раз, а до меня не мылись с начала компании), пожурил дежурного офицера, повернул одного купающегося кругом и шлепнул по заднице, чем вызвал смех, потом попробовал пищу и т. д. Сегодня будет почтарь, и, наверное, получу ворох твоих писем. Погода у нас дрянная, слякоть ужасная, выходит похоже на гнилую зиму… Жалко с той стороны, что плохо одетые австрийцы могут лучше держаться.

Горнштейна жду с минуты на минуту и никак не дождусь. Все четыре карточки предо мною, я смотрю на них ежесекундно – и как будто я с вами. Начинает мне казаться, что и ты как будто ничего, не так уж бледна и худа, особенно, если я смотрю вечером при огне.

Позавчера взял ванну и выкупался на славу, Осип вырезал у меня все, что только можно, а другой – Пономаренко, ему помогал; болтали они мне без умолку, рассказали все свои нужды и впечатления. Если тебе будет можно, пришли мне к твоему мундиру широкий ременный пояс, а то мне находят здесь все узкие…

Сейчас выходил, чтобы присутствовать на спевке; у меня это дело все не налаживается; конечно, на войне оно и трудно, но я все пытаюсь его улучшить.

Сколько ты тратишь ежемесячно, я пробовал говорить с Осипом, но он мне не дал определенного ответа. Как ты делишь расходы с мамой и делишь ли?

Начинают в полку подходить ко мне с разными попытками, особенно, когда начинается боевое затишье, и мне приходится делать разные лики. Ребятам не хватает штанов, остальное все вволю; если бы в Петрограде кто об этом подумал и прислал нам вместо теплого или нижнего белья… штаны сильно носятся, но в голову никому не приходят; нужно защитной и прочной материи.

Фотографируй детей и шли карточку. Получу сегодня твои письма и опять буду писать. Давай себя и малых, моя славная, милая, бледная женочка. Я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

[Без начала] 15 декабря 1914 г.

…относительно телеграмм (без Андрея и с Андреем) я рад бы сделать – что я не сделаю для моей драгоценной женки – но забуду все равно… нет сил запомнить при нашей обстановке такие вещи. Телеграммы я посылаю раза два в неделю и не менее одного раза, но, вероятно, доходят они не все и скорость их движения зависит не от моего поручителя… сегодня, напр[имер], я послал с нашим поставщиком и, конечно, он исполнит поручение внимательно, но в какую кипу телеграмм попадет моя, в этом весь секрет дела, в этом условие скорости достижения ею тебя. Я не соберусь написать Ане, напиши ты, что я получил ее письмо и страшно был рад.

Прелестно, что ты читаешь Мережковского; особенно, если делаешь это, лежа в качалке и посасывая конфеты. Прочитай что-либо из новой литературы, а то ведь мы с тобой сильно отстали.

Сейчас два часа гулял на дворе: выпал небольшой снег, в воздухе тихо, погода прелесть. Думал над некоторыми мудреными вопросами по управлению полком; надо сделать некоторые шаги против взаимных интриг и некоторой развязности хозяйственной части полка, и я все взвешивал в голове, как бы это сделать умнее, не лопаясь, подобно ракете. Вчера собирал офицеров и беседовал с ними на разные темы и нравственного, и тактического характера, и лишний раз убедился, какой прекрасный состав дал мне Бог, как внимательно они меня слушали и каким искренним и откровенным тоном я мог говорить с ними…

Получила ли ты 600 руб., пересланных тебе в начале декабря? Ты, пожалуй, дивишься, что я так много тебе высылаю, но дело в том, что я много теперь и получаю; если считать 99 твоих квартирных с 10 руб. на прислугу, то всего выйдет более 800 руб., считая тут полевые порц[ионные], дровяные, фуражные и т. д., а так как в месяц я проживаю на себя рублей 25–30, то за месяц и накапливается рублей до 400, которые я тебе с оказией и высылаю…

Берусь за дела. Давай, женка, твои губки и глазки и давай малышей, которые стоят сейчас предо мною на столе. Я вас буду целовать, обнимать и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Твое благословение всегда на службе кладется на аналой, и мы все к нему прикладываемся. Ан[дрей].

[Без указания места] 16 декабря 1914 г.

Дорогая моя и драгоценная женушка,

целую тебя миллион раз и твою маленькую тезку, поздравляю со днем ангела и желаю вам всяческих благ, веселья, здоровья и удач. Вероятно, я поздравляю несколько ранее, но завтра я посылаю капельмейстера в Екатеринослав и даю ему это письмо и телеграмму.

У меня сапожный кризис, и хотя вчера интендант прислал мне уведомление о высылке 900 пар, но я все-таки поднял бурю и экстренно высылаю капельдудку (как единственно свободного человека), чтобы купить или заказать 1000 пар сапог. Образую запас на четверть состава всех людей, и нам будут не страшны никакие превратности.

Сегодня гулял по двору, ко мне подошел Осип, и мы стали вновь переживать все эпизоды и мелочи вашей жизни. Конечно, Ейка в его воспоминаниях появлялась гораздо чаще, чем ей надлежит; обсуждался и Генюша, и только мой милый Кириленок как-то стоял в стороне… Только и упомянул, что, пришедши со своих танцклассов, он берет свою лопаточку, идет на двор – и только его и видели. Выяснили мы с Осипом и то, что тебя более всего волнует; это именно мысль, что я не стану малодушно избегать опасностей и рискую зарваться вперед, но, моя голубка, для меня вопрос кристаллически ясен: я ни шагу не сделаю для рисовки или во имя одного только риска, но когда долг позовет меня на опасность, я ее избегать не могу и не буду. С таким полком, как теперь, я могу быть в значительной мере спокоен, – он должен меня выручать и не должен заставить идти вперед, в качестве отдельного бойца… все остальное в Божьей воле… Что касается той мысли, что в полку чужие люди и меня предадут, то теперь они мне хорошо знакомы и близки, и не выдадут.

Как-то пройдут у вас дни двойных именин? Что получит Ейка? Тут собираются праздновать твои именины. Ну, подходите обе, именинницы, я вас буду целовать особенно, крепче, больше.

Поздравляю папу и маму с именинницей.

Обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Ст. Самбор, 20 декабря 1914 г.

Дорогая Женюрочка!

Твое описание боя (в письме от 9 декабря) заставило меня много смеяться; я второпях его даже и не понял, и только твое «крикливое посредничество» объяснило мне, в чем дело. И настоящий бой, моя золотая, мало чем отличается от вашего, с тою разницей, что ваш воин рискует синяком, а здешний – жизнью… шум же, горячность, лопающиеся шрапнели, это и там, и там одинаково. Ты все спрашиваешь про Осипа, мне досадно, что я не протелеграфировал о его отбытии, хотя сейчас ты, конечно, об нем знаешь от Горнштейна. Мы с адъютантом ждем его уже с неделю и всё руками разводим, где он делся. Одинаково приходим к предположению, что ты обложила его посылками и он с ними стрянет на всех закоулках.

Тебя, по-видимому, более интересует Легкомысленный, чем Машка, переименованная теперь в Галю, но последняя мне милее и первого, и красавца (действительно, картина) Орла… Я на ней езжу мало, но ласкаю ее много и забочусь о ней больше, чем о других… Она меня вырвала из когтей смерти, а сама при этом пострадала страшным ранением (большая рана в грудь; лечилась более месяца), и мне это всегда приходит в голову, когда я вижу ее или еду на ней. Что она Галя, узнал сегодня… я начал в дороге трепать [ее] по шее, повторяя: «Машка, моя Машка», и вдруг сзади слышу бас Сидоренко: «Какая она Машка, это не хорошо, она у нас Галя». Это мне понравилось, и с тех пор она у нас Галя…

В прошлом письме я поздравил тебя и Ейку со днем Ангела, а сегодня с адъютантом (у которого жена тоже Евгения) посылаем посыльного, чтобы он, когда нужно, послал телеграмму… едва ли мы потрафим. Получил письмо от Зайцева (из Холма), очень приподнятое, в восторге от наших мальчиков и особенно Ейки. Скоро возвращается в Петроград… зови к себе их чаще, они были ко мне очень хороши и внимательны, а главное: они очень любят детей. Получил также письмо от Яши [Ратмирова], очень веселое (сын его отличается и получает 5-ю награду). Как-нибудь залпом отвечу и Ане, и Кае. Эти дни я тебе наладился писать чуть ли не через день. Готовимся к праздникам и полны хлопот об елке, солдат[ском] спектакле и т. п. Пожалуй, письмо получишь под Новый год, тогда с ним и поздравляю. Прижмись, моя золотая голубка, с детками ближе, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Яб[лонка] Ниж[няя], 26 декабря 1914 г.

Дорогая моя Женюрка!

Почтарь едет чрез 20 мин[ут], и я спешу черкнуть тебе несколько слов. Служба утром 25-го прошла прекрасно; жителей набралось полно, позажигали разные свечи, певчие пели чудно, старик церковник упрямо звонил в колокольчик, несмотря на протесты батюшки… словом, была какая-то прелесть униатского, и настроение было торжественно-приподнятое. Сегодня батюшка служил по просьбе поселян, стосковавшихся по службе; солдат, занятых работами, было мало. Ты видишь из этого, что если наши духовные вожди не будут слишком формальны, возврат униатов в лоно Православной Церкви совершится скоро и сам собою.

Получил твое письмо от 15 дек[абря] с описанием вашей репетиции и случая с помятым туркой… прочитал вслух, и картинка всем очень понравилась… пиши так, это так оживляет предо мною всех вас, и я моменты живу снова с вами… Получил вместе с твоим письмо от Зайцевой (кажется, Стефания Фирсовна); поблагодари ее за память (открытка); она так хорошо говорит о наших пузырях; я ей не могу ответить и по времени, и по незнанию точно ее имени. Кто тебе написал из офицеров, не знаю, но Антипин (ст[арший] врач) написал наверное. По твоим письмам сужу, что Горнштейн до сих пор еще в Петроград не прибыл… Это меня очень озадачивает, не заболел ли. Поторопи его, если он прибудет. Елка для детей прошла хорошо, как мне говорили офицеры; собралось много народу, пели коляды, восторг детей был полный…

Почтарь торопит. Целую вас всех крепко. Поздравляю с Новым годом, так как, вероятно, получишь это письмо как раз к нему. Куда это, моя голубка, ты еще стала ходить? Какая-то организация Государыни Императрицы? Крепко обнимаю, целую и благословляю вас.

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Умудрился написать папе с мамой.

[Здесь и далее без указания места]

12 января 1915 г. [Открытка]

Дорогая моя Женюрка!

Сегодня получил два твоих письма и вижу, что ты кутишь… очень рад. На карточке узнал тебя по боа, а потом рассмотрел сквозь лупу… кажется, ты молодцом… Целуй всех, с кем ты там снялась. Значит Саша Попов остался дома; как это вышло? Думаю, что он очень томится. В ближайший раз жду от тебя большое письмо, которое ты мне будешь писать под Н[овый] год. У нас погода благодатная, все покрыто снегом, и я между делом люблю погулять в своей солдат[ской] шинели… Если будешь для нас собирать [посылку], то пропагандируй нижнее белье. Я и по письму Каи вижу, что об этом чаще всего забывают… белья этого можно нашить много, а нам это очень нужно. Приехал ли папа? Я так рад за него. Целую, обнимаю и благословляю тебя и деток.

Ваш отец и муж Андрей.

18 января 1915 г.

Дорогая моя женушка,

если я не заставлю себя насильно сесть за письмо тебе, то я это не скоро сделаю; бой идет непрерывно уже неделю, и я все время занят решением вопросов, с ним связанных. 16-го, напр[имер], когда я получил два твоих славных и ласковых письма (от 31 дек[абря] и 2 янв[аря]), положение моего полка было кислое: на него напирали четверные силы противника, и я должен был решить вопрос, отгрызаться ли от него зубами или отбиваться кулаками. Пустив в ход пулеметы, артиллерию и штыки, я успешно продержался до ночи, а ночью стал трепать моего соперника непрерывными атаками, с утра их возобновил и в конце концов убедил его, что не он сильнее меня вчетверо; а я сильнее его… в результате – его отступление с позиции.

Но я заболтался и увлекся в сторону: так вот, в такие-то кислые минуты я получил твои божественные письма… я наскоро пробежал их и пошел распоряжаться; часа через 2–3 уловил момент и еще пробежал, и опять распоряжаться. И ты, моя золотая женка, вдохновила меня в эти минуты, подняла мои нервы и сделала меня непреодолимым. Кто-то мне сказал, что как бы не пришлось отойти, но я ответил со смехом, что буду держаться полтора месяца и не отойду и на полвершка… я продолжал думать о твоих письмах. Когда же прошла ночь успешно и с утра я стал уже дерзким, я выбрал длинную минуту и прочитал твои письма еще раз, строчка от строчки. Спасибо, моя славная девочка, и за ласку, и за добрые мысли. Нам, русским, правда, они так свойственны, уже такая мы Богом обласканная порода. Как это ясно на войне, как ярки здесь русские черты характера!

Когда я еще был у Павлова и отбивался против обхода (за что представлен в генералы), я долго потом ждал сотни с боевого участка; а особенно запоздала одна, и это меня волновало, так как нам предстоял страшно трудный путь, горами, лесом, в ужасно темную ночь… Она появилась поздно, 8 человек несли большие носилки с раненым, что их и задержало… Я первую минуту вообразил, что принесли нашего офицера, и каково было мое удивление: это несли грузного раненого австрийца, с которым они часа три пред этим вели жаркий бой. И они несли его, чередуясь чрез 100–200 шагов, и мучались, и спотыкались, и утирали свои потные лбы… и все это после больших трудов боевого дня. Кому даны такие подвиги кроме нас, русских?

Приводит солдат ко мне пленного мадьяра (в одном кармане торчит кусок хлеба, из другого высматривает шмоток сала – кто-то сунул на дороге) и весь сияет… «Почему одного? Чему рад?» «Так что, Ваше Выс[окоблагороди]е, мы их на снегу нашли пять человек, этот еще глазами трошки лупил, а тех четверых как ни ворочали, ничего не вышло… замерзли. А этого терли-терли, притащили к себе и отходили… И я теперь его будто своим считаю», – заканчивает он свои объяснения, весело и любовно посматривая на своего «врага». Вчера приводят ко мне 18 пленных мадьяров (так как они прошли уже через солдатские руки, то из карманов, как сказал выше и как всегда бывает, почти у каждого высматривало то или другое солдатское достояние); наши денщики заволновались и забегали: чем будут угощать, пока делается расспрос… порезали сало в куски и зажарили, отдали свои хлеб, табак, сахар, один стащил мой запас конфет… Мадьяры ушли не более как через полчаса, а проводы были, как будто год знакомы: пожиманье рук, хлопанье по плечу, фразы «кланяйтесь там, земляки, нашим» и т. п.

И таких примеров сколько хочешь, на каждом шагу, и как все это трогательно просто и красиво. И это их не только поражает, а прямо потрясает до глубины сердец; даже суровые, измученные и упрямые лица венгров не в силах выдержать, и на них, после нашей русской обработки, налетает теплая благодарная улыбка. Пока прекращаю писанье; поговорю по телефонам, как обстоит наша «обстановка»…

19 января 1915 г.

«Обстановка» задержала на целые сутки. Я забыл тебе сказать, что присланные тобою 10 пар сапог (с Горнштейном) я раздавал лично; думал отдать солдатам и высматривал только, кому; но случайно один офицер стал жаловаться на «босоногость»; я предложил ему выбрать и дал; за ним через полчаса явились три офицера, тоже взяли… в конце концов, кроме двух пар, все пошли офицерам и доставили им несказанное удовольствие; сапожный вопрос здесь одинаково труден как для солдат, так и для офицеров, но первым помогаем мы, и они у меня, напр[имер], теперь прекрасно обуты, а офицеру как помочь: он не просит, а на подошву ему посмотреть не догадаешься. Во всяком случае, обутые офицеры были страшно тебе благодарны и собирались посылать признательную телеграмму с подписью «благодарные босяки». Может быть, послали (все это от меня держится в секрете), а вернее, скоро стало некогда.

Позавчера поздравил своего ефрейтора (фамилия Ктитор) унтер-офицером, обещал ему Георгия 2-й степ[ени] (4-й имеет, а 3-м пошло предст[авление]) и в конце короткого слова приказал целовать «своего командира полка». Солдатишки кругом застыли от волнения, у Ктитора (огромный страшной силы малый) выступили на глазах слезы. Незадолго до этой сцены Ктитор вынес или частью вывел из-под огня раненого – одного из моих штаб-офицеров, в снегу по пояс и на длинную крутую гору. Чтобы понять силу его дела и вообще трогательность обстановки, должен добавить, что шт[аб]-офицер приказывал себя бросить (мало было шансов, что его вытащат) и спасаться самим, но Ктитор не послушался и выпер своего офицера на гору. Рана хотя и оказалась очень серьезная, но шансы на жизнь теперь полные.

Писал ли я тебе, что 30 декабря последовало мое утверждение; из твоего письма от 31 дек[абря] я вижу, что ты этого еще не знала: что же смотрят мои товарищи по Глав[ному] упр[авлению] Ген[ерального] штаба. Жду, что будешь рассказывать о впечатлениях папы; как это мило с его стороны, что с «полей битвы» он привез мальчикам подобранное немецкое «оружие»… я думаю, рассказано моим воинам в этом духе. У меня сейчас в одной роте два милых добровольца (один говорит – ему 16 лет, а другой 17… тот и другой несомненно убавляют); младший с Георгием, старший получит Георг[иевскую] медаль. Отдал их моей «красной девице»… у меня есть такой рот[ный] командир (слабость моя и всех) – идеалист, мечтатель, службист и несказанного мужества. Теперь он и возится со своими двумя малышами: смотреть и крайне забавно, и умилительно… ребята молодцы и очень храбрые.

Надо кончать, а то я и это не пошлю. Стоят холодные дни, кругом белые с лесами горы и непрерывно гудит орудийная музыка. Давай себя и малышей поближе, я вас много, крепко и сладко расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму; я ей из-за этих боев никак не могу собраться написать… целуй и обнимай их. Андрей.

Вчера, в воскресенье, заказал батюшке обедню, но с утра началась всяческая трескотня – орудийная, ружейная, пулеметная… Офицеры меня спрашивают, пойду ли я молиться (около трех четвертей верст в сторону). Я ответил: «Буду я из-за гов…ков лишать себя удовольствия помолиться Богу». Пошел, и ни одного тревожного донесения.

21 января 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Так некогда, что только могу черкнуть открытку. Сейчас получил четыре твоих письма… В какую новую квартиру вы въехали? Что рассказывает папа? Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

22 января 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюша!

Меня тревожит оговорка в твоем письме, где ты говоришь о входе в новую квартиру. Если правда, то какой адрес? О таких случаях повторяй в письмах несколько раз подряд, на случай пропажи или запоздания какого-либо из них. В последнем письме (от 8 янв[аря]) ты говоришь, что давно нет от меня писем. Имей в виду, что не менее одного раза в неделю я телеграфирую, не менее двух раз пишу, притом каждый из этих раз набрасываю короткую открытку, вроде этой. Обнимаю вас, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

22 января 1915 г.

Дорогая моя и ненаглядная Женюрочка,

вырываю свободную секунду, чтобы использовать отходящую почту. Ты, кажется (судя по одной оговорке), переменила квартиру, но адреса я не знаю; пока не получу нового, буду писать по старому… посылай за справками к швейцару старой квартиры или заяви на почте. В письме от 8 янв[аря] ты говоришь, что давно не получала от меня писем; правда, последние 10–11 дней я страшно занят и могу разве только помечтать о своей маленькой женушке в промежутке между двумя распоряжениями, но до этого я был сравнительно свободен и писал не менее двух раз в неделю. Вообще же имей в виду, что раз в неделю я телеграфирую и не менее двух раз в неделю стараюсь писать, притом каждый раз кроме закрытого письма и одну открытку.

Чтобы не забыть, расскажу тебе о вчерашнем случае: дозор (человек 5) моего полка пред рассветом подкрадывается к неприятельскому окопу, чтобы выяснить его очертание и число народа в нем. Подошли люди очень близко, и вдруг один из них (особенно, вероятно, с тонким ухом) услышал из окопа храп; поползли дальше, храп стали слышать и другие и по всему окопу… ближе, и что же видят: в окопе в разных позах спят глубоким сном 13 мадьяров, а между ними лежат 5 с пробитыми головами… это те, которые неосторожно высунули головы и были убиты нашими. Стали будить защитников и еле-еле разбудили; оказалось, пролежав в снегу ночь, они к утру закоченели и заснули сном замерзающих. Приди наши полчасом позднее, они нашли бы там 18 трупов. Поднятые еле держались на ногах и еле дошли до наших хат, где их по обыкновению отогрели и накормили.

У нас сейчас стоят холодные дни, форменная и глубокая зима; я своих людей закутал тепло и обул в валенки; приказал мяса закладывать, сколько влезет (страшно ругаюсь, если, пробуя пищу, нахожу недостатки), ни в коем случае менее полутора фунтов на человека, даю много сала (хорошо греет) и т. п., словом, при помощи моих славных офицеров стойко борюсь с той обстановкой, которая нас окружает, и, вероятно, благодаря этому у меня нет ни отмороженных, ни изнуренных. Но с другой стороны злосчастный наш противник страдает несказанно; несколько дней тому назад одна венгерская рота, выдвинутая против нас вперед, провела в окопах почти всю ночь; пред утром она была замечена и нами атакована; много было убито или переколото, свыше 50 чел[овек] взято в плен, остальные бежали; пленный фельдфебель рассказал, что в этой роте было 160 человек и из них до момента нашей атаки убыло в госпиталь 44 с отмороженными ногами. Когда мне приводят пленных (за последние 2 дня моим полком захвачено 2 пулемета и взяты в плен 2 офиц[ера] и свыше 600 ниж[них] чинов, не считая пока раненых… мы все страшно горды и довольны, так как до сих пор полк ни разу не взял такой массы пленных и пулеметы также берет в первый раз. Я их уже зачислил в пулемет[ную] команду, и пулеметчики с утра ходят с задранными кверху носами), то я не могу смотреть на них без горечи: холодные, голодные, мокрые, от изнурения и лишений прямо одичавшие; дадут им хлеба, они набрасываются на него как собаки (прости грубое выражение).

Вчера получил от Mad-me Пацапай письмо; она пишет, что слышала о смерти своего мужа и просит меня, как найти и перевезти его тело; она жалуется, что никто из дивизии не написал ей ни слова. Я ответил телеграммой, что давно вне дивизии, указал телеграфировать Петровскому и выразил свое сочувствие. Напиши ей (ее адрес Киев, Крестовский переулок, д. 6, кв. 6) и утешь ее; может быть в браке она и не нашла много радости, но ведет сейчас она себя, как хорошая и правильная жена военного.

Относительно Платова ты меня поразила громом… в такие минуты – и увлекаться личным, и к тому же грязным делом; одно объяснение, что он рехнулся… у него есть кто-то в семье.

Напиши мне номера Высоч[айших] приказов и числа награждения меня Влад[имиром] 3, получения Георг[иевского] оружия и утверждения в должности командира полка. Сегодня еще напишу открытку: она вернее и скорее дойдет. Давай, моя драгоценная женка, твои губки… когда мой полк дерется и я веду руководство, я мечтаю о тебе, моя детка, под звуки артилл[ерийского] и ружейн[ого] огня, и мне чудится тогда, что ты рядом со мною и помогаешь мне в великом труде. Целую, обнимаю и благословляю тебя и малышей.

Ваш отец и муж Андрей.

22 января 1915 г. [открытка]

Дорогая Женюша!

Рад, что мальчики начинают кататься на коньках; по своим воспоминаниям знаю, как это захватывает. Купи и Кирилочке, пусть учится, но только, чтобы не перетрудил больную ножку, которая, по твоим словам, еще устает. О визите Еички к крестной матери говорила и Саша в письме к Осипу. На вопрос, где он, Ея ответила: «Осичка на войне с Андрюшей». Целуй всех, кто прислал мне поцелуи и поклоны… мне отцеловаться будет легче, в привычку: я обыкновенно целую солдат, которые получают кресты и Георг[иевские] медали. Крепко вас, мои милые, обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой.

24 января 1915 г.

Дорогая Женюрочка!

Дня через два думаю выслать к вам Осипа; надо переслать ассигновку, да кроме того, меня беспокоит незнание твоего нового адреса, и я через него хочу справиться. Он теперь приказный и имеет Георгиевскую медаль, почему его кверху смотрящий нос стал смотреть еще выше, делая новоиспеченного героя совсем курносым.

Твое последнее письмо, в котором ты описываешь свое катанье на коньках с сыновьями (младший тебя замучил, а старший воображает себя призером на третьем месте), как Кирилочка начинает читать; а дочь критикует старые шляпы, сильно меня взбудоражило… гуляя по дорожке, я воображал вас живо пред собою, и, наконец, так живо, что, по свойственному мне суеверию, стал бояться… все ли вы здоровы? Я думаю, Генюша должен кататься до одури: я кататься любил страшно и выкидывал невероятные штуки (напр[имер], с ледяных гор задом наперед с прыжком в воздухе и с поворотом корпуса в нормальное положение); первые дни обучения я не ел и не пил, и зазвать домой хозяйка (в Нижне-Чирской станице) меня не могла. Что Кириленок любит читать, это прелестно, а что Ейка критикует старые шляпы, это непохвально… мы с тобой глубокие демократы, нас могут не любить равные или высшие, но низшие всегда будут любить за доступность и простоту. И Ейке не годится фанаберии набираться. И вперед, золотая женушка, пиши больше про наших малышей; если бы ты могла меня наблюдать после твоего письма: как много я улыбался, бродя по тропинке.

Напиши мне, сколько получаешь ты теперь как командирша полка. Я думаю, около 435 рублей. 100 жалов[анья] +225 столовых +100 квартирных +10 на денщика. С Осипом напишу больше. Пришли с докладом. Давай ко мне малых – наших птенцов – и себя. Я вас много буду обнимать, целовать и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

25 января 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюша!

Думаю на днях выслать Осипа с разными поручениями. Сегодня жду нашего почтаря и некоторую кипу писем от тебя. Прочту и буду думать о вас, бродя по тропинке взад-вперед. У нас глубокая зима, но сегодня стало много мягче. Скорее сообщай мне твой новый адрес. Если надумаешь что присылать нам, то больше всего мы желаем получить нижнее белье, а потом, пожалуй, сапоги. Первое так скоро рвется, и в нем нужда постоянная. Все остальное у нас прекрасно.

Обнимаю, целую и благословляю вас.

Ваш отец и муж Андрей.

31 января 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Получил массу твоих писем. С удовольствием читаю, что дети катаются на коньках. Чтобы Кирилочка не рвал каблуков, сделай ему очень низкие, и пусть прибьют крепче, а на коньках пусть катается. Как выходит это у Гени? Ейка действительно страшно смешная, судя по ее фразам и фокусам. У нас временно зима попробовала сдать, но надолго ли – не знаем… Здесь всё от ветра: подует он с севера – и вновь холодно… с юга – пахнет весной.

Крепко вас всех обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

31 января 1915 г.

Дорогая моя Женюрочка,

сегодня получил сразу восемь твоих писем, прочитал их сначала наскоро, а затем, при свободной минуте, как следует. Отвечаю на те вопросы, которые тебя наиболее волнуют: Осип – приказный и получил Георгиевскую медаль, Сидоренко – младший урядник и Георгиевский кавалер… я думаю, с них за глаза довольно. О том, что их кто-то может взять, думать не стоит: это все глупости, особенно же относительно Осипа. Здесь вообще некогда заниматься такими мелочами, да никто ими и не интересуется. Сплошь да и рядом, прибьется какой-либо солдат, а то и несколько, к нам из тех, что потеряли свою часть… берем его в полк и марш в бой… а часть уведомляем. Пошли же его дальше искать свою часть, и он вновь на целые месяцы был бы потерян для дела. Также и с Сидоренко; отпусти я его, когда он найдет свою часть и где он ее найдет, а тут он мне нужен каждую минуту. Да наконец я только что (не более недели) отдал приказ о собственном учреждении, и только с этого момента я обязан формально отпустить Сидоренко.

Я в восторге от юбилейного значка; я сам думал об этом, комбинировал те же элементы, но или забыл тебе написать, или, может быть, даже написал, но ты не получила моего письма. Крепко целуй папу с мамой за их милую мысль и добрую об нас с тобой думу; вырву минуту и сам напишу, но пока совершенно не до этого. Я папе с мамой написал действительно (ухитрился) и не знаю, где это письмо до сих пор болтается. Это тем более досадно, что в письме я касался вопросов, связанных с отчетностью по приграничным делам, и советовался с ним, как быть.

Позавчера выслал Осипа; он сначала заедет в Каменец-Подольск, а затем к вам… пусть он остается, сколько тебе нужно. Из оружия, что он везет к тебе, большее папе, среднее Гене и малое Кирилочке… мальчики пусть поиграют, а затем надо смазать и повесить. На сторону подари разве только в крайнем случае, да и то не более одного экземпляра.

Ты редко получаешь мои письма, вероятно, не все доходят. В неделю я пишу два раза и каждый раз по два письма – закрытое и открытое по тому соображению, что первое запоздает и, может быть, не дойдет, а второе дойдет обязательно и довольно скоро. Если ты не получаешь, виноват кто-то другой, а не твой исправный и старательный муж. По твоим письмам вижу, что некоторые из моих до тебя не дошли… Что делать! Ты теперь получаешь 435 рублей (как ты и писала) и если расходы сведешь к 300 (не считая посторонних и экстренных), то это все, что и нужно, и то у тебя будет оставаться. Во всяком случае, я не вижу нужды, чтобы ты себя в чем стесняла. Я со своей стороны высылаю тебе в месяц не менее 300–400 рублей, так как более 50 рублей в месяц на себя истратить никак не могу.

Ты видишь, золотая моя женка, что, получив от тебя кипу писем, я могу отвечать только деловым тоном, чтобы ответить на твои вопросы.

Еще. У меня три верховых лошади: Галя, Легкомысленный и Орел, сажусь по очереди, смотря по дороге и другим соображениям. Орел – полковой, редкой красоты лошадь, но нежный и несколько слабоватый… парадный конь и потому более для мирного времени, так как тут парадиться некогда…

У меня приходит курьезная мысль: в последнее время в письмах тебе я привожу некоторые военные эпизоды из переживаемых нами. Не служит ли это причиной недохода некоторых из моих писем? Вскроют, прочитают… и используют для сообщений в газету, для статьи, для фельетона. Зачем изобретательному корреспонденту рисковать головой: сделайся своим человеком в цензурной комиссии – и материалу хоть отбавляй… Впрочем, может быть, это только моя фантазия и мои письма ты рано или поздно получишь.

Сейчас у нас Масленица, но наши продукты где-то застряли по дороге, и мы выполняем что-то среднее. Раз ели блины со сметаной, раз вареники… Ничего выходит. Послезавтра наступает Великий пост, и люди приступают к говению. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой и знакомых.

Шинель присылай, если найдешь… Государь ходит в солдатской шинели.

3 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Сегодня получил твою открытку от 17 января; два дня пред этим – письмо от 19 января. Сегодня исповедовался и причащался с третью своего полка. Молились усердно и так горячо, как только люди молятся на войне. У нас сейчас оттепель и грязь; крестьяне говорят, что зима еще будет. Шли, моя золотая, ваши карточки, ты редко снимаешься. Карточки так дополняют все твои описания. Целуй папу и маму. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Жду шинель.

3 февраля 1915 г.

Дорогая моя Женюра,

сегодня исповедовался и причастился с третью своего полка. Теперь я стал спокойнее. Разделил полк на три части и стал их пропускать на молитву, все время думал, что австрийцы не дадут… пока удалось. Теперь к посту приступает вторая треть. Молились мы очень усердно и старательно, как только молятся на войне или, по словам поговорки, на море; артиллерия вела свою музыку, день сиял прекрасный, и мы тесною толпой наполняли маленькую русинскую церковь; при словах «Господи, Владыко живота моего» могли земной поклон делать только передние…

Скоро к вам приедет Осип, сегодня он, вероятно, уже в Каменце, откуда он пошлет тебе телеграмму; приедет он раньше этого письма и будет вам обстоятельно все рассказывать; теперь он был недалеко от меня и ему было, что понаблюдать. У них с Сидоренко есть что-то вроде взаимного соревнования или зависти, и он нет-нет, да и пройдется по адресу Архипа. Ему неясно, по-видимому, одно, что Сидоренко был рядом со мною во все трудные минуты почти всегда, не бросил меня, когда многие бы это сделали, и это, понятно, ставит его в моих глазах на особое положение. Когда он тут рассказывает о наших приключениях, то слушатели только диву даются. Эту сторону дела Осип упускает из виду, и потому вся перспектива моего отношения к Сидоренке становится для него мутной.

У нас заявился Илько, мальчик лет 7–8, который живет то с денщиками, то с телефонистами; все его не только любят, но даже и балуют; теперь заняты все, чтобы сшить ему форменную одежду. Он приплелся из соседней деревни с раненым солдатом другого полка; солдат пошел дальше, а мальчик остался, так как устал, подошел к нашему часовому и начал плакать. Его увидел наш офицер и приспособил на денщицкую. Отец его давно в Америке, мать умерла. Когда его село начали бомбардировать, Илько вышел в поле и уцепился за раненого солдата… идти дальше нас по снегу у него не хватило детских сил, и он попал к нам. На другой день он чувствовал себя как дома, стал подметать комнаты и поступил к ребятам в науку, теперь уже знает всю «Словесность». Часто к нам доносится его детский голос, или повторяющий военные термины, или задающий вопросы. Один из офицеров (спорят двое) хочет его при первой оказии отправить к себе в Россию, куда Илько готов ехать с удовольствием.

А вот тебе еще эпизод. Человек пять (не моего полка) несут на позицию в свою роту хлеб, консервы и прочее, и вдруг в изгибе долины натыкаются на австрийский дозор. «Стой». Стали. «Идите к нам в плен, вы безоружные», – говорят австрийцы. «Что ж, – отвечают наши, – у вас ружья, а у нас хлеб и консервы… пойдемте к нам в плен: голодать не будете». Задумались. «Но нас больше», – надумали австрийцы. «Это верно, – говорят наши, – давайте покурим и помаракуем, как быть». Закурили. В это время показывается наш дозор, человек пять. «Что вы тут делаете?» – «Да вот, решаем, кому идти в плен». Рассмотрели дело вновь, и австрийцы повернули в нашу сторону.

Сейчас по телефону мне сообщили, что в районе наших войск спустился германский аэроплан и попался к нам в плен; говорят, что или не хватило бензину, или отказала машина… наблюдатели рассказывают, как долго в воздухе боролся аэроплан, чтобы пробиться до своих.

У нас временно наступила оттепель и запахло весною; жители говорят, что это обманчиво и Пасха будет в снегу. Мы, пожалуй, морозу больше рады, так как с теплом становится слишком у нас грязно. С этой почтой пришла от тебя, моя цыпка, только одна открытка, в которой ты ни слова не сказала о наших птенцах. Напиши, каковы успехи Гени и каковы шансы на выдержание им экзамена осенью: ему будет 25 сентября уже 10 лет. Читает ли Кирилка по складам или связно, можно ли понимать мысль, слушая его чтение. Сегодня вышлю тебе около 300 рублей (100 отдал Осипу). Давай твои глазки и губки, и с малыми, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

7 февраля 1915 г. [Открытка]

Пользуюсь оказией, чтобы послать открытку. У нас сейчас дивный весенний день. Полк мой сегодня кончает говенье, и я очень доволен. Знаю, что 18-го вы снимались. Жду вашу карточку с нетерпением. Осип, вероятно, к вам приехал, и у вас стоит непрерывный разговор. Как пограничная отчетность? Слышно ли что про Александра Михайловича? Портянко получил Георгиевское оружие. Целую, обнимаю и благословляю Вас.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой.

7 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая моя женушка!

Сегодня выезжает в Петроград шт[абс]-кап[итан] моего полка Роман Карлович Островский. Ему нужно произвесть над собою серьезную операцию. Он будет у тебя. Помоги ему, устрой его в военный госпиталь, и так, чтобы им занялся профессор. Он тебе расскажет подробно и интересно о нашей жизни – боевой и бытовой. Лучшего рассказчика – и по знанию предмета и по искусству – тебе не найти. Бинокли получил и калоши (карты много раньше). Большое тебе, дорогая женка, спасибо за бинокли, мы теперь себя в этом отношении хорошо подкрепили. Больше пока не нужно. У нас есть и порядочный запас австрийских. Зима у нас все продолжается, хотя в воздухе тепло и на земле становится грязно, особенно на дорогах… Жители говорят, что зима еще продержится. Посмотрим, так ли это будет. Крепко вас целую, обнимаю и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

8 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюрка!

Я послал тебе четыре снимка, и хотя они не совсем удачны, но кое-что тебе из нашей жизни они все-таки расскажут. У нас сейчас моросит дождь и заставляет меня приходить с прогулки совершенно мокрым. Осип теперь у вас, и идет целая трескотня; днем едва ли тебе можно его выслушать, из-за атак малых, которые тоже имеют свои вопросы и свое суждение о вещах. У меня в полку все протекает благополучно, больных мало, и это меня очень радует. На войне приходится более бороться с болезнями, чем с пулями и снарядами противника… старый не умирающий закон войны. Твое письмо с рассказами папы до меня еще не дошло, и я все еще не теряю надежды его получить.

Целуй папу с мамой. Обнимаю, целую и благословляю вас.

Ваш отец и муж Андрей.

8 февраля 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Вчера получил три твоих письма и нарочно не прекратил доклада, а приказал временно отнести письма к кровати (у нее мой маленький столик), продолжая заниматься делом… а потом лег на кровать и… унесся к вам. Догадываюсь, что ты чувствуешь себя спокойнее прежнего, ложишься спать вовремя и вообще, моя славная детка ведет себя прекрасно. Картина, набросанная тобой о Генюше и Ейке (уезжающей в гостиную), ярка, и я вижу их как живых; нету ничего о Кириленке, вероятно, мой белый мальчишка в минуты твоего писанья суслился где-либо в углу и ускользнул от твоего наблюдения… Что Генюша хорошо занимается, это приятно; его рассеянность – вещь не страшная (говоря между нами с тобой), она: 1) признак способности и 2) является экономическим аппаратом, под покровом которого ребенок отдыхает от непрерывного напряжения… Откуда у него сразу всплыла такая музыкальность? Я уже начинал думать, что он будет слаб в этом отношении: тонировал он неточно, головных нот брать не умел и т. п., а теперь, поди же, сразу и заиграл, и запел. Вероятно, славную картину представляете вы – мать со старшим сыном, когда выполняете с ним дуэт, а еще забавнее, когда другая пара (младшие) под вашу музыку танцуют, и получается уже квартет…

Твое письмо к М-me Машуковой обошло, по-видимому, все дамские руки полка, и одна из дам пишет сюда своему мужу по поводу этого, замечая: «Письмо написано очень хорошо…» Этот отзыв должен тебе польстить, так как указанная дама является классной дамой Мар[иинско]й женской гимназии и в этих вещах толк понимает.

Посылаю тебе три карточки. Если они до тебя дойдут, то пусть Осип тебе изложит, кто на них изображен. Одна из них – где мы верхами – совсем плоха: не взято расстояние и на один снимок налеплен другой. Но ты с твоими глазами, конечно, все рассмотришь и даже двух моих лошадей – Орла и Галю. В той папахе, в которой я снялся, я хожу редко: она слишком шикарна и неглубоко сидит на голове; чаще я бываю в белой – более скромной и емкой; обыкновенно за… [без окончания]

10 февраля 1915 г.

Дорогая и ненаглядная моя Женюрочка,

хотел подождать почтаря, а с ним и письма от тебя, да не утерпел и сел поговорить с тобою… С полудня пошел снег и идет по сие время (8 час[ов] веч[ера]); я только что возвратился с прогулки, весь белый от снега. Все хожу и думаю о тех текущих вопросах, которые я должен решить. Править полком дело несомненно трудное, особенно в военное время; к вопросам мирного порядка – нудным и глубоким, смешным и драматичным – война приклеивает вопросы боевые, всегда роковые, глубокие и серьезные, где все важно, все ответственно, все тревожит душу и совесть. Возьми одни офицерские награды. От меня исходит, напр[имер], представление офицера к Георгию; но ведь это факт, который отверху донизу изменяет будущий облик его жизни: предельный батальонный командир, до этого офицер, с Георгием станет минимум полковым командиром. Как нужно подумать над вопросом, чтобы не поднять недостойного и не обидеть товарищей. А награды нижних чинов, дающие счастливцу на всю жизнь от 12 рублей в год и более? А в его крестьянском обиходе разве это пустяк? А грустная необходимость отрешать от командования ротой (у меня был один случай) или батальоном во имя пользы дела? А выполнение права назначения полевого суда (правда, в исключительных и – не для военных – случаях)? А выполнение боевых задач, влекущих за собою смерти и ранения? И все это должно быть продумано и рассмотрено со всех сторон, в глубину и ширь, а есть ли на это время? В боевые моменты судьба пошлет для решения рокового вопроса какие-либо жалкие и нервные пять минут, когда ты и сам – решающий вопрос – будешь находиться под шрапнельным и ружейным огнем. Вот почему все выводы военных, сделанные в тиши кабинета, так часто не совпадают со впечатлениями и пониманием практиков войны. Бой был бы пустой задачей, если бы ее пришлось решать, сидя в уютном кабинете и располагая для решения неограниченным временем. Увы, ее решаешь под огнем и даются тебе минуты времени… более удобная обстановка является скорее исключением…

Вот, моя золотая женушка, ход мыслей, которые я принес сейчас со двора вместе с хлопьями снега на моей шинели… Говорят, что самые капризные мужья возвращаются с войны кроткими и терпеливыми, настолько война углубляет их психику и делает в их глазах мелким и пустым все то, что ранее волновало их, вызывая с их стороны досаду и капризы…

Хотя с опозданием, но мы читаем газеты, и Боже мой: как бедны темы г. газетчиков, как много они врут, как раздувают пустые факты и как странно идут мимо дел трогательных и поразительных… Виден человек, желающий заработать и натягивающий на картину войны свое дырявое, узкое, а часто и малодушное понимание. А сколько технического невежества? Конечно, военное дело есть дело специальное, но пишущему об нем надо познакомиться с азами. Сколько говорят о доведенной до нищеты Галиции, а что приводят кроме общих слов? Вот тебе несколько примеров. Между моим полком и противником лежит нейтральная деревня, куда спускаются то мои, то их разведчики: их – чтобы окончательно дограбить, что есть; мои – чтобы подобрать оружие и добыть языка (поймать пленных). Деревня разбита артиллерией, в избах окон нет, жители ее покинули: мужчины, чтобы не попасть в солдаты, женщины, чтобы избежать насилования со стороны мадьяров; дети постарше приплелись к нам пешком, малых принесли на руках… Остались в деревне старики и старухи, которые не могут перевалить через горы… Они остались одинокими в разрушенной деревне, плачут старческими слезами и ждут смерти… она не заставит себя ждать и придет в форме голода. Разведчики отдают свой хлеб, но ведь его мало. Что бы накрутил газетчик на тему о деревне со стариками!

Гуляю по полотну, по пригорку спускаются со стороны противника три детские фигуры: старшей 8–9 лет, мальчику 6–7, девочке не более 4… Старшие несут какие-то узлы. Это беглецы из соседней обстреливаемой деревни. Как они дошли до нас горами, снегами и лесами, одетые в какое-то рубище, с голыми ножонками… Это секрет их или хранителя их, Господа Бога…

Идет мимо меня и офицера мальчик лет 7–8, на плече какой-то мешок. «Откуда?» Называет место. «Где отец?» «Не знаю». «Мать?» «Умерла…» Далее он не выдерживает, прислоняет головку к офицеру и начинает беспомощно плакать. В мешке у него рядно и кусок пряжи… с этим материалом ребенок собирается бороться за существование.

У меня сейчас набралось до 60 человек беглецов (не считая тех, которые в одиночку или по двое, по трое кормятся около солдат), и я приказал их кормить: дают им хлеб и от битого скота головы и ноги…

Прибежала из обстреливаемой деревни баба и приволокла с собою (через горы и снега) одного грудного и одного двух-трех лет… Пока шла, мерзла и мучалась, дети изнемогли и умерли, сама дотащилась, как безумная… Рассказывает, что в страхе забыла в избе пятилетнего мальчика. Плачет. Эти два умерли, а оставшийся – тоже, конечно, умрет. Плачет и укоряет себя… укоряет, но что она, жалкая и запуганная, могла сделать? Ведь тащить-то пробовала, но, увы, дотащила два трупика! Сколько на этом разыграл бы газетчик.

Прости меня, моя драгоценная женушка, что я разошелся в описаниях тебе мрачных картин, но они проходят пред нами изо дня в день и оставляют невольный прослед. Их также надо отжить, как и все то, что идет пред глазами.

Теперь-то, наверное, Осип приехал, и у вас идут разговоры. Моя дорогая детка широко раскрыла глазки, хотела бы задать свои вопросы, да и боится нарушить ход плавного пересказа Осипа… может быть, он без перебиванья лучше все изложит.

Не забудь с ним прислать калоши, а еще лучше сейчас высылай одну пару, а затем с Осипом и другую. В калошах здесь большая нужда, особенно с наступлением слякоти. Жду ваших фотографий. Посылаю вам четыре своих, дойдут ли? Вышло неважно, но для ястребиных глазок моей женки будет как раз впору. Что-то сейчас делает моя троица, вероятно уже посапливает, исключая разве Генюшу, который, вероятно, всеми правдами и неправдами выклянчил себе полчасика лишних. Давай всех вас; крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой.

11 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Открытки я посылаю тебе на Ординарную, а закрытки – по-ста рому. Какие приходят раньше? У нас стоит форменная зима, которая сделалась из весны в течение нескольких часов. Мне нужны бинокли: 16 призматических (ценой 43–50 рублей штука) и 32 бинокля для нижних чинов (защитного цвета, ценою в 18 рублей). Обойди магазины и, если можно найти, телеграфируй сюда, и я вышлю тебе деньги и дам вообще наряд на покупку. Чувствую, что все это возьмет время… Во всяком случае, если найдешь для нижних чинов, то 16 высылай немедленно или с Осипом, а относительно других телеграфируй. Сегодня жду груду твоих писем и буду читать их по несколько раз. Давно ты не писала мне о родных, как здоровье Веры? В письме Каи звучала [забота] по этому поводу очень. Пиши о приграничной отчетности; я думаю, М. М. Пуришкевич уже прибыл из Галиции, и он папе поможет. Крепко обнимаю вас, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

13 февраля 1915 г.

Дорогая Женюра,

приехал офицер из Львова и рассказывает нам много интересного. Я тебе уже писал, что внезапно прибыла жена офицера… Пришлось в виде исключения мужа отпустить, но написать строгий приказ, воспрещающий супругам прибывать на театр войны для свидания с мужьями. Так вот, он забавно рисует большой тыловой город, в котором масса врачей, в[оенных] чиновников и убежавшего с позиций офицерства. Всё это, по обыкновению, нервно, полно россказней и ужасов, по их словам, нас (находящихся на передовых позициях) разбили, обошли или перерезали. Мой офицер ругал их без конца и утверждает, что там и Суворов стал бы трусом и что у нас много спокойнее. Между прочим, город полон сестер милосердия, но под этим флагом выступают разные женщины, между ними и прямо легкие. Последний сорт очень остроумно окрещен кличкой «кузины милосердия». Мы много над этим смеялись.

Получил из Волгского п[олка] и затем из штаба дивизии требование выслать Осипа и Сидоренко; пока написал Николаю Алексеевичу, прося его выяснить мне этот вопрос и доложить мою просьбу ген[ералу] Павлову… очень им понадобились два человека!

У нас сейчас вновь зима, и я не могу нагуляться. Начинаю у себя некоторые перетасовки; кое-что у Кортацци мне не нравится; очевидно, за его болезнью и частыми отсутствиями, машина полковая шла собственным ходом и дошла в некоторых углах до ненужных и, может быть, вредных явлений. Все стараюсь делать исподволь, без ломки и ненужных обид.

Сегодня ходил и все думал про тебя… день выпал яркий, немного от снега резало глаза, но настроение слагалось доброе, и твой милый образ плыл пред моими глазами, не совсем ясный, но приветливый и ласковый. Здорова ли ты, моя голубка? Заметь сегодняшнее число и ответь.

Офицеры у меня нет-нет, да болеют желудками, но я сейчас же командирую врачей, даю отдых, и наступает поправка. Жду описание приезда Осипа, что он довез и что нашел в Каменце. Ждет почтарь. Спешу. Давай себя, троицу… Я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Когда я получил Владимира 3 ст. с мечами, дата Выс[очайшего] приказа и №… напиши.

А.

13 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Начинаем уже подумывать о том, с чем люди будут встречать Светлую Пасху, и для этого посылаем специального человека. Так быстро идет время: по твоим письмам еще Масленица и шумный ход времени, а у нас пост и посылка за пасхальными принадлежностями. Сегодня написал Петровскому об Осипе и Архипе, не знаю, как Павлов посмотрит. С моим Георгием дело затягивается, нужны сведения, когда я получил Георгиев[ское] оружие и Владим[ира] 3 ст[епени] с мечами, да еще номера приказов, а откуда мне это знать; относительно первого еще мог указать номер приказа по Армии… Это меня ужасно нервирует. Ходишь, и в голову приходят всяческие ужасные фантазии. Слишком уж великая награда, и об ней трудно думать спокойно. Сегодня что-то много думал про тебя. Как твое здоровье? Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

14 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Получил вчера три твоих письма от 28 и 31 янв[аря], и 2 февраля и карточку, и ты поймешь, что у меня большой праздник. Карточка ходит из рук в руки и вызывает ряд разговоров и обмен мыслями. Блины мы ели, но не на Масленицу – не подоспели припасы, а на 2-й неделе поста, после того как отговели на первой… Зато ели до отвала. Посылаем уже за припасами для солдат на Пасху… так быстро идет время.

Жду следующих карточек, а присланная стоит на столике. Вы, как будто, ничего – свежи и достаточно полны. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

14 февраля 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Вчера гуляю по рельсам, мимо бежит Цапко (наш почтарь), только что прибывший с почтой. «Есть ли письма?» «Никак нет, Ваше В[ысокоблагород]ие». Продолжаю ходить. Чрез полчаса возвращаюсь. Офицеры заняты рассортировкой писем (пришло их около 1500) и подают мне твое письмо от 2 февр[аля]; потом от 31 янв[аря] и 28-го. Весь этот неожиданный подарок я читаю уже в постели. Наконец, мне дают еще четыре ваших рожицы…Начинается хождение фотографии по офицерским рукам, затем по денщичьим… слышу объяснения в полголоса «семья командира» (кто-то из офицерства), «жена с детишками Их Выс[окоблагоро]дия Командира полка» (объясняет денщик)… Я лично верчу вас направо и налево; беру очки, затем лупу, и стараюсь ответить себе на всяческие вопросы. В общем, вы выглядываете молодцами, свежи и полны; дочка, очевидно, вертелась и руками вертела, но это ей и полагается. Офицеры находят, что Генюша сильно похож на тебя – тот же постав головы, выражение лица и т. п. Я стараюсь отстоять свою позицию, говорю про его рост, сложение, придумываю или вспоминаю, как на улице узнавали в нем моего сына, и веду речь к тому, что старший сын похож на меня… Слушают меня со вниманием, но веры на лицах не вижу. Наконец, один: «Мне кажется, г. полковник, на вас никто не похож». Угодил. Даже седого мне не оставил.

Ты все спрашиваешь, ел ли я блины. На Масленице это у нас не вышло, раз ели, да и то, с плохой только сметаной, но когда мы на первой неделе отговели, а в начале 2-й прибыли из России наши масленицкие запасы (икра, семга, сметана), мы стали есть блины через день, до изнурения… Сейчас отдыхаем, ослабли.

Вчера ночью из деревни, о которой я тебе уже говорил и которая находится в нейтральной зоне между нами и австрийцами, мои разведчики вынесли на руках четверых детей народного учителя; старшему 7 лет, младшей 1,5 года. История здесь обычная, но полная драмы. Когда мы заняли эти районы, учитель, оставив жену с детьми, отправился во Львов слушать курсы русского языка. Нагрянули мадьяры, жена растерялась и бежала, оставив детей на попечение старухи крестьянки. Дети прожили в таком положении более месяца, пока вчера не прибыл отец, указал нам дом и дал возможность разведчикам ночью вынести детей. Сегодня спрашивал отца, говорит, что старуха кормила их квасом и капустой и еще чем-то и дала им возможность не умереть до прихода отца. Дети страшно исхудали, оборвались. Трех старших закутали в тряпье, а маленькую Женю так и взяли полуголую; солдат забрал ее под шинель… несли по глубокому снегу в гору на позицию, где офицеры в землянке детей отогрели, накормили, закутали и затем доставили сюда… Теперь они на станции, готовые к отъезду во Львов. Отец, рассказывая мне всю эту историю, долго крепился, а потом горько заплакал… Хорошо, что австрийцы или опешили, или прозевали; открой огонь из своих окопов, они могли изранить и детей, и разведчиков. Жена вчера в ожидании мужа и детей проспала в денщицкой, прикорнув в углу… С ней и говорить опасно: так изнервничалась, что сейчас же начинает дрожать. Сверх того, страдает зубами (флюс) и ожидает месяца через 1–2 пятого…

Получил из Каменца письмо от Осипа; пишет, как были рады ему граф с графиней, Истомин… Даже Фрид, увидевший его на улице, выразил свое огорчение и тоску по нам с тобою. Живность наша вся в целости, живет в нашей квартире Катя с мужем, что, ввиду отсутствия теперь водки, является, по моему мнению, вариантом довольно утешительным. Осип везет оружие… ради Бога, отбери сейчас патроны, чтобы молодые воины не вздумали себя калечить; я положил патроны, да и сам теперь не рад.

Сейчас пришел старик русин и говорит, что ему есть нечего. Денщики острят: «Придется зачислить его на довольствие». Так и приходится делать. Приказал кормить.

С моим Георгием затяжка; все требуют номера и время приказов получения мною Георг[иевского] оружия и Влад[имира] 3 ст[епени] с мечами. С моим генеральским чином тоже затяжка. Но это вздор, а вот Георгий меня волнует… Посылаю справки, какие только могу, и очень нервничаю… Все мне кажется, что что-либо выйдет не так.

Жду теперь ваши дальнейшие карточки, а пока эта стоит на столике, и я на нее нет-нет, да и поведу глазом, то возьму в руки и начинаю более специально рассматривать «мое гнездышко», как ты хорошо выразилась. Давайте же свои рожицы, мне теперь яснее, что я целую. Обнимаю, целую и благословляю вас.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой.

16 февраля 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Я забыл тебе написать, как определен Думой мой подвиг, за который я получил Георгиевское оружие. Слова такие: «12 августа под Монастыржеской у опушки леса, когда обнаружился охват с трех сторон противником наших спешенных частей, он (разумеется – твой супруг) совместно с хорунжими Голубинским (там же и убитым) и Ковалевым собрал разрозненные части и в ста шагах от неприятельской цепи руководил огнем…» Фактически с одной стороны неприятель подошел шагов на 70. Кроме того, не упомянуто мое ранение, ранение подо мною лошади и пробитие пулей фуражки… Дело это, конечно, не изменяло, но было бы выразительнее… Впрочем, на это имелись свои причины, о которых я тебе, кажется, писал. Вчера получил от Дуси (помнишь, работала в Г. П. [ «Голосе Правды»[11] ]) открытку, написанную с тою экзальтированностью, застенчивостью и простотою, которые всегда так забавно и мило оттеняли эту славную девушку. Письмо написано неразборчиво. Куда-то она ездила за братом и что-то ей, по-видимому, не задалось. Но она была с тобою на концерте наших мальчиков, и описание его очень заменило мне то из твоих писем, которое до меня, очевидно, не дошло. Подписалась она «Евдокия Кришинская», вроде этого. Ее удивил Генюша тем, что так спокойно музицировал; о Кирилочке она говорит мимоходом; о Ейке с восторгом, добавляя, что «это будущая знаменитость»… В чем она будет знаменита, Дуся не говорит. О тебе она также полна восторгов. Адрес написан твоею рукою, своего адреса Дуся мне не оставила, и я ее понял: она слишком скромна и застенчива, чтобы вызывать на ответ. Благодари ее и приласкай. Изо всей группы, нас когда-то окружавшей, ее образ оставил за собою более теплую и примирительную тень.

Здесь много приходят к нам русины, просящие у меня отпуск в Россию, что я и даю. Между детьми попадаются круглые сироты, и офицеры мало-помалу разбирают их себе. Не хочешь ли ты нам сироту девочку или мальчика, лет 10–12? Как тебе думается? Девочка вырастет, будет горничной, а потом выдадим замуж. Для мальчика несколько труднее найти работу дома, да и может оказаться плохим, и его труднее держать в руках или направлять, чем девочку. Сегодня я видел одну девочку: круглая сирота, но 12 лет (вероятно, уже больше) и лицо мне как-то не понравилось… лучше взять меньше.

Жителей стояла сегодня целая масса, и я разговорился с ними. Нищета страшная и лишения несказанные. Особенно их возмущает ненужная и дикая жестокость мадьяров. «Мы понимаем, – говорит один, – что война не игрушка, но зачем делать из нее сплошное страдание и для мирных жителей? Пули убивают и нас, снаряд случайно подожжет и дом, но зачем делать это с умыслом? Ваши солдаты живут среди нас, и мы только подкармливаемся около, а мадьярские тащат из деревень к себе в окопы все, что найдут, даже наших жен». «Ну, что же, – шутит один из офицеров, – возьмут какую-либо старуху, меньше ртов останется». «Нужна им старуха, – вставляет со смехом молодой русин, – они выбирают красивую да толстую». Оказывается, я запрещаю приезд супруг офицерских на театр войны, а мой соперник, какой-либо командир венгерского полка, смотрит сквозь пальцы на то, что его офицеры и солдаты устраивают из окопов дома свиданий… Оказывается, несчастные бабы живут в окопах – на холоде и ветру – по нескольку дней, выполняют хозяйственные работы, а ночью служат утехой своим жестоким победителям… Характерен идеал венгров – толстая баба… в чем проскальзывает их азиатская натура! Русины же рассказывают, что в Венгрии два года – неурожай, и ввиду того что туда поналетела масса поляков и жидов, положение дел – серьезное. Фунт хлеба полтора месяца тому назад уже стоил крону; а между тем, Венгрия в лучшем положении, чем остальная Австрия… что же там?

Это кончаю, чтобы описать тебе наш случай вчера.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой.

17 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая моя женушка!

Сейчас 9 часов, погода дивная – тихо, 1–2 градуса холода и кругом снег. Хожу и улыбаюсь! Вчера у нас [была] большая удача, о чем напишу тебе потом. Дуся написала мне открытку, – восторженно, мило и наивно. Говорит про концерт мальчиков, а от моей женки я этого описания еще не получил… пиши о таких великих событиях раза 2–3, так как письма опаздывают и затериваются. Рассказы папины так и не дошли до меня. Да куда лучше: о вашем переезде с Малого проспекта на Ординарную, 11 я узнал случайно из твоей обмолвки об освящении квартиры, да из случайно написанного вверху одного письма нового адреса. А я заладил Мал[ый] проспект, да еще с дробью, и катаю его в телеграммах и письмах. Так о концерте жду, моя золотая женушка, с полной подробностью: что исполнялось, как, как прошла «Уха», которая тебя тревожила и т. д. и т. д. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

17 февраля 1915 г.

Дорогая, золотая, милая, ненаглядная и драгоценная женушка!

Вчера около 10 часов вечера мои разведчики, прокравшись в расположение противника под его окопы с пулеметами, захватили везшего документы кавалериста вместе с его лошадью. Как они это сделали: придушили ли, зажали ли рот, это я еще не знаю, но вышло это на диво лихо и находчиво. К 12 часам в моих руках были документы, а к часу ночи и сам кавалерист. Он еще полчаса оставался в обалдении, конфузливо оборачивался кругом и не знал, что такое с ним случилось: ехал среди своих, имея свою сторожевую цепь по крайней мере на полверсты впереди, и вдруг такой скандал. Мы его успокоили, объяснили, что он такой же славянин, как и мы (он оказался хорват). Накормили, напоили; пленник пришел в себя и начал говорить с офицерами, а я занялся документами и провозился с ними до трех часов… Удалось добыть много интересного касательно не только моего фронта, но и всей армии противника… воображаю, какой у него сегодня переполох.

18 февраля 1915 г. Сейчас в нашу трущобу долетел слух о разбитии четырех германских корпусов… конечно, сейчас же по телефону это было передано во все углы моего полка. Может быть, и не четыре разбито, но дыму без огня не бывает, и мы верим этому веселому слуху, хотя несколько из предосторожности сокращая приводимые размеры нашей удачи. Ребятам я пока не приказал сообщать слуха, но офицеров познакомил.

Тебе Осип расскажет, как проведена у меня телефонная сеть; непосредственно связаны со мной девять станций, а при перебросе телефонограмм я могу говорить чуть ли не со всем светом. Так что, едва на горизонте противника покажется какая каналья, мне это сейчас же известно, а назревает минута, я сейчас же могу появиться на позиции… как, напр[имер], в тот день, когда мы взяли пулеметы.

Со вчерашней почтой от тебя не было писем, – идут они как-то группами. Осипа можешь особенно не задерживать, так как его можно будет прислать и еще раз. А фот[ографические] карточки высылай немедленно, с Осипом же шли дубликаты… присланную тобой я уже проглядел насквозь.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

18 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюша!

Одна моя (последняя) телеграмма не была принята, и я посылаю теперь телеграмму вновь. Были какие-то перетасовки с почтовой конторой, и телеграмма моя была не принята.

Сейчас получили сведения о нашей удаче у Гродны, и мы очень все довольны. Не так вышло, как слышали, но это пустяки… Есть пословица – «не наешься – не налижешься», и она очень применима к немцам. Фокусами уже ничего не поделаешь, и они никого не обманут. Сейчас стоит прекрасная погода: все кругом бело, светит ярко солнце и царит тишина… Жду ваши фотографии; с Осипом пришли дубликаты. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой.

20 февраля 1915 г.

Дорогая и неоцененная моя женушка!

Нехорошо ты ведешь себя в моих сновидениях… Сегодня ночью вижу сон: будто бы я с С[ергеем] А[лександровичем] Платовым работаем во время войны в качестве делопроизводителей (в каком-то городе); война идет, а мы работаем от утра до вечера. Сидим рядом, я и говорю: «Вот, С[ергей] А[лександрович], горе, занят по горло и не могу посетить жену». «Да разве она тут?» «Целый месяц…» Он помолчал… «Ей-то, вероятно, некогда, – говорит он потом, – она человек молодой…» Мы принялись с ним за работу… Я проснулся, осмотрелся кругом. Возле меня мирно похрапывали мои боевые товарищи, луна спокойно смотрела в окно… прислушался: ни орудийных, ни ружейных выстрелов… Я рассмеялся… над С[ергеем] А[лександровичем]: ишь во сне какая, выходит, каналья, а наяву?

Встал и пошел в телефонную, чтобы справиться, как обстоит дело на позициях и у соседей. Все оказалось спокойно, разведчики пошли на обычную ночную работу (проснулся я около 5 часов утра), вернулся и заснул. Так – между 4 и 5 часами – я поднимаюсь каждую ночь; ночное дело у меня налажено таким образом: я ложусь спать около 11 часов, а один из штабных офицеров сидит до 2 часов (если особенно тревожно, он дежурит всю ночь); между 4 и 5 поднимаюсь я, чтобы навести справки, и вновь ложусь, а затем между 7 и 8 поднимаемся все; я немного раньше и иду гулять (на полчасика), а офицеры потом после меня… Так что у меня нет бодрствующего офицера только от 2 до 4 и от 5 до 7. Ты, вероятно, замечаешь, что я много гуляю; с одной стороны, это необходимо, чтобы посмотреть то, другое или третье (околоток, чаще всего, одну из рот, лошадей, склады, кухни…), а затем, чтобы держать себя в режиме. У меня и штабные офицеры начинают больше гулять (раньше в свободное время валялись), а за ними и другие; ванну я беру теперь почти каждую неделю, а за мною и штабные… Благоприятные результаты налицо: офицеры у меня болеют редко, а чесоткой заболели только один офицер и один чиновник, да и то из тех, что находятся в обозе, т. е. от нас сравнительно далеко. Командиру полка приходится и этим заниматься: намечать режим дня офицеров, делая это, конечно, намеками, отдаленно, щадя самолюбие. Как-то у нас по этому поводу был целый спор; на мои доводы, что надо на войне внимательно следить за телом, по соображениям физического и духовного [здоровья] (я им приводил примеры из истории), они мне все напирали на обстановку и приводили особенно в пример, что в октябре около двух недель им было трудно даже умыться…

Чтобы не забыть: вчера вечером я получил от тебя телеграмму, что ты выслала 25 биноклей ценою 12–40 рублей и купила 6 биноклей ценою 50–75 рублей. Больше, голубка, пока не покупай, а на купленные высылай счеты… Если будет нужно, я тебе напишу или протелеграфирую. Вместе с этим я пишу Димитрию Федоровичу Гейдену, чтобы он пропустил мою к тебе телеграмму этого же содержания. Без этого моя телеграмма будет повезена поездом, а затем уже послана из какого-либо города России.

Следя за приказами, вижу, что командиры полков довольно часто заболевают и, по-видимому, главным образом, нервами. И это понятно: командир полка – это последний умственный и нравственный ресурс части; на него в тяжкие минуты все оборачиваются, ожидая разъяснений, поддержки и ободрений. Сам же он должен всё в себя принять, обдумать, успеть переволноваться (если это неизбежно) и затем своим людям – нижним чинам и особенно офицерам – показать лицо бодрое, спокойное и разумное. Но это требует иногда усилия над собою (а для других и немалого), чтобы все быстро расценить и взять самого себя в руки, а повторность таких напряжений, конечно, разрушает нервную систему. Хорошо, что у твоего супруга выносить внутри себя всякие переживания является привычкой с детства, и теперь это мне очень помогает. Офицеры мои задаются вопросами, когда волнуется их командир полка и в чем это проявляется.

Сейчас слышал, что ген[ерал] Павлов покидает дивизию; Сидоренке написал об этом Кривошей и очень жалеет. Куда, не могу понять. Сидоренко сейчас приезжал на Легкомысленном: печка печкой, и в большом порядке. С ним же был и Орел, красавец, как и всегда, но вычищен хуже. Осип вам наговорил теперь вволю. Будешь высылать что, помни: белье (нижнее), штаны, а затем, если есть, сапоги.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

20 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая моя жена!

Получил вчера от тебя телеграмму, что ты выслала 25 биноклей ценою 12–40 рублей и купила 6 биноклей ценою 50–75 рублей. Высылай и эти шесть, а больше пока не покупай. Этого количества пока достаточно, а если будет нужно еще, я тебе протелеграфирую или вернее – напишу, так как открытки идут скорее, чем телеграммы. О биноклях я пробую тебе и телеграфировать, но не знаю, как скоро ты получишь эту телеграмму. У нас сейчас стоит чудная зима: тихо, белоснежно и умеренно холодно; такой зимы я давно не переживал, ни в Каменце, ни в Петрограде или Туркестане. Чувствуется бодрость и свежесть, здоровье моих людей прекрасное. Жду ваши фотографии и рассказы, как прошел концерт моих мальчиков. Дуся мне написала открытку и в восторге. Крепко обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

23 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюша!

Страшно сейчас некогда, и хочу черкнуть тебе хоть несколько строчек. Получил несколько твоих писем, одно между ними от времени первого приезда Осипа и второе – от теперешнего. В первом ты говоришь о Мадонне, и я теперь знаю, что ты ее получила. Она мне очень нравится. Есть еще письмо с описанием концерта, в котором работали наши мальчики… Что Геня был вахлаком, это вещь сложная: тут и самолюбие, и нервность, и незнание, какой взять тон. Все это проходящее. Дочка смешна, особенно, как она боится халатника, это я могу себе представить! Получил вчера карты из В[оенно]-топографич[еского] отдела; теперь мы богаты, как никто из нас. Получим еще бинокли, и совсем будет хорошо. Спасибо за помощь, моя золотая женушка. Будет свободнее, напишу больше. Крепко вас целую, обнимаю и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

26 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюша!

Вырвалась минутка черкнуть тебе, а то было страшно некогда. Получил от Осипа письмо и много смеялся; мальчишки и девчонка как живые. Читал места и офицерам. Карты получил, благодари моих товарищей, оказавших мне помощь. Бинокли жду, телеграмму об них получил, а также ответил и сам. У нас стоит холодная зима, дует ветер… думаем, что она продолжится и в марте. Твое описание концерта получил, и оно меня очень заинтересовало. Жду от папы письма, так как его впечатлений не знаю еще и поныне. Давай глазки, моя милая женушка, и наших птенцов. Я обниму вас, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

26 февраля 1915 г.

Дорогая и славная моя женушка,

только сейчас вырываю свободную минутку, чтобы поболтать с тобою, а то, начиная с раннего утра 21-го и кончая ранним утром сегодня, нам некогда было и дыхнуть. На мой славный и молодецкий полк (говорю это теперь со вполне спокойной совестью) навалилось два полных полка австрийских и еще один егерский батальон, поддержанные подавляющей (тяжелой и полевой) артиллерией и многочисленными пулеметами, т. е. силы, втрое нас превосходящие. Начался непрерывный шестидневный (считая и сегодня) бой, в котором противник, пользуясь превосходством сил, решил нас смять и сбросить с позиции. Последовали непрерывные атаки, особенно ночные, адский огонь (в воздухе иногда стояло сразу 10 разрывов и над самой небольшой площадкой) артиллерии рвал землю и наши окопы, австрийцы прибегали к фокусам, вроде щитов или забрасывания нас ослепительными гранатами… словом, пустили в ход все свои ресурсы. Мы отбивались огнем и переходом в штыковые атаки (очень не любят их наши враги). Подробности для тебя не представят интереса, да их не могу и писать. А вот тебе результаты ко вчерашнему вечеру: я потерял свыше 250 чел[овек] убитыми и ранеными, а противник – не менее тысячи убитыми (трупы его лежат неубранными на всех склонах пред нашей позицией… часть, ближайшую к нам, мы убрали, ближайшую к австрийцам убрали они) и, по самому скромному подсчету, не менее 2 т[ысяч] ранеными, считая тут для большей правды и отморозивших ноги… По показаниям пленного санитара, за 24 число (самый сильный бой у нас был в ночь с 23 на 24-е, когда отбивши жестокую атаку, мы перешли в контратаку, взяли до 200 пленных при 4 офицерах и покрыли все поле трупами) до 2 часов дня через один правофланговый перевязочный пункт австрийцев пропущено было 700 раненых… Словом, на 250 моих – австрийцы потеряли не менее 3 т[ысяч], т. е. 12 человек на одного; такой пропорцией я доволен. Теперь силы наши выровнялись и… я берусь поговорить с моей драгоценной, ненаглядной женушкой.

Четверых офицеров привезли ко мне, и мы напоили их чаем и угостили. Сначала они страшно нервничали, а потом разошлись и разговорились. Оказались все офицеры резерва и разных профессий: один – инженер, другой – судья, третий – чиновник министерства земледелия и четвертый – известный актер. Этот сначала ахал и охал, сентиментальничал и вздыхал, а затем подъел и начал шутить, подражать рижскому говору и т. п. И первое, и второе он проделывал очень искусно; сразу было видно, что пред нами действительно хороший актер. С ними пришла партия пленных в 98 чел[овек], и я приказал осмотреть, нет ли на них разрывных пуль; согласно приказу я должен был бы немедленно таковых расстрелять. Я устроил так, чтобы о результате осмотра мой офицер доложил мне в присутствии австр[ийских] офицеров, чтобы при них же отдать приказ о расстрелянии. Ни у одного не нашлось разрывного патрона, и когда австрийцы меня спросили, о чем докладывал мне офицер, я им объяснил и в конце поздравил их с удачей, что среди их людей «к моему удовольствию» не нашлось ни одного живодера… Нужно было видеть ужас на их лицах, а затем вздох облегчения…

И думал я над этим. Будь это в мирное время и мне надо было бы сотню людей предать смертной казни, сколько дум вызвала бы во мне эта необходимость, а тут, на войне, это только преходящий факт, не более. Сердце делается упорным и стойким, душой руководит одно – чувство долга, выливающееся или в исполнение определенного приказа, или того, что подсказывают знание дела и совесть… все идет к тому концу, который зовется победой, и только об этом и думаешь; на пути же к этому благому концу нет места ни сомнениям, ни каким-либо слезливым чувствам.

Дело за 21–26 февраля будет самым ярким делом в истории моего молодого полка и одним из крупных за текущую компанию.

Разговорившись, офицеры стали нам показывать карточки, которые они несли с собою в бой на груди: у актера – портрет его двухлетней девочки, у инженера – портрет его невесты, снятой вместе с ним. Старая, но всегда трогательная картина, мы ее находим всюду на полях. Об этом сейчас мне некогда говорить.

Получил от Осипа письмо, благодари его; он так картинно описал мне мальчиков и девочку. Могу представить себе моих воинов, садящихся даже за стол с оружием. Я смеялся как сумасшедший и, говоря это офицерам, добавлял, что, вероятно, жена говорит гостям: «Муж мой всегда нарушает благочиние за столом, и я едва ли сумею привить детям приличные манеры… он умудряется портить мой застольный порядок даже с полей сражения». О девочке он пишет страшно забавным тоном, я читал отдельные места офицерам, и мы все очень весело смеялись… особенно над тем местом, где Осип уверенно говорит, что гениальность Ейки он предвидел чуть ли не в момент ее рождения.

Какие молодцы у меня люди, вот тебе маленький пример: командир 7-й роты, слегка заболевший, посылает людям на позицию доски, солому и т. п. Они отказываются от соломы, говоря: «Мы пришли сюда умирать, а не валяться на соломе…», едва ребят уговорили взять в окопы солому. Скоро отъезжает почтарь, и я кончаю письмо. Дай мне твою головку, моя женушка, о которой я не забываю мечтать, как бы ни был силен бой, который я веду, давай малых наших, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

28 февраля 1915 г. [Открытка]

Дорогая женушка!

Получил твое письмо от 14 февраля с подробным описанием ваших семейных неурядиц. Все это страшно меня интересует, хотя и не все ясно. Что Кирилочка выходит ярым лыжником, это очень приятно: будет здоровым и ровным. Папа может себе вывесть не только 75–100, а хотя бы 200 рублей, если сумма не исчерпана; всем будет ясно, что это работа большая. Ты хочешь старикам добавить 20 рублей, мысль прекрасная. У нас сильная зима, с большими вьюгами. Думаем все-таки, что более двух недель она не продолжится. Кроме шинели пришли мне варенья к чаю. Справься, как обстоит дело с моим генеральством и двумя ген[еральскими] лентами.

Обнимаю, целую и благословляю вас. Ваш отец и муж Андрей.

28 февраля 1915 г.

Дорогая женушка,

сегодня получил твою телеграмму по поводу получения мною Влад[имира] III и Золот[ого] оружия. Телеграмма шла неделю, если не более… тут учитать мне трудно.

Вчера выпал у меня день, что пришлось и награждать, и ругаться… Четверым каптенармусам, своевременно подавшим пищу на позицию, приказал выдать по 10 рублей из артельных, а каптенармуса с фельдфебелем одной роты пришлось изругать и обещать сорвать петлицы… Потом дошла очередь до одного прапорщика, который делал себя больным и, обещав через доктора мне пойти на позицию еще 2 дня тому назад, остался в квартире… разговор был короткий. Видела бы ты своего мужа, в каком он был состоянии… […] Кончили мы миром; он дал мне офицерское слово идти чрез час на позицию, я дал ему таковое же не расстреливать… и он действительно пошел. И заметь, это был прапорщик с университетским значком. Это – теневая сторона командирского управления, скрытая от глаз военных историков. Я должен тебя успокоить, что прапорщик этот не русский, а инородец, что-то промежуточное между румыном, армянином и евреем…

Вчера получил твое длинное письмо от 14 февраля № 124 с подробным описанием ваших стычек. Все это, конечно, меня страшно интересует, но не все мне понятно… не волнуйся только ты, моя золотая, у всех мальчишек бывают такие вспышки… подрастут, войдут в разум, и все пройдет. Я думаю, что Генюша просто по ломотству сказал, что он побил Кирилку здорово живешь; да и сам Кирилка потом признался, что он сам заплакал… Внушай Генюше, что в училище он должен за своего брата стоять горой; так все храбрые мальчики делают, особенно сыновья военных; только трусы покидают своих и переходят к чужим.

От Сережи Вилкова письма не получал. Пусть папа, если статья на непредвиденные расходы не исчерпана, выписывает себе хотя бы 200 рублей, если не больше. Все поймут, что составителю отчета и завершителю всего дела работы было немало. […]

Если письмо это дойдет до тебя раньше отъезда Осипа, то кроме шинели, которую жду, пошли с ним варенья. Мой вкус даже и в Екатеринославе знают: офицерам шлют табак, ликеры или коньяк, а мне какая-то доброжелательница прислала банку варенья. Впрочем, наш поставщик мог и придумать таковую, чтобы подсунуть мне подарок, зная мою в этом отношении щепетильность. Письма твои начинаю получать уже на 13-й день… конечно, они задерживаются главным образом на последней части общего пути, а до Львова, вероятно, доходят быстро… Надо прекращать письмо. Отходит поезд и повезет мои строки моей дорогой женушке.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой… ты ничего об них не пишешь.

2 марта 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюрка!

Опять пристают ко мне с Осипом и Сидоренко; на этот раз прислали телефонограмму… Как бы ни пришлось отпустить. Кому-то там очень они нужны. У нас зима, кажется, начинает сдавать; вчера была оттепель, и сразу повернуло на тепло, но кругом еще совершенно бело. Если сегодня успею, то напишу еще и закрытку. Пишу, как видишь, на венгерской… попалась под руку. Высылай Осипа так, чтобы он к Пасхе приехал. Почтаря нет уже три дня, а потому нет от тебя и писем. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

2 марта 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Наше серьезное положение кончилось отбросом противника. Канитель продолжалась 8 дней. Как теперь выясняется, противник был (во всех отношениях) втрое больше нас. Считаю это дело полка блестящим, но боюсь, что не так посмотрят старшие… Во всяком случае, я свое дело сделаю, опишу все подробно и правдиво: дело будет говорить за себя. К сожалению, на войне, где люди ходят вокруг смерти и где решаются великие вопросы бытия или небытия стран, людские страсти не умирают, они горят еще большим пламенем и в великое дело борьбы вносят свое тлетворное и принижающее влияние. Это грустно, но увы, это написано не в газетах, а чувствуется во многих углах и закоулках боевой обстановки… Почтаря все нет, а с ним нет от тебя писем. Я уже привык к их периодическому течению, и мне без них скучно. Высылай Осипа так, чтобы он к Пасхе приехал к нам… Если можно, фотографии вышли вперед. У нас начинается, кажется, весна, а с нею неизбежная слякоть.

Что хуже – она или зима со стужей, я уже, право, и не знаю. Еичка, вышивающая рядом с тобою, сама прелесть… вот бы ее снять. Попробуй.

Сейчас идет поезд, осталось пять минут.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

5 марта 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Через 10 минут отходит поезд. У нас вновь зима, хотя чувствуется кругом теплота. Карты от тебя получил и написал об этом два раза. Галя принесет, кажется, нам потомство, это говорит Сидоренко. Начинаем давать меньше овса и тихонько наезжаем. Сейчас у меня сравнительно тихо, но дел много… Сегодня сяду за большое к тебе письмо!

У кого ты навела справки о моем Геор[гиевском] оружии; теперь эта награда утверждена Государем, но какого числа, по газетам не могу составить себе картины. Наша 8-дневная оборона кончилась блестяще; враг наш потерял до 4 т[ысяч]… Пока похоронили его больше 700 трупов; работа продолжается. Из-под снега обнаруживаются новые его жертвы.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

5 марта 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Наконец, у меня находится минутка поговорить с тобою. Сначала наш 8-дневный бой заставлял голову работать и не давал минуты покоя, а после него отчет, писанье и ответы. Затем следовали пополнения людьми, вызывавшие опрос претензий, распределения и выравнивания по ротам и т. п. Прежде всего повторю, что карты я от тебя получил, написал об этом тебе три раза и просил благодарить своих товарищей по Главному управлению Ген. штаба за добрые услуги. Бинокли ожидаю по почте часть и другую с Осипом. Больше биноклей пока не покупай, а так, как сделала, это хорошо. Если я дам по 2 бинокля на роту (у меня их 15), то это будет вполне хорошо. Тем более что у меня есть еще в ротах бинокли, да недавно взяли в плен 6 австрийских… вместе с людьми.

Послезавтра отсюда в Петроград выезжает мой бывший адъютант, моя недавняя правая рука, а теперь командир роты. Он едет лечиться от геморроя и плохого сердца. Похлопочи об нем изо всех сил. Побудь в Главном штабе у друзей и выхлопочи ему в Военном госпитале место. Он, конечно, человек не богатый, и это надо учитывать. Хорошо, если его будет оперировать профессор; это потому что сама по себе операция геморроя дело небольшое, но если при этом плохое сердце, то дело усложняется, и операция становится тонкой. Помню, мое сердце также выслушивали и выстукивали. Он (Роман Карлович Островский, поляк по происхождению, но женат на русской) о моей жизни расскажет тебе все самым подробным образом, так как первые 4 месяца мы с ним рядом работали, ели и пили. Ну, словом, он был адъютант, и этим все сказано. Он человек очень и очень умный, политичный, остроумный собеседник. Ну, да ты все это сама увидишь. Приласкай его, устрой, чтобы он был от тебя как командирши в восторге.

Я как-то тебе написал хотя и очень короткое, но очень и очень кислое письмо. Теперь я вспоминаю все это с улыбкой… Дело в том, что в день победы моего полка, когда я свободно вздохнул и был в восторге от его успехов, я узнал и несколько иной взгляд на весь этот эпизод. Все это было сложной сетью интриг, слухов или иных пониманий дела. Твоему мужу, конечно, это было не по шерсти, и он сильно задергался, а так как в это время уезжал почтальон, то он пред своей женушкой и разлился в слезливых ляментациях… все, мол, под луной так печально, и люди – исчадия ада. Теперь все это миновало, выяснилось, и я могу говорить обо всем этом только с улыбкой. На мое настроение отчасти повлияла и моя затяжка с Георгием. Уже была одна Дума, мой офицер, представленный мною за то же дело (шт[абс]-кап[итан] Мельников), уже получил Георгия, а я всё нет… Всё из-за этих наград, никак не могли узнать приказов, а без них Штаб почему-то все не хотел давать ход делу. Теперь я жду новой Думы, а когда еще она будет!

Прервал свое писанье, чтобы поговорить с одним из моих офицеров. Я ему предлагаю принять роту, а он от нее отклоняется… Причина мне и ему ясна, но мы оба делаем вид, что ее не знаем, и вступили в длинный ряд переговоров… В результате он расшаркался и ответил мне сухо-официальным языком, что он мое приказанье выполнит… Конечно, я мог бы не терять бы с ним времени и приказать, но мне хотелось настроить его на нужный мне лад… Не знаю, достиг ли или нет, но говорили мы много и горячо.

Вообще, работа командира полка наиболее трудна с его черного входа, о котором никто не говорит и которым пренебрегают военные историки, а она играет большую роль в благополучном ходе полкового корабля, несет с собою удачи, несет с собою поражения. Нужны и строгость, и гибкость, и изворотливость, и хитрость, чтобы дирижировать тем, что зовется суммой человеческих страстей, слабостей, настроений, фантазий, больных опасений и т. п. Командиры полков заболевают нервно не от страха пред смертью и пулями, а от непрерывного напряжения по управлению людьми, по направлению этой сложной машины к благому исходу. Одни из нас (как один из моих товарищей по Академии) думают, что всего можно достичь одной строгостью или судом, и что же? Все их офицеры уплыли из полка по тем или другим причинам, которых сам Соломон не предусмотрит, больше по нервному расстройству. Другой думает взять одной простотой и лаской, и хотя орудие оказывается все же лучше строгости, но, не будучи универсальным, и оно не дает хороших плодов…

6 марта 1915 г. Начинаются выпрашивания об отпусках или лечении, появляется сонм жен, в воздухе попахивает республикой… совсем становится неладно. На деле выходит, что надо отыскать какой-то сложный modus, в котором, как в фокусе, сойдутся всякие административные и педагогические воздействия. Вчера вечером от тебя пришли три ящика с биноклями, а сейчас производится их вскрытие. Слышу голос одного из вскрывающих: «А вот цейсовский!»; вынимаются торжественно мои калоши. Это хорошо, что ты их прислала; подходит весна, а те калоши, что у меня, дали трещину, а это, по опыту в Каменце знаю, дело не очень прочное. Сейчас распределяем бинокли по ротам, и будем жители.

Я уже тебе писал, еще повторю: наведи в Главном штабе справку, как обстоит дело с моим генеральством и с двумя моими генеральскими наградами. На днях я получил справку, что о чине пошло представление еще в октябре, о первой ленте еще в январе и о второй в конце февраля или начале марта. Не то что я хочу быть генералом (если уж хочешь, по правде, мне очень будет приятно, как мою крошечную и молодую жену будут величать «Ваше Превосходительство», а если Ейке напишут официально, то извольте тоже «В[аш]е Прев[осходительст]во Евгения Андр[еевна]» и т. д… соблазнительно), а раз это все пошло уже в ход, невольно думаешь, почему же оно где-то застряло. А затем, получить две ленты в мирное время – это взять из кармана несколько сот рублей. С производством я обхожу несколько сот, или, по крайней мере, сотню людей… и другое.

Завтра уезжает Ром[ан] Карлович, и я с ним напишу тебе еще письмо. Давай себя и наших малых, я вас всех крепко обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой и знакомых.

10 марта 1915 г. [Открытка]

Дорогая женка!

Опять пришлось 3 дня засуетиться, и не было времени тебе писать. Была работа, взяли 1 офицера, 250 н[ижних] чинов пленных, 1 пулемет. Пленные все подходят. Сейчас у нас прекрасная погода, пахнет весною, хотя кругом еще снег. Повторю, что карты (раньше) и бинокли (на днях) я получил, пока биноклей не покупай… за услугу все мы тебе крайне благодарны. Получил ваши карточки (каток, комната и Ейка); Генюра у тебя одет прелестно, Кирилочка – скромно (подравняй), Ейка – блестяще. Смотрю на вас беспрерывно, в три лупы. Присылай новые карточки. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

10 марта 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Опять была возня с нашим недругом. Позавчера пришлось помогать соседям, а вчера он пошел и на нас. Так как его было не втрое или четверо больше, а только разве вдвое, то музыка продолжалась недолго. В эту ночь, когда зашла луна и стало темно, полк перешел левым флангом в контратаку, обошел противника правый фланг и тыл и сбросил с позиции. Нами за эти два дня взято в плен 1 офицер и до 250 ниж[них] чинов, захвачен 1 пулемет. С этим пулеметом произошла комедия. Моя рота, отбившая этот пулемет, пошла дальше в преследование, а у «гевермашины» (это знают и наши солдаты) оставила одного солдата. На этого-то одинокого защитника набросились разведчики соседнего полка, отбили машину и понесли к себе. Заварилась каша. Скоро всё, конечно, открылось. Мы донесли, что взяли пулемет и с ним 42 пленных, а они могли донести только о «голом» пулемете, что и вызвало сомнение… пулеметы в одиночестве не берутся, а непременно с пулеметчиками и прикрытием… В результате пулемет будет к нам водворен.

Вчера получили новость о взятии Перемышля, сообщили на позицию, и люди кричали «ура»… Хотели тем или иным путем уведомить об этом австрийцев, но пленные сегодня сказали нам, что об этом у них уже знают от мала до велика и что когда с наших позиций они услышали раскаты «ура», они поняли сейчас же, о чем говорят эти могучие и торжествующие звуки. Эти дни – 21 февраля – 10 марта – стоили мне немало потерь в людях и офицерах; успокаивает меня только то, что сделано огромное дело и враг понес вдесятеро.

Сейчас твой муж вставал, так как услышал, что ведут австр[ийского] офицера и надо будет его принимать. Я был в теплой (вязаной) рубашке навыпуск, а теперь надел присланную тобой гимнастерку (или рубашку, как хочешь). Интересно будет мне с ним поговорить, как-то он будет касаться вопроса о Перемышле. Это вопрос рокового порядка, а для них вопрос, конечно, тяжкий… я помню, что мы все пережили с падением Порт-Артура. Как-то в Самборе, когда мы его взяли, я в магазине разговорился с двумя жидами, и они мне сказали, что все наши успехи (дело было в начале сентября)… ловлю себя на другой мысли, которая течет параллельно с излагаемой: как бы мне хотелось сейчас схватить в объятия мою маленькую женку, душить ее до тех пор, пока она вытерпит, и целовать без счета ее мордочку… так разговорился я с жидами, и они мне в один голос говорили: «Да, вы сделали много и успехи ваши несомненны, но все это пустяки: вся ваша армия разобьется о наш Перемышль… Вы знаете, что это за крепость?» Я не знал. Тогда они начали городить мне общий и очень сильный вздор (как настоящие купцы) о силе своей крепости, «ключ ко всей Галиции», и заключили повторением мысли, что мы погубим сотни и сотни тысяч людей, а Перемышля не возьмем… Каково было их удивление, когда я высказал им, что не всегда о крепости разбивают лбы (вольному воля), а бывают и другие способы: забивают и разрушают огнем, морят голодом и т. п. Во всяком случае, мысль этих торгашей была интересна как отражение дум средних людей страны.

Сейчас уезжает почтарь и не позволяет мне поболтать еще с моей маленькой деткой. В соседней комнате сидит австр[ийский] офицер (венгерец), и мои офицеры (все еле-еле говорящие немцы) стараются с ним настроить беседу… Офицер пришел с промокшими ногами, все это с него снято и сушится, а он сидит в валенках одного их моих офицеров… он в таком восторге от этого ножного маскарада, что непрестанно посматривает на свою новую обувь. Вокруг него сидят мои офицеры и наперерыв пичкают, засматривая ему в рот (ест ли, мол), а снаружи пленных обступили солдаты и тоже оделяют, чем Бог послал… Картина обычная, как я тебе писал…

Давай малых… получил ваши карточки и нахожу, что Генюша, как конькобежец, одет изящно и интересно (особенно эта белая опушечка в связи с белой шапочкой)… Только Кириленок у тебя слишком прост… давай малых, себя, я вас расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

12 марта 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Стоят у нас тихие дни (сравнительно, конечно), и я привожу в порядок запущенные бумажные дела и, в первую очередь, конечно, награды. Со вчерашним письмом получил еще две карточки; когда читаешь твои письма и смотришь на карточки, ваша жизнь рисуется выпукло, как живая. Генюша шикарно снимается, это его прямо профессия. Как он красиво стоит на катке в своем изящном костюме: постав ног, головы, спокойно спущенные руки, спортсменское выражение мордочки – все это так напоминает изящество его отца! Он как будто даже в плечах стал немного шире и вообще плотнее. Ты на катке выглядываешь молодцом – смеешься и имеешь здоровое лицо. Кириленок и на той, и на другой карточке поражает меня своими грустными глазками: или это станет их обычным отпечатком, или он снимается в грустях, или он просто не совсем здоров… В твоем письме от 26 февраля ты подробно рисуешь наш выводок, особенно налегая на дочь… В каком же смысле она у нас будет знаменитостью? Уж не вторая ли Преображенская? Следи, мать, за тем, чтобы фразы «знаменитость», или «красавица», или «умница» поменьше долетали до детей, они должны быть скромны, а если выйдет из них что крупное и родине полезное, мы с тобой будем смотреть на это как на подарок Бога. Я помню, как покойница мать останавливала меня всегда, как только я поднимал вопрос о своей «гениальности»: «Если из тебя и выйдет гениальный, то разве свистун». Будучи студентом, я уже ловил ее на ее обычном педагогическом приеме, мать улыбалась, но знала, что делала. У тебя дети как-то сразу все замузицировали, это очень хорошо, но только чтобы они не переборщили: слишком уж они, мать, малы у нас, и обильная музыка может сказаться на нервах. Конечно, тебе там виднее: раз едят и спят хорошо, ссорятся или плачут не каждую секунду, то значит, все обстоит благополучно.

Сидоренко и Ефанова отбирают у меня окончательно. Получена телеграмма об «откомандировании немедленно». Ответил, что Сидоренко сейчас же отсылаю, а Ефанова – по выздоровлении. Ничего не поделаешь, раз они так взялись, надо уступать, так как по существу дела с момента утверждения меня командиром полка держать казаков у себя я не имею права. Генерала Павлова, вероятно, уже нет, а новый меня не знает, да и по какой причине он разрешит командиру пех[отного] полка задерживать у себя казаков… он и сам на это не имеет права. Есть у меня причины и другого порядка: делать тут у меня им решительно нечего; три месяца они живут с лошадьми в двух верстах от меня (возле меня нет помещения для лошадей), а что они там по целым дням делают, я и не знаю; самому мне смотреть трудно, а им, как моим людям, не смеет никто и слова сказать… при таких условиях простому человеку можно вконец и на всю жизнь испортиться. Даже офицеры-то их баловали. Они у меня так награждены, что им и в полку плохо не будет.

Сейчас у нас стоят весенние прекрасные дни, тихо и прохладно. Вся прелесть горного климата сказывается в эти дни. Половинная луна добавляет свою дань общей красоте. Я хожу, заложив руки в карманы своей шинели, любуюсь на горы, с которых нервно сбегает снег, и несусь мыслями к той комнате, где на подоконнике лежат солдаты, а возле окна сидит мое гнездо, выводок с маткой, и мне нужны некоторые усилия, чтобы успокоить свое солдатское сердце и сказать ему: «Погоди, не волнуйся и не бейся, тебе еще надо быть холодным, суровым и даже жестоким, пока враг не добит и величие твоей родины не обеспечено…» Но кто-то другой мне говорит: «Не бойся, сердце – сложный аппарат, в нем уживаются суровость и жестокость воина рядом с теплыми и тихими порывами к своему родному уголку»; и я слушаю этот голос, и мысли мои летят ко всем, в комнатку, где на подоконнике лежат солдаты, и мне хочется вас прижать, обнять и расцеловать…

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

12 марта 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Стоит у нас прелестная погода, горный воздух – сама прелесть, снег быстро сбегает. У нас сравнительно тихо, и я потонул в бумагу… Это такой зверь, который не покидает нас и тут. Получил вчера (с письмом от 26 февр[аля]) еще две карточки и любуюсь вами. Особенно удачно выходит Генюша, а на катке хорошо вышла и ты с Кирилочкой. Завтра отсылаю Сидоренко, а по приезде сюда и Осипа… его я удержал пока под предлогом болезни. Не знаю, получим ли мы пасхальные подарки, как это было с рождественскими. Обстановка несколько иная. А солдатишек побаловать не лишнее – заслужили. Что папа с мамой ничего мне не пишут? Как их здоровье?

Обнимаю, целую и благословляю вас.

Ваш отец и муж Андрей.

14 марта 1915 г.

Дорогая Женюша!

Пишу с головной болью. Вчера взял ванну, а ночью все-таки приходилось выходить к телефонам (проходить надо по двору), и, вероятно, немного прихватило. Вчера отослал Сидоренко, оба всплакнули, а товарищи его (Шпонька, Кара-Георгий) и совсем были расстроены; ездили провожать его за несколько верст. Хотя Сидоренко и был, конечно, не без грехов, но жизнь бок о бок в течение нескольких месяцев, а главное, под огнем, создает привычку и даже слепоту к порокам. Привязался Сидоренко ко мне сильно, и уезжать ему было очень тяжко.

Это письмо или повезет тебе Горнштейн (который едет сегодня-завтра в Петроград), или я дам его почтарю, еще не решил; вероятно, последнему, так как Горнштейн сначала заедет в Екатеринослав, а потом уже в Петроград, и письмо по почте дойдет скорее. Письмо по поводу Платова тебя заволновало, и ты стала даже задаваться вопросом, отчего я стал писать чаще. Это напоминает мне генерала Гуславского, который, благодаря своей трусости, всякое поведение противника обращал к нам не в пользу или в опасность. Начинает враг стрелять, и он, крестясь и что-то шепча, начинает бросать фразы: «Стреляет, уж стреляет… да еще какой огонь!». А если противник замолчит, то он крестится еще сильнее (старается украдкой), начинает нервно ходить, сплевывая в сторону, и мы слышим такие фразы: «Перестал стрелять, совсем перестал… пошел, значит в атаку…»

Это было для нас постоянным праздником и неизменным поводом для шуток и подвохов. В нервах и боязни генерал ничего не замечал, что и составляло пикантность наших шуток. Даже генералу Павлову приходилось иногда нас останавливать, чтобы поддержать репутацию генерала. Так и ты, моя детка, не пишет тебе муж долго, ты начинаешь волноваться: отчего это не пишет, не случилось ли что; начинает муж писать часто, опять волнение: «Отчего это он так зачастил, что-то его беспокоит…» Сейчас я не остановлюсь над этим вопросом, так как решил послать с почтарем, а он скоро едет… Как ни странно, но одной из причин было суеверие… Ты, моя маленькая, одна можешь связать редкое писание с суеверием, одна, которая меня знаешь насквозь. Забавно, что война отозвалась на мне главным образом с этого бока: «три свечки, соль, с правой ноги» и т. п. Все это теперь блюдется мною с большей аккуратностью, чем когда-либо раньше; даже палочка, которую я имею с Городка, и с которой я провел все наиболее опасные бои, и она получила в моих глазах какое-то особое значение. А и палочка-то форменная дрянь: простая, изогнутая… плюнуть, да сломать! […]

Жду Осипа завтра или послезавтра. Каких-то он мне привезет карточек? Твоя, детка, мысль, посылать их систематично, прямо гениальна. Попробуй, напр[имер], снять их в ванне во время купания!

Остается одна страстная неделя, а там и Пасха… Получат ли мои солдатишки что-либо к ней? Вероятно, Роман Карлович уже к вам приехал, и идут разговоры. Голова за писанием как будто стала легче, так что едва ли буду что-либо принимать.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой и знакомых.

15 марта 1915 г. [Открытка]

Дорогая женушка!

Это письмо Горнштейн бросит в ящик, а другое (от сегодня же) передаст тебе лично по прибытии в Петроград. Он тебе порасскажет про наше житье-бытье, хотя мне и трудно было поговорить с ним из-за постоянных хлопот. Осипа до сих пор еще нет, хотя ты хотела его выслать 9-го во вторник. Не задерживается ли он где со своими посылками? С Горнштейном я пересылаю свою шубу, папаху и еще что-то, что весною мне не будет нужно. С Осипом жду карточки, которые меня страшно интересуют. Что-то теперь говорят по поводу падения Перемышля! Воображаю, как заговорят газеты!

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

15 марта 1915 г.

Дорогая Женюша!

Это письмо тебе подаст Горнштейн. Его приходится вновь командировать за велосипедами в Екатеринослав и телефонным имуществом в Петроград. Ему я дал на руки 400 рублей, а 800 приказал переслать тебе почтой… передай их Горнштейну, когда он приедет или заплати сама в магазины, где он произведет нужные покупки.

Вчера писал тебе с головной болью, к концу письма она как будто прошла, и я решил сходить в церковь, но назад еле дошел… пришел, упал и валялся от боли. Доктор дал какие-то гадости, и через час я был здоров. Так сильно у меня давно не болела голова, припадок был вроде того, при каком ты прикладываешь мне горячую воду. Характерно, что здесь на войне голова у меня болит сравнительно редко (кажется, вчера был третий или четвертый случай), и я это объясняю тем, что организм постоянно поднят; все функции проходят оживленно, а часто просто не замечаешь головную боль, она и проходит сама собою.

Горнштейн тебе порасскажет про наше житье-бытье последние дни. Он пытался ко мне иногда подходить, чтобы набраться впечатлений для передачи тебе, но мне все как-то был недосуг (а вчера, напр[имер], болела голова), т. е. недосуг внутренний; наружно я гулял по рельсам, но башка в это время работала вовсю, и отвлекаться посторонним разговором я никак не мог. Полк – вещь сложная, особенно при тех понятиях, которые я ношу в своем сердце. Другие командиры, когда идет бой, считают себя освобожденными от всяких других обязанностей: их люди не моются в бане, не говеют, перестают писать домой письма, занашивают белье, вшивеют… словом, ведут бой, да и шабаш. Я же настаиваю и настойчиво требую от ротных командиров, чтобы нравственная и бытовая жизнь людей по возможности шла своим чередом, как бы горяч и продолжителен ни был бой. Приходится бороться и нажимать на командиров, а особенно ломать голову самому, каким путем оборону позиции сочетать, например, с говением или баней… подчас это очень трудно, особенно, если с часу на час ждешь вражеского нажима. А тут вопросы мыла, сапог, штанов, смазки для сапог, мяса, оружейного и инженерного имущества и т. д. и т. д., вопросы, которые как метель вьются перед глазами командира и мутят его бедную голову. Я пробовал поначалу давать только общие директивы, но не тут-то было. Для убитых забывают вырыть могилу, в бане нет пару, и из котлов исчерпана вода, в ротах нет починки сапог (в некоторых, конечно), на позицию не все подаются ротные кухни, между ротными командирами возникают распри, особенно с командиром нестроевой роты… и приходится волей-неволей бродить, подобно старой ключнице, по углам, досматривать и подругиваться.

Как это ни смешно, но супругу твоему приходится даже регулировать вопрос о выдаче господам офицерам вина из Офицерского собрания…

И все это среди непрерывного боя (или, по крайней мере, в постоянном соприкосновении с противником)… увы, человек остается человеком… Больше того: на войне хороший и нравственно красивый человек становится еще лучше, но зато средний или плохой человек ниспадает до степени возмутительной дряни. На днях ко мне явился унтер-офицер, который где-то блуждал вне полка… похождения его были сомнительны, но мне разбираться было некогда: я послал его в самую строгую роту и велел устроить за ним надзор. И что же? Эта свинья при первом же случае сбежал к австрийцам и еще сманил с собою двух или трех молодых солдат, прибывших в полк за два дня пред этим. Моему русскому сердцу было страшно больно за этого проходимца, и я целый день не мог прийти в себя. Я слышал про такие случаи, но не думал, что это совершается с таким цинизмом. Много видишь (напр[имер], в Свод[ной] мне пришлось) такого, о чем воен[ные] историки не только не будут говорить, а не будут даже и знать.

С Горнштейном я посылаю зимние вещи, а для молодых вояк патронташи (кратное двух) и один нож… лучше взять тебе его на кухню, иначе выйдет из-за него война… Скажи, что и тебе нужно что-нибудь получить с войны.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

18 марта 1915 г.

Дорогая Женюрка!

К нашим боевым заботам прибавилась новая и, кажется, пущая… по крайней мере, мы гораздо более озабочены ею, чем противником и его всяческими огнями. Галя, как я тебе писал, беременна, и забот нам с этим прибавилось без конца. Ведется, прежде всего, самое полное наблюдение за ее поведением (это новый мне доклад); после адъютанта или доктора я выслушиваю конюха, и он с полной обстоятельностью мне излагает о том, что живот Гали подрос на столько-то (номер подпруги), молочное хозяйство прогрессирует так-то, Галя стала спокойнее, в галоп не бросается, канавки берет не рысью, а шажком… даже к чему-то прислушивается. Далее подходит к нам Кара-Георгий, и мы начинаем воен[ным] советом обсуждать режим: систематическое движение, овса меньше, отдельное помещение, больше соломы под ноги, хорошее сено и побольше… Но как мы ни обстоятельны в наших обсуждениях, тревога нас не покидает… что-то выйдет и как? К нашему триумвирату присоединяются другие (ком[анди]р нестр[оевой] роты, фельдфебель)… боюсь, скоро будет озабочен весь полк, и мне, хранителю и блюстителю его нервов, придется заняться и с этого бока…

К моему полку на днях прибавлен отряд санитарных собак. Отряд блуждал уже много, но везде его как-то не удалось применить. Мне прислали его по тому соображению, что полк мой находится в непрерывных боях и притом – не позиционного характера, а с постоянными контратаками. И удивительно, пришел отряд, стало и у меня тихо: маленькие стычки продолжаются, есть и жертвы, но тут же легко подбираемые своими средствами. Задача собак – отыскивать раненых в лесистых и пересеченных местах. Если ранен человек легко, то собака, подошедши к нему, подставляет ему мешочек с перевязочными материалами, чтобы раненый мог сделать себе перевязку, а сама бежит к проводнику и ведет его вместе с санитарами к больному; если человек ранен сильно, то собака, постояв несколько секунд, бросается назад к проводнику и ведет… Сегодня, гуляя, я видел их, выведенных на прогулку. Обычная полицейская собака. Начальник их мне подробно описывал, с такими деталями, в которых я сильно сомневаюсь. Тут фигурировали и злые, и добрые, и нервные, и спокойные (допускаю), и способные, и тупые, и собаки-художницы, и собаки без художественных дарований (сомневаюсь) и т. п. Характерно, что, нашедши раненого, собака приходит в восторг, ласкается к нему, толкает его мордой, некоторые начинают лизать его языком… довольна она, конечно, потому, что исполнила свой долг… Красивая черта, которой хорошо бы призанять и некоторым из двуногих.

Гуляя, я нет-нет да вспомню, как моя женка обеспокоилась, что я часто стал писать. Но ты представь себе, детка, когда я пытаюсь сам в этом разобраться, то нахожу, что причин к тому много, и всех их прямо не перечтешь. 1) Привычка к войне; 2) лучшее распределение времени (командир полка – хозяин); 3) несколько успокоенное суеверие, что расширяет мои темы (как ты видишь, я еще и теперь не пишу о раненых и убитых, о будущих перспективах и т. п.); 4) другие причины, о которых еще не буду говорить (тоже из области суеверия). Или, например, такая. По некоторым соображениям я живу вместе с офицерами; адъютант, начальник связи и начальник пулеметной команды уже всегда со мною, да еще прибавляются 1–2 офицера из строя. Другие командиры считают нужным жить одиноко (кажется, для поднятия престижа). Но, живя вместе, я часто оказываюсь один: или это делается невольно – кончили обедать и, смотришь, один за другим офицеры исчезают, а твой муженек один как перст, или я сам, не желая стеснять офицеров, или удаляя себя ввиду начавшегося разговора, ухожу от них… Результат тот, что мне приходится быть одному (помимо того, когда я работаю)… Что мне делать? Я беру бумагу и начинаю болтать со своей маленькой женкой.

Еще причина: я сообщаю тебе факты, а ты можешь их использовать или делясь, или в кругу знакомых, или даже опубликовывая кое-что в газете, как ты это и сделала в одном случае. Гораздо правильнее, если общество будет черпать свой материал и создавать свои впечатления от нас, т. е. из первоисточника, людей проникнутых долгом и полной верой в конечную победу и величие нашей родины, но и не ослепленных туманом самообольщения или густорозовым колоритом, чем от газетных работников, у которых не разберешь, где кончаются факты и начинается фантазия, где начинается чувство патриота и кончается потребность рыночной рекламы из-за куска хлеба… Словом, моя наседка, причин много.

Осипа все еще нет, и я в недоумении, где он может быть. Вчера, с получением твоего письма, выслал во Львов ему помощника… Чем ты там занята была целый месяц? У нас новый начальник дивизии, и приходится присматриваться к его пониманиям… хотя на войне это проходит иначе.

Давай малышей и себя самую (или самое?), я вас крепко обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Как отчет по приграничным делам? Возможно, что из Екатеринослава тебе кое-что будет выслано.

22 марта 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Христос Воскресе. Целую и приветствую вас всех. Осипа еще нет, застрял во Львове. Ожидаю его завтра или послезавтра. Пасху провели мирно, хотя не так уютно, как Рождество. Погода у нас сейчас чудная; думаем, что начинается уже настоящая весна. Писем от тебя нет. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

22 марта 1915 г.

Христос Воскресе, моя золотая женушка;

этот же привет я повторяю нашим птенцам, папе с мамой и знакомым. Сейчас у нас божественный день. Я помолился Богу, выспался и болтаю с тобой, моей ненаглядной подругой. Перо скверное, поезд отходит чрез полчаса… все это заставляет меня сократить разговор.

Осипа все еще нет, он застрял во Львове, а мне оттуда прислал лишь ящик со съестным, чем мы и разговелись в связи с другими посылками для офицеров. Пасха протекает не так уютно, как Рождество. Идут бои, все на позициях, дороги заняты другими вещами… люди поэтому не могли пока разговеться как следует. Около 12 часов я перехватил вагон, из которого вынута масса куличей, яиц и пр., моментально все это рассортировано и направляется к людям… Завтра уже начнет к нам прибывать благодать, мы будем заполнены, и все исправится. В результате мои ребята разговеются часов на 12–14 позднее; дело и небольшое, но я много поволновался… думал, что долго ничего не получим. Обидно: немецкий праздник (Рождество) прошел блестяще, а русский – не задается. Я ходил и внутренне много ругался. Интендантство обещало нам выслать всего, но не выполнило обещания; наши грузы до нас не могут пробиться, а купить где-либо в окрестности ничего нельзя… ломали-ломали мы голову, да и сели на мель…теперь, повторяю, дело налаживается, а с завтра и далее у нас будет изобилие.

От тебя писем нет: предшествующая почта принесла три открытки, а последняя – ни одной строчки… Сегодня же сяду за большое письмо, если только мне дадут очнуться. Думаю, что Осип приедет не сегодня-завтра. Вчера я послал тебе телеграмму, но когда ты ее получишь? Сидоренко нет уже более недели, но вестей от него нет. Как-то у вас прошла Пасха? Я мою опишу тебе обстоятельно. Давай малых, себя, я вас крепко обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

23 марта 1915 г.

Христос Воскресе, моя ненаглядная и золотая женушка!

Я уже христосовался с тобой три раза (один раз в телеграмме) и делаю это еще раз: надежнее будет.

Осипа все нет, ящик со съестным от него получил, но самого еще нет; досадно, что он не переслал мне и твои письма с карточками, которых мне так недостает в светлый день праздника. Третий день стоит у нас божественная погода, ночью держится небольшой морозец, а днем – солнце; тишина и приветливый горный пейзаж с небольшими клочьями снега во впадинах; даже появились откуда-то птицы, которых раньше в Карпатах как будто и не было. На север тянутся гуси, и иногда в снежную метель, что выходит необычно: ничего не видно, но слышна более частая и тревожная перекличка.

Эти дни было много работы, и твой муж гулял меньше, а вместе с этим меньше мечтал о своей крошечной женке. Из Екатеринослава от полковых дам получаю с выздоровевшими офицерами или в письмах не одни только поклоны: М-me Лаптева (жена батал[ьонного] ком[анди]ра) прислала мне пасху, какое-то печенье и две бутылки наливки (!!), а сегодня письмо, в котором она очень возвышенно поздравляет меня и симферопольцев с праздником. Это та самая дама, которая одобрительно высказалась о твоем письме. Но эти две бутылки! Они показывают всю тонкость офицерской ориентировки. На всяческие расспросы я мог только ответить, что могу выпить рюмку наливки, да и то слабой; а вот две целых бутылки, которые мои молодые товарищи очень одобрили и незамедлительно опорожнили.

От ш[табс]-капитана Островского имею сведения, что он задержан во Львове, где над ним и будет произведена операция. Письмо, данное ему для тебя, он тебе уже переслал. По выздоровлении Роман Карлович все же думает проехать в Петроград, чтобы полечить свое сердце, закончив во Львове операции с нескромной частью своего тела. Теперь уже должен к тебе приехать Горнштейн, а затем я, может быть, пошлю тебе Пономаренку. У нас в кухне приютился мальчик 15 лет, Михаил, круглый сирота, и я думаю выслать его в Петроград… хочешь, оставишь его у нас, а нет – куда-нибудь пристроишь. Телеграфируй мне, если это тебя не устраивает, тогда я отдам его какому-либо из офицеров или пристрою при полку. Мальчик славный, красивый и, кажется, не глупый… от дела не отказывается.

Пасху мы встретили скромно. Всё как-то не задалось из-за этих непрерывных боев. Так как все на позиции, то в церковь нас собралось очень немного: я, штаб, несколько артиллеристов, да люди от команд и знаменной полуроты. Как-то вышло, что свечей не оказалось (они прибыли через 2 часа) и церковь украсили, как могли. Крестьян было много, с торжественными свечами (6 или 7) стояли местные жители, а посреди них 2 артиллериста… тут есть такой обычай. Последние, с анненскими лентами чрез плечо, были очень горды своей ролью, а крестьяне и уж совсем в восторге… солдаты, мол, нас не чураются, а кое-что делают так, как и у нас. Я на эти мелочи смотрю сквозь пальцы, и процесс «слияния церквей» у нас протекает незаметно… да и процесса как-то никакого нет: молимся Богу вместе, да и шабаш. Этих «свечников» я сам и расставлял для пущего оттенения (солдат посередине друг против друга), и когда одного из стариков хотели поставить на другое место, он уперся самым крепким образом и кивал на меня головой: меня сам командир, мол, поставил, и значит тут мне и стоять.

Я приказал звонить в колокола (они были где-то спрятаны и почему-то было запрещено их применять), и у нас начался живой перезвон (среди ниж[них] чинов нашелся умелый звонарь)… жители были вне себя от радости, так как церковного звона они не слыхали более 8 месяцев. Поздравлял я офицеров и ребят по телефонам… на 6 станций. Получил трогательные поздравления. В окопах или халупах (в двух местах) были устроены молебствия с пением. На вершине нашей главной позиции был организован большой хор, который в полночь торжественно и могуче запел «Христос Воскресе». Подумали ли австрийцы, что мы идем в атаку, или захотели по врожденной им мелочной подлости сорвать наш религиозный порыв, не знаю, но только они открыли живую стрельбу из ружий и даже орудий. Люди закончили свою молитву, а затем невольно стали хохотать, так забавна была эта нервная и нелепая стрельба наугад. Из присланных мне и офицерам куличей и пасох я велел отослать почти все на позиции… послали штук 7 больших куличей; конечно, каждому досталось по кусочку вроде просфоры, но я и имел в виду обряд, а не кормление, так как все посланное было освящено.

Больше я ничего не мог сделать: наш груз не прошел, интендантство ограничилось только обещанием (какое-то канцелярское, не военное учреждение, не имеющее никакой нравственной связи с войсками), а купить в окрестностях – зрящее дело… К 12 часам дня подошел первый вагон; он предназначался для других, но я выпросил его для полка и тотчас же отправил на позиции; получено было свыше 600 куличей (больших и малых), более полутора т[ысяч] яиц, сало и т. п. Я облегченно вздохнул; хотя ребята тем самым должны были разговеться на 12–14 часов позднее, но это уже с полгоря; во всяком случае ребята получили по хорошему шматку кулича и по половине яичка. Сегодня мы получили еще посылку, а потом они пойдут… А интендантство действительно ужасное учреждение; будь это военные чиновники, я и слов не терял бы, но это офицеры и при том нередко получающие ордена с мечами… (кажется, на это теперь обращено внимание).

Я веду несколько дней бой против тройного противника, все поглощены этим, и вдруг интендантство просит, чтобы ему была доставлена сложная справка о лошадях, ремнях, штыках, подсумках и т. п. и т. п. Направили они бумагу начальнику хоз. части, тот ко мне с рапортом; я послал интендантов ко всем чертям и просил их «не мешать моим ротным командирам вести великое дело боя». Не знаю, чем все это кончилось, но меня и ротн[ых] командиров оставили в покое. Единственно, в чем они подвинулись вперед, это в том отношении, что не воруют так, как в Японскую кампанию, а душа их, понимание дела и чувств, и нужд военных, осталось прежнее… сухое, канцелярское, малодушно формальное.

Ну, довольно. Хотел поговорить о других вещах, да надо заняться делом. До нас доходят слухи о попытке Австрии мириться с нами… Может быть, опять начнутся разграничительные работы; думаю, что меня не забудут. Приехал офицер из высокого штаба и наговорил нам кучу сплетней… мы карпатские дикари (ты нас называла орлами) и таращили глаза, и хохотали… находят же люди время. Мою золотую женушку и малюську троицу крепко обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

26 марта 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Вчера прибыл Осип, сегодня он раскладывается, все стоит вверх дном, а одновременно же у меня на фронте идет большая перепалка… и я прямо растериваюсь, заниматься ли мне войною или отдаваться впечатлениям, принесенным мне Осипом. Сегодня с ним успел немного поговорить, много смеялся, и все, конечно, приводило меня в страшное оживление. Он, каналья, не мог ответить мне на некоторые вопросы, например, хорошо ли катается Генюша на коньках. Об нем он говорит в хорошем тоне, о Кирилке – небрежнее, об Ейке – с восторгом. Твои брелоки (яички) я раздал офицерам со словами: «Командирша с нами христосуется». Это очень удачная мысль. Карточки получил, и на одной из них ты выглядываешь совершенно хорошо.

С подарками для детей поступлю, как пишешь. О посылаемых в Россию буду думать, сейчас нет минуты свободной. Сейчас идет поезд, и я спешу написать тебе хоть что-нибудь. Вероятно, ни сегодня, так завтра тронемся вперед; буду говорить об этом, как ты просишь.

Крепко обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Сейчас адъютант носится с брелоками… много говору и оживления. Батюшка очень доволен пеленами и благодарит за изящную и сердечную работу. Не над ней ли ты сидела месяц? Андрей.

4 апреля 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюрка!

Сегодня я получил почту и много писем – от Авчинникова, Артюкова (и он меня вспомнил), от Романа Карловича и т. п., но от тебя ни строчки… Не знаю, такая ли линия или у тебя нет времени. Мы стоим на том же месте шестой день. Все время говорим о жеребенке, который, по-видимому, сама прелесть. Как мы его назовем? 1 апреля выслал тебе 400 рублей, о получении упомяни. Получил письмо от Сидоренки; его, кажется, приняли очень хорошо и хотят сделать его каптенармусом штаба дивизии; тон письма бодрый, хотя обо мне, видимо, скучает. Осипа пока еще подержу. Сидоренко обещает мне написать еще в скорости.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

4 апреля 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Остаемся все на том же месте. Противник с утра до вечера увеселяет нас артиллерийским огнем. Погода второй день прекрасная, снег держится только на вершинах, начинает кое-где подсыхать.

С Кара-Георгием и Осипом только и разговоры, что про жеребенка: мышиный, длинноногий, прыгал с момента рождения, чем очень волновал мать… К[ара]-Георгий не утерпел и вчера съездил посмотреть на гениальное создание… и тоже в восторге. Нового он ничего мне не сказал, но дорисовал лишь детали уютной и милой конюшенной картины. Заметь где-либо, что родился молодец в час ночи с первого на второе апреля. Я рад, что он хоть одним часом выскочил из первого апреля, иначе получился бы из него какой-нибудь обманщик. Теперь надо придумать ему какое-либо название, и ты об этом обстоятельно посоветуйся с мальчиками и Ейкой… что-либо, намекающее на походы, вроде Боевой, Отчаянный и т. п.

Дня два тому назад приказал переслать тебе 400 руб[лей]; пиши о получении. А также не забудь уведомить, получены ли деньги за пересланные бинокли; хозяйственная часть получила этот наряд две недели тому назад. Это мне интересно и для проверки своевременности исполнения моих приказов… контролировать из-за непрерывных боев хозяйственные операции трудно.

Живя в той деревне, которую неделю тому назад занимали австрийцы, делаешь очень интересные наблюдения: видишь воочию, где они ставили артиллерию, как они кормились, как лечили тех раненых, которые выведены были из строя нашими пулями и т. п. Картины их быта рисуются очень жестокими; было, конечно, и не без положительных сторон: жителям они давали отбросы от мяса, заботились о санитарии деревень, но… это и все. Но в общем враг наш сух, жесток и распутен. На балконе, где я часто теперь гуляю, стоят пять больших бочонков (ведер 20 каждый), когда-то наполненных вином и ромом, а теперь пустых: это остатки офицерского ежедневного пиршества. Но мне говорят, что это далеко не все, много их разбросано, много увезено. И курьезно, мадьяры бросили массой свое снаряжение, оставили три орудия, провиант, но хмельное или постарались увезть, или выпустили содержимое бочек в землю.

Жизнь их офицеров поражает пустотой, безудержным бахвальством, постоянным выпячиванием наружу животных инстинктов. С нами теперь ежедневно обедают дети священника, в доме которого мы живем; он арестован, жена – в доме умалишенных. Старшему брату 25 лет, сестре 15–16, другому брату 11–12 и маленькой сестре 9 лет. Они предоставили, как это сделали и с нами, австрийским офицерам три комнаты и остались сами в маленькой одной. И вот в этот «остатный» уголок приходили г. офицеры (больше мадьяры), курили (знаешь милый австрийский табак), пили, а некоторые раздевались и ложились спать… и все это пред девушкой, которая, забившись в угол, сидела, не смыкая глаз всю ночь. Но все же оставался защитник в лице старшего брата. Гулякам (а вероятно, и распутникам) показалось его пребывание излишним; его уличают в шпионстве и отправляют под арест в соседнюю деревню (не более двух верст от этой). Продержали три недели и выпустили. Что было за эти недели в уголке, история умалчивает, но, прибывши сюда, мы застали Алесю (Александру) – старшую сестру – до изнеможения бледной, с синими кругами под глазами, вздрагивающей и краснеющей при слове «мадьяр» или «офицер». Младшая тоже была бледна, но у нее была инфлюэнца. Теперь обе девочки подкормились, отдохнули, стали разговорчивее, а младшая начала уже дурачиться с моими офицерами.

От прежней нашей долгой стоянки мы продвинулись не более 12 вер[ст], а с письмами стало гораздо труднее… вот уже пять дней, как я не имею от тебя весточки; последняя была от 22 марта, т. е. две недели тому назад. Девятый месяц войны на исходе, и у нас складывается прочная мысль, что с Австрией мы имеем дело на исходе. Интересно, что за этот период офицеры переменились, как в калейдоскопе. Некоторые уже ранены по два раза, некоторые уже отбыли то или иное лечение (чаще нервами и ревматизмом)… выбудут одни, на смену им идут другие – отдохнувшие или поправившиеся бойцы.

Вчера Осип прихворнул, сегодня ему лучше; кажется, с животом у него плоховато.

Мне рассказывали новые образчики русского великодушия; детали разные, а дух все тот же… сама прелесть, этот русский человек!

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

11 апреля 1915 г.

Дорогая моя женушка,

от тебя последнее письмо было от 22 марта и с тех пор – вот уже три недели – нет писем. Начинаю волноваться. Выставил на стол ваши карточки и любуюсь ими, стараясь заменить отсутствующие строки.

У нас полная весна, уже четвертый день тихо и солнечно. Стоим на том же месте. Трескотня – артиллер[ийская], ружейная и пулеметная – круглый день, особенно эффектно она вспыхивает ночью. Наш нервный враг, боясь наших ночных атак, поднимает невероятную стрельбу, бросая в небо одновременно снопы светящихся бомб… это дает неописуемую иллюминацию при ураганном оркестре выстрелов. Из здешних разговоров: солдат следит за действиями нашей артиллерии и вдруг кричит: «Артиллерия бьет хорошо, попала в самый окоп сейчас, выбросило вверх высоко не то голову, не то сапог»… и он продолжает наблюдать. Пленный передает свои впечатления о действиях нашей артиллерии: «Попало в халупу вашим снарядом и ранило трех офицеров: отбило головы, перебило руки… должно, померли…» И так на каждом шагу: разговоры вертятся вокруг смерти, но ведутся таким наивным и деловым языком, что нельзя удержаться от смеха.

Наш жеребенок растет и выкидывает невероятные артикулы; мать часто выводят на площадку, часто снимают с нее даже недоуздок, и она спокойно стоит на месте, а тот бесится: «Займет манеж», – по выражению Кара-Георгия, – и начнет кружиться, то задом бьет, то головой мотает… если далеко отбежит, то мать приближается к нему легкой рысцой… картина удивительная. Набегавшись вволю и намаявшись, озорник или подходит к походному буфету (у Гали богатый запас молока), чтобы подкрепить ослабшие силы, или ложится возле матери и отдыхает, дыша всем запасом легких. Среди наших суровых боевых дней он является со своими выкрутасами приятным развлечением и разнообразием… говорим мы об нем при первой возможности.

Осипа я пока удерживаю у себя, под предлогом болезни, хотя он и в действительности раза два прихворнул. Все ходит со мною на позиции и по окопам; тащит в мешочке яблоки, шоколад, хлеб и кормит меня на остановках. Сегодня одеваю его в защитную рубашку, так как он, одетый в черное, слишком заметен.

Сейчас передали по телефону, что в соседнюю деревню прибыл Цапко (старший почтарь), и я отдал приказ бежать сюда рысью. Жду от моей детки писем, не меньше трех, а то и больше.

Санитарные собачки начали работу: позавчера нашли трех раненых, вчера двух. Нашли они их в такой густой чаще леса, что иначе без собак найти их было бы нельзя, и они погибли бы или от голоду, или от истощения сил… Я страшно рад этому успеху, так как собаки даны на испытание мне, и я могу теперь высказаться в их пользу, что с большим удовольствием и сделаю.

Пока берусь за работу, а прочитав твои письма, буду продолжать писать…

12-й час. Письма получены: от тебя пять (последнее от 1 апр[еля]), от М-selle, какая – не разобрал, вероятно, Петроградская, от Сидоренки, Яковлева, Лены Цезаревской (целуй ее), пристава из Городка… Когда я им напишу, а особенно, когда я могу за кого-либо из них похлопотать, это я уже и сказать не могу. Твои письма перенесли меня в мое гнездо и охватили его и крепкими, и нежными тисками. Я прав, не разрешая своим офицерам звать сюда своих жен; это ослабляет и нежит душу. После твоих писем я ходил час на дворе и думал, и мечтал, и был так далек от суровой обстановки боя. Скажи Кириленку, что я очень его благодарю за интересное письмо, хотя бы написанное через года… лучше поздно, чем никогда. Его положение какое-то срединное и грустное: для танцев он велик и конфузится, для музыки мал, и приходится ему быть наблюдателем… Бедный мой Кириленок! Не получая писем, я уже начал фантазировать на тему, что кто-то из вас заболел или что-то случилось иное, не менее скверное.

Относительно биноклей и доставки вещей ты теперь спокойна, о приезде Осипа я тебе телеграфировал. Какую-либо накидку или непромокаемое пальто ты мне пришли непременно, так как моя накидка уже стара, да к тому же я ее что-то слишком давно не вижу. Все остальное у меня есть, сапог теперь вволю. Штаны, присланные тобой, пришлись как нельзя более кстати. Я говорил своим офицерам, что жена христосуется с ними яйцами, брелоками и… штанами. Яковлеву ты напиши в Ташкент и от меня передай привет… я едва ли удосужусь черкнуть, так как все время сильно занят. Сидоренке пишу в дивизию, он тебе будет сообщать об ней новости. Сегодня узнал, что 8-го Государь был в Н. Самборе, а оттуда поехал в Перемышль, как это мило со стороны Государя – доехать почти до позиций.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

12 апреля 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Где-то бродит мой Пономаренко, и я выпросил бумагу у офицера, чтобы написать тебе. Я сильно загорел, так как эти дни приходилось ходить по окопам и давать нужные указания; дни стоят солнечные, тихие и становишься мало-помалу форменным негром. Идешь по окопам, а в 600–800 шагах от них лежат окопы нашего врага. Иду, конечно, с полной осторожностью, нагибаясь за бруствер или пробираясь лесом, и все же каждый раз слышу голос сопровождающих меня офицеров: «Г-н полковник, сюда, г-н полковник, больше пригнитесь, г-н полковник, там открыто» и т. п.

На другой день получил еще три твоих письма и теперь рассматриваю ваши карточки… Ейка очень жива, и потому все выходит с какой-либо гримасой. По фотографии вижу, что ты сшила себе очень красивое платье, особенно хороша опушка возле шеи. Ты права, поздравления вы принесли почти лично, так как я так живо вас всех представляю… особенно прибавив к очкам огромную лупу. Нас фотографировали довольно часто (за обедом, с русинскими девушками в день Пасхи, среди захваченных нами орудий и т. п.), но все это еще не готово, и мне выслать тебе нечего. У меня есть даже специалист – фотограф, которого я держу на роли полкового фотографа для собрания материалов по истории полка.

В газетах начинают много говорить о мире; нам, заброшенным в трущобы, не совсем ясна обстановка, которая вызывает эти толки, и страшно лишь одно, чтобы вопрос о мире не был решен слишком нервно, уступчиво и сантиментально, а говоря иначе – «исторически». Много жертв уже принесено и много пролито крови, а на таком основании можно и должно строить что-либо прочное и почетное; да и нужно не забывать пословицу «недорубленный лес вырастает». Нет такого безумца, который приветствовал бы войну как таковую, т. е. как сплошное самоистребление, но как дело практическое, обнимающее миллионы интересов и сумму красивого и возвышенного, война может быть желательна и даже необходима.

Сегодня у нас один из ротных командиров (и очень боевой, но, увы, молодожен) бросил фразу, что в газетах он читает только о мире, и видела бы ты, как его взяли в переплет; стали говорить, что жена с ним разведется по чувству оскорбленного патриотизма, что за каждое произнесенное слово «мир» ему жена не напишет письма, а за слово «война» прибавит лишнее, а за слово «война во что бы то ни стало» наполнит лишнее письмо поцелуями.

Эти две недели пришлось прожить при обстановке очень оживленной; сейчас стало немного тихо, а напр[имер], два дня тому назад по небольшому району, где находится церковь и мой дом, противник выпустил 278 снарядов; со мною остался только начальник связи, а остальным – батюшке, докторам, обозам, нестроевым, адъютанту – я разрешил остаться в шести верстах сзади, где бесится мой жеребенок. Осипа все еще держу около себя. Относительно Каменца имей в виду, что тебе могут убавить квартирные, т. е. уменьшить твой доход рублей на 50. Конечно, при тех удобствах, которые ты получишь от сада и простора, это пустяки. А может быть, я и ошибаюсь; поговори с папой. Беру вновь лупу и стараюсь рассмотреть и цыплят, и свою изящную и красивую женушку, у которой профиль был самый правильный во всем институте (по точным измерениям ниткой). Если бы был с вами, где бы я сел? Вы так плотно разместились, ореху упасть негде. Я сел бы у ног моей славной наседки, целовал бы эти ноги и всю ее, а потом по очереди всех цыплят, ставя точку на Генюше.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

15 апреля 1915 г. В лесу.

Дорогая моя Женюрка!

Вчера было два сюрприза; зовет меня к телефону особоуполномоченный Кр[асного] креста нашей армии… Начинаю с ним говорить из моего лесного убежища; оказывается, Г. Г. Лерхе; поговорили по-хорошему (война все нехорошее предает забвению и ровняет, мирит людей, работающих на ее суровом поле); он привез с собою М. В. Родзянко, который хотел к нам ехать на позиции, чтобы приветствовать нас как земляк (полк и он из Екатеринослава), но я отговорил, и М[ихаил] В[ладимирович] довольствовался тем, что набросал свой привет на бумаге и прислал мне, а я по поводу сего отдал особое приказание. Второй сюрприз – появление у меня Горнштейна с письмами, сластями, непромокашкой, шапкой и рассказами. Любовался фигурами спортсменов и слушал описания нашей домашней суеты. По обычаю, Горнштейн в большом восторге от балерины и говорить о ней спокойно не может.

В первый раз из твоего письма узнал, чем задерживается мое производство в генералы. Но не понимаю, почему я должен откомандовать целый год полком, чтобы (на войне и за боевые отличия) получить генерала? Война дает свои нормы. Довгард (если не ошибаюсь в фамилии) [Довгирд] получил генерала из начальников штабов. Полком я командую с 30 октября, т. е. без двух недель полгода; не считают ли там время моего командования с конца декабря, когда я утвержден Государем Императором, т. е. на два месяца меньше. Да и что может мне помешать покомандовать полком в чине генерала? Таких командиров очень много. Ну, да им там виднее. «Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь», или, как говорит моя милая детка, «что ни делается, делается к лучшему»… Папа пишет, что мне нужно потом немного отдохнуть на бригаде, так как по его наблюдению в штабе работают очень нервно и много… опять-таки, как придется. Все это так сложно, и вещи случаются самые неожиданные.

Шинель нашлась, и новой мне не надо; нашлась она в двадцатом сундуке. Присылка тобой непромокаемого пальто пришлась как нельзя более кстати; несколько дней тому назад я писал тебе о ней, а сегодня уже получаю. Сласти едим, наслаждаемся и хвалим качество этого материала в России.

Вчера я переехал в лес, что на полторы версты южнее той деревни, где пробыл около трех недель. Мне саперы построили здесь барак, телефоны со мною, впереди недалеко лежат полукругом предо мною в окопах мои люди, и я чувствую себя лесничим в кругу моей полковой семьи. Лес кругом – старый и молодой, запущенный и значительно использованный, – ветер качает верхушками, нескладно поет карпатский соловей, порою слезливо причитает сова… ее я еще не слыхал, но мне так рассказывают… все это хорошо действует на нервы и охолаживает их издерганный войною строй. Противник поднимает иногда трескотню – из орудий, ружей и пулеметов, но мы привыкли к его нервозу, и я категорически запрещаю моим ребятам грязнить по этому поводу свои винтовки… потрещит, потрещит противник и замолкает. Сейчас ко мне в лес с докладом прибыл начальник хоз[яйственной] части, я с ним кончу и отошлю это письмо.

Завтра Генюшин первый экзамен. Ты особенно не нервничай, поговори с директором («сын ведь человека воюющего») или пусти в ход связи… В крайнем случае можно экзамены и осенью попробовать. Горнштейн почему-то думает, что Генюша экзамен выдержит. Хорошо ли он читает?

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

18 апреля 1915 г. Лесн[ая] сторожка

Дорогая и славная женушка,

сейчас противник поднял артиллерийскую вакханалию: стреляет беспрерывно по фронту моего полка. Труднее всего отгадать мысль и задачу артиллер[ийской] стрельбы, к тому же у австрийцев часто очень бестолковой: что он думает? Атаковать ли и куда? Отступать ли? Боится ли нашего наступления и делает страшное лицо? Бросает он, напр[имер], много по моему правому флангу (и левому моего товарища по академии, тоже командира полка… мы с ним рядом, на «ты», и все у нас идет как по маслу: я знаю, он поддержит меня, а я его тоже не выдам), по левому (тяжелой мортирой), в 100 шагах за моим бараком… последнее по одному выстрелу каждые полчаса… Все это трещит и гудит по лесу, делая громовой концерт.

Позавчера в час ночи меня внезапно посетили уполномоченные г. Москвы, привезли подарки офицерам и солдатам, мне крестик – благословение митрополита. Просидели у меня в лесу час, показал им я фейерверк осветительных бомб австрийских, послушали ружейную трескотню и остались в несказанном восторге. Начали мы с поцелуев, ими же и кончили. Люди старого русского религиозного типа, рубашечные, как когда-то говорилось. Уходить прямо не хотели, особенно один, снабдивший меня подарком и крестом.

Твои перископы розданы в роты… мысль эта прелестна по той проникновенности, которую обнаруживает общество к ротным людям; приказал написать потеплее письмо во 2-е общество. Подарок сохранит в окопах не одну рядовую жизнь.

Шинель мы нашли; написал об этом уже один раз, пишу еще.

Каждый день посещаю окопы то одного, то другого из своих участков. Люди производят прекрасное впечатление: свежи, живы и веселы. Зная мою слабость, устраивают особый спектакль: когда я прихожу на позицию (а о приходе всегда знают по телефону), половина людей лежит на животах и строчит письма «своим»… я настраиваюсь на хороший тон, хвалю, и все проходит очень гладко. Хорошо хоть то, что ловят меня на очень полезной вещи.

Сейчас погода стала теплее, солнце светит полным махом, и в лесу нам живется прекрасно. Подвоз всего нам необходимого удобен, а солдату больше ничего не надо. Спроси любого: «Ну что, как живется?» Почти один ответ: «Да ничего, В[аше Высокоблагоро]дие, все получаем, пишша хорошая…» Об этом у них и первый разговор, когда они начинают его с пленными или соседними нашими частями. «Ну, как у вас насчет пишши, поди плохо?» И в случае утвердительного ответа: «То-то ты и замореный такой», и качанье головами. Словом, поесть наш чудо-богатырь любит и, по выводу ротных командиров, съесть может сколько угодно: такой уж у него благодатный желудок. Это заметно во время подарочных дней: съест все подарки, не забудет и всего того, что ему полагается, а потом спит, и от него аж пар идет… И в этом его сила и выносливость: может далеко и долго тянуть.

Слежу за экзаменами Гени; сегодня третий экзамен, останется еще два. Воображаю, какие у вас нервные дни, хуже наших боев и стрельбы. И как Генюше придется оправдываться или выворачиваться, если что-либо выйдет не так, как ожидалось в домашнем совете! Я думаю, Кедров меня не совсем забыл и моего сына не даст в обиду. Пришлось ли тебе говорить с ним? Зато, когда мальчишка кончит и получит свободу бегать и играть без конца, какое настанет у вас торжество! Догадаешься ли ты мне телеграфировать о результате экзаменов, хотя, к слову сказать, из твоих телеграмм (вероятно, нескольких) я получил только одну… о биноклях.

О жеребенке давно что-то не получаю никаких сведений, ему теперь 18 дней, и он должен быть очень забавен. Я ушел лишь на каких-то полторы версты далее, но связь с жеребенком нарушена очень сильно. У Шпоньки (возница моей двуколки) кобыла тоже привела жеребенка (девочку), три дня тому назад, и сегодня он пришел и хвалится, что его жеребенок лучше…

Еще о чудо-богатыре. Я поставил возле себя кипятильник, емкостью в 30 ведер; у меня под рукой 2 роты и команда разведчиков, скажем, около 400 человек; и как ты думаешь, сколько раз в сутки наливается кипятильник? Четыре раза. Т. е. мои молодцы выпивают 120 ведер чаем, или на каждого приходится около трети ведра. Ну, разве это не богатырские желудок и мочевой пузырь? Сейчас из окна барака вижу, что кипятильник готовится в четвертый раз и около него уже целая толпа… жаждут. А как они себе в котелках готовят щи? Одно объедение. Куда нашим поварам.

Картина с другого входа. Ничего не можем поделать с ребятами, пакостят по всему лесу. Постепенно все-таки приучаем их к японскому способу: каждый ходит с полевой лопатой. Ругали, наказывали, наконец, командир полка сам на виду всех стал ходить с лопаткой (это я делаю медленно, чтобы все заметили… на пути обрублю ветку, обтешу ствол и т. п.) и теперь у нас налаживается. Позавчера слышу голос дневального (ставим специальных дневальных): «Убери, тебе говорю (разные названия)… сам командир с лопатой ходит, а ты тут пакостишь…» Картина, пояснений не требующая.

По вечерам подолгу гуляю лесными тропками и без конца думаю о моей маленькой славненькой женке. Кругом полная поэзия: тишина, заснувший лес, беспокойный враг… и я лечу мыслями к тебе, и тепло мне тогда, и уютно. Давай малых и себя, я вас крепко обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

22 апреля 1915 г. Лес.

Дорогая и славненькая моя женушка!

Сейчас выспался вволю, и захотелось что-то жену свою назвать поласковее. У нас образовался в лесу целый городок. Возле моего барака построено два офицерских, а там далее телефонисты сейчас сколачивают себе дом. Слышу спор и крик, со вставками «само собой разумеется» или «конечно»… Все народ ученый и неуступчивый. Выхожу. На полу топчется человек девять, а доски наколачивает один. «Не выйдет ваше, братцы, дело, – говорю им, – что-то вы все спорите, а делать ничего не делаете». «Ничего, построим, Ваше Выс[окоблагороди]е, – отвечает человек с топором, – я плотник и только на службе заделался телефонистом». И я понял. Строил-то один человек, и строил молча, а остальные присутствовали и спорили… Сегодня был у меня начальник дивизии и, только подойдя вплотную, увидел весь наш поселок, настолько мы хорошо замаскированы: бараки прикрыты зеленью, просветы засажены деревьями. Противник, располагая прекрасными наблюдательными пунктами, никак не может нас открыть; бросает массу снарядов и все или шагов 200–300 вперед, или столько же вправо или влево. У меня собрано сейчас 26 стаканов от его шрапнелей, потом я пришлю тебе несколько штук, а ты из них сделаешь что-либо вроде подсвечников, отдав в никелировку.

Сейчас явился Цапко – старший почтарь, и я получил от Сидоренки 1, 2 официальных и 3 от моей детки (последнее от 13 апреля, т. е. на девятый день… так скоро, кажется, еще не было). Все вы, по-видимому, русланзалюдмилились… сужу по тому, что чрез два дня у Генюши экзамен, а он знай все Людмилу отбивает у Черномора. Это и хорошо. Значит, 1) вы спокойны и 2) у вас есть шансы. А рассчитаться с Сережей – это сущие пустяки: он свой человек. Кланяйся ему и целуй (поручи Гене и Ейке). Про бинокли я тебе уже писал: все они пришлись как нельзя лучше и давно уже розданы. Театральные, напр[имер], совсем хорошая вещь, особенно в лесном бою, где перспектива так же ограничена, как и в театре. От Сидоренко получаю порядочно писем, но сам никак не удосужусь написать ему… по его словам, дивизия направляется на другой фронт; если это так, то Осипа у себя задержу, так как иначе он своих не найдет.

Твой присланный плащ страшно мне нравится: у нас сейчас довольно свежо и я, надев сверх пальто плащ, хожу на наблюдательных пунктах (с одного на другой) и чувствую себя божественно. Я в нем очень интересен, с поднятым капюшоном и биноклем на шее. Так я снят возле своего барака, и когда изготовят, пошлю тебе. Меня интересует, насколько присланный тобою плащ непромокаем; и если это будет фактом, то он действительно роскошь. Среди леса я в нем совершенно незаметен и на фоне зелени похож на лесовика.

В последнем письме ты обещаешь прислать мне перечень наших капиталов… сделай это, милая, а то я потерял всякое об этом представление. А также упомяни, какие у нас остались еще долги (непреложные и условные). Относительно твоего переезда в Каменец я уже высказался. Вопрос, вероятно, в 50 рублях, на какое число ты будешь получать меньше квартирных, а может быть, и это пустяки, если папа по доверенности будет получать в Петрограде. Письма, вероятно, будут доходить одинаково, но зато, если Генюша выдержит экзамен, вы отдохнете летом, как следует… в этом отношении Каменец несравним с Петроградом: в нем в 20 раз меньше гостей и в 20 раз больше зелени и простора…

Позавчера я умудрился взять ванну; натопили сильно мой барак (у нас австрийские печки), принесли деревянную кадушку, налили из кипятильника воды, и начал я мыться. Вымылся хорошо, прямо в постель. […]

В 3 часа просыпаюсь от сильной артиллерийской канонады; противник надумал или демонстрировать наступление, или повести его. Неужто, думаю, мне надо будет вставать? Посылаю справиться, открыт ли ротами огонь; оказывается, нет… Тогда я подождал минут 20–25 и заснул мирным сном. Оказалась демонстрация. Но так уже все мы привыкли, что только в одной 5-й роте был открыт редкий огонь, но и за него ротный командир получил от батальонного небольшой нагоняй. Наша выдержка страшно злит австрийцев: они тратят уйму снарядов и патронов, а мы молчим… и в затишье мы бьем их, вызывая у них трату снарядов и патронов… А попробуют они показать нос из-за проволоки – лучшие стрелки кладут их без промаха… Народ вообще жидкий и зря только канителится.

Гуляю я много и мечтаю о своей маленькой женке без конца, создавая разные сцены, одна другой забавнее и интереснее. Иногда так разойдусь, что забуду про лес, позицию, австрийцев, вообразив себя болтающим наедине с женкой, пока бухнувший поблизости снаряд или, как вчера, вспыхнувшая от такового халупа не возвратят меня к себе, вырвав из теплых объятий женушки. Давай малых и себя, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Геня сегодня, может быть, уже гимназист?

23 апреля 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Почтарь еще ждет письма, и я решил черкнуть тебе открытку. Сейчас у нас прекрасно, тепло и тихо; только что пролетел чужой аэроплан. В плату за бинокли включены и почтовые расходы; ты об этом не беспокойся. Относительно Гени ты, вероятно, знаешь правило, что он должен быть принят вне конкурса как сын отличившегося на войне. Ему останется только нацарапать себе тройки. По ночам у нас холодно, и мы сильно бы мерзли, если бы не набрали австрийских жел[езных] печек. Ребята выпивают теперь пять (вместо четырех) кубов кипятильника, что выходит почти по полведра на брата. Наша артиллерия сейчас ловко обстреляла окопы противника, и он очень не в духе. Обнимаю, целую и благословляю вас. Ваш отец и муж Андрей.

28 апреля 1915 г.

Дорогая моя Женюрочка!

За сутолокой и заботами давно тебе не писал и боюсь, что ты начнешь тревожиться. Приходится по целым дням бывать на позициях или драться, или на них устраиваться, и в результате забросил всякую казенную бумагу… да что казенную: своей маленькой женке перестал писать. Перестал читать газеты и не знаю, что на белом свете делается.

Сегодня надеюсь увидеть своего жеребенка, которому пока еще нет никакого названия. Мне бы думалось назвать его Соколиком – по деревне, в которой он родился; это звучит красиво и пробуждает немало военных воспоминаний. Вчера Галя немного что-то прихромнула, но сегодня ей уже лучше; ломали мы голову, отчего бы это могло быть, хотели расковывать, но потом решили, заметив маленькую опухлость на колене, что это обидел матушку сынок – он все прыгает, дерется, не разбирая ни родственных, ни других отношений.

Погода у нас хорошая, жители пашут землю; правда, в воздухе свежо еще, но это особенность горных климатов, высокие районы которых долго сохраняют снега. Удивительный народ горцы; зимой не видно было ни лошадей, ни коров, ни овец; я думал, что все у них обобрали, а теперь с показавшейся травой появилась и живность всяческая… Это можно объяснить только тем, что русины, как и таджики, как, вероятно, вообще горцы, до крайности скрытны и экономны: имеют они вид бедный, жалкий, жалуются на горести и лишения, а говорят, у каждого из них имеют[ся] деньги, а теперь, оказывается, сохранился и скот. Сказывается ли это влияние войны или промелькнуло много фактов, расхолаживающих к этому народу или более невзрачно его рисующих, но замечается к нему несколько иное отношение. Офицеры говорят, что того и гляди со словами «слава Иисусу» он и горло перережет. Эти слова – его приветствие, на что надо отвечать «слава вовеки». Также довольно распространенная про них кличка: «славаисусики».

Сейчас бросил писать и выбегал посмотреть жеребенка; божественный, совсем ручной, темный, с сероватым оттенком. Передирий (конюх) показал все свои с ним фокусы: заставил дать «ножку», подковал, потом уложил спать и заставил поваляться… картина удивительная. А когда он сел на Галю и пустил ее хорошей рысью, нужно было видеть, каким интересным галопом помчался вслед сынок. Нас так много собралось смотреть, что я, из боязни, что сглазят, сократил смотрины.

Что теперь делается у вас? Как экзамены? Как твои думы с переездом? Последнее твое письмо было от 13-го, а теперь 28, т. е. нет более двух недель… разница не Бог весть какая, но я уже привык получать на 10–11-й день, а то и раньше, и затянутые 4–5 дней начинают щипать за сердце. Прерываю письмо, надо садиться за бумаги, их целый ворох. Вспомни, что ты чувствовала вчера, 27 апреля, день понедельник; я был в порядочной переделке. А теперь давай твои мордочку и славные глазки, я нацелуюсь вволю, прижму мою женушку к груди и наговорю ей много хорошего и ласкового, а затем малых наших (может быть, уже гимназиста), я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму. А.

3 мая 1915 г.

Дорогая моя женушка!

В лесу в железнодорожной будке ловлю свободную минуточку, чтобы черкнуть два-три слова моей неоцененной, красивой, роскошной, добросердечной, домоседалечной и т. д. и т. д. женушке. Вчера наш почтарь нашел нас, и я получил много твоих писем. Последнее от 20-го; из них я вижу, что Генюша по Закону Б[ожьему] выдержал, а по другим держал. Каковы результаты, не знаете, но, по-видимому, не плохо; сужу по вашему бодрому тону. Забываю сказать: теперь у нас такая канитель, что писать не только некогда, а главное – нельзя: спать приходится под небесным покрывалом, на привале или ночлеге; это ты, моя славная, имей в виду и не тревожься, если не будешь получать письма столь регулярно, как прежде. Погода у нас роскошь, а с нею все рисуется как-то иначе… в такую погоду и воевать лучше. Все отрывают от писанья, то вопрос один, то другой. Наша артиллерия трещит вовсю, и выстрелы в лесу звучат удесятеренным образом.

Не знаю, как-то ты решила вопрос с Каменцом; пиши о своем решении заранее, так как телеграммы я не получу вовремя; твою телеграмму о моем генеральстве я получил только сегодня, т. е. месяца через полтора. Я и сам начинаю склоняться к тому, чтобы вам ехать в Каменец; все вы там отдохнете, особенно дети, а между ними особенно Генюша. Вопрос о Румынии довольно отдаленный, да и выехать вам из Каменца будет не так трудно; будьте только легкими, как птицы. Только напиши заранее, чтобы я знал и начал вовремя тебе писать. Все отрывают к телефону и нарушают мой ход мыслей. Да, не забудь обдумать вопросы о твоем жалованье и квартирных; можешь ли ты поручить получку папе, а если нет, то как переведешь эту операцию на Каменец. Осип пока остается у меня, теперь мне отпускать его опасно: может сбиться с пути и ни попадет на дивизию, ни найдет меня обратно. Плохое, женушка, выходит мое письмо: трудно одновременно и вести бой, и писать своей славной детке. Надеюсь, что скоро мы обретем прежние удобства, и тогда я напишу женушке обстоятельное и шикарное (по теплоте) письмо. Чем болен Федоров и почему он живет в Петрограде? Давай свою мордашку, самое себя и малых, я вас всех крепко расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму.

[Открытка без даты отправления, на штампе Петрограда стоит 10 мая 1915 г. ]

Дорогая Женюша!

Посылаю тебе пятьсот (500) руб. Что-то я получил лишнее, я сам не знаю. Здесь, будучи занят иными делами, денежных совсем не замечаешь, помнишь лишь, когда подносят для подписи массы ведомостей. Погода у нас прекрасная, и чувствуется поэтому хорошо. Вероятно, Генюша уже экзамен выдержал, и вы все этим очень горды.

Целую, обнимаю и благословляю вас.

Ваш отец и муж Андрей.

6 мая 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Сейчас небольшое затишье, и я хочу поговорить с тобою. Осип также пишет, и, вероятно, о более насущном, чем я; он мне уже говорил, что будет писать о моих разорванных штанах и о необходимости выслать мне такие же новые. У нас полная весна и очень тепло; одна благодать, особенно при той лесной обстановке, в которой я обретаюсь. Соловьев – масса, и они, канальи, любят петь тогда, когда начинается ночная канонада ружейная и артиллерийская, и тогда получается нечто неописуемое: среди треска и грохота всяческих выстрелов, множимых эхом леса, слышно заливанье десятка соловьев, которые надрываются изо всех сил и стараются перекричать сладкими звуками звуки роковые.

Мне, милая, пришла в голову такая мысль: я был нач[альником] штаба дивизии, теперь командир полка; это две разные точки зрения для операций на войне. Но мне хотелось бы посмотреть на нее с пункта более высокого. Не можешь ли ты найти в Петрограде М-me Алексееву (она, вероятно, там) и чрез нее похлопотать за меня пред ее супругом Михаилом Васильевичем. Дело в том, что рано или поздно мне должны дать генерала, а значит, разлучить с полком и дать какую-либо другую должность; было бы прекрасно, если бы новая ступень привела меня в такой пункт, из которого я мог бы осветить и объяснить многие вопросы, с теперешних углов зрения мне темные и неясные. Война полна загадок, и нам, которые живут и мыслят в ее сферах, хочется возможно глубже проникнуть в ее тайники, как духовные, так и материальные. И странно, каждая война идет со своими законами и правилами, ломает то, что было как будто бы и прочно установлено ее предшественницей, создает новое полотно истин. Я часто по целым часам ломаю голову над целой суммой вопросов и свое бессилие их решить объясняю недостаточно удобной перспективой моего положения… слишком у меня в моей работе мало стратегии и все заполнено сплошной тактикой.

Попалось, женушка, скверное перо, и вместе с тем тяжелым материалом, который я излагаю, оно дает груз очень тяжкий. Я думаю, – возвращаясь к моей теме, – тебе устроить чрез М-me Алексееву будет возможно, при одном условии, что это письмо застанет тебя в Петрограде.

Страшно меня интригует, как прошли экзамены Генюши, выдержал или нет, а в случае утвердительном – как выдержал, сколько сделал ошибок в диктовке, какую решал задачу и т. п. Напиши мне об этом подробно, и я, читая твои строки, отвлекусь от этой боевой суеты. Последнее твое письмо было от 20 апреля, т. е. я должен получить не сегодня, то завтра 3–4 твоих письма; раз экзамены кончились и с тебя сброшена эта нервозная обуза, ты вновь мне напишешь о наших малых с тою подробностью, которой я так избалован. Жеребенка давно не видел; он очень хорош, но что-то все не задается с его животом: постоянное расстройство. Конюхи дают разные объяснения, налегая особенно на то, что у Гали или слишком много молока, или таковое по одной секретной причине плохое. Конюхи решили устранить эту причину, на что я поневоле смотрю сквозь пальцы. Мы, как я тебе писал, надумывали назвать сына Гали Соколиком, по его месторождению, но вами предлагаемый вариант мне более нравится, и я ожидаю сейчас Осипа, чтобы окончательно решить и установить имя.

Сейчас выскакивал, чтобы посмотреть на пролетающий германский аэроплан… плывет так высоко, что ружьем и не достанешь, а орудием не попадешь. Вчера австрийцы пробовали пристреляться к нашим двум аэропланам, но конечно, всё впустую.

Пришел Осип, и я ему сказал, что жеребенка будем звать Ужок, и чтобы он это название передал конюхам для сведения и исполнения, как это у нас повторяется на каждом шагу.

Я давно не читал газет и плохо себе рисую, что делается на белом свете; вероятно, Италия и по сие время пылает уличными манифестациями и бьет стекла у неприятных для нее народов, Румыния говорит о решительном моменте для заявления о своих национальных интересах, а Болгария… что делает эта милая страна, я уже и предположить не умею. Все это тянется, тянется, как плохо рассосанная тянучка, и нет конца и краю этой международной эквилибристике. Нам здесь, живущим под огнем, и смешной, и слишком уж холодно расчетливой кажется эта длительная комедия.

Пиши, моя милая и славная женушка, о твоем решении или нерешении ехать в Каменец, страшно боюсь, что наши письма будут расходиться и я начну их получать через месяц. Давай свою мордашку, я ее крепко расцелую, а затем отрывай от «занятий» малых и давай их мне с тобою, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму.

8 мая 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Вчера у меня выпал печальный день, у меня накопилось три горя: 1) накануне я забыл поздравить женушку со днем рождения, 2) узнал о ранении и пленении Л. Г. Корнилова и 3) о провале Генюши. 6-го я написал тебе большое письмо и отослал почтаря, а вечером, увидя цифру 6 на календаре, вспомнил все: и далекий день 30 лет тому назад, когда моя женушка увидела свет Божий, и обстановку, при которой это совершилось и о чем мне не один раз говорили папа и мама, и кусок общей нашей с тобой жизни, составляющей у тебя целую добрую треть, и целую вереницу других вещей, которые причудливо спутались со днем 6 мая. Садись ко мне теперь, женушка, на колени, я буду тебя ласкать и расскажу тебе многое и пестрое, что поднимается во мне при мысли о дне твоего рождения; это будет похоже на сказку или сон, где смешное перепутается с грустным, и больное с мечтательным… Что бы было, если бы ты не родилась на свет, если бы я вырвался на войну до 12 ноября, если бы мы порвали с тобой за длинный период между обручением и венчанием… Наши дороги не шли к одной точке схода определенным прямым направлением, а изгибались, расходились так далеко, что казалось, что им и не сойтись, пока, наконец, они не перекрестились… Получилось уже теперь три отпрыска: молодой музыкант, пока не выдержавший экзамен, многообещающий скульптор и, несомненно, будущая звезда балета… Что из них будет в действительности, и какой итог подведут они нашим с тобой усилиям, пониманиям жизни и увлечениям?

Что Генюша провалился, – печально, но лишь в том одном смысле, что мальчик должен будет работать и лето. Хотя даже и это имеет свою хорошую сторону: пусть он заранее привыкает к систематической работе, без которой он едва ли проживет (разве если будет учителем). Все-таки ты объясни ему по сему случаю, как важно работать упорно, чтобы не переживать таких тяжелых и обидных минут, какие он пережил, бедный мальчик. Если у него самолюбие вроде моего, то он должен был сильно страдать.

Я начинаю все подумывать о высоком штабе, и по этому поводу уже писал тебе, не найдешь ли ты в Петрограде M-me Алексееву и не попробуешь ли через нее пристроить меня к Михаилу Васильевичу. Я уже посмотрел на войну с углов зрения нач[альни]ка штаба дивизии и командира полка и вижу, как многие стороны ее для меня остаются темными и запутанными, особенно вопросы высокого порядка: стратегические, духовные и т. п. При моей натуре, которая так любит войти в рассмотрение именно этих вопросов, такая неясность бьет по нервам и делает мое мышление сиротливым и запуганным. Было бы крайне печально побыть на великой войне и пред многими ее явлениями стоять в полном… недоумении. Я не хочу увлечься манией осуждения или критикантства, я хочу создать себе такую обстановку, чтобы понять, расценить, а в неизбежных случаях извинить поставленные мотивы или принятые решения. И все это, я надеюсь, будет мною достигнуто, если я стану на иной точке зрения или наблюдения, т. е. в каком-либо высоком штабе…

Возвращаюсь к Генюше. В Каменце ты постарайся решить вопрос житейским образом, т. е. помимо систематической подготовки Генюши, обговори дело с директором, батюшкой или с кем там еще нужно, чтобы избежать фиаско во всяком случае. Ты знаешь, что Генюша должен быть принят вне конкурса как сын отличившегося на войне.

Наконец, относительно Л[авра] Г[еоргиевича] – я был очень огорчен, узнав об его пленении. Я его близко знал и хорошо понял; в нем не было чего-либо выдающегося, но его трудолюбие, ясность военной мысли и принципиальная (не чиновничья) исполнительность всегда меня сильно подкупали. Чувствительны в нем были военный темперамент и ненасытимое честолюбие… оно-то его, по моему мнению, и довело до ранения и затем пленения. Мне жаль Л[авра] Г[еоргиевича] и как моего друга, и как военного, целой головой выше многих и многих. Его жена может быть в Петрограде, найди ее, если это так. Последнее твое письмо было от 2 мая, т. е. теперь я получаю твои письма на 5–6-й день… нет худа без добра. О решении ехать в Каменец пиши мне определенно.

А теперь давай себя и малых, я вас расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

10 мая 1915 г.

Дорогая и золотая моя женушка

(так длинно никогда не выходило),

вчера я, организовав около 5 часов последнюю атаку, ждал у телефона ее результата, лежа на соломе в землянке. Скоро мне донесли об ее полном успехе, о чем я сейчас же сообщил начальнику дивизии. Отдав распоряжение о расположении полка на ночлег, я собирался домой (в штаб полка), как мне подали твое письмо. Это было божественно: радость от блестяще завершенного дела и радость получить от женушки письмо. А дело было блестящее, пожалуй, что лучше прежних. Полк рядом штыковых атак выбил противника из сети сложных окопов, прогнал его и занял его позиции. Но это было мало. 1) Это был успех дивизии после долгого общего затишья, и 2) план общей атаки принадлежал мне. Полк взял: 4 пулемета, пленными 11 офицеров и 652 н[ижних] чинов, прожектор, телефоны, массы всяческих бомб, около тысячи ружей, до 100 т[ысяч] патронов и т. п. Мой полк выдержал на плечах главную ношу и взял более других. Ты поймешь, женушка, мое бодрое настроение, несмотря на то что предшествующую ночь я спал не более двух часов и затем с 4 часов утра вел бой. Сегодня прошел окопы и благодарил людей: довольны, смеются. С офицерами удачно, ранен, да и то легко, один, хотя, правда, из орлов. Пленные офицеры с восторгом говорят, как он, идя вперед и подняв высоко шашку, вел людей в атаку на пулеметы… а это, моя детка, не фунт изюму. Три пулемета вчера взяты были атакой в момент их трещания; в одном случае все пулеметчики были переколоты штыками, людей нельзя было остановить. С людьми менее удачно, потерял я много: 56 убитыми и 164 ранеными, потери, еще мною с полком не испытанные. Мною, потому что у других потери бывают иные. Среди пленных офицеров один был прапорщик, лет 20. Он скоро успокоился, стал пить чай и, хотя конфузливо, но стал смеяться. Я сказал офицерам: «Не знаю, как он, а мать его рада будет пленению». Из разговоров выяснилось, что он один у матери-вдовы и, посылая его на войну, она с горя заболела. Она думала, по словам сына, что более его не увидит, «так много потерь кругом». Я смотрел, как ребенок пил чай, и думал о его матери, которая где-то далеко с трепетом в сердце болит душой о своем единственном сыне. Я снял с него обещание, что он сейчас же напишет своей матери, и он мне обещал.

А вот тебе о русском сердце. Идет оживленная перестрелка, но вдруг со стороны врага показываются три фигуры, бегущие к нам и махающие платком. В один миг пыл кончается, раздается крик «перестань стрелять»… забыв вражду, боятся убить тех, которые уже не воюют. Попробуйте это на любом из фронтов, прикончат за милую душу.

Кончился бой, издалека видны две фигуры: одна русская и другая – хромающая – австрийская. Подходят к речке. Австрийская лезет на спину к русской, и в таком порядке переправляются через речку, а затем шествуют опять рядом. Подходят, и история выясняется. Раненый австриец в лесу сдался русскому и при его помощи пошел к нам. Чрез речку победитель решил понести его на своей спине: «У меня, мол, сапоги, и не пройдут, а у него, бедного, штиблеты, ноги себе промочит…» Ну, что ты с ними поделаешь. Найди в мире еще такое, может быть, и глупое, но великое сердце. Я уже на них и рукой махнул. Хлеб сейчас весь раздадут. «А сам чем, дурак, кормиться будешь?» Жмется. «Да как-нибудь обойдусь, он, поди, давно не ел…» Ну, порассуждай тут с ним. Ты все насчет детей пишешь. Мы их всех порастеряли. При тех маршах и боях, которые пришлось делать, пришлось этот вопрос совести оставить. Я уже тебе как-то писал об этом.

Сегодня приехал Р. К. Островский, оказывается, его в Петроград для операции не пустили. Вообще, всё ему как-то не удалось, но возвратился он очень поправившимся и посвежевшим.

Как-то на днях мимо меня проехал каз[ачий] разъезд 2-й каз[ачей] сводной дивизии, страшно обрадовался я, да и они. Поговорили. Дивизия где-то недалеко. Привык я к своему полку, а все же пахнуло чем-то родным.

Ходишь ли ты, моя золотая, на воздухе и загорела ли? Я как негр. Какой Лиде ты дала 700 рублей? Давай себя и выводок, я вас крепко обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму.

14 мая 1915 г.

Дорогой мой Женюрок!

Уезжает почтарь, и я в лесу пишу тебе несколько строк. У нас стоит божественная теплынь, и я хожу в одной легкой рубашке. Лесу у нас много, разных видов и пород, и я наслаждаюсь их ласковой тенью. Не знаю, какие у вас сейчас сведения, а у нас Италия объявила войну Австрии, а сегодня будто бы то же самое сделала Румыния. Словом, загорелось на всех углах Европы, и чем это все кончится – теперь уже и предвидеть нельзя. Сейчас у меня несколько свободнее, и я больше могу помечтать о моей женушке; обстановка помогает: леса, соловьи, теплота и цветы. Я начинаю вдумываться в ее письма, и мне чудится на фоне их, где-то в глубине, некоторое чувство усталости. Конечно, думалось иначе, но я думаю, думалось напрасно; нельзя было и подумать, чтобы наши враги, поставившие все на карту, не предусматривали бы затяжку войны и не старались бы бороться и при этой конъюнктуре. Исход-то их ожидает один, но протянуть агонию они могут, да как крупные страны и должны. Приехал Р. К. Островский (он не мог попасть в Петроград), и я его спросил об настрое нии; он как умный человек ответил интересно: «В конце победим мы, а не они, вера в армию полная, но на этом этапе есть смущающие [нрзб. ]: Мясоедов, Либава, отход с Карпат; все понимают, что это частности, но затягивание кампании как результат их – вот что тревожит…» Я думаю, что так и есть. В твоих письмах, детка, я чувствую отзвук такого же настроения. Может быть, я ошибаюсь? Пиши мне определенно, когда ты направишься в Каменец, чтобы мне не писать тебе зря в Петроград… Теперь мне нередко приходится ездить на велосипеде, и я делаю это совершенно легко, т. е. сердце мое, вероятно, вернулось в норму. Подсчет твой получил; надежно ли деньги лежат (8 тысяч) в отделении и какой ты получаешь процент? Давай цыплят, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

19 мая 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Пишу это письмо на авось, в Петроград, в расчете, что оно тебя там еще застанет или будет переслано в Каменец согласно твоему заявлению. Вчера Осип вновь пустился в рассказы об удивительных качествах Ейки, подражал ее минам и рисовал мне ее очень живо. Напомнил, как тебе трудно справляться с двумя сыновьями, когда они начинают с тобою бороться… я думаю, изуродовать мать могут. И под впечатлением всех этих рассказов я ходил по лесу и думал: как-то все они представляют теперь себе своего отца, ведь скоро будет год, как они не видят меня. Мы решили с Осипом, что Ея меня забыла и под влиянием рассказов создает себе представление по тому портрету, который находится под руками; мальчики, конечно, помнят, – Геня яснее и крепче, Кирильчик слабее и смутнее. Ходил я и все старался их представить, и мне это удавалось, потому что предо мною есть целая серия карточек и я теперь понимаю всю их милую ценность.

Сейчас сижу за столом в лесу, близко и далеко гудит артиллерия, гудят птицы наперерыв одна пред другою, и где-то кукует кукушка. На душе моей тихо и немного печально, может быть отголосок разговоров с Осипом, может быть оттого, что вчера мне сказали о смерти Л. Г. Корнилова. Не знаю, правильны ли эти рассказы, но они говорят, что, получив ранение в руку, он получил затем еще три ранения и последнее смертельное. Его смерть наводит меня на многие мысли; армия потеряла крупную фигуру и потеряла ее при убийственной обстановке. Чей грех, что все это так сложилось, кто виновен… а так не хочется искать виновных в этой огромной драме, ибо это опасный и скользкий путь для решения ее сложных вопросов.

Как-то ты, моя золотая, высматриваешь? Думаю почему-то, что ты немного пополнела… пора, 30 лет. Давай твою головку и детишек, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Последнее твое письмо от 12 мая. Целуй папу с мамой. А.

21 мая 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Сижу в лесу с офицерами, день божественный, и мы ведем веселую беседу. Противник стреляет целый день, но по обыкновению бестолково. Я отчасти объясняю это явление тем, что в австр[ийской] армии среди артиллеристов (дело спокойное) много евреев, а последние, по натуре глубокие антигосударственники, в душе мало носят искреннего отношения к делу войны, и если довольно грохоту, то они им и ограничиваются… с толком или нет – безразлично. Только что судил двух баб, пришли жаловаться, что у них украли солдаты полотенце, белье, хустки и пр. У двоих отыскали, приказал отобрать, а грабителей (или воров… вернее) выпороть; плетут разную чепуху: один, якобы, поднял, другой купил и т. п. Конечно, совершившие это – обозные, с которыми много хлопот. Я тебе писал уже о тыле, обозных и об их психике; Петр Вел[икий] недаром крестил их словом «сволочь», со свойственной ему простотою и яркостью выражения. Жалующиеся бабы, правда, не внушают большого доверия: это две жены мужей, которые работают в «Гамерици» и присылают домой по 800 рублей в год, и делают своих жен бездельницами и распутными. Факт того или иного посягательства на чужую собственность все-таки налицо.

Я часто думаю об Осипе и прихожу к заключению, что от жизни при мне он окончательно разболтается и будет непригоден ни для семейной, ни для другой какой-либо жизни.

Ему делать решительно нечего, посмотрит он с наблюдательного пункта, что-то мне скажет (иногда очень удачно и полезно), а потом стоит, ходит, болтает с солдатами и т. п. Все за ним ухаживают, жалуются ему, интригуют чрез него, он по простоте своей натуры поддается, передает мне… бывает и правда, но больше интриги. Часто я невольно подслушиваю его разговоры с ребятами; возражений он не терпит, сейчас же возвышает голос и насильно навязывает свое решение. Он очень толстеет, кажется, курит (раз видел и выругал). Из этого никакого проку не выйдет, и мне его очень жаль как человека нам преданного и очень хорошего по натуре. Вообще, денщицкая работа портит человека, это я вижу на Трофиме (Пономаренко), хотя я каждый день пробираю его. Солдаты метко называют их холуями, и в этом слове много звучит и насмешки, и презрения.

Все думаю о том, как же ты решила вопрос о Каменце; сегодня вечером жду твоего письма с положительным ответом на это. Дурно, если ты в этом городе будешь получать письма чрез Петроград. Ни мое генеральство, ни мой Георгий не двигаются вперед, но теперь я к этому отношусь с философским спокойствием… что будет, то будет или, как ты, моя ласточка, говоришь, что ни делается, делается к лучшему. У меня один офицер по малодушию отпросился в отпуск на месяц, пробыл полтора, возвратился назад и на другой же день был ранен. И я говорю своим офицерам: он сам себя удалил с великой и почетной работы (для военного), а теперь уже Бог считает его недостойным, как малодушного, продолжать выполнение святых своих обязанностей.

Корнилов дошел до больших пределов… и убит. Пусть лучше дело идет так, как ему надлежит идти… Один солдат прострелил себе палец с умыслом; таких мы оставляем на позиции во что бы то ни стало (после краткого лечения в полковом околотке)… вчера его контузило… Солдаты в один голос: «Бог покарал…» Да мало ли таких примеров мы видим вокруг нас. Война – нечто необычное, всё на ней крупно, и сфера непостижимого перевивается вокруг нее на каждом шагу. Твой суеверный супруг, не принявший за 10 лет из рук своей женки ни разу солонки, тут уже совсем стал чутким ко всяким таинственным налетам судьбы, может быть, моя драгоценная, золотая, роскошная, сама прелесть женушка, ты заметила, что я не говорю ни о своих желаниях, ни о своих надеждах… все по тому же суеверию. Впрочем, я часто думаю, чего мне желать? Женушка с тремя пузырями у меня есть, из пузырей мы постараемся сделать хороших и полезных для страны людей, а все остальное приложится.

Сейчас решаем с Трофимом вопрос о детях, где мы будем их брать. В ближайшей деревне их нет (отцы в Америке, и деревня не нуждается), а в той, что дальше, есть… Будем спрашивать.

Легкомысленного решил продать: я на нем не езжу, он разжирел, да что-то у него с ногою. А Галю оставляю с Ужком за собой, с ней мне расстаться трудно. Давай, славная, мордочку и детишек, я вас крепко обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

23 мая 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Вчера у меня был день неважный. Помнишь, я тебе писал о шт[абс]-к[апитане] Мельникове, который уезжал из полка, недавно возвратился и 20-го был ранен. Вчера он в 1 ч 30 м. умер. Оказался с ним удивительный случай: рана была легкая, в мякоть ноги, небольшим осколком гранаты; он с разрешения доктора попытался ходить, и оказалось, мог и это сделать… все предвещало хороший исход. Но в ночь поднялась температура, и к вечеру другого дня обнаружены были признаки гангрены, а вчера его не стало. В чем же дело? Осколок гранаты, оказалось, поразил его, рикошетировав от земли, а коснувшись таковой, он, по уверению докторов, захватил с собою микроб «злокачественного отека»; он-то и сгноил покойника в несколько часов. Смерть покойного поразила и меня, и офицеров. Он имел уже Георгия и Георг[иевское] оружие, стоял на пороге хорошей карьеры и вызывал всеобщие зависть и пересуды. Друзей у него в полку почти не было, а недоброжелателей много; последние находили, что я к М[ельнико]ву несколько пристрастен, выделяю его и т. п. Даже первый слух о легкости раны вызвал старые толки о везеньи… И разом небольшой осколок гранаты в союзе с микробом сказал всем, что все эти пересуды, зависть, говор… всё это пустота пред законами и велениями судьбы. И я, отправляя офицеров на панихиду, сказал им: «Молитесь усердно, многие из вас очень грешны пред покойником». Он симпатичен, правда, не был, эгоист, замкнутый, хороший актер и т. п., но искусный ротный командир и храбрый офицер, роту его я считал одной из лучших в полку. Получив Георгия, он сильно изменился (на войне это, к сожалению, приходится наблюдать), и мне было очень больно и обидно наблюдать это, но, увы, мы бессильны предвидеть такие психические изменения. Словом, смерть В. В. Мельникова вызвала много дум и много философии, и мы до вечера все говорили по этому поводу. К довершению, с 6 часов пошел ливень, выгнал меня из моего барака (протекает) и заставил ночевать в крест[ьянской] халупе, в обществе блох и мух, в духоте. Правда, я обсыпался порошком и спал, а мои товарищи, лежа на одной кровати и забывшие о порошке, почесывались всю ночь… хотя утверждали, что их обоих грызет одна и та же блоха, но очень голодная или злая.

Где-то ты, моя золотая рыбка, сейчас; вернее всего, на дороге в Каменец. Пишу все-таки на Петроград, откуда все равно тебе перешлют. Как звать Алексееву, я и раньше не знал, а если бы и знал, то все равно забыл бы. Хотя, если ее нет, то Бог с ней. Мысль моя пришла ко мне налетом, а теперь – в прошлом – она рисуется мне и сомнительной, и несколько причудливой. Юнкера до сих пор еще нет. Хочу подержать его сначала у себя (в команде связи), для чертежных работ, а потом, если потянется, пошлю в роту к хорошему ротному командиру. Сейчас сижу в лесу, кругом благодать, хотя изредка на бумагу или на стол попадает одна-другая капля (не подумай, что слеза). С Осипом вчера у нас [была] небольшая размолвка… распустился он сильно, а ругнуть или поставить под винтовку жалко… свой. Давай свою мордашку (удивительного – по ниточке – профиля) и нашу троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Наша улица в Каменце, кажется, Зеленая?

27 мая 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Ночью на 25-е получил телеграмму изо Львова о прибытии туда Сережи, телеграфировал представителю Главного благотворительного комитета и, кроме того, послал специального нижнего чина во Львов за поисками Сережи. До сих пор никого нет, своего посыльного, по кр[айней] мере, сегодня жду обратно. Как наберем детей, не знаю; как только с жителями зашла об этом речь, они сейчас же на попятную; их возражения – сложный сумбур всяческих предположений, до посылки малышей в Сибирь включительно. Что нам удастся сделать, не знаю; Осип думает, что когда приедет Сережа – дело пойдет ладнее… посмотрим. Дни у нас стоят благодатные, я много хожу и настроен очень поэтично, читаю стихи и прихожу к заключению, что они берут и волнуют меня много сильнее пуль и шрапнели. И это удивительно! Свежесть и сила их воздействия совсем такие же, как были в дни зеленой юности; правда, тогда я плакал и дергал носом, чего я теперь не делаю, но это разница в деталях… не более.

Ты, женушка, вижу застреваешь в Петрограде; сначала хотела ехать до 20 мая, потом 20-го, а теперь уже думаешь о конце мая. Что тебя там задерживает, особенно если погода у вас дрянь и дети уже начинают киснуть. Раз жалованье папа может получать и ты решила ехать, по-моему, медлить не стоит. Мои раненые или больные офицеры уже, напр[имер], давно живут на дачах, а тебе и Бог велел. Я думаю, в Петрограде теперь никого не осталось.

Приехал Сережа в нехорошее время, и я очень боюсь, что он может не получить официальный пропуск. Может быть, мне удастся тогда провести его на позиции частным образом, чтобы он мог что-либо видеть и затем иметь материал для рассказов, но в таком случае можно ли ему будет забрать детишек? Вчера к нам приехал доктор-англичанин, давно уже от отца русский подданный, но по-русски все же говорящий с некоторыми заминками. Водил я его кое-где, видел он прожекторы и сигнальные бомбы австрийцев, остался доволен. Был он в Японскую кампанию, под Мукденом попал к японцам в плен и обо всем этом говорит с большим юмором. Очень типичен, как и все они. Ехал сюда с моим капитаном, сломалось у них колесо, и он на лету схватывается с трехколесного экипажа и ну его фотографировать. Мой капитан много хохотал по этому поводу.

Вчера был в соседнем полку и встретился с подполковником Михаилом Данииловичем Неминущим. Он долго был в Андижане, адъютантом в батальоне, и, конечно, всех и всё знает: тебя, меня, папу с мамой, Янцин (Наташу, Мулю…), Эдуардика и пр., и пр… всех по имени, отчеству и полным деталям. Его наиболее свежие воспоминания относятся к тому периоду, когда я был в Туркестане, и ты можешь себе представить, как мы затрещали с ним, сидя в бараке батал[ьонного] командира, под гул орудий и змеино-ласковый свист пуль. Я, конечно, рассказал, как сват выхитривал у меня Мулю и как вместо нее обольстительно подсовывал – как хитрый купец – мне другой товар, расхваливая его на все корки… По-видимому, Мих[аил] Даниилович и это все знал, до английской кобылы включительно. И я, моя золотая драгоценная детка, перенесся в золотую юность нашего брака, и что-то теплое и ласковое охватило мою душу… Мы шли обратно, свистели пули и была артиллерия, но я не чуял ее… я или рассказывал моему спутнику – ротному командиру, – что не успел договорить, или шел молча, и в моей памяти плыли старые обольстительные картины. Это часто вспоминается здесь, и я сам не знаю, по какой ассоциации от боевых и грозных картин разрушения и смерти память летит к другим и далеким, и мечтательно-сладким картинам… вчера это было, конечно, понятно. Подходи ближе и давай малых, я вас всех крепко обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Буду просить и англичанина найти Сережу. Андр[ей].

Неминущий всем шлет поклоны и страшные приветы…

Позавчера прибыл юнкер. Я его подержу возле себя,

чтобы попривык.

31 мая 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюша!

Сегодня с нарочным получил Сережу, который сейчас в восторге и, вероятно, увлекся лицезрением наших красот боевых. Детей он найдет ли у меня, не знаю. Застал он меня в постели. Занемог я позавчера, с вечера температура 37,5, вчера первую половину дня 38,5, а вторую 39,3, но уже к вечеру было 37,2, а позднее опять 38,1… Сегодня пока нормальная, но чувствую себя слабым и пишу тебе мало и некрасиво.

Что-то вроде гастрической лихорадки, что у нас бывает. Сегодня встаю, но гуляю понемногу, читаю Мережковского (твоего). Крепко обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

2 июня 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Я писал тебе как-то открытку, в которой говорил о своей болезни. Захворал я 28-го вечером (37,8), а на другой день температура первые полдня держалась 38,5, а вторые – 39,3… Вечером очистили мой желудок, и температура сразу опустилась до 38,1, а потом до 37,3… 30, 31 и 1-го была нормальная, но порою поднималась до 37,1, а раз до 38,1… Доктора определили гастрическую лихорадку, которая здесь вообще наблюдается. Я повалялся 2–3 дня в обозе 1-го разряда, а сегодня вновь вернулся на позиции, потому что в обозе хуже: телефон все равно в покое не оставляет, а здесь без меня и горюют, и нервничают. Сегодня утром температура была 37,1, но чувствую себя много лучше, головная боль, бывшая всю ночь, прошла, всё, может быть, потому что я вновь в своей сфере.

Сережа приехал ко мне 31-го и целые дни бегает взад и вперед, находясь в состоянии полного восторга. Присланная тобою икона – одна роскошь, видевшие ее в восторге, надпись – проста и трогательна. С Сережей поговорил, но немного, то, что мне нужно, выслушал. Он меня совершенно утешил по поводу исхода экзамена Генюши и малышей наших обрисовал яркими красками; конечно, более места было уделено «Кисоньке», как он называет Ею. Рассказывая о ней, он старается все представить мимикой, телодвижениями, интонацией… Удавалось ли массивному и не совсем складному Сереже, судить не берусь, но если Еичка такие делает телодвижения, как Сережа, крупная балерина из нее не выйдет. Менее всех удовлетворила в описаниях Сережи меня ты, моя голубка и моя радость; что он тебя обрисовал лучше, чем Ею, это следует уже из того, что ему не пришлось выполнять слишком сложные подражания. Он говорит, что ты похудела и что тебе, «конечно, надо поехать в Каменец»; что, не получая лишний день телеграммы, ты начинаешь волноваться и т. д. и т. д. (Пока скажу, что я тебе на Каменец приказал перевесть 800 рублей, включая сюда цену Легкомысленного. Справься на почте и о получении напиши.)

Так продолжаю. Судя по его передаче, чувствую, что живешь ты слишком нервной жизнью, этак, моя детка, ты у меня сгоришь через два года, если даже не раньше. Будь, моя славная, философом и бери себя в руки, а еще лучше – базируйся на свое верующее сердце, помня «без воли Его и волос не упадет с головы вашей». Ты просишь, чтобы я тебе с Сережей написал подробно и откровенно мои думы о происходящем… Я, конечно, не побоялся бы и цензуры, пишу тебе об этом, так как предосудительного написать я ничего не могу, и ты мое письмо все равно бы получила, но все это так величественно сложно, неожиданно по новым факторам (воздушная война, применение тяжелой артиллерии в полевом бою, всяческие газы… попирание международных норм… возвращение к приемам жестокости и мщения) и так обширно по входящим факторам, что обо всем этом позволяешь себе только без конца думать, но пугаешься делать выводы. Я веду небольшие заметки, когда мне то позволяет время… следы мною передуманного. Что же касается до практической стороны дела, т. е. скорости окончания войны и характера ее исхода, то дальше осени я его не кладу, а исход может быть только один и именно для нас победоносный. Я в это верую, как в мою жену: конечная победа моей армии и моя верная домоседка жена – вот мои две основных и прочных веры, а в остальное многое я потерял веру и обрету ли ее, не знаю.

Сегодня Сережа собирает детей и, если наберет их, то поедет прямо в Петроград, а если не найдет, то поедет за ними в Киев, а по пути заедет к тебе. Едва ли он тебе расскажет обо мне ладно, так как видел меня только больным и осунувшимся, а в обычное время я свеж, юн и румян, как Меркурий или красное яблочко. Генюша снабдил его массой поручений, написанных с удивительным знанием дела, и Сережа в поте лица старается выполнить эту сложную программу… я забыл спросить, что же ему заказал мой беленький мальчик; ты уж как-нибудь распредели этот материал по-хорошему, когда он – что вероятно – будет прислан дедом из Петрограда. Сейчас дал 25 рублей на покупку племянницам кораллов; Сереже сказали в обозе, что где-то есть и стоят 7 рублей, он собирался покупать на свои деньги, я дал больше, в надежде, что найдут и для Лели, и для Каи, и несколько получше. К сожалению, я не знаю, насколько все это верно и настоящие ли найдены кораллы. Сейчас в Петрограде проводы Мини, и Лиля в большом горе… Видимо, она сдала, в смысле нервов: Каю приостановила при подготовке в сестры милосердия, о Мине нервничает… Что же делать? Кто же пойдет на войну? Ведь великая, единственная в истории! Может быть, я не так ее понимаю? Напиши точно свой Каменецкий адрес, а то я пишу много, да, может быть, зря… с адресами я это умею.

Давай свою рожицу, малых; я вас расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Сережа говорит, что мальчики ловко болтают по-французски… это хорошо. Организуй это в Каменце. А.

5 июня 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюша!

Из твоего письма от 30 мая вижу, что ты все еще в Петрограде. Имей в виду, что на Каменец я тебе выслал 800 рублей, напиши заявление, чтобы тебе перевели их на Петроград, если ты раздумала ехать. Туда же направились Сережа с Мишей и молодой серной (для детей). Вероятно, Сережа тебе будет телеграфировать. Твои письма между 25 и 30-м не получал. Чувствую себя теперь выздоровевшим.

Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

6 июня 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Ловлю минуту, чтобы черкнуть тебе несколько строк. Я совсем сбился с толку, где ты сейчас живешь, думаю, что в Петрограде, и начинаю направлять все туда. Но мне неясно, почему ты из него не выехала (что, пожалуй, и к лучшему), так как часть твоих писем, вероятно, это выясняющих, до меня пока не дошла. Я имею последние письма от тебя от 25 и 30 мая, а от 26–29-го нет.

Был у меня Сережа, все видел, детей галицийских не нашел и выехал в Каменец с Мишей, маленькой дикой козочкой и боевыми подарками для ребят. Вероятно, он оттуда снесется с тобой телеграммами и выяснит, как ему быть далее. Оттуда он проедет в Киев, наберет детей и тронется в Петроград. Он будет тебе хорошим и искренним рассказчиком, хотя застал он меня «не в форме».

Теперь у меня все прошло, но 1, 2 и 3 июня пришлось выносить на ногах несколько повышенную температуру… долечиваться времени не было. Сейчас роскошный вечер, кругом благодать, и на душе моей тихо и приветливо; Мережковского читаю с большим удовольствием. Правда, величина он не огромная, так, брехливый компилятор с целым кругом предвзятых идей, но писатель опытный, искусившийся, понимающий читателя… Скучны его нагромождения: начнет описывать базар и задушит мелочами, комнату алхимика – то же самое, уборную принцессы – вновь нагромождения… и главное, чуешь, что он не дает результатов изучения истории, а прямо выдумывает. Но отдельные места, но божественная Флоренция, по которой я бегал с деткой, а эта площадь с Палаццо Веккио[12] и т. д. и т. д. Читаешь – и несешься туда вновь со своей женушкой, любуешься апельсинами и синевой воздуха, дышишь воздухом прошлого. Жду завтра ряд твоих писем, которые мне выяснят обстановку.

Я тебе писал, что числа 2–3 я перевел на твое имя в Каменец 800 рублей; снесись с почтой, чтобы эти деньги были тебе переведены на Петроград. Как хорошо Сережа рисует всех вас, точно живые. Крепко вас обнимаю, целую и благословляю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой. Поклон низкий и извинительный Лидуше… икра ее прелесть.

11 июня 1915 г.

Дорогая моя Женюрочка!

Мы в своих маневрированиях разошлись с полевыми почтами, почему письма и телеграммы идут и получаются нерегулярно; ты это имей в виду и не волнуйся. Последнее твое письмо от 4 июня. По нему я сужу, что ты что-то надумала, но что, не знаю… дай Бог тебе успеха. 8.VI полк мой забрал 2 пулемета, 3 офиц[ера] и 200 ниж[них] чинов пленными, взял шутя, в 1–2 часа времени. Сейчас у нас стоит тепло, и я хожу в легкой гимнастерке, только на всякий случай вестовой имеет на руках накидку, которая мне служит большую службу. Сейчас вновь посылаю почтаря, чтобы он постарался добыть мне твоих писем; очень меня интригует, приехал ли к вам Сережа и что-то он вам понаговорил. Я так неудачно был представлен на его смотринах, в смысле внешности, а главное, и мне поговорить-то с ним нельзя было толком – из-за болезни головы и постоянных дел; бедный мальчик был предоставлен Осипу и Co, а какой тактике или военной обстановке они его обучали, это трудно предвидеть. Во всяком случае Сережа видал всякие типы, исключая, впрочем, ночную атаку: как его ни толкали в бок, он никак не соглашался проснуться. Кругом все трещало (особенно в лесу и ночью это выходит особенно эффектно), Сережу толкали пинками в бок сколько было сил… не тут-то было. Наутро он и плечами пожимал, и почесывался… и верил, и не верил.

Еще раз скажу: 2 июня я переслал на твое имя в Каменец 800 рублей, ты сейчас же посылай туда требование о высылке тебе их в Петроград… Сейчас Пономаренко копается в моей походной кровати и вытаскивает застарелые конфеты, пару иссохших лимонов, что-то еще очень старое… Поном[арен]ко недоумевает и смеется: когда-то он засунул все это в кровать и почему он решил 8–7 месяцев тому назад возить упорно эти вещи до полной их изношенности. Памяти у него ни на грош, а грехов кроме того не мало: курит такую махорку, что меня валит с ног, когда дыхнет… на этом пункте у нас постоянные недоразумения.

Давай твои губки, шейку и малышей, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

15 июня 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Посылать тебе телеграммы очень трудно, и ты это имей в виду; и письма-то писать не найдешь ни времени, ни возможности. От Сережи получил письмо, которое обрисовало мне всю картину; Мишу он оставил в нашей квартире, оставив у Кати на него деньги. Ты со своей стороны не забудь выслать еще, если оставлено мало. Сережа нашел все в порядке и 5-го выехал в Киев. Теперь он, может быть, уже у тебя и все тебе расскажет подробно. 12-го у меня было новое дело (после 8-го, о котором упоминал); на этот раз мы взяли 3 пулемета и в плен 9 офицеров и 350 н[ижних] чинов… Офицеры были вне себя, особенно один, имеющий высокую боевую награду.

У нас теплынь, и я хожу в летней рубашке; вчера взял ванну и смыл с себя все слои грязи, которые меня покрывали. Не знаю, во сколько дней теперь доходят мои письма; пишу я немного реже, но все же в 5–6 дней одно письмо у меня выходит. Пользуются ли дети зеленью, и как ты это устраиваешь? Как теперь будет тобою решен вопрос о Генюше? Конечно, в Петрограде все это устроить не трудно, но постарайся, чтобы это вышло прочно. Пиши мне об этом, не забудь. От тебя писем давно нет, где-нибудь в дороге застряли, и я получу сразу целую кучу. Вот если ты долго не будешь получать моих, это будет хуже, хотя мне думается, обратно отсюда почта работает лучше. С Мишей в Каменце осталась и козочка, озаботься и ее судьбой. Газет у нас давно нет, и что на белом свете делается, мы совершенно не знаем. Из России к нам приезжают, но не захватывают… одичали мы совсем теперь.

Спешу. Дай твою головочку и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Леонардо читаю… интересно. Особенно посещение им своей родной деревни Винчи… А.

15 июня 1915 г. [Открытка]

Дорогая Женюра!

Пишу теперь тебе реже, так как очень некогда, а посылать телеграммы почти невозможно – ты это имей в виду. От Сережи из Каменца получил большое письмо, теперь он, вероятно, в Петрограде и все тебе обстоятельно опишет. У нас в квартире, по его словам, все в порядке. Мишу с козочкой он оставил там, ты их не забудь и высылай на них Кате деньги. У нас теплынь полная, и я хожу в летней рубашке. Давай себя, малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

16 июня 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Теперь с письмами очень трудно, а с телеграммами и совсем невозможно. Ты это, милая, имей в виду. Сейчас посылаю особую оказию и надеюсь переслать тебе и телеграмму. Ты не обращай внимание на то, что местом подачи ее будет совершенно случайный город. Я посылаю их, напр[имер], с моим раненым офицером, а где он положит? От тебя писем нет, но я терпелив и знаю, что не сегодня-завтра я их получу от тебя целую кипу.

О Сереже я тебе уже писал; он сейчас, вероятно, уже у тебя и все тебе подробно расскажет. У нас с Пономаренко завелась новая козочка, и он с ней возится, как кот с салом… кричит она по целым дням, то убегает куда зря, то валяется по целым часам… […]

В спокойные минуты почитываю Леонардо, осталось около 200 страниц: интересная эпоха и люди, ее наполнявшие. Вранья исторического, вероятно, масса, но об этом мало думаешь. Присылай затем другие, начиная с Юлиана. Я нахожу, что это очень хорошо, забыться иногда в боевой обстановке над чтением занимательной книги.

Как живете вы и где умудряетесь найти для детишек зелень? Как будешь решать вопрос с Генюшей? Пиши мне об этом. Сережа тебе расскажет много интересного, хотя застал он меня в плохой обстановке и в плохой форме. Как ты, моя неоцененная голубка, выглядываешь сейчас и как себя чувствуешь? Как папа с мамой? Не сегодня-завтра ожидаю кипу твоих писем. А теперь давай твою головку и глазки, а также малышей, я вас крепко обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

18 июня 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Я думаю, что в один из дней ты разом получишь четыре телеграммы после долгих дней. Дело в том, что ввиду трудности посылать телеграммы обычным путем я стараюсь послать их с каждой оказией… да и сами почтари от себя поручают разным людям… Писем от тебя нет, но надеюсь скоро иметь, так как дело начинает вновь налаживаться.

Леонардо кончаю. Конец написан много лучше, но слишком печально; нытье и скорбь на всех страницах. Судьба героя, правда, печальна, но печальна под маленьким углом людских неудач и непризнания современников, что 60-летнего великого человека едва ли особенно и так удручало, как это обрисовывает Мережковский. Рафаэль и Микель-Анджелло обрисованы ярко, но правдиво ли? Не слишком ли автор много берет на себя? Всё это великие люди, и подходить к ним надо с особым масштабом, а то получается такая карикатурная сцена, как папа Лев Х, издевающийся над Микель-Анджело! Италия у Мережковского слишком какая-то холодная, как будто наша средняя Россия… Колорит взят, прямо, ошибочный.

Другая наша козочка растет, бегает и радует сердце Пономаренки; я рад, что он хоть ею занялся, иначе он может лопнуть от безделья. У нас тепло, полное лето, но фруктов нигде нет, а с ними чего-то не хватает. Вишня еще зеленая, яблоки маленькие. Конечно, ребята – как саранча, и это все расхватывают, как они вообще набрасываются на все, что можно жевать. Сколько они могут есть – уму непостижимо. Народ прочный, нечего сказать. Два дня бьет его артиллерия, а перестали часа на два, ему как с гуся вода… опять пошли по окопам сказки и гармоника. Как-то ты, золотая моя детка, чувствуешь себя сейчас? Занимается ли Генюша? Трудно ему, но надо. Давай мне твою мордочку и подводи всех троих, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Приехал ли Сережа? Получили ли из Каменца 800 рублей?

22 июня 1915 г.

Дорогая моя Женюрочка!

Пишу на дворе своей халупы, где устроен мой штаб; кругом поля ржи, овса и еще чего-то, и я живу среди этой поверхности злаков, как среди волн морских: ветер, набегая на хлеба, делает полную иллюзию моря. Мимо меня гонят партии пленных, которых я по опросе отправляю далее. Это мои ребята забавляются от нечего делать: в деревне, куда заглядывает противник, устраивают засады и ловят партии непр[иятельских] разведчиков. Это выполняется с большой хитростью и находчивостью, вызывающими общий наш смех. Только что привели 8 чел[овек] с унтер-офицером, который оказался… кем бы ты думала, моя радость? Ни за что и никогда не догадаешься! Цирковым клоуном, с профессиональной кличкой «Август», первой степени, мадьяром по национальности. Я его угостил чаем, и мы много с ним болтали. Он очень доволен, что выскочил из «скверной сутолоки», и, как человек остроумный, много нас насмешил… А на дворе, жонглируя куриной ножкой, привел ребят в полный восторг. Ты можешь представить себе, моя золотая, как я был доволен, попав средь боевой обстановки на свою слабость. Говорили мы с ним по-немецки, хотя он знает до восьми языков, как все эти канальи. Забавно, как он бросал в сторону ненужные ему предметы боевого обихода, с разными прибаутками и ужимками.

Под огнем противника иногда гибнут и животные (не говоря про лошадей), и их смерть как-то особенно действует. Я помню, видел убитого зайца, которого поймала на его заячьем пути шрапнельная пуля… он был весь какой-то искривленный, с выломленной вверх головой. Сегодня мне офицер рассказывает, как шрапнельной же пулей поражен был аист; он уже начал планировать, чтобы спуститься в свое гнездо, и был убит прямо в сердце… он продолжал лететь (как это бывает с птицами, пораженными в сердце), широко расставив крылья, и упал на траву… В его полузакрытых глазах замерло недоумение: «Что со мной сделали? Почему?» Вообще неприятно, когда от боя терпит посторонний – человек или животное, ибо на вопрос, причем они тут, никто не может ответить.

Вероятно, ты читала о прапорщике Бырка, бросившемся с 2 взводами на целую орду австрийцев и забравшем пул[емет], 3 офиц[еров] и 215 ниж[них] чинов. Это мой, композитор по профессии (со 2-го курса консерватории попал на войну), веселый малый, с розовыми щеками. Характерно, когда австрийцы уже были прогнаны и он предстал пред очи своего батальонного, тот начал его распекать за «безрассудный шаг», и Бырка должен был покаяться в своем согрешении и сказать, что больше не будет. Теперь, когда о Бырке, вероятно, прочитал уже и Вильсон, мой строгий батальонный командир, конечно, переменит свое мнение. Я спрашивал Бырку, как это вышло, что он с 2 взводами бросился, по крайней мере, на батальон противника; он мне ответил, конфузливо пожимая плечами: «Я и сам не знаю, г[осподи]н полковник, что-то толкнуло под бок, налетело композиторское вдохновение».

Повторяю тебе кое-что из прежних писем, на случай их утери. 2 июня я послал в Каменец на твое имя 800 рублей; послала ли ты требование на пересылку их тебе в Петроград? Как идут занятия у Генюши, и вообще, как ты думаешь поступить теперь с ним после изменения твоего плана? Это один из серьезных пунктов в нашем семейном обиходе.

Кончив Леонардо, попробовал читать Станюковича, прочитал один рассказ, и ничего не выходит. Рассказ называется «Чародейка», имя фрегата. Капитан оставил молодую жену на суше, кокетливую и флиртующую даму, и на дороге узнает, что среди ухажеров ее значится и его мичман Огнивцев. Муки и ревность. Далее замечает, что жена находится с мичманом в переписке. Муки еще сильнее. Выходит одна глупая сцена, где капитан срывается, а кончается все хорошо, так как выходит, что жена-то кокетничала, но мичман ей читал только нравоучения как в разговоре, так и в письмах. Боже мой, как все это выходит мелко, забавно и неинтересно на суровом фоне войны. Больше едва ли буду читать, а Юлиана ты мне пришли. Леонардо передал другим, и его читают нарасхват. Это другое дело, вопрос вьется около вечных тем, серьезных, хорошо гармонирующих с вопросами и заботами войны. Недавно до нас дошла партия газет от 17 июня, и мы проглотили их с быстротою акул; теперь опять газет нету и мы опять на мели. Около меня на траве лежат три пленных: немец (раненый), мадьяр и серб. Как видишь, самая разношерстная компания. Меньше трех наций не бывает, как бы мала ни была партия. Надеюсь, что и мальчики, и балерина ходят теперь у тебя с голыми ножками; да и ты носишь что-нибудь очень легкое. Давай твою дорогую головку и тащи малых, я вас крепко расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Своего Ужка давно не видал; говорят, он очень вырос, избалован и сама прелесть. Наша здешняя козочка растет и начинает удирать с глаз долой.

24 июня 1915 г.

Дорогая и ненаглядная моя Женюрка!

Сижу в своем убежище и начинаю беседу со своей женкой. Убежищем, если не знаешь, называется землянка (это обстоятельно передай молодым нашим людям, для новой темы в их войне) с толстой присыпкой к стороне противника, чтобы укрыться от его артиллерийского огня, главным образом от шрапнели и вообще полевых орудий. В 200 шагах отсюда моя халупа, в которую проведены телефоны и где мой штаб, т. е. я и мой начальник команды связи. Сейчас я сижу в убежище потому, что здесь прохладно, а в «штабе» – душно, а вообще-то сейчас у меня на фронте тишина и люди отдыхают: моют белье, чинятся, вычесывают вшей, пишут письма и вообще ведут дела своего скромного солдатского обихода. Достигнуто это тем, что ночью мы выбили противника из деревни, что лежит в двух верстах от нашей позиции, и тем отбросили от нас еще на 2–3 версты; теперь он не может достать нас своей артиллерией (трудно по условиям местности ему пристреляться), не говоря уже про винтовку. Пробовал отбить деревню, – не даем. И лежит он теперь в окопах без воды на солнцепеке. Ночью их одиночные люди пробуют ползти к воде, но на них устраиваются разные облавы, и, напившись воды, они к себе уже не попадают.

В этой же деревне (когда она еще принадлежала противнику) мы «залапали» доктора; он в этот день только что был произведен в свой первый чин и хотел приготовить товарищам обед, увлекся этой операцией и был захвачен моими разведчиками… Он сам смеялся потом над своей неудачей и вообще оказался очень болтливым человеком, с очень розовыми очками на носу: «Дарданеллы никогда не возьмут», «турки выставят до 2,5 милл. народу», «итальянцы дальше не продвинутся, вообще об них у нас никто не думает», и все в таком роде, вне условий географии или статистики. Он убежден, что в июле будет всему конец, так как «все страшно устали». И он испытующе посмотрел на меня. Я ему сказал: «Год мы отвоевали, и пока воевала у нас только пехота, а теперь начинает войну весь русский народ». Он был озадачен, и на его беспечно-молодом лице пробежала тень глубокого и грустного недоразумения.

Ходил в халупу обедать. Меню сегодня: щи зеленые, руб[леные] котлеты и язык, катушки с вареньем внутри (повар называет это каким-то хитрым наименованием, которое Афонька (подающий на стол) так перековеркал, что франц[узское] слово, протеснившись чрез такие двери, потеряло всякий свой запах). Мы едим очень хорошо, при мне прекрасный повар (старший повар лучшей гостиницы в Екатеринославле), продукты находим, при кухне следуют две дойных коровы. Когда я со штабом попадаю в слишком большую огневую переделку, то мне становится жалко людей и я разрешаю им держаться в верстах 2–3 сзади; пищу приносят в сумерки, кое-как ее отогреваем и едим… Но такие случаи – крайнее исключение, когда кроме повара меня покидают и другие ближние: батюшка, адъютант, командир нестр[оевой] роты, доктора, и я остаюсь с моими: начальником команды связи и заведующим оружием. Я смотрю на уход сквозь пальцы, понимая, что при резкой обстановке все они все равно не работники, а успокоившись в обозе и видя, что мы целы, они понемногу один за другим к нам вернутся. Вообще, строгие приказы на войне – дело небольшое, глас вопиющего в пустыне, больше значит личный пример, шутка (даже язвительная), толкование обстановки (в смысле успокоения), вразумление…

Вчера я выслал тебе на Петроград 480 рублей, о получении пиши. Что ты получила из Каменца 800, из твоего письма знаю. Сегодня получил кипу твоих писем (с этого и хотел начать письмо, да заболтался), последнее от 19.VI с карточками; ревущая Ейка – сам восторг; мальчики как будто худоваты. Тащи их почаще в зелень, сады… что ты, впрочем, и делаешь.

14-го ранило моего нач[альника] ком[анды] связи Фокина, теперь у меня новый – Дементьев. Ходили мы по одному и тому же двору, он был в шагах 40–50 сзади. Меня обдало только комьями грязи, а его – там позади – ранило в ногу; рана легкая, недели на 3–4 лечения. По-видимому, некоторые из моих писем до тебя еще не дошли. Что я кончил Леонардо, я писал тебе раза 2–3. Писал эти дни реже, но 2–3 раза в две недели все же писал. Давай, моя золотая и драгоценная, твою рожицу и малых; я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Относительно письма из Екатеринослава история такова: у Пантел[еймона] Алексеевича (Антипин) есть меха (муфта и боа), которые он оставил в Ек[атеринослав]е. Зная, как моя детка любит такие вещи, я предложил П. А. мне их уступить и приказать направить прямо на Петроград, но дама, у которой он их оставил, сочла нужным написать тебе сначала. Напиши ей, чтобы она тебе выслала, и пиши мне, что они собой представляют и какова их ценность. Доктор берет за них, по-видимому, треть их цены.

Вместе с этим посылаю тебе вид моего убежища, нарисованного нашим художником, командиром 5-й роты. Видишь, это тип землянки, вход в которую находится в стороне от противника, а присыпка – в направлении к нему… Убежище тонет в хлебах и, будучи покрыто зеленью, совсем замаскировано от взора.

Завтра Дмитрий Иванович (худож[ник], фам[илия] Салтыкевич) нарисует и мою халупу, которую я перешлю тебе после.

Осип от кричащей Ейки в восторге, а также, по-видимому, доволен и скромным монашеским типом сидящей и работающей Тани.

Цел[ую], обнимаю и благословляю. Андрей.

26 июня 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Сейчас посылаю тебе мой «штаб», т. е. деревенскую избу, в которой я помещаюсь с начальником команды связи и моими телефонами. По окраине двора идут окопы, в которых помещаются полковые разведчики. Это тоже нарисовано Д. И. Салтыкевичем. Постарайся, чтобы рисунок, как рисованный карандашом, не размазался; закладывай его папиросной бумагой или, как это делают, смочи молоком. Два дня тому назад я послал тебе рисунок моего «убежища», т. е. землянки, в которую я прячусь во время сильного артиллер[ийского] огня. Будет очень досадно, если рисунки не дойдут почему-либо до тебя. Сережа привезет тебе массу фотограф[ических] снимков. Если тебе захочется, некоторые из них (включая и посылаемые сейчас) опубликуй, поместив в иллюстрированных изданиях. Только не надо называть полк. Тебе, если захочешь, могут дать за это и деньги.

Вчера батюшка с присланным тобою образом прошел по окопам. Ребята по этому случаю приоделись и были страшно растроганы… некоторые плакали. В последние дни мне трудно было устроить какое-либо молебствие, и люди страшно по молитве соскучились. Все любопытствовали, откуда этот образ, и батюшка подробно все им рассказывал. Картина вышла трогательная. Полковой фотограф трижды снял ее, и я тебе потом пришлю ту, которая получше выйдет.

Повторю: 23–24 июня я переслал тебе 480 рублей на Петроград.

Полк[овник] Черкасов, которого ты, вероятно, помнишь по Туркестану и который командует одним из полков нашей дивизии, заболел нервным расстройством. Он и всегда был нервен, а тут вышла одна неудача: тяжелым снарядом убило у него священника, врача и много людей, и этот факт его окончательно доконал. Всё, с этим связанное, страшно интересно, особенно с точки зрения моих мыслей и взглядов, которых я держусь. Случай с Черкасовым – блестящее подтверждение таковых. Наша козочка начинает крепнуть и шалить, забавно наблюдать ее прыжки, легкие и пока неуклюжие.

Почта опять налаживается, и я от своей драгоценной, алмазно-бриллиантовой женушки вновь начинаю получать письма. Давай за это свою рожицу и тройку малых, я вас всех крепко обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

27 июня 1915 г. Д[еревня] Бортков.

Дорогая моя Женюра!

Письмо и корзинку тебе передаст вольноопределяющийся Янковский. Он мною командируется в Петроград для привоза оттуда телефонного провода. Я тебе писал в последние дни довольно часто, переслал, между прочим, рисунки, сделанные моим офицером, моего теперешнего штаба и убежища. Начиная с 24 апреля мы постепенно отходим с Карпат, из-под Беньева. На Днестре, у Большого болота (дер[евни] Долобово и Хлопынцы), мы задержались на целый месяц, а затем начали отступать далее. Этот отход вызывался какими-то неудачами то севернее, то южнее нас, ибо мы-то били противника систематично: за это время я захватил 11 пулеметов, до 40 офицеров и около 2 тысяч ниж[них чинов]. Это ребят окрыляло, и настроение у меня прекрасное. От Великого болота мы начали отходить, останавливаясь на позициях 3–4 дня, не более (Любен Вельки, М. Солонка, Билка Шляхетска), а теперь начинаем останавливаться уже на целую неделю: на предшествующей позиции у Глинян простояли неделю, а на этой (фол[ьварк] Раздали у Борткова) неделю уже простояли и, по-видимому, простоим еще. Это намекает на то, что к северу и югу от нас положение наше крепнет и нас поэтому не заставляют глупо пятиться назад. Конечно, со страт[егической] точки зрения наш отход, раз пока нету снарядов, мера умная и дальновидная, сулящая только победу, но, увы, это понимают не все, и моральная тягость от нашего отхода, к сожалению, воспринимается массой чутко. Для нее и разоренный Перемышль, и Львов имеют какую-то притягательную силу; масса не знает, что воюют не из-за них, их можно отдать и снова взять, дело в поражении живой силы и принижении народного духа враждующих с нами стран. Это начинают постигать и австрийцы, пленные их имеют все более и более кислый недоумевающий вид. Мы отходим, но нападать они боятся, так как это им всегда дорого стоит. Получается глупая картина: мы остановимся, они подойдут, остановятся и начинают окапываться и укрываться проволокой. Сейчас читаю Чарльза Сароли (бельгиец) «Англо-Германская проблема», и откуда только британцы находят таких подхалимов… вроде Вамбери. Если успею, напишу еще. А теперь давай мордочку и наших деток, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

1 июля 1915 г.

Дорогая моя Женюша!

Очень рад, что вы перебрались на Лахту, дети воспользуются вольным воздухом, да и ты отдохнешь на просторе. Был у нас вчера Командующий армией и заметно выделил мой полк, приветливо поговорив с ребятами и раздав много Георгиевских медалей. За минувший месяц мой полк заработал их около 300 и все по телеграммам… Мои все ходят, подняв нос, и я очень внутренне удовлетворен. Я доволен более всего тем, что блестящее боевое состояние полка достигнуто (насколько это зависело от меня, командира полка) моими мозгами и сердцем, теми принципами, которые я выносил в своей голове и которые оспариваются очень многими. Вообще, Ком[андую]щий армией привел меня и офицеров в восторг: прост, ласков, внимателен, был даже в передовых окопах… так я себе всегда и рисовал посещение высокого начальника: полон короб ласки и ни грана брани.

Сегодня приехал Передирий на Гале с Ужком, и я наслаждаюсь им: толстый, набалованный, покрытый пока какой-то темно-рыжей, коричневатой шерстью, он и забавен, и мил, и шалун, и все [что] угодно. Галя – удивительная мать; немного он в сторону, и она начинает кричать, копать ногами, вообще проявлять все признаки беспокойства. Ужок любит сахар и щетку со скребенкой, ложится, идет на поводу; задом не бьет, но покусывается. Шерсть свою уже начинает сбрасывать и на ногах, морде уже точь-в-точь, как мать. Я тебе выслал с вольноопределяющим Янковским 150 рублей, он выехал в Петроград два дня тому назад и привезет тебе корзину, в которую сложили кое-что люди, а также твои письма; ты их рассортируй и сложи вместе.

Я по-прежнему живу среди злаков и чувствую себя очень хорошо; хотя перепадают дожди, но они вносят только прохладу… Офицеры, давно не переживавшие такой тишины, как сейчас, называют нашу жизнь дачной.

Давай головку и малых, я вас расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

5 июля 1915 г.

Дорогая и славная моя женушка!

Сейчас меня ждут почтарь, на обедню (солдаты собраны в поле) и пышки, почему я поболтаю с тобой 2–3 слова. Получил твою посылку, спасибо, штаны уже надел и хвастаюсь ими. Мои прежние Трофим уже латал-латал, и ему надоело, теперь советует отдать их кому-либо. Получил и «Петра»,[13] читаю. Это вроде наших исторических романов (Соловьева, Мордовцева…), но написано несколько менее искусно, грузно и с предвзятой мыслью. Да Винчи мне более понравилось, может быть, потому что с милой женушкой топтал некоторые из улиц… да, наверное так.

Получил и твои карточки, все тебя никак не рассмотрю, но везде ты смеешься, и это меня очень радует. Присланный тобою образ обошел все позиции, и теперь тебе найдут какой-то адрес, который будет скоро выслан. Ребятам лик Спасителя страшно понравился, так как в народе нашем глубоко живет уважение к старым нашим иконам, к строгому темному лику Спасителя! Я сам, напр[имер], посещал многие униатские церкви, прекрасно разбираюсь в иконах, и те, в которых сказывается внимание католичества, я хорошо выделяю.

Только что привели пленных, и они, в ожидании опроса, спокойно играют в карты; это чехи, и они знают, что судьба их у нас совершенно обеспечена. Мой Георгий еще только будут обсуждать, настолько все это дело затянулось, а вместо одной награды я, кажется, получил Высочайшее Благоволение. Мне говорил это начальник дивизии, а сам я никаких об этом сведений не имею.

Зовут Богу молиться. Литеру тебе для перевода вещей вышлю завтра, ты сама на пустые места вставишь, что нужно: название станций и т. п.

Давай мордочку, шейку и прочее, а также наших пузырей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

7 июля 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Посылаю тебе литеру А, которой ты воспользуешься для перевозки наших вещей. Папа впишет все, что нужно, а ты его попроси еще, чтобы все, им написанное, он переслал нам для вписания в корешок. Куда отправить вещи, не решаюсь сказать, но склоняюсь к Лиле: они живут у станции, свободного места (за отсутствием детей) у них много, в тягость им это не будет. У Каи, как бездетной, излишняя чистомания, и наши вещи, вносящие сор, могут ее волновать. Пишу сейчас при большой темноте: на дворе льет дождь, окна наши, наполовину выбитые, закрыты тряпками, и в результате я пишу при мраке и, как видишь, не попадаю на линии. Ты пишешь, что нет от меня писем, а пишу теперь я аккуратно; вероятно, часть писем пошла на Ординарную, 11, а часть по ошибочному адресу: Лахта, Лахтинский пер., 5 (вместо 51); ты наведи там справки. В двух письмах я послал тебе нарисованные нашим художником два вида: моего «убежища» и моего «штаба». Страшно будет досадно, если они не дойдут до тебя, а особенно потому, что я мог бы два дня позднее послать их с Янковским… но его отъезд вышел совсем неожиданно.

Ваше пользование дачей приводит меня в восторг, особенно этот милый футбол, которым так увлекаются мальчики. Имеются ли у них для этого специальные костюмы? Как ты организовала занятия с Геней и в какую полагаешь поместить его гимназию? Я думаю, надо сообразоваться по деду с бабкой, которые живут в определенном углу… потом можно будет перетянуть куда угодно. Мы с тобой, женушка, птицы бескровные. Если тебе нужен человек, я могу тебе временно командировать, а то я не знаю, как ты там на Лахте обходишься? Петра читаю, не так скоро, как Леонардо. Присылай Юлиана… офицеры стоят в очередь. Я с Сережей переслал 100 рублей, получила ли? Давай мордочку и малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Телеграммы посылать теперь трудно, имей в виду.

9 июля 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Получил от тебя два письма от 1 и 3 июля – и вся ваша жизнь в Лахте как на ладони. Твое предположение о потере некоторой серии твоих писем очень правдоподобно, что-то в этом роде я и сам слышал. Если повторять несколько раз то, что существенно, то горя от пропажи большого не выходит. О получении тобой 480 теперь я знаю. Со дня на день жду возвращения Янковского, дивлюсь, что 3 июля он еще тебя не посетил. Он какой-то тихий и молчаливый, так что я в нем не разобрался. Немножко опасаюсь за те 150 рублей, которые я просил его передать тебе. Позавчера я послал тебе телеграмму с просьбой купить и выслать в полк 50 пудов серого простого мыла. Оно необходимо ребятам для стирки белья. Хотя я и получаю мыло от интендантства, но считаю нужным иметь его возможно более, чтобы ребята ходили чище. Смерть люблю наблюдать, когда они моют свою грязную рубашку и портки, облекшись предварительно в чистое; всегда понаблюдаю и похвалю.

[…] Мы по-прежнему среди злаков, но эти два-три дня идут дожди и не совсем делается уютно. Я, несмотря на дождь, надевши присланную женкой непромокайку, люблю вечером походить взад-вперед, а мои разведчики, зная мою слабость (тихое солдатское пение), начинают тотчас же петь песни… и хожу я, поливаемый дождем, и думаю о своей золотой женушке, и тихо и уютно тогда на душе моей… Вспоминаю Лахту, и можешь себе представить: ряд отдельных фактов повелительно вытесняет все другие, эти факты: 1) разбитая шашка и твои слезы… первые, кажется, в нашем браке; 2) бесподобный приезд Думбровы, измочаливший нас с тобою; 3) ваша шутка надо мною, когда вы оборвали с куста всю ягоду и заставили меня беспомощно всплеснуть руками и 4) как мы с тобой играли… забыл эту англ[ийскую] игру в мяч через сетку… Усилием воли я вызываю и другие факты, но эти четыре властвуют. Давай мордочку, глазки, губки и нашу троицу, я вас расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

11 июля 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Писать в «штабе» невозможно: грызут мухи, почему вышел на двор и пишу здесь, хотя мешает солнце, те же мухи (их меньше), и ветер будоражит бумагу. Только что кончил Петра и отослал его в окопы одному из ротных командиров. Присылай Юлиана; такие книги здесь читаются с удовольствием. Вчера нам прислали целый ящик книг (маленькие, с желтой обложкой, универсальная библиотека), и мы начинаем их рассылать офицерам. Подбор не совсем мне нравится, мало крупного, классического, но и то хорошо: офицеры здесь любят почитать в дни затишья. […]

Ходят слухи о моем назначении, куда, никто не говорит, потому что не знает. Если это выйдет, то я думаю сделать так: воспользуюсь моим переездом и заеду в какой-либо ближайший город, куда тебя и вызову телеграммой. А ты, оставив пузырей деду с бабкой, махнешь ко мне. Мечтаю это сделать при том условии, если не будет приказания двигаться немедленно. Тогда ничего не поделаешь, от свидания с женушкой придется отказаться. Может быть, слухи, о которых я тебе говорю, окажутся сущим вздором, но я не могу отказать себе в удовольствии помечтать о них. Из твоих дум о Генюше мне нравится мысль о помещении его до поры до времени в гимназию в Острогожске: Нюня (мы так ее звали в детстве) окружит его заботливостью и попечениями, а в Алеше он найдет хорошего руководителя, поступить же в гимназию будет ему легче. Есть и отрицательные стороны: забудет французский, немного упростится… Что касается до гимназии Грибовского, то […] не слишком ли много будет там политики? Солидно ли будет поставлено дело? Легко ли будет из этой гимназии, в случае нужды, перевесть в другую? Взвесь все это, моя славная, и пиши мне; а также перепишись с Алешей. Сейчас почтарь уезжает и стоит над душой. Все никак не соберусь написать моей голубке побольше.

Давай глазки, мордочку и пузырей, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

13 июля 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

[…] Страшно рад, что ты получила рисунки, написанные Салтыкевичем, т. е. мои «штаб» и «убежище». Они мне самому очень нравились, и я думаю, что «штаб» под стеклом будет очень интересен. Это еще и потому интересно, что они определяют место, на котором мы находимся уже более трех недель… недель очень спокойных и уютных. Напр[имер], «убежищем» я еще ни разу не пользовался, и в нем чаще всего жили офицеры резервных рот. Сегодня я обходил мои передовые позиции, прошел почти четыре версты вдоль неприятельских окопов (в среднем около версты расстояния), и по мне не было дано ни одного выстрела… мои ребята дали два, но я так и не разобрал, что им там померещилось.

Рожь уже поспела, и мне жалко видеть многие из полос ее, лишенные хозяина… колосья гнутся, пашня дает вид помятой… еще 2–3 дня – и зерно будет осыпаться… «где же кормилец, чего же он ждет». Я, начитавшись ли Лермонтова, стал страшно мечтателен… все хожу и думаю о своей женушке. По разыгравшемуся на войне суеверию (у меня его и до войны был запас хороший) я не могу писать целиком, боюсь сглазить мои желания и мечты, не могу, моя цыпка, разойтись, но ты, моя ласковая, поймешь и доскажешь сердцем то, что твой глупый муженек не договаривает… ты, которая с налета меня понимаешь по маленькой кривизне губ. Почтарь стоит над душой: или маленькое, но получишь числа 20, или большое, но не раньше 22-го… Давай мордочку, глазки и троих купальщиков, я вас обниму, расцелую и благословлю, ваш отец и муж Андрей.

Ваши купанья прелестны, но не слишком ли далеко мелюзга идет в море. Ты с ними напоминаешь курицу, у которой вывелись утята: они бултыхаются в воде, а она кудахчет на берегу. Андрей.

15 июля 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Вчера получил пять твоих писем; узнал, что телеграмма о мыле застала еще у тебя Янковского и, значит, он может захватить его с собою. Иначе, как бы ты его переслала. Сейчас очень жарко, я сижу на дворе возле штаба, у окошка, заделанного материей, в рубашке; возле меня начальник команды связи разбирается по карте и отмечает наш стратегический фронт. Противник гуляет бойко, но мы только посмеиваемся… всему свой черед, и у всякого своя манера одолевать. Нам смешон, напр[имер], и непонятен каркающий тон Меньшикова, который почему-то вздумал поучать российскую публику, как нехорошо быть побежденным. Что это его надоумило? Почему ему приходит на мысль распространяться о потере территорий, о выплате контрибуции и невыгодном торговом договоре? Можно еще говорить о разуме вчинания войны, об ее создании или принятии, но раз уже она начата, о чем можно думать, как не о конечной нашей победе и только о ней? И зачем мы будем думать о чем-либо ином? Нам это иначе не рисуется. Неужто у вас есть какие-либо течения или настроения, которые оправдывают поучения Михайлы Осиповича? Я со своим полком, отходя, забрал у противника 22 офиц[ера], 1200 н[ижних] ч[инов] и 9 пулеметов, т. е. тогда, когда он, якобы, преследовал, […] какой же это противник? И что с ним станется, если мы вновь перейдем в наступление или если от него отнять преимущество артиллерии?

Все это нам здесь так ясно, неужели у вас, вдали от наших боевых линий, могут создаться иные картины?

Я, женушка, отвлекся от наших домашних дел, но все это вопросы, которые затрагивают даже и Ейку. А какая она в самом деле остроумная! Мои офицеры страшно смеялись по поводу ее намека на соблазнительность поведения Генюши (качание головой) для лошадей… это прямо не выдумаешь. Что касается до футбольного спора, то ты, мать, сильно не права: ты должна знать все эти термины, иначе, кто же рассудит все их недоразумения… а если Генюша начнет изучать латинский яз[ык], придется и тебе за него браться. У меня один офицер, который всю гимназию женскую прошел со своими девочками… «Я с ними ее и кончил», – говорит он. После твоих писем я ходил и думал. У Гени есть это сильно развитое чувство эгоизма, особенно резко проявляемое в разгаре игр, когда он готов даже правила игры ломать в сторону своей выгоды. Это хорошо и плохо. Хорошо для боя в жизни, где удачи порой приходится выгрызать зубами, а для этого надо их хорошо чувствовать и сознавать; это плохо с высокой плоскости идеала и с точек зрения более широкого миропонимания… конечно, я говорил бы с ним на тему, что всегда нужно быть справедливым, что лучше, красивее и правильнее даже пострадать за это, потерять личную выгоду… Откуда это у него? Я в детские годы был Иван-простота, говорил, не знаю урока (хотя и знал), когда все гуртом говорили это, гиб за товарищей при всяких случаях… то же в университете, то же в Академии. В этих смыслах простота-Кириленок пока ближе ко мне.

С юга надвигается дождь, и уже редкие его капли падают на бумагу. Получила ли от Янковского и Сережи деньги? Давай губки, глазки, шейку, волосики ……… и наших малых, я вас расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Что делает в Петрограде А. А. Михельсон?

17 июля 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Податель сего подпоручик моего полка Валериан Иванович Собакарев, Георгиев[ский] кавалер. Он едет с четырьмя н[ижними] чинами нашего полка для обучения одному делу. Он к тебе явится, и ты его возьми под свое попечение. Ему придется самому переодеться и переодеть моих молодцов. Помоги им в этом. Надо добиться, чтобы он посетил тебя не один раз, а для ребят устрой что-либо вроде обеда. В[алериан] Ив[анович] человек милый, немного флегматичный, прекрасных принципов, застенчивый… он тебе все расскажет, но не сразу. Я ему и людям дал наставление: они должны быть красивы, изящны, хорошо одеты, а В. И. в солдатскую, конечно, шинель, но изящно, как у юнкеров. Он тебе везет карточки, а ты с ним перешли мне: кулич от Иванова, завернутый в масляную бумагу (сегодня ел у командира Феодос[ийского] полка, совершенно свежий после двух недель), одеколону (доктора советуют им вытирать тело против зуда… я очень чешусь, хотя теперь уже лучше), белые нитяные перчатки и… поцелуи, много самых жарких поцелуев.

Сегодня раздавал на позиции кресты поротно и произносил речи… во многих местах ребята фыркали носами, как лошади на пыльной дороге; никогда мне мой язык и пафос не пригождались более, чем в сегодняшнем поле у колосьев хлеба с одной стороны и окопов – с другой, под редкие выстрелы вражеской артиллерии и его какого-то одного одичалого, по-видимому, пулемета. Сегодня в газете прочитал, что английский епископ на площади Св. Павла сказал о России: «Россия никогда не будет побеждена, пока существует мир, и это не только благодаря обширности ее территории, а главным образом благодаря величию духа русского народа». Приказал сейчас передать в окопы по телефону эти слова и побеседовать об этом с ребятами. Как они нас знают, лучше нас самих. Сейчас предо мною стоят выбранные мною четыре н[ижних] чина, и я читаю им нравоучение: ты бы много смеялась над некоторыми местами… пусть мальчики, если им устроишь обед, покажут им Лахту и ее окрестности…

Торопят. Давай свою красавицу-мордашку, губки и пр., а также малышей: я вас крепко расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Сегодня 27 дней, как мы стоим на одном и том же месте… впрочем, В. И. все тебе изложит.

19 июля 1915 г.

Дорогая Женюша!

Ходили сейчас с Осипом взад-вперед и рассуждали о наших домашних делах. Меня больше волнует вопрос о Генюше, а его – упаковка и отправка нашего имущества. Решили, что последнее выяснится с получением у тебя литеры и тогда я могу послать отсюда человека 2–3, в их числе, вероятно, и Осипа. Относительно Генюши Осип отмалчивается – это для него вопрос слишком высокого порядка, а меня он, конечно, берет сильно. Генюше в ноябре будет 10 лет, годы еще не ушли, и с практ[ической] точки зрения его провал ничего опасного не представляет, но 1) он может пришибить его нравственно, принизить его гордость (привычка к неудачам), и 2) что ты с ним будешь делать, когда он все будет знать и ему скучно будет усовершенствоваться? Как он теперь читает, достаточно ли бегло и свободно, легко ли задерживается в его голове прочитанное? Это меня как-то интересует более всего, ибо при хорошем чтении все остальное дается без труда. И как, между прочим, читает Кирилка? По складам или уже связно? Я его с трудом представляю за чтением, он все мне рисуется маленьким беленьким карапузом.

Валериан Ив[анович] Собакарев, который, вероятно, завтра или послезавтра будет у тебя, осветит тебе наше последнее житье с полной обстоятельностью, мальчикам он должен будет подробно рассказать, как он заработал Георгия, а тебе, как поживает твой муж. Боюсь, что из него придется тебе вначале вытягивать слова, но ты не смущайся: он разойдется и говорить будет, хотя и с постоянным аристократическим растягиванием слов. Он, между прочим, рисует, и я думаю, что картинные галереи могут ему понравиться. Из ниж[них] чинов один, унт[ер]-офиц[ер] Ткач, очень ласковый и любит детей, – ребятам это тоже на руку. Ты увидишь, какие у меня красавцы, за исключением, разве, одного, который выбран благодаря знакомству со слесарным и механическим делом.

Письмо от меня на имя спичешной фабрики я вышлю тебе завтра; я не понял только, почему ты занялась табаком и спичками, – будет ли это подарок ребятам или ты, как мать-командирша, начинаешь помимо меня получать поручения… Это мне не нравится, так как 4 тысячи детей могут совершенно истрепать мою славную, но слишком добрую женку.

Вчера, получив твое письмо с известием, что Кондакова тебя посетила и что ты начала ей телефонировать, я сейчас же передал об этом по телефону Ник[олаю] Петр[овичу] Кондакову. Пиши, как она тебе понравилась, что до него, то он божественный человек и по убеждениям, и по настроению, и по своему боевому поведению… я его очень люблю. Позавчера мы с ним долго болтали, сначала о деле, которое я хотел себе выяснить чрез его освещение (он правдивый и честный человек), а затем и об его делах; тут он и сказал мне, что написал жене твой адрес. У них детей нет, и я его за это пожурил; жене его 32–33 года, т. е. от тебя недалеко.

Что мама – именинница 11 июля, я по удивительной случайности не забыл, но организовать посылку телеграммы я никак не мог. Поцелуй и поздравь ее хотя бы задним числом.

Теперь я делаю так. Если оказии послать тебе телеграмму нет, то я даю тебе какое-либо поручение (вроде покупки мыла), и тогда эта телеграмма идет как казенная, а из нее ты сама сделаешь вывод, что я здоров… целую ли я тебя, это, к сожалению, из телеграммы не видно, но в мыслях я свою жену целую все равно миллионы раз.

В полку у меня теперь 6 офицеров георгиевских кавалеров, процент хороший, хотя многие из представленных мною не прошли, а то было бы совсем много.

В свободные минуты читаю желтые книжки; прочел Кнута Гамсуна «Голод» и мелочи. «Голод» разработан интересно, есть кое-где влияние Достоевского (но далеко, кон[ечно], до первообраза), только мелкая слишком печать… Пиши о Генюше, телеграфируй о вещах, а сама дай мне свои глазки, губки и пр., и пр., а также малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой. Когда же Миня выедет на фронт, вы его провожаете более трех месяцев. А.

23 июля 1915 г.

Дорогая Женюша!

Я пропустил несколько дней, не писал тебе: опять немного приболел. На этот раз много слабее: 19-го в полдень 37,1, вечером 38,1; на другой день вечером 37,4, 21-го вечером 37,1… днем была нормальная, а вчера и сегодня – нормально. Думаю, что небольшая инфлюэнца. В моем штабе из-за дождей появилась сырость, теперь, протапливая печь, мы ее выгнали и мне стало легче. Ходить я ходил все время, раз даже съездил на позицию, но слабость была порядочная.

Эти дни перечитал Мопассана «Милый друг» (Bel’ Ami) и «Монт-Ориоль». Будет время – прочитай второе; в нем много интересных мест и особенно сильно набросаны фазисы любви.

Читал сегодня о первом заседании Думы, впечатление неважное, особенно от левых. Они думают, что человек создан для конституции, а не конституция для человека… и вообще, эта гадкая манера всякую нашу невзгоду сейчас же использовать для своих партийных целей. Это так и веет от речи Милюкова: России плохо, так дайте нам конституцию […], и все его похвалы по адресу армии – плохо закрытое ехидство Иуды. Словом, немца они берут своим верным союзником и на успехе его хотят строить свой успех… Ну, да на это наплевать! Им не понять России, и она их удивит, придавив и внешних, и внутренних недругов.

Вчера поехал унт[ер]-оф[ицер] Полищук, который тебя посетит, и значит, у тебя будет масса народу от меня. Вчера отсюда выехали Осип с Фомой (денщик офицера), и они помогут Тане в Каменце, а оттуда Осип поедет в Петроград. Думаю выслать отсюда тебе повара. Дело в том, что он очень устал и ему надо поправляться. Он может тебе готовить и поможет по дому. Человек он очень тихий и хороший. Бросаю писать: ждут меня многие доклады. Давай, моя золотая и ненаглядная, твою мордочку, глазки и лапки, и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Янковского еще нет.

Как нашла Валер[иана] Иванов[ича]?

25 июля 1915 г.

Дорогая моя Женюрочка!

Вчера прибыл Янковский, и у меня голова полна вами. Карточки пересмотрел уже три раза; Венера – бесподобная, и мои офицеры влюблены по уши, Генюша немного позирует и ломается, Кирилка – удивителен: ты его схватываешь, вероятно, на лету, и он всегда глубоко проникнут переживаемым моментом. Тебя, шельмы, я вижу на снимках мало; положим – ты фотограф и поглощена своим делом, но все-таки не лишнее и тебе пофигурировать. На единственном образчике ты высматриваешь довольно худою, может быть, благодаря легкому платью, хотя таковое же не помешало баронессе Мэри выйти очень сытой. Присылай карточки без разбора, чем больше, тем лучше. Генюша написал очень прилично, и это меня страшно радует, еще немного усилий – и он начнет понимать грамоту.

Твое решение перевезти вещи в Петроград, пожалуй, самое лучшее, а отсюда будет виднее. Я рад, что Кондакова приходится тебе по сердцу; если она хоть наполовину так хороша, как ее супруг, она должна быть один восторг… он-то уж очень хорош. Телеграмму пошлю после совета с хоз[яйственной] частью.

Это письмо подаст тебе Маслов – повар, о котором я тебе писал. Я его послал, чтобы он немного отдохнул и покормил вас; после работы в огром[ной] гостинице и у нас в офиц[ерском] собрании для него это будет сущий пустяк, наряду с которым он успеет заняться и с детьми. Человек он скромный, даже застенчивый. Я его отпускаю до 1 сентября, а если он тебе подойдет, то можно и продлить его пребывание. Я думаю, что он подойдет.

Осипа я отправил с Фомой 23-го, так что если он и опоздает прибытием против Тани, то самое большое на 1–2 дня. Я его произвел в младшие урядники, но только в самый день его выезда. Его нельзя баловать. То, что я его не производил, страшно заставляло его тянуться, в последнее время он начал даже ходить в ночные разведки и держал себя молодцом; человек он, несомненно, храбрый.

Табак, тобою присланный, раздал разведчикам и в комнату связи, и теперь задымили все пуще прежнего.

Нам австрийцы вчера заявили (плакатом), что Варшава взята, а сегодня, что взят и Ивангород; от своего начальства мы это узнаем дня чрез 2–3. Воображаю, какой у вас подымется шум и гам, особенно в тех кругах, где неизвестно, что по нашим мобилизационным планам имелось в виду все это (Варшаву, Ивангор[од], Новог[еоргиевск]) очистить в первые дни, и теперь мы делаем это год спустя… Все это, конечно, так, но на меня вчера потеря Варшавы произвела неожиданно для меня самого ужасное впечатление: бывшая утром небольшая головная боль, почти проходившая, по получении этой новости перешла сразу в ужасную боль, чуть не до крика; и лишь что-то принявши (перимидон, кажется), я мог к вечеру прийти в себя… Все это пустяки, и мы в конце концов поколотим, но мое бедное русское самолюбие страдало тяжко. Я никогда не думал, чтобы немцы нас могли одолевать в полевом бою, нас с татарской кровью на три четверти и с чистотою нравственного и физического состояния. Как многое теперь мне становится ясным и как во многом я был прав, когда занимался политическими вопросами.

К тому, что я говорил тогда, мне теперь, после пережитого, прибавлять нечего. Ну да довольно об этом: меня с моим полком еще не разу никто не поколотил и не поколотит, а другие пусть отвечают сами за себя. Моя золотая девочка, снимайся чаще сама, дай мне чаще посмотреть на тебя, повспоминать и помечтать, это мне так нужно. Сейчас давай твои глазки и малых наших, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

27 июля 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Второй день идет у нас дождь, и мы засели в свой «штаб». Утром я гулял с Янковским, и я старался высосать из него все, что только можно. Как одеваются малыши, выяснил, как ты – нет. Насколько ты похудела или пополнела, он сказать отказался, так как раньше тебя не видел. По-видимому, у тебя нет ни швейки, ни вообще каких-либо забот о костюмах, и это нехорошо: шить все равно нужно, и, кроме того, это может тебя развлечь. Забавно он описал, как разгуливает девица в своем купальном костюме. Про Кирилку говорит, что хромоту его совсем не заметил, хотя «седой» ходит чаще всего босиком. Словом, на те немногие минуты, которые нам дала погода, я перенесся в вашу обстановку и мог представить ее очень живо.

Так как ты прислала слишком много печенья, я часть его с пряниками разослал батальонным командирам… «от командирши». Получил легкие перчатки, надел и поехал верхом на позиции… так отвык, что 1) чувствовал в них большое удовольствие и 2) на позиции сейчас же забыл… теперь они опять у меня. С зимы был без всяких перчаток… теплые есть, да душно. Янк[овск]ий говорит, что, не получая долго телеграмм, ты начинаешь нервничать, и вдруг получаешь сразу четыре! …с одним и тем же содержанием. Это, моя золотая цыпка, лучшее тебе доказательство, как труден теперь путь телеграмм, и если ты не получаешь их долго, это только потому, что какая-то из них или несколько вылеживаются где-нибудь на дороге. Вчера от Собакарева получил служебную телеграмму с милым прибавком двух слов: «Ваши здоровы». Удалось ли тебе заполучить н[ижних] чинов? Много ли ты вытянула из Собакарева? С ним надо умеючи.

Позавчера выехал в Петроград Маслов (повар), он заедет в Екатеринослав дня на 2–3, а потом к тебе. Ему нужно отдохнуть, он имеет некоторые поручения… Отпуск ему дан до 1 сентября, если он тебя устроит, то можно будет ему остаться и дольше. Читаю Юлиана… неплохо, но мало истории… сплошной роман. Давай твои глазки и мордочку, а также лихую троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

29 июля 1915 г.

Дорогая Женюрка!

Пишу тебе 2–3 слова, чтобы почтарь не уехал зря. Получил вчера два твоих письма и твою мордочку… ты сидишь с «седым», он что-то делает со своими глазами, а ты задумчиво смотришь пред собою. Генюша положительно молодец, так у него хорошо это вышло… Рассмотрел я мою золотую детку не особенно, но все-таки рассмотрел и страшно рад… как будто ты придвинулась ко мне на несколько сот верст. Заставляй фотографа не лениться и снимать вас почаще. У Ейки волосы должны быть действительно замечательны: на карточке, где она с Кирилкой ловит рыбку, вышел ее затылок, и на нем страх сколько накручено волос.

Сейчас у нас опять хорошая погода, и стоим мы второй день в прелестном уголку: лес возле, уютная деревня, приличный дом (сельской школы)… жаль, что завтра должны будем перейти в иное место, хотя и недалеко. Сегодня надевал новые сапоги, чтобы их расходить, – шик один, а не сапоги, хотя по снятии ноги жало порядком. После 2–3 проб будут очень хороши, так как потрафлены замечательно.

Здоровье мое восстановилось, и я вновь хожу до устали… такая уже привычка. Получил справку, что на бригаду я 8-й кандидат и могу получить ее месяца чрез два, а до штаба корпуса, по-видимому, очень еще далеко. Не это ли задерживает мое генеральство? Вчера разъели твою дыню. Откуда ты ее взяла? Прямо тает во рту. Послал кусочек батюшке, другим не мог… сам съел больше всех. Позавчера вновь разговаривал с Янковским, и он хорошо отзывается об успехах Генюши: ты ли ему внушила такое впечатление или он сам его получил? Не знаю, сумею ли я сохранить для нашей библиотеки присланные книги: все их читают наперерыв, и книги рискуют обратиться в труху.

Давай мордочку, губки, глазки, шейку и пр., и пр., и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

31 июля 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Получил твое письмо с описанием визита В[алериана] И[вановича]. Много смеялся над его печоринской характеристикой своей особы. Ты на это не смотри, он, правда, несколько оригинален, видимо, вял, может быть забавен, но прекрасный человек и офицер, храбр до глупости (приходится читать нотации за ненужное показывание себя противнику), прочных нравственных правил. Он тебе, может быть, расскажет, как я его дразнил по поводу его донесений мне и в конце концов дошутился до того, что он мне своим певучим голосом выпалил мне фразу: «Я вам, г. пол[ковни]к, больше ничего не буду доносить, вы все равно мне не верите…» А ты знаешь, моя славная, что я люблю пошутить над теми, которых люблю, и значит, поймешь, что В. И. моя слабость вместе с некоторыми другими. Вообще в полку у меня слабостей много, чтобы не сказать – все, а молодежь моя и в особенности. Не знаю, какой из них лучше. Прежде всего, все они у меня меченые, и тем-то они и милы мне. А некоторые из них мечены несколько раз: Писанский – 3, Чунихин, Фокин, Слоновский по 2 раза. А затем, все они выдержанные, воспитанные и без конца славные. Нужно посмотреть на нас, когда я с ними, – зубоскальство в полном ходу, с моей стороны – полное, с их – сдержанно-осторожное. Я в своем штабе совершенно отказался от больших чинов и работаю только с подпоручиками… бывают у нас и промахи, но зато легче их пробирать, а главное, у нас живо и весело.

Сейчас я живу в лесу – большом, старом, около нас березовом, а дальше сосновом. По обыкновению, возле меня разведчики, а батальоны по деревням несколько далее. В лесу грибы, ежевика, куманика. Сегодня пойду искать и думать о женке. Живу в лесной сторожке и чувствую себя бесподобно. Люди уже присмотрелись к моим привычкам, и каждый день у меня букет полевых цветов. Вчера доктор, знаток их, назвал мне следующие сорта: незабудку, колокольчики, черноголовку, царскую бородку, тысячелистник, золотолистник… всего до 8–9 сортов. Позавчера долго взад-вперед ходили с Н. П. Кондаковым и рассуждали о наших женах. В наших оценках звучала, конечно, некоторая доза иронии. По-видимому, его супруга (Варвара Ильинична, кажется) – человек очень хороший, любит детей… Когда я спросил его об этом, он ответил: «Любит, конечно, да я тоже люблю, а детей-то у нас и нет». Относительно телеграммы я ему предоставил составить ее с начальником хоз[яйственной] части и, подписав моей фамилией, послать в Петроград. Я разрешил ему послать в Петр[оград] своего денщика, что он сегодня или завтра сделает. С денщиком я напишу письмо и пошлю еще карточки, между прочим, цер[емониального] марша. Вар[вара] Ил[ьинична] написала мужу, что ждет к себе гостей, очевидно, разумея тебя со всем выводком. Ты держись ее, она, должно быть, человек не плохой. Чаще, голубка моя, снимайся, чтобы я мог яснее тебя представить, а то я все думаю, что ты нервничаешь и хандришь, а тебе, моя хорошая, худеть-то некогда, да пора уже понемножку и полнеть. Давай мордочку и глазки, и троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Говорят, немцы предлагают мир: дают нам всю Галицию, а себе просят левовислянскую Польшу. Надеюсь, что будет показан Василию Федоровичу[14] кукиш.

А.

1 августа 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Это письмо передаст тебе денщик прап[орщика] Кондакова. Сначала о делах: я посылаю тебе чертеж Георгиевского креста, который находится наверху нашего полкового знамени и который случайно выпал. Он эмалевый, размеры его по площади и в толщину показаны на рисунке; по краям выступы для пазов. Это все дело веди в секрете. Надо или купить, если есть готовый, или заказать, если нет. Если Вал[ериан] Ив[анович] еще в Петрограде, то посоветуйся с ним. В письмах крест условно называй «украшение» и тогда можешь не бояться военной цензуры. Крест – насколько помню – выпуклый, белый по цвету, вроде офицерского, но больше размерами. Постарайся дело это оборудовать как можно скорее. За мыло тебе будет переслано 350 руб. (в этом и другие расходы Янковского); оно всеми найдено хорошим и прочным, а начальник хоз[яйственной] части прямо не поверил стоимости – 6 руб. 40 к. за пуд, так как утверждает, что дешевле 8 руб. за пуд теперь купить нельзя, т. е., говоря иначе, ты полку сэкономила, по меньшей мере, 80 руб.

С этим письмом пересылаю тебе и письмо на имя Лапшина; будет ли оно удовлетворительно, не знаю. Купи, сколько указано, оставь себе, сколько нужно, а остальные пересылай в полк.

На днях видел у себя в штабе (в том, который срисован и сфотографирован) Ал[ександра] Ник[олаевича] Галицинского; он, оказалось, стоял чрез один полк от меня более месяца; он командир 62-го Суздальского (Суворовского) п[олка], 16-й дивизии; начальником штаба в ней Ник[олай] Вас[ильевич] Покровский (младший). Поговорили; он представлен был два раза в ген[ерал]-майоры, но все это до сих пор почему-то не проходит, а полковником он уже 10 лет (на 4 года более моего); пока за всю кампанию он получил только мечи к Владим[иру]; другой командир полка дал мне понять, что Ал[ександр] Ник[олаевич] в одном случае немного промахнулся, и вот ему это все помнят… курьезное злопамятство: кто не ошибается. Ал[ександр] Ник[олаевич] велел тебе кланяться и целовать всех малышей; он повторил несколько раз: «Пиши Евг[ен]ии Васил[ьев]не, что я у тебя побывал, а ты пока только обещал это сделать».

Старое место после мес[яца] и недели мы, наконец, бросили, перешли верст на 16 к северу, к Вержблянам, где прожили два дня и отсюда перешли версты на две к северо-западу, к дер[евням] Нивы и Мирочин. Я тебе писал уже, что я живу в дремучем лесу, картина неописуемая, погода у нас сейчас восхитительная. От тебя сейчас получил четыре открытки от 23, 25–27 июля. Тон у тебя молодецкий, народ к тебе ходить не забывает. Тут говорят, что 10 дней тому назад я вновь представлен в генералы, и полк уже начинает думать об этом; прочат полку отчаянного субъекта, и все в очень большой тревоге. Офицеры хотят расходиться: старшие хитрыми путями, а молодежь хочет прямо бежать бегом. И смешно, и грустно.

Если Сидоренко (сейчас получил от него письмо) послал тебе деньги (он пишет, что послал 100 руб.), вышли ему из них 15 руб.; он просит, говорит, что весь износился и изорвался. Как ему писать, я не знаю, пробуй на штаб дивизии, если не знаешь его адреса более точно.

Получил открытку от Осипа, говорит, что укладка идет прекрасно. Вероятно, повар Маслов к тебе уже прибыл. Зовут молиться Богу… устраиваем это в лесу: очень живописно и трогательно.

Крепко целую мою ненаглядную, золотую детку; давай себя и малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

4 августа 1915 г.

Дорогая Женюрочка!

Получил твое письмо от 29, т. е. на пятый день… это очень хорошо. Ты мне еще не написала (может быть, я не получил такого письма), отдал ли тебе Сережа 100 руб., Янковский 150 и Вал[ериан] Иван[ович] 400… Напиши, не забудь. Надеюсь, что к тебе уже прибыл Маслов и тебе не придется стряпать самой, хотя твое меню очень разнообразно и превкусно. Рад, что Ткач понравился; рот[ный] командир признался мне post factum, что при выборе он руководился и тем соображением, что Ткач любит детей. В других отношениях у него есть и теневые стороны, напр[имер], он порядочный лентяй. Не бросилось ли тебе в глаза, какие красавцы у меня ребята… может быть, за исключением одного – слесаря, выбранного по специальности. Армянин – большая непоседа: то просился в собачники – в обучение дрессировке сторожевых собак, теперь в Петроград, а там уже наметил себе два новых пути – прапорщика и ординарца. Не верь ему, что он конфузится: не из таковских, да это у меня в полку и не принято.

Начало твоего письма красиво и сочно, боюсь, не записала ли ты, моя детка, в газетах, больно что-то напоминает набитую руку. Об Ейкиных истинах пиши неослабно… как-то ты теперь справляешься со всеми ними? Что у Генюши огромная память – страшно рад – ему все дается много легче.

За 9 мая полк, вероятно, будет представлен к награде, а вместе с этим я получу право на мундир полка; это мне доставляет несказанное удовольствие.

Яша Ратмиров написал мне письмо и просит писать о себе; я едва ли соберусь, черкни ему 2–3 слова; теперь, когда в Петроград люди едут систематически, вся моя жизнь у тебя как на ладони. Сейчас Д[митрий] И[ванович] срисовывает мой теперешний штаб (капнул, отмахиваясь от мух) [далее на странице клякса], и я тебе его вышлю своевременно. Я здесь с 30 июля… сколько в этот день я передумал: когда-то я подъезжал к Ошу, 11 лет назад, сколько я пережил тогда сомнений, сколько ревновал… Очевидно, страшно боялся, что свет Божий не увидит наша Троица… помнишь, около цветов я излагал тебе мои фантазии, докатывающиеся до твоего будущего материнства. Давай, золотая и ненаглядная, твою мордочку и троих малых; я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

6 августа 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Только что вернулся с обхода позиции, начал с 9 часов утра и кончил около 3 часов. От некоторых рот противник лежит в 150–200 шагах, но чаще дальше – от 700 до 1000 шагов. Выпачкался страшно, особенно сапоги, так как после дождя в окопах целые лужи. Шли под обычный свист пуль, большинство которых шальные, пущенные на воздух, но когда по неосторожности наши головы поднимались над обрезом бруствера, моментально начинали свистеть прицельные пули, т. е. специально направленные в наши буйные головушки. Делал разные указания и поучения, как это приходится делать командиру полка. Расположился сейчас в большом саду, со множеством фруктов… особенно меня радует большая груша, прямо возле моего «штаба»: тряси ее и подставляй свой рот – сами нападают. Есть, кроме того, яблоки и сливы. Сейчас погода хорошая и после пасмурных дней настал ясный день, и, если бы не усталость после окопной прогулки, пошел бы гулять надолго.

Получил твое письмо от 31.VII с описанием твоих поездок с Вал[ерианом] Ив[ановичем] – рад, что ты хоть немного можешь развлечься, а то быть с малышами от утра до вечера марка не из особенно легких. Вероятно, через неделю Вал[ериан] Иван[ович] уже выедет, закончивши свой курс… ожидаю от него миллионы всяческих рассказов. С этим письмом посылаю тебе снимок моего «штаба» за время с 30 июля по 5 августа с моей двуколкой, в которой помещается мое походное имущество и которой заведует знаменитый Шпонька, владелец, кроме того, жеребца «Вельможи», двух кобыл и дочки одной из них «Куклы»… Рисовал «штаб» тот же Дим[итрий] Иван[ович]. В лесу, отдельные деревья которого ты видишь, я много гулял, думал о моей далекой детке и о многих вопросах, которые лезли, напирали в мою бедную голову.

В лесу есть маленький домик, вроде охотничьего, а возле него у дороги стоял кивот с иконой богоматери «Mater Dolorosa». В день нашего ухода, несмотря на дождь, мы пошли с моим начальником связи, чтобы посмотреть на Богоматерь; две слезы ее, катящиеся по прекрасному лицу, произвели на моего молодого товарища такое сильное впечатление, что он видел их во сне. Мы пришли и пробыли несколько минут в тихом, уютном, давно покинутом месте. Лил дождь, кругом было пустынно, обрушенно, забыто. Плачущая Богоматерь чудно гармонировала с углом, в котором некогда жили весело и на который теперь слезливо проливал дождь свои легкие капли. Деревья качали своими верхушками и – странно – не все, а только 2–3. Я ушел раньше, мой товарищ снял рисунок Богородицы, завернул трубкой и унес с собою. Я думаю, в лесном углу стало теперь совсем уныло и пустынно…

Вставила ли ты в раму Богоматерь, которую привез тебе Осип. В лесу я вспомнил об ней. Думаю, что Маслов к тебе уже приехал, и тебе будет легче. Давай твою головку и губки, а также наших малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

8 августа 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Стоит почтарь с ножом у горла и говорит, что ему нужно ехать. Берусь и беседую, как всегда, наскорях, с моей радостью и опорой в жизни (правда, вышло не здорово, а громко)… Сейчас мы стоим на позиции, и все мои заботы сводятся к тому, чтобы ребята зря не высовывались: днем у нас еще сносно, а ночью наши враги поднимают такую нервную трескотню, что нельзя показать и носу. Благодаря дисциплине и мерам у меня потери небольшие (все больше легко раненные), а полк, который я сменил, терял довольно много.

Вчера у нас был обед с дамами: днем я с нач[альни]ком команды связи гулял, и у одной избы мы увидели прелестную девочку с перевязанной рукой. В чем дело? Оказалось, лишай. Мы повели ее к врачу, он сделал, что нужно, смазал и перевязал, а отсюда с нашей дамой мы зашли к себе и пообедали. Девочку звать Фанча, 9 лет, со стально-голубыми глазами и божественными ресницами… Высматривает она меньше своих лет, худенькая и не по летам серьезная. Особенно нас бьют наповал ее глаза, когда она поднимает их в недоумении. Я во время обеда умышленно задавал ей мудреные вопросы, чтобы вызвать взмах ее ресниц и озадаченный взор глаз. Вообще, мы с детьми возимся при всяких случаях; мои молодые товарищи в этом отношении большие мои единомышленники.

Напр[имер], у Слоновского в пул[еметной] команде есть мальчик лет 13, беглец из Житомира (из 2-го или 3-го класса); пришел он к нам в гимназической куртке, а вчера вечером вижу его возвращающимся с позиции, настоящим солдатом, с вещевым мешком за плечами (сделали ему маленький и удобный, вроде ранца), с карабином. Отдает мне честь, наз[ыва]ет Ваше Выс[окоблагород]ие… все чин чином. Веселый, нос дерет кверху… и прав: двое суток был на позиции с пулеметами, в 700 шагах от противника. Теперь идет на отдых в резерв. Прелестный мальчик!

Вчера писем от тебя не было. Я это знал еще задолго до прибытия почты, так как почтарь уже из обоза 1-го разряда должен мне телефонировать, есть ли для меня письма. Вчера телефонировал так: «Для командира полка есть одно письмо, но не из дому». Это было письмо от матери убитого Мельникова, просящей об ускорении нужных для нее документов.

Итак, моя золотая лапка, живу я вечерами через день, т. е. завтра (9-го) вечером, 11-го вечером, когда от тебя приходят строки, и я жадно впиваю в себя их милое содержание; а остальные часы посвящены суровому ремеслу войны, когда думы заняты тактикой, огнем, ранами, смертью… теми картинами, которые закаляют сердце и делают его железным и упорным. Видишь, моя славная, мне удалось написать больше, чем ожидал… почтарь где-то зазевался и не пристает. Завтра от тебя придет не менее двух писем. Давай мне твою драгоценную головку, губки, а также подводи нашу лихую троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

10 августа 1915 г.

Дорогая Женюрочка!

Вчера получил твои три письма от 2-го (2) и от 3-го, с забавным описанием, как у тебя сами собой устроились казарма (Полищук) и госпиталь (Георгий). Смотри только, чтобы ты себя не затруднила с ними: ты ведь одна, дети – с одной стороны, они – с другой, тебе не разорваться. А тут, по-видимому, тебе подваливает работы хозяйственная часть полка, а иначе я не могу себе объяснить, кто поручил тебе покупать книжки? Не забывай, что мои «ребята» – народ славный, но они могут стать и бесцеремонными, если встретят слишком доброе сердце.

Не забудь, Женюша, что Геня при поступлении в гимназию и при держании экзамена пользуется какими-то правами как сын военного, отличившегося на войне. Кажется, он стоит вне конкурса, принимают его сверх нормы и т. п. Папа может об этом навести полные справки.

Только что вернулся с позиции, которую обошел всю от начала до конца. В одном месте противник, сообразив, что по окопам идет начальник (судя по ответам солдат на мое приветствие), пустил из бомбометов несколько бомб… одна из них упала от меня шагах в 12–15. Оказывается, это вещь довольно безвредная, хотя шуму дает много. Если она падает не на камень, то взрывается через 10–12 секунд, а за это время ребята мои могут удрать до Москвы. Когда падает бомба, то происходит картина, как на бою быков, когда от быка летят во все стороны дразнильщики: ребята шарах в стороны и только из-за углов и прикрытий торчат их любопытствующие глаза. Далеко их никак нельзя прогнать, на окрик взводного слышны голоса: «Да она што, слякоть одна…», «любопытно посмотреть, как ее это рванет» и т. п.

Возвратился Фокин из Москвы (был ранен и пролежал два месяца), говорит, что Москва и ухом не ведет… «с весны начинается только настоящая война», таков общий голос. Вот это правильный голос сердца России, а Петроград, судя по болтовне Г[осударственной] думы, киснет и сомнениям предается. Скоро ждем В[алериана] И[вановича] с его ребятами.

Давай твою славную мордочку, губки и глазки, и нашу лихую троицу, я вас всех расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Вчера я снимался со своими кавалерами 4-х степеней, пришлю тебе для помещения в газетах или Летоп[иси] воен[ной].

12 августа 1915 г.

Дорогая женушка!

Пишу несколько ранее обыкновенного, и почтаря с ножом у горла еще нет. Твое решение позволить Маслову прибыть в Петроград к 25 августа заставило меня подпрыгнуть со стула. Не ждал, что эта тихоня так проведет и тебя, и меня. Я его посылал к тебе на работу, чтобы он помогал и в доме, и по полковым поручениям, а в Екатеринослав, стесня сердце, разрешил заехать дня на три, не более. Теперь он устроил так, что в Ек[атериносла]ве, т. е. на своей родине, пробудет на отдыхе месяц. А между тем мои, лежащие в окопах и под огнем люди, не получают (согласно приказу), и двух дней отпуска, несмотря на такие причины, как смерть жены или родителей, оставшиеся без призора 3–5 детей и т. п. Конечно, узнают, и пойдут нарекания… довольно, мол, живот офицерский ублажить, и все получишь. Может быть, все это стратегема кап[итана] Петрова, который хочет перехватить на пути прекрасного повара.

Получил два портрета моей эффектной дочери и не знаю, какой из них лучше: на том, где она собралась с саквояжем в путь, она сильно смахивает на тетю Каю; кажется, у нее и будет сходство. Нехорошо, если от Каи она утянет с собою в жизнь ту меланхолическую ноту, которая лежит постоянно на душе тетки, несмотря на наружное веселье в обществе.

Начинаю в свой дневник записывать уже годовщины; позавчера, например, годовщину дела у Бучача, где нами было захвачено 4 орудия, произведены 2 конные атаки, изрублено было несколько десятков тел у орудий и погиб Костя Зимин. Все это стоит пред моими глазами как живое, и, бродя по саду, я могу это далекое дело вспомнить не по часам, а прямо по минутам… Как это уже далеко, а между тем по силе чувства и воспоминаний как это близко!

Сегодня годовщина страшного и крупного дня под Монастыржеской. Я считаю, что благосклонная судьба подарила мне уже лишний год существования. Целый этот день, от туманного холодного рассвета до темной ночи, я балансировал между жизнью и смертью; я был в ее власти, когда последним из офицеров выходил из пылающего и совсюду обстреливаемого городка; лошади у меня не было, пули и шрапнель гнались у меня по пятам. Я был совершенно один с небольшой кучкой спешенных казаков, которых я тщетно хотел задержать на арьергардной позиции. Уже в полверсте за городком, укрытый за бугром, меня подождал урядник линейного полка и дал мне свою лошадь; за это он (за спасение своего начальника) получил Георгия. Когда я выходил из города, я помню, как все далеко было впереди меня, и будь у противника хотя бы половина эскадрона кавалерии, я был бы захвачен неминуемо. Когда я, наконец, подошел к «знаменитой» (в том роковом смысле, что тут я вновь остался с немногими, вновь чуть не попался, был ранен, получил Георг[иевское] оружие), тут я уже застал генерала Павлова и весь наш штаб… Последовал ряд переделок, в которых я под огнем тянул и направлял, куда было нужно, казаков и пехоту, в цепях ездил верхом, чтобы ободрить солдат, впервые бывших в бою… словом крутился, балансируя вновь между жизнью и смертью… Много наслышался со стороны… Опять настало затишье. Затем 3-й период, новый натиск противника, опять все куда-то отхлынуло назад, и из офицеров в зоне смерти (с горстью спешенных казаков и солдат) осталось всего пятеро: у рощи я, Ковалев и Голубинский, да правее нас за шоссе два артиллериста – Наумов (уже был ранен) и ком[андир] 1-й батареи… Нас троих окружали с трех сторон, с одной подходили на 80 шагов… Сидоренко, наблюдавший эту картину с расстояния версты, молился Богу и во второй раз считал меня погибшим. Я был тут ранен, Голубинский два раза ранен, а потом и убит. Затем, когда был восстановлен порядок, я сел на Галю, и тут настал 4-й период балансирования; по мне с расстояния 150–200 шагов обходившая группа австрийцев открыла жестокий огонь, пробила мою фуражку, ранила Галю… но я все же мог доскакать до оврага, где слез с лошади (она уже еле шла, но из когтей смерти меня вынесла, хотя последние 100–200 шагов сильно сдавала на ногу), пошел пешком и без шапки дальше и внутренне засмеялся… жив, мол, курилка! И, вспоминая все это, я не могу не видеть во всем благосклонности ко мне судьбы, и дальнейшие дни моей жизни я вправе считать благосклонным подарком Создателя.

Все эти картины, как живые, как вылепленные из мрамора, встают пред моими духовными глазами, и я оборачиваюсь на них с каким-то удивительным настроением: то я чувствую себя человеком, взирающим с того света – спокойно, холодно, то меня пробирает дрожь, когда я подумаю, что был так близко от конца; то мои мысли текут мечтательно и расплывчато, как у человека, который и теперь недоумевает, как это могло все это случиться, что случилось… А сколько деталей, мелочей, в обыденных часах неуловимых и непримечаемых, мелькает в голове, сколько, увы, позорных страниц промелькнуло предо мною в этот памятный день… И какой он был длинный, нескончаемый! Мы и в действительности были на ногах с 5 часов утра до 8 часов вечера, т. е. 15 часов. Заснули мы с Петровским под деревом, укрытые буркой. Думал ли я о вас в эти роковые минуты, теперь вспомнить не могу… туманно припоминаю, что были такие моменты, когда не только думал, но и прощался… Сажусь, моя ненаглядная и драгоценная женка, за работу… Все это миновало, Бог с ним. Я рад задним числом, что ни разу не пал духом и упрекнуть себя мне нечем. Давай глазки твои и малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

14 августа 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня приехал Полищук, вытянул я его в сад, чтобы поговорить, но у него оказалась такая зубная боль, что я его пока оставил в покое. Полон вашими письмами, и хотя австрийцы на плакате из окопов поднесли еще какую-то пакость, но нас ведь этими глупостями не проберешь, да и письма ваши, и вызванные ими картины уносят меня далеко от окопов и австрийцев, к вам, к тебе, моя золотая и ненаглядная женка, под добрую тень семейного гнезда. Ты спрашиваешь, доволен ли я твоим ответом по поводу костюмов? Доволен, как и всем, что ты делаешь как мать, жена и женщина… Тут ты безошибочна, как римский папа или как жена Цезаря. Относительно Маслова я тебе написал, раз же он приехал к тебе, то делай, как тебе виднее. Лишь бы он не гулял в Екатеринославе по своей воле или хитрости. Получил от М-me Кондаковой кулич, два арбуза и милое письмо. Благодари ее за добрую память, так как едва ли сам я сумею найти для этого время, и передай, что вчера я супруга представил в подпоручики.

Приехали из обоза Галя с сынком; мать немного хромает. Покормил сахаром, и поговорили, как быть. Ужок вылинял весь и стал черен, как воронье крыло; страшно жирен, на крупе глубокая впадина. Вчера лошадей смотрел ветеринар и был от него в восторге. О каких долгах ты говоришь, которые ты собираешься выплачивать с осени? Если своим или нашему турк[естанскому] другу, то с этим можно и не спешить.

Чуть не забыл. Я хочу в память войны заказать двадцать ротных икон – 16 для строевых и 4 для команд; наши старые или поломаны, или где-то забыты. Иконы должны быть в форме складня, лучше, если они будут на металле и художественно исполнены. Наведи справки, что это будет стоить. Содержание ротных праздников я тебе вышлю завтра. Пока я ассигновал по 40 руб. на икону, но ты этим не стесняйся, у меня деньги есть, и я могу назначить и бо́льшую сумму.

Янковский хорошо работает, и я его представлю к Георгию, а к 1 сентября он отправится в Одесское училище. Вчера, обходя окопы, видел его. Поговорю с Полищуком, напишу еще. Примерял сейчас плащ… хорошо. Давай головку и губки, малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей

Получила ли ты от Сережи – 100, Янковского – 150 и В. И. – 400 руб.?

Папа запрашивает относительно образа; я не могу ответить, так как батюшка в отпуску; приедет – спрошу. Папу с мамой целуй. Андр[ей].

17 августа 1915 г.

Дорогая Женюра!

Едим ваши арбузы, дыни, куличи… Все, кто нас ни посетит, в недоумении и восторге: откуда это у нас такая благодать? Куличи удивительно сохранились, как будто их спекли вчера. Позавчера получил твое письмо от 9-го, – веселое и бодрое, не понял только, что обозначали пение гимна и «Спаси Господи»… ты об этом не упомянула. С «украшением» не задерживайся.

Сейчас живем на поляне среди лесных групп, ночуем в стодоле, так как в хате мешают мухи, которые начинают уже кусаться… знать, подходит осень. Один из моих батальон[ных] командиров поселился в покинутом дворце, с хорошим парком, с оставленной библиотекой, с небольшим прудом, но с парой каким-то чудом уцелевших лебедей. Вид с дворца чудный и очень далекий, но у меня не было настроения любоваться им. Пара лебедей и покинутая библиотека пахнули на меня такой грустью, что я никак не мог ее сбросить со своих плеч. Я их невольно сближал вместе – когда-то они составляли утеху их хозяину, после умственного наслаждения среди своих книг он, вероятно, спускался к пруду и здесь наслаждался в ином духе, кормя свою белоснежную пару милых величественных животных. Среди книг я успел заметить прекрасное издание Дон-Кихота с рисунками Доре… Оно уже было достаточно помято и порвано какими-то чужими руками, остальное стоит на полках… посещу и посмотрю.

Сейчас у вас начались экзамены Генюши, очень они меня интригуют, хотя я к ним теперь отношусь много спокойнее, чем прежде. В крайнем случае Генюша может пройти первый класс даже у себя дома, как это делают Игнатьевы, и это будет разумнее сделано и с удержанием в памяти иностранных языков…

От Полищука трудно было многое вытянуть, с одной стороны – зубная боль, с другой – необходимость отчитываться сбивали его с толку, и только при вопросе о Гене он оживился, описывая, как тот все знает, всем интересуется, всюду находится.

Сейчас у нас светит солнце, но вечер, и в воздухе чувствуется осенняя свежесть. Я люблю осень, и настроение мое бодрое… как и у моей милой, дорогой и ненаглядной детки, женушки. Мы с тобой крепче всех, нас ничем не проберешь, так как свою матушку Россию мы понимаем и чувствуем накрепко.

Давай головку и губки, а также малых наших, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

21 августа 1915 г.

Дорогой мой Женюрок!

Не писал тебе дней 5, а так как ты привыкла получать от меня через день, то много ты наживешь себе за эти 5 дней хлопот. Получил сегодня от тебя 2 письма – от 9 и 12 августа; где от 10 и 11-го, не ведаю. Но об этом после. Не писал потому, что 1) хлопот была масса и 2) почтарь не мог вернуться раньше 5 дней, а нового обыкновенно до возвращения старого мы не посылаем.

Хлопот? 18 августа противник вздумал на меня напасть и к часу дня развил наступление по всему фронту; я тотчас же перешел в контратаку, и к вечеру результат был такой: я потерял 10 убитыми и 29 ранеными, он оставил на полях и в лесах около 250 трупов и дал мне в плен офицера и 194 солдата. Если число раненых предположить по известной норме к числу убитых, то враг потерял около полутора тысяч, т. е. в 40 раз больше против меня. Сверх того, он уступил мне свою позицию. Телеграммой полк получил похвалу и награды. Подсчитывая убитых (а этим на войне занимаются горячо, с постоянным оживлением), офицеры об этой гекатомбе трупов толковали с восторгом, прищелкивая языком. Особенно их приводило в восторг то, что на небольшой площадке возле железнодорожной канавы насчитано было 110 трупов… результат работы пулемета, которым управлял Слоновский. И все на войне так.

Когда во время мира случится жел[езно]дорожная катастрофа, то каждая жертва вызывает лишний ужас, а здесь чем больше жертв, тем лучше. Когда мало убитых и раненых, то говорят об этом с кислой физиономией… «плохое, значит, было дело». Во время боя приводит солдат-татарин пленных и, увидя меня, начинает оживленно рассказывать мне ломаным языком, как он «одын бросал одынадцать бомбов»… Брошу бомбу, гляжу, летят вверх… то две руки, то голова с ногой. Чтобы бросить ручную бомбу, надо подползти шагов на 30–40 к окопам или цепям противника – дело, требующее большого мужества. На лице татарчука, когда он описывал свои распорядки с членами врагов, сияла такая же радость, как и у моих офицеров, когда они подсчитывали трупы павших врагов.

19, 20-го и сегодня все был занят обходом позиций, причем вчера был с моими спутниками обстрелян… по нам подлецы выпустили до 15 пуль и заставили нас довольно поспешно прыгнуть в недалекие окопы. Все это берет в сутки почти все 24 часа. Сейчас, когда я пишу моей золотой детке письмо, стоит такая трескотня – орудийная, пулеметная и ружейная, что нельзя разговаривать по телефону, даже в комнатах приходится кричать во все горло. И как ко всему этому привыкаешь: идет сейчас бой и все трещит, а я моей ненаглядной голубке строчу письмо, веду душевный с нею разговор и вижу пред собою ее милое, дорогое моему сердцу личико. Сейчас получил сведение, что мои люди перешли в контратаку и, вероятно, вновь поживятся пленными. Мы это называем «нашей добычей».

Осип написал вместе с тобою и очень недоволен фамильярностью моих солдат по отношению к тебе: они тебе подают руку, входят в шапках и т. п. Конечно, они – свиньи или попросту ничего этого не понимают, но виноват и В[алериан] И[ванович], который им этого не объяснил. С другой стороны, Осип, может быть, слишком это принимает к сердцу, и ему это рисуется в мрачных слишком красках. Ну да это все дело пустое. Как сейчас меня интересует положение дел у Генюши, хотя теперь я отношусь к этому делу более спокойно… Не выйдет, пройдет первый класс дома и будет держать во второй класс. Миша и козочка, по-видимому, прелесть; если не будет ей места дома, то можно подарить в Зоологический или знакомым, у которых есть, куда деть.

Давай личико и глазки, а также малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Относительно Кирилки и кадетского корпуса пока не знаю сам, надо подумать.

23 августа 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Твой супруг настроен несколько мечтательно. Настроение это навеяно мне окопами. Я тебе уже писал, что в боевой линии живут дети света и подвига, а в тылу – дети тьмы и порока. Из боевой линии наиболее возвышенно, чисто и интересно всегда бывает настроен окоп. Когда побываешь в нем, получаешь какую-то благодать на душу: в одном уголку дремлют, рядом с ним дежурный наблюдает в перископ, еще дальше кто-то чинит портки или чистит винтовку, дальше группа мурлычет что-то божественное (очень часто) и т. п. – картина милая, боевая, полная тишины, простоты и высокого [зачеркнуто] настроения. Кругом посвистывают пули, лопнет где-то шрапнель. Над ней (над ее «глупостью») любят пошутить, пуля мало кого занимает: слишком обычна… Разговор в окопах более про домашность, войну, разные ее эпизоды, пересудов или сплетни мало, ругательств (по крайней мере в моем полку) нет… Иду сегодня в окопы, за мною плетется батальонный командир и что-то тихонько мурлычет. «Что поете?» – «Да вот, одну песню, пел нам ее прап[орщик] Бырка» (помнишь, консерватор, заработавший Георгия, позавчера раненый), помню только начало:

Дитя, не тянися весною за розой,

Розу ты летом сорвешь.

Ранней весною срывают фиалки,

Помни, что летом фиалок уж нет.

И он меня заразил; теперь я уже пришел с окопов, пообедал, пишу моей женушке, а песня все стоит и стоит в голове. И странно, на войне в самом пекле боевой обстановки чувство прекрасного не угасает; его не выбивают из сердца ни артилл[ерийский] огонь, ни чувство опасности, ни груды трупов, стоны раненых, потоки крови… оно теплится постоянно и прорывается наружу при первом удобном случае.

26 августа. Дорогая и славная женушка, меня перевели на четыре дня суровые требования обстановки. Сейчас ловлю минуту, чтобы продолжить и закончить письмо. Запомни, что ты чувствовала 24 августа, в своем дневнике я, между прочим, поместил фразу: «Интересно, что-то переживала в этот день Женюрка». Почтаря моего нет давно, и я это письмо вместе с телеграммой посылаю с нарочным к ближайшему пункту, откуда он может их послать. Удивительно, как меняется на войне обстановка; то, что людьми переживается месяцами, а государствами в сотни лет, на войне первыми переживается в часы или минуты, а государствами в месяцы. Напр[имер], между тем как я написал выше и как пишу теперь пролегает целая пропасть… Сейчас на дворе темнеет, льет дождь, и мои мозги трещат от массы дум и переживаний. Если теперь, когда слишком много тем и предметов для восприятий, многое скользит мимо отупелой впечатлительности, то что будет после, когда все прошлое выпукло, как скульптура, станет пред духовными глазами и начнет резать мозг заново своим суровым натиском! Сегодня получил сведение, что во главе армии стал Государь Император… думаю, что это знаменует перелом в наших делах. Вся Россия это поймет – особенно народ – и почувствует.

Сейчас узнал, что едет Кондаков (будет сейчас минут через пять), и я, бросив все, перелетаю мыслью к моей детке и малым, буду в их куче и наслаждаюсь милыми переживаниями от домашнего уголка… Прекращаю пока писание, так как Конд[аков] и офицеры подходят.

Трещали целый час, все о наших внутри делах. Многое меня смешило, многое приводило в полное недоумение… может быть, воюя, становишься слишком узким и глупым. Все это теперь представляется в форме сплошной каши; после войны в ней разберемся и ее расхлебаем. Мы воюем всегда одинаково, с точки зрения искусства всегда неважно, но зато неизменно с победоносным концом… это все должны помнить.

С осенней слякотью почта будет к нам доходить медленно и едва ли исправно; это ты, моя золотая цыпка, имей в виду и зря не волнуйся… Сегодня или завтра получу твои письма за 13–18 августа, и важный в нашей семье шаг Генюши так или иначе будет выяснен… я тебе уже говорил, что к этому теперь я отношусь совершенно спокойно; мне как будто даже кажется, что Генюша может и еще пробыть дома, готовясь во 2-й класс… если не выдержит. Давай головку и глазки, а также малых, я вас всех расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

28 августа 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Вчера послал нарочного, чтобы послать письмо и послать тебе телеграмму; сегодня ты ее, вероятно, уже получишь. Эти дни было очень трудно и писать, и телеграфировать, и я начал бояться, что ты будешь тревожиться… 24 авг[уста] я был немного «сконфужен», как говорят солдаты, т. е. контужен; это сказалось в головной боли в течение трех дней и в приподнятых нервах; вчера уже голова прошла и я вошел в норму. Удивляться этому случаю не приходится, так как треску артилл[ерийского] была такая масса, что не контуженных во всем полку совершенно не было; вопрос только в той или иной степени.

Н. П. Кондаков много мне рассказать не мог, так как был слишком у тебя малое время. Самый назойливый вопрос, который я всем задаю, это похудала ты или пополнела, или осталась в старой норме, я задал и Н[иколаю] П[етровичу], но он мне на него ничего не ответил, ибо раньше тебя не видал. Он только улыбнулся и, пожав плечами, сказал: «Толстой назвать не придется, но живая, бодрая». Я и без него знал, что ты не бочка, а что ты живая и бодрая, это хорошо.

Нет пока целого ряда твоих писем, так как почтаря нет уже целую неделю; сегодня надеюсь получить серию твоих писем. Что пишешь об Истоминых, очень трогательно… они действительно к нам привыкли. Думаю, что Ев[стафий] Кон[стантинович] по-старому играет каждый день в винт, а его далекий теперь партнер носит каждый день свою буйную головушку под огнем. Я не играл в карты с середины декабря прошлого года, и присланные тобой карты мне пришлось отдать в Офицерское собрание; думаю, что они не распроданы и по сие время.

Доктор Антипин ушел из полка. Если он тебе напишет, будь настороже к его просьбам… он оказался неважным человеком… правда, не по отношению ко мне, но главным образом по отношению к офицерам. Вопрос о боа я и не хотел с ним поднимать. Я думаю, что на самом деле оно стоит все-таки много дороже, чем 140 руб. Когда несут в магазин для оценки, там, боясь, что дадут для продажи, или из чувства гордости всегда уменьшают цену… 200-то руб. оно стоит во всяком случае. Подумай только о том, что оно обработано в Англии и сколько за это сдерут. Завтра утром отправляю другого почтаря в том даже случае, если старый сегодня не приедет.

Чувствую, что никак не могу дождаться твоих писем. Веду дневник почти без пропусков. Мне очень жаль, что в бытность с Павловым я не мог делать чего-либо подобного; но командир полка более вольный человек, чем начальник штаба, который не может позволить себе такую роскошь. О событиях в дневнике я пишу мало, больше останавливаюсь на думах и впечатлениях, проверяю свои старые выводы и мало-помалу стараюсь разобраться в легионе поднятых войною тем. Она должна перевернуть всю Европу, перечертить государства, пересмотреть некоторые науки и дать новый тон искусствам; и нам надо суметь почерпнуть из нее все те поучения и выводы, которые только можно сделать, дабы по возможности облегчить плечи наших детей и внуков.

Сейчас на дворе туманно и сыро, я сижу в помещичьем домике, Пономаренко собирается топить печку, в окно ко мне глядится густой сад; на одном дереве множество мелких яблок, листья деревьев покрыты влагой и каплями. На душе у меня теперь спокойнее – я и сам не знаю, почему, – но еще недавно в те дни было безжалостно тяжело. На войне впечатлительность протекает оригинально: груды трупов и массы раненых трогают мало, а какой-нибудь печальный уголок – плачущий ребенок, раненая лошадь, плетущийся старик – печалит без конца и роет в грустном сердце тяжелые раны… Нашу «даму» мы покинули, и проснувшись в одно утро она тщетно искала своих двух – даже трех – поклонников. Хотели с нею сняться, но все это нам не удалось.

5 ч 30 мин. Снова берусь, дорогая детка, за письмо. Почтаря все нет. День прояснился, и природа смотрит бодрее. Говорят мои офицеры, что дни хорошие и сухие еще будут… говорят потому, что ввиду дождей, идущих непрерывно, закрадывается сомнение в ясной погоде. Графу постараюсь написать, если для этого уловлю подходящее время. Как ты обходишься без мелкой монеты? Тут офицеры наговорили много курьезного. Я думаю, это сущие пустяки, и газетчики кричат об этом за отсутствием других тем. Бери у мясника до 10 руб., зеленщика до 5, булочника до 1 руб., а там давай бумажки… вот и все.

Давай губки и головку, а также малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

31 августа 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Получил от тебя семь писем, начиная с 14 и кончая 18 августа… Основная в них забота – держанье экзамена Генюшей и маленькая грусть по поводу того, что из арифметики письменной он получил 2 и что только благодаря устному – 4 получил 3 в среднем. Но все это я читал, как документы исторические, так как за два дня пред этим я получил от тебя и Генюши письмо от 19-го с извещением, что экзамен выдержан, а рисунок Генюши дополнял вид той формы, которую ты ему купила. Целуй нашего милого мальчика и поздравляй его с достигнутым успехом. Теперь о деле. Нам вновь нужен телефонный провод. Но чтобы не заставлять н[ижнего] чина долго ждать в Петрограде, ты закажи теперь же 20 верст стального провода; провод семижильный. Адрес завода: Кожевная улица. Кабельный завод. Акционерного Общества С. Смотри, чтобы провод был стальной; есть провод бронзовый и также семижильный, но ты его и не заказывай, и не принимай, если предложат, ввиду его полной негодности к работе. Когда закажешь, то телеграфируй, к какому сроку он будет выполнен, и к нему я вышлю в Петроград человека… или, может быть, провод захватит Осип.

Теперь у нас почта вновь налаживается, и послезавтра я вновь от моей женушки получу милые письма. Что Генюша рассеян в арифметике и даже, пока, может быть, не особенно силен, этим всем он только напоминает своего батюшку… мне до 10 лет арифметика никак не давалась, и мой первый учитель (Ник[олай] Петр[ович] Помазков) терял со мною всякое терпение и не думал (он мне говорил потом), что я мог когда-либо преодолеть эту мудрость. Но со 2-го класса у меня как-то внезапно открылся в башке какой-то клапан, я стал математиком и остался им до конца университета…

У меня настроение эти дни неважное, и только Генюшин успех немного меня приподнял и развеселил. Конечно, удачи в жизни сменяются неудачами, но когда первые идут непрерывно, человек разбаловывается и кисло смотрит даже и на маленькую непогоду… Папа прислал мне «Вечер[нее] время» с разоблачениями в Мин[истерст]ве ин[остранных] дел и с Монетным голодом. Все это – пустяки и преходящее… лишь бы побить врага. Давай, милая, твои губки и глазки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

1 сентября 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Пишу тебе наскорях. Чрез неделю я надеюсь выехать в отпуск в Петроград. Мое генеральство пойдет несколько ранее, в ускоренном порядке. Не попробуешь ли ты позондировать почву, чтобы мне на время предоставили в Петрограде какое-либо генеральское место? Мне хочется немного приотдохнуть, а затем, после нескольких месяцев, я снова готов буду двинуться на фронт. Ведь подумай только, я воюю целых 14 месяцев и безо всякого отдыха; сколько себя ни держи, сколько себя ни наблюдай, а такой период на войне потрясет хоть кого. С кем ты можешь там поговорить, я не знаю, так как не могу себе представить, кто теперь из наших знакомых остался в Петрограде. Моя мысль сводится к тому, чтобы немного отдохнуть; иначе меня ждет бригада и опять-таки строй, а штаб корпуса от меня все равно будет еще очень далеко… Когда ты работала в З[имнем] дворце, там у тебя тоже имелись знакомства… Словом, мысль моя тебе ясна, а как поступить, это тебе и подавно ясно. В Петрограде я надеюсь быть около середины сентября.

Сейчас погода у нас божественная. Я только что сделал 30 верст верхом и чувствую себя очень хорошо. Во время езды узнал, что я буду представлен в генералы в ускоренном порядке. Там же, т. е. в штабе дивизии, я позондировал почву относительно отпуска и получил принципиальное согласие.

За твоими письмами – и для опускания сего – посылаю специального нарочного, так я соскучился по твоим письмам. У нас вчера была огромная удача, о которой ты будешь завтра читать в телеграммах… по-видимому, дела наши поворачиваются в благоприятную сторону, и мне почему-то думается, что у наших врагов может вся затея рухнуть сразу, во всю глубину и ширину… особенно это можно ожидать в Австрии, где нити все напряжены до крайности.

Спешу, чтобы не опоздать. Давай твою головку, губки и глазки, а также нашу боевую троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму.

2 сентября 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Я тебе уже писал и повторю – я надеюсь дней через 5 получить отпуск и выехать к вам. Вместе с этим представление меня в генералы вновь двигается, может быть, днями 2–3 раньше меня. Не можешь ли ты позондировать почву, чтобы отыскать мне генеральское место в Петрограде… или еще где-либо. Я воюю уже 14-й месяц и немного боюсь этой длительности в смысле нервной системы. Мне хотелось бы послужить немного, отойти, а там, если война затянется, опять на фронт. Попробуй, милая, и приготовь что-либо к моему приезду, если возможно.

Мое настроение – неважно, и только твои рассказы о Генюше и его успехе приводят меня в веселое настроение. И думаю я, что мы, составляя одно целое, не веселимся одновременно: то там хорошо, здесь неважно, то наоборот. Сейчас у меня немного болит голова, и я думаю даже, по совету врачей, принять брому. Кажется, первый раз в жизни… пока не знаю даже, какой в нем вкус.

Сейчас мы сидим компанией в шесть человек и ведем разговоры на ту тему, что мы совсем одичали и если мы возвратимся домой, то не сумеем ни шагу сделать, ни вычистить нос. Моя молодежь на эту тему выдумывает много забавного. Думаю, что ты уже переехала на новую квартиру, я пока пишу на квартиру папы… Геня написал мне твой новый адрес, да я забыл. Давно не получаем новостей и не знаем, что у нас делается на белом свете… у нас очень дела поправились, отогнали австрийцев и держим их в решпекте… Как-то на немецком фронте? Интересно, как теперь протекает ваша внутренняя политика.

Как-то начинает Генюша? По-моему, в нем самое важное – приучить его к систематической работе. Он будет ленив, так как слишком даровит, а между тем без труда и ему будет трудно: обломят и обойдут менее даровитые.

Давай губки и глазки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

5 сентября 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Третье письмо начинаю с сообщения, что я надеюсь выехать в отпуск. Буду у вас – если мне будет разрешено и все протечет благополучно – в середине сентября. Сейчас узнал, что мое представление в генерал-майоры (2-е по счету) пошло уже в штаб корпуса и, если оно будет идти хорошим темпом, может в Петроград прибыть до меня. Не можешь ли ты сейчас же начать зондировать почву, чтобы мне в Петрограде или где-либо было предоставлено генеральское место (В[оенное] училище, Азиатский отдел, место в Главном штабе или Г[лавном] упр[авлении] Генер[ального] штаба и т. п.). Я на войне 14 месяцев и в сплошном бою… думаю, случай единственный в своем роде. Другие или позже явились, или были в отпусках, или в командировках, или, наконец, отдыхали за легкими ранениями. Моя мысль идет к тому, чтобы немного отдохнуть и собраться с силами, а затем, если война затянется, я вновь махну на фронт.

Эти две недели пережито очень много, так много, что иному человеку впечатлений хватило бы на полжизни. Как много на войне зависит от счастья: есть оно – все идет прекрасно, покинуло – в один момент можно потерять не только жизнь, но и доброе имя. Это наблюдаешь всюду, и это более всего на войне угнетает.

От тебя вчера получил четыре письма, одно с портретом гимназиста, две открытки – с моими приятелями. Генюша, вероятно, в первый раз в жизни вышел неудачно – шевельнулся, но все-таки очень эффектен: хороша фигура, поза, постав головы, фуражка (роскошь) и эти забористые манжеты! Гордость и довольство собою проглядывают с макушки до пяток. Мне думается, что младшие смотрят на него с подобострастием.

Икона, которую мы заказали, делается на счет полка, и ты другой какой-либо больше не заказывай. Батюшка сейчас садится за письмо, чтобы ответить тебе на все твои вопросы, – он только что приехал из отпуска. Первый угол дочки – очень типичен; так же было и с Генюшей. Раз девочка начинает сознавать, надо применять и нажим, чтобы привить, что нужно. Давай глазки и лапки, а также малых наших, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

7 сентября 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Позавчера подал рапорт об отпуске и теперь жду результатов. На пути думаю заехать в штаб армии, чтобы позондировать почву на тот случай, если тебе не удастся чего-либо достигнуть… об этом я писал тебе в трех предшествующих письмах. С генеральством меня ожидает бригада, так как штаб корпуса еще очень далеко, а с бригадой опять те же картины, которые я пережил 14 месяцев. Твой муж – плохой нюхатель жизни и несет свой жребий попросту, на даль, без оговорок и осматриваний. Другие уж сумели и в отпусках побыть, и полечиться, и раза 2–3 переменить места, а я как впрягся, так и везу… без отдыха и сроку.

Не сетуй, моя славная, на меня, что я беру кислый тон, но он пробивается сам собою, когда начинаешь говорить без актерства и лицемерия.

Вчера получили газету от 4 сент[ября] – после долгого перерыва – и удивляемся, что у вас там такое творится. Что естественнее и глубже слов Государя, сказавшего, что теперь надо думать о войне и пока больше ни о чем, а между тем у вас начинают думать о чем хотите, только не о войне… о ней только говорят, говорят и говорят. «Рус[ские] ведом[ости]», напр[имер], утверждают, что теперь насущное время для коренных реформ… Это во время войны-то? Что они, одурели в самом деле? Кто же перестраивает корабль, когда вокруг него хлещут бури и раскатываются волны! Только думают о непогоде и спасении. Стихнет буря, придут в гавань, тогда перестраивай и перекрашивай корабль хоть сверху донизу!

Получил от тебя письмо от 30 августа и не сегодня – завтра жду Вал[ериана] Ив[ановича], жду его долгих и обстоятельных рассказов.

У вас теперь спокойно и весело; Генюша выдержал, а с этим отпали заботы и тревоги. Мы сейчас на временном отдыхе, но пользоваться им не приходится: погода холодная, часто дождит и наружу не тянет… Я погружен в свой дневник и в чтение книг, из которых «Поход Наполеона 12 г.» Сегюра особенно меня увлек… Интересно сближать далекое с настоящим и усматривать, как многое уцелело.

Давай твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

9 сентября 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Вчера приехал Осип, а позавчера В[алериан] И[ванович], так что первый обогнал второго почти на неделю. С В. И. мне почти не удалось поговорить, так как он должен был спешить в более высокие штабы. Но с Осипом мы сейчас же заговорили, и он меня очень заволновал… Конечно, все горе в том, что ты стала на наиболее тяжкое предположение, что твоего супруга разжалуют. Ты права, у нас так устроено, что за неудачу или за прямое несчастье бывает, что и разжалуют, но …меня пока представили в генералы. Мне же лично страшно не это разжалование, а мысль, меня удручавшая несколько дней и сверлившая мое сердце, а именно: не виновен ли я чем лично, не упустил ли я что-либо, не был ли небрежен или слишком доверчив и т. п. И я работал целую неделю над этим вопросом, разбирая его вширь и вглубь, расспрашивая всех, кто мог осветить дело, ставя себя на положение обвиняемого, делая себя и других прокурорами… И не скрою от тебя, моя золотая девочка и мое единственное в мире для меня дорогое существо, я едва ли перенес бы, если бы я вынес себе ясно и убедительно обвинительный приговор…

Теперь все это миновало, и я смотрю на прошлое уже успокоенный… мне ясна эта сложная, но глубоко драматичная картина. Я сделал все, что мог, вплоть до 8-ми часового пребывания под адским огнем, присутствия на всех наиболее угрожаемых пунктах, контузии и ухода с поля с последними цепями на глазах неприятельских цепей, следовавших в 200 шагах за мною. О моем поведении лучше всего говорят легенды, которые ходили весь вечер и держались еще несколько дней, – что я взят в плен (два раза был близок), что я убит, что я, наконец, ранен… одни видели меня лежащим на поле, другие – несомым на носилках, третьи – ведомым мадьярами и т. п. Красавец Найда (унт[ер]-офиц[ер] 8-й роты), будучи ранен и привезен в околоток, плакал навзрыд и повторял только слова: «Пропал наш командир полка…» От него добиться ничего не могли, но оказалось потом, – он видел меня около 1-го батальона, когда выхода из этого пункта уже не было, и Найда думал, что я не выйду ни в каком случае…

Теперь, детка, я сижу и ожидаю отпуска; написал 5 сентября, а до сих пор нет еще никакого ответа… Правда, с нами это дело обстоит очень сложно, и чтобы нас – командиров полка – отпустить, нужно направлять бумаги очень далеко. Я очень рад, что Кондзеровский приехал; может быть, ты поговоришь с тетей, и вопрос будет улажен легко и быстро. Теперь тебе ясно, почему мне хочется приотдохнуть и взять себя в руки. Когда столько переживешь, как это припало мне, нервно бежишь той обстановки, которая играет роль веревки в доме висельника. Надо, чтобы нервы улеглись, все картины исчезли, и тогда я готов вновь взять на свои плечи ношу боевого служения. Писать Павскому о наших вещах мне отсюда трудно, думаю сделать это на пути, где мне будет это удобнее… может быть, сделаю это в Киеве.

Очень боюсь, что моя детка очень разнервничалась за эти дни… Осип описал мне кратко, но выразительно. Ну да приведет Бог – увидим это своими глазами. У нас холодно, грязно и часто идет дождь.

Давай ручки и глазки, а также малышей, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

11 сентября 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Сижу у моря и жду погоды. Об отпуске мне еще не говорят ни слова, и почему он так задерживается, не знаю. Впрочем, подал я рапорт 5-го поздно вечером, а он должен пройти через несколько инстанций… сегодня пошел 6-й день, может быть, это и немного. Ходили вчера с Осипом и говорили часа два… Осипа надо знать, чтобы из его нервной и впадающей в мелочи речи понять и найти то, что ищешь. Он описывает твое состояние, с одной стороны, и лазанье Миши за куском сахара, с другой, с одинаковым пафосом и горячностью, не расценивая, что для меня эти два явления довольно разнозначущи. […]

Козочку, как я тебе говорил, можно отдать в Зоологический сад: ее возьмут с радостью и даже деньги дадут…

Собакарев бросил фразу, над которой я много думал. «Геня какой-то задумчивый, мне кажется, он по вам скучает». Я стал на эту тему говорить с Осипом, и он мне сказал, что Геня – по какому-то поводу – говорил ему, что он поедет к папе… Что-то тут есть совпадающее, но понять не могу.

Сейчас у нас стоит дивный осенний день: небо совершенно чисто, небо бледно голубое, в воздухе тихо и свежо… настоящее «бабье лето». Мы только что пробовали с офицерами разобраться в этом термине, но ни один из нас не смог дать термину какое-либо объяснение. Нервы мои начинают улегаться, начинаю даже фантазировать на тему о нашей встрече, но по суеверной осторожности гоню тотчас же эту мысль прочь… Осип хочет со мною возвратиться в Петроград… чую, что это ни к чему, но он боится здесь основаться… на случай моего перевода. Относительно вещей мне нельзя телеграфировать за отсутствием номеров …без них он мне не поможет.

Давай твои глазки и головку, а также наших малых.

Я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

11 октября 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Пишу тебе с последнего этапа в своем пути, где пересаживаюсь на лошадей. Осипу велел писать чаще, что он уже и сделал два раза. На первой остановке видел Петра Константиновича… он больной, расстроенный или, может быть, в последнее время всегда такой. Ничего у меня путного там не вышло, хотя почва затронута и в проекте кое-что набросано. Все слишком заняты или делают вид, а я по своей закоренелой привычке не люблю навязываться, конфужусь. Во второй инстанции узнал, что мое генеральство пойдет дня через 4–5 и, значит, у вас будет через неделю, а на бригаду я вторым кандидатом, т. е. получу таковую в пределах 2–3 недель. Конечно, для меня лучшим вариантом было бы получить генерала и бригаду и затем уже переправиться в Петроград или куда-либо еще. В таком смысле тебе и надо работать. В дороге столкнулся с Натал[ьей] Никол[аевной] Кивекэс; болтали все время. Она похудала и постарела, но такая же простая, умная и занимательная, как и была раньше. С мужем, видимо, живут хорошо. У Мули – четверо детей, «Трусиха» растолстела и 5 уже лет играет до одури в карты, занимая налево и направо. Лида ихняя все учится, Маруся неудачлива в браке. Заездом видел одного своего офицера (Ананьев, подполковник) и жену шт[абc]-кап[итана] Волнянского, которых посетил вместе с Кортацци. Набрался дорогой массы впечатлений, проверил кое-какие мои выводы и предположения… словом, дорогу всю или болтал, или слушал в противоположность тому, как делал на пути к вам: все время промолчал, оставаясь один. Если мне выйдет генеральство и приказ о бригаде, а затем житье у вас, это будет самый лучший вариант: я могу отойти, стать изящным молодцом, а затем хоть опять в дело. Если же бригада попадется очень хорошая, то, боюсь, что меня потянет остаться, о чем буду затем и писать. Сажусь на лошадей или автомобиль, что скорее подадут.

Давай малых и себя, я вас расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Письма с 13 октября 1915 г. по 26 января 1916 г. в бытность командующим, а затем командиром бригады 34-й пехотной дивизии (134-й Феодосийский и 135-й Керчь-Еникальский пехотные полки) VII корпуса 8-й армии

13 октября 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Третий день нахожусь в дивизии. Полка принимать не буду, а назначен временным] командующим бригадой, и завтра иду на участок двух полков, которыми и буду дирижировать. Вновь гремят орудия, и в ушах возникают старые картины. Много набрался новых впечатлений, но писать о них не буду… надо передумать и пережить. О своем заместителе слышал немало и… или я совсем глуп, или я слишком умен и смотрю впереди своего века; вот все, что могу сказать по этому поводу.

Самое печальное, что меня встретило, это тяжелое ранение 8 октября Дим[итрия] Львов[ича] Чунихина, который сейчас висит на волоске и борется со смертью, а она уже витает над ним и ждет своей жертвы. Я был у него вчера и сегодня утром. Ранен он в живот. Доктор говорит, что шансов почти нет, а сестра милосердия – что их нет. В восторге от его терпения, выдержки и серьезности. Говорит только о шансах к жизни, на все остальное не реагирует. Меня узнал, но в лице ни радости, ни оживления. Когда я сказал, что получил от него два письма, он тихо заметил, что написал мне три. Жаль мне его несказанно! Завтра заеду опять. Кроме Дим[итрия] Львов[ича] ранены Островский и Ивашина… оба они ранены легко, но из полка ушли.

Я уже тебе писал, что мое генеральство в Петроград придет не ранее 16 октября, и когда оно состоится, то всякое место в Петрограде будет для меня выгодно. Писем от тебя еще нет, что, впрочем, и не мудрено. Возможно, что Н[иколай] Петр[ович] Кондаков выедет в командировку в Петроград, о чем можешь намекнуть Варваре Ильиничне.

Прочитал Кнута Гамсуна «Виктория» и «Пан» (записки поручика Глана); купи желтенькое издание и прочитай. Это очень хорошие вещи, особенно последняя, я ее даже в нек[оторых] местах перечитал. В нем же я встретил и легенду о девушке в замке. Сегодня поздно вечером возвращался в экипаже к себе и мечтал о тебе… неделя, как я тебя видел, обнимал и целовал… как она пролетела; как будто вчера ты вылезала вперед, чтобы послать мне прощальный привет… и действительно, ты молодец, моя сизая голубка, ни одной слезинки, я боялся, что ты потечешь рекою. Мы с Нат[альей] Ник[олаевной] [Кивекэс] выехали вместе, провожали ее мать, Муля и др., и ничего мы не видели.

Давай губки и глазки и малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

16 октября 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Получил от тебя два письма – от 7 и 8 октябрей, и цепь общей жизни этим вновь восстановлена. Немного не понял, как вы потеряли Аню. Не поручишь ли ты Маслову обучать Мишу поварскому искусству? Если я буду переведен в Петроград, то мне нельзя будет надолго удержать ни Осипа, ни Маслова, останемся мы с нашим Фигаро («Фигаро – там, Фигаро – здесь») Таней одни – одинешеньки. Если Миша обучится делу, то вот нам и повар.

Сижу в халупе, возле меня Осип и Трофим. Опять старые картины: окопы, стрельба, движения то с поднятой головой, то с опущенной, то чуть не на брюхе. При такой затянутой войне все это обрисовывается очень монотонным и скучным. Вся разница теперь в том, что вместо одного у меня теперь два полка. Я думал, что месячное отсутствие вне сферы огня сделает мои нервы более впечатлительными, но этого не оказалось. 14 месяцев огневой жизни, очевидно, сильно закалили психику и нервы, и все остается таким, как было раньше. Вчера и позавчера провел целые дни в окопах, рассуждая и обдумывая с командирами полков и ниже текущие боевые нужды. О своем полке слышу немало интересного (он от меня далеко). Все начинает разбредаться: раненые офицеры (Остров[ский], Ивашина) не хотят возвращаться назад, Писанский (мой первый номер) вернулся, но, узнав, что я не буду командовать, тотчас же подал рапорт (пользуясь правом раненого 4 раза) и теперь уже уехал; Чунихин борется со смертью, и, если уцелеет, то уже не вернется. Даже раненые там (Мальчевский, Ананьев), узнав, что я скоро уйду, не хотят возвращаться в полк. Как ни приятно моему самолюбию слышать все это, но все же постепенное и неумолимое разрушение полкового гнезда отзывается тяжкой болью в моем сердце.

Вчера видел Митю, возвращаясь с позиции. Он украдкой (под каким-то предлогом) бежал ко мне, но рассказать мне многое при чужих людях не решился. Но довольно его фразы, чтобы понять его настроение. «Болтаюсь целый день по брустверу, – говорит он, – и жду, когда добрый мадьяр освободит меня от злого мадьяра». Проба, конечно, рискованная… но Митя надеется на легкое ранение, а оно, как третье по счету, даст ему уход из полка. Конечно, может быть, Митя и бахвалится. Во всяком случае, настроение у всех скорбное… их, правда, и осталось-то мало. У Чунихина не мог быть вчера и сегодня, но каждый раз посылаю нарочного, чтобы справиться о здоровье Дим[итрия] Львовича. У него мать, а он у нее один. Дня три тому назад она прислала ему несколько бутылок хорошего вина, которое, увы, он пить не может и не смеет.

Приходит мне в голову, как я вдруг невзначай стал Отелло’й, и меня душит смех. Давай, милая Дездемоночка, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей

Целуй папу, маму и Лелю.

Сейчас получил известие, что Чунихин умер. Может быть, и неправда, но мне страшно больно.

18 октября 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня целый день оставался в своей халупе и читал (Михаэллиса «Вечный сон» на тему о 12-м годе и Марка Твена). Вчера был на позиции одного из полков и в оба пути был у моста очень оригинально обстрелян артиллерией (по два выстрела каждый раз). В передний путь снаряды от меня легли далеко и лишь трубка долетела почти до ног коня, но в обратный путь один снаряд разорвался высоко над нами, осыпав нас шрапнельными пулями, а второй в 100 шагах впереди на дороге… разрыв не выше 4–5 сажен, т. е. самый убийственный. И не приди мне в голову мысль поехать стороной, мы прямо бы и угодили под него. Кара-Георгий и сапер, строившие мост, так и советовали ехать, а меня что-то толкнуло поехать иначе… И удивительно, больше по этому месту и не было выстрелов, как будто они подкарауливали мой проезд.

Теперь около меня трое слуг: Трофим, Осип и Кара-Георгий… последний с Орлом и Соколом. Устроили они меня прилично, а кормлюсь я при одном из полков. Ужок становится очень красив и сильно растет, но шаловлив без конца: грызет беспрестанно свою мать, а также Героя (лошадь Осипа). Прыгун будет исключительный, берет, напр[имер], целый забор в 1,5–2 аршина высоты. Передирий берет на плечи его передние ноги, и Ужок следует за ним на задних, сколько влезет, и, по-видимому, очень любит это упражнение. Вагон с бомбометами пришел, и я сказал, чтобы тебе были высланы 1162 руб., которые ты выплатила. Я немного нервничал, боясь, что бомбометы где-нибудь в пути пропадут. И нашел их все тот же твой любимец Нестеренко, где-то в Москве; объездил чуть ли не всю Россию.

Как быстро летит неустанное время; сегодня уже 12 дней, как я расстался с тобою, моя беленькая детка, т. е. уже более половины того времени (21 день), которые я провел с тобою… летит все это неудержимо. Правду сказал мне один генерал: «Течение дня еще можно заметить, но полет месяцев и годов быстр до неудержимости…» Чувствую, что нервы мои приходят в норму, сплю и ем я прекрасно. При своих посещениях позиций без конца болтаю с офицерами, стараясь проверить свои думы и выводы. Много с нач[альник]ом дивизии болтали по поводу 24 августа, и, к моему удивлению, он много приводит моих доводов, которые некогда мне так трудно было ему привить. Когда-то я говорил ему о подавляющих силах врага (1–2 дивизии), о невозможности подводить резервы по огневым полям, о необходимости своевременно удалить нек[оторые] части и т. п. Теперь он повторяет все это, выдавая за свои выводы. Дело в том, что найден был австрийский документ, из которого увидели все то, о чем я тщетно говорил им. Я страшно рад, что поведение полка вырисовано теперь в самом блестящем свете, так как он боролся с восьмерными силами и погиб с честью. Никто не смеет теперь бросить в него камень осуждения. Что касается до удушливых снарядов, то [известие] о них дошло очень далеко и ими живо заинтересовались. Вообще, вся картина злосчастного и вместе с тем славного дня для меня теперь ясна, и в будущем я могу говорить об ней с полным знанием дела.

Я теперь совсем сбился, куда же делось мое первое представление в генералы; на самом полевом верху его нет. По-видимому, оно осталось где-то в Главном штабе. Впоследствии я подниму вопрос о предоставлении мне старшинства с 13 сентября 1914 года или через начальника дивизии (он обещал мне ходатайствовать), или – это лучше – через генерала Павлова; а для сего мне нужно: 1) знать, как его имя-отчество, 2) где он сейчас находится и 3) за каким номером и какого числа пошло мое первое представление, хорошо знать также, в какой редакции. Мне Кортацци советовал тотчас же, как появится Выс[очайший] приказ о моем производстве, тотчас же просить генерала Павлова войти с ходатайством о предоставлении мне старшинства. Я писал Савченко о датах, но когда он раскачается, чтобы написать о них.

У нас тут похоже на зиму, и когда я отправляюсь на позиции, то кутаюсь в башлык Осипа… мои где-то затеряны. Вчера и сегодня дул сильный ветер, сопровождаемый снежной метелью. Сейчас Осип уехал, Трофим похрапывает, Кара-Георгий шелестит газетой – вероятно, читает, а я за двумя свечами – одна вделана в голубую кружечку, набитую бумагой, другая прилеплена ко столу – пишу тебе эти строки и мыслями несусь к тебе, моя маленькая снежинка… «снежинка» потому, что их много упало сегодня у меня на подоконник, и затем потому, что ты под их шелест вспомнилась мне со своим белым боа, которое тебе идет… Мы сидели с тобой в театре, и ты не всегда-то замечала, как часто я косился на тебя, уставая от […] ломанья на сцене… Теперь я один и в одинокой халупе, уныло освещенной моими светильниками, мне живее и ярче вспоминаются 21 день, так быстро пролетевшие в Петрограде… Там как-то это сильно не чувствовалось и не переживалось, тем сильнее встает все это на душе, все эти картины, когда они отодвинуты на перспективу прошлого.

Сейчас слышна редкая ружейная стрельба (я в 4–5 верстах от окопов), прерываемая иногда взрывом бомбы, брошенной из бомбомета… В окопах сейчас холодно и неуютно, особенно противен этот пронизывающий ветер… Мы устраиваемся тепло и основательно, а там посмотрим, кто кого переморозит. Пленные производят впечатление жалких задерганных животных.

Давай, моя детка, свои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму и Лелю.

От сестры Лили получил посылку.

20 октября 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Пишу тебе из уютной и красивой комнатки, расположенной в барском доме польского помещика. После моей скромной халупы чувствуешь себя как бы поднятым на кол. Заехал я сюда из-за возложенного для меня поручения… таков уже удел бригадиров.

Проездом через тыл видел Писанского, который бежит из полка, базируясь на свои четыре ранения… Доктор Богорад острит над ними: «Они, как прежние запорожцы, хотят своего кошевого… и никакого другого… Подай им батьку Снесарева…» Мой № 1 по храбрости только улыбается.

А вчера, когда я готовился к выезду, ко мне украдкой завернул Федя (доктор, Маслов), и мы с ним напились чайку и поболтали. Те же все оханья и те же ужасы.

Получил, моя беленькая детка, твое письмо от 10-го… Ты подметила, что последние (или последний) дни я был невесел… Еще бы! Трофим еще за три дня до отъезда начал реветь вместе с женой… Сейчас он сидит около меня (я его взял с собою) и углублен в чтение газеты.

У меня много возможностей: 2–3 в Петрограде, 1 – Могилеве, 2 – у нас, и до сих пор я еще ничего не получаю; правда, со времени моего приезда сюда прошло 8 дней, но пора бы чему-либо и открыться. Впрочем, я совершенно спокоен… Судьбу не нужно ни торопить, ни задерживать: она сама себя знает.

Как-то перечитал Марселя Прево «Полудевы». Это положительно серьезная вещь. Правда, в русском переводе гораздо выходит все длиннее и тяжелее, но прелесть и свежесть анализа, яркость вскрытых ран и смелость мысли подкупают и трогают. Вчера перечитывал Марка Твена и от некоторых вещей хохотал страшно: мои три человека были, я думаю, крайне удивлены, слушая мой хохот. Смешон особенно рассказ, где девочка проглотила кусок щепки и стала кашлять, а мать вообразила, что у нее грипп… Хороши ночь супругов и роль супруга, выполнявшего разные поручения супруги.

О Маслове начинают беспокоиться… я раз уже написал. Если ты можешь обойтись без него, то высылай его в полк с 18 ящиками спичек. Кондаков едва ли соберется или соберется нескоро. Забыл сегодня спросить, высланы ли тебе 1162 руб. Как обстоит дело с нашими вещами, получишь ли их или получишь за них деньги? Сегодня услыхал, что будто бы раненый 10-го Островский в дороге умер. Буду пока надеяться, что это неправда… передают как чистый слух. Док[тор] Богорад говорит, что у Островского рана не смертельная, и он слуху не верит. К сожалению, Богорад Островского сам не видел и о ране его судит по рассказам других. Мое поручение возьмет у меня 3–4 дня, а потом я вернусь на позицию.

Когда же Леля напишет мне письмо со своими мудрыми вопросами, иначе я успею забыть, как ее звать. Давай, золотая, глазки и всю, а также малых; я вас всех обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.

23 октября 1915 г.

Дорогая моя и славная беленькая (наладил я что-то – беленькая да беленькая… ничего не поделаю, эпитет от корня бел лезет сейчас же в голову) женушка, четвертый день сижу в прекрасной обстановке и с утра до вечера занимаюсь порученным мне делом. Сегодня пропустил мимо себя до 500 лошадей и, вероятно, удивил офицеров и ветеринара своим быстрым приговором… Могли ли они предполагать, что пехотный бригадный раньше был четыре года в лошадиной дивизии и много сотен коней пропустил мимо своих глаз. Но все-таки я нахожу свободные минуты, чтобы прочитать (или больше пробежать) несколько французских книг довольно фривольного содержания. В библиотеке пана, очевидно, таковых не мало. Сегодня, читая «Physiologie du Mariage»[ «Физиология брака»] Бальзака, удивляюсь великому таланту этого литературного прощелыги. Тема узкая, сальная и глупая: «Брак есть борьба между мужем и женой, в которой жена хочет надуть первого, а он – остаться владыкой второй». Но как разработана эта тема! Сколько юмору, фантазии, дивно и изящно описанных эпизодов! Воображаю, как пагубно и иссушающе такие книги действуют на французскую молодежь! А сколько их, таких книг… ведь эта из старых, нагие и бесстыдные идеи которой все-же прикрыты шуткой, изяществом и талантом писателя. А другие – более новой формации, им же несть числа.

Я тебе писал, что ехал с Нат[альей] Никол[аевной] Кивекэс. Я с ней много говорил и теперь припоминаю, что многое в ней как-то показалось мне неясным. (В Скобелеве я с ней разговаривал только один раз, что мы и припомнили.) Сейчас мне ясно, что неясное в ней было то, что подарил ей Париж – она в нем была много раз, а раз – оставалась два года. Все это у нее как-то иначе, вверх тормашки. Говоря о нас с тобою, я случайно заметил: «Мы с женой люди религиозные и этим много сильнее других». «И вы религиозный?» – она подняла на меня глаза и задумалась. Она еще не раз, под разными формами, повторила все тот же вопрос и, очевидно, никак не могла этого уразуметь… Вот он, Париж, с его духовным гнетом; прежде всего, он отнимает у человека Бога и, не дав ничего взамен, тянет его на простор проб и распущенности. Уж нашу дочку, женушка, мы в Париж не пустим, чтобы она не угорела.

Пока не имею никаких новостей относительно своей персоны… может быть, где-либо что и решено. Часа два тому назад ходил по парку, и думы мои летели во все стороны… Думал о женушке – что-то она делает, о Киске, которая не особенно ладила со своим отцом, но очень усердно его крестила, отправляясь 6-го спать, о наших двух молодцах… и другие думы лезли в голову, вне семейных… Сейчас что-то с моей головой неладно: болит что-то, а ночью вижу непрерывные сны – один за другим. Сейчас немного лучше, а то начал уже думать, не следы ли это моих контузий. Пора ложиться спать. Давай глазки и головку, да троицу нашу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

25 октября 1915 г.

Дорогая моя и золотая женушка!

Еще два дня пройдут, и с ними будет 21 день, как я тебя не вижу… ровно столько, сколько я пробыл с тобою в Петрограде. Дни идут страшно быстро; мне даже кажется порой, что у тебя они шли медленнее, так как были заполнены богатством дум, впечатлений и переживаний, а здесь… каждый день сухо и монотонно похож на своего предшественника, как похожи трупы людские, покинутые на поле боя, один на другой. Сейчас у меня выпало пять дней, в которые у меня было что-то новое, что меня отвлекло и заинтересовало новизной, сама жизнь сложилась здесь более удобно и красиво, но в основе этого чувствуется все же старая почва… почва войны, со всеми ее атрибутами, которые переживаю полтора года. Здесь действительно хорошо. Огромный дом, скорее дворец, стоит на высоком холме, покрытом с одного своего ската парком; на востоке видна деревня, южнее ее – долина, с протекающей по ней речонкой… горизонт большой, вид внушительный. А тут еще эта осень, с воем ветра, падающими хлопьями золотистых листьев и с нервными стаями галок, кричащих и плавающих в воздухе…

Я это люблю, и эти картины умирающего года всегда были приятны моему, увы, очень часто кислому сердцу. Я хожу по аллеям, ветер хлещет мне в лицо, будто хочет прогнать мои назойливые думы, а сверху смеются галки, перебивая одна другую и купаясь в струях воздуха. «Смотрите, – читаю я их галочью болтовню, – о чем это думает там этот глупый человек, и пора бы ему измерить аллею своими шагами… не сто раз же делать эту промерку». А глупый человек ходит все и ходит, а для его дум и фантазии мало не только ближайшего театра войны, мало всей его страны, мало того текущего клочка времени, которое сейчас развертывается… Он расширяет и место, и время, и все же теснота душит и жмет его.

Я, мой славный Женюрок, разболтался, но это то, что я переживаю сейчас. Хотя это время я читал легкие франц[узские] книги – одну совсем гадкую, две фривольные книги от XVIII века и две книги Бальзака, но, как видишь, я не настроен легкомысленно, а скорее мечтательно – философски.

Сегодня после обеда выезжаю к своим позициям и там надеюсь получить письма от тебя и из других мест. Вероятно, ты уже получила 1162 руб; сегодня спрошу, пересланы ли они тебе. Как идет выучка Миши поваренному делу, если ты согласна с моей идеей? Читая Бальзака («Физиолог[ия] брака»), невольно вспоминал нашу жизнь, и мне казалось, будто некоторые ее пункты были похожи на таковые, о которых говорит автор… казалось, так как сильная вещь всегда вызывает в уме аналогии и сближения, которые, быть может, являются и значительно натянутыми.

Давай, моя голубка, твои глазки, шейку и проч., а также нашу лихую троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

27 октября 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Со вчерашнего дня я вновь в своей халупе, а сегодня уже был в окопах одного из полков… и ходил по ним, и учил офицеров тактике, а пули свистели по-старому и где-то недалеко рвались артилл[ерийские] снаряды. Вчера много говорили с начальником дивизии по поводу моего поручения; он, между прочим, в первый раз заметил, что у меня три ученых значка, на седьмой месяц совместной службы! Получил от Савченко милое и теплое письмо; напиши ему, чтобы дневник он переслал к тебе в Петроград и вообще все, что нужно. Он написал тебе, и, когда будешь ему отвечать, подтверди о журнале военных действий за мое время. Экземпляр у них лишний обязательно должен быть, для меня специально переписывал Жуков и др.

Вчера, проездом через обоз, видел Галю и Ужка. Бестия выходит прелесть, что такое: большой, толстый, набалованный. Галя сейчас также очень хороша: выросла грива, глаза стали ясные…

Получил от тебя письмо от 19-го, с грустными нотами о Мэри. Устраивай-то устраивай, но особенно филантропией не увлекайся… она не молода, и ей пора и самой глубже вдумываться в жизнь. Я прихожу к заключению, что в жизни надо быть более экономным в деле сохранения своих добрых идей и настроений; природа нам дает все в обрез и ничего в излишке. Нельзя быть расточительным… это не всегда понимают, а часто и злоупотребляют. Вспомни нас с тобою; всегда ли мы получали правильное эхо на те звуки, какими мы дарили людей?

Я сейчас в свободные минуты читаю Пшибышевского «Homo Sapiens». В 1-й части герой (Фальк) отбивает невесту у своего закадычного друга, женится на ней, – друг стреляется; во 2-й части он едет на родину и почти насилует чистую девушку, мечтавшую давно о нем… девушка, узнав, что он женат, топится. В 3-й части начинается та же канитель, но уже в стиле Раскольникова. Герой бездельничает, ораторствует и фантазирует, систематически делая пакости. Что-то сумбурное, больное, но много фантазии, образов и хороший стиль. Большое подражание Достоевскому, но без его глубины и размаха.

Думаю о своей женушке я очень часто, вспоминаю 21 день и все нахожу, что в тебе есть какая-то перемена, а какая – сообразить не могу. Более крепкие и настойчивые убеждения… это несомненно, но что-то новое и со стороны физической, больше, сказал бы, стало в тебе женщины рядом с матерью, а прежде была мать прежде всего плюс не то женщина, не то девушка… впрочем, я и сам не знаю. Чего раньше не было, я часто вспоминаю такие интимности, которые раньше у меня выскакивали из головы навсегда. Кажется, я начинаю говорить глупости, займи мой рот, подставив свои губки и мордочку, а также нашу троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

1162 еще не высланы… высылаются.

29 октября 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня я не пошел на позиции и сажусь писать моей маленькой девочке… впрочем, теперь уже не девочке, а женщине… К людям приехал ординарец моего полка, и там теперь идет разговор о положении дел; временами слышу большой смех. По-видимому, дело начинает налаживаться, и мой заместитель начинает слегка уразумевать свои обязанности и меняться… несколько; в какой мере он может.

О моем Георгии опять ничего не знаю. Была еще одна Дума, и пока еще неизвестно: или мой Георгий не прошел, или и эта Дума его не рассматривала. Скорее последнее, и не потому ли, что представление где-либо потерялось или застряло. Все это так долго тянется, что я уже перестал и реагировать. Я вижу перед собою такую массу в этом отношении и огорчений, и несправедливостей, что моя личная неудача кажется маленькой, совсем тонущей в море чужих неудач, ошибок и огорчений. Во всяком случае, когда узна́ю определенно, вновь буду искать.

Между прочим, я думаю, первое мое представление в генералы лежит, вероятно, в Главном штабе, и было бы очень хорошо, если бы оно было принято во внимание; когда будет мое второе представление пущено в ход… Мне не хотелось бы терять мое старшинство в чине, а именно, с 13 сентября 1914 года. Попробуй поговорить с Анат[олием] Иосифовичем, а еще лучше с г. Мучинком. В крайнем случае, если бы мое генеральство уже состоялось, я все равно потом войду с рапортом о моем старшинстве.

И все это, моя золотая цыпка, суета сует… что ни делается, делается к лучшему. Вчера на позиции я ездил с арт[иллерийским] подполковником, и он мне рассказал, как у него два раза дело не вышло с Георгием… И когда, говорит он, я написал об этом своей жене, она мне ответила: «Нам все равно, придешь ли ты, украшенный отличиями или нет, лишь бы пришел, а о том, что ты свой долг выполнял и выполнил, я – твоя жена – это знаю, и людской суд или его сомнения для меня пустяки…» Он передавал это мне с улыбкой, но под ее теперешним налетом я чувствовал много перенесенных горя и боли. «Да, теперь все позабыто и можно улыбаться», – бессознательно ответил он на мою догадку.

Чувствую сейчас я себя хорошо, и, видимо, моя нервная система приходит в порядок. Хотя мои дни и заняты полками, но бывают и промежутки, а ночи, во всяком случае, в моем распоряжении… Теперь я читаю очень много, и хотя, конечно, приходится читать то, что попадается в руки, но и среди случайного подбора попадаются вещи, если и не захватывающие меня сильно, то во всяком случае такие, с какими познакомиться не мешает… Напр[имер], я прочитал Гамсуна, Пшибышевского… как-никак, о них говорят много, и их популярность говорит о том, что вкусам, страстям и любопытству детей мира они умеют ответить… и если они странны, болезненны, непоследовательны и крайни, виноваты не они, а тот мир читающего люда, который ими интересуется и своим интересом их подогревает… Писатель, особенно модный, есть невольное зеркало людских страстей и увлечений. Кто может надолго оставаться «гласом вопиющего в пустыне»? В старину пророки, пустынники, Иоанн Креститель, а теперь?

Среди литературного жанра ко мне попала иная книга: «Всеобщая история евреев», 1-й том, С. М. Дубнова (начиная от Вавилонского пленения), и эту книгу я читаю не спеша. Автор, по-видимому, еврей, и это сильно вредит общей тональности. Я невольно при чтении книги вспоминаю мои разговоры в Каменце с управляющим нашего дома (забыл фамилию). Никто не спорит, что для бедной группы кочевников, идолопоклонствовавшей, распутной, грязной и дикой, еврейское законодательство было святым и возвышенным, но можно ли назвать его таковым безотносительно, таковым же для нас и для нашего сложного времени? А эту ошибку и делает на каждом шагу автор. Больше этого. Он отбрасывает умышленно наиболее грубые и темные места. Напр[имер], в замечательной песне «На реках Вавилонских мы сидели и плакали» он выкидывает самый сильный стих: «Блажен, кто возьмет детей твоих (т. е. дочери Вавилона) и головы их разобьет о камень». Бедный и узкий в своем еврейском ослеплении автор! Он думает, что сокрыл что-то слишком грубое и кровавое, вырвавши наиболее сильные строки, которые когда-либо знала мировая литература.

Моя золотая драгоценная женушка, я, кажется, заболтался и могу стать для тебя скучным, но это то, что просачивалось через мое сердце эти дни, сейчас я тебе это и выливаю. Не думай, моя радость и мое сокровище, что в моем сердце все заполнено только литературой и боевыми впечатлениями… там есть постоянный уголок для моей детки и наседки, и в этом уголке не стоячая вода, а вечно переливающаяся и волнующаяся влага… Я думаю о тебе так много, что иногда сам над собой рассмеюсь… более того, я стою все пред новыми и новыми вопросами, и это в момент, когда через две недели будет 12 лет [ошибка: 11 лет со дня венчания] нашей общей жизни. Я как-то, полушутя-полусерьезно, набросал в прошлом письме о твоем физическом изменении, а ведь я над этим перефантазировал немало, сидя ли в своей убогой халупе или блуждая по холодным окопам… Не смейся, моя ласковая, хотя соглашаюсь – тут немало забавного. Это письмо пойдет только завтра – случай впервые. Дай, моя голубка, твои глазки и головку, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

30 октября 1915 г.

Дорогая Женюрочка!

Могу набросать тебе еще несколько слов, так как казак идет к почтарям не сейчас. Ты спрашиваешь, подавать ли заявление или посылать агента. Мне думается – первое, и возможно скорее, чтобы не потерять время. Я думаю, библиотека все равно не пропадет, потому что там всюду на корешках моя фамилия. А когда получишь деньги, тогда можно послать и агента, чтобы найти наше добро. Имея деньги в руках, можно будет уже поспокойнее обсудить все дело: возвратить ли деньги или придумать что-либо иное. Ведь, конечно, за такой длинный период наше добро свелось к пустякам. Библиотеку же можно будет перекупить на том аукционе, который, вероятно, состоится, если все наши блага не попали к иностранцам.

Я, командующий 1-й бригадой, т. е. полками [зачеркнуто 134 и 135], но сижу на левом боевом участке, так как он слишком далеко от начальника дивизии, а на этом участке те части, о которых ты упоминаешь. Офицеры мои меня посещают, хотя я и очень далеко от них – не менее 10–12 верст: Митя был до четырех раз и застал только раз, возле позиции… Вчера был Тринев; сидели с ним целый вечер, пили чай и очень много разговаривали. Он умный человек и наблюдательный; он признает, что то, что сейчас происходит, от прежнего – как земля от неба, и он уже перечислял грустные результаты, но он далек от тех мрачных красок, какими обрисовывают новый режим другие. Заместитель – человек грубый и к новым функциям неподготовленный, но где же теперь искать лучших? Жатва беднеет, и колосья скашиваются один за другим. Хорошо и то, что он человек старательный и энергичный. Но что всего интереснее, оказались в полку офицеры, для которых мой режим рисовался суровым и которые от заместителя ждали облегчение… они ошиблись, но факт все же забавный, так как свой режим я лично считал мягче мягкого. Тринев лиц не назвал, а я, понятно, не настаивал.

Сейчас в свободные минуты занят наброской моего теоретического труда.[15] Мыслей – хотя отбавляй, и общую программу представляю себе ясно, но откуда я возьму книги? Мне нужны будут: 1) все уставы (наши и иностранные), которые касаются быта и правил армии; 2) все учебники тактик (наши и чужие), чтобы просмотреть отдел о воспитании и т. д. и т. д., истории войн, особенно великих мастеров, чтобы выловить их приемы и манеру воспитывать… Видишь, моя рыбка и ласточка, куда потянуло твоего супруга и чем начинает наполняться его башка… Конечно, в Петрограде все библиотеки могут оказаться к моим услугам, но они все, вероятно, заперты, нет библиотекарей, нет людей для поисков.

Сейчас у нас прекрасный солнечный день, ветра нет, и в моей комнатке ясно и весело; даже ожили мухи, а ночью, когда я работаю, к свечам подлетал даже комар, посмотрел на нас с недоумением, пропел короткую песню весны и, нервно ища тепло, сгорел на свечке…

Давай головку и малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

1 ноября 1915 г.

Моя славная женушка!

Получил сегодня от тебя два письма – от 24 и от 25 октября. Ты все повторяешь, что нет [писем] от нас с Осипом (подбригадный, вероятно, он, если ты не удостоила этим званием Трохвыма)… Я не знаю, где пропадают мои письма; я за это время написал тебе никак не менее 10 писем. Вероятно, все они плетутся по дорогам или изучаются каким-либо трудолюбивым цензором.

Между прочим, Трохвым, произносящий нашу букву «и» вроде чего-то среднего между «ы» и «и», ближе к «ы», по-видимому, стал в тупик, как же ему произносить те слова, где есть «ы», и решил эту букву заменить гласным «и». Так, он «сыр», «дым» произносит «сир», «дим». Выходит все это ужасно смешно, и тем смешнее, что он сам всего этого не замечает. Я делаю иногда так, что он раз пять повторит свое классическое «сир»… и еле держусь от смеха.

Сейчас Осип читает «Войну» Арцыбашева, а Троф[им] и Кара-Георгий трогательно его слушают. Вещь свежая (написано в конце прошлого года) и характерна тем, что автор за несколько месяцев войны «убил» младшего сына, «убил» близкого дому корнета и «оторвал обе ноги» мужу дочери; кроме того, старика отца сделал полубезумным, старуху-мать – слезливой старчески, а дочку, продолжавшую глубоко любить мужа, очень мило заставил волноваться при виде знакомого мужчины… Интересно, какое настроение и какой патриотизм руководил писателем, когда он набрасывал эту трагическую и порнографическую картину! Допустим даже, жизненную и реальную… Мне почему-то попутно с этим вспоминается эпизод из эпохи Наполеона. Он посылает в разгаре боя своего адъютанта с приказанием к маршалу. Передав важное приказание, адъютант с окровавленной головой карьером летит назад, чтобы доложить об исполнении приказания. «Vous êtes blessé», – спрашивает его Наполеон. «Je vous demande pardon, sire, je suis mort. Coeur»,[16] – отвечает адъютант, падает с лошади и умирает на месте. Было ли это в действительности, кто знает, но легенда (та же литература) французская подхватила факт, разнесла его по всему миру и сохранила до наших дней. Легенда не ошиблась, как Арцыбашев, она знала, что и как надо говорить. А наши писатели остаются тонкими и развратными бытописателями, вне потока, охватившего Россию… и когда все, от мала до велика, хотят помочь великому делу, они одни стоят в стороне и не желают пособить ему даже пером – своим великим и единственным орудием. А теперь у них даже клич стоит: «Говорить, только не о войне». Она, видишь ли, надоела этим тонким организациям. Что же они, какие-то птицы небесные? Когда страна ведет вся войну, всё только о ней думает и говорит, они затянут какую-то вне войны звенящую ноту? Для кого, в каких смыслах? Когда стоишь далеко от этого, то отказываешься понимать и нашу молодую литературу, и ее носителей. Обалделые какие-то! Воображаю, как Генюша был доволен, получив 4 по истории и 5 по диктовке. По-моему, ему надо почувствовать под собой почву и получить вкус, а там уж он должен выйти на дорогу. Кирилочка же страшно меня рассмешил своей двойкой по французскому… мал больно, ему они должны лучше растолковывать. Интересно, как он отнесся к своей двойке?

Теплых вещей мне не надо, так как у меня все есть, да и мерзнуть мне теперь особенно не приходится. Если на дворе скверно (вчера было хорошо, сегодня так же, хотя перепал небольшой дождик), то я могу побыть и дома. Тебе с Осипом мы не особенно поверили, что Ейка так себе покашляла и ты, так как не даешь даже анисовой воды, позвала Зотова, но думаем, что раз ты позвала его, то этим положение – если бы и серьезное – обеспечено.

Дом Федченко какой-то диковинный, оттого ли, что они слишком замкнуты, или по другой причине, но многое у них ненормально: отношения к товарищам по науке, может быть, к самой науке, к вошедшему в семью члену… Последнее просто исключительно. До сих пор держать в голове упорно свою старую думу, теперь уже прямо старческий каприз? В душе человека есть какие-то упорные и злые уголки, которые ни пред чем не поддаются и злым огоньком тлеют до могилы. Увы, это грустно, но так человечно. И об тебе, моя детка, они все запоздало мечтают… Я никогда тебя не ревновал к Федченко, но каждый раз, когда я думаю об их мечтаниях, где-то в глубине, на самом донышке моего тревожного сердца, что-то начинает колыхаться, и нервные струны звенят какой-то торопливой осмотрительной волной… И кто знает? Не была ли бы твоя судьба такая же, как твоей реальной заместительницы? В туманной и недостижимой дали ты им кажешься иной, а если бы ты стала близко, в районе их семейного обихода? И сломали бы тебя они, мою нежную полевую былинку, как гнет и ломает ее суровый непреклонный ветер. Мне сейчас приходит на мысль наше с тобой расставанье в Ташкенте, когда я тебя резко оставил, а затем не пришел и проводить на вокзал. Что тут такое было, какие причины, какие мотивы – все забыто, но острота и сила боли так свежи, как будто я их испытал сейчас… Как важны бывают недоразумения, и как нужно всегда их выяснять и устранять немедленно. Помнишь, как вы меня не дождались ли (с Пославским), ошиблись ли в направлении, и как я повернул с Васькой, и что я с ним делал за вокзалом… как только я его не убил, как он меня не убил… Кажется, тогда запало в меня зерно сомнения в твоей искренности, а за этой точкой нарос по пустякам целый клубок сомнений и страданий… и разрешился он этим оборванным мною расставанием… Может быть, это было так, может быть, я уже это забыл… Сейчас, в моей скромной халупе, под вой ветра и глухие ружейные выстрелы, эти далекие и горькие минуты вспоминаются мне именно в этой последовательности… Ты не была заражена честолюбием, за карьерой не гналась, и то, что во мне могло прельщать других, для тебя было совсем неважно; как человека, ты меня еще не разобрала – письма-то я тебе писал, но что я не дурак, это ты знала и без них… Что же могло приковать ко мне твое внимание? Разве только мой конь, который был действительно эффектен. Все же остальное за этим красавцем было тебе чуждо, далёко, даже несколько пугало тебя.

2 ноября. Прочитал утром написанное и рассмеялся: ишь как меня разобрало и куда хватило – за 12 лет назад и за тысячи верст; а мне-то думалось, что между всем тем и мною давно пролегли безграничные пространства, длинное время, а с ним и тишина забвенья… поди ж вот. Выходит, в моей душе есть такие же углы, как и у Ольги Александровны.

Посылаю с этим письмом казака (у меня их 5), а сам отправляюсь на позиции. Давай, моя детка, головку, глазки и пр., а также наших малых (Геню поблагодари особо за 4 и 5), я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Каково ты котируешься сейчас на бирже Лиды-певицы? Привет М-me Кондаковой; молодого подпоручика еще не видел… повышение в чинах всегда опускает темы корреспонденции.

3 ноября 1915 г.

Дорогая моя Женюрочка!

Сейчас перемываем с Осипом твои косточки… Получили только что твои письма – я и он – от 26-го, где ты уже упоминаешь о полученных письмах… «Вот так они всегда, – бурчит Осип, – уж мы ли не пишем… куды чаще. А если на почте какой непорядок, мы-то причем?» Я его охотно поддерживаю, и мы дружно приходим к выводу, что мы – народ безупречный, лучше не надо… с этим выводом мы и принимаемся каждый за свое дело. Сейчас гудит большой ветер и заглушает даже ружейные выстрелы… как будто настала мирная передышка. У нас сейчас и действительно затишье, хотя убыль в людях идет систематическая. Объясняю это привычкой и небрежностью нашего серого героя. Когда ходишь по окопам, только и знаешь, что кричишь на него: «Куда полез напрямки, иди ходами» или «Прячь свою голову, ты (какое-нибудь полевое словечко), думаешь, что австрийцу только умные головы нужны?» или: «Я вот тебе – (прохвост, говно или что-либо в этом духе) – покажу, как высовывать рожу твою напоказ…» Словом, спасая глупца или приучая его к спасительной осторожности, на лексикон не скупишься. Вчера обсуждал с командирами полков меры, чтобы у нас было меньше потерь.

Сегодня Митя [Слоновский] прислал мне последние 75 руб., и я их перешлю тебе вместе с моими деньгами. Всех 300 я не думаю давать Сидоренке, довольно ему и 200. Он меня перехитрил: под тем предлогом, что у него Венгерку отберут, он ее оставил, а сам взял из полка лошадь, мало чем уступающую Венгерке. Последнюю он просил продать, а та, значит, остается у него, а в результате выманил у меня целых две лошади, да еще каких! Поэтому я останавливаюсь на таком решении: Венгерка, скажем, стоит 400 руб., 200 руб. я ему даю, а в 200 руб. оцениваю ту лошадь. Он это, по-вид[имому], почуял и теперь пишет Осипу, что он остался без лошади… Вероятно, продал, а будет говорить, что погибла… Казак не дурак!

Письмо Мити короткое и грустное. Упомянув, что получил твое письмо, он продолжает: «Дни и ночи провожу на позиции. Как две тени бродим с Писанским (ждет решения на свой рапорт) по окопам». Чунихин не выходит у меня из головы; вчера узнал, что он получил Георгиевское оружие. Раз ему отказали, я написал в другой раз и… он получил, но уже после своей смерти… А как он хотел это оружие, и как он был бы ему рад! Теперь я со всех сторон слышу о нем самые теплые отзывы… случайно даже от тех, которые не знали еще о его смерти. И в словах звучит один общий тон: какой это был серьезный и вдумчивый офицер… И этот запоздалый приговор несут теперь все, начиная от сестры милосердия и кончая батальонным командиром… странный приговор 22-летнему ребенку. Он был один у матери, и мать у него оставалась одна… сын спит вечным сном, а как будет выносить его потерю мать, и сколько еще со своим горем промаячит она на нашей горькой планете… судьба безжалостна бывает порою!

Мне рассказывал Тринев (раза три был у меня), что Дим[итрий] Львов[ич] вел довольно усердный дневник и что, садясь за писанье, он начинал его словами: «Здравствуй, муза!», а окончив дневной урок, ставил слова: «Прощай, муза!» Он был весел, любил пошутить и позубоскалить, был оригинален (страшно любил, напр[имер], танцевать, хотя и не был мастером)… вообще был богат содержанием.

Только что по телефону говорил с Геор[гием] Ал[ександровичем] Солодким, и он мне передал, что слух о смерти Островского неверен, что он в лазарете в Киеве, хотя и тяжко раненый (оказался еще проломлен череп)… Все-таки это лучше. Дадут мне адрес M-me Чунихиной, и я думаю написать ей письмо. Собираюсь спать (9 ч 30 м. уже)… днем по-прежнему не сплю. Покойной ночи, моя маленькая и тоненькая женушка!..

4 ноября. Был сегодня в окопах одного полка. Туда ехал – шел небольшой снег, а на обратном пути целая пурга… приехал весь белый, а сейчас (8 ч веч.) кругом совершенно бело, снегу на четверть. Всю дорогу назад был снег в лицо, и я вернулся с окоченелыми руками… все хотел ими закрыть лицо. Завтра Осипа посылаю на почту для отправки тебе денег; посылаю тебе 600 руб., в которых заключаются 75 руб. Митиных.

Сейчас пробегал веселые рассказы иностр[анных] писателей, изд[ание] к журналу «Пробуждение». Очень хороший и действительно смешной подбор. Напр[имер], «Глупейшее положение» К. Лемонье. Два школьных приятеля внезапно встречаются на жел[езной] дороге, после 5–10 лет невиденья. Жмут друг друга, целуются, вспоминают школу. Охот[ник] говорит: «Ты должен ко мне заехать, жена будет рада…» – «Но у меня ничего нет, галстук помятый…» – «Глупости, все у меня найдешь, мы же с тобой фигурами совсем одинаковы…» Слезают, едут в имение, и охотник вводит друга в свою комнату… «До обеда час, мойся и выходи…» Гость разделся, выкупался и стал, обтершись, надевать голубую рубашку, которая ему очень понравилась. Напялив ее на голову, не расстегнув всех пуговиц, он начинает мучаться… В это время слышны легкие шаги, кто-то идет в открытую дверь, и гость слышит насмешливый голос: «А еще утверждаешь, милый, что ты на охоте худеешь». За словами следуют три шлепка по заднице теплой мягкой рукою. Быть может, последовали бы движения руки и в иных направлениях, но внизу раздался голос охотника: «Люси, Люси, где ты делась?» Следует «ах», беготня из комнаты и разговор внизу. Несчастный гость спустился в столовую, где приятель представил его своей супруге, красивой брюнетке. Положение вышло из интересных. Хороши и другие рассказы.

Сегодня же узнал, что 1162 будут тебе высланы завтра или послезавтра. У нас теперь всюду контроль, и мой заместитель, убоявшись, просил разрешения у самого начальника дивизии. Мой Орел немножко приболел – что-то вроде инфлюэнцы, хотя в слабой степени – и я вот уже два раза на позиции отправляюсь на лошади Осипа.

Давай, моя славная детка, твою головку, губки и т. д., а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Не упускай из виду, что Лелька любит в ступе воду толочь, как и ее папенька… Целуй ее. А.

9 ноября 1915 г.

Дорогой и ненаглядный мой Женюрок!

Вчера получил твое письмо от 2.XI, т. е. на седьмой день… это совсем хорошо. Выясняется мой вопрос… Перестаю писать: получил сразу пять твоих писем от 18, 23, 30 и 31 октября и от 1 ноября… как-то они запоздали против быстрого 2.XI, полученного вчера… Проглотил твои пять писем, теперь они пойдут на цензуру Осипу, по прочтении которого начнутся мудрые разговоры и выводы, как понимать нужно то, что не написано, но что «умный разуметь должон»… Мое же пока простое разумение говорит мне, что ты молодцом и сейчас любишь побаловать старинкой: как солнце светит 12 и 21 ноября – не текущего [года], а который был не более и не менее как 12 лет тому назад – какие думы у твоего супруга – и опять не теперь, а лет 12 тому назад и т. п. Конечно, в своей жене я крепко уверен (обходя, может быть, Николаевских юнкеров) и знаю, что и теперешние думы, т. е. в ноябре 1915 года – для нее не безразличны, но всему свой черед… через 12 лет она и об них запросит.

Возвращаюсь к начатому. Возвратился начальник дивизии с Георгиевской думы и передал мне, что мой Георгий дошел до нее, но нашли опять какой-то формальный просчет и возвратили для дополнения. Начальн[ик] дивизии очень сожалел об этом, так как он мог бы, по его словам, «как свой человек» помочь делу. Что же касается до генеральства, то, по его словам, мое производство состоится на днях.

Что ты начала подкармливаться мышьячком – это очень хорошо, а про какие ты функции говоришь, это я не понял… ты мне опять отпиши, так как это очень интересно… Упаси Господи, функции-то эти бывают разные.

Вчера обходил окопы своего полка, и за мной – вместо очередного ротного командира – ходила целая толпа «плакальщиков», как я их называю. Много говорили, вспоминали и печаловались. Думаю, что теперь пойдет лучше… я от них недалеко, и мое влияние как бригадного командира так или иначе скажется. Вчера, напр[имер], как только я вошел в штаб полка, мой заместитель попробовал мне рапортовать, но я остановил и тут же начал расцеловываться с Митей и Фокиным… это все им, конечно, учитано.

Перемены, правда, резкие – и в пище, и в людях, и в общем самочувствии, но… такого самовольца, как твой супруг, который никого не признавал и ничего не боялся, и отыскать трудно. Теперь всякий вопрос является у них каким-то трудным и неразрешимым: вопрос о деньгах, то сейчас – как, почему, можно ли; если тактика, то ряд глупостей, а значит и ненужных жертв… Два гроба – Чунихина и другого прапорщика – до сих пор стоят в церкви одного села, и не знают, как их отправить… а при мне это и вопроса не составляло… Все оттого, что у заместителя есть и энергия, и желание, но нет решительно ни духовной, ни тактической подготовки к выпавшей на его долю трудной роли…

В мои руки попала последняя книжка дневника Чунихина; очень подробно и очень интересно. В 2–3 местах, какие я пока заметил, обо мне он упомянул тоном самой глубокой привязанности… Это дорого потому, что неподдельно и искренно: дневник имела [право] читать только его мать и никто более; в таких дневниках не лгут и не притворяются.

Сейчас получил дневник в[оенных] действий от В. М. Савченкова [Савченко]… прислал мне описание 14 дней июля месяца 1914 года, когда мы еще и границу не переходили, и говорит, что более нет… по словам Жукова, более, мол, не писали. Вот чудак-то! Сегодня буду ему писать и пояснять. Письмо теплое и милое… этот человек также меня любит, хотя, может быть, и по-своему.

Покупаем свечки и платим по 80 коп. за фунт… все ломаю голову, не то это дорого, не то это терпимо. А все виновата ты: послала бы меня 1–2 раза на базар или заставила подсчитать расходы… А то вот теперь стоит в голове: «дорого – дешево, дешево – дорого», как у Липковской в твоем Фаусте: «любит – не любит»… Свечки-то неважные, и опять вопрос: «сальные – стеариновые, стеариновые – сальные»? Вижу, что спать не буду: загрызут меня эти философские вопросы.

У нас топить нечем, и так как жителей почти нет, то денщики потихоньку разбирают один сарай, который кто-то давно стал разбирать до нас. У моего адъютанта глуповатый денщик, и я все над ним пошучиваю, что он человек богатый и он заплатит рублей 300–400… В действительности, он беден как церковная мышь, и, когда я начинаю шутить, он комично краснеет и отмахивается руками… Что до Трохима, то он оказывается страшной жратвой. После моего обеда остается больше половины, он все это аккуратно съедает (никому не дает… «Это, – говорит он Осипу, – моя порция»). Сверх этого он через каждые полчаса или час готовит себе что-либо, чтобы подкрепиться: то зажарит шматок сала фунта в два, то возьмет масло (от которого я отказался, так как в нем примесь сала) и с хлебом уплетет его с полфунта… Когда его позовешь, вечно у него набитый рот.

В[алериан] И[ванович] – тот самый, который написал тебе такое милое письмо, что ты об этом повторяешь в 14 твоих письмах… сохрани Господи, не дойдет до меня это сведение; когда я ему переслал четыре вырезки (бутылка, фигура барышни, какая-то коробка и еще какая-то поменьше) девицы Снесаревой, прилетел ко мне в восторге и страшно благодарит дочку за память… Я ему объяснил, что упомянутая девица стоит на ступени развития краснокожих и пишет письма по-своему: те шлют веревки с узлами, приложив крыло птицы или горсть песку, а она фигуры… в них она шлет свой труд, мысли, свою детскую память о вас вместе с грязью и по́том от своих крошечных пальчиков… Он просиял от моей фантазии и стал говорить другим, что это за девочка, какая болтушка и какая роскошь.

Вчера Ткач принес мне 11 руб. – свой долг тебе – и при прощаньи сделал мне что-то вроде реверанса, вероятно, вообразив тебя вместо меня; выглядывает хорошо и свежо. Вчера же на пути видел Шатырова, который пристроился торговать в полковой лавочке. Все испитой и суетливый, он показался мне противным, и я сделал вид, что не узнал его.

Но, моя детка, я все зубоскалю, а у меня есть и печальное. В ночь на 8-е в разведке убит Стрелецкий, старший в разведывательной команде; я очень любил его, и мне эта кончина еще более грустна тем, что самая задача была составлена глупо и опрометчиво… Вчера же Митя, провожавший меня с позиции, сообщил мне, что Рыгнацкий убит: начал заправлять свои бомбометы и погиб от неприят[ельского] снаряда… мне тоже нравился он своим постоянным конфузом, нежным, почти женским лицом и красивыми ласковыми глазами… Я тебе передавал, как был он рад, когда я его выбрал для поездки в Петроград, и как нервно он закрывал лицо руками… Про Назаренко сказал, чтобы его продвинули вперед… сейчас он поехал разыскивать твои вещи, которые где-то путаются в пути…

Сейчас я читаю много всякого вздора, какой попадется под руку; сегодня, напр[имер], за один день прочитал Мопассана «Сильна, как смерть», Лемонье «На поле брани» и Куприна три небольш[их] рассказа… все это вещи второго сорта, и только рука сильного артиста помогает слабому замыслу Мопассана. Ну, написался, берусь еще за два письма. Дай, моя сизая голубка, свою головку и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

11 ноября 1915 г.

Ненаглядная и золотая моя женушка!

Получил открытку от 4 ноября, в которой 1) значится, что наш первенец заполучил три двойки и 2) что ты давно не получаешь от меня писем. Первое – пустяки, ибо я не думаю, чтобы наше с тобой произведение могло кому-либо […] уступить по башковитости и просто еще не может уловить, откуда дует ветер (ты, конечно, Генюше скажешь, что я очень огорчен), а что касается до писем, то я их пишу аккуратно – призываю самого Аллаха во свидетели – через день и почти каждый раз не менее двух листов, а то и больше. Я очень боюсь, что не отметили ли в цензуре их литературный интерес и не читают ли их там более часто, чем это нас устраивает.

Я только что пришел с позиций, сегодня прошел пешком не менее 15 верст. Прихожу в окоп одной роты, а мне докладывают: «Видите, г-н полковник, что артиллерия противника сделала за 10 минут до вашего прихода». Вижу две огромных ямы, с развороченными кругом частями окопа… Проходи я эти места десятью минутами раньше, набили бы шишку и на моем лбу или выбили бы мои красивые зубы. Иду дальше. Только что миновал одну роту (Ник[олая] Петровича) и направляюсь к бат[альонному] командиру; нахожу последнего у телефона. «Только что, – докладывает он, – получил донесение от Кондакова, что 5 или 10 минут после вашего прохода противник открыл по роте артиллерийский огонь и в двух местах снарядами разрушил окопы», т. е. здесь я поторопился на 10 минут. И в первом, и во втором случаях были жертвы людьми. Словом, женушка, ты видишь, твой муженек не сумел на этот раз набить себе шишки, в одном случае опоздав на 10 минут, в другом опередив событие на такое же число минут. И когда я прибыл домой и нашел три двойки Генюши, я счел это горе много слабее и ничтожнее тех, может быть также трех, шишек, которых Господь помог мне избежать сегодня.

У нас форменная зима, и хотя я прошел сегодня большое расстояние, но воздух был так свеж и хорош, деревья, усыпанные густым белым инеем, так фантастичны и привлекательны, что я много раз останавливался и любовался стелившейся предо мною картиной. Конечно, я стал останавливаться чаще, когда вышел из сферы не только ружейного, но и артилл[ерийского] огня. Я шел на восток, и когда я смотрел назад, предо мною пылала багровая заря и красиво рвались в воздухе снаряды… сливочно-малиновое мороженое, как мы их называем. Чтобы отличить свои разрывы от наших белых, австрийцы прибавляют красный порошок, и при разрыве получается красно-белый дым. Домой пришел в сумерки, стал Трохвым тянуть с меня одежу, бросился я к столу и начал есть, как акула.

Сегодня виделся в окопах с начальником дивизии, и он мне сказал, что мое представление послано к доследованию. А что это значит, он постеснялся допытывать.

Конечно, я слишком сегодня сделал большую прогулку, чтобы не передумать многое во время ее… многое, что было 11 лет тому назад. Быть может, моя голубка, эту минуту и ты сидишь у себя за письмом, переживая старое, или, может быть, ты говоришь о нем Леле, или, наконец, сев в уголок или задумчиво ударяя по клавишам, ты несешься мыслями в эту даль, туда, где создался узел нашей общей жизни… Это было давно, но и так недавно. Я хорошо помню, как я купался с папой и как я не смел тебя видеть. Все эти формальности так меня давили и так отвлекали мое внимание, что я иные минуты забывал и тебя, мою невесту, и весь этот процесс подготовки к важному акту… машинально я что-то делал, чаще понукаемый к тому Алек[сандром] Михайловичем [Григоровым].

12 ноября. Целую мою невесту, на которую косо посматривал, подходя от дверей церкви к коврику и аналою… ты была страшно серьезна и проникнута важными думами, даже около носа что-то было поднято… и я тут же решил спокойно: это – хорошо, надежная, т. е. на вещи смотрит строго, и религиозная… А потом пошло все каким-то кувырком, как катятся детишки с крутых гор и переворачиваются в снегу… Помню отдельные эпизоды, но забыл нить между ними: мы сидели рядом, и я на тебя посматривал, есть мы ничего не ели; папа хотел, чтобы я что-либо сказал туземцам… и я сказал им; ряд телеграмм лежал у тебя на коленях, как листья, опавшие с дерева: в них чудилось что-то формальное и скучно-необходимое, за редкими разве исключениями… Над всем этим сумбурным и условным скользила моя мысль, и тревожная, и любопытная, о будущем, признавая, что формальное кончено, что все достигнуто и что никто теперь у меня тебя не отберет… Я чувствовал себя или пловцом, достигшим гавани, или учеником, получившим награду… за этим наступило спокойное удовлетворение, но взор уже скользил дальше: там что будет? Что нас (не меня) ожидает? Теперь, моя золотая женушка, минуло 11 лет, и так ясно, что нас ожидало… Увы, несказанно бессилен человек пред полотном своего будущего! Не нам судить, как мы решили нашу задачу, но одно мы можем сказать, что решили мы ее много и много лучше, чем многие. Были тернии и упоры, мели и перекаты, но они скорее были нами выдуманы или вымучены, чем были действительными… А лодка скользила все же спокойно, плавно и уютно, идя по намеченному руслу. Сегодня же посылаю телеграмму. Дай же, моя сизокрылая, свою головку и глазки, а также нашу тройку, я в нашу 11-ю годовщину расцелую вас, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Как хорошо, что ты подкармливаешься мышьячком!

12 ноября 1915 г.

Дорогая моя Женюрка!

Сегодня сажусь вновь писать тебе. Пантелеймон Алексеевич (Антипин) сказал мне по телефону, что он завтра выезжает в Петроград. Я с ним пересылаю тебе две книги Мережковского. Я их прочитал, и многие офицеры прочитали… отсылаю, чтобы не затерялись окончательно. Получил две твоих открытки от 3 и 4 ноября; сначала вторую. Ты пишешь мне на бригаду, и мне их пересылают из штаба дивизии, что несколько дальше, чем мой полк. Обе открытки несколько тревожны, с прибавкой, что писем от меня давно нет. Не знаю, где они. Я пишу тебе регулярно через день и притом большие письма – в два листа и даже больше. Теперь у меня больше свободного времени, и я чаще могу поговорить с моей женушкой.

Теплой одежды пока мне не присылай, так как я и без того тепло одет; эти дни, напр[имер], я бывал на позициях и, несмотря на большой мороз, чувствовал себя хорошо: на мне бурочные сапоги, под шинелью меховая тужурка (шведка), на голове башлык… и мне больше ничего не надо. Если одеться теплее, так и ходить трудно. Что касается до подарков, то с ними ты погоди. Те-то твои, что ты выслала из Петрограда с людьми В[алериана] Ив[ановича], до сих пор не дошли до полка, а если пошлешь новые, когда же они прибудут… Условия перевоза к бригаде так сейчас трудны, что подарки рискуют застрять где-либо в пути; до конечной станции они еще могут добраться, а дальше как они пойдут? Когда подвоз наладится, я тебе напишу, и тогда можно будет их послать.

Кроме Мережковского я посылаю тебе адрес офицеров по поводу поднесения тебе подарка. Я думаю, было бы хорошо на одной из вещей прибора выгравировать и слова, и фамилии, а затем ты можешь написать признательное письмо подп[олковнику] Бревнову (Георгий Степанович) как старшему из подписавших. Сейчас Бревнова все равно нет, а скоро он прибудет из отпуска.

Что ты приобрела, напиши мне обстоятельно, чтобы я, в случае нужды, мог бы это представить, как плод моей находчивости и инициативы.

Понт[елеймон] Алекс[еевич] [Антипин] едва ли тебе может рассказать обо мне что-либо новое, так как мы с ним давно не виделись, а во время моего посещения штаба дивизии мне как-то все не приходилось его видеть. (Признательность офицеров положена мною в «Юлиана Богоотступника».) Во всяком случае, он – первая весть после нашей с тобою разлуки. Надеюсь, что после 4 ноября ты получила целую кипу моих писем и теперь совсем успокоилась. Давай твои глазки и головку, а также наших птенцов, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй маму, папу, Лелю.

14 ноября 1915 г.

Посылаю тебе группу, снятую Триневым: пришли батюшка, один из наших офицеров (Мамайлов) и мой адъютант – Степанов (что за мной), и получилась четверка, а дом – другой снимок – это мое помещение, где я живу, дом Волостного правления. Перечел, моя радость, мои строки: прочно, кисло и неуютно… Махнул рукой: «лети листок с запада на восток»… На душе немного лучше: утро, бело и красиво, совершенно тихо… Только и остаются твои крылатые слова: «Что ни делается, делается к лучшему…» Но где оно и что оно такое; если слишком далеко, так до него ведь и не дойдешь… ноги подкосятся.

Обнимаю и целую. Андрей.

16 ноября 1915 г. [Пометка рукой Е. В.: личное]

Дорогая моя женушка!

После твоего большого письма от 5.XI, получил вчера открытку от 8.XI; первое за № 316 [ошибка Е. В. – письмо № 326, согласно ее же списку писем], а второе за № 328, [вероятно, 318]. Видишь, получаются какие-то прослойки, которые еще когда-то меня достигнут. В № 328 ты поднялась на бирже у Лиды и едешь к ней, ребята на кровати шалят, а относительно самочувствия ты пишешь: «Душа моя полна новых переживаний, новых чувств. Как может переродить человека одно искреннее слово, хотя и вскользь сказанное. Я совершенно себя как-то по-другому чувствую». В чем дело, я, конечно, ни понять, ни догадаться не могу, но вижу только, что ты чувствуешь себя приподнято и жизнерадостно, что к Лиде ты едешь с окрыленной и веселой душою. Больше мне ничего и не надо. Я так люблю мою маленькую женку, и такой глубокой проникновенной любовью, что я даже не задаюсь вопросом, кто или что зажгли в душе ее бодрое и новое пламя. Я знаю одно, что если моя женушка будет чувствовать себя весело, да, кроме того, будет принимать мышьяк, то она быстро станет молодцом, окрепнет нервами и телом, будет здоровее и прочнее. А что это дело большое, ты и сама начинаешь понимать, что я заключаю из твоего мышьячного дебюта.

Праведников ждет мое письмо, и я должен поторопиться. У нас полная зима и очень холодно, но я прекрасно обхожусь с тем, что у меня есть. Вчера, напр[имер], я выезжал в окопы в страшную вьюгу; оделся так: бурочные сапоги с толстыми чулками, теплая рубашка, шведка и шинель; голова в башлыке. Во время езды верхом немного и холодило, зато во время хода по окопам не было душно… Мороз был не менее 10–12 °C, и думаю, что костюм мой выдержал хорошее испытание. В полушубке было бы, может быть, теплее верхом (хотя распахивает полы), но зато душно ходить по окопам… Все время думал о тебе и на разные темы. Так хорошо: бьет метель, впереди едет казак, нащупывая дорогу, а я бреду вслед, укутанный и часто совершенно замотавший лицо… бьет метель, а я думой лечу по далеким углам, беседую с женкой, спорю… пока лошадь не спотыкнется о кочку или не попадет по брюхо в снег… тогда перерыв в моих мыслях, открывается уголок глаза и тщательно осматривается дорога. Одно мне непонятно при моих мыслях, откуда это у тебя постоянная тревога по моему адресу, по адресу моих чувств к тебе, по адресу всего того, что вяжет тебя со мною? Ты к этому так часто возвращаешься, как только на тебя нападает грусть? Это мне всегда непонятно, и конечно этого я не решил и во вчерашнюю снежную поездку.

Жду на днях Маслова, а может быть, не сегодня – завтра. Поговорим с ним во всю.

Давай, моя славная женушка, твою мордочку и глазки, а так же наш выводок, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Лелю. Как дела папы и доволен ли он работой? Ан[дрей].

18 ноября 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Сначала о деле. Купи (так как у нас, кажется, нет… может быть, есть у папы?) мои «Индия как главный фактор…» и «Созидание границы» и вышли на имя Георгия Степановича Бревнова (подполк[овник]) в 133-й полк. Я все хотел ознакомить офицеров со своими трудами, да все как-то забывал. Думал и о других книгах, да те скучны и специальны, а на войне такие не читаются.

Кроме того, я просил через отъезжающего офицера мать Чунихина выслать тебе в Петроград остальные тетрадки его дневника (одна у меня есть); если это будет сделано, то уведомь ее о получении (Адрес: Таисия Николаевна Чунихина, Екатеринослав, Пороховая ул., дом № 10) и поблагодари. Оказывается, у нее не один сын, а три, но покойный (Димит[рий] Львович) был любимцем, и старушка возлагала на него наибольшие надежды.

Полк теперь у меня под боком, и мое влияние начинает сказываться в проведении более просвещенных и сердечных пониманий: начинаются отпуска, добрый тон, извинения, меньше [зачеркнуто: мордобития]… Картина все же еще довольно печальная. Увы, теперешняя великая война требует от командиров частей большого (углубленного) знания тактики и высокой нравственно-педагогической подготовки.

Твои письма от 5 и 7.XI – два ярких контраста: первое резко тоскующее и второе резко веселящееся. В Каунпоре (Индия) есть статуя на месте массовой когда-то гибели англичан… Как всегда, ввиду бедности британцев статуя прислана откуда-то со стороны, чуть ли не президентом Соединен[ных] Штатов, изображает она ангела, у которого одна сторона лица суровая, а другая – улыбающаяся. При чтении твоих через день идущих писем, я вспомнил об этом двойном лике ангела. И вправду, детка, если срок писанья ты еще сократишь, то, переходя от грустного письма к веселому, ты не успеешь все лицо перевести на улыбку, и отставшая часть будет еще плакать в то время, как торопящаяся начнет уже хохотать… точь-в-точь, как у Каунпорской статуи. Но зато кое-что мне становится понятным: оказывается, причиной горя и веселья является все тот же супруг, в зависимости от того, как будет понято или что будет усмотрено в его письмах. Конечно, дело житейское, вероятно, это у многих так.

Письма сейчас приходят быстрее, чем раньше, письмо твое от 12.XI я получил, напр[имер], вчера, 17.XI, т. е. на пятый день, чего давно уже не было.

Вчера был на позиции своего полка и что-то не угодил противнику, который начал мое местопребывание осыпать артилл[ерийским] огнем во время моего возвращения назад. Шли мы с Митей, вспоминали старое и раздумывали о текущем. Мне только приходится удивляться теперь, как много офицеры в свое время рассуждали и как многое они упорно помнят. Мы живем, напр[имер], с Триневым, и он приводит мне на память даже мои отдельные фразы по телефону. Было и такое, что они подвергали критике, а раз даже осудили меня за то, что будто бы я осуждаю на верную смерть двух лучших своих ротных командиров – Чунихина и Писанского (это моих двух любимцев-то!). Это за дело 21 августа, когда они оба были ранены, причем Писанский довольно тяжело. И мне теперь крайне интересно задним числом выяснять мои задачи и цели, сбрасывая с них туман, которым они еще покрыты в глазах моих офицеров. Многое и мне становится при этих обсуждениях яснее. Напр[имер], дело 21 августа: я приказывал атаковать с рассветом (на чем и была построена возможность удачи), а они с рассветом выступили только с позиций и 2–3 версты до противника шли в открытую, почему врасплох его и не застали. Считал я, напр[имер], эту операцию справа обеспеченной целым батальоном соседнего полка, а он отстал от моих рот на целые полверсты, хотя мои офицеры (как и видно по дневнику Чунихина) лично ходили (как мною было приказано) к соседним офицерам и отчетливо обо всем с ними договорились. Конечно, все это дело с моей стороны было простой демонстрацией: не удалось, мы отошли, но если бы были выполнены два условия, могло бы получиться интересное дело. Митя вчера вспомнил, как я посылал его 18.VIII в бой, что сказал и как он себя чувствовал… Я употребил один прием, который в этом случае очень удался; тот же прием 8.III с Триневым, оказывается, его задел, хотя тоже дал результаты, но менее яркие.

Ты, моя золотая девочка, что-то слишком стала «жадна» до моих писем; в день, когда от меня их нет, ты обязательно об этом вспомянешь. На эту тему любит со мною поговорить Осип, который в этом случае держит нашу сторону и находит, что «барыне все мало». По его рассказу, он пишет тебе чуть ли не каждый день.

Сейчас у нас форменная зима: снегу много и мороз порядочный; позавчера к вечеру было что-то около 17° холоду; эти два дня начинает как будто отпускать. Я со своим адъютантом спорю; он говорит, что зима залегла, а я говорю, что все еще потечет… Мы живем втроем: я, Тринев и адъютант, и много спорим или скорее, рассуждаем. Тринев вырос на Дону, а учился в Константиновской станице (в 35 верстах от моей); и у нас с ним зацепок давно было много. Посещают нас очень многие, и разговоры не умолкают.

Напиши, золотая, как доволен своим делом папа и как во второй четверти идет Генюша; твоего письма с его баллами я так и не получил. Догадываюсь, что кроме русского и арифметики у него еще двойка по немецкому. Давай (Чеканов стоит над душою) головку и губки, а также наш выводок, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей

21 ноября 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Получил от тебя две открытки от 13 и 14 ноября… у тебя все благополучно, и вы веселы. Интересна Ейка с ее пробуждающимися инстинктами женщины-семьянки; мальчишки шли совсем иной дорогой, и тебе, я думаю, крайне интересно наблюдать женские чисто шажки нашей дочки, как она считает, складывая в кучу свои рубашонки, как она мылит голову и спину своему братишке и т. п. Это всё, действительно, характерно и интересно. И какое же тут равноправие или равенство полов? Можно говорить о преимуществе мужчины или преимуществе женщины, но надо молчать об их равенстве. Нашей дочке никто не указывал путей и дорог, но, как она ни мала, дорогу-то она намечает себе женскую и уверенно тупотит по ней своими ногами.

Я задумался над равноправием по причине наших долгих бесед по вечерам на разные темы. Тринев – большой философ, любит поговорить, а мой адъютант любит послушать… и в результате такой обстановки у нас целые дебаты по вечерам. В один-то из вечеров и был разговор о женщинах и равноправии. Мы с адъютантом против и за то, что женщине не дойти до мужчины, а Тринев – за равенство и даже преимущество женщин. Адъютант мой – бывший студент в течение 7–8 лет, много видел, много вынес и хорошо знает быт и существо студентов и студенток. Его некоторые вставки очень интересны и метки. Порою он восстает против одного из моих доводов, но чаще спорит с Вас[илием] Александ[ровичем] (Тринев). Между прочим, он нам рассказал такой случай из жизни студентов и студ[ен]ток. Поехали кататься на лодке три пары – трое муж[чин] и трое девиц, пристали к острову и там устроили пикник, который продолжался часа 3–4. Во время этого пикника дамы уединялись, чтобы «привести туалет в порядок», два студента тоже куда-то бегали, а один их товарищ из-за хлопот не успел поговорить с матерью-природой. После пикника поехали кататься, вновь потекли часы. И тут-то недогадливый товарищ начинает чувствовать нужду, которой подвержен ночью Генюша. Дальше – больше, он начинает чувствовать ломотью, холодный пот и головокружение. Ближайшая дама начинает догадываться, в чем дело, как медичка понимает, чем это пахнет, и говорит: «Мы отвернемся, а вы сделайте…» Следует переговор шепотом, студент конфузится и терпит еще около часу… Но тут на него нападает обалдение, и он, не предупредив, встает и начинает увеличивать содержимое Днепра. Следует паническое молчание, а затем… все вошло в колею. После, когда разошлись, то смех у группы мужчин и у группы женщин был гомерический, до колик. Рассказ адъютанта был тем более забавен, что он привел его вслед за какой-то высокой и очень жарко оспариваемой темой.

Судя по твоим письмам, ты после продолжительной размолвки стала ездить к Лиде очень часто: была 8 ноября (воскр[есенье]) и затем 14-го – в ближайшую субботу. Я одного боюсь, что дорога – длинная, а весело там провести время ты не сумеешь и в результате сильно себя утомишь. Саша – человек скучный, а Лида интересна до 1–2 свиданий с нею… благо бы они жили недалеко. Я помню, когда мы были вместе у папы, я чувствовал себя всегда скучным и одиноким с момента появления этой пары на сцене и старался или вызвать Сашу на игру, или начинал поддразнивать Лиду. Они люди хорошие и гостеприимные, но они однобоки, скучны, и тон их семейной жизни мещански узок, мелочен и нервен. Когда я жил у Афанасьевны в Ниж[не]-Чирской [станице], в ее же доме жил с женою какой-то мелкий чиновник. Мне было лет 10–11. Днем они – после его прихода со службы – и целовались, и бранились, а ночью, едва я успевал закрыть глаза, как они – в одних рубашках – начинали бегать друг за другом, причем у него или нее нередко в руках был нож. Я забивался под одеяло и дрожал, как в лихорадке, пока не наступало затишье. По счастью для меня, пара скоро была прогнана. Не знаю, по какой ассоциации, но эту далекую пару, столь волновавшую мои детские нервы, очень часто напоминают мне Саша с Лидой. Если не забудешь, черкни мне, как ты проводишь у них время.

Это письмо я не пошлю тебе ни сегодня, ни – едва ли – завтра, так как почтарей все почему-то нет. Я сел сегодня писать, потому что 21 ноября и моя мысль тонет в прошлом. Уж это мое прошлое! Нет большего раба, нет более горячего поклонника, как я, пред тенями и властью минувшего. Налетит оно, захлестнет, и мое суровое сердце становится мягким, как череп новорожденного ребенка.

Это позднее утро, залитое солнцем, осенняя свежесть, уже прогреваемая лучами солнца, и ты, моя тоненькая, светло-голубенькая рыбка, озадаченная и натревоженная… как мне все это памятно! Как это было чудно, многообещающе, как кругом было царственно хорошо и бодро! Помню и мое стояние у дверей балкона, с уставленным в стекло лбом, и твою уборку волос, которая тянулась вечность, и растерянные глаза мамы, которая что-то почуяла… Многое забыто, но этот момент дня мне памятен до тонкостей… И ты, лучезарная, освещенная солнцем, взволнованная… стоишь пред моими глазами в далеком домике, отнесенном от тебя на тысячи верст… Давай губки… я тебя расцелую. Спокойной ночи, ложусь спать. А[ндрей].

23 ноября. Пропустил день… был в окопах и пришлось в нек[оторых] местах идти по колено, сейчас наступила оттепель, а на обратном пути даже по пояс в воде. В пути вперед должен был в халупе батал[ьонного] командира просушиваться часа 2–3, иначе не надел бы сапог, а на обратном пути вновь весь промок, снял сапоги и в одних чулках, завернувшись в солдатскую шинель, доехал домой… благо, что лошадей подали до начала окопов. У себя все снял, растер ноги и… нет даже насморка. И думал я, чего только нам не приходится видеть на войне? Дома – в мирное время – от такой зимней ванны два раза пошел бы на тот свет, а здесь как с гуся вода.

Получил твое письмо от 12.XI, где-то оно блуждало. Из него начинаю несколько понимать те перипетии, которые вынесло мое генеральство. По-видимому, мое первое представление продолжает чинить мне всякие препоны. Как может иногда много повредить не вовремя совершенный подвиг! Не сверши я его – и был бы уже месяцев 6–7 генералом. В будущем мой случай можно приводить как загадку!

Твое письмо от 12.XI ласковое, теплое и мечтательное. Я тоже вспоминал прошлое, когда писал тебе, но, кажется, вспоминал другое. Говорят, нехорошо, когда человек начинает слишком поворачивать голову к минувшим дням, хотя в нашем случае это естественно… наша общая жизнь идет теперь отвлеченным более темпом, не заполняя наших душ ежеминутным общением; отсюда рождается потребность вызыванием старых образов заполнить ту пустоту, которую делают тысячи верст расстояния, лежащих между нами. Относительно моего бригадирства получил новые данные, которые могут его изменить в другую сторону. Это меня интересует мало, раз я буду генералом.

Об Антипине я тебя не понял. Он ушел бригадным… ясно; командовал дивизией… понятно, но как он стал начальником Гвардейского корпуса? У нас есть командиры корпусов, а для этого надо быть по крайней мере генер[ал]-лейтенантом, а иногда и полным генералом.

Бросал писать. Сегодня толпятся у нас офицеры, вспоминаем старое, смеемся и задумываемся. Это письмо посылаю завтра, а затем передам другое Н. П. Кондакову, который скоро выедет в Петроград.

Был сейчас Черкасов, мой товарищ по Академии и командир полка. Разболтались мы с ним без конца… удивительно, как мы все, русские люди, наталкиваемся на одни и те же выводы и являемся носителями одних и тех же впечатлений.

Я не имею от тебя свежих писем дня 2–3 и утешаюсь тем, что получу сразу целую кипу, раскрою их, расположу по числам… и начну читать. Осип, прочитав твое письмо от 12.XI, сказал медленным тоном: «Письмо хорошее». С чем, моя славная, тебя и поздравляю, так как мнение сего цензора не всегда благоприятно.

Давай мордочку, губки, глазки и наш выводок, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Лелю.

26 ноября 1915 г.

Женушка моя, мое ясное солнышко!

Решил тебе писать, не ожидая от тебя пока писем, которые где-то застревают. От Кортацци получил телеграмму, что мое представление в генералы пошло в Петро[град] 22 ноября за № 51501. Могу только сказать: наконец-то. У вас оно, вероятно, будет 25–26 ноября, и теперь вопрос только в том, сколько времени оно удосужится пролежать еще там.

Только что кончил небольшую повесть Франсуа Коппе «Henriette» и нахожусь еще под впечатлением прочитанного. Манера немножко старая, грустно-сентиментальная, но дивный язык, артистическое развитие темы и отчеканка некоторых типов (полк[овник] де Voris)… В результате твой муж растрогался и заходил по комнате. Есть факты, очень тонко придуманные. Молодой человек умирает, и на его гроб носят цветы мать и его любовница (простая швея), первая – дорогие, вторая – за 2 су, сезонные. Мать и в этом задета, но цветы не выбрасывает (как хотела). В одно воскресенье цветов в 2 су нет, и мать, полагая, что сын забыт, соглашается выйти замуж за старого поклонника… Оказывается, девушка заболела и пред смертью пишет матери письмо… Все это страшно красиво, изящно и грустно; рисунки поразительно дополняют текст и усиливают подтолкнутое им настроение. И все же найди Джека Лондона «Белый клык»… издание – желтенькие книги (Акц[ионерное] об[ще]ство Универсальная библиотека, Москва). Это тебе доставит большое удовольствие, да и Генюша прочтет это с наслаждением. Описывается собака-волк, ее история со дня рождения и ее мытарства у индийцев и европейцев. Ты, как собачница, придешь в восторг от этой книги. Я тебе писал уже про Викторию и Пана (особенно это) Кнута Гамсуна, а ты мне отписала, что их не могла найти… желтенькое издание-то? В Петрограде? Тебя просто надули.

Получил, детка, твое письмо от 9 ноября, это какие-то поскребушки после писем 14, 13 и 12 ноября. Письмо это меня смутило. Оно такое же жизнерадостное, как и от 7.XI. Что-то я тебе написал такое, чем ты страшно довольна. Я старательно копался в своей памяти, стараясь вспомнить, но тщетно. По-видимому, я открылся с какой-то стороны, с которой долго и упорно закрывался… или это просто вышел случай, не более. Ты не забудь, милая, объяснить мне, что это я тебе написал.

Сегодня был в своем полку, произносил речь, а потом завтракал с офицерами… приходится твоему супругу применять свое влияние и уменье, чтобы сводить к хорошему ошибки других. По своим речам заметил, насколько за это время подкрепли мои нервы. А в каком они были состоянии после 24.VIII. Завтра буду писать другое письмо… буду посылать маленькие, но чаще.

Давай, золотая, твои губки и глазки, а также наш выводок, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

28 ноября 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Писем от тебя пока нет, зато надеюсь скоро получить их целую кипу. У нас сейчас стоит большая слякоть, и она, вероятно, виновна в почтовой задержке. Сейчас в моем чтении настала французская пора: у одного из полковых священников нашлись французские книги и притом очень хорошего подбора: Коппе, Фламмарион и т. п. Я наслаждаюсь ими, упиваясь их дивным языком и хорошим, часто – как у Фламмариона – глубоким замыслом. Меня удивляет, как наши книгоиздательства до сих пор не пришли на мысль создать коллекцию книг для офицерского и солдатского чтения и не направили таковые на позиции. Нам политики не нужно, не нужно каких-либо научных мудрствований, но собрание классиков писателей и мировых научных трудов может дать офицерам неисчислимый источник для наслаждений и саморазвития. Время для чтения всегда найдется, хотя окопные халупы и не блещут удобствами.

Ведь присылались и платье, и обувь, и сласти, и разные предметы обихода… в этом смысле догадались, почему же забыли о книгах? Командиры частей не постояли бы и за деньгами. Желтые книжонки, правда, в большом ходу, но подбор в них чисто торговый, ходовой, а офицеры не прочь бы и подучиться, ознакомиться с теми или иными представителями науки. В этом отношении приходится наблюдать интересные явления. Один, напр[имер], прапорщик артиллерии, студент университета, готовится здесь к последнему зачету и в один свой отъезд в Россию выдержал 3 или 4 экзамена; говорит, ему осталось только 2 предмета. Полковые врачи (а в одном случае с ними и полковой батюшка) изучают английский язык и всё собираются посетить меня, чтобы справиться, правильно ли они читают. Один офицер изучает французский язык по разорванным книжкам из одной польской библиотеки и т. п. На мой взгляд, это очень важное и поучительное явление. Прежде всего, мы все-таки порядочные дикари, и учиться нам не мешает, хотя бы это выпало на время войны, а затем – чтение вообще и отвлечение человека умными вещами дает отдых нервам, поддерживает нервную систему, которая несет теперь столь большое испытание. Удивительно, как мало мы задумываемся над этой стороной дела! Оттого ли, что мы в военном деле все еще смотрим из-под немцев и их старинной бездушной муштры, по другим ли, мне неясным причинам, но эта сторона почти не затронута… А еще «Вильгельм проклятый» так открыто поставил тезис: «Посмотрим, чьи нервы выдержат…» «Нервы», это прежде всего.

У нас 3–4 дня тому назад снег весь сошел и настала слякоть, которую ты хорошо знаешь по Каменцу или, еще лучше, по Кам-Ларгинской дороге, с ее рядом брошенных повозок и страшным количеством лошадиных трупов. Кстати, о Ларге. Она теперь заглохла, никого там нет; ее буфетчиков я вижу перекочевавшими на новые станции, одни – на Здолбуново, другие – на Шепетовку… побежали как крысы с погибающего корабля. И Каменец попутно приходит мне в голову, и я не знаю, как вспоминать его. Были там люди хорошие, там родилась наша дочка… и, пожалуй, все. Отними это, и останется он не более как случайный этап или ступень на пути офицера Ген. штаба.

Я чувствую, как мне не достает твоих писем, из которых ближайшее было от 14.XI, т. е. двухнедельный срок пролетел, неосвещенный твоим пером, непереданный мне под углом твоих настроений, тобою пережитого… А тут еще такой скачок в твоем настроении от подавленного самочувствия до приподнятого скачущего, и я не сумел его уловить.

Посылаю тебе снимки: два – я на Орле, а группа – я, в качестве Листа или Рубинштейна (играю получше), слева Мамайлов (прап[орщик]), справа еле видный Кременчутский и еще правее – мой адъютант… У нас есть пианино, и я иногда поигрываю. Вчера были у нас офицеры, и вышло что-то вроде вечеринки… Позвали гармониста с одним скрипачом и танцора… Этот в мирное время был в балете танцором и пляшет замечательно, может, что угодно. Плясал Киквок, Ки-ка-пу какую-то, что-то аргентинское, негритянское и т. д.

Давай, ненаглядная цыпка, мордочку и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Напиши брату Паше, что ему кланяется его друг и сожитель по гимназии Гаврилов, который теперь старшим врачом в 136-м полку… Говорил с ним; вспоминает, как жили они вместе, как Паня играл на велиончели, раскрывая рот, и т. п.

5 декабря 1915 г.

Дорогая моя ненаглядная женушка!

Завтра или послезавтра кто-либо поедет (чуть ли не Назаренко, в Петроград), и я буду писать тебе понемногу, накапливая материал. Только что приехал с праздника 134-го Феодосийского полка – второго полка моей бригады, где среди других и я говорил мое слово… Заволновал, заколыхал слушателей и заставил о моих словах долго еще шептаться, после того как замолкли обычные «ура». Говорил на тему о терпении и о том, кто умеет терпеть, о солдате, говорил, что я как сын великой страны не только верую в конечный военный успех наш над швабами, а верую в дальнейший успех нашей русской культуры над немецкой… тут твой муж занесся и заволновался… Моя аудитория, занесенная судьбою войны в скромный с соломенными стенами земляной барак, слушала меня, затаив дыхание… Это была картина интересная, оригинальная и трогательная. Чувствовалось, что, сидя долгие дни в окопах, офицеры изголодались по теплому ободривающему слову. Говорилось поэтому от сердца, с приподнятым колыханием нервов… Выехал в темноте, Орел, подзамерзший, фыркал, водил ушами и прыгал, как бес, пока тяжелая дорога не возвратила ему разум…

Между прочим, говорил речь и батюшка (о[тец] Лев… очень хороший)… в честь сестер милосердия, о женщине… Среди истор[ических] примеров он привел такой: во время войны красавица графиня Потоцкая на балу стала плясать с одним страстно влюбленным в нее офицером… вдруг она прерывает танец и, обратившись к озадаченному кавалеру, говорит: «Я с Вами окончу танец, но тогда, когда Вы вернетесь победителем…» Это мне очень понравилось и передано было батюшкой очень художественно.

Возвратившись, узнал, что из плена бежал стар[ший] унт[ер]-офицер Ургачев (это третий по счету); это была моя слабость, и его возвращение преисполнило мое сердце большой радостью. Нет лучшего доказательства прочности полка, как возврат из плена этих орлов в свое гнездо. Ведь сколько они должны при этом вынести, выстрадать, и каково должно быть в них тяготение к полку, и какое должно быть в душе горделивое чувство свободы… Я страшно, страшно доволен. Завтра или позднее увижу Ургачева и крепко расцелую… Пока, спокойной ночи, моя золотая. А.

6 декабря. Дорогая женушка!

Это письмо заканчиваю, так как едет сейчас одна оказия из 134-го полка. Сегодня же буду продолжать письмо, чтобы отправить с другим посыльным.

Давай глазки и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

7 декабря 1915 г.

Дорогая моя Женюра!

Едет посыльный в Екатеринослав и на дороге опустит это письмо. Очень боюсь, что ты начинаешь нервничать, не получая от меня писем. Я пишу по обыкновению, и если они застревают в дороге, то по причине, женушка, от меня независящей. Я сейчас свои работы и впечатления получаю с двух сторон – или посещу один из полков, что берет почти столь короткий теперь день, или читаю книги… Источников для получения у меня теперь – два полка, и в книгах недостатка не бывает. Только что прочитал две книги – «Без вины виноватые» и «Две жизни» Фонвизина, не особенно старого великосветского писателя, которого особенно чтит гвардия. Он живописует страдания и радости богатых людей, с доходами не менее 30–40 т[ыcяч]. Жизнь таких поневоле глупа, скучна и своекорыстна, страсти животно узки, кругозор томительно однообразный. Две книги – общим числом в 500–600 страниц – я пробежал чуть ли не в один день. Написано чистенько, складно… и только. Смерть или попытка на самоубийство слегка колеблют монотонную поверхность рассказа.

Вчера у нас была вечеринка (накануне, как я писал тебе, обед в 134-м), прошло живо и весело, был начал[ьник] дивизии… Я говорил – раз официально, а когда уехало начальство и молодежь попросила меня еще сказать что-либо, то я сказал уже интимно и прочувствовано. Дело в том, что начинают один за другим урываться из плена люди моего полка, два дня тому назад ст[арший] унт[ер]-оф[ицер] Ургачев, о потере которого я много горевал. И вот на эту-то тему – слетаются в гнездо орлы – я и заговорил. Я провел мысль, что есть много признаков, характеризующих воинскую часть с положительной стороны, но все они условны и чисто фиктивны, но когда люди летят в полк сквозь ужасы и холодный расчет немецкого плена, рискуя на 90 %, и умеют пробиться, то, несомненно, такие люди носят в сердце и крепкую любовь к своему гнезду, и горделивое чувство свободы… А подобное стремление к своей части лучше всего и ярче всего и рисует эту самую часть. А потом разошлись еще многие и остались со мной коренники – Тринев, Кременчуцкий, Волнянский и Колумбов – мы просидели еще четыре часа то в мирной, то в горячей беседе; я задним числом кое-что подсообразил, что в свое время было мне неясно. Как и всюду, как и всегда, рядом с делом шло безделие, пересуды и интриги; за моими шагами следили и расценивали их очень требовательно, а подчас и придирчиво. Тактика – вещь определенная, и ее в общих тонах преподают одинаково, но ту тактику, которой я держался, – а я держался, конечно, той, какой и другие, разделяли редко, называли ее субъективной, зубоскалили и хотели обесценить, хотя кроме победы она полку ничего не давала, а людям хранила сверх того покой, здоровье и теплый уют. В этом мы оказались согласны все пятеро, хотя в словах моих собеседников проглядывала мысль о моей гордости и одинокости, которые мне, по-видимому, довольно вредили в глазах начальства и равных товарищей… Во всяком случае, многое мне стало яснее, а выяснять – хотя и прошлое – всегда не поздно.

Писем твоих все нет, и мне без них страшно скучно… у меня впечатление такое, как будто тебя на время у меня взяли и унесли куда-то, и мои мысли уныло и беспомощно бродят кругом и ищут тебя… Где ты, какая ты, смеешься или плачешь? Уже привыкаешь к тому, что между нами лежат пространства, что нет тебя возле меня, нет твоей улыбки или теплого всегда чуть-чуть нервного поцелуя… но белая бумага научила пока переносить все это, неся на своих строках родные картины… Но теперь нет и этих строк, и вы отошли еще дальше. Последние твои письма пришли с Масловым, но они почему-то старее присланных газет и написаны кратко… очевидно, тебе было некогда, и ты, надеясь написать вскоре, не использовала этот одинокий случай. Ни вещей, ехавших с Масловым, ни таковых же, ехавших с Назаренко, мы не получили, да и когда еще получим. Поэтому и о новых подарках пока не думай, подожди, когда будет больше шансов на их пропуск. Давай, родная, твою мордашку и глазки, а также малых наших, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

10 декабря 1915 г. Ст. Алексинец.

Дорогая моя и ненаглядная женушка!

Письмо это посылаю с твоим любимцем Назаренко, который едет в Петроград. Писал я тебе аккуратно и посылал то с оказиями, то по почте, но получила ли ты что и сколько получила, сказать не могу. Сам я от тебя имею последнее письмо от 19.XI, которое привез мне Маслов, т. е. почти без малого месяц, как я от тебя не имею вестей. Положим, я знаю причину, и это меня успокаивает, но ты ведь можешь ее и не знать. Дело в том, что с последней трети ноября было прекращено у нас, по распоряжению начальства, всякое сношение – посылочное, письменное и телеграфное – с Россией, запрещены всякие отпуска и командировки, и все это продолжалось до последних дней. Теперь от вас мы скоро начнем получать, но вы от нас еще подождете. Ввиду того что в будущем нечто подобное вновь может возобновиться, ты наведи справки у Грундштрема, и это тебя успокоит. Живу я в Ст. Алексинце, за срединой позиций моих полков, и правлю ими. Дня через два посещаю то один, то другой.

6 декабря состоялось производство в генералы полк[овника] Черкасова, а мое – хотя представления наши пошли одновременно – до сих пор где-то лежит. И выходит, что кроме Владимира 3-й степени (который до сих пор мне не выслан) все остальные награды (мое Георг[иевское] оружие возвращалось в штаб для пересоставления) мои блуждают, топчутся и ноют, как и их возможный властитель – по целым месяцам. Когда вчера телеграмма уведомила Черкасова, а меня нет, то даже и другие, которые знают о мытарстве моего Георгия, генеральства, ген[еральских] лент, всплеснули руками…

Мое положение сейчас легкое и удобное, как и всякое вообще генеральство: сам себе задаю работу и выполняю ее, как считаю полезнее. Так как днем теперь не сплю, то времени у меня выкраивается много и я много читаю. Судя по заметкам в дневнике, мною за это время прочитано более 40 книг.

У нас в Генер[альном] штабе теперь неприятная новость: ввиду недостачи в офицерах Ген. штаба, генералы и полковники Ген. шт[аба], командующие бригадами и полками, будут возвращаться на штабы дивизий, а значит, меня ожидает очень скромное удовольствие вновь получить штаб дивизии, а затем штаб корпуса… т. е. в ближайшем будущем придется впрягаться в штабное ярмо, впредь до очень далекого шанса получить дивизию. Это так неприятно, что многие из нас глубоко задумываются, как бы избежать этой доли. В этом случае для меня получить теперь что-либо в Петрограде или даже где-либо еще было бы очень приятно. Быть начальником штаба у ген[ерала] Павлова – это значило быть постоянно в строю и в бою, но засесть на такую роль в какой-либо пехотной дивизии, это хуже всякого обозного тыла: скучно, вяло, вне боя и монотонно, особенно при сложившемся теперь типе войны и боя. Я не думаю, что все мои проекты в Петрограде безнадежно лопнули… теперь какие-то школы заводят. И это лучше, чем вернуться к штабу пехот[ной] дивизии. Сейчас только что заворачивал Митя Слоновский и вспоминал 6 декабря, когда очень многие сильно клюкнули… потом, оказывается, они катались чуть ни вплоть до позиции противника.

С Назаренко я посылаю тебе еще один том Мережковского, самый главный. Мне для зимы ничего не надо, так как умею одеться очень тепло, а солдатская шинель так мне нравится, что я с удовольствием хожу в ней. Трофим говорит, что у меня не хватает теплых чулков; пожалуй, пары три будут не лишними. А больше мне ничего не надо. Я все думаю, что вот-вот меня куда-либо потянут, и смотрю на себя здесь как на гостя. И в 134-м полку ко мне страшно привыкли, и мой приход к ним в окопы вызывает обычное оживление… про свой и говорить нечего. Я тебе писал, что в начале декабря был ранен в руку, кажется, с небольшим раздроблением кости, В. И. Собакарев; лечение протянется не менее трех месяцев. Рана легкая, и молодые товарищи считают его счастливчиком. В момент ранения этот «счастливчик» все же пролежал в обмороке полтора часа.

Хотел как-то обменять Трофима на кого-нибудь другого, да затем раздумал: будет ли лучше новый-то?

Маслов – по словам Осипа – неважно говорит о Мише, который чуть ли не собирается поколотить Таню и ждет, что ему начнут платить жалованье. Ты на всякий случай будь с ним настороже, детей с ним вместе не води, чтобы не научил какой гадости… Может быть, и действительно, будет лучше, если ты его определишь по столярному делу. Правда, у вас сейчас полная гармония: три кавалера и три дамы… впрочем, и это не выходит, забыл четвертую – Лелю.

Сейчас только что вернулся с прогулки, на которой был со своим адъютантом. Были около разрушенной артиллерией церкви, ходили по опустелому парку (генеральши Свиньиной) и грустно любовались обломками изуродованного снарядами же дворца. Кругом глубокий снег, и вид с опустошенного гнезда удивительный. Я больше любовался и мечтал, грустно настроенный, зато мой адъютант говорил вовсю… он много видел, долго был студентом (еще не все кончил, хотя ему уже 28 лет), националист на совесть, а не на словах только… жидов и поляков, особенно последних, ненавидит горячо, немцев не любит не только внешних, а еще больше внутренних… Он прыгал с одной темы на другую, а я думал и летел вдаль на крыльях своих пожеланий… к моей женушке, к нашим птенцам, от которых я так давно не имею вестей и по которым я страшно заскучал… Сегодня жду писем, да что-то все нет почтальона. Пока сажусь за работу… целую…

11 декабря. Получил семь твоих писем… одно очень обстоятельное от Киры, благодари его… Михайлов (от 29.XI) пишет, что рапорт Грундштрема пошел на днях… Выезжаю на позиции. Давай тебя и малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

12 декабря 1915 г.

Дорогая женушка!

Отъезд Назаренко, с которым я посылаю письмо и еще кое-что, задержался на два дня, и я решил черкнуть тебе слова два. Михайлов (писарь) пишет мне от 29.XI, что Грундштрем подал рапорт «на днях» и, значит, это дело пошло в ход сравнительно недавно. Мне вернуться теперь в Петроград было бы интересно, так как нас, офицеров Ген. штаба ожидает в ближайшем будущем исключительно штабная служба, и строевой мы можем вновь вкусить только с получением начальника дивизии… а это когда еще будет. Наведайся к Грундштрему и поговори с ним. Михайлов кончает письмо словами, что «результаты подачи рапорта ему неизвестны». Пришел Праведников и стоит над душою. Маслов вновь стал старшим поваром и сегодня приходил к нам, чтобы готовить пышки… я после долгого поста так их наелся, что еле могу скрутить свои мысли.

Судя по твоим письмам, вы живете весело и все у вас по-хорошему, но особенно приятно, 1) что ты продолжаешь принимать мышьяк и чувствуешь себя хорошо и 2) что Лелька дурачится и, значит, чувствует себя как дома… Это то, что мне хотелось и что должно отличать нас с тобою. Откуда у нас появились взаимные расплаты, я не знаю, но допускаю их как крайность как исключение. Пока Бог дает нам много, зачем мы будем прибавлять еще от детей родной сестры? Это и не верно, и не изящно.

Пишешь ты, что я от чего-то уклонился, но отчего, не говоришь, а мне сообразить трудно. Сейчас у нас в десятый раз начинается оттепель. Когда это было в Каменце, об этом и не думаешь, а когда это связано с окопной жизнью, то заметишь поневоле. Спешу. Давай мордочку и глазки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Как успехи Гени?

13 декабря 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Назаренко задержался на два дня, и я нахожу возможным черкнуть тебе несколько строк. Только что был Антипин, и мы проговорили часа три. Нового он ничего не сообщил, о тебе и детях говорил хорошо и тепло, но упомянул, что ты по-прежнему страшно малокровна и при резком подъеме у тебя по-старому кружится голова. Он считает настоятельно нужным, чтобы ты впрыскивала себе мышьяк (есть теперь прекрасные препараты), а не принимала бы внутрь; в последнем случае организм усваивает не более 20 % из принятой дозы… Моя золотая рыбка-женушка, сделай мне милость и начни принимать мышьяк так, как это мы делали… А то внутрь – это зря и слабо.

Получил от Грундштрема письмо, в котором он говорит, что его рапорт лежит без движения и когда получит таковое, он и сам не знает. По-видимому, ему и самому это противно, но он поделать ничего не может. Все это так досадно, особенно теперь, когда нас хотят повернуть на штабную работу.

Мой адъютант очень хочет вырваться на какой-либо завод, он большой националист, и его очень волнует засилье немцев на заводах. Попробуй (только не особенно утомляйся), не можешь ли ты что устроить. Вот его данные: он прапорщик 134-го пехот[ного] Феодосийского полка Григорий Григорьевич Хмелевский, Среднего технического училища и, кроме того, студент 9-го семестра Харьковского технологического института, механическое отделение. Теперешнее затишье и монотонность, очевидно, очень ему надоедают, и он хочет принести пользу там, где он чувствует себя более на месте. Я думаю, в Петрограде или где-либо (ему это все равно) устроить его можно.

Твое письмо от 1 декабря полно рисунков; по-видимому, Геня с сестрой нет-нет да и напомнят тебе о своем существовании, а что до беленького, то он всегда был сама роскошь… Антипин поражен, как они все любят Осипа, про которого первый вопрос и последние пожелания… Осип сиял, когда ему об этом говорилось. Относительно Бандаликова мне здесь трудно что-либо сделать: фронт этим не ведает, а если начинает, то дело делается бесконечно долго.

У нас опять после морозов и выпавшего большого снега начинается оттепель… так всю зиму. Очень это трудно для окопной жизни – то снег, то воду надо удалять, бока ползут: много лишних трудов для ребят. Итак, моя ненаглядная девочка, начинай-ка впрыскивать мышьяк, а то меня очень беспокоит твое здоровье, да больше лежи и отдыхай. Покупай желтые издания, да читай себе книги. Давай губки и мордочку, и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Ужок стал огромный и роскошь. А.

15 декабря 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Отъезд Назаренко задержался до сегодня, и я могу написать тебе еще… Пишу кое-как умытый и небритый, чтобы успеть написать его к его приходу. Если столько дадут за наш пропавший багаж, как ты это пишешь, это будет очень хорошо. У нас получится достояние, приносящее (вместе с прежним) до 2 т[ысяч] в год, а это позволит нам иначе взглянуть на мир Божий. Сколько раз мне приходило в голову или выкинуть какую-либо штуку (вроде книги, статьи…), или просто бросить службу, но этот постоянный рабий страх за существование, за кусок хлеба сковывал мою волю и размах. Теперь, если бы я даже моментально вышел со службы, у нас с моей пенсией будет не менее 4 т[ысяч], а с этим можно жить припеваючи и поднять детей. Пишу, конечно, чисто теоретически, так как сейчас не такое время (время великой борьбы), чтобы думать об уходе.

Поэтому – ты, детка, постарайся вытянуть деньги по возможности скорее, так как позже, быть может, выйдут иные правила, или совсем прекратят выдачу… Теперь такое время, что перемен много, и наступают они неожиданно.

Вчера был в своем полку, ходил по грязи и воде, промок… приехавши, оттирал ноги и переобулся. Отделался насморком и кашлем. Вообще, эта гнилая зима приносит нам немало огорчений: в окопах вода, стены ползут, и что-либо поделать с этим очень трудно. Это я промокаю в третий раз; в первый раз – недели две тому назад – промок до пояса и избежал простуды чисто случайно. Ту зиму не пришлось переживать чего-либо такого.

Газеты начинаем получать, но в них веселого мало: у вас там что-то очень заполитиканили, и все, по-видимому, ломают голову, какая форма правления нам более кстати… Вовремя, только и можно сказать… […]

Жизнь моя теперь по-старому, работы у меня несколько прибавилось, но читать время нахожу. О посылках в полк пока не думай, потому что всё застревает в дороге и сюда доходит с большим трудом. Не достает мне вас четырех, а тебя в особенности… те-то под тобою, а ты одна… И так хочется тебя увидеть, обнять и поболтать. А тут еще эта монотонность, которая обещает протянуться еще 3–4 месяца… хуже всякой войны и боя.

Давай мордочку и глазки, а также малую троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Обязательно впрыскивай себе мышьяк и пиши мне. А.

19 декабря 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Вчера получил от тебя две открытки и одно письмо… от 28 и 27 ноября и от 5 декабря. Это был большой для меня подарок после долгого поста. Из письма от 5.XII узнал, что у Кирилочки корь и что болезнь, по-видимому, находится в стадии заканчивания. Полагаю, это не опасно, лишь бы не застудить и не остались последствия.

У нас второй день морозец, после нескольких дней слякоти, и мы все вздохнули свободнее. Этой ночью был в окопах и поверял полевые караулы, т. е. части, расположенные близко к противнику. Очень жутко, когда прожектор противника улавливал нашу группу и задерживался на ней, как какое-то глазастое чудовище. Мы замирали на одном месте и старались не двигаться. Расчет такой: если фигуры стоят на месте, противник может подумать, что пред ним неодушевленные предметы: камни, пни и т. д., а двинулись, то значит, люди… и откроет огонь. Мы шли благополучно, если не считать отдельных пуль, посвистывавших в обычном порядке.

В эту же ночь мне пришлось наблюдать окопную жизнь ночью, и в ней много своеобразного, грустного и мрачно-красивого. Только ночью люди могут покидать окопы и походить около них или пойти вглубь. Видишь, ползут фигуры то с мешками хлеба для роты, то с досками, то идут отдельные посыльные… на темном фоне ночи они видны только вблизи – темные, то странно малые, то неестественно большие… Видны только вблизи, а издалека слышен их мерный шаг или тихий заглушенный говор. Идешь по окопу, ковыляясь по его изгибам, а в некоторых уголках, где приютилась халупа, мелькает ласковый огонек и слышны речь или тихое пение, скорее мурлыканье. Разговор, чаще всего, живой и веселый – человек рад теплому месту и отдыху, а песня всякая… какая придет в голову. А в воздухе неумолчно гудят одинокие выстрелы и жалобно свистит пуля, словно ей страшно хочется загубить жизнь человеческую, и она упорно ищет на пути своем человека… Ночь темная, но ее хмурый тон бороздят то осветительные ракеты, то лукавый и жадный сноп прожектора.

И думаешь, наблюдая жизнь, сколько этого пару и крепости в нашем солдате, который в этих погребах копается и живет по месяцам, нос к носу с неприятелем… и живет молодцом, полным надежд и розового благополучия. Послушать только его! О мире (о замиреньи, как он выражается) он говорит, но о каком мире? Не о скользком и унылом мире нашего интеллигента из растерявшихся или буржуя-обывателя… далеко нет. В «мире» нашего солдата все идет нам назад – вся Польша, да еще отдают всю Галицию, а кроме того, «наш Царь требует 20 миллиардов рублей денег, да чтобы каждому жить сам по себе… ни торговать, ни што-либо сообща». «А царь немецкий говорит, что больше 15 миллиардов дать не может, да штобы была торговля и все прочее по-старому…» Что-либо подобное я слышу почти каждый день в передаче Осипа. И мне думается, отчего это наши военные корреспонденты не поживут немного в окопах, чтобы понаблюдать их интересную жизнь и потом рассказать о ней людям. Обыкновенно они снимаются у пушек на «передовых» позициях, а такие пушки подчас стоят от окопов верстах в 3–4, особенно тяжелые, и на таких позициях нет даже артилл[ерийского] огня, а ружейная пуля не долетит сюда, если бы она и хотела. Когда офицеры получают эти отчаянные картины, то смеются много и на разные лады… И выходит, что корреспонденты могут воочию [видеть] только штабы, тыловую и обозную жизнь, т. е. то, что наименее интересно и наименее характеризует войну; а о последней им приходится получать данные из вторых рук, от тыловых господ или от раненых. Эта же категория людей сама или мало знает, или рисует боевую жизнь нервно и пристрастно. Все это очень грустно, потому что между корреспондентами есть немало талантливых и искренних людей, и они могли бы сказать свое хорошее слово.

Дочка наша растет молодцом и умницей. Ее фраза о глупости няниной – один восторг. Я прочитал ее товарищам, и мы очень много смеялись. Что это за должность папы в ополчении, каковы обязанности, и что он получает? Почему он оставил цензуру?

Почтарь ждет моего письма и говорит, что теперь все вошло в нормальные рамки. Сегодня же пошлю тебе с ним телеграмму. Думаю, что сегодня или завтра к тебе приедет Назаренко, и он тебе даст мои письма и расскажет про мое житье-бытье, что знает. В письмах я просил тебя впрыскивать себе мышьяк, а не принимать внутрь (это почти бесполезно). Чтобы усугубить мою просьбу, я передал еще ее устно Назаренко… интересно, как он справится с моим сложным поручением.

Об отметках Гени я так и не получил твоего письма… как-то ты черкнула, что он принес три двойки за первую четверть, а обещанных подробностей я и не получил… вероятно, еще плывут в пространстве… черкни как-нибудь.

Ты все меня, детка, стараешься успокоить, опираясь на свою поговорку… Я тебя понимаю, вполне разделяю твой взгляд и стараюсь не думать… стараюсь потому, что все это тянется свыше всяких сил и меры… И только моя гордость – мое постоянное несчастие в жизни, но и постоянная моя опора – делает меня бодрым и долготерпеливым. Сегодня или завтра вновь придут письма моей цыпки, и засияет мне солнышко. Давай, славная, твою головку и глазки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

20 декабря 1915 г.

Дорогая женушка!

Ждал сегодня от тебя вестей и ничего не получил… Четыре дня нет ничего. Почему это, не понимаю. Почта, говорят, опять пошла, и кажется, все вошло в норму. Это письмо тебе передаст писарь штаба дивизии, который завтра отправляется в Петроград и об отъезде которого мне любезно сообщил Пантелеймон Алексеевич [Антипин]. Второй день я немного кашляю… видно, немного застудился в свое ночное путешествие по окопам. Пошел ночью проверять полевые караулы, а назад пошел пешком и немного разгорелся… должно быть, продуло.

Жизнь моя течет по-старому, живу в хорошей обстановке, книг кругом много. Сейчас увлечен чтением Библии (на английском языке) и страшно доволен этому случаю. Особенно увлекаюсь законодательством Моисея и невольно сравниваю таковое с магометанским. Конечно, первое, являясь старейшим на 2 т[ысячи] лет с лишним против второго, представляется много проще, примитивнее, резче (побиение камнями и «око за око, зуб за зуб, нога за ногу, рука за руку»… вот и все тут), но тем-то оно и интереснее: это было творчество заново, начерно, по признакам наиболее сильным. После Моисея легко было писать законы. Читаю я медленно, с остановками (печать слишком мелка), с записыванием нужных мест. Вообще, в твоем супруге стали оживать прежние научные увлечения, страшно тянет подумать над разными вещами нашего сложного мира, хочется писать. Мой дневник теперь «хорошего наполнения», как говорят про пульс здорового человека. […]

Сегодня читал «Киевскую мысль» от 14.XII и считаю себя в большой удаче. Фактов много, но пестрые и не создают в голове какого-либо определенного русла. На Балканах, очевидно, плохо; да и что можно было ожидать при тех силах и духовном смирении, которые выставлены были нашими пристяжными. Характерно, что Гинденбург решил самоубийства преследовать дисциплиной… чисто по-немецки. Печально только то, что и мы держимся в этом отношении тевтонского камертона.

Тут у нас есть разрушенное имение Свиньиной (я писал как-то тебе): разрушен дворец, постройки, много глубоких ям от артилл[ерийских] снарядов… пусто все, покинуто. Сегодня я долго гулял по аллее сиротливого фруктового сада. Пусто, но красиво, грустно, будит мысли, тревожит старое. Подходило к сумеркам, слышались солдатские песни, и где-то подальше раздавался визг девки, тревожимой кавалерами. Много передумал, прыгая с мысли на мысль, как делает это путник, идя по кочкам топкого болота. А жизнь-то сама, разве для многих из нас она не представляет такого болота, и хождение в ее сточнах разве не похоже на балансирование по кочкам… крепко, крепко и бац в грязь… Много думал о тебе, о прожитой нами жизни, и теперь, когда на многое смотришь под углом дали, оно кажется как будто чем-то иным. Неудачи и ошибки будят старую горечь, но с примесью досады: вот это или то-то принял бы в расчет – и все пошло бы иначе. Да, задним умом всякий человек – не один русский – крепок!

Вспомнил я наше первое с тобой музицирование: папа с мамой сидели в столовой, а мы разбирали, а потом исполняли какой-то романс (забыл, какой, но такой славный и широкий); ты старалась вовсю (тебе было 15–16 лет), а я был проникнут каким-то особенным настроением. Я уже много пел, многие мне аккомпанировали, слушали меня большие залы со многими людьми… там мною руководило и чувство гордости, и славы, и известного творчества… а тут было два человека, о которых я и не думал. Я пел только… только для маленькой женщины-ребенка, о которой я мечтал уже тогда странными и туманными грезами и в душу которой я хотел переложить и свои думы, и робкие надежды, и далекую даль неясных еще и мне самому горизонтов… Как это уже было далеко! Как было тогда тихо, уютно и приветливо в большой пустой комнате. А теперь наш старший сын уже подходит к тогдашним твоим годам! Вспоминал я еще более раннее время, когда мне аккомпанировал адъютант (забыл имя…), но тогда я тебя помню слишком смутно… и если я и могу вызвать твой образ, то только с усилием… Так ходил я и плавал мыслями в прошлом, пока не стало темнеть и не стал накрапывать снег, заметая даль и делая темноту более густою… Прошли мимо две собаки, одна повела на меня мордой и, не найдя во мне ничего интересного, пошла дальше; прошли три солдата из бани… К крепости (тут что-то вроде фортика) подкрались четыре мальчика и собирались что-то делать (вероятно, красть дрова), но, увидя меня, подались прочь. Кругом меня уже была ночь, стали уставать ноги, воспоминания стали отлетать, как испуганные птицы, и я тихо пошел домой… Я по тебе начинаю тосковать, только этим я и объясняю такие далекие переживания. И странно, что, по-видимому, я от тебя сумел тогда накрепко схоронить свою любовь… Почему, что меня побуждало, не знаю… но что-то внутри повелительно шептало эту мысль… Ах, это прошлое! Полное и яду, и сладости, и трепета сомнений, и закопанной глубоко-глубоко гордости! Давай, моя голубка, твою головку и губки, а также малых наших, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Сколько получишь за наш груз, никому особенно не рассказывай, а мне отпиши.

А.

22 декабря 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Хотя это письмо и дойдет до тебя позднее 24-го, то все же, так как я забыл это сделать своевременно, а теперь уже… Боже мой, что это выходит! Поздравляю мою золотую детку и женушку со днем ангела, желаю ей бесконечных удач, счастья, здоровья и т. д. Видишь, милая, я так сильно хочу, что прямо не могу сказать это приличным и складным языком. Сегодня я посылаю вам обеим с Ейкой поздравительную телеграмму; как слыхал, и офицеры во главе с коман[дую]щим полком послали тебе что-то вроде этого. Ейке растолкуй, что я ее тоже поздравляю, а подарки ей выслал Осичка. Не знаю, сумел ли Назаренко на пути найти и купить тебе сахару, как мы это с Осипом проектировали. Вчера у меня был нач[альни]к дивизии и внес некоторую сутолоку и оживление в нашу тихую жизнь. У нас опять слякоть, снегу почти нет, и дорога ужасная. Какая-то противная зима!

Моего производства все нет, и офицеры начинают думать, что его не будет и что я снова ими закомандую. Я лично уже ничего не отвечаю… и не думаю. Мне больше приходит в голову другое пожелание, чтобы ты действительно что-либо получила за утерянные вещи, и тогда я почувствовал бы под ногами твердую почву, а не кочку торфяного болота. От тебя писем нет уже с неделю, и я начинаю думать разные глупости, включая до осложнений болезни Кирилочки. Корь – дело пустое, это общий и ясный голос, но когда начинают говорить об осложнениях, то голос всех изменяется, лица вытягиваются, начинается качание головой… «Да, конечно… бывают разные… и нелегкие, конечно». Сегодня утром поехал почтарь, но я специально посылаю посыльного, чтобы выхватить мои письма и лететь опрометью назад… Вчера к вечеру кашель мой стал надоедать мне больше обыкновенного, и я послал Осипа к докторам за скипидаром и салом… Доктора ему сделали, и он мне растер вчера грудь и спину, а утром сегодня как рукой сняло… кашля почти нет. Много было смеху. Осип пошел в страшно темную ночь, попал в отхожую яму, долго чистился и ко мне вернулся около 12 часов, когда я уже был в постели… И удивительно, пока мелочь – я к Трофиму, а как только что посерьезнее – идти на позиции, растереть грудь, мыться в бане – я беру с собой Осипа. Трофим, кажется, ревнует…

Набегают сумерки, уже плохо видно, и мой посыльный ждет моих писем. Давай, голубка, твою головку и глазки, а другая именинница хоть свою задницу, и двух наших воинов, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целую папу и маму и поздравляю их с парой именинниц. А.

23 декабря 1915 г. [Пометка рукой Е. В.: личное]

Дорогая моя, славная, ласковая, беленькая, шатененькая, тоненькая, изящненькая, добренькая, сероглазая, правильноносая, крошечноножненькая, короткопальцевая, миниатюрная, легкокрылая, мужелюбка женушка, сижу сейчас и думаю, что ты у меня завтра именинница, и мне весело и уютно думать об этом. Покупал ли я тебе когда-либо подарки по этому поводу и случаю? Кажется, никогда, исключая, может быть, цветы, но если я не люблю праздновать свои дни рождения и ангела, то твои я готов праздновать охотно. В них для меня рисуется и смысл, и ясная эра нашей семейной истории. Если бы тебя не было, я бы остался один до конца дней своих, брел бы по земле одинокой тропою, пока не ослабли бы ноги и не приютил бы меня случайный забор житейской улицы, а ветер не закрыл бы мои усталые глаза навеки. Но ты нашлась где-то в точке мира, в любимом Бабуром городке, затерянном на краю Туркестана и приплюснутом к могучим контрофорсам Алая; нашлась тогда, когда уже многое и многое меня или утомило, или разочаровало, когда я понял горечь быстротекущих восторгов и расценил отраву сладостей жизни, когда, еще не живши, я уставал жить и, сторонясь наслаждений, я уже уставал наслаждаться… Ты нашлась, русалкой поднялась из волн Ак-Буры и с полудетской простотой, с ласковостью нелукавого сердца сказала мне: «Ну пойдем, брось хмурить брови и давай заживем в мире по-новому…» И мы пошли, и зажили, и понесли в люди нашу веру и наши сердца, наделали много глупостей… и люди нас обманули, и жизнь над нами надсмеялась… Но мы не заробели и старались лишь о том, чтобы наш челнок обеспечить прочными якорями… их мы нашли три и, опершись на них, сделали наш челн устойчивым и определенным. Мы продолжали путь с новыми силами, и тем, которые согрешили пред нами в прошлом, мы стали слать нашу смешливую улыбку, а потом и прощенье. И когда ладья на своем пути миновала целый десяток лет, когда люди стали вокруг ясны, мы же остались целы, якори были при нас, а море перестало нас бросать из стороны в сторону, мы взглянули друг другу в глаза по-новому, как будто только сейчас увидели друг друга, и оба рассмеялись, и с тихой грустью, но ласково и тепло пожали друг другу руки… Тогда мы разболтались, словно никогда раньше не говорили, и наперерыв спешили сказать один другому то, что когда-то забыли или не умели сказать десять лет раньше… И странно, но и трогательно звучало это запоздалое признание, как отзвук, как эхо давно захороненной песни… и мы сами дивились нашему настроению, дивились нашей смелости… Это все пришло мне в голову; я передумываю это не один раз, и мое бедное сердце окутывает тихая радость, а в душе встает благодарение Творцу, который дал мне женушку и никогда не забывал нас в нашем пути…

Со днем Ангела, дай себя и три наших якоря, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

28 декабря 1915 г. [Открытка]

Дорогой мой беленький сынок!

Я получил много твоих писем, и в каждом из них интересные рисунки. Они так похожи на войну, как будто ты был тут со мною и рисовал войну с натуры. Особенно хорошо у тебя рвется граната – совсем настоящая. Поцелуй и поблагодари за письмо Еичку. Надеюсь, что ты теперь совсем уже выздоровел после своей кори. Я жив и здоров. Австрийцев колотим – только пищат, как мыши. Крепко целую тебя. Твой папа.

28 декабря 1915 г.

Дорогая моя женушка!

Поздравляю тебя и всех наших с праздниками и с наступающим Новым годом. Пожелания могут быть только одни: одолеть накрепко врага и заключить почетный мир; все остальные пожелания исчезают за этими большими и общими. Позавчера, в момент моего вставанья, мне подали телеграмму Архангельского с извещением о моем производстве в генералы. Пол[ковник] Люткевич еще накануне как-то сообразил и по телефону уже принес мне проект поздравления. После моего вставанья я отправился на «чай» в свой полк, где меня поздравляли и куда полетели телефонограммы от батальонов и разных лиц. На другой день – вчера – был во втором полку бригады, где завтракал, а оттуда проехал к Черкасову, с которым много болтали и у которого я потом обедал. Возвращался ночью, полями, по страшной грязи; луна пробилась сквозь тучи только в самом конце пути. Намечтался в этот путь вдоволь. Если случайно увидишь Архангельского, поблагодари его за добрую память. Старшинство я получил с 24 августа 1915 [года], т. е. 4 месяца. Это особенно удачно в нравственном смысле; офицеры говорят: «Пусть теперь кто-либо скажет о 24 авг[уста] недоброе… мы ответим: наш командир за этот день получил генерала». Теперь я поднимаю и другие вопросы: о моем первом генеральстве и о Георгии. О первом я буду писать Алекс[андру] Александровичу [Павлову].

К своему новому чину никак не могу привыкнуть; мне всё кажется или что рядом появился какой-то генерал, или говорящий со мною иронизирует. На это похоже тем более, что «Ваше Пр[евосходительст]во», чтобы не сбиться с «г[осподин]н пол[ковни]к», произносится с особым старанием.

«Седенький» совсем меня умилил своими письмами, я их получил что-то 5 или 6. Писать он будет неплохо. Воображаю его морденку, наклоненную старательно над столом, и маленькую (материнскую) лапку, медленно двигающуюся по крупным каракулям. А тут же недалеко сидит просительница, которой он (как какой-либо наемный писарь, под мостом или около лавки) пишет письмо «на войну» «далекому папе». Ты, моя детка, перестала что-то фотографировать и впрямь, пожалуй, закутила. Вот бы тебе картина для фотографирования!

Вместе с этим письмом посылаю и ему открытку. Смотри, женушка, чтобы ты у меня не заразилась корью; хотя ты и генеральша, и старушка, но слышал я когда-то, что корь случается и с титулованными особами. Эти два дня так занят официальными вещами, что перестал даже читать. Мой адъютант читает сейчас «Любовь дикаря» Арцыбашева и вне себя от этой мерзости. Писатель, могу сказать! Если у него иссякнет дарование (к сожалению, несомненное), я ему советую заняться продажей из-под полы порнографических карточек.

Праведников стоит над душою. Давай мордочку и глазки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

30 декабря 1915 г.

Дорогая моя женушка!

(Это написано без очков.) Я тоже закутил: позавчера был у нач[альника] дивизии, где провел время почти до вечера; вчера в метель задумал посетить окопы своего полка, а вечером отправился в баню. Сейчас только что встал, и меня ждут пышки… наевшись до отвалу, сажусь вновь за письмо. Отвечаю на твои вопросы: [1)] Осипа пока не могу отпустить, так как пока еще запрещены командировки (ограничены), а главное – сам жду назначения, после которого все может выясниться и до которого Осипа отпустить от себя не решаюсь; 2) Маслов устроился опять главным поваром, и это для него хорошо настолько, что решил его не брать… он все какой-то бледный: или слишком злой человек, или чем-либо болен… в денщики не годится; 3) Бумагу со спичками я подпишу и отправлю тебе с Никол[аем] Петровичем [Кондаковым], который наконец-то, кажется, выезжает в Петроград. У нас сейчас стоит зима, мороз третий день, и мы все облегченно вздохнули.

Куда теперь меня денут как генерала – не знаю… все это покрыто мраком. Ни от Кортацци, ни от Грундштрема дальнейших сведений нет. Конечно, какое-либо назначение должно совершиться. Лучше бы мне сейчас в Петроград по таким соображениям: если война оборвется месяца через 2–3, я захвачу место в столице (далее будет труднее), если она затянется, я успею вернуться на фронт в роли нач[альни]ка дивизии. Теперь я мог бы написать, пока еще свежи воспоминания… потом их вытрут новые и менее интересные. Да и с женкой хочется пожить… про это уж говорить нечего.

Павлуше [Снесареву] напиши ответ, скажи, что от умных и интересных людей приятно получать длинные письма… он, гляди, и новое напишет. Относительно контузии он меня насмешил… где же тут отдых возьмешь, да еще систематический. У меня еще что-то делается с двумя пальцами правой руки – мизинцем и тем, что рядом с ним, они очень часто как-то замирают, как от осушки… тоже думаю (да и доктор Федя согласен), что отзвук контузии… Сейчас как будто стали отходить. Федя объясняет, что при ушибе правой части (24 августа) задет был нерв, который ведет к этим пальцам, вот они и пошаливают. Ну это, конечно, пустяки, и массажем все постепенно исправим. Чеканов стоит над душою, и надо кончать. Вчера писем от тебя не было, завтра надеюсь получить не меньше двух. Как-то пройдет корь у Генюши, он уже мальчик большой. Раз Ал. Пот. [очевидно, врач семьи Снесаревых] был, то все, значит, будет предусмотрено. Вероятно, сейчас ты собираешь к нам Назаренко; хорошо, если ты заставишь взять с собою большой багаж, а не все сдавать в товар[ный] вагон… Маслов привез только письма и газеты, а посылки идут где-то еще с другими вещами.

Давай, голубка, мордочку и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму. А.

31 декабря 1915 г. Ст. Алексинец.

Дорогая моя женушка!

Спешу черкнуть несколько слов, чтобы послать их тебе с Ник[олаем] Петровичем. Он тебе расскажет про наше житье-бытье. Вчера вновь проверял полевые караулы, что было трудно делать ввиду снега, на котором наши фигуры ярко очерчивались… но противник на удивление не дал ни по нам, ни вообще ни одного выстрела, хотя мы скользили в немногих ста шагах вдоль его окопов. Это была вообще удивительная тишина, которой я еще ни разу не переживал за всю кампанию… С непривычки как-то странно даже чувствовалось.

Завтра Новый год, и я думаю над тем, что-то он нам даст… не нам с тобою, моя золотая детка, одинокой паре с тремя цыплятами, – что мы!.. а нашей родине, которая второй год живет судорогами гигантской борьбы. Поскольку могу судить по слухам, на юге наши дела идут медленным темпом, жертвы уже велики, а результаты пока малы. Поговаривают даже об уходе Иванова! Правда, обстановка очень тяжелая: бездорожье, гнилая зима и т. д. Подождем, посмотрим! Я как-то особенно нервно переживаю эти южные события, так как возлагал на них очень большой и стратегический, и нравственный вес. Может быть, это еще и выправится. Сегодня, напр[имер], слышно о взятых нами орудиях и о форсировании р. Стрыпи. Это письмо ты не показывай другим или читай из него не все… грустное в нем я писал только для тебя, моя золотая женка.

Сейчас у меня очень большой боевой участок, около 20 верст, и дел у меня значительно прибавилось. Уже 3–4 дня, как совсем ничего не читал. Много хлопот с питанием полков, и твой супруг шныряет все по кухням и ругательски ругается. Вообще, эта кислая зима далась нам; сколько ужасного и изнурительного труда требует теперь окопная жизнь… то нужно чистить окопы от грязи, то выливать воду, то чистить от ураганного снега. На людей бывает порою жалко смотреть. Сейчас у нас стали морозы, кругом снег, сейчас тихо, и этой погоде, избавительнице нашего серого человека, я радуюсь, как малый ребенок.

Читает ли теперь что-либо моя женушка, и что именно? Она об этом не говорит мне ничего. Я, благодаря свободным двум месяцам, столько прочитал, что нагнал свои знания и упущения…

Накануне Рож[дества] Хр[истова] в 134-м полку был расстрелян нижний чин, пытавшийся бежать к противнику. И задана же была твоему мужу задача! Это был первый случай у нас в дивизии, и мне страшно было интересно проследить его во всех его подробностях, а особенно с педагогической точки зрения. Батюшка О[тец] Лев, причащавший н[ижний] ч[ин] пред казнью, а затем его похоронивший, рассказал мне все подробно 1–2 часа спустя после завершения всего дела. Лично сам он был очень потрясен, а про офицеров, которые присутствовали при казни (резервного батальона), говорил, что они были белы как полотно… Что касается до ниж[них] чинов, которые расстреливали (одно отделение – 12 чел.), и тех, которые присутствовали (по два от роты), они были спокойны, а стрелявшие как-будто даже и безразличны, так сильно были они увлечены процессом заряжания и повторного стреляния… Дело в том, что после первого залпа казнимый еще был жив и странно… два раза кивнул сверху вниз головой, как будто с упреком… понадобился второй залп… Особенно меня интересовало, как отнесутся н[ижние] чины. В нашем полку почти даже и не знали, а по свидетельству командира 7-й роты, он не слышал по этому поводу ни разговора, ни вопроса… По-видимому, солдаты отнеслись безразлично, как к одной еще мимоходящей смерти, но принесенной своими, а не врагом. Осип так характеризовал отношение их: «Что ж, заслужил свое… не полагается бегать», и вообще на мои несколько раз обращенные к нему вопросы отвечал без оживления… ничего тут, мол, нет ни интересного, ни поражающего… Словом, мне думается, расстрелян человек – и больше ничего: ни следа, ни влияния. Когда я задумаюсь над сотнями тех смертей, которые ходят вокруг нас вот уже второй год, ходят изо дня в день, делая сердце жестким и угрюмо холодным, приучая его и воображение ко всем текущим ужасам, то что тогда значит лишняя и притом одинокая смерть? Был человек – и нет его, вот и все… Осипу и говорить об этом неинтересно: «Не ходи, куда не нужно».

Моя рыбка и роскошная женочка, я, может быть, не прав, столь много остановившийся над грустным эпизодом, и твое ласковое сердце сожмется болью от назойливых и тяжких картин, но, детка, это все то, чем так много живет твой супруг, тот дамоклов меч, под которым он ходит второй уже год. А над этим случаем я так много думал и не кончил думать… я все еще веду расспросы, стараюсь вникнуть в душу н[ижнего] чина, чтобы понять, что же полезного и благого оставила в нем эта скорбная жертва неумолимого военного закона. Я не написал бы тебе этого в предвидении цензуры, но ввиду оказии скрыть случая не мог… От малых его скрой: зачем им этот боевой траур и эта изнанка боевого пафоса.

Посылаю тебе расписку в получении спичек. Полк, конечно, тебе заплатит, когда их получит, а если не получит, то требуй с железной дороги. Зимней одежды мне не нужно, так как я одеваюсь очень хорошо: и тепло, и могу двигаться.

Давай, золотая моя, твои мордочку и губки, а также наших малых, я вас поздравляю с Новым годом, пожелаю всех благ (телеграмму тебе послал), а затем обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой и поздравь и их с Новым годом.

2 января 1916 г.

Дорогая моя и золотая женушка!

Получил сегодня три письма от тебя – 21, 22 и 24.XII, и хотя всё это больше открытки, но я так соскучился по твоим строкам, что рад был видеть твою лапку, даже и неприкрытую конвертом. Осип, кажется, на этот счет держится своего особого взгляда; ему кажется, что за мои три письма, его два и еще две телеграммы получив одну от тебя открытку, мы торговали с ним не особенно удачно… продешевили. Но это он так думает, а я рад без конца чувствовать лишний раз лапку своей женки, видеть, что мальчики и девочка поправляются, что все у вас идет по-хорошему. Да и кроме того, я знаю, что если моя славная женушка обещала мне написать большое письмо (чем она виновата, что ей раз пять помешал это сделать сон), то рано или поздно она это сделает, а я поздно или рано это большое письмо получу, и тем больше буду ему рад, чем большее число открыток будет ему предшествовать. А затем я ясно вижу, что при том женском эскадроне, который завелся теперь у тебя в квартире, написать что-либо обстоятельное тебе совершенно не под силу… надо поговорить, накормить, напоить, развлечь… Ведь этого только такой дикарь, как Осип, не понимает, а я-то это вот как понимаю.

У нас сейчас прекрасная погода, и я никак не могу нагуляться: кругом снежно, тихо, слегка холодно.

Из твоего письма узнал, что тебе не забыли поднесть офицеры подарок; все это от меня было по обыкновению сокрыто, и они теперь только посмеиваются. Старая история! Батюшка мне говорил, что икону он просил тебя отправить в Екатеринослав, а из твоего письма вижу, что ты собираешься ее переслать сюда. Так ли ты поняла дело? Приехал ли Назаренко? Бывало, ты о нем так много писала, а теперь не упоминаешь даже о приезде. Мы с Осипом в недоумении. Письма мы передали ему, и он их, по-видимому, с кем-то тебе передал, а сам не явился или где-то застрял. Боюсь, чтобы ты не прислала мне чего-либо зимнего. Я прекрасно обхожусь с тем, что у меня есть. Сейчас Трофим собирается мне мыть ноги и растирать спину одеколоном: что-то у меня она чешется последние 3–4 дня… Трофим скребет своими ногтями, как бороной, а все толку мало. Решили попробовать одеколон.

Под Новый год собрались ко мне свободные офицеры с пол[ковником] Люткевичем, и мы скромно встретили наступление Н[ового] года. Батюшка отслужил молебен, а затем я прочитал очень теплую и сердечную телеграмму Государя, пропели «Боже Царя храни» и поужинали… Все это продолжалось не более двух часов.

3 января. Осип как-то у меня заболел на 1.I; я сейчас притащил доктора, который констатировал угар, что-то дал, и сегодня Осип здравствует… сейчас едем на позицию. Давай губки и головку (всю ночь тебя видел во сне), а также малых (Геню благодари за письмо), я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

7 января 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Давно тебе не писал… пожалуй, прошло 2–3 дня. Это время у меня много прибавилось работы, так что о женушке – славной моей – некогда было подумать. Сейчас (8 ч веч[ера]) мною послан казак за письмами, и он их привезет через полчаса; мне сказано по телефону, что в штабе полка есть таковые для меня.

Только что пришел с прогулки, ходил два часа. Ночь дивная, снежная, светит полная луна. Никак не мог находиться. Сегодня от какого-то «Быленко» получил телеграмму с извещением, что мое «производство шестом Инвалиде»; понял так, что мое производство от 23.XII в «Русский Инвалид» попало 6 или 7 января, что вполне понимаю. Последние письма от тебя от 26 и 27 декабря. У тебя, по-видимому, шумно и весело. В трех последних письмах «Татьяна Ипполитовна» все у тебя «засыпает». Оттого ли это выходит, что ты поздно пишешь, или она просто сделалась большой соней… в последнем случае передай ей вместе с моим приветом устыжение.

Позавчера отправил тебе 415 руб., отсылать на почту ездил Осип. Странно, во время сегодняшней прогулки мне вспомнился луг, что в Риме около собора Св. Павла. Помнишь, мы ходили по нему и рвали какие-то цветы, а невдалеке женщины что-то искали… кажется, рыли коренья. Этот луг и прохладная теплота, и пустырь бок о бок с вечным городом, и бедные женщины… все страшно живо предстало предо мною, и мне захотелось вместе с моей женушкой опять посетить эти и великие, и дивные места. Как будто это мелькало тогда незаметно, среди суеты и устали, а как крепко засело на душу! Вообще этот Рим! Он давит своей вековой тяжестью все остальные впечатления, выдавливает их вон и царит один – властный и вечный – в тайниках потрясенной души. Чувствуешь одну мысль, что что-то в нем начал рассматривать, но… на начале и остановился. Уж если теперь поедем, то уж мы с тобою досмотрим. Францию можно и побоку… все это вздор.

Вчера мне нанесли визит Галя со своим сыном. Этим канальей мы все очень любовались. Он стал большой (с добрую крестьянскую лошадь), жирный и баловной.

Принесли три твоих «письма», из них одно от 28.XII большое письмо… проглотил их и замечтался… представляю мою красивую женушку, загулявшую, раскутившуюся, соблазнительную, полную забот. Узнал, что Назаренко приехал 22.XI… до сих пор его еще нет и нет той посылки, которая по твоим расчетам должна придти ко мне «увы, только к Новому году»… Воображаю себе Назаренко, делающего детям какие-то игрушки, а они все около него… помогают, смотрят и сопят… Сфотографировать бы их! Уже поздно, ложусь спать и буду мечтать о своей золотой женушке и думать над ее письмами. Сейчас читаю Флобера «Trois Contes» [ «Три повести»]… Особенно трогателен рассказ «Un Coeur simple» [ «Простое сердце»]. Целую. Андрей.

8 января. Проснулся, моя роскошная женушка, в полном здравии и благополучии, после пышек, и хотел почитать немного Библию (я теперь начинаю Книгу Судей… Моисея одолел… головастый был человек и многоглазый), как мне доложили, что скоро будет почтарь. Сажусь продолжать. Осип страшно недоволен вашим молчанием и, кажется, решил вам не писать, пока вы не покаетесь. Я ему сочувствую: скребет, скребет бумагу, сколько потеет… и никакого ответа.

С интересом прочитал твою характеристику Ратмировых; мне очень хотелось бы их повидать и решить вопрос, что у них от отца и что от матери… Хорошо, если второго будет поменьше, так как M-me рисуется мне в очень непривлекательном свете. Конечно, голос Лиды, как только его послушать среди других, тотчас же покажет трещины и несвежесть, независимо от временной неудачи вроде хрипоты. Напрасно она упорствует, питая тайные надежды… А что она их питает, в этом нет никакого сомнения. Тем больнее будет разочарование. У меня случилось с горлом несомненное несчастье, после которого нельзя было и думать о пении, и все же как мне было больно! Какие тяжкие, глубоким горем отравленные дни пережил я тогда! Даже теперь-то, когда у меня такая жена и трое малышей, и то вспомнить больно.

Назаренко, конечно, сама роскошь, но все-таки взять его вместо Трофима нельзя, ибо он 1) специалист по бомбометам и притом единственный, так как армянин и унт[ер]-офиц[ер] немногого стоят, а третий погиб, а 2) он будет произведен в унтер-офицеры, а им быть в денщиках не полагается. Почему это его до сих пор нет? Вот уже прошло восемь дней с начала его конечного срока. Теперь у вас там Никол[ай] Петрович, и вы наболтаетесь. У него в окопах был я не один раз, такая уж у него была грязная рота: интересно было посмотреть. Когда ты получишь это письмо, он уже будет готовиться в обратный путь, так как к 25 января ему надо быть тут.

Очень рад, что Генюша начинает зачитываться… Слегка его надо держать, но только слегка. Чтобы он только читал при хорошем свете (лучше днем) и не клонил близко глаз; а затем из книг ему теперь хорошо Ж[юль] Верн, Майн Рид, немного издания Шерлок Холмса, Кап[итанская] дочка, Записки охотника, может быть, Давид Копперфильд… Я все ждал этого момента, когда он развернется.

Судьба моя пока неясна. Назначения у нас ведутся очень медленно. Своим положением сейчас я доволен: оно независимо и сближает меня с интересными вещами, хотя быть сейчас в Петрограде мне все же сейчас выгоднее. Жду завтра или послезавтра интересных твоих писем… номера их как-то мне неясны. Давай лапки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Относительно адъютанта напиши яснее. А.

10 января 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Получил твое письмо из Гл[авного] упр[авления] Ген[ерального] штаба, а затем с писарем и с подарками. Первый прием брось, так как может «нагореть», как говорят солдаты. Относительно второго поговорим. Племянницы прислали торт… собственно, тортишко, но так как при этом они пишут обстоятельное письмо, поздравляют и крепко целуют (назвали милым), то ты их поблагодари и расцелуй… […] Затем, Ейкины «девочка со скакалкой» и особенно «черт» – вещи серьезные, и тебе бы пора посылать их футуристам (или кубистам, или как их там… ну, словом, стадо нашего доктора, который кормил нас с тобою мышьяком)… им они пригодятся для будущей выставки. Говорю серьезно, так как нахожу, что произведения моей гениальной дочери (особливо, опять-таки, «черт») не уступят тем, которые я сам видел когда-то с тобою и которые теперь вижу в газетах. 3) Что ты надумала с Анат[олием] Иосифовичем, очень хорошо, и я сегодня же посылаю тебе телеграмму – «на твое предложение первого января согласен», разумея именно мое проектируемое сотрудничество с Анат[олием] Иосифовичем. Конечно, если ему еще что-либо пока найдется (кроме чистой канцелярщины, от которой он правильно отказался), я принял бы и это. Сейчас идут томительные месяцы и дни, и быть на фронте не Бог весть как интересно… И я полагаю, что раньше апреля едва ли могут начаться дела более или менее серьезные… конечно, исключения могут быть, но только исключения. Сейчас я мог бы быть полезен и иначе. Что касается до моего сотрудничества теперь, то я подумаю. Писать систематически трудно… раз на раз у нас не приходится: то как будто свободнее стало, то опять подошла работа. Во всяком случае эта мысль мне улыбается, и я что-либо и надумаю. Из моих писем, конечно, можно состряпать немало статей, но при условии кое-что развить, кое-что вставить, то или иное связать, сгладить стиль… Если тебе удастся, присылай те номера, в которых наш материал пойдет. Кажется, ответил на все.

Теперь о наших делах. Позавчера ночью вновь был в окопах и проверял караулы. Попал в сноп прожектора, но он не застывал над нами (нас было только двое – я и рот[ный] командир), а рассеянно или высокомерно прошмыгнул мимо. Между прочим, вышел такой пассаж: оставив своего адъютанта с тем ротным командиром (с которым уже проверил), я пошел по окопам направо с новым рот[ным] командиром, обещая потом возвратиться. И вот к ним подбегает, запыхавшись, солдатишка, и, в темноте не узнав офицеров, спрашивает: «А де тут, кажуть, гэнэрал по окопам ходять?» – «А тебе зачем?» – «Виноват, Ваше Благородие… опизнався». – «Да нет, генерала-то тебе зачем?» – «Да так, хотив подывытись, який такий гэнэрал ничью по окопам ходе». – «Ну, так иди по окопам… догонишь…» Солдатишка бросился вслед за мною. Сошедшись, мы немало смеялись над любопытным молодым человеком, с которым, очевидно, и окопная жизнь ничего не может поделать.

Осип получил от Тани письмо, в котором есть неприятные для него строки: Таня говорит, что получила сведения, что он ведет себя нехорошо, и даже от этого она приключилась больной. Растолкуй Тане, что Осип себя ведет прекрасно, и он такой человек, что вести себя иначе не может… я говорю это не с его только слов, а кое-когда спрашивал об нем и у других. Кроме того, он около меня, живет через улицу – шагов 20–25, постоянно и всюду я хожу с ним: и по кухням, и на позицию, и в окопы ночью… Он постоянно у меня на глазах, и это даже оченно нехорошо Тане такое об Осипе иметь в мыслях. Пусть она-то себя наблюдает, как следует, а мы с Осипом не сплошаем… Да пусть зрящего разговора поменьше слушает. Мы ходили сегодня с Осипом, и мне его страшно стало жаль… будь Татьянка под рукою, я ей надавал бы хороших колотушек.

Вновь нашелся мой Георгий; посредством телеграфа удалось узнать, что дело послано к доследованию. Позавчера написал генералу Чистякову (бывш[ий] мой начальник, который меня представил), спрашивая о положении дел. Сегодня же буду писать ген[ералу] Павлову, выясняя вопрос о своем старшинстве, а если успею, напишу и генералу Кортацци. Словом, твой муж принялся собирать свои долги, насколько это удастся – покажет будущее. Твой капитан (какой еще это капитан появился? Не Лидиного ли невзначай ты замарьяжила?) ошибается, говоря о камне, под который вода не бежит. Не обо всем же можно спрашивать или поднимать вопросы… На некоторые ведь не ответят.

Со вчерашнего дня началась оттепель, и я вчуже ее опасаюсь… сейчас как будто начинает ветерок, и немного пробует подмораживать.

На какую бригаду папа зачислен кандидатом, и каким чином он вернут на действительную службу? Ты мне это отпиши яснее. Что он получил 750 руб., это мне ясно. Давай свою мордочку, лапки и глазки, а также наших пузырей, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

12 января 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня получил три твоих открытки: одна от 1915 года (31.XII) и две от 1916 года (2.I и 3.I). У вас все шумно, и я боюсь, что моя жена совсем устанет и растрепет свои нервы.

Сегодня был в окопах и на пути очень был рассмешон своими казаками… У меня конвой около 12 человек. Для посылок. Сегодня взял (кроме Осипа, который всегда со мною) двух казаков, и вот в пути слышу, что они заругались. «Я с тобой балакать не хочу», – говорит один. Осип дает объяснение. Оказывается, у них зашел спор по поводу халупы ихней: одни уверяли, что ее окна выходят на штаб полка (куда я ездил), а угол – на одну деревню; другие уверяли как-то иначе… И вот по поводу этой топографической темы казаки разделились на две партии и грызутся от утра до вечера. Пришлось по приезде посылать адъютанта с картой, чтобы он ее в халупе ориентировал и дал бы свой ответ. Оказалось, ни та, ни другая партия не были правы, но спор не прекратился. Теперь идут пререкания, кто именно и что когда-то говорил. Право, в книге этого не выдумаешь.

Поздравляю и целую Таню со днем ангела… Оказывается, Осип это забыл, и, когда ему утром я сказал об этом, он сконфузился, как-то сморщился и решил сегодня поздравить… Приносит сейчас три открытки и, показывая в одном на фразу «Завтра Таня уезжает…», говорит мне с очевидной тревогой в голосе: «Я что-то тут не пойму… куда ж это она едет?» Отвечаю, не моргнув глазом: «Куда же ей ехать, как не в Витебскую губ[ернию]… видно, с барыней поссорились». Потом пришлось сжалиться и объяснить, что дело идет о Тане Ратмировой, а не о нашей, и едет она в Москву в консерваторию…

Позавчера написал по всем инстанциям: и А. А. Павлову, и Г. И. Кортацци, и по поводу своего Георгия… теперь буду ждать, что из всего этого выйдет. Назаренко еще нет, твоей посылки нет, нет и тех посылок, которые некогда ты выслала с Назаренко и Масловым… Если с последним ты послала яйца, то мы должны получить больших кур… да еще, пожалуй, с жестким мясом от старости… Теперь, если будешь что посылать, то с определенным человеком, в багаже при нем, так как иначе это будет болтаться где-либо до трубы Архангела Михаила.

Все жду от тебя книжки вроде той, в которой веду свой дневник; думаю, пришлешь с Назаренко.

Как и что удалось тебе сделать по поводу нашего пропавшего груза?

Относительно работы с Анат[олием] Иосиф[овичем] телеграфировал тебе свое согласие, а также упомянул об этом в предшествующем письме. Сейчас читаю Анатоля Франса и Флобера в подлиннике. Второй серьезен, строг и хорош, первый – ни рыба, ни мясо, не из евреев ли французских? Получил «Соз[идание] гр[аницы]», «Кафир[ы Гиндукуша]» и «Анг[ло]-рус[ское] Соглаш[ение]» в двух экземплярах; один – переслал с письмом Бревнову. Давай головку, глазки и губки, а также малышей, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

16 января 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Все был занят и пропустил 1–2 дня. Получил вчера предложение на штабы дивизии и выбрал те, которые показались мне лучше. Оказывается, теперь это так поставлено, что раза два можно отказаться, но зато в третий раз уже не спрашивают. Затем, без этого ценза, не будут давать высших штабов. Этим бы я еще пренебрег, но основная причина для меня важнее всего. Нас, оказывается, для этой великой войны, увы, мало, и другого исхода для общей пользы нет, как поворачиваться нам назад. Это первое. Второе то, что в моем интересе понаблюдать возможно большее число частей, чтобы будущие выводы были прочнее. По этим соображениям я ни минуты не колебался и написал согласие. Дней через 4–5 последует назначение, и я буду тебе телеграфировать.

Вчера целый день посещал позиции: днем был в одном полку, а ночью в другом. Сейчас только узнал, что тот ротный командир, с которым мы проверяли полевые караулы (я тебе писал), ранен, кажется, во время поверки этой ночью. Припоминая войну, я замечаю, что это случается не в первый раз… Впрочем, здесь могут повторяться всякие возможности.

Часто беседую с офицерами во время своих инспекций – они со мною теперь очень откровенны, и многое, что мне раньше было темно, стало теперь много яснее. Между прочим, характерны некоторые их поговорки, напр[имер]: «Сон белой кобылы», в смысле несбыточных желаний, или «Сироте жениться, так и ночка мала», в смысле, кому не везет, так уж не везет. И странная вещь, как много раз и на многих наблюдаешь это явление. Есть люди – и люди достойные – которых «сиротство» прямо вопиюще. Когда с ним говоришь, он и сам не умеет объяснить, откуда и как это с ним бывает: он смотрит жалко, растерянно, напоминая цыпленка, которого облили водой из кухни… Сироте и ночка мала, и все тут. Создал-то ее Бог и одинаковой, и определенной, но для неудачника она как-то умеет и укоротиться…

Из моего академ[ического] выпуска знаю убитыми: Вицнуду, Сегеркранца, Жукова и Орлова. Вчера только услышал про второго. Все они погибли, будучи уже командирами полков. Это показатель, какие же в действительности у нас большие потери. Все эти четверо не одинаковы; два средние были прекрасны, а особенно Жуков, но на фоне их подвига – вольного или невольного – и под перспективой их крестного страдания они становятся чистыми и дивными… Уже вокруг них вьются легенды, как гирлянды цветов, и эти легенды, чем дальше, тем становятся пышнее… Слава умершим на поле брани!

Эту сторону войны мы все забыли. Проза ее и великие текущие нужды, эмалевые кресты так берут всех нас, что о могилах и крестах деревянных нам некогда подумать, как следует… Где они, по каким горам, перелескам, лесам, холмам, долинам, берегам рек и ручьев они разбросаны, эти маленькие кучки, навсегда отмеченные деревянным крестиком? Их так много кругом, они так обыденны, что внимание утомляется, а рука устает креститься. А между тем под ними-то и лежат герои, хотя часто другие носят заслуженные теми кресты.

Я помню могилу у дороги в лесу… вероятно, помер дорогой тяжелораненый, и его схоронили. Это был случайный, но трогательный приют. Лес густой и разный, ветер шумит только вершинами, а внизу невозмутимый покой… Я часто ходил мимо и на поперечной перекладине креста видал не раз маленькую птичку, серенькую, с цветным зобиком и зеленоватыми каймами на крыльях… она беззаботно путешествовала по перекладине креста и говорила, говорила без конца, как дети, которых заблаговременно не остановили. Может быть, это все были разные птички, но мне хотелось думать, что это была одна и та же, птичка милосердия, которая наладила посещать одинокую могилку и старалась человеку, придавленному землей, поведать то, что она знала… пропеть ему свою птичью песню, прощебетать о далеком осиротелом его угле, может быть, рассказать и о том, как его братья продолжают биться и обещать ему милосердие Творца…

Возле меня, недалеко от церкви, хоронят убитых, и мне приходится очень часто слышать похоронный марш, наигрываемый оркестром. Еще в день прихода сюда, или вскоре после, их было немного, этих холмиков, а теперь, блуждая с адъютантом, мы насчитали их сорок восемь… это за тихие дни.

Я часто гуляю у подножия этого импровизированного кладбища, и мне приходит на мысль бессилие организации человека: отчего бы мне, получая впечатление от могил, в ту же минуту не получать способности [видеть], что теперь делается там, в глубине страны в 48 семьях, что чувствуют они, остро ли помнят или стали гнуться под нажимом беспощадного времени; как они представляют себе эти могилы, у подножья которых я брожу со своими думами и которые так малы, тихи и скромны… А как торжественен марш, при котором их хоронят, и как сильно он звучит, словно вещает о чем-то победном и ярком… замолк, разошлись люди, и остались молчаливые холмики… тихо и одиноко.

Назаренко до сих пор нет, также нет всех твоих посылок. Где это все, не поймешь и не объяснишь себе. Не знаю, удастся ли мне дождаться Ник[олая] Петр[овича], но Назаренко я дождаться надеюсь. Завтра еду к своему полку, где буду обедать со своими офицерами. Вчера получил настойчивое приглашение. После своих трех писаний еще никакого ответа не получил. Интересно, как отнесется А. А. Павлов.

Давай, моя родная, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму и Лелю. А.

16 января 1916 г. [Второе письмо]

Дорогая женушка!

Сегодня я уже написал тебе письмо, но теперь пишу другое. Сегодня уезжает мой адъютант Григор[ий] Григорьевич Хмелевский в отпуск. Пробывши дома дня 2–3, он поедет в Петроград, чтобы там себя устроить. Ты – будь ласкова – к моменту его приезда приготовь ему что-либо более или менее определенное. Это человек прекрасный и заслуживает поддержки. Как прапорщик, он приносит пользу среднюю… как хороший офицер – не более; примененный же на военной технике, как большой патриот-националист, он принесет пользу большую… Он тебе многое порасскажет, так как мы с ним прожили вместе два месяца и прожили хорошо и интересно. Только вначале тебе придется из него вытягивать, а затем он разойдется, и понукать его не нужно.

Я сегодня (или вчера… я уже писал тебе) выразил свое согласие на штаб дивизии и скоро, вероятно, получу назначение. Я попытаюсь в промежутке проскочить до Петрограда, но если это не удастся, все же попытаюсь проехать в Киев, где назначаю тебе свидание. Дня 2–3 мне здесь, я думаю, можно будет побыть. Обыкновенно я останавливаюсь у Гладынюка (Фундуклеевская), если же там не будет комнат, я все равно оставлю в этой гостинице свой адрес. Точно также сделай и ты, если приедешь раньше меня. Телеграфировать буду так: «Приезжай Киев, останавливайся Гладынюке к такому-то. Андрей». Эта мысль пришла мне в голову сегодня вечером, когда я разгуливал по тропинке, и то оживление, которое меня охватило при этом, и те фантазии, которые полились, показали мне, как я по тебе соскучился. Мы поживем на славу: посмотрим Лавру, соборы и все-все, что полагается. Захвати с собою денег, не менее, скажем, 100 руб., так как у меня сейчас всего 30 руб., и я могу заторопиться и ничего с собой не взять.

Сегодня получил от тебя большое письмо (начало от 21.XII и конец от 8.I), которое обрисовало мне картину твоей праздничной жизни. О какой Тане, которая прошла только три класса, ты говоришь, я не понял… Сцена с Ейкой – прелестна. Почему Назаренко так долго не едет, придется мне его покрывать, иначе ему может сугубо достаться. Относительно, напр[имер], Маслова, мне пришлось писать какую-то «официальную» ерунду. Теперь всего боятся, кажется, собственной тени. Сейчас у меня новый адъютант – Ник[олай] Вас[ильевич] Бардин, нашего полка. Говорит с развалкой, но производит хорошее впечатление.

Итак, жен, даст Бог увидимся и наболтаемся… Готовь вопросы и готовься к ответам, а я буду делать тоже самое. Думаю, что это письмо придет раньше того, которое я послал сегодня утром и которое у меня вышло немного траурным… полагаю, что числа 23–24.I оно тебя достигнет. Если нет, ты и сама поймешь телеграмму. Давай губки и глазки, а также цыплят, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

19 января 1916 г.

Дорогая моя и бедная моя женушка!

Как же это [ты] умудрилась простудиться и заболеть, а 2) как же это ты задумала это скрыть. Целую жизнь мы с тобой спорим: я – все надо открывать друг другу; ты – во имя разных там хитрых соображений кое-что надо и скрыть… и все ты остаешься при своем. Упуская из виду, что к доносчице Татьянке теперь присоединяются доносчики Кирилл и Евгений. По крайней мере, этот в своем письме поставил вопрос ребром и, удивительно, не забыв назвать твою болезнь («ангина»), тем все мне ясно представил… из писем папы, Тани и из доклада Назаренко ясной картины я вынести не мог.

Впрочем, я должен начать сначала. Два часа тому назад я уже хотел взяться за перо, но ты мне все мешаешь: прислала мне ноты, и я вою без умолку… кричу, кричу про гусаров-усачей, а затем начинаю подвывать, что фиалок уж нет… Будь один романс, может быть, устал бы, а их два и разные: на одном устану, отдыхаю на втором… А ты – не знаю, заметила ли, если я налажу петь что-либо, то это продолжается довольно долго… Но и это еще не начало. Сегодня утром получил три твоих посылки, посланные, вероятно, в разные времена, а полученные сразу, при них четыре открытки от 6, 7, 9 и 11 января (ни в одной из них, вероятно, по рассеянности, ни о какой болезни… правда, первое письмо было написано какими-то подозрительными каракулями); едва мы успели их раскрыть и высказаться с Осипом (он был рад, как ребенок… я держал себя сдержанно, как мне и подобает) по их содержанию, как вваливается с ящиком Назаренко. Но тут уже пошла канитель: Наз[аренко] начал рассказывать, а мы пятеро обступили его кругом и слушали… пятеро: я, Осип, Трофим, Кара-Георгий и Иван (денщик адъютанта). Назаренко немного стеснялся пред десятью глазами, которые его ели бесцеремонно, но все-таки старался ответить на все вопросы. Когда он, по слабости психологических знаний, начал было говорить, что он с Таней ходил в театр, то одного из слушателей передернуло надвое, и, нервно хихикая, он бросил фразу: «Ишь, кавалер нашелся…» Но подошли другие темы, и вновь пять ртов заняли свое полуоткрытое состояние. Наз[аренко] подробно описал твою болезнь (конечно, как и нужно ожидать, она приключилась на почве постоянно практикуемого человеколюбия)…

Ах, моя женка, моя ненаглядная деточка, как тебе не стыдно и не грех не беречь себя! Таня написала очень ругательское письмо; конечно, она человек понятий эгоистичных, Осип, напр[имер], по поводу твоей филантропии выражается всегда мягко, она в натуре его, но все же Татьянка, несомненно, права – и когда говорит, что ты хоть и генеральша (а зовет ли она тебя Ваше Пр[евосходительств]о!), а ведешь себя как 17-летняя девочка, и когда чертями ругает твоих обитательниц и визитерш… Она в письме не забывает даже упомянуть, как теперь все дорого и какой хороший аппетит у ее «личных» врагов. Да, она права относительно чужих, конечно. Что у нас (по словам Наз[аренко]) поселилась и Надя, это очень хорошо… это свои, и они мне рисуются какими-то бесприютными и сиротливыми, даже Леля, не говоря уже про Надю… Пусть они хотя под нашей кровлей найдут приют, ласку и свободу, сопряженные с тихим и добрым руководством…

Вставал к роялю и пропел про трубачей, как трубокуры выкуривают папироску…

Мне Архангельского благодарить неудобно: 1) он меня просто известил, а 2) он мне почти товарищ… не стоит из маленькой услуги делать большое дело. Если как-нибудь увидишь, поблагодари, а нет, то и так обойдется.

Опять вставал. По пути с позиций заезжал начальник дивизии в гости с начальником штаба, поболтали о том и о другом… угощал их конфетами; предлагал на дом – отказались. Видишь, моя золотая цыпка, какая у меня суета, никак не могу начать. Дело вот в чем: начальник дивизии в случае моего перевода обещал мне отпуск. Я поднимал вопрос о том, чтобы заехать хоть в Киев, и хотел вызвать тебя туда, но он мне сам предложил отпуск в Петроград… Ты, вероятно, догадываешься, что я не отказался. Один из командиров полков в разговоре с другим офицером (до меня дошло через несколько рук) выразился, что «начальник дивизии уважает генерала Сне[саре]ва и ни в чем ему не откажет». Это «уважает» очень характерно и, пожалуй, очень метко характеризует отношение ко мне н[ачальника] дивизии. Во всяком случае, моя тоненькая (и, вероятно, очень) девочка, Бог даст, мы скоро увидимся, а значит, карты тебе гадали очень верно.

Сейчас беседовал с Назаренко на ту тему, что ему очень невыгодно будет идти ко мне, так как ему предстоит унтер-офицерство и старшинство над бомбометами. По-видимому, я его убедил. Парень очень хороший, и я бы не отказался от него… но не хочу быть большим эгоистом. Когда поеду в Петроград, возьму с собою Осипа, а вещи отсюда направлю прямо на новое место. Думаю заехать в Москву и остановиться на несколько часов у Каи [Комаровой]… а если сильно устану, то, пожалуй, и переночую, особенно, если буду иметь в виду сбор родных, что живут в Москве.

На твое предложение работать с Анатолием Иосифовичем ответил согласием в телеграмме и упомянул об этом в двух письмах. Это – третье.

Осип читал мне письма к нему Тани: страшно они оба ревнуют друг друга. Кто из них больше прав, сказать трудно. Осип на моих глазах, и я за него ручаюсь полностью. Если ты в такой же мере ручаешься за Татьянку, то, значит, они оба правы. Не стала ли она, действительно, чересчур рядиться? Аккуратность-то аккуратностью, но лишь бы не свыше необходимого. Надеюсь, моя девочка, что ты чувствуешь себя лучше и к моему приезду будешь вполне молодцом.

Давай твои глазки и лапки, а также малых (Гене напишу завтра), я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Благодарю папу за доброе письмо. Целуй его и маму, а также Надю и Лелю. А.

21 января 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Это письмо тебе перешлет, а может быть, и лично занесет Вера Михайловна Романович, сестра милосердия нашего передового отряда. Я ее видел два раза, раз на празднике в 134-м Феод[осийском] полку и раз у нас; оба раза она приходила с другой сестрой… какая-то шведская фамилия. Хорошо ли она меня заметила, не знаю, но если она посетит тебя, то рассказать она тебе кое-что может.

Сейчас я пью чай, как дома, т. е. очень сложно. Хлеб я намазываю маслом, сверху икру и прибавляю еще кусок груши… значит, бутерброд из четырех элементов: сверх сего прибавляю печенье Тани – 6. А в чай сверх сахару кладу варенья. Выходит 9 элементов, и очень вкусно… и никаких последствий: Бог грехам терпит. Мой адъютант – пьющий утром чистый чай – смотрит на меня не без содроганья. На мой вопрос, отчего он пьет пустой чай, отвечает, что утром боится за свой желудок. «А у тебя-то, В[аш]е Пр[евосходитель]ство, – читаю я в его глазах, – чрево-то, видно, луженое, если уплетаешь такое месиво».

Третий день вою военную песню: просто, ярко и хорошо. А когда досмотрелся, что в последней строфе говорится о «потухших глазках» (т. е. старушка), то мне это так понравилось, что я завыл еще более. Ты права, милая, твой муж – мечтатель и фантазер; ход мыслей и ход впечатлений создается у него не по-людевому; его взор часто останавливается, тоскует или радуется над такими вещами, мимо которых другие люди проходят с полным равнодушием. Эту особенность подмечали у меня еще у маленького; а мои товарищи по университету частенько надо мною смеялись по этому поводу. Называли меня «хайба» (что-то неопределенное по смыслу) и рисовали так же какими-то неопределенными штрихами.

Кроме этого письма я вкладываю два письма на имя Г. Г. Хмелевского, которого, вероятно, они застанут в Петрограде.

Твое письмо от 30.XII получил вчера, где ты описываешь свой визит к Анат[олию] Иосифовичу и где вы проектировали с ним тебя в помощники редактора. Еще об этой открытке ты писала, понял ли я ее. Хорошо, что она в дороге задержалась и пришла неделю спустя после других, более ясных писем, а то где же понять: ты помощник редактора… как будто женщина, а на месте офицера Ген. штаба? Вероятно, решил бы, что или ты, или Анат[олий] Иосиф[ович] того, насчет головы, значит, в неблагополучие впали, а то и оба вместе.

Все-таки нехорошо, что у Генюши задерживаются эти двойки. Может быть, ты поговоришь с учителями русск[ого] и арифметики и спросишь «совета», как заниматься с Геней дома… Не для того, конечно, чтобы заниматься действительно, а для того чтобы к ним подольститься. Я думаю, что Генюша, прекрасно читающий и рассказывающий, и не так уж плохо пишущий, заслуживает больше двойки… ну, да им виднее. Может быть, это просто педагогический нажим, чтобы отучить сына от материнской мечтательности и фантазерства. Увы, привьет ли это ему отцовскую положительность и хладномыслие! Я очень боюсь, чтобы не вышла переэкзаменовка и не пришлось нашему бедному мальчику портить себе лето… это было бы хуже всего.

Прочитал одно письмо Тани к Осипу… ловкая и умная девчонка. Особенно мне понравилось то место, где она обещает встретить его в порванном платье. Осип был очень доволен этим письмом, хотя вчера утром, когда ехали в окопы 134-го полка, он вновь говорил, что видел «нехороший» сон… Судя по одному прежнему, догадываюсь, что несчастный «Отелло» вновь видел свою «Дездемону» в чужих объятиях, пожалуй, опять того же Трофима. Рассказанный им раньше сон был прямо прелестен… бедный Осип слышал даже скрип кровати и уже схватывался за кинжал, но… его разбудил Кара-Георгий, испуганный его стоном и одышкой. Мне нравится это сближение Трофима с Таней… но, очевидно, Осиповой тревожной душе некого больше придумать. Теперь у нас с ним только и разговору, что о нашей возможной поездке.

Я тебе уже писал, но повторю. Нач[альник] дивизии в случае моего перевода обещал дать мне отпуск, но так, чтобы из него я ехал прямо на новое место. И мы с Осипом решили – в случае осуществления отпуска – все оставить Передирию, который с лошадьми и вещами дней через десять и отправится куда нужно, а мы с Осипом – через Москву в Питер… В Москве – несколько часов или день, смотря по обстановке. Твои письма, привезенные Назаренко, еще лежат на моем пис[ьменном] столе… признак, что я ими еще не начитался. Я ими также длительно наслаждаюсь, как икрой и грушами. Позанимаюсь немножко да опять прочту. Все хорошо – и что ты у меня единственная женушка в своем роде, и что мужа своего не забываешь, и что ты само изящество и красота… неплохо даже, что на картах гадаешь, хотя это Библией запрещается, особенно имея в виду, что муж – а никто другой – на сердце выходит… нехорошо только, что ты умудрилась болеть, рано встала и слишком много хлопочешь. Я очень боюсь, что за три-четыре дня лежки ты растеряла весь тот придаток, который получила от мышьяка. А о том, напр[имер], стала ли ты его впрыскивать, ты не изволила мне написать ни слова, и так как я тебя немного знаю, то твое молчанье я объясняю тем, что в действительности ты впрыскивать не начала. А это нехорошо со многих точек зрения, а также с той, о которой поговорю при свидании.

В воскресенье был в своем полку, мне устроили обед, шпалерами ставили полк… словом, что-то вроде прощанья. Говорил им большую речь, Кара-Георгий, наблюдавший в дверь, видел, как многие всплакнули, включая самого командующего… упомянул, напр[имер], Митю, Кременчукского. Про первого говорят, что он стал мягче и сердечнее, и приписывают это моему систематическому влиянию.

Антипин хотел возвратиться в полк, но это ему не удалось… что-то там вышло.

Давай, ненаглядная голубка, свои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Письма с 16 февраля по 2 сентября 1916 г. в бытность начальником штаба 12-й пехотной дивизии XII армейского корпуса 9-й армии

19 февраля 1916 г.

Дорогая моя женушка и ненаглядная, и крепко любимая! Вчера прибыл к своему месту, сегодня уже не утерпел и походил по окопам, а сейчас сижу и строчу своей милой женушке письмецо (рядом сидит начальник) див[изии] и строчит своей жене… мы живем в одной комнате). Сегодня ели блины, и я при стола скончании сильно животом обессилел, так что 13-й блин никак одолеть не мог. С дороги я послал тебе две открытки, но недостаточно обстоятельные… мало больно места. Из 2-го класса я скоро (часа через полтора) пересел в 1-й, где один пассажир уже спал, а другой – красавец в черкеске, но как-то странно говорящий: не то акцент, не то результаты тяжкого ранения – маркиз Альвици, что-то еще копался. Он оказался милым и откровенным собеседником, смеющимся через каждые два слова. Я ему, наконец, задал вопрос, чему он все смеется. «Я рад, – ответил он, – что вырвался из этого подлого Петрограда, где все ноют и ужасаются, и что еду вновь на фронт…» Он рассказал мне много забавного о Петрограде, как там из мухи слона делают (это я и сам наблюдал), как нервничают, всего боятся и т. п. О дамах он махнул довольно коротко, сказав о бешенстве в известном порядке. В моем собеседнике все было ясно, кратко и сильно. Его ранение было исключительно по своей тягости, но и о нем он сумел рассказать мне шутливо. Словом, через две минуты мы разговорились, как будто были знакомы года, а на четвертой минуте мы смеялись с ним, как Олимпийские боги – беззаботно и забористо. На другой день мы рассуждали и спорили. Спавший оказался земцем, человеком левым и адвокатом; мы с маркизом сразу поняли, что поодиночке мы с ним не сговорим: больно ловок и увертлив, и тогда начали мы вцепливаться в него вдвоем… стало дело налаживаться. Тогда, видя, что у нас с маркизом явилась… [без окончания].

21 февраля 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Сидим сейчас с н[ачальник]ом див[из]ии при уютной лампе, и каждый из нас делает свое дело: он читает приказы, я пишу тебе письмо. Сегодня у меня большой сюрприз: вижу фамилию полковника Черкесова; приказываю спросить по телефону, не звать ли его Марком; отвечают: «Да, Марк», да еще Семенович. Тогда я снаряжаю казака и пишу письмо, которое начинаю словами: «Марка Сем[енови]ча Чер[кес]ова целует Андрей Евг[еньеви]ч Сне[саре]в» и далее несколько фраз, намекающих на далекое прошлое. Воображаю, что там вышло. Марк – это мой закадычный друг по Н[ижне]-Чирской прогимназии, с которым мы не виделись более 30 лет. Казак мне рассказывал, что он обезумел от радости и стал рассказывать, как мы учились вместе и какими были друзьями. Он мне написал письмо, в котором все дышит дружеской радостью. Завтра надеюсь с ним повидаться.

Получил от тебя два письма – одно от 14.II и другое – от 15.II. В первом ты торжественно заявляешь, что будешь себя блюсти… хорошее и широкое слово. Но что как между этим числом и следующим за ним ляжет целая пропасть, т. е. на другой день ты решишься никак себя не блюсти; где гарантия? Я знаю, напр[имер], одного мужа, который одно время – ну скажем, 12-го числа – страстно любил свою жену, но уже к вечеру 13-го он никак ее не любил, ни капельки… как отрезало! Конечно, это возмутительное непостоянство, и ты, моя хорошая детка, ему не следуй. Раз сказала: «Буду себя блюсти», то и блюди: слово – дело. Племянниц, если начнут киснуть, ты наставляй и образумливай… по Домострою. Не смотри, что Лелька задерет хвост и начнет хорохориться… не прогрессивно, мол! Оно, как нажарят хорошенько в определенном месте, выходит далеко не ретроградно. А кукситься, вообще, дело глупое и дикое… Соль и толк жизни в умении быть веселым.

Узнав, что я пишу тебе, н[ачальник] див[изии] [Ханжин] шлет тебе свой привет… он даже встал и расшаркался; теперь он ходит взад-вперед и мурлыкает какую-то песню.

Де́ла у меня сейчас много, бумага течет непрерывно, так что почитать пока нет времени… может быть, когда войду в дело, у меня выкроится времени больше, и тогда кое-чем и подзаймусь. Относительно 85 пудов груза я не могу понять, что это такое. Навряд ли это будет из нашего общего груза, так как трудно допустить, чтобы вагоны были раскрыты и части общего багажа пошли отдельно.

Я тебе писал (или нет), что недалеко от меня оказались старые знакомцы: Овечка, Рудаков, Безродный, Степан Семенович [Корягин] и др. Я их известил о своем появлении на их горизонте, но когда их увижу – не знаю.

Дочкины стихи и песни твержу непрерывно, вообще, девица оставила у меня большой прослед, и я каждую минуту ловлю себя на думах об ней: то воображаю ее морденку, обрамленную волосами, то мурлыкаю ее слова… и на душе моей славно и тихо, как в минуты тихого летнего вечера… Генюша меня смущает: смущает его вялость, его бледность, его капризы. Все это должно подтачивать его организм, обессиливать нервы и портить характер… а какую будущность все это готовит нашему бедному мальчику – и сказать трудно. У него драма в том сейчас, что его самолюбие прилеплено к физическим отличиям (драки, ловкость, смелость), а это-то и не его область. Одолевать духом он может, но он еще не пришел к этому.

Пора ложиться спать… встаю рано. Давай, моя голубка, мордочку (начала ли лечиться?) и губки, а также малых, я вас расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

25 февраля 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Прошли три дня, и я тебе ничего не писал: дело в том, что много работы, особенно поначалу, и писать совершенно некогда. Погода у нас сыро-теплая, тает снег, стоит туман. Сейчас живу недалеко от знакомых мне районов и вообще сталкиваюсь со старыми людьми и местами. Относительно Передирия получил телеграмму, что трудно выслать моих лошадей и вещи без приемщика. Что за препятствия, не знаю, но пришлось такового выслать. Но это, конечно, задержит надолго получение мною всего необходимого. Осипа жду со дня на день.

Выбрал себе денщика, звать Игнатием, и пока что производит хорошее впечатление. Едим мы очень хорошо и вообще устроились терпимо.

Здесь бригадным мой товарищ по выпуску (тоже принимает штаб див[изии]), и мы с ним подводим всяческие итоги относительно нашего выпуска. Узнал, что к тем четверым, о которых ты знаешь, присоединились еще: Тетруев, Березин, Румянцев (умер от болезни), Карпов и еще кто-то… забыл. Словом, жатва обильная и процент большой (свыше 15 % от числа живых нашего выпуска). Узнал подробности из жизни Скознева, моего близкого в Академии друга. Все это странно, сложно и причудливо. В конце концов оказалось что-то у него в мозгу, пробовали трепанацию черепа… и Ник[олай] Иван[ович] погиб. Может быть, этим и нужно многое объяснить? Жил он сначала с какой-то старушкой (больше 50 лет, несомненно, духовно), после ее смерти чуть сам не погиб. Затем женился на своей сиделке (старше его на 10 лет) и вскоре умер. Сиделка признавалась товарищу, что каких-либо половых сношений у нее с мужем никогда не было… А между тем, покойный был красавец, бел как бумага, с румянцем на щеках и дивными теплыми глазами. Сколько было в него влюбленных, какую бы он мог сделать партию, если бы захотел!

Один из моих офицеров – Андрей Александ[рович] Костров, житель Петрограда. Мать его Мария Николаевна (адр[ес]: Екатериногорский просп., д. № 95, тел. 533–33). Он имеет четыре дома, из которых один, на Каменноостр[овском] пр[оспекте] (против дома Витте), приносит ни более ни менее 24 т[ысяч] чистых. Словом, миллионер. Ты протелеграфируй матери, а там, может быть, посетишь ее. Анд[рей] Алекс[андрович] взят из одного полка и работает в штабе. Сейчас он у меня – правая рука. Человек он простой (может быть, и хитрый… не разобрался), трудолюбивый и искренний.

Позавчера был у Марка Семеновича (я тебе писал: мой друг по Ниж[не]-Чирской прогимназии, с которым мы не виделись 33 года), обедал и разговаривали без конца. Интересно было выслушать из его уст, каким я тогда был, как выглядел и чем занимался. Был я, по его словам, высоким и тонким «отроком», с тонким девичьим голосом, страшно конфузливый и застенчивый; красоты был исключительной: имел мечтательные серо-голубые глаза, матово-бледное лицо и густую пачку волос, всегда поэтически небрежную. В попойках их никогда не принимал участие, больше был одинок и много читал. Все они (полстаницы молодежи) были влюблены в одну девочку (Елена Хоперская), но любила она меня, и любила страшно и верно… как только могут любить в 14 лет: до гроба. Я провел у него 2 часа, и все далекое прошлое встало живым пред моими глазами: встало свежее, веселое, игриво-капризное и причудливо-задорное. И мы с Марком наперерыв напоминали друг другу те или другие страницы общего юношества, многое открывая нового для того или другого, и смеялись без конца над смешными эпизодами, которых было немало. Я его узнал сейчас же при встрече – он рябой и курносый, приметливый; а он догадался обо мне по моей стройной фигуре, но лицо мое сблизить с прежним – [смог] только уже потом. Многих товарищей уже нет, что и естественно, многие погибли от пьянства, что менее естественно и печально. Постараемся еще как-либо с ним встретиться, так как мы заодно решили, что за 2 часа не все можно припомнить, что пережито в течение шести лет.

От тебя получил письма от 16, 17 и 18-го. Ты опять начинаешь ездить по Петрограду и, конечно, будешь уставать. Конечно, Петроград интересен и в нем много занимательного, но он велик, и чтобы его обойти, нужно иметь иные ноги, чем те, которые имеются у моей женушки. Кроме того: ни в одном из этих писем нет и слова о том, что ты лечишься, а если это так, то в чем состоит твое лечение? Моя сизая голубка, ведь это не в шутку меня и интересует, и волнует; ты должна поправиться во что бы то ни стало. Нельзя же всерьез расстроить свои нервы до того, что на 12-м году думать и нервничать на тему, любит ли тебя муж или нет… муж, для которого нет ничего ближе и дороже его жены, для которого она – начало и конец его личной и сердечной жизни. Конечно, задавая вопрос «любит – не любит», ты сама понимала, что занята пустяком, но в этом-то и серьезность положения, это-то и говорит о расшатанности нервов. Надя написала мне, что рано уложила тебя спать; я очень рад этому: Надя – девчонка сердечная, и она хорошо помнит наставления своего дядюшки. А в чем страдания Лели? В чем болезнь, и что ей недостает?

Я разделяю твою мысль послать агента, чтобы разыскать книги, хотя ввиду пустого твоего вагона вряд ли это удастся. Я сам не там, где ты пишешь, а Осип проездом через Каменец, может быть, и организует что-либо; самому же ему надо сначала явиться ко мне. Как сейчас себя чувствует Татьяночка… славная девочка, но с характерцом? Все ли у вас пошло по-старому? Если будут свободные деньги, то подпишись на последний заем: это надежно и выгодно. Да лечись, моя радость, лечись: это самое главное. Давай губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, племянниц. А.

27 февраля 1916 г.

Дорогая моя грустная женушка!

Получил два твоих письма от 19.II № 1 и 2. Оба письма почти деловые, полны фактов о вашей жизни, в них рассказано много, но конец одного из них (№ 1) полон грусти и почти отчаяния. Я знал и предвидел, что из-за 13 числа ты много будешь и думать, и горевать, и эта сторона наиболее меня и беспокоила. Для твоих пониманий выдавливание личного настроения (хотя бы мимолетного) на фоне расставания и в дни войны – досадная и прискорбная слабость; я знаю, ты много раз себе твердила, что нельзя было выпускать свои нервы в такие минуты, как былая, что нужно себя искусать, перещипать руку, не знаю, что делать, но только остаться на высоте переживаемого момента. Все это я думал и в ночь с 13-го на 14-е, и когда сел в вагон, и перед глазами стоял твой образ – грустный и встревоженный… Тебе будет досадно и грустно, об этом думал я непрестанно.

Но что же делать, моя милая, так вышло, и в этом мы бессильны. Это вышло, это будет или может повториться… надо быть скромным и смотреть в глаза фактам неизбежным и непредотвратимым, фактам, перед которыми мы бессильны. Есть, значит, причины, которые сильнее нас с тобою. Люди мы с тобой неплохие, жизнь понимаем серьезно и стараемся жить разумно, друг друга любим… что же еще? Вероятно, это не все. Ты, имея большую душу, полная высоких и глубоких задач, все же не умеешь вовремя сдержать своих нервов или налета гнева, а я, при всей своей опытности и наблюдательности, неспособен заблаговременно предусмотреть и предупредить твою вспышку. А в результате, случайный факт – и мы с тобой накануне расставанья мучаемся целую ночь, как будто нам еще быть вместе целые месяцы и как будто на другой день я не уезжаю… да еще куда? На поле крови! Действительно, нашли время капризничать и препираться! Это так странно, так непонятно, как будто мы с тобою пара врагов, которым мешают поссориться и они ловят для этого первую возможность: ночной покров. И за всем этим, голубка, ты неправильно толкуешь мое отношение к этому. Что мне грустно, что я могу загорячиться и даже сказать лишнее, это возможно: разве мне хотелось бы, чтобы мы с тобой так расставались, но ни моя любовь, ни мое уважение тут ни при чем.

Я люблю тебя такою, какая ты есть, со всеми твоими достоинствами и недостатками, я люблю тебя как человека, а не вынутую сумму твоих достоинств с выбросом недостатков. Конечно, сцена 13-го заставила мою фантазию пойти широко: фантазия-то у меня большая, да и случай-то был слишком яркий. Рассказать, так ведь не поверят. Но ведь это все вещи мимолетные, которые как налетят, так и не вытолкнешь… ты уже на меня за это не сетуй. И я убежден, и охотно с тобою верю, что твоя нервность и горячность – результат твоей физической слабости и плохой нервной системы, будешь лечиться – и все пройдет… останется твоя душа в здоровом теле, а душа у тебя кристально чистая. Не знаю, написал ли я тебе ясно: немного горячусь и спешу. Ты, конечно, не поверишь: после 13-го я люблю тебя еще сильнее, если это только возможно, и люблю за твое страдание и сожаление… Уже поздно, моя золотая цыпка… не горюй и не думай: что ни делается – к лучшему. Завтра постараюсь вновь написать. Лечись, это главное.

Давай твои глазки, губки и мордочку, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

29 февраля 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Позавчера написал тебе письмо, но чувствую, что сделал это нескладно, неясно, без определенного тона… Словно у меня, как говорят французы, midi à quatorze heures.[17] Я в своем дневнике по этому поводу нашел строки: «Знаю, как она страдает из-за своей случайной неудачи, в которой виноваты ее нервы. Думы по этому поводу очень сложны. Лишь бы это не отозвалось на детях». Ты видишь, моя золотая детка, что прослед на душе моей остался и ход мыслей направился колеей сложной, но ты этого хода, по-моему, не угадала. Я более склонен винить себя, и, между прочим, мне приходила и такая мысль: может быть, если бы я не был почти вдвое тебя старше, твоя и психика, и физика пошли бы иным путем, более ровным и нормальным, нервы твои так не растрепались бы… Словом, думал я много и на разные лады, но менее всего на ту тему, что я стану менее любить свою жену, а тем более перестану уважать ее. Ну, да оставим это. Как-нибудь, когда все минует, опять придется повернуть к этой теме.

Живу я по-старому, дел у меня много. Дело у нас идет на весну, но снег все еще подается туго. Вечером, в момент сумерек, все же нахожу случай погулять час – полтора, стараюсь гулять один, и тогда моим думам нет конца и краю. Читаю мало, но все-таки успел кончить дневник Толстого за 1895–1899 гг. и «Мистерии» Кнута Гамсуна. Толстой дает отвратительное впечатление. Старый болезненный человек, нагрешивши много на своем веку, надумал спасаться на конце жизни… спасаться на свой лад, что, впрочем, дела не изменяет. И, несмотря на это спасение, старый грешник с его обычной злобою и самоидолослужением отвратительно сквозит из каждой строчки. Боится он смерти ужасно, хотя говорит каждый раз противное. «Мистерии» хороши широтой и пикантностью замысла, неустанными блесками остроумия, курьезами… ясным дарованием Гамсуна, разлитым на каждой строчке произведения.

Я тебе не пишу, как мне живется и с кем теперь я имею дело… не пишу по суеверию, по вере в сглаз и т. п. глупость. В составе нашей дивизии имеется один отряд с четырьмя сестрами; отряд располагается в той же деревне, что и мы; сестры с нами два раза обедали. Если бы Леля надумала идти на войну, то пребывание в этом отряде было бы (пока я здесь) наиболее для нее удобно. Поговори с ней и пиши мне, тогда я попробую подготовить почву. Конечно, эта работа, как недалеко от окопов и почти всегда под артилл[ерийским] огнем, является наиболее интересной, но с другой стороны на нее (передовые отряды) записаны сотни кандидаток и устроиться в эти отряды очень трудно. Узнал, что M-me Половцева служит в подобном же отряде сестрой милосердия, слывет очень умной и кокетливой.

Осипа до сих пор все нет, и это начинает меня беспокоить. Если он выехал даже только 21-го, то и то прошло уже 8 дней. Где он может быть? На счастье мой новый денщик (Игнатий) сам моет белье, и моет хорошо, так что я со своими тремя сменами белья обхожусь хорошо, но для бани не было уже простыни и полотенца. Пиши подробнее о детях, а особенно о Генюше. Нельзя ли устроить, чтобы вы с ним пораньше поехали на юг? Особенно ты, моя бедная девочка, с твоими нервами. Узнал, что мое старшинство в чине полковника за годичное командование также поднято, значит в ходу три бумаги. Спешу. Давай мордочку и глазки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

1 марта 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Приехал Осип, и вот уже 1–2 часа мы говорим с ним неумолчно. И в результате и его рассказов, и твоего письма у меня остался все же печальный осадок. Особенно меня волнует Генюша (сегодня или завтра буду писать ему письмо): его нервность, капризная настойчивость и неуравновешенность – печальные ступени для вступления в жизнь; она-то ведь не отец с матерью: ни щадить, ни прощать она не будет, а вышвырнет суровой рукою за борт – и дело с концом. Ты тоже печальна, печальна дома, печальна в балете. И я начинаю думать, не сказывается ли на тебе утомление войной и не начинают ли сквозь это утомление просачиваться личные переживания, беря надо всем верх. Женщины экспансивнее нас, загораются живее и ярче, но на даль им не достает ни упорства, ни государственного кругозора. Этим только и можно объяснить те эксцессы, которые наблюдаются в женских кругах слабого нравственного тона: там наряды, увлечения пленными, вообще отворот от войны… «Так долго она, глупая, тянется, и кому это интересно». В женщинах высокого стиля утомление скажется большим переносом внимания на личные думы, придаванием им большего (чем прежде) значения или меланхолическим раздумьем, результатом неудовлетворения и усталости… Да и многие из нас, когда на фронте начинается тягостное и однообразное безделие, когда картины войны становятся слишком монотонными, разве мы не становимся скучными и грустными, не поднимаем капризных притязаний и не начинаем заниматься своим личным «я» больше, гораздо больше, чем это допустимо в великие переживаемые нами дни.

Но к делу. Подсчитали привезенное Осипом, и не оказалось ни одной простыни (Осип думает, что у Передирия будет… ждем его не сегодня-завтра) и одна только наволочка (в сумме две – с этим еще обойдемся). Кроме того, Осип оставил у тебя мой аттестат, вернее два аттестата, где говорится, что я в последнее время получал в своем полку и по какое число я удовлетворен разными видами довольствия. Будь добра немедленно это выслать мне, иначе мне пока придется получать деньги авансом. Относительно 21 т[ысячи] я доволен, потом будет виднее. Надо будет не замедлить подачей заявления, чтобы возможно скорее и надежнее получить деньги. Ведь одних процентов с этой суммы получится в месяц около ста рублей, значит, каждые пропущенные сутки отнимают у нас три рубля. Относительно твоего лечения Осип ничего не сказал мне ясного; ложишься ты раньше, это я понял… конечно, и это хорошо, но за мышьяком, по его словам, вы ездили и «настоящего» нигде нет. Если правильно понял: мышьяка у тебя пока нет, и ранняя лежка пока единственное твое лечение.

Завтра уже две недели, как я здесь; время пролетело со сказочной быстротой. Чувствую какое-то раздвоение: оглянусь назад к своему гнезду – и мне печально… что-то не ладится, как-то не так, а отчего, не разгадаю и ума не приложу, обернусь сюда – и меня берет дело, и я влезаю в него по уши… Мне грустно наблюдать за собою, что я, чтобы утишить печаль, берусь за дело как за лекарство, как за какой-то наркотик, чтобы забыться и не думать. Получил письмо от Мити: пишет грустно и осторожно в одно и то же время; может быть, боится цензуры, да еще домашней. Режим у них, очевидно, суровый, хотя в том, что он описывает, скорее трусливый: нет отпусков. Для отпусков необходимо мужество, а его у моего преемника никогда не было. Относительно спичек я напишу в письме к Мите и думаю, что за них уплатят, хотя крепко ручаться трудно.

Я тебе уже писал, что теперь в ходу три бумаги обо мне: 1) мое старшинство в чине полковника (двухлетнее) за годичное командование полком; 2) дело о моем Георгии и 3) старшинство в генеральском чине, если Алек[сандр] Алек[сандрович] [Павлов] поднял об этом дело. Вчера один офицер из Сибири много говорил о нем. Задним числом многое становится яснее. Ал[ександр] Ал[ександрович] – трудный и сложный человек, с капризами и неожиданностями. Оказывается, раз он на парадном обеде не подал руки своему начальнику дивизии… Как тебе это кажется? Мне теперь еще страннее кажется тот мир и покой, в которых мы с ним прожили. Жена его – бывшая жена отставного моряка, с которым он ее развел очень быстро и женился. Скорый успех – как видим – имеет и скорые результаты. Может быть, и привирают: молодежь так любит прибавить о своих любовных успехах. Осип приехал усталый, от конечной станции ехал три дня на подводе со всякими приключениями. Деньги все истратил, даже и те три рубля, которые ему в Москве дал Яша [Комаров]. Он был у них после долгих поисков (воспользовался моим адресом) и пробыл много часов; об их обстановке говорит с удовольствием, очевидно, она ему импонировала. Сначала явление «кого-то в бурке» произвело переполох, и Осипу пришлось долго мотаться и по дому (после уличного мотанья).

Мы живем мирно и тихо; два раза был на позиции; больше трудно, так как дела немало. Если пройдет мое старшинство в генеральстве, то долго здесь быть мне не придется и придется вновь пускаться в дорогу со всякими мытарствами, которые связаны с этими переездами. Осип говорит, что Леле очень нужна «Психология» и что я должен читать ее поскорее. Потихоньку я ее читаю, но не больше пяти страниц в среднем на день, а так как остается мне читать еще не менее 120 страниц, то и понадобится мне едва ли менее месяца на чтение.

Жду от тебя, детка, более веселых писем; ты согласишься, что если я дома бессилен, чтобы помочь или предупредить, то из-за тысяч верст это мне и совсем трудно… я бессилен, хотя готов бы вырвать из груди свое сердце, чтобы пособить делу. Не забывай, что теперь мы живем не для себя, а для великого дела, для борьбы, и личные чувства должны быть положены на самую нижнюю полку… так должны думать все и каждый в отдельности, иначе нет победы. Давай твою грустную мордочку и слезливые глазки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

4 марта 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Не писал тебе, кажется, целых три дня… много работы и приходилось ездить. Сейчас хорошее теплое утро и надо бы заниматься, но я решаю писать жене. Получил от тебя письмо от 24.II (безномерное, значит в счет не идет). В нем ты подробно пишешь о своих племянницах, которые обе тем занимаются, что «мечутся», и которых обеих тебе «жалко, но жалко по-разному», но очень мало ты говоришь об их тетушке, которая не мечется и которую тебе, кажется, не особенно жалко. Вывожу это из того, моя славная девочка, что до сих пор ты еще и словом не обмолвилась, начала ли эта «тетушка» лечиться (что ей далеко не вредно) и в чем состоит это лечение. Если она полагает, что, поехавши с Осипом за мышьяком и не нашедши такового, она тем самым уже закончила серию кокодиловых впрыскиваний, то она, мне думается, ошибается, и для этого ей много надо будет еще сделать, а прежде всего – поехать еще раз за мышьяком. Это ты, моя женушка, и сообщи тетушке, а племянницам посоветуй поменьше метаться – дело это пустое и бесполезное, увлечься делом; а тому, чему полагается быть, то совершится само, по Особому Указу, в каковой одна из них, пожалуй, и не верует.

Вчера ездил в штаб корпуса, видел Савчинского, и немного с ним поболтали. Он такой же, только немного пополнел. Жена его едет на Кавказ, – ждут они третьего члена семьи. По этому поводу он заметил: «Как справедливо требование начальства, чтобы жены не приезжали на фронт». Со своим корпусным много поговорили: у нас с ним немало воспоминаний. Он слышал, что ген[ерал] Адариди ушел со службы; интересно, насколько это верно и почему.

К недостатку простыней и наволочки у меня еще присоединились: недостаток полотенец (у меня всего одно) и зубного порошка. За последним сегодня послал, найдут ли, не знаю. Думаю, что все эти недочеты минуют, как только прибудет Передирий. На него мы с Игнатием одинаково и очень сильно рассчитываем, и оба с равным правом: ни он, ни я не знаем, что, собственно, есть в том багаже. Игнатием я доволен, и даже очень: он тих, старателен и, может быть, честен (это пока не берусь сказать). Особенно хорошо, что он моет мне белье, в результате никогда и нигде мое грязное белье не валяется. Сегодня, напр[имер], я утром переменил белье, а через два часа он его уже вымыл; и делал это хорошо и опрятно… сам видел.

Папа с мамой знали, вероятно, отца моего начальника, так как сей последний, несомненно, моложе папы, и лет на 15–20, не менее. В своем письме ты говоришь, что не представляешь себе моей деятельности. И это, милая, говоришь ты, жена офицера Ген. штаба!!!!!!!!!!!!! Как тебе сказать короче, это – обработка, знание и группировка всех материалов, ведущих через решение начальника к победе… Материалы: сила и особенности противника, наши, местность, погода, дороги, мука, сено, врачи, телеги, лошади…. Ты видишь: сложно, непрерывно и всеобъемлюще. Встретишься в Петрограде с офицером Ген. штаба, и он тебе наговорит с три короба. Во всяком случае, день у меня весь занят, и все, кому нужно и кому не нужно, лезут ко мне; я не буду удивлен, если меня позовут к бабе в качестве акушера. Но все это естественно, хотя тебя с непривычки и может удивить.

Сейчас узнал, что почта завтра пойдет рано и мне быстро надо кончать письмо… уже поздно, а завтра рано встаем. Лечись, голубка, и не откладывай… это меня и волнует, и беспокоит. Рад, что ты стала веселее и что твое тыловое настроение улетучивается. Давай мордочку и глазки, и нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

5 марта 1916 г. Раранче Слободзия (возле Новоселицы).

Моя милая и золотая женушка!

Письма это тебе передаст Андрей Александрович Костров, который со мною проработал рука об руку первые 14 дней. Он все тебе расскажет, где мы и кто здесь, кто налево и кто направо. Жизнь мою он тебе опишет полностью, и ты получишь полную картину. Я тебе не писал об этом по известным тебе причинам… суеверию: боюсь сглазить, а глазить пока есть что.

Сначала – что мне нужно: зубной порошок, полотенца (2–3), простыни (2–4) и наволочку (1–2)… этого у меня нет. Занят я чем, расскажет Анд[рей] Алекс[андрович]. После твоего бодрого письма от 24.III получил грустное от 23.III… Ты, моя грустная детка, все повторяешь свои фразы о том, что я тебя должен простить и не сердиться на тебя… моя золотая, ненаглядная и любимая женушка, как я могу на тебя сердиться (да еще покинувши тебя и уехавши на войну), в чем мне прощать тебя? Дело идет о нашем общем счастье и, прежде всего, о твоем здоровье… это главное, а все остальное – мимолетное и пустое. Я могу заволноваться по поводу того или иного случая, могу пожалеть, что он не так вышел, но не дальше… Мое отношение к тебе неизменно – оно слишком глубоко и определенно, чтобы его мог изменить случайный случай… Будет об этом: я люблю мою жену, люблю только ее, и это умрет со мной тогда, когда умру я сам… Моя женушка может беспокоиться о чем она захочет, но только не о чувствах к ней ее мужа.

Генюше не успел написать: слишком занят, но не забуду, так как эта мысль меня очень занимает. Сегодня у меня особенно много дела, и Андр[ей] Алек[сандрович] уезжает не вовремя… хотелось бы еще больше написать, да боюсь еще больше задержать: а как опоздает на поезд, а там налетит запрет отпускам.

Позавчера был в штабе корпуса и много говорили с корпусным (Каледин… у нас много общего). Там же видел Савчинского, Пауку (помнишь, в 3-м Финляндском)… Теперешний корпус не похож на 7-й: тот – немецкий, а этот не только русский, но и казачий: Каледин, Ханжин, я, Рыбальченко (командир нашей бригады), Корольков – командир одного полка – все казаки. Немецких фамилий нет и в помине. Рядом с нами 2-й Линейный; в нем: Карягин (ком[андир] полка), Завадовский, Безродный, Ерыгин (Вовочка), Рудаков, Труфанов (средний), Новик, видишь, какая масса. В Украинском мало кого осталось: видел Тушина (ком[андир] полка), Шелепина (был у меня) и Лобзу… Много убитых, многие где-то застряли (Суворов, оба мужи красавиц – один мой партнер в школе, другой – сумасшедший, действительно ли или притворно, неизвестно)… Андр[ей] Александрович доскажет: он многое знает. Итак, лечись и будь бодра и весела. Давай губки и глазки, я тебя всю расцелую, а также нашу троицу: я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

8 марта 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня получил три твоих письма (две открытки) от 1–2 марта и 29 февраля. Последнее было вскрыто петроградской цензурой… Что это ей вздумалось, за две почти года первый, кажется, случай. Сегодня я встал в 6 часов и в первый раз за две с лишним недели увидел солнце. Это меня приободрило, проснулся же я неважно. Видел тебя во сне два раза: 1) как будто я спал и чувствую, кто-то сидит возле; внезапно просыпаюсь и вижу тебя совсем близко… а затем уже и совсем просыпаюсь… вышел, послушал стрельбу, вернулся и опять заснул; 2) вижу, как будто хожу по большим комнатам и в одной из них нахожу тебя спящей… Спрашиваю: «Чего ты сюда забралась?» – «Я и сама не знаю… блохи искусали всю… поцелуй, и я встану»… Дальше не помню. Утром и говорю своему сожителю:[18] «Не больна ли жена… два раза ее во сне видел». «Я тоже что-то видел, – слышу ответ, – а что, забыл». На этом и кончили. Письмо твое 29.II прелестно; из него ясно, что ты за себя принялась серьезно: лежишь два часа, ешь три желтка, впрыскиваешь… словом, все, как полагается. Но еще важнее твой философский вывод. Очевидно, тебя очень беспокоил вопрос, происходят ли с тобой некие случаи по капризам или по крайней расстроенности нервной системы. И ты, с удовольствием, видимо, констатируешь, что тут имеет место крайнее расстройство нервной системы. Есть чему, золотая, радоваться! Капризы – психическая болезнь, нервозность – болезнь физиологическая, а что легче лечить – это еще вопрос. На доктора ты, очевидно, напала хорошего, так как плохой едва ли может все так растолковать, как твой: и что ты чувствуешь, и что думаешь, и что переживаешь… пройда,[19] вероятно.

Об Осипе я тебе писал; он приехал, но он мне не нравится: какой-то не то озабоченный, не то пришибленный. Первые дни он меня удивлял своей бледностью, молчаливостью, да и фигурой… как-то сгорбился весь и съежился. Теперь начинает отходить, и сегодня утром я с ним говорил по-хорошему: стали мы улыбаться. Смешно это, но каждому – свое горе крупно. В чем дело, не знаю, но в Петроград он что-то тащил на своих бедных плечах, и раны плечевые зудят, поди, и поныне… Пишу тебе и нет-нет да и выйду послушать. Идет ружейная трескотня, кое-когда гуднут бомбы, а жадный прожектор льет свой свет, играя своим снопом лучей. Только что раздавался треск пулемета.

У нас скоро будет весна, и расцветет она на душе и твоего супруга… Лишь бы женка моя лечилась, следила бы за своим режимом, а там все будет по-хорошему… Видишь ли на дежурстве учителей Генюши? Ты поговори с ними, особенно со строгими. Устал сегодня и кончаю. Игнатий приготовил воду для ног. Давай, золотая детка, твою головку, а также малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

[Приписка карандашом]

С «Психологией» идет тихо… Математику начал, но мало времени… Пусть мальчишки черкнут мне 2–3 слова. Сожитель получает от своих то броненосцы, то две строчки… Много смеемся. «Бумагу только переводят», – говорит он, а рад страшно, что они ее переводят. Писал без очков. Андрей.

11 марта 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Все более и более начинаю пропускать дни, не пишу тебе. Второе твое письмо – от 29.II – также просмотрено петроградской цензурой… вероятно, она не хочет, чтобы кислый и дряблый дух этого городка доходил до рядов армии и желает поэтому проверить несколько писем… До сих пор Передирия нет, но от своего преемщика я получил телеграмму, что он на месте, но что его пока – а почему, не знает – с места не пускают. У них, может быть, и есть свои причины, а я сижу без лошадей и без костюмов… езжу на казачьих, а хожу в своей одной и той же рубашке. Я думаю, что ты уже видела Андрея Александровича и получила от него полную картину моего житья-бытья.

В Москву поехал писарь, он будет у Каи и тоже ей порасскажет. Штабная служба тем-то и досадна, что в ней дело держит вас в руках, а не вы – дело. Полком командуешь, в то же время командуешь и ходом своих работ, а в штабе – этот ход стоит вне и посылает тебе одну пачку за другой.

Со вчера у нас дивные весенние дни, снег сошел, и светит солнце. Вчера я поездил на автомобиле, а затем верхом, видел картины разных артиллерийских разрывов и вообще пережил ряд живых восприятий… хотел тебе написать, и шли в голову какие-то глупости, но вечером захлестнулась волна забот и лег усталый… не до писем.

Осип стал веселее, ждет не дождется своего Героя и все ходит по горам с биноклем, любуясь на природу и разрывы.

Несколько тебе анекдотов о Линевиче (главн[окомандую]щем в Яп[онскую] войну): 1) Посещает тифозный барак и выслушивает доклад врача, что больные идут на поправку. «Все же их судьба скверная», – замечает Лин[евич]. «Почему, Ваше В[ысокопревосходительст]во? Поправятся и будут молодцами». «Все равно идиотами останутся», – твердит Л[иневич]. «Зачем же идиотами, ваше В-во, совсем болезнь пройдет без следа». «Прошу меня, доктор, не учить, я знаю, что говорю… сам два раза был болен…» 2) Выходит из вагона и говорит: «Какой здесь скверный воздух…» – «Никак нет, Ваше В-во, – отвечает кто-то, – воздух хороший…» – «Не может быть хорошего воздуха, где высокое начальство…» И т. д. в таком же роде.

Как идут твои соображения насчет поездки в Филоново? Думай об этом заблаговременно. Хорошо, если в апреле ты могла бы выехать. Конечно, если Генюше останется каких-либо две недели, то можно и подождать. Ему я так и не собрался пока написать.

Все генералы, оказывается, щеголяют в штанах с лампасами, кроме твоего скромного мужа, и носят металл[ические] погоны… Такие и у меня есть, но пока еще я их не надевал. Сажусь за работу. Прости, голубка, что спешу и не настраиваюсь на более приличный тон. Дай твою морденку и глазки, а также наших малых, я вас всех расцелую, обниму и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

14 марта 1916 г.

Моя драгоценная женушка!

Не писал тебе целую вечность… или мне это показалось. От тебя тоже нет писем 3–4 дня. Вчера получил открытку от 7.III, в которой ты говоришь, что все нет от меня писем… строк не много, но тон печальный. Где другие твои письма, неужели их цензура задержала или даже кассировала! У меня эти три дня очень много работы, с завтра – будет легче. Имели интересное дело, и сегодня 4–5 часов мне пришлось опрашивать целую ораву пленных. Понабрали их мы пропасть, 2 пулемета, бомбомет, прожектор… У меня теперь два помощника (офицеры Генер[ального] штаба), и мы опросом занимались все трое. […]

У нас благодатные дни, пришла весна, и траву прет изо всех углов. В свободные минутки я спешу погулять, а когда позавчера поехал к «Каменским»[20] на позицию, то не торопился и наслаждался вволю. На обратном пути надо мною протянули четыре стаи лебедей, плавно качаясь углом и подавая друг другу слова поддержки и пояснения. Со мною был Осип, одетый в свой пунцовый бешмет. Он дал мне бинокль и держал мою лошадь, а я смотрел на журавлей[21] и любовался их ходом. И думал я, что летят они на север, где живет моя женушка, что с каждым днем они будут к ней ближе… думал я и мысленно с журавлями слал привет своему милому гнезду. У каменцев я встретил теплый привет, обошел все окопы и в одной халупе напился чаю. Остались Тушин, Фофанов (полковники), Канецкий и Базанов (под[полко]вники), Нельговский (имеет все награды плюс Георгия), Хмелевский (капитаны), Шелепин, Шиманский, Хохлов и Новицкий. Мы много вспомянули и поболтали. «Выдающихся» нет: они или ранены (в лучшем случае), или в тылу, или в плену. Остались и делают великое дело те, которые в мирное время были только терпимы, были «дурачками», удовлетворительные. Картина разительная, и к тем, которые меня окружили, я проникся самым теплым порывом благодарности. Я смотрел на них, вспомнил многих, подобных им, и в душе моей звенела ода в честь глупеньких и пьяненьких… я вспомнил Мармеладова, и мне многое стало казаться иным в этой сцене, чем казалось раньше. Сейчас узнал эпизод: офицер идет с ротой в атаку и залегает перед проволокой противника; часть отошла назад, а офицер с горстью людей оказался в таком месте, что ему никак нельзя было уползти назад. Люди обречены почти на верную смерть. Тогда денщик офицера ползет из своих окопов по направлению к барину (под градом пуль, конечно) и все кричит его имя; тот, наконец, слышит и пользуясь уже испробованной денщиком дорогой отползает благополучно назад, а за ним и остальные люди. Н[ачальник] д[ивизии] [М. В. Ханжин] читает мне этот случай, и мы с ним оба приходим в восторг от картины и этого подвига, и этой чистой преданности… Н[ачальник] д[ивизии] приказывает: представить его к Георгию. Ты скажи эту тему какому-нибудь художнику: вдали под проволокой группа людей, над ними разрывы, и к ним ползущий одинокий человек.

Пора, детка, ложиться мне спать. Жду твоих более веселых писем и вообще писем, моя родная рыбка. Теперь весна, ты поправляешься, и все идет так, что быть грустной тебе и некогда, и не следует. На севере у нас крупная удача, мы нет-нет, да и тоже подбавляем перцу… какая же тут грусть или тоскливое сердце. Давай мордочку и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Прикажи сынам писать, хотя бы по одной строчке. А.

15 марта 1916 г. [Открытка]

До сих пор нет ни Гали, ни Ужка. Что они были задержаны, с одной стороны и хорошо, так как теперь просохло и мальчишке Галиному будет легче бежать. Вчера возвратился из Москвы писарь, был у Каи, отвез мою открытку и теперь привез три коробки со сластями. «А письмо?» – «Велели кланяться и сказать, что живы и здоровы». Не свинья, как ты полагаешь? Так занята, что черкнуть некогда. Буду писать с другим писарем, намылю им голову. Погода у нас сейчас божественная, сейчас иду с Осипом наблюдать за горизонтом. Писем от тебя нет. Давай глазки и малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

16 марта 1916 г.

Дорогая моя женушка!

У нас сейчас волшебный день, тепло, солнце светит, и спешит расти трава. После обеда я ходил с Осипом гулять версты за две, причем свою прогулку я стараюсь соединить с работой, беря постоянно с собою бинокль. Мы с Осипом говорим и вспоминаем без конца. Сейчас мы очень огорчены, не получая до сих пор Гали с Ужком, оба мы по ним соскучились… он, вероятно, по Герою больше. Раньше мы мирились с опозданием, так как была большая грязь и наш молодой кавалер мог бы притомиться, но теперь, когда дороги почти подсохли, нам нечем успокоить свое нетерпение.

Меня мой сожитель [Ханжин] снимает очень часто, но выхожу я у него не совсем ладно… в последний раз все хорошо: и поза, и выражение лица, и даже некое благородство в осанке, но… белое пятнышко на носу; и всему конец. Сейчас это подсыхает и если будет готово, то вложу… нет, после. Ты, женушка, пишешь, что пока не получишь от меня письмо, будешь писать только открытки. Я и так, вот уже неделя, ничего кроме открыток (две числом) от тебя и не получаю. Причем же я? Наказывай почту, цензуру… кого там еще хочешь, но не твоего супруга. Это называется бить не по коню, а по оглобле. Не по правильному ты пути пошла, женушка!!!.. вот что. Очень рад, что Генюша получил по Зак[ону] Б[ожьему] 5, а по арифметике – 4. Думаю, что дело поправится и мальчик перейдет без всяких переэкзаменовок. Это было бы для него очень хорошо: за 3–4 месяца он нагулял бы на свободе много здоровья и даже жиру.

Твоя догадка очень вероятна, и мой Георгий может дойти до Петрограда; к выгоде или невыгоде – покажет будущее. Посылаю тебе три карточки: я, сидящий в столовой, бригадный (мой товарищ, тоже принимающий штаб див[изии]) с сестрой милосердия и мои сослуживцы (слева направо): прикомандированный к штабу подп[олковник] Шляхов, пор[учик] Савченко (по стр., адъютант), Бутков [Будков] (артиллерист, обер-офицер для поручений) и Бранкевич (офицер для связи). Они сняты перед входом в нашу столовую. Наконец, еще окутанный снегом наш домик, где мы помещаемся. Теперь он имеет иной вид, обнажившись от зимнего покрова… пока прерываю, иду заниматься.

Хорошо, что я не кончил два часа тому назад своего письма: сейчас я получил три твоих от 5, 6 и 9 чисел; последнее большое и философское. Ты поднимаешь старые темы, которые мы не решим все равно. Волноваться из-за них во всяком случае не стоит. Я согласен, что теоретически интересен тот вывод, что источник случайностей с твоей стороны – малокровие и связанная с ним нервозность, но практически это не так важно… Так есть какая-то линия, около которой мы с тобой крутимся. Может быть, во всем виновата моя гордость: я хочу, чтобы выбранная мною женщина была совершенство – и в духовном, и в физическом смысле, и когда случается что-либо, посягающее на такой вывод, я чувствую себя задетым… вот и все. Ну, да теперь все это пустяки, так как на последней странице твоего письма стоят слова «безгранично тебя любящая», и вся наша философия, все наши споры летят вдребезги, как царства мрака и теней от золотого луча Солнца.

Я пишу, а кругом меня сплошная фотография: промывают, фиксируют, рассматривают, советуются, спорят… чую, что меня будут снимать неугомонно. Мой сожитель сейчас рассматривает снимки моего помощника, и между ними идут какие-то дебаты: один повторяет «недодержано», другой – «передержано»… кто прав – не знаю, вижу лишь, что рисунок неясный и плохой…

С племянницами у тебя, вижу, выходит плохо, – они совсем раскисли и ведут себя скверно. Гони их вместе с собою из Петрограда на юг, на волю степную, и там все пройдет.

Мы тоже как-то сегодня разговорились о Туркестане и заставили других открывать от изумления рты… Ночи, цветущий урюк, древности, кишлаки, журчащий арык… все это – сказочное и покрытое дымкой чудес, красоты и тайны – заволновало наших слушателей так же, как твои рассказы – Лелю. Дай, моя золотая и драгоценная, твою мордочку, губки и глазки, а также троих наших, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

18 марта 1916 года. 8 лет

18 марта 1916 г. – 18 марта 1908 г.

Дорогой мой Кирилочка!

Сегодня день твоего Ангела и день твоего рождения; поздравляю тебя, мой милый беленький мальчик. Посылаю тебе шесть фотографических снимков, которые на задней стороне занумерованы, и там же объяснено, что они представляют. Тебе будет ясна наша боевая жизнь. На № 5 и 6 показаны окопы, по которым ходил и я несколько раз, особенно № 5.

Мама пишет, что ты получаешь пятерки, да еще иногда с плюсом; спасибо, мой славный, ты у меня умный. Только ты, кажется, иногда обижаешь Киску? Откуда я это знаю, ты спросишь? Да мне как-то ворона летела и прокаркала. Вижу, она что-то кружится над домом и говорит: «Кирилка обижает Киску». Видит, что я понял, и улетела.

У нас весна, солнышко светит, птицы поют, и травка кругом зеленеет. Недавно взяли много пленных, пулеметы, бомбометы. Артиллерия противника стреляет, да мало.

Целуй маму, Генюшу и Кису. Крепко тебя обнимаю, целую и благословляю.

Твой папа.

18 марта 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня, наконец, прибыл Передирий с тремя лошадьми; Ужок – роскошь, я сегодня через две минуты выбегаю его смотреть. Он поднялся, стал тоньше и похож уже на лошадь. Сейчас, уже в сумерки, мы еще раз выходили с Самохиным и осматривали его. Я боялся, что он выйдет тяжеловат, но теперь я спокоен: его ножки тонки и сухи. С моими аттестатами стоит дело совсем плохо: ни на меня, ни на Осипа, ни на Передирия, ни на Осипову лошадь. Об Осипе с лошадью вел сегодня переговоры с Самохиным, и, может быть, уладим. Относительно меня перерой все, что можно… у нас нигде нет. Должны быть два аттестата: один с упоминанием высылки тебе, другой на другие виды довольствия… я подробностей не помню. Я написал в полк о высылке мне хотя бы копий моих аттестатов, но ответа все нет… там всего боятся и над каждым пустяком думают по две вечности. В результате выходит то, что все мы, с лошадьми, будем кормиться в долг, пока все не уладится. Я пишу тебе, а наши все поехали на панихиду… вчера были убиты два артиллериста. Были они в том полку, в котором я был в последнее время, и пришли туда той же дорогой, как и я… той же уходили, но на обратном пути случайно на них попал низкий разрыв шрапнели… Прекрасные офицеры оба: смелые, живые, радостные. Особенно много говорят об одном, который до меня служил в штабе: человек всегда оживленный и остроумный. При мне он один раз обедал с нами и всех смешил. Я тогда не успел к нему присмотреться. Когда я ехал как-то в полк, то миновал его батарею и он громко меня приветствовал. Теперь его нет. «Теперь он постиг тайны, – говорит мой сожитель, возвратившись с панихиды, – он нашел синюю птицу». Он добавляет, что лежат они парочкой, спокойные, как будто заснули. Признак, что они, между прочим, поражены и в сердце. Только одну странность оставил покойный; он просил, чтобы его похоронили там, где его убьют… и больше нигде. Завтра мы исполним его последнюю волю. «Странную» потому, что у него есть жена и мальчик… небольшой. Почему он захотел лечь в землю одиноким и далеким от своих, он не пояснил и тайну унес с собою. По мнению сожителя, он как будто искал смерти.

Погода у нас несколько испортилась, хотя весна вошла в свои права. Сейчас мне принесли два твоих письма – одно от 12 марта, в котором ты волнуешься, не получая от меня писем. Я со своей стороны удивляюсь, что тебя еще не посетил Андр[ей] Александ[рович] Костров, который выехал 6-го и должен тебя посетить на другой же день по прибытии. Где он делся, и почему его до сих пор нет. Твое письмо вновь невеселое, главное потому, что нет от меня писем. Я пишу вновь через день, а три дня перед этим подряд три дня (в середине открытку); написал и Гене, написал поздравительное и Кире (поцелуй его по поводу сегодняшнего дня покрепче). Где мои письма и почему ты их не получаешь, не понимаю… пока, женушка, немного подзаймусь!

Сбросил ворох бумаг. Ты, моя милая детка, все возвращаешься к прошлому и строишь разные относительно меня догадки. Но я никак одного не пойму, как ты можешь думать, что я молчу умышленно или потому что недоволен тобою, или грущу? Разве это на меня похоже? Прежде всего вы должны быть спокойны и беззаботны, и я все делаю, что могу для этого, а так как письма – это почти единственное, что я могу дать, я это и делаю при первой возможности. Повторяю, я через день пишу, обязательно, понукаю Осипа, а теперь прикажу и Передирию, если он умеет. Да если бы у меня двадцать тоск и скорбей было на сердце, это не может лишить тебя ни одной строчки. А мстить молчанием, этого, конечно, ты с моей стороны ждать не вправе. Мы живем под другим здесь небесным покровом, в своеобразной психике.

Я иду по тропе и возвращаюсь по ней назад, а дня через 3–4 по ней идут другие, и их нет, а я жив. Что же мне еще надо? Какие у меня могут еще быть претензии или пожелания, если Господь ко мне милостив. Я оборачиваюсь назад и не все в себе понимаю в день 13–14 февраля. Вероятно, я успел за две недели заболеть тыловой хворобой… Ну, будет об этом. Я очень рад, что Генюша стал хорошо учиться, главным образом потому, что это даст ему возможность отдохнуть летом, а это ему так нужно.

Пока еще не разобрались в белье, которое привез Передирий, но, кажется, простыней нет или только одна. Давай твои глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

20 марта 1916 г. Дейст[вующая] армия. [Открытка]

Дорогой мой Кирилочка!

Только теперь получил твое письмо, которое ты мне написал давно. Спасибо за память. Я сегодня был в окопах и оттуда видел, как наш и австрийский аэропланы гонялись друг за другом… высоко-высоко. Австрийский бросился убегать, а наш полетел над позицией противника, чтобы посмотреть, что он делает. Целуй маму, Геню и Кису. Пиши, когда найдется свободное время, или прикажи писать Киске.

Целую и благословляю моего беленького мальчика. Твой папа.

20 марта 1916 г.

Дорогая моя и ненаглядная женушка!

Только что возвратился из окопов, был с семи часов утра до часу дня. Туда, до одной ложбины, подъехал на автомобиле, а дальше шел пешком. Посещение прошло благополучно, но не без «случаев». Одна бомба упала от нас шагах в 4–5, все задрожало кругом, в ушах страшно зазвенело. В другой – на площади, уже близкой к штабу полка, – противник подстерег нашу группу (я, два офицера, Осип и один солдат) и пустил два снаряда: один упал в 50–60 шагах впереди, тогда мы свернули влево, враг и в этом направлении бросил уже шагах в 15–20 (опять впереди, т. е. менее опасно), тогда мы утекнули еще левее и спрятались в окопы… Дальше все шло спокойно.

На обратном пути нас ждал опять автомобиль, но теперь предстояло ехать при хорошем освещении и надо было проехать с полверсты по шоссе, где мы были видны противнику. Можешь себе представить, как мои шоферы лупили здесь, аж пятки у автомобиля сверкали… Мы могли погибнуть от взрыва бензина, от поломки автомобиля, от наскока на что-либо, но австрийский артилл[ерийский] снаряд, конечно, попасть в нас не мог. В окопах было интересное место, где их и наши сходятся на 70–80 шагов, а посередине находится глубокая воронка… к одному ее краю подходит ровик с нашей стороны, а с другой – австрийский… На нашей и их стороне лежат (уже не стоят или сидят) часовые, разделенные воронкой, т. е. пространством в 15–20 шагов.

Так как я считал своей обязанностью проверить, правильно ли наш часовой выполняет свои обязанности, то, оставив сзади командира полка и батальона и провожавших меня офицеров, и Осипа, с ротным командиром этого участка сначала пошел по ровику, а последние шаги чуть не пополз… Часовой был озадачен, но затем уступил мне кусок места… Он мне молча (говорить нельзя, так как сейчас же оттуда могли бросить бомбу и от твоего благоверного остались [бы] одни шмотки) показал вперед… там, по ту сторону воронки, между камнями чернела голова австрийца. Он смотрел на нас во все глаза (я не видел, но мог догадываться), вероятно, озадаченный, но больше ничего не мог сделать. Скажи он, чтобы бросили бомбу, мы могли бы услышать и предупредить, швырнув таковую сами, а если бы он вздумал протаскивать винтовку, чтобы затем стрелять, мы так же успели бы раньше него бросить бомбу… Я это понял, и мне было забавно учитывать недоуменное состояние визави… Часовой, вероятно, не обладал развитостью твоего супруга, так как, по-видимому, очень тяготился моим присутствием… ему положение казалось много страшнее, чем оно было на самом деле. Я думаю, он был доволен, когда, наконец, я перестал осчастливливать его своим присутствием.

Сейчас выходил лечить Галю (у нее все что-то с ногой), а затем смотреть, как гоняли на корде Ужка. По измерениям сегодня: у Гали 2 аршина 7 вершков, а у Ужка 2 аршина 1 вершок. Можешь себе представить этого 11-месячного дылду! Еще полвершка – и по росту он удовлетворяет требованиям роста для казач[ьей] лошади. На корде он ведет себя забавно; он еще не понимает, что от него хотят, почему-то сделает козла, то поскачет, то повернет внутрь… во всяком случае, рысь он больше любит, чем галоп…

Вчера от тебя письма не было, и значит Андрей Алекс[андрович] не пришел к тебе и 13-го. Чем-то он мне это объяснит? Вчера мы схоронили двух наших товарищей (артиллеристов, о которых я тебе позавчера писал). Батюшка сказал слово, немного стариковски простое, но полное веры… в слове были места и несколько странные, но прощанье он устроил трогательно и хорошо. Одного мы возле церкви и похоронили (того, который не хотел, чтобы его куда-либо увозили), а другой пока оставлен в церкви: обещал приехать отец и взять его с собою. Во время опускания гроба меня поразил див[изионный] врач, который сильно расплакался и никак не мог успокоиться. На мой вопрос о причине он мне ответил: «Мне его несказанно жаль, это был дивный, честный и товарищеский человек… жаль всю его жизнь, короткую и грустно оборванную». Я с ним потом ехал назад, и он мне высказал свои предположения относительно или семейного горя, или семейной драмы покойника.

Увы, как бывшему командиру полка, слова доктора не были для меня новостью, но тем ярче и грустнее вырисовывалась молодая судьба похороненного, что я мог ее сравнить с другими, которые были более мутны и гораздо более заслужены. Мы с доктором скоро замолчали, и я грустно смотрел на потухающую на западе зарю и сравнивал ее с потухшей уже зарей двух молодых человеческих жизней. Ярко светились и долго держались на одной точке осветительные ракеты противника, один-два раздались запоздалых взрыва, тьма постепенно откуда-то сбоку налегала слоями на землю и крыла своим темным балахоном дома, откосы гор, отдельные людские группы. «Были люди, и нет людей», – была последняя в моей голове мысль, когда я вошел к себе и заметил, что со мною нет моей палки. Вспоминания, беготня… завтра мне предстояло идти в окопы, а со мною нет моей волшебной палки! Послал Осипа в одну халупу (где я был у больного уполномоченного, вывихнувшего себе ногу), где она и обрелась. Восторгу моему не было пределов, и в окопы я поехал с поднятым носом. Видишь, золото мое, сколько у меня переживаний: от задирающего хвост Ужка и кончая похоронами… жизнь пестрая, богатая гаммой – от трогательно-великого до насмешливо-обыденного мотива. Сегодня же пишу Кирилке, так как мне переслали одно из его старых писем. Мой сожитель пишет всем своим и поодиночке, исключая лишь «господина без определенных занятий» (младший 4–5 лет), так буду и я. Давай глазки и губки, а также детвору, я вас всех обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.

Женюрка!

Я через неделю получу больше 1000 рублей, которые тебе все вышлю или сразу, или двумя очередями. Среди двух чинов, может быть, пошлю Осипа, может быть, нет, это мне еще неясно. Аксельбанты мне пришли; одни белые, если найдешь, другие защитного цвета. Андр[ей] Алекс[андрович] говорил, но как-то скудно: или он плохой наблюдатель, или память плохая, или больше занят своими делами. Знаю, что он завозил тебя к своей матушке; говоря об этом, он все старался оттенить, что погода была хорошая и он не рисковал тебя простудить. «Тогда, – замечал я, – вы могли ее раструсить… шины-то у вас резиновые?» Он смутился и при общем смехе объяснил, что резиновые и за это он не боялся.

Рыбки, которых ты прислала, протухли, но зато куличи и мазурки выше всякой похвалы, и мы их с сожителем очень одобряем. Он собирается в отпуск, но решится ли, еще не знаем.

У нас теперь самая первая сторона дела: приискание Гале жениха, мы в хлоп[от]ах все. Женихи из-за войны такая теперь редкость, на вес золота. Сначала думали об очень хорошем, а теперь найти хоть бы плохонького. В деревнях коровий вопрос теперь стоит – и комично, и драматично, как многое в жизни. Мне передавали один очень забавный анекдот, да неудобно рассказывать… Боюсь, письмо вскроет цензорша, и мне неудобно приводить ее в смущение.

Целую миллион раз свою женушку.

Любящий и ужасно преданный муж Андрей.

Я тебе кажется, писал, что у меня оказалось всего-навсего три простыни (с Передирием пришла одна), так что одну простыню или три мне нужно для 2–3 смен. Нужна почтовая бумага линованная… я все побираюсь пока. Полотенец у меня всего два… пока ничего, но лучше бы еще одно, если можно; с тремя-то уже я обойдусь.

Целую. Твой Андрей.

21 марта 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Вчера вечером получил твою открытку с известием, что у тебя был Андрей Александрович… поздновато немного и не так, как я говорил и как он мне обещал, но раз ты чувствуешь себя хорошо, то Бог ему простит. Я уже начинаю его ждать с посылками. К Страстной пошлю тебе писаря, вернее прикажу ему заехать и в Петроград, когда он будет командирован в Москву по делам.

Сегодня на моих глазах проезжали Галю и Героя, а Ужок бегал за ними на свободе… забавно было смотреть. Совсем как ребенок: сначала все дурачился и выбегивал гораздо больше пространства, чем мог, выкидывал задними ногами, давал неприличные звуки, а потом скоро остыл, отставал и кричал благим матом… были уставши.

Пришлось выйти и подкрепить его силы двумя кусочками сахару. Осипа вклеиваю пока к Самохину и, кажется, несколько регулирую этот сложный вопрос. Рассказ Передирия очень печален, и картина жизни, столь ровная и светлая при мне, стала тягостной. Конечно, Передирий сгущает краски, но и за этим сгущением много остается темных цветов. Митя сильно повздорил с шефом и уехал в отпуск.

Я начал с сожителем говеть, и будем продолжать это до послезавтра. Случайно попали на самого простого и скромного из полковых батюшек; красноречие его из захудалых. Сегодня он говорил слово; оно было искренне и просто, но уже слишком просто… Вышедши с сожителем из церкви, мы начали припоминать «слово» и впали тотчас же в такой смешно-греховный тон, что потеряли больше, чем приобрели только что законченной молитвой.

Мне интересно, зная офицеров Каменецкого[22] полка, теперь анализировать, что из каждого из них вышло. Постепенно я узнаю то про того, то про другого. Помнишь Карпика, изящного и недурного молодого человека. Из него вышло то, что и нужно было ждать по его «специальности». Бои ему сразу же пришлись не по вкусу, он довольно быстро нашел, что у него выпадает какая-то кишка, и… очутился в более спокойных местах и, вероятно, не один. В этом же духе поступил поляк З., друг и приятель Соколовского, но менее быстро: он убедился в том, что его представление прошло через 1–2 инстанции, и тогда отыскал в себе хворь… какую, не помню: мало ли кишок, которые выпадают, или селезенок, которые блуждают… Мой товарищ по картам, Гл[уша нов ск]ий, тоже повел себя подозрительно, хотя точно сказать еще не могу, а грешить не хочу. Про его родственника Бег-ва рассказывают целые легенды: он заделался сумасшедшим или, действительно, стал таким от пережитых волнений. Он и теперь переходит от испытания в одном учреждении к испытанию в другом.

Словом, война, как нож опытного хирурга, вскрывает все внутренности и выкладывает их наружу: вот вы какие, говорит она, вот каково существо вашей души и совести, а какие вы были раньше, я не знаю, да это меня и не интересует. А кто же уцелел и остался на кровавом посту? Скромные, в мирное время «удовлетворительные», часто только терпимые… Если бы в старое время сказать Соколовскому, что у него в полку останутся только Тушин, Фофанов, Шелепин, Хмелевский и т. п., а Суворов, Ватман и т. д. будут изъяты, он взялся бы с отчаянием за голову и просил бы пощады… а на войне все это свершилось само собою, и от этого не стало хуже, а лучше: остались люди прочные, привыкшие к огню и испытанные. Грустно подумать, что минет война, из углов вылезут тараканы, и бедные боевые пчелы будут задушены массой, отодвинуты на задний план и их труды, их военные работы будут обесценены и заменены глубоко мирными расценками.

Из твоей краткой открытки я вижу, что ты зачувствовала себя неплохо и в первый раз заснула хорошо… 13 марта, т. е. ровно месяц спустя после 13 ФЕВРАЛЯ… месяц целый плохого сна, это Бог знает к каким можно придти выводам. Я написал сыновьям письма (Кирилке – два) и теперь жду от них ответы, которые должны быть написаны правильно и красиво. Я и сам за собою слежу в минуты писанья им более внимательно… Математика тихонько, но подвигается, и если я улучаю свободную минутку, то занимаюсь ею с большим наслаждением. Так как «Психология» теперь остается у меня, то ее я перестал читать, прочитав две трети. Более легкое чтение мне теперь совсем не удается. Пришел с вечерни. У нас тепло, но холодновато.

Давай, моя детка, твои более веселые теперь глазки и губки, а также наших малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

23 марта 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Получили с Осипом четыре письма: он – одно от Тани и я – три от тебя, Нади и очень занятого молодого человека (Кирилл Андреевич). Последнее письмо получить было очень лестно ввиду излишества забот и трудов, лежащих на плечах этого джентльмена. По-видимому, таким же вниманием к юному джентльмену прониклась и цензура, так как она отметила Кирилкину литературу своим штемпелем. Мы по поводу этого много смеялись, думая, что цензор, вероятно, из слепых, так как зрячий за 10 шагов мог бы различить лапку и каракули восьмилетнего «анархиста» или «доносчика». Не стала ли «Мадмумазель» приходить к моим сыновьям каждый день, иначе не могу понять, почему она выставляется главной препоной на пути Кирилкиного писательства? И почему это, едва усталый мальчик вернется из школы, она тут как тут? Предлагаю Вашему Превосходительству в этом разобраться и мне донести; если же Ваше Пр[евосходительст]во усмотрите некоторую политическую пакость со стороны Его Пр[евосходительст]ва, то рекомендую В[аше]му Пр[евосходительст]ву некоторые мероприятия по мягкому (хотя и очень упругому) месту Его Пр[евосходительст]ва.

Мой партнер по винту – Глушановский, муж сестры его жены – Беличев, о судьбе которых я тебе и рассказывал. Суворова ты едва ли помнишь: небольшого роста, худой, очень живой и подвижный; еще хлопотал о восстановлении его родства.

Сегодня я исповедывался и причащался, пережил очень хорошие минуты, как всегда это со мною бывает. Устроил сегодня же трио «Да исправится»: первая партия – один доктор, прекрасный тенор, вторая – один прапорщик (так себе) и басовая – я. Вышло очень недурно и доставило очевидное удовольствие, особенно солдатишкам. Сожитель тоже говел и был доволен. Я как-то послал тебе от него поклон, в первом же или втором письме, но от тебя ответа не было… Вероятно, ты не получила.

Батюшка рассказывал, сколько курьезов бывает с ребятами. Чаще всего такой: подходит к чаше. «Как звать?» – «Петр». – «Открой рот». – «Тринадцатой, батюшка». Секрет в том, что слова «открой рот» он впопыхах принимает за «от которой роты», вечно задаваемый ему вопрос, и отвечает на него быстро. Пришлось батюшке говорить: «открывай рот», и это оказалось лучше.

Я у тебя, золотая моя женушка, забыл попросить прощение, но это неспроста: как я ни грешен пред тобою всякими согрешениями, ты меня все равно простишь… поэтому-то и забывается. Батюшке на все вопросы отвечал «грешен», а когда спросил, не грешу ли пред женою, отвечал «нет»… Батюшка только и мог ответить: «Конечно, конечно». Это очень оригинальный батюшка: его считают простячком, чуть ли не дурачком, но он мне нравится. Я в нем прежде всего чувствую крепкую веру, а это для меня первое – остальное все приложится. До поступления в полк (15 лет назад) он жил около Ясной поляны и часто видел Льва Николаевича и говорил с ним. Ему видна была вся подноготная этого «религиозного и философского» гнезда, и он далеко от него не в восторге. Злоба и гордыня, дьявольское самомнение Толстого были пред ним налицо; про Черткова он прямо говорит, что он производил впечатление разбойника или бродяги.

Прочитал Танино письмо – эгоистка она большая. Про грусть Осипа она узнала от тебя и говорит просто, что «грустить тебе нечего». «Пиши, – следует далее, – чаще, ты знаешь, какую меня оставил… я и теперь не выправилась». Выходит ее горе – горе, а его горе – что-то вроде навоза конского. Неужто ей неясно, что при всей ее болезни она от смерти все же на много верст, а Осип часто на волосок. Ходили мы с ним 3–4 дня тому назад по окопам, и нас крыл противник, как я тебе рассказывал. Надо же об этом подумать, а не думать только о самой себе…

В Надином письме мне понравилось, что она упоминает о своих отметках… выходит, она серьезнее, чем порой кажется. Конечно, разумею не увлечение ее 4 или 5, а то, что она учится настойчиво и следит за доказательством (отметками) своего преуспевания, и не стыдится похвастать этим пред дядюшкой… это и свежо, и правильно. Поцелуй ее покрепче…. соберусь и напишу ей.

До приезда Андр[ея] Александ[ровича] 5 дней, и я их начинаю считать лихорадочно. К началу Страстной к тебе приедет ниж[ний] чин, с которым ты и присылай нам, что у тебя съестного найдется. Если есть у меня летний мундир (защитный), то пришли, а то я слишком уже по сравнению с другими упрощенный. У моего, напр[имер], товарища (бригадного) около 6–7 пальто… среднее, легкое, теплое, покороче, подлиннее, еще какое-то да 2–3 солдатских, а у меня одна (правда, красивая) солдатская шинель…

Давай глазки и губки, а также малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Сильно, моя цыпка, рассчитываю на наблюдательность и исполнительность Андрея Александровича; посмотрю, что он мне расскажет про твой вид, настроение и лечение… Посмотрим, а потом буду с тобой разговаривать. Давай глазки, я их сотни раз расцелую. Твой Андрей.

26 марта 1916 г.

Дорогая женушка!

Пропустил два дня… ждал Базанова, который едет завтра в Петроград и обещал занести это письмо… это удобнее. Ваша цензура стала теперь работать живее, но и забавнее: все открытки, напр[имер], штемпилуются «Вскрыто В[оенной] цензурой», а из закрытых не так-то много, хотя больше, чем прежде. Как я тебе писал, внимания удостоилась и открытка Кирилки. Вчера был у окопов и помолился у места, где погибли два наших артиллериста; на этом месте поставлен небольшой деревянный крестик, а на нем дощечка с надписью о гибели двух «воинов» Урвана и Александра. Я шел вперед и назад по той же дороге, мне еще вслед крикнул к[оманди]р полка: «Не ходите, Ваше Пр[евосходи тель ст]во, этой дорогой». Я ответил: «В одно место два раза не попадает» (у нас есть такая примета), прошли всю площадь, сели на лошадей и поехали… через 40 минут он начал глушить артиллерией по этой площади, когда мы уже были в двух верстах. Вчера же после 5 часов противник открыл огонь 12-дюймовками по деревне, где мы находимся, а аэроплан стрелял по ней из пулеметов… Словом, денек, когда птица гнезда не вьет, выдался у нас хоть куда. А мы еще думали устроить парадный чай, поназвали гостей, велели прийти двум оркестрам. Получилась комедия: гости (в числе их две сестры) поспешили взять иное направление (выйти из директрисы артилл[ерийского] огня), т. е. бежали, оркестр тоже «разошелся»… и остались мы одинокими, какими были раньше. Хотя противник выпустил всего 6 снарядов, но одним попал в халупу, которая мгновенно была охвачена пламенем; погибло убитыми 11–12 человек, ранеными 15–16 (пока вполне не выяснено). Вообще, картина вышла внушительная. Один свист летящего чучела (они пролетали через наш дом и рвались в 500–300 шагах) вызывал содрогание у наших денщиков и обозных, как все же имеющих малую привычку. Один из докторов Кр[асного] креста уже вечером рассказывал о своих впечатлениях с такой живостью, как будто бы он их только что переживал.

Когда мы ехали в окопы, погода была чудная; я ехал на Гале (в первый раз чуть ли не после года), со мною был один офицер, и мы тихонько болтали. Он мне многое рассказывал из пережитого; упомянул, напр[имер], как он сутки пролежал под проволокой и как ему пришлось [зачеркнуто: убить] двоих из своих солдат, чтобы приостановить начавшийся развал и мысль о сдаче. Или еще: в его роту попал бывший половой трактира или буфетчик, разбитной малый, пьяница, непризнающий дисциплины и весь развинченный, разочарованный. Ротный командир (мой спутник) много говорил с ним, вразумлял, наставлял, сначала приучил к внешнему порядку, а потом и к дисциплине. В результате малый стал хорошим солдатом, исполнительным и храбрым. Случилось, что ему отняли ногу (такое было ранение), и вот, прощаясь с рот[ным] командиром, он и говорит ему: «Спасибо вам большое, Ваше В[ысокоблагород]ие, за умные ваши речи, я теперь много понял, и жить мне будет веселее». Подумать: человек пошел калекой, а говорит, что жизнь повернулась к нему веселой стороной; значит, человек нравственно родился вновь.

Командир полка говорил мне также много интересного, но многое забыл. Помню лишь его описание, как погиб один его прапорщик: он пробился с ротой до третьей проволоки и перед нею должен был залечь… шагах в 100–150 от противника; положение было такое, что нельзя поднять пальца. Но вот приходит приказание – осмотреть подступы к противнику. Приказ, который, по мысли покойника, должен быть исполнен во что бы то ни стало; он приподнимается из своего ровика (осенив себя крестом), приставляет к глазам бинокль и думает смотреть, но мгновение и две пули – одна в лоб, другая в грудь – кладут его наповал. […]

Послезавтра жду Андрея Александровича с ворохом новостей и начну его испытывать вовсю. От тебя, голубка, писем нет дня три; 23-го пришла открытка от 18.III и еще письмо от 27.I (вместе с письмом Лели), а 24-го, позавчера, пришли две твоих открытки – одна от 16.III и другая от 17.III… Думаю, что в таком распределении писем виновна в[оенная] цензура; против ее просмотра никто не может иметь что-либо – дело государственное, но задерживать надолго она не должна и права не имеет, а штемпелевать письма малышей уже из рук вон, как нехорошо. […]

Я собираюсь сделать преступление – решил сшить себе френч. Нашелся портной, который делает это артистически, и все удовольствие будет мне стоить 25 руб. (иначе дешевле, как за 60–70 руб., теперь сделать нельзя). Единственная моя рубашка стала какая-то выцветшая, что и немудрено, так как я ее таскаю с конца ноября 1914 года и почти не снимая… т. е. 1 год и 4 месяца. Вчера, когда у нас собралась куча гостей, все наши принарядились франтами, а я остался как оборванный чумичка… в обыкновенные дни я забываю об этом, а как соберутся люди, да принарядятся, я вижу, что что-то не то… Можно быть большим философом, но в одном и том же костюме ходить – и во все сезоны и при всяком случае: в окопы, дома, в церковь, на гулянье, в баню, в будни, в праздник – это негоже.

Давай пока, глазки и губки, я тебя расцелую, мою милую женку… и сяду за работу.

Твой Андрей.

Офицер, с которым хотел послать тебе письмо, не поедет, и я решаюсь поэтому кончать свои строки. Сейчас ходил и гонял на корде Ужка: ленится, выкидывает фокусы, но когда вытянется и идет хорошей рысью, то выходит хорошо. 2 апреля будем справлять его годовщину: обрежем хвост, гриву, напоим пьяным и не заставим работать. Галя в этом году жеребенка не принесет, что нас приводит в большое уныние (меня, Осипа и Передирия), да и саму Галю, кажется, т. к. она предрассудком француженок совершенно не заражена. Мой сожитель недавно возвратился из окопов и жалуется на свою спину; даю ему свое молочное лекарство, и вечером его будут растирать; он благодарит тебя за память… Жду послезавтра и все боюсь, что Анд[рей] Александрович где-либо застрянет или замешкается, так мне хочется скорее наполучить новостей от моей женки.

Мальчишек писать понукай, племянниц тоже, а сама давай глазки и нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

29 марта 1916 г. [Открытка]

Дорогая женушка!

Сегодня прибыл Андр[ей] Александрович, и мы еще находимся под впечатлением его рассказов и твоих посылок. Пишу тебе открытку, чтобы не пропустить дня. Завтра напишу большое письмо. Сегодня же получил твое письмо от 21.III, где ты касаешься старой темы и, по-видимому, довольна нашими переговорами… Это самое важное. Теперь я сильно экипирован, нет только почтовой линован[ной] бумаги, но и ту я нашел. Дня через два вышлю к тебе человека за теми предметами, которые ты приготовила для солдат. Галя пришла с Ужком и Передирием, Ужка каждый день гоняем. Сожитель очень тебе благодарен за память и подарки. От сыновей ни строчки: понукай. Давай глазки и троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

30 марта 1916 г.

Радость моя, женушка!

Только что пришел, наблюдал проездку лошадей, во время которой я нет-нет да подзову Ужка, потреплю его, а иногда и дам хлебца… сахару не даем: глаза гноятся. Он производит дивное впечатление: дылда, бегает на свободе, дурачится, а позовешь – сейчас же приостанавливается и, перейдя на шаг, идет к тебе, получает, если дают, а то и так постоит. Его теперь отучили кусаться, и самое большее, что он делает, это потрогает меня верхней губой, преуморительно собрав ее в комочек. Галя почти не хромает, хотя два утолщения так и остаются; будем лечить ее еще. Страшно досадно, так как вообще-то она в хорошей форме.

Посылаю тебе свою карточку, снятую у юрты продовольственного пункта… как я тебе говорил, я теперь объект для снятия 6–7 аппаратами, разных размеров и принадлежащих фотографам разной силы и опыта.

Сейчас выскакивал смотреть, как наши батареи стреляли по австрийскому аэроплану и, кажется, что-то ему причинили, так как он стал на наших глазах планировать, спускаясь на свою территорию.

Я тебе писал про обстрел соседней (она рядом) деревни 25 марта; вчера мне один из батюшек передавал свои впечатления. Но раньше о другом батюшке. Его назначили заведовать офицерской столовой, и батюшка (из северных губерний, говорит крепко на «о»)[23] занялся своим делом с полным усердием. Встречает его на улице знакомый и видит, что он чем-то очень убит. «Откуда, батюшка?» – «Да только что, сударь мой, похоронил офицера; храбрый и достойный был человек, очень жалко… так уж одно горе к другому». – «А что же еще-то случилось, батюшка?» Батюшка оживляется. «Да как же… вы знаете, меня г[оспо]да офицеры выбрали хозяином собрания, доверие лестное, и я стораюсь, и нужно же случиться горю! Поверите, всю ночь не спал…» – «Не тяните, батюшка, в чем дело?» «Да видите ли, купил я для г. офицеров 50 солфеток, по 70 коп. за штуку, и хорошо у нас стало! И знаете: одну-то солфетку один какой-то паршивец украл на онучи… Коли бы я был офицер, я бы ему нахлестал по морде, а я не могу: сану моему не приличествует…» И так у нас горя паруются: с одной стороны, погиб хороший офицер, с другой – украдена салфетка и применена не по своему назначению.

Так о другом батюшке. Он спал, когда первый 12-дюйм[овый] снаряд разорвался в 400 шагах от него… Он вскочил как безумный и решил, что начинается светопреставление… Выскочил из халупы и слышит, что в воздухе визжит второй снаряд… «Я почуял, что я запуганное глупое животное, – продолжал батька, – начал бегать то вправо, то влево, как бы целя избежать чего-то. Я обернулся и увидел, что лошади делали то же самое, но так как они были на коновязи, то вертелись вокруг точки, насколько позволяла веревка. Все люди, которых я успел заметить, делали то же самое. Мы все были одинаково запуганные бедные животные. А снаряд гудел, и этому вою конца не было. Наконец что-то громыхнуло, впереди меня, шагах в 100–120. Момент точно не помню, но помню, как взвилось вверх сажень на пять дерево… Я еще подумал: да неужто я правильно вижу? (Это была правда: у образованной воронки мы снимались, а выброшенное дерево оказалось торчащим из-за угла хлева…)

Но это был момент, за которым я и все, вероятно, почувствовали облегчение. Еще помню, как в момент падения снаряда лошади поднялись на дыбы; в этом отношении они поступили иначе, чем я: я присел. Потом ко мне пришел причетник и посоветовал идти в гору к церкви. Я пошел, и вдруг доро́гой вспоминаю, что в халупе я забыл антиминс и Дары. Иду назад, вхожу, все нахожу и выхожу, а денщик мне говорит: «Давайте, Ваше Преподобие, все возьмем». Я не мог не улыбнуться. Раз я взял то, из-за чего с волнением вернулся, то мое личное имущество казалось мне лишь жалкой ветошью. Брось, говорю, думать об этом. И мы пошли в гору, к церкви. Опять засвистело, но мне было уже не так страшно, и я стал осматриваться кругом. Снаряд упал в речку и не разорвался. Четвертый попал по ту сторону, от нас далеко (в нашей деревне), и, наконец, пятый – самый ужасный.

Я всю картину видел: как попал он в халупу, как люди безумно забегали в разные стороны, как халупу всю в 2–3 минуты охватило огнем… Я подошел ближе и видел фельдшера, всего обожженного. Он спас пятерых, вытащив из-под груд и огня. Рассказывал, что был недалеко и, когда пришел в себя после взрыва, услышал из-под развалин горящей халупы глухие голоса… как цыплята пищат в яйце. Попробовал тянуть за первые ноги, один не могу, а все бегают как шальные… Наконец, схватываю двух, трясу, привожу в себя и веду откапывать. Откопали одного и еще полоумного заставили нам помогать…» Дальше неинтересно. Я едва ли сумел сохранить простоту, первобытность и наивную искренность рассказчика – батюшки. Слушать его было трогательно.

У меня нет теперь штанов (только одни… лопнут, и твой супруг заходит в подштанах, как это бывало с солдатами в прошлом году) и аксельбантов. Штаны думаю себе сшить с лампасами; красное сукно найдено, а синее, говорят, скоро будет в одном полку. Френч мой будет готов завтра.

Ты, моя сизая голубка, находишь, что мы перепиской что-то с тобой выяснили; мне также думается, что мы выяснили… что – я также не знаю, как, может, и ты. Что мы любим друг друга и что твоему мужу никого больше не надо, и что он ни о ком больше не думает, как о своей женушке… разве это ты выяснила? Ну, да ты ведь близорукая, могла раньше это и проглядеть. Давай твои слепые глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

К началу Страстной пришлю за подарками двух чинов (м[ожет] б[ыть], Осипа), приготовь заранее.

Целую. Андрей.

1 апреля 1916 г.

Моя милая женушка!

Не знаю, чем бы тебя сегодня обмануть? Сегодня у нас день вышел довольно торжественный, связанный с бракосочетанием Гали… Она уже перестала есть последние дни, стала угрюмая… Пришлось несколько поспешить. Снято два снимка; выйдут ли, не знаю. Хлопот, вообще, Галя принесла порядочно, и я облегченно сегодня вздохнул, когда мне сказали, что она стала себя чувствовать спокойнее. Что же до ее сынка, то завтра будет день его рождения, и по этому поводу мы устраиваем торжественный обед; повар обещал приготовить расстегаи. Завтра же кавалеру все будем обрезывать: холку, гриву и хвост… Как видишь, эти два дня у нас довольно нервные.

Погода у нас чудная, сегодня день теплый, как молоко парное. Все отрываюсь для дела, почему пишу бессвязно. Собираю к тебе Осипа, которому по выполнении поручения даю еще отпуск на три недели; если поедешь рано в Филоново, то он может тебе помочь и доехать туда.

Вчера (или позавчера) вхожу: сожитель пишет и, улыбаясь, меня спрашивает: «А знаете, кому я пишу?» – «А кому?» – «Евгении Васильевне». И мы оба с ним смеемся: его письмо будет уже у тебя, когда получишь это. Сожитель подумывает об отпуске, и, может быть, он ему удастся, а когда он вернется, пожалуй, и мне придет очередь… впрочем, далеко.

Я петроград[скому] в[оенному] начальнику послал бумагу, в которой говорю, что увеличиваю выдаваемые тебе деньги на 87 руб., так что ты будешь получать теперь 521 руб.

С Осипом думаю послать тебе 400 руб., а остальные перешлю почтой. Посылать с ним больше боюсь: еще что-либо случится в дороге.

Вчера у меня был Труфанов, Геор[гий] Михайлович; много с ним болтали и кое-что вспоминали. Он шлет тебе свой привет. Получил Влад[имира] с мечами, пока подъесаул. Про Федорова рассказывает просто чудеса. Морфий он теперь впрыскивает совершенно открыто; в Петроград как-то заворачивал без всякого отпуска, пробыл долго и, если бы это дело повернуто было строго, то не миновать бы ему большого горя… до смертной казни включительно. Но считаясь с тем, что он морфинист и человек едва ли вполне вменяемый, применили другой масштаб… и Фед[оров] жив и поныне. И странно, такой больной и жалкий человек заражен несказанным критиканством… всех ругает, меня почему-то исключая. Про Геор[гиевское] оружие он, вероятно, наврал, так как здесь придумал иную версию о будто бы присужденном ему (или представленном) Георгии… Спешу, ждут мои адъютанты с разными приказами.

Давай губки, мордочку, лапки, всю, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Наде хочу написать прямо в Новочеркасск, да соберусь ли. Леле сюда было бы хорошо пристроиться: отряд постоянно с нами. Андрей.

4 апреля 1916 г.

Дорогой Женюрок!

Сейчас получил твое письмо от 26-го; оно, как и многие другие, просмотрено цензурой. Она вообще работает трудолюбиво… начинает и сожитель мой получать письма со штемпелем. В письме ты пишешь, что получила два моих письма и что два джентльмена, имена коих Евгений и Кирилл, также получили по письму каждый. К сожалению, к твоему сведению я должен отнестись подозрительно, так как от двух упомянутых господ нет ни строчки, что было бы иначе, если бы они действительно получили по письму: я их аккуратность и тактичность хорошо знаю.

Сегодня день Ангела Осипа, но я узнал это поздно, да и все равно ничего не могу придумать… приготовьте, хотя задним числом, вы что-либо.

Если нам подвезет, то мы будем отдыхать месяц… и у нас разные проекты. Думаем устроить хор и петь в церкви. Я хочу набросать ряд рассказиков и переслать тебе для напечатания. Пройду вперед по математике и, может быть, окончу «Психологию». Сожитель, вернее всего, все же уедет в отпуск.

Общее положение дел складывается в окончательный перелом в нашу пользу. Это здесь начинает чувствоваться. Пленные какие-то растерянные, не знают что и как говорить, положение дел внутри Австрии сумбурное и упадочное; у германцев все попытки срываются, как у пойманных фальшивых игроков.

Я тебе написал, но повторю: я передал петрог[радскому] в[оенному] начальнику, чтобы он к выдаваемому тебе содержанию прибавил еще 87 руб., так что ты будешь получать в месяц 521. Чтобы картина была тебе ясна, изложу, что я имею:

Остается у меня:

А всего Анд[рей] Ев[геньевич] получает вместе с Евген[ией] Вас[ильевной], живущей в Петрограде, 521+352 = 873 руб. в месяц.

Проживает эта пара в месяц:

913 руб., а отсюда каждый месяц утечка из приданного Евгении Андреевны около 40 руб.

Гутор прислал боевую на меня аттестацию, очень хорошую и обстоятельную, хотя не без кислых оговорок в 1–2 местах. Он меня удивил, так как я ждал после наших отношений, что он мне свинью подкатит.

Ну, кажется, моя золотая рыбка, я написался. Прежде всего, «Христос Воскрес», так как Осип как раз к этому великому дню к вам прикатит. Дай Бог вам встретить день здорово и весело. Целуй папу с мамой и поздравляй с великим праздником. Не забудь поздравить, кого следует (наш славный полк).

Давай губки, детей… я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

4 апреля 1916 г. Д. Несвой (15 вер[ст] южнее Хотина).

Дорогая и славная моя женушка!

Только что перебрались на новое место, соснули, пообедали, и я сажусь писать тебе…

Завтра утром отправляю к тебе Осипа с другим н[ижним] чином. С последним он закупорит и отправит все вещи, а сам останется с вами и будет затем грузить вас на Самсонов хутор, или куда там вы еще соберетесь. С ним я посылаю 400 руб., а остальные 500–600 перешлю почтой по получении от казны. Наш корпус отошел в резерв, в котором, если ничего не случится особого, мы простоим не менее месяца. Мы расположились в небольшой помещичьей усадьбе у дер. Несвой (поищи в моих картах или приобрети трехверстку нашу – 3 вер[сты] в дюйме – с гор[одом] Хотин… к югу от него в 15–17 верстах), а остальные части в дер[евнях] Балковцы, Толбуряны, Гиждева и Данкоуцы. Нам с сожителем пришлось по отдельной уютной комнате; всех их восемь. Сначала вчера мы выждали, пока все наши части отошли с позиций, и в 3 часа ночи взобрались на наш огромный автомобиль (Пирс) и полетели на Новоселицу, оттуда по шоссе на Мамалыгу (станция, куда и надо направлять теперь все вещи для полков), а отсюда мимо Сталинешти к себе в Несвой. Сзади нас один из адъютантов ехал на нашем маленьком автомобиле (Ровер)… он шел на случай поломки нашего. Путешествие было приятное – тихое и уютное. Было свежевато, кочки иногда давали знать, но в общем Пирс удивительно мягок и удобен.

Возле нашей усадьбы парк – молодой и невысокий, с большим плодовым отделением.

Зелени на полу много, но деревья еще не распустились. На земле целый цветник, особенно много фиалок и маргариток, последние удивительной цветовой игры. Сожитель нарвал много пахучих фиалок, мне все попадались без запаху… «Дитя, не тянися весною за розой… ранней весною срывают фиалки…» Ты поймешь, что, гуляя по парку, я пел эту песню и только ее…

Я жду сейчас доклада, а затем выйду и нарву тебе цветов, которые и вложу в письмо… «помни, что летом фиалок уж нет…» Парк еще голый, но дно его уже зеленое, и, когда гуляешь по нему, он будит в душе и тревогу, и мечтательность… тревогу не в смысле опасения, а в смысле трепета и взлета дум и ожиданий. Все голо, но почки налились, пищат птицы, пролетает одинокая муха, и из каждого кончика оголенной еще ветки рвутся наружу трепет жизни и потревоженная тайна обновления природы.

Поместье брошено и запущено, много покинутых старых журналов («Современник», «Русская мысль» и т. п.), остался дворник, и каким-то чудом уцелели павлины – два кавалера и одна дама… они ночью спали на дереве (пережиток от их далеких прадедов), а днем ходили по парку, и кавалеры по очереди кокетничали своими хвостами.

Последнее твое письмо от 27-го, где ты волнуешься по поводу моего посещения «подчаска». Я думал поговорить насчет этого, но так как теперь мы в резерве, то вопрос сам собою пока отпадает. Пробыл я на позиции ровно полтора месяца (с 18 февраля по 3 марта) и за это время 6 раз был в окопах, что дает одно посещение на неделю. В роли бригадного я бывал 2 раза в неделю в окопах, в роли командира полка почти что через день, т. е. 3–4 раза в неделю. Видишь, родная, пропорция выглядит нормальной; а писать тебе о посещениях я стал обратно: как ком[анди]р полка упоминал сравнительно редко или сопутствующие события, как командир бригады – о тех, которые представляли интерес, а теперь – о каждом.

Френч мой вышел хоть куда, но на штаны материи не нашел, почему френч будет лежать: носить его с обычными защитными штанами «неприлично», и теперь я с новым ожесточением принялся за свою рубашку. Если тебе можно сшить мне рейтузы (с лампасами) по моим старым (если уцелели), то сшей и высылай с Осипом. Галя, Герой и Ужок расположены здесь хорошо. Ужок высматривает теперь стригуном и похож на жеребенка. Дадим ему сегодня отдых (вчера он прошел 22–24 версты); а завтра вновь за работу. Галя стала спокойнее, начала есть и перестала нудиться.

Уход Иванова был неожиданностью для многих, а особенно для него самого; он осунулся, похудел и говорит, что постарел лет на 15. Конечно, он для дела не был подготовлен, но лучше ли будет его преемник? Вчера только узнал, что Ив[анов] был известен под кличкой «артиллерийский каптенармус»… Это метко и бьет в точку.

У нас Каледин ушел и получил 8-ю армию, а командиром корпуса будет Кознаков, бывший начальник 1-й гвар[дейской] кавал[ерийской] дивизии, т. е. 4-й корпусный – кавалерист (Корганов, Брусилов, Каледин)… Встретил при смене своего бывшего ученика в Академии, и он о нашем новом корпусном говорит, что это форменный кретин и «ничего не понимает». Спрашиваю его: «А ваш каков?» (11-го корпуса). «А точно такой же», – отвечает он с божественной улыбкой… Sic! [так – лат. ] Я часто задумываюсь, так ли обстоит дело и в других армиях? И думаю, что также. По крайней мере, нам известно, что в Австрии за время кампании прогнано большинство генералов. Люди стоят пред мудрым делом, результаты видят, но причин понять не могут и резкую неудачу валят на первую причину, которая представляется их куцему уму… А этой причиной часто является человек… и его гонят. Не зная тех же причин и не расценивая степень участия в них человека, держат таких, за которых только их прошлое, связи и кумовство… человека, который, может быть, является крупной, пока скрытой, причиной больших грядущих неудач.

Пока моему сожителю отпуска не дали; он что-то все жалуется на поясницу и покряхтывает. Я давал ему свою жидкость, но она ему не помогла… вероятно, застарелый ревматизм. Но пока еще прибыло немного, полки прибудут только этой ночью.

Андрея Алекс[андрови]ча позавчера откомандировал в свой полк; хорошо, что он идет на отдых, а то показалось бы ему после штабной жизни в окопах несладко.

Посылаю тебе три желтые книжки, из которых «Мистерии» Гамсуна представляют интерес и по сложности замысла, и по типам, и по разбросанному всюду остроумию. Гамсун в этом труде приближается несколько к Достоевскому, но мельче его, условнее, хотя, несомненно, остроумнее. «Новь» его слаба и узка… вид сквозь узкое норвежское окно. «Дочь снегов» Лондона очень слабо… автор слишком много пишет и при всем колоссальном запасе пережитого все же доходит до пределов, иссыхает. Посылаю две крышки от гранат, а внутри пули. Ты сначала распределишь между воинами и сестрой милосердия: первым по крышке, а второй – пули, а когда наиграются, отбери незаметно и устрой мне пару подсвечников. Больше переслать мне тебе нечего.

Старшинство, о котором ты пишешь как о дошедшем до Глав[ного] штаба, вероятно, касается двух лет старшинства в чине полковника за годичное командование полком. Мне гораздо интереснее, дошло ли мое старшинство в генеральском чине (с 13 сент[ября] 1914 г[ода]), о котором я просил А. А. Павлова. Интереснее потому, что о посылке первого я знаю из присланного мне послужного списка, а о втором А[лександр] А[лександрович] ничего мне не написал, и я не знаю, получил ли он мое письмо и что по нему сделал.

Самохин рассказал мне следующее: в ноябре прошлого года, за 2–3 недели до смерти Пацапая, жена его получает телеграмму в Киев – приезжай во Львов, останавливайся в № 7 гостиницы (название забыл). Думая, что это от супруга или думая, что это не от супруга, M-me П[ацапа]й отправляется во Львов, занимает номер и тщетно ожидает здесь… Кажется, вернее, она занимает другую гостиницу, а ходит и справляется в указанную. Проходят дни, она встречает знакомого, рассказывает ему и с ним еще раз наведывается… никого. Затем, по совету ли знакомого или сама, пишет обо всем мужу и спрашивает, не его ли телеграмма. Прибывает в Киев и от нотариуса узнает, что муж только что переделал завещание, лишив ее всего (Самохин думает, что у покойного было до 300 т[ысяч]), а затем узнает еще, что 11 дек[абря] он убит. Теперь она хлопочет и т. д. У Самохина есть догадка (по данным, которые он и приводит), что телеграмму подал Савчинский, а сам, будучи в это время у Дуклы, по служебным причинам прибыть во Львов не мог. Самохину верить особенно не приходится – охотник, но рассказ его довольно правдоподобен. Во всяком случае, эпизод драматичен, Савчинский – типичен, а M-me Пацапай или эффектно несчастна, или блудлива и неудачлива.

С Осипом сверх того посылаю тебе грамоту на мое Георг[иевское] оружие, которую я получил на днях.

Собрал четыре цвета маргариток и клочок незабудок, из которых одни пахнут, другие – нет. Посылаю тебе карточки – продукт моего сожителя (Мих[аила] Васил[ьевича]). Принимаюсь за доклад.

Давай твои губки, глазки, мордочку, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Христос Воскресе!..

7 апреля 1916 г.

Дорогая моя, «любимая» женушка!

Сожитель мой уехал в отпуск дней на 12, я проводил его и теперь занимаюсь. Получил от тебя письмо от 31 марта за № 41 и сначала подсчитал: по 31 марта прошел 91 день, в которые ты написала 41 письмо, значит на 2 и 9/41 дня приходится одно письмо. Если положить, что сильная любовь выражается тремя письмами в день, и эту величину примем за единицу, то любовь моей женушки выразится дробью 1/(3·2 9/41) = 41/273 = почти 1/7, т. е. количество теплоты, считая особенно 12-й год супружеского сожития, очень приличное. Может быть, я в своих выкладках допустил некоторую передержку; может быть, надо бы учесть количество страниц в письме (у меня, напр[имер], не менее 6–8 очень убористого писания), но это вопрос деталей… Метод мой, во всяком случае, довольно точен и свидетельствует как о математическом прошлом твоего супруга, так и о занятии им математикой теперь.

Смертельное («почти») ранение старшего брата младшим (у Адама с Евой вышло наоборот) прелестно, а «большая лужа крови» – один восторг.

По твоему докладу от 31 марта мальчики вернулись и сели мне писать; пока с твоим письмом я не получил еще их творчества, вероятно, они напишут мне целые вороха. Сегодня подожду еще, а затем буду писать всем троим по письму: у меня уже готовы открытки. Мне страшно жалко мою дочурку, которая пишет и папе, и Осичке и никаких ответов не получает.

Из армянских анекдотов, чтобы не забыть: «Скажи, что такое будет? Ни 5, ни 7; ходит, иногда режет». Ты, женушка, подумай хорошенько, что это может быть.

Вчера в церкви пели «Да исправится», но на этот раз вторую партию пел баритон певец (в перед[овом] отряде Красного креста), и у нас вышло действительно хорошо. Сегодня вечером будем петь «Разбойника» в том же составе. На Пасхе имеем в виду петь Заутреню, но организуется ли это дело, вполне еще трудно сказать. Голоса есть, есть регент, нет пока октавы.

Вчера получили телеграмму о взятии Трапезунда, и нашему ликованию конца не было. Это третий удар тевтону (Эрзерум, неудачный Верден), после которого ему оправиться будет едва ли возможно и отбрехаться едва ли останутся какие ресурсы. Я что-то во сне видел на эту тему и целое утро дурачусь то с офицерами, то теперь с женкой.

Сейчас написал письмо Ал. Н. Ончокову, которое пошлю вместе с описанием подвига его батареи… как я люблю этого человека: оттого ли, что три месяца почти каждый день стояли с ним плечо к плечу пред ликом смерти, или, может быть, потому что он хороший человек, или потому что он калмык… видишь, много есть у меня солидных причин.

Сейчас пришел с «12 евангелий». Батюшка устроил чтение в ограде церкви (в ней своим служил местный священник), здесь же после восьмого чтения мы пропели «Разбойника», после которого батюшка сказал теплое слово. Кругом ходили тучи, вправо гремел гром, а у нас было тихо и горели свечи. Было славно, уютно и проникновенно. Мы орали здорово – торжественно и страстно. Батьку мы настроили своим пением. В его слове были очень удачные места. Напр[имер], Вильгельма, произнесшего свою воинственную речь солдатам (о владычестве мировом тевтонов), он сравнил с фарисеями, кричавшими в своей сатанинской гордости «распни Его» о том, кто нес им мир и правду… кричали во имя царства гордости и зла. В другом месте солдата, неисполняющего своего долга, он сравнил с воином, нанесшим Христу пощечину. Это было особенно и сильно, и трогательно.

Игнатий мой очень тих, а у сожителя Корба еще, кажется, тише; прямо смешные какие-то. Попробуешь пошутить с каким-либо, вылупит глаза, как будто его стал сечь розгами.

Еще тебе арм[янский] анекдот: «Узнай, что будет? Спереди мокро, сзади мокро, направо мокро, налево мокро, вверху мокро?» Подумай-ка, женушка!

Корба теперь поехал в отпуск, и Игнатий про него говорит, что его сон не взял, т. е. от радости он не мог спать. Сегодня Галю водили на последнее свидание, но… она не была уже любезна, и всеми средствами – зубами и ногами – она говорила кавалеру, что его миссия кончена… Как это все осмысленно в природе: наслаждение или потребность только в пределах надобности продолжения вида; удовлетворена эта надобность и… нет чувства. И думается мне, что все то, что воспринимается как прекрасное, будящее чувство, сфера всех чувственных эмоций есть что-то подспорное, не само по себе, что-то помогающее другим явлениям, более глубоким и существенным.

Ответ на первую арм[янскую] загадку: «Трамвай № 6».

Сегодня писем от мальчиков не получил, и мне скучно без их каракуль. Скажи им, что за каждое письмо – особенно красиво написанное – я им буду присылать фотогр[афические] карточки; за хорошее письмо три и больше. Виды окопов, орудий, как солдаты живут… очень интересно.

Ответ на вторую арм[янскую] загадку: «Карапет нырнул».

Завтра или послезавтра Осип будет у вас и порасскажет моей милой женушке много кое-чего. Пора ложиться: минувшую ночь спал не больше 5 час[ов]; провожал утром сожителя.

Давай, моя славная квочка, свои глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Если рояль стоит 400 руб., то отчего же не купить: каждый месяц рояль сбережет тебе 10 руб. Целую. Андрей.

12 апреля 1916 г.

Дорогая моя женушка!

С праздниками голова кругом идет, и я никак не найду времени написать тебе. Вчера третью ночь ложусь после полуночи: то молимся, то по гостям ходим. На первый день я, вопреки принятой манере, разговевшись наскоро в одном полку, возвратился в церковь и отслушал литургию, что затянулось до 4,5 часов. Устал очень, но был и доволен: читалось евангелие на двух языках – славянском и молдавском, «Господи, помилуй» иногда пелось по-молдавски («Домнэ милуешты») и т. п. Три дня христосуюсь с солдатами то в одном, то в другом полку, но не со всеми, а только с Георгиевскими кавалерами… да и это выходит много. Вчера был в Каменецком полку и снимался с офицерами… по карточке, которую пришлю тебе по изготовлении, ты увидишь, сколько осталось твоих знакомых.

Рейтузы мне все-таки успели приготовить, и на праздниках я хожу полным франтом. Игнатом своим я очень доволен; он страшно тихий, боязливый, старательный без конца. Чувствую, что начинаю к нему привыкать. У него нет ни отца, ни матери, и даже в отпуск ему ехать некуда, разве к престарелым дяде с теткою… […] До меня он был, по его же словам, «резервным», т. е. служил затычкой. До меня попал на услужение четырем сестрам, присланным в дивизию для тифозных прививок, а из этих сестер одна была несколько образованна, а остальные были совсем простые… бабы с косынками. Представь себе положение Игната у таких «барынь»!

Галя совершенно спокойна, Ужок растет и становится умным. Понял, чего от него ждут на корде, и бегает, хотя очень это не любит… как Генюша, точь-в-точь. Дать деркача, прыгнуть, побезобразничать (т. е. почитать Купера или поиграть в солдаты) – это его дело, но побегать равномерной рысью – приготовить основательно урок – это он не любит и все косится на Передирия, а особенно на его длинный кнут. А когда эта дылда по приказанию ложится посреди двора и лежит, покряхтывая и вытянув ноги, словно боров, это картина удивительная. Один из моих офицеров его страшно любит и при гоньбе на корде всегда присутствует.

Пропустил почти весь день. Только что возвратился из одного полка, где провел вечер… говорил. Туда и назад ездил на автомобиле. Возвратился и получил от моей ненаглядной женушки письмо от 6.IV. Про малышей ты пишешь теперь гораздо больше, и это страшно интересно. Сейчас час ночи, и у меня «слипаются глаза». Чтобы не задерживать, кончу сейчас. Давай глазки и губки, и малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму, поздравляю их с Великими днями.

А.

Моя цыпка, моя детка!

Хочу еще поболтать с тобою. Теперь вот три дня, как я живу в шуме и гаме, но при этих условиях мне недостает тебя больше, чем в дни работы или боевых переживаний… Там поглощают события, здесь один шум, и сквозь него встает твой образ, и меня тянет к тебе неудержимо. Хочется увидеть, хочется обнять, видеть твои протянутые для поцелуя губы. Мне часто говорят: «О чем это вы задумались, Ваше Пр[евосходительст]во?» А я, отворачиваясь от назойливого взора, проникающего в мое сердце, отшучиваюсь фразой: «Так себе смотрю… без мысли». Верят ли, не знаю, но говорю им неправду: мои думы летят к тебе, полные желаний и тоски, к тебе летят мои окрыленные фантазии, мои неспокойные надежды и упования… Я знаю, ты нарядилась теперь в свое новое платье, тоненькая и изящная, и веселишься, встречая с малышами праздник… Не забудь же, моя золотая, в своем праздничном уборе и времяпрепровождении своего далекого и одинокого мужа, который так грустит по тебе, так тянется к тебе всеми своими фибрами… Спокойной ночи, мой ангел и мое единственное в жизни утешение.

Твой.

P. S. Пусть Шерман читает, сколько ей хочется… Есть письма, которые можно выставлять на плакатах, и это твои. А.

Писем от мальчиков все нет. А.

14 апреля 1916 г.

Женушка милая!

От тебя письмо от 6.IV, а от мальчишек – ни строчки, хотя они пишут с 4-го числа. Праздничная сутолока немного начинает улегаться, и моя жизнь входит в колею… сегодня, напр[имер], могу сесть писать тебе днем, чего раньше добиться было невозможно.

Мой сожитель уходит от нас, и всем нам это очень прискорбно… мне, может быть, больше других. Я и выбрал-то это место, чтобы служить с сожителем.

Ты беспокоишься, как-то я встречу Пасху, что буду есть. В этом отношении наш повар – чародей; всё, им приготовленное, было на удивление хорошо; у нас было много куличей (остались и сейчас), два сорта пасхи, поросенок, индейка и мелочи. Я, конечно, ем только кулич с пасхой, что было подмечено, и теперь я каждое утро получаю новую маленькую пасху.

Забыл тебе написать: на днях я получил из «Русского инвалида» 7 руб. с лишним, вероятно, за свои письма. Почему они не переслали тебе, а послали сюда, далеко, где деньги совсем не нужны, о том ведает гадалка.

Вчера получил от Зайцевых письмо из Копай-Города, поздравляют с праздником… Надо бы ответить, да забыл, как звать… кажется, Василий Алексеевич… Из своего полка получил телеграмму от Люткевича и два письма – от батюшки и Антипина… Последний поет соловьем, разливается в скорбях и пожеланиях… боюсь, как бы не умер в тоске по мне. Я со своей стороны послал поздрав[ительную] телеграмму полку.

Я перечитываю Библию и по-старому удивляюсь некоторым ее местам. Напр[имер], среди проклятий Иеговы имеются обещания вселить в сердца израильские трусость… Бог говорит: «Пошлю в сердца их робость, и шум колеблющегося листа погонит их…» Это удивительно! И подумать, что это писалось за три тысячи лет до нашего времени.

Завтра мне предстоит ехать к каменчанам, они что-то устраивают… не то вечеринку, не то спектакль. Снова придется возвращаться домой поздно. Позавчера был у могилевцев… Была очень сложная программа: жонглеры, клоуны, куплетисты, певцы, рассказчики… Клоун меня привел в восторг: по манере очень высокого класса. Я потом с ним говорил; оказался профессионалом из цирка Труцци. «Давно в цирке?» – «С малолетства». – «А сколько получал жалованья, когда пошел на войну?» – «85 рублей». – «А с какого начал?» – «С 15 рублей в месяц». – «Сколько было лет?» – «Девять». В этом диалоге целая драма. Ребенка взяли на выучку лет 5–6, а девяти лет он настолько был разбит и разломан, что уже жил на жалованьи. На спектакле в качестве зрителей присутствовали местные жители, главным образом, бабы, и нужно было видеть их восторги и испуги, и аханья, и хохот, в зависимости от того, что им приходилось наблюдать.

Я пишу тебе, а около меня крутится Игнат и что-то приспосабливает на моей кровати. «Что ты там копаешься?» – «Да вот прилаживаю, чтобы лучше». В чем это «лучше», я его не спрашиваю; он продолжает прилаживать, а я – писать письмо. Мы с Игнатом разобрались и нашли, что рубах у меня много, штук 4–5, но насчет штанов дело стоит все же неважно; теперь, когда мне сшили с лампасами, опасность миновала – двое штанов – обойтись можно.

Сегодня на корде гонял Ужка сам, т. е. держал веревку, а Передирий с кнутом ходил по внутреннему кругу. Ужок начинает бегать хорошей рысью и ясно теперь понимает, что от него ждут: 1) бегать рысью, все больше и больше ее увеличивая; 2) не переходить в галоп (это он готов каждую минуту) и 3) не опускать головы… он любит ее наклонить к земле, чтобы вслед затем брыкнуть задними ногами. Скажи Осипу, что я в конюшню заворачивал раз 10 в сутки и что Герой его в полном порядке, а также кланяйся ему… я от него с дороги получил письмо, написанное карандашом, и, кажется, не совсем его понял. Сейчас я получаю около 5–6 газет, которые приходят на 3–5 день: «Новое время», «Киев[ская] мысль», «Биржевка», «Земщина», «Русское слово» и еще что-то. Читать не приходится, как следует, а только пробежать наскоро. Во всяком случае от них получаешь довольно определенное и бодрое впечатление. Очевидно, война и газеты наши научила большей гражданской сознательности и большему патриотизму.

Игнат принес чай, кулич и пасху; я начинаю пить и слышу его голос: «А лампасе к чаю, Ваше П[ревосходительст]во, не хотите?» Он вынимает одну из твоих коробок. Я «лампасе» не хочу и советую ему понесть и предложить г. офицерам. «У них сейчас всего вволю», – отвечает он спокойно и кладет коробку обратно. В смысле домашней экономии он напоминает Таню.

Ужку нужна попонка, летняя, легкая и красивая. Так как он чистый брюнет, то кайма у нее должна быть красная. Сшей, женушка, ему этот покров и присылай с Осипом. Надо только шить с запасом, примерно на лошадь двух вершков (1 арш[ин] 2 вер[шка] росту) хорошего плотного сложения. Можно вышить и мои инициалы. С запасом потому, что он сильно растет… словом, так шить, как ты шила на наших пузырей… дело тебе знакомое.

Только что получил твое письмо от 8–9 и открытку от 3-го. В первом краеугольной темой является обман Кирилки. Насколько я знаю, дети все проходят через подобное искушение, и дело лишь в том, чтобы родители вовремя это заметили и оттенили всю греховность подобного поступка, как ты и сделала. Плохо, если это пройдет незамеченным или не будет подчеркнуто. Меня, напр[имер], мама выпорола, Кайку также: и я, и она пробовали что-то украсть. У Кирилки главным побудителем хищнического настроения явились: зависть к Генюше, страшная соблазнительность пугача и возможность его приобретения… первое чувство было самым сильным. Вообще и у взрослых-то зависть является чувством, наиболее сильным по своей интенсивности. Мне думается, что у Кирилки больше такого случая не повторится.

У меня держится в голове мысль перейти отсюда вместе с моим сожителем; когда он приедет, я думаю поговорить с ним на эту тему. Я вот уже 2 месяца пробыл нач[альником] штаба пехотной дивизии, и для моей практики этого, думаю, довольно. Та разница, которая имеется по сравнению с кавалер[ией], мною отмечена, а больше мне ничего и не надо.

С моими наградами до сих пор дело стоит неясно: где они и в какой стадии… особенно, конечно, меня интригует Георгий, о котором я думаю и мечтаю чуть ли не каждый день. Уже много Георгиевских кавалеров прошло мимо меня, и, положа руку на сердце, я не могу сказать, чтобы они сделали больше моего, что же касается риска и опасностей, то не думаю, чтобы им пришлось испытать и пятую часть того, что пришлось мне… Это мне теперь, голубка, так стало ясно, а отсюда и моя тоска по Георгию.

Торопи мальчишек с письмами; у меня уже много карточек для них, а писем я все не получаю… а не получив от них, писать им не буду.

Давай твою мордочку и глазки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Лелю, Каю, Таню, Осипа и пр. и пр. и пр. А.

17 апреля 1916 г. [Открытка]

Дорогая Женюша!

Посылаю тебе семьсот (700) руб.; из них твои – 600, а остальные – дочки. Получил твою открытку от 10.IV. Скоро жду от тебя посыльного. Жив, здоров. Погода у нас весенняя, цветут цветы, ветер тепел и ласков. Получил сегодня же с открыткой 10.IV твое и дочкино письма от 28.III. Завтра берусь писать дочке.

Обнимаю, целую и благословляю вас.

Ваш отец и муж Андрей.

19 апреля 1916 г.

Дорогая моя женушка!

(Надо бы с маленькой буквы.) Вчера я выслал тебе 700 руб., из коих тебе 600 и 100 – Ейке. Ты мне еще ни разу не написала, как обстоит дело с ее кассой. Я думаю, тебе надлежит собрать воедино все ее деньги и на них купить билеты последнего займа: пусть наша маленькая дочка, как гражданка и дитя своей великой страны, примет участие в этом крупном деле. Не забудь, женушка, мне написать, как это ты в конце концов сделаешь и сколько у Ейки окажется денег.

Вчера же я написал письмо дочке и Наде в Новочеркасск. Первой вложил лепестки цветка (иван-да-марья) и несколько фотографических карточек, а второй – также лепестки и одну карточку. В письме к Наде коснулся вопроса о ее будущем браке и высказал свои попутные мысли. Похвалил за выбор в том смысле, что Сережа человек добрый, а также и в том, что он не красавец. Привел в пример одну из ее теток, которая рискнула выйти за красавца и вот 12 лет кается. Думаю, Надя будет письмом довольна, а особенно папенька, который вот уже лет тридцать уязвляется моим молчанием.

Посылаю тебе два снимка – я с Ужком, в момент перерыва гоньбы на корде, и я в парке на фоне каштана. Я тебе писал, сколько у нас фотографов и сколько мне приходится позировать… страдаю непрерывно. С отъездом сожителя одним фотографом стало меньше, и мне как будто стало легче. Сейчас я мокну в воде, изображенный с Ужком, с сожителем, в аллее, на фоне дерева, за пасхальным столом и т. п. Ты, может быть, улыбаешься, но это далеко не так весело: выйдешь гулять, а там уже снуют 1–2 пары съемщиков. «Ваше Пр[евосходительст]во, на минутку, Ваше Пр-во, нельзя ли там сесть (лечь, стать, повернуться боком…)». Конечно, по окончании всякие расшаркивания и благодарности.

Вчера получил твое письмо от 12.IV № 52. Вероятно, M-me Шерман заинтересовалась, крепко ли ты со мной христосуешься. В письме ты не пишешь, когда ты обратно вышлешь человека. Кто такой генерал Невадовский, и почему он к нам завернет? Мы теперь, как в «Ревизоре», в каждом приезжем усматриваем своего будущего начальника… Только что узнал, кто такой Невадовский. Сейчас по телефону потребую от него аксельбанты и письмо. Он приехал два дня тому назад и молчок. Слышу сейчас по телефону: «…Виделся ли он в Петрограде с генеральшей Снесаревой?» – «Генеральшей? Подумаешь. Если бы увидели эту превосходительную пигалицу, то едва ли назвали и капитаншей».

Судя по твоему письму, ты на дню несколько раз переодеваешься: была одно время в коричневом платье, потом, по-видимому, переменила его на вязаную белую кофточку; позднее надела еще что-то (из письма неясно) и поверх накинула белый платок. Еще позднее («температура упала на три градуса») ты оделась в плюшевую жакетку… итого, четыре переодевания. А так как перед отходом ко сну ты, несомненно, переоделась в ночную сорочку, то в сумме получается пять переодеваний. Для великого праздника это, конечно, неплохо – когда же и пощеголять, но только успела ли ты, моя милая женушка, что-либо поесть?

Невадовский отвечает, что ему обещали прислать посылку и письмо, но он до отхода поезда ничего этого не дождался и делает предложение, что все это будет выслано с отъезжающим из Петрограда нижним чином… Ну, с нижним чином – и с нижним чином. Иду обедать.

Сожителя моего все нет, хотя автомобиль два раза за ним посылали… где-нибудь задержан.

После обеда гулял по аллее в плаще, так как капали с неба одинокие капли; как они образовались, не знаю: небо было смутно-голубоватое, в воздухе тихо и приятно… и мне захотелось иметь возле себя женку (что теперь еще строже прежнего запрещено), взять ее руку под свою, прижать ее и тихо ходить взад и вперед вдоль аллеи… Но это, увы, трудно, и женушка моя далеко! Давай, цыпка, твои глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Поздравь папу со днем рождения. Игнатий собирается мыть мне ноги. А.

24 апреля 1916 г.

Дорогая моя и золотая, и ненаглядная женушка!

Не писал тебе целую вечность: вчера провожал сожителя и ездил с ним всюду, а позавчера устраивали ему прощальный ужин. Все это было так грустно! На вечере я закатил такую речь, что едва не разревелся, зато прослезились многие, а с ними и мой сожитель. Он и действительно человек исключительный как по простоте, так и по доброте, прямоте и поистине исключительной искренности. Может быть, я перейду к нему; он, во всяком случае, обещал «приложить все силы».

Сожитель в интелл[игентном] кругу говорит неважно, но ребятам очень хорошо: просто, ясно и искренно. Мне в одной из его речей (у каменьчан) особенно понравилась одна идея. «Помните, братцы, я не один раз вам говорил, вы люди обреченные; вы должны умереть или, в лучшем случае, быть ранены. А коли кто до конца уцелеет, считайте, что это особый подарок Божий. Вы – обреченные. И не горюйте об этом. В великую войну умереть лестно: мы умрем, а на нашей крови и костях окрепнут наши дети и внуки и заживут веселой и счастливой жизнью». Организовал проводы с частями я, и вышло очень трогательно и сердечно; особенно проводы со Знаменем. Тут тоже была одна мысль, которая мне очень понравилась. Я все это искренно и высказал сожителю, отчего он страшно сиял, ценя мое суждение и как суждение друга, и как таковое человека авторитетного.

Ты спрашиваешь, какое меня ожидает место; довольно скоро (в пределах 2–3 месяцев) – начальника штаба корпуса.

Вчера я получил бумагу, в которой мне в генерал[ьском] старшинстве отказано. Это, конечно, плохо, но утешительно, что Ал[ександр] Александрович сейчас же поднял об этом вопрос. Да и я, может быть, его не оставлю, так как чувствуется какая-то дурная подоплека во всем этом деле.

Галю постепенно вылечиваем и совместно с Передирием очень этому рады. Лошадь вновь обретает утерянную было ценность. Ужок работает, но лентяй и получает немало березовой каши. (Как это Ея читает: «Видно ты… не отведал у папаши».)

Вчера на обеде подслушал интересный диалог (на празднике одной части). Против боевого прапорщика сидит «военный» господин, прикомандированный к Красному кресту, выдающий себя за поляка, но по фамилии несомненный немец. У прапорщика шрам вдоль левого виска. «Это вы в бою получили шрам?» – «Нет, в мирное время… дрался на дуэли… на войне был ранен в ногу». «Поляк» оживляется; он, оказывается, спортсмен и хорошо на чем-то дерется – эспадронах ли, шашках… «А хорошо бы теперь поупражняться», – бросает он. «Теперь неинтересно». «Но может же случиться опять дуэль, и хотите – не хотите, будете драться!» «Нет, не буду, – спокойно отвечает прапорщик, – это все мирные занятия… Теперь мои чувства и злобы, и гнева, и даже спортивные принадлежат не мне, а моему Государю, и я применяю их, как он укажет…» На этом разговор прервался. Интересно было слушать эту беседу и сопоставлять собеседников: тылового господина, изящного, хорошо одетого, и окопного господина со шрамом на виске, одетого в походную рубашку.

От тебя нет ни писем, ни солдата, и мне досадно, что ты ничего не прислала с генералом Невадовским – он приехал уже больше недели. Особенно мне странно, что нет солдата. Я нарочито посылал его так, чтобы он приехал к нам на Святой неделе, когда у нас праздники и мы на отдыхе: спокойно можно получить и раздать все подарки. От сыновей так же нет ни строчки. Сели мне они писать еще на Страстной неделе и, по-видимому, все еще пишут.

Послушаешь все ваши съезды (Пироговский, педагогов и др.) и разводишь руками: все они какие-то антигосударственники, не учитывающие ни момента, ни хода нашего общего корабля. Так говорят про азартных игроков, что они продолжают свою игру и когда клуб обнят пожаром, и когда корабль идет ко дну. Особенно милы доктора: сколько краснобайства и гражданской слезоточивости «во имя памяти Пирогова», а не подумали ли они, что этим политиканствующим зудом они на фоне великой борьбы оскорбляют только память Пирогова; тот и говорил, и делал, а его преемники только разглагольствуют. Интересно с этими словами почтенной корпорации сопоставить такой факт: запросили врачей тыловых учреждений (кажется, Красный крест) одного фронта, не хотят ли они сменить добровольно врачей на позиции (полковых), которые устали, изнервничались, ослабли духом и телом… Отозвались всего два! А попроси тех же врачей поговорить, сколько бы они наговорили, сколько бы показали пылу и благопожеланий! И когда знаешь такие факты, как смешно и противно слушать эту корпоративную болтовню, все эти красные слова, все эти критикующие и негодующие тезисы! Чтобы Павлушка [Снесарев] на съезде как брат воюющего человека огорошил бы своих камерадов каким-либо патриотическим жестом или губительной насмешкой. Педагоги – те хоть Государя не забыли, за это многое им в их болтовне прощается.

Давай, цыпка моя, твои губки и глазки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

У нас в саду рай: отцветают яблони, но расцветает сирень, которой масса… Чудно! Но нет только моей женушки, моего беленького цветка… самого лучшего. Андрей.

28 апреля 1916 г.

Дорогая моя детка женушка!

Завтра выедет в Выборг один из моих офицеров и повезет тебе большое письмо. Офицера звать Акутин Павел Тимофеевич. А сейчас я сел, чтобы черкнуть тебе несколько слов. Вчера, после долгого перерыва, получил твое письмо (№ 60) от 21.IV. Ты пишешь его набыстро, но для меня очень важно сообщение об опоздании Корнея, так как я начинал уже думать, что он или заболел, или куда-то исчез. Что мой Георгий нашел, наконец, себе убежище, мне очень приятно… ты права: это самое важное, остальное – все пустяки.

Петроградский в[оенный] начальник пишет мне, что он станет тебе выдавать только на 67 руб. больше (а не на 87, как я дал наряд); он очевидно, думает, что мое требование денщицких неправильно. Я ему написал объяснение по этому поводу, но думаю, что оно запоздает, и в ближайшую выдачу ты получишь только 501 руб. (а не 521). У нас стоит роскошная погода (как исключение, сегодня немного дождит), и из парка идти не хочется: целые бордюры сирени идут по парку густыми лиловыми линиями, цветы яблонь осыпаются – бело вверху и внизу, аромат дивный и кругом мило, уютно и тихо. За это время мы ожили, отдохнули, ребята подзагорели и раздались, поздороваешься – орут барабаном, о землю ступят – гул идет… Божественные люди! До земли клонишься перед великим стратегом земли Русской – русской бабой, которая народила этого народу в таком обилии, что ему нет конца и краю.

Один из моих адъютантов возвратился из отпуска и привез мне защитные аксельбанты и материи на штаны. Акс[ельбанты] нашел, кажется, в Брянске, а в Киеве все разобрано до нитки. Базанов (Каменецкого) тоже поедет в Петроград, но я с ним уже посылать ничего не буду, а попрошу только зайти к тебе. Если мне выйдет Георгий, то постараюсь приехать к вам на Самсоньевский… Ты мне хорошенько отпиши твой адрес, чтобы я не спутался. А оттуда мы с тобой, может быть, катнем в Новочеркасск к Яшке [Ратмирову]… если, впрочем, пожелаем маяться на железной дороге.

Вчера Передирий выезжал на Герое, Галю вел в поводу, а Ужок бежал на свободе… картина. Он теперь страшно жирный, на заднице желоб, лоснится на солнце, черный, «как галчонок». Офицеры все любовались, какие он выкидывал на свободе артикулы. Страшная красота. Балуется все время, когда не спит. Пер[идирий] дует его каждую минуту, а кричит на него каждую секунду… а ему горюшка мало. Давай твои губки и глазки, а также нашу мелюзгу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Перейдет ли Генюша без переэкзаменовок? А.

28 апреля 1916 г. [Письмо, посланное с Акутиным]

Моя славная, голубая и золотая женушка!

Это письмо тебе вручит Павел Тимофеевич или перешлет в Петроград с посыльным. С 3-го по завтрашний апрель мы проживали в д[еревне] Несвой, завтра перебираемся в Стаучаны. Пав[ел] Тим[офеевич] тебе все объяснит по карте, когда посетит в Петрограде. Прожили мы, отдыхая, при хорошей погоде и ленивом времяпрепровождении. Отпраздновали Пасху, проводили Михаила Васильевича, а теперь ждем нового начальника г[енерал]-м[айора] Вероновского, бывшего начальника штаба 8-го корпуса. Говорят, человек веселый, красивый, любит карты и женщин, не любит дела… по натуре человек неплохой, но легкий. Из всех командиров, которых называли, этот, вероятно, все же лучший. Относительно Лели я тебе уже писал и чуть ли не два раза, но свое мнение о переезде ее ко мне я несколько изменил по двум причинам. Я здесь долго едва ли останусь, через один, много два месяца, получу штаб корпуса и уйду в другое место; кроме того, наш отряд не особенно удачного состава: уполномоченный – человек хороший, но безвольный и внутренне безразличный… ему все трын-трава. Из шести сестер лишь две нормальны (здоровы, спокойны, уравновешенны), из остальных одна дурного поведения (довольно видная дама, разводка), а остальные три – старые девы и притом истерички. Из этих троих одна закатывает истерики каждый день и одна – если и не каждый день, то здоровые. Все это не было мне ясно, пока мы были на позиции, но здесь в резерве все это выплыло наружу и предстало в опасной наготе. Определить нервную Лелю в такую милую компанию – это окончательно сделать ее больной и расшатать ее нервы. Может быть, и в других отрядах дело обстоит не лучше – наш, по крайней мере, не грешит развратом и имеет приличную репутацию, но наш-то по своим специфическим особенностям особенно будет для Лели вреден. Да и дела у него мало, а в будущем едва ли и предвидится. Вот почему я боюсь за Лелю и полагаю, что сейчас ей направляться ко мне не стоит.

Осипа можешь удержать, пока он вас не перевезет и не устроит.

Одно из твоих писем, в которых ты мне хотела что-то рассказать из петроградских сплетен, было замазано цензурой. Мне было и досадно, и обидно. Не стоит, моя голубка, писать об этом: Петроград и глуп, и гнил, в нем много болтовни, в которой сам черт не разберется.

Пав[ел] Тим[офеевич] тебе все расскажет и про нашу жизнь, и про то, где какие полки стоят и какой противник против нас. Ты, конечно, обо всем этом не распространяйся, а сама-то знай и на карте поотмечай (карта 3 версты в дюйме, окрестности Хотина к югу).

Мне страшно жаль покидать наше насиженное место, мой милый парк. Если бы остаться еще хоть неделю, когда отцветет сирень, то можно уехать с более легкой душою.

Ты интересуешься, что я делаю по отъезде Мих[аила] Вас[ильевича]? Командую дивизией, хотя не официально. Последнее делает командир арт[тиллерийской] бригады – мягкий и добрый старичок генерал Рыбальченко. Тебе это пояснит тот же Пав[ел] Тимофеевич.

Во 2-м Линейном, о котором я тебе писал (он при нашем корпусе), находятся Карягин, Безродный, Самохин, Просвирин, Рудаков, Вовочка [Ерыгин], Труфанов (Георгий) и др., и теперь все почти или большинство находятся или под судом, или под следствием (подчеркнутые под следствием). Об этом не нужно пока говорить, так как всё, может быть, кончится, благополучно. Самохин, напр[имер], обвиняется в том, что вместе с трупом полковника Пацапая и еще одного офицера провез в том же вагоне пианино; Просвирин – во многих воровствах и хищениях, Рудаков – в недодаче казакам денег и в битье их и т. п. Ужас прямо берет. Кроме подчеркнутых под следствием неизвестные тебе Фокин и Протопопов, кажется, также Новик.

Посылаю тебе снимок нашего пасхального стола. Впереди о[тец] Дмитрий, благочинный (священник 46-го Днепров[ского] полка). Мих[аил] Васил[ьевич] назначен инспектором артиллерии 8-й армии, т. е. ушел к генералу Каледину; меня обещал перетянуть при первой к тому возможности. Из отпуска («от жены») привез мне прекрасное яичко, кекс и варенье. Его жена (вторая) – бывшая Корсак, когда-то очень хорошее сопрано. Я ее никогда не слышал и не видел, но она меня (по словам Мих[аила] Вас[ильевича]) помнит по моим концертам.

Я буду очень рад, если Генюша перейдет без экзаменов – это будет большой для него успех. Что касается до налетов Киры, то это – дело маленькое и, думаю, скоропреходящее. Что-то ты, моя лапушка, не пишешь мне о твоих успехах: как твое здоровье и как идет твое леченье. Мне думается, что 12–22 апреля у вас проходили очень шумно, ты ложилась поздно и, конечно, уставала… Твое письмо от 21.IV ты писала между 24-м и 1-м часами, т. е. за полночь. Ах, как это нехорошо, моя цыпка! Что же с получением денег за наши вещи, или это дело заглохло? При чем, напр[имер], возможность их нахождения? Давай твои глазки и губки, всю себя, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму, Лелю. А.

3 мая 1916 г.

Дорогая и золотая моя женушка!

С переездом нашим совсем тебя забыл. От тебя вчера получил две открытки от 26 и 27 апреля. В них не говорится, выехал ли Корней, которого нет как нет. У тебя сегодня или вчера был Пав[ел] Тимоф[еевич], и, значит, ты о моем житье-бытье будешь ориентирована вполне. Кстати, он человек обстоятельный и разговорчивый; он не только тебе все подробно расскажет, он не забудет подробно выложить тебе свои впечатления и обо мне, и о моем характере, и обо всех, меня окружающих. Очень досадно, что Упр[авление] С[еверо]-зап[адной] ж[елезной] дор[оги] так затягивает дело; вероятно, у них нехватка кредита на эти случаи. Во всяком случае, ты права, проявляя по этому поводу полную настойчивость. Далее будет еще труднее получить.

Наша обстановка сейчас серенькая: живем в школе, ни деревца поблизости, вокруг бедные халупы. Нашего прежнего парка, с его сиреневыми бордюрами, мне страшно жаль. Конечно, живалось и хуже, чем сейчас, но за апрель мы разбаловались на удобстве, покое и роскоши и от теперешнего нос воротим.

В письме, пересланном с Пав[лом] Тим[офеевичем], я писал по поводу Лели. Я забыл еще сказать, что если ты все-таки решишь направить ее ко мне, то сразу нельзя; она должна раньше быть направлена в резерв сестер милосердия (Киев), откуда уже они рассеиваются по отрядам. Мне ужасно досадно, что я забыл тебе упомянуть об этом. Я говорил позавчера с уполномоченным, нельзя ли этот процесс обойти, на тот случай, если «Леля с Осипом махнут ко мне», но он ответил, что урядника-то, верно, пропустят, но сестру, незачисленную раньше в резерв, едва ли.

У нас сейчас тепло, все распустилось, и скоро будет пыль. Поэзия и свежесть молодой весны промелькнули незаметно, и подползло жаркое и пыльное лето. Получил твое письмо с цветами и листом ландыша и расцеловал… пахнуло от них на меня приютом и теплой жениной лаской.

Да, чуть не забыл. Получил и твои математические выкладки. Конечно, если бы ты писала одна, столько ошибок не было, но тебе помогали два «математика» и дело вышло швах… ни дроби 1/27, ни вывода, что ты пишешь больше (?!!!!!!?!!!?!!!) моего, никак не мог понять. Пробовал даже проинтегрировать, и ничего не вышло.

Приехал Савченко и привез мне защитные аксельбанты, сукна на штаны и киевское варенье. Буду шить себе другие штаны. Про тыл рассказывает забавно: […] дамы рядятся несказанно, кафе и театрики ломятся от народу. Не знаю, этот ли запойный разгул или политиканство съездов хуже, но оба явления говорят о забвении войны и людей, трудящихся на ее ниве.

А вот тебе анекдот из новеньких: «На небе произошло совещание, как бы прекратить кровавую распрю, которая потрясает мир. Б[ог]-От[ец] говорит: «Я бы, конечно, спустился, чтобы уладить дело, но Вильгельм сейчас же сядет на мое место». И[исус] Хр[истос] говорит: «Мне 33 года, и если я сойду, то меня сейчас же заберут в солдаты и никакого дела не дадут сделать… вот, может быть, мудрый Моисей что-либо надумает». Моисей говорит: «Я умен для моего народа, а его я уже распределил: половина в плену, а половина – в Союзах (разумеются – Общеземский и Городов)». […] Конечно, наша просвещенная интеллигенция в поте лица своего хлопочет за эти союзы, провидя в их организации будущую свободную демократическую Россию… […] Право, наблюдая такие вещи, на минуту можно подумать, что нет глупее твари, как русский интеллигент, бестолково кричащий о свободах… Кому и чему он служит своим криком?

Письмо посылаю на Петроград, в надежде, что оно застанет еще тебя там. А следующие буду писать на Самсоновский хутор. Давай глазки, губки и всю себя, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, племянниц. А.

5 мая 1916 г.

Дорогая и золотая женушка!

От 29 апреля имею твою открытку с повторением, что писем нет… не знаю, где лежат эти мои письма. По многим моим соображениям, некоторые из них до тебя совсем не дошли. Если передирьевское письмо пролежало два дня, где ему не нужно, – что говорить про мои.

Корнея все нет, и я начинаю думать, что он где-либо пропал: или заболел, или, бросивши вещи, мимоходом сбежал к себе. Последнее предполагаю в крайности, так как он человек надежный.

У Шведова ты была, вероятно, с просьбой о Леле; он, несомненно, может все сделать в своей области, если не надумает отговориться вертлявыми словами… как он это проделывал всю жизнь. Приехал новый сожитель [Вирановский Г. Н.], и жизнь теперь потечет под его влиянием, а каково оно будет, покажет будущее. Он очень видный (на вершок выше меня) и красивый человек, не запечатанный, а открытый, что часто признак дарования, с одним из командиров полка, с которым он учился вместе, по принятии официального рапорта, крепко расцеловался и по-старому перешел на «ты». Это не трудно, но не всем дано и, на мой взгляд, говорит о натуре крупной. Больше не буду говорить, чтобы не сглазить.

Стоят дни пригожие, но настроение неважное… долгое стояние в резерве человека балует и настраивает на тыловой лад: чем ближе к окопам, тем все яснее, цельнее, совесть спокойнее. А здесь начинаешь думать, что зря получаешь деньги. Я понимаю тех из раненых офицеров, которые на 2–3-й месяц лечения начинают стесняться выходить на улицу; их, как они говорят, стыдит каждая пара детских глаз, таящая в себе суровый вопрос: «Что ты тут, дядя, делаешь среди нас маленьких, почему не воюешь?»

Это письмо пишу тебе по новому адресу, так как 8-го ты выедешь из Петрограда. Как-то ты переедешь с нашими гусятами? Конечно, первые минуты они прилипнут к окнам и будут полны восторга и пафоса, но как скоро они устанут и раскиснут! Я не забуду, как мы ехали в Каменец и как перед Ларгой надо было будить тогда двухлетнего Кириленка… как горько тогда плакал мальчишка! У меня многие детали ускользнули, а эта осталась во всей своей целости.

Сейчас выходил смотреть, как моют Ужка; сколько он, дурак, выкидывает глупости! Жарко, пыльно, благодарить бы Передирия, поджавши хвост, а он выкидывает, что придет в его жеребячью глупую башку. Зато вид он получил роскошный: чистенький, тоненький, лоснящийся.

Как ты не получаешь моих писем, диву даюсь. Я раз в три дня пишу обязательно, а в неделю всегда 2–3 письма. Горе в том, что письма не идут правильно, а часто накапливаются кучею в 2–3 письма. Эту пачку ты проглатываешь, как одно, и впечатление остается, как от одного письма: какой смысл в письме от 5.IV, если оно пришло одновременно с письмом 7.IV. Ты, моя сизая голубка, остаешься одинакова: прочитаешь письмо, день-то еще проживешь, а на другой – вновь ожидание: «Что-то давно нет от муженька ни строчки?» А если он случайно зачастит (как было в один из месяцев 1915 года), то вновь беспокойство: «Что-то муженек часто пишет, уже не начинает ли беспокоится из-за меня, много наслышавшись об офицерских женах…» Много, помню, я тогда и недоумевал, и смеялся.

Вчера у меня были Карягин и Завадовский. Спрашивал про Шурку Пегушина. Зав[адовский] тоже слышал, что он разводится, и виноват, по его версии, Шурка, который влюбился в Трусевич (не та ли, с которой я когда-то путешествовал из Каменца) и намерен на ней жениться. «Вот, что делает война, – говорит по этому поводу Завад[овский], – она разлучает даже такие примерные пары». Такова ли канва истории, не знаю. Кар[ягин] высказал свое полное удивление! Больше, конечно, мы говорили по поводу их истории, и я дал Степану Семеновичу несколько советов.

Когда говоришь даже с самым закоренелым мошенником, он сумеет тебя уговорить в противном тому, что слышал и предполагаешь. Во всяком случае, гроза над их головами собирается, и разойдется ли она – кто знает.

От Мих[аила] Васильевича получил письмо в очень печальном тоне: очевидно, как человек простой и привыкающий, он чувствует себя там одиноким и печальным. Но, увы, всё на войне горит много быстрее, чем в минуты мира, и я с грустью замечаю, как быстро исчезает и летит в реку Забвения его добрая память… легли сотни верст, пролетело время – и небольшое, – а с ними налегла тишина забвенья, как где-то говорится или, может быть, говорил я сам. Сейчас дело идет к вечеру (четверть восемнадцатого), кричат почему-то ягнята и куры и вызывают в душе моей печаль… куры, ягнята и печаль, может ли на минуту по думать об этом один из партнеров моей печали. Я предаюсь мечтам – сладостным и печальным – о моей маленькой женке, которую я страшно хочу видеть, пощипать и обнять до боли… мечтаю кое о чем и другом, о чем говорил тебе… всякие мечты приходят в башку в теплый летний вечер, когда домой с полей идут насыщенные стада и томная прохлада спускается над запыленным и перегретым селом. Давай, женка, твои глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Пашу, Лилю, Лелю [Вилковых] и пр., и пр., и пр., и пр., и пр., и пр.

11 мая 1916 г.

Дорогая моя лапушка-женушка!

Вчера получил одну, а сегодня вторую твою телеграмму. Первую от 10.V из Грязей и вторую от 11.V из Самсонова. Обе телеграммы полны веселого и бодрого тона; воображаю, с каким гамом и трескотней вы совершаете свое цыганское передвижение из Петрограда. Позавчера приехал Корней, вчера разошлись по полкам все твои подарки. Я написал в таком тоне бумагу, чтобы ясно было, что ты, моя золотая, поработала в этом деле. Я сам получил кипу, рубашками страшно доволен и в одну из них влез в такой мере, что не знаю, когда и вылезу. Особенно мне нравится, что она вся расстегивается, а низ замаскирован так, как будто бы сшит наглухо. Я еще не все перебрал, так как страшно некогда.

Новый мой сожитель ознакамливается со своим местом, и мне приходится всюду его сопровождать. Днем на воздухе, на осмотрах, а затем работа штабная и так без конца. Недавно совершили еще вояж, и теперь я живу в халупе, простой, но очень уютной. Хозяева – очень милые люди, а особенно их дети: их четверо, третий по счету (лет 2–3), черноглазый и всегда грязный, посещает меня очень часто. Как-то я ему задал вопрос, получил ли он конфеты, которые я передал для общего раздела старшему брату (красивый «Инек» лет 8–9), пузырь ответил «нет» и сейчас же получил от меня конфетку. С тех пор он приходит ко мне, становится предо мною с недоуменной рожицей и говорит, что он конфет не получил… и он получает. Передирий таскает на руках младшую девочку (4–8 месяцев), и она к нему очень привыкла. Пошла мать за водой и оставила девчонку, эта разревелась… Передирий взял ее и унес в конюшню, где усадил около ясель, а сам стал чистить под Ужком. Вернулась баба – нет девочки; пошла искать… смеху было немало.

Прочитал «Нору». Глупая и развращающая мысль. И причины (м[ожет] быть, скорее поводы) для ухода какие-то жалкие и натянутые. А когда-то вещь была в большой моде. Сколько крутят женщины, сколько крутим мы с ними, а в конце концов они совершенно балдеют и не знают ни куда идти, ни в чем радость жизни. Возьмите эту армию курсисток… бедную мечущуюся армию! Что только они ни изучают: и литературу того или иного периода, и растения страшного названия, и трехаршинную математическую формулу… учат старательно, а сердце бедное тянет свою песню, и совесть будущей матери ноет и щемит… они – лучшие и подобранные – зубрят всякий вздор (что такое науч[ная] истина, взятая вне жизни и без надежды на приложение, как не пустословие), а родить людей должны бедные, рядовые, слабые и темные духом… Мило!

Присланные тобою романсы в первый день получки просмотреть не успел, а вечером Игнат их старательно залил чернилами: ноты уцелели, а из Марии Петровны Комаровой получился рисунок в духе Ейки: какая-то девочка, играющая в скакалку. Но «Сад мой, сад» – это трогательно и печально… и мелькнули предо мною силуэты этих садов, и странная тоска пробежала по моему сердцу: все они такие печальные, словно залиты были горем и отравлены ядом отравы. Даже тот сад, в котором я когда-то обнимал свою будущую женушку (кажется, в день обручения), в минуты, когда все было ясно и все закончено, даже этот сад своими ветками южного теплого тона шепчет мне издалека слова не то насмешки, не то укора… «Глупый, – читаю я этот смешливый шелест, – ты обнимаешь молодое тело, и оно твое, его ты своими мозгами выкрутил, а твое ли сердце, которое трепещет вместе с юным телом… глупый, оно – чужое…» «Мой старый сад, ты помнишь ли о ней?» Я, женушка моя, не весел, и ты простишь меня за мои лирические отступления. Откуда это пришло, я не знаю. Может быть, оттого что поднимаются вопросы о моей командировке далеко. Сначала я прошел как знающий франц[узский] язык, а теперь (сегодня) как знающий франц[узский] и английский. Если бы это состоялось, я, конечно, тебя увижу и своевременно о приезде протелеграфирую. Мож[ет] быть – а это вернее – это все проекты, которые меня обойдут мимо.

Присланная тобою попона оказалась хорошей для Гали, но для Ужка слишком массивной; по длине ничего, но по объему слишком большая: Ужок у меня тонок и изящен.

Сейчас вы в Филоново, и у вас, вероятно, все идет вверх тормашками… особенно первые дни. Страшно, голубка, ожидаю с нетерпением твоего большого письма, в котором ты мне напишешь: 1) о получении или нет денег с дороги; 2) о переходе или нет Генюши; 3) о здоровье Нади; 4) о настроении и планах Лели; 5) о твоем здоровье…

Ты пишешь, папу представили к Влад[имиру] 2-й степ[ени]; я очень рад, но ты, несомненно, ошибаешься; вероятно, к Влад[имиру] 3-й степени, т. е. первому шейному Владимиру. Владим[ир] 2 – это третья генеральская награда. Сейчас Игнат примется за мытье моих ног и резанье всего, что найдет. Игнат – прелесть; он теперь понял меня и начинает понимать мои шутки… Человек, который не пьет, не курит, кажется, не знал женщин, и весь какой-то тихий и смиренный.

Малышам начну писать, как только соберусь со временем; напишу всем. Сегодня же посылаю тебе телеграмму о получении двух твоих. Давай глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Паню, Лилю и пр., и пр., и пр. А.

13 мая 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Ставлю число, и мне приходит на мысль, что с 13.II прошла четверть года… как летит время – неумолчно и неустанно; все оно душит своей тяжелой поступью: горе, радость, обиду, нареканье… В прошлом письме я что-то раскис и мог потревожить твои старые раны, но в письмах – когда это допустимо – так хочется быть искренним и правдивым, и полагаешь, что будешь именно таким, если искренно опишешь думы и настроения, налетающие на душу, когда рука ведет перо… Ты меня простишь, голубка. Последние дни получаю только открытки, которые, как правило, открывают мало: случай, эскиз жизни, промелькнувшее настроение; письмо с Корнеем было большое и сказало много, а потом… всё открытки. Только нажимая воображение, я могу представить, какую кутерьму вы подняли, появившись у Лиды. Вероятно, вы разбились на лагери, большие с места вступили в спор (две жены против Паньки, единственного представителя мужей), Кая занялась Ейкой и отмежевала себе интересную и легкую область, Леля мечется, иногда прилипая к большим… а над всем этим стоят сутолока и шум бесконечные. А когда сядет за стол эта масса! И умирающий почувствует аппетит. (Кая пишет о Вере, что у нее тоже флегмона и будут делать операцию. Я почему-то подумал о тебе, моя женушка, уж 4,5 года, как ты ходишь холостая… не много ли, и не надуется ли на тебя Мать-природа.)

У меня сейчас очень много работы, и только с трудом я могу урвать минуты, чтобы поболтать с женушкой. Я тебе прошлый раз написал о возможной для меня командировке. Я не могу вдаться в подробности, но во всяком случае до ее начала я постараюсь приехать к вам. Как и там говорил, командировка может и не состояться, тогда… вас увижу не так скоро. Так всюду плохое плетется с хорошим; и не развязать человеку этого всегда сложного узла.

Ты меня сейчас не узнала бы. Я по целым дням на воздухе, загорел, как негр, подсох и вытренировался, как цирковой борец; могу ходить десятки верст, бегаю, как Ужок. Днем не сплю по-старому, и это тренирует меня еще больше. Ем мало, мясо – все меньше и меньше, а вечером почти совсем не ем. Режим держу бессознательно, а в результате сплю как убитый, ни изжоги, ни одышки, ни головной боли… По-видимому, контузии мои прошли прахом, не оставив никакого следа… по-видимому. Сегодняшняя почта ничего мне не принесла, а как я жду ее, женушка! Берусь за работу (уж если твой муж написал четыре только страницы, то значит по горло), давай твои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуйте всех. А.

16 мая 1916 г.

Дорогой мой ангел-женушка!

В эту ночь приехал Осип, утром мы немного с ним поговорили, затем минут 40 я покатался на Гале, а потом я уже впился в него и перенесся воображением к вам. По обычаю Осип посплетничал малость, и одно лишь не могу понять, от себя ли он говорит или является подголоском Тани. Все у вас хорошо, складно и мирно, но есть и «но». Ты, детка, прежде всего не лечишься, и состояние твое не лучше, чем было раньше. Так как Осип заметил, что это меня заволновало, он начал сейчас же выкручиваться: «У барыни цвет лица лучше стал…» Это он цвет лица заметил, подумаешь, тонкость какая. Таня об этом даже собиралась мне написать: и не лечишься, и ложишься спать поздно – никак тебя не укладут. Что же мудреного, женушка, что твои нервы останутся в старом состоянии, а с этим и всякие возможности. Не знаю, что мне с тобой и делать… я далеко, и сил у меня нет.

Второе «но» касается Гени. По словам Осипа, он капризничает без меры и изводит тебя систематически. В этом случае я почему-то не совсем доверяю Осипу. Геня изводит всех, а вместе с этим и любимую M-selle Евгению-младшую, да и Таню, да и Осипа, он, так сказать, главный враг и общий досаждатель; ополчиться на него Осипу естественно. Конечно, дело без капризов не минет, но краски, несомненно, густы более, чем нужно. Дальнейшее «но» связано с Лелей; она, оказывается, нервная и мечущаяся девица, причиняющая тебе много хлопот… конечно, Лельку жаль, но мне жену свою жалко больше, и мне грустно было делать вывод, что племянница несет и свою долю в работе растравления твоих нервов. Говорил он и насчет уклонения жел[езных] дорог выдать нам премию… это ужасно досадно, так как в мыслях своих я уже давно приложил сумму в 20 т[ысяч] к нашему общему состоянию. Какое они могут представить возражение, на что они могут опираться? Ты напиши мне об этом самым подробным образом. Я мог со слов Осипа только понять, что папа набросал ответ, а Сережа-жених его развил подробнее.

Словом, моя славная женка, тебе придется сесть за перо плотно, чтобы удовлетворить мое растревоженное любопытство. Твое письмо с дороги, в карандаше, нарисовало мне живо картину вашего вояжа: Ейка, играющая в мяч, Кирилка, смотрящий в окно, и Геня, читающий книгу на верх ней полке, это все картинно и типично. Осип говорил мне, как Ея участвовала в концерте. Мой сожитель внес много новых забот, и я занят от утра до вечера… упаду спать – как убитый. Правильно ли я пишу адрес? Дай, золотая, твои губки и глазки, а также малых наших, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поклон и поцелуи. А.

20 мая 1916 г. [Открытка]

Дорогая Женюша!

Вчера получил два письма и открытку от 11 и 12.V. Сейчас выезжаю по делу и пишу две строчки. Жив и здоров. У тебя большой насморк – видно простудилась в вагоне. У Лиды с Паней [Вилковых] начались споры: постарайся сохранить философское и спокойное настроение, не вноси в их спор пристрастие. С моим отъездом заминка – может быть, и останусь. Давай глазки и губки, и малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

20 мая 1916 г.

Моя лапушка-женушка!

Добрая почта принесла мне сегодня два твоих письма от 13 и 14.V. Письма мне показались невеселыми. Дети, правда, погрузились в свое естественное русло и получили все, что им нужно, ты же, моя детка, осталась как-то одна; ты мне почему-то напомнила курицу, подошедшую к воде с выводком утят: малыши – в воду и были таковы, а она осталась одна, кричит и мечется по берегу, боясь чуждой для нее стихии. И плодом этого-то настроения я считаю твой двухнедельный подсчет неполучения от меня писем, это совершенно невозможно: менее двух раз в неделю я тебе не пишу с начала моего командования полком, много раз писал каждый день, обычно через день. Много было нужно поработать цензуре и слишком мало почте, чтобы лишать тебя моих писем в течение двух целых недель. О карточной игре я тебе писал – играли в апреле, после обеда, когда я кончал мои дела и доклады, но теперь в мае опять не приходится брать карты в руки. Но, конечно, не карты мешали мне писать своей женке… Словом, я готов отнести на свою совесть твою печаль, но не всецело… Я думаю, что ты недостаточно подлечилась и говорят твои нервы; теперь ты на свободе, петроградской суеты и поручений нет, ты – вольная птица, и если отдашься искренно простой жизни – есть, спать и гулять, то все сойдет и старая радость вновь посетит твое усталое сердце.

То, что ты вскользь упомянула о сестре Кае, очень печально… вот и кончена короткая и грустная легенда ее жизни; теперь будет увяданье, с новыми и новыми болезнями, боязнь смерти и мучительные думы о чем-то невыполненном и невозвратно упущенном. А судьба много положила и в ее колыбель, и на путь-дорогу ее жизни: дала богатую и талантливую натуру, широкую почву для восприятий, дала хорошего и крепко любящего мужа, дала богатство… но каким-то косым случайным ударом она не дала ей материнства и… обездолила, опечалила все. Я помню день ее рождения, хотя сам был тогда небольшим клопом, хорошо помню многие этапы ее жизни – и теперь мне так грустно наблюдать заключительный аккорд ее песни, переливавшей и интересными, и веселыми аккордами. Прости, женушка, что, получив твои невеселые письма, я еще более усугубляю меланхолию своими мрачными сближениями. Но едва ли ты будешь спорить со мною в анализе Каиной жизни, так как в этом отношении мы с тобой мыслим одинаково.

21 мая. Прервали мое писание; я прочитываю свои строки, и мне приходит мысль прервать их… но пусть летят: они отражение того, что я чувствую и как. Я задал тебе ряд вопросов, на которые еще не получаю ответа: относительно отказа Общ[ества] жел[езных] дорог, Генюши (экзамены или нет), как ты устроилась с жалованьем, кто будет за тебя получать, чтобы ты не осталась без гроша в кармане. На каких условиях ты живешь у Лиды? Относительно Нади, конечно, вышло не совсем ладно, и не в отношении риска и пересудов, – в Петрограде много всего и всем только до себя, – а в отношении риска преждевременного сближения, а с этим той суммы горя и последствий, какие будут неизбежны. Когда поживешь и понаблюдаешь, начинаешь спокойно учитывать и то, о чем раньше как-то неудобно было и мыслить, не только говорить. Надя тороплива, невоздержанна, а вероятно, и страстна, шансы брака и исход развода она не захочет продумывать всерьез, а в этом случае она скажет свое последнее слово… Как бы ни был хорош и нравственен Сергей, общение с любимой девушкой, идущей на уступки, будет для него большим и едва ли преоборимым испытанием. Но все это полгоря, если развод окажется несомненным; правда, вся поэзия и вся красота брака будут почти опошлены, и священная прелесть первых дня и ночи будет поругана, но это куда ни шло; а если развод не выйдет? Тогда тягостный «гражданский» брак со всеми его результатами, а, грубо говоря, обычное сожительство… Нехорошо это!

У нас стоит то жаркая погода, то проходят дожди с холодным ветром, и тогда в пору надевать тулуп. Жизнь мы ведем скучную, живем в маленькой деревеньке по отдельным халупам. Новостей для меня, в смысле нового назначения, может быть много, но до сих пор ничего нет положительного. Чувствую я себя на отлете уже недели две, но когда это будет, кто знает. Какое бы назначение ни вышло, оно мило мне тем, что я заеду к тебе, обниму и приласкаю мою ненаглядную детку. Расстояние – вещь страшная, и особенно для меня; возле тебя дети, и в их особенностях, нервах и поведении ты видишь, чувствуешь меня, наблюдаешь только варианты и переплет моей и твоей природы, а я… я живу воображением и тем, что ты мне скажешь, я беру из мозгов застывшие там чувства и картины, воздвигаю их пред собою и ими сыт, ими живу. Иногда ты рисуешься мне отодвинутой куда-то далеко-далеко от меня, со странным новым лицом и загадочно спокойной улыбкой, и мне вдруг становится страшно, я тяну к тебе руки, и сердце говорит во мне «вернись». И это случается со мной, имеющим верную и любящую жену, что же бывает с другими, которые не имеют к женам полной веры или которые уже получили об них тревожные сведения (у «ребят» это бывает так часто)… Давай, моя голубка, твои губы и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поцелуи (жаркие и страстные) всем прочим. А.

23 мая 1916 г.

Милая моя женушка!

Выехала ты из Петрограда, и я первый чувствую это: вместо открыток я получаю письма, и притом каждый день… да еще с цветами, лафа стала твоему мужу: то он почитает строчки, написанные жениной лапкой, то понюхает цветы, сохранившие в себе запах… отдаленный, похожий на полузабытую сказку. Больше: ты даже стала теперь своего мужа во сне видеть… вот до чего дошла! Да здравствует скромный казачий хутор, и да провалится северная столица! Сейчас я вновь на новом месте, но очень интересном, укрытом садами и лесами, расположенном на всхолмленных районах… Перед переходом сюда я не спал целую ночь (1,5–2 часа), переход совершил ночью, т. е. опять не спал уже вторую ночь, но что значит война: все это кажется пустяками, приедешь, сколько распоряжений отдашь, да тогда только приляжешь… часа на 2–3, а затем встаешь и вновь доканчиваешь распоряжения. После обеда я много гулял то по церковной ограде, то по саду священника, в доме которого живу. Эта местность фруктовая по преимуществу: яблони, груша, сливняк… особенно последний. Здешние сливы – лучшие в России и составляют и гордость этого уголка, и единственное почти средство пропитания.

Вчера прибыл Акутин и успел мне рассказать, что он видел и наблюдал. Тебя он застал за телефоном и притом упорно (это мне понравилось) отказывающейся от какого-то свидания… Когда швейцар ему указал на генеральшу, которая, стоя на скамейке и не делаясь от этого особенно высокой, что-то кричала в трубку, Акутин счел это за мистификацию со стороны швейцара… пока все не выяснилось. Тобою он остался доволен (исключая того, что ты не написала ему какого-то письма), детьми также, а особенно дочкой; про племянниц заметил только число… что их две, одна побольше, другая поменьше, и та, что поменьше, что-то все ищет… не то булавку, затерянную на полу, не то разгадку жизни. Сейчас я буду получать твои письма на два дня позднее, так как ушел далеко от почтовой конторы и это мне очень противно.

Твой противный насморк тебя не покидает, я боюсь, что это инфлюэнца. Мысль накачивать вновь мышьячку очень хорошая… если заеду (что сейчас трудновато), то найду тебя круглой толстушкой с нервами, как канаты и с железным спокойствием.

Бросаю писать, так как вновь надо отдавать распоряжения. Пахнет намеком, что и третью ночь спать не придется, а может быть, чаша минует. Давай, детуся, твои губки, глазки и лапки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поклоны!!! А.

27 мая 1916 г.

Дорогая моя цыпка-женушка!

Вот теперь я действительно пропустил 4 дня (последнее писал 23.V), не писавши тебе. Но я имел специальное поручение, ночи почти не спал, мог прикорнуть только днем часа на 2–3, имел при себе только одну полевую книжку… эту ночь я возвратился сравнительно к нормальной жизни и пишу женушке.

Твое письмо от 17.V (№ 82) поймало меня только сегодня утром, хотя пришло в штаб дня три тому назад. Сейчас Игнат помыл мне ноги, я выбрился (после долгих дней) и из полевого дикаря понемногу возвращаюсь к культуре. Жить пришлось в землянках, раз в разрушенной халупе (без окон, с дырками кругом), исходил я уйму позиций и окопов… был под всяческими огнями, какие только есть на свете. Что можешь на войне вынести, в смысле физического и морального напряжения, задним числом и подумать странно. В мирной обстановке, если не поспишь ночь, считаешь себя уже умершим, а здесь двигаешься целую ночь, а пришедши к рассвету, начинаешь изучать местность, позиции, ходишь целые часы (под огнем или нет) по оврагам, по грязи… и если подсчитать, выходит (начиная с 7–8 часов вечера) непрерывных 16–17 часов напряженного труда, включая в таковые и всю ночь… И что странно, даже глаза перестают быть рачьими, как это бывает при бессоннице… и глаза-то при войне становятся какими-то упорными; про голову и говорить нечего: в мирное время она трещит при всяком удобном и неудобном случае, а здесь баста… не смеет. Пятью днями скитаний и работы я очень доволен, так как штабная служба монотонна и приедается.

Сейчас я помещаюсь в разрушенной совершенно деревне, но расположение ее дивное, много зелени, река; ландшафт напоминает или Швейцарию, или предгорья Кавказа. Жаль, что теперь некогда погулять, так как все время занято. У нас «стает» (твое выражение) жарко, но иногда перепадают ливни… Один из таких банил меня (25.V) c полками во время передвижения целых 3 часа; на ребрах не осталось сухой нитки, но на лицах оставалась неизменная улыбка. Я им сказал: «Хотя мы, братцы, и мокрые, но противнику нас не видно, и он поэтому не стреляет». И правда, мы шли по опасным местам, но враг не пустил ни единой гранаты, ни одной шрапнели.

Твое письмо от 17.V колоритно, и я смеялся немало… только бы ты не заскучала на безделье. Ругательские «старики» типичны, вы с Лелей, как проказницы-институтки, типичны не менее, а на фоне эта шумящая и играющая детвора… Где же Кая, Павлуша [Вилковы]? Что делает Сережа? За впрыскивание мышьяка тысячи благодарностей и миллион поцелуев. А теперь давай глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поклоны всем.

2 июня 1916 г.

Дорогая и славная моя женушка!

За последние 9–10 дней я мог черкнуть тебе две беглых открытки; сейчас у меня передышка, и я пишу больше. От тебя писем нет, что и понятно: мы в своем преследовании далеко оторвались от почтовых учреждений, да и они должны передвигаться… Я эти дни кроме своих специальных обязанностей несколько раз должен был выполнять специальные поручения, чаще всего с двумя полками в роли ком[андую]щего бригадой. Я уже тебе писал, что спать не приходилось, и достаточно я соснул только последние две ночи. Все это в мирное время могло бы изнурить до крайности, но теперь мы живем на трех сваях: чувстве долга, нервном подъеме и опьянении нашим действительно колоссальным успехом. Конечно, мы все подтянулись, может быть, исхудали, но мы бодры и веселы духом. Погода у нас складывается довольно монотонно: до полудня жара, после полудня ливень и грязь до вечера. Почти каждый раз приходится попадать под ливень и вымокать до последней нитки – мне пришлось три раза, но все это на грозном фоне войны – сущие пустяки.

Ты мне все не напишешь, перешел ли Геня во второй класс и как обстоит дело с нашим притязанием к железной дороге… остальные вопросы порядка второстепенного. Папа прислал мне телефонограмму, которая начинается: «Представление разрешилось благоприятно. Поздравляю», дальше идет просьба за Аврова. Так как представлений обо мне целые сотни, то я не могу сообразить, о каком из них идет речь… что он разумеет мой Георгий, это предположить слишком весело, и я стараюсь об этом не думать. Что касается до Аврова, то эту часть телеграммы я не понял; принять его командиры полка отказываются, так как батальонами часто командуют штаб-капитаны и поручики, и он – старый полковник – сядет всем на голову. Да и как он может руководить боем, давно уже забывши строй… Может быть, папа разумел другое его назначение, но тогда какое? В этом отношении я так оторван от тыла, что не имею никакой там силы. Мне досадно, что я не могу помочь папе и Аврову, но на боевом фронте это трудно: слишком мы заняты своим делом и слишком далеки от тыловых связей.

28. V мы разбили врага на голову… к месту будущего боя я прибыл первый с двумя полками, произвел рекогносцировку и подготовил данные для атаки. Расскажу один эпизод. Когда полки заняли позицию, я пошел по окопам, чтобы посмотреть обстановку и приободрить людей. Как я считаю нужным сделать, я выбрал самые опасные участки: одной роты, где противник лежал в 40 шагах (на левом ее фланге), и другой – где окопы были только еще по пояс. С собою я никого из офицеров не взял. С ротным командиром первой роты мы обошли «страшные» участки, посоветовались, при мне произвели рекогносцировку, пошутили… Я пошел дальше и на обратном пути обещал зайти вновь. В другой роте (противник в 600–700 шагах) по нам открыли огонь разрывными пулями, кончившийся благополучно. Вернулся я в первую роту, и вновь мы шутили с ротным командиром – веселым, ровным и храбрым прапорщиком. Это была моя с ним последняя беседа. 28 мая в бою он был ранен и упал, а когда мадьяры через наших же солдат (думали, что помогут офицеру) узнали, что это офицер, то они тут же его пристрелили. И когда я пишу тебе, образ моего жизнерадостного и веселого собеседника стоит живым предо мною, и мне страшно жалко его! Не первый это раз, что я теряю людей, с которыми незадолго перед этим говорил или с которыми в момент их смертельного ранения я шел рядом.

Мы много видим кругом трупов и крови, как мясники на городской бойне, мы шагаем спокойно по окровавленным полям, мы к этому постоянному кладбищу привыкли, но когда гибнут те, которые около нас близко, с которыми мы говорили и делились впечатлениями, то их смерть бьет нас по нервам… она говорит, что могли мы пасть, а они остаться… Вечером 28.V и ночью я ездил по полкам, устанавливая между ними связь. Кругом были трупы – настоящие или неполные, разбросанные предметы, покинутые деревни… нас было четверо, и нас могли подстрелить отставшие мадьяры… Миновало благополучно. Давай, моя драгоценная женка, твои глазки, губки и всю себя, а также малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поклоны и поцелуи. А.

4 июня 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Писем от тебя давно нет; объясняю тем, что мы урвались далеко, а почтовые учреждения за нашим победоносным ходом не угонятся. И как мне, моя хорошая, недостает твоих писем! Война – войною и кровь – кровью, а сердце держит свои права, и скука по своему гнезду, откуда нет вестей, остается в своей силе. Я тебе писал, что 10–11 суток я провел почти без сна, засыпая украдкой, но последние три ночи я остаюсь на одном и том же месте, и ночь с 3-го на 4-е я проспал целых 10 часов… знаешь ли ты, женка, какое это блаженство – проспать 10 часов? Конечно, не знаешь ты, которая может ночи подряд спать хотя бы и по 11 часов. Я так отвык, что два раза просыпался и бросался к телефонам: почему никто меня не зовет, не тревожит. Думаю сегодня получить от тебя кипу писем, если контора разгрузится и передаст моему посыльному, а если нет, то опять письма нас не догонят: мы разошлись и напоминаем того хохла, которому цыган втер скипидар в определенное место.

Картины, которые я теперь переживаю, напоминают старые: покинутые деревни и местечки, оставшееся простое население и убежавшие жиды и богачи, всюду запустение. На этот раз только меньше общих ресурсов жизни, но зато подавляющее количество брошенной военной добычи.

Сегодня увидел Юневича… расцеловались. Он окреп, лицо стало толще и очень подурнело; но такой же хороший душою. Говорить было некогда, разве только за коротким обедом. Помянули павших, особенно погоревали о Панкратове и немало удивились Шурке [Пегушину]; Юневич слышал о его «поведении» в первый раз и сделал большие глаза.

Я сейчас живу в хорошем доме, в мое окно смотрится маленький дворик, за ним огород, к дальнему краю которого примыкает парк… все это очень зелено после частых дождей и приветливо лезет ко мне в мое большое окно, но я не могу ответить любезностью на эту ласку, так как сижу и работаю… А с каким бы удовольствием я походил бы по этому парку, имея сбоку мою крошечную женку! Поговорили бы, пошептались, походили бы и молча! Я думаю, так или иначе, но дело идет к развязке, это видно у нас особенно и на море, где успех, кажется, был очень крупен.

Я остался в долгу у сыновей и дочери: не ответил на их интересные и обстоятельные (напр[имер], дочернино) письма, но они пусть не падают духом: я им обязательно напишу, как только у нас будет передышка, а они со своей стороны пусть также попробуют написать папе еще по одному письму.

Приказал переделать себе штиблеты из солдатских и буду носить, бинтуя ноги до колен… как у нас носят нек[оторые] солдаты. Хотя у меня хорошие сапоги еще целы, а простые еще можно чинить, но все-таки остаться без обуви страшно… где ее теперь возьмешь? Давай, золотая женушка, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Паню, Лиду, Лелю и пр., и пр. А.

4 июня 1916 г. [Второе письмо]

Дорогая женушка!

Только что написал тебе письмо, как представляется новая оказия для посылки (первое уже положил в наш почт[овый] ящик) письма, и я пишу тебе еще. Жив и здоров, после неспанных ночей три последних уже спал, а последнюю 10 часов… какая это роскошь! Мы гоним противника вперед, и я переживаю старые картины, как у ген[ерала] Павлова. От тебя писем давно нет, и ты тут ни при чем: нас никакая бумага не догонит; где-то далеко перевозятся грудами письма (там и моей женки), а когда до нас дойдут, кто знает.

От тебя никак не могу получить ответ, перешел ли Генюша и чем решился наш спор с жел[езными] дорогами… Это будет большая пакость, если мы с тобой потеряем эти деньги; мало ли мы уже с тобой теряли – это мне уже надоедает. Я думаю, у вас сейчас народу стало больше и начинается возня и суетня; как бы тебя не раструсили вновь и не сбили с правильного пути впрыскивания мышьяку… Это – самое важное. Только, женушка, не вздумай заскучать: дела у тебя сейчас нет, а кругом картины несложные… скоро ты в них разберешься, поймешь их наивно-незамысловатый склад и почувствуешь себя одинокой. Что слышишь о Наде? Папа меня поздравил с «благополучно разрешившимся представлением», но что он под этим разумеет, понять не могу, а понять как предст[авление] о Георгии боюсь… слишком было бы хорошо.

Если тебе представится случай, купи мне хорошего сапожного материалу и шли сюда: у меня есть тут хороший сапожник, и он сошьет мне сапоги, какие угодно. Иначе потрафить мне трудно. Он мне сейчас переделывает солдатские штиблеты, и я буду носить и их.

Должен, женка, оборвать письмо, так как ждет нарочный.

Давай, славная, глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поклоны. А.

8 июня 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня получил твое письмо от 27.V, которое ответило мне на многие вопросы. Начну с твоего желания, чтобы я писал каждый день, «хотя бы по открытке» или чередуясь с Осипом. Привлечем твое предложение к жизни: 51 числа какого-либо 29 месяца я получаю телефонный приказ идти туда-то с такими-то частями… эти части – одна в 10 верстах, другая – в семи, артиллерия – еще где-либо. Я, как в кинематографе, отдаю приказания, изучаю обстановку и выезжаю с Осипом в определенный пункт… Идем чаще ночью, к утру приходим и… или устраиваемся, или бой… Начинается ряд забот, требующих 5–17 часов времени… Прикорнешь на часок… будят, и новое приказание. Чаще всего, идем вновь, со всеми вышеизложенными картинами. Ты говоришь – писать каждый день. Я раз как-то и сумел тебе написать (помнишь, все в зелени, церковь, красивые виды), но что же толку из этого? Куда мне отдать письмо? Оно поплыло со мною в кармане до того момента, когда я снова сошел в связь с миром… не с вашим, моя радость, а военным, имеющим почтовую организацию. Отсюда видишь: и писать-то мне трудно, да если и напишу – это бесполезно. Осип со мною, почему обстановка для него одинакова.

Теперь о твоем письме; оно мне выяснило многое… почти все, если бы ты сказала мне, перешел ли Геня или нет. Хорошо стоит дело с желез[ными] дорогами, чтобы не сглазить… должен же Ларионов помочь, по знакомству. Телеграмма папы мне теперь более понятна, если ты права, что 27.V должна была заседать в Петрограде Георгиевская дума; тогда его начальные слова телеграммы – «Твое представление разрешилось благоприятно поздравляю» – могли говорить о том, что в Думе или отнеслись благоприятно к моему представлению, или, в лучшем случае, оно даже в Думе прошло… В последнем случае остается утверждение Государя Императора и… я – георгиевский кавалер. Сейчас 8.VI, т. е. прошло 13 дней, и я не имею еще никаких сведений… Пока объясняю тем, что заседание Думы продолжится не менее 10 дней, а там подготовка и редактирование доклада… Для всего этого нужно едва ли меньше 15 дней, а потом извещение, которое не будет скоро пропущено при теперешней перегрузке телеграфной линии… Поэтому, женушка, я дня 4–5 еще живу надеждами, а там начну киснуть и справляться. Ты поймешь меня: ведь эта канитель тянется добрых полтора года с теми курьезами, о которых я тебе писал и которые мне было суждено пережить. Ну, да это было тебе рассказано.

Остальные части письма, поскольку они искренни, меня успокоили. Конечно, румянец у тебя не во всю щеку, и Осип, хотя и говорил под диктовку Татьянки, сказал много правды, но раз ты начала впрыскиваться, то этим 99 процентов всего дела сделаны. Что касается до Генюши, то он и извод, и этим пошел, несомненно, в папеньку, а не в маменьку (элемента-то этого тоже, кажется, есть запас), но он в поре переходной, сам по себе сложен и хрупок (духом и телом), и около него надо ходить с осмотром и разумом. Лелю жаль, но это делу не помогает; почвы под ногами ей не дали, но тогда надо думать самой и пробовать ставить ногу на определенную землю… для этого нужно то или иное решение, и его нужно принять.

Туманный «фронт», с его радужными надеждами, также теоретичен и может обмануть, как и туманные «курсы», которые так всех влекут и так многих обманывают, засушив душу и погубив в ней источник живых – хотя бы и наивных и только веровых – восприятий. Что толку, что девушка прозрит широту своих прав, наметит радужный горизонт жизни, пренебрежительно учтет мужчину, если… в слоях жизни все остается по-старому, мужчина царствует, женщина рожает и блюдет семейный очаг… К чему ее розовые надежды? К чему она свои пути выцеливает по исключениям, из которых многие все же не дали счастья своим избранницам; повторяю, пора Леле идти в реальную – скажем, скорбную – толщу жизни и в ней-то, а не в молодом тумане намечать ясное решение. Знаю, как это трудно, но на войне мы решаем еще более трудные задачи, когда стараемся побороть упорную, хитрую и вооруженную волю противника… Ей же нужно только побороть жизнь, а для этого нужно в ней разобраться. А «фронт» – это новая проба, новый бросок наудачу. Если присмотреться ближе к миру сестер милосердия, то радости мало. Работа – высокая, большая и трудная – всего не заполняет, а вне этой работы стоит та же неразрешенная Лелей жизнь, которая предостережет ее и здесь и подстережет ядовитее.

Здесь атмосфера нервнее, смерть витает над всем, кладя на людские дела печать и большой азартности, и большой, часто, беспринципности. Человек, который завтра умрет, сегодня спешит жить, рвет соки жизни, увлекая в это опьянение и других… Жалко, что свою мысль мне нельзя иллюстрировать примерами, а они типичны. Вспомни, женушка, «Пир во время чумы» или «Декамерон» Бокаччио… Жизнь на вулкане создает свою канву, которая полна каприза, прыжков и крайностей. В этой ли канве Леля отыщет себе ответы на запросы и найдет пристанище? Да еще с ее нервами и больными притязаниями. Укажу такой, напр[имер], пример. Немало сестер, раньше никогда не куривших, девушек высокого происхождения, начинают на войне курить и курят запоем. И когда говоришь с ними, отвечают, что иначе не могут… Какой же должен быть кругом кавардак и нервоз, если девушка начинает питаться никотином и питается им запоем… Пусть об этом подумают невропатологи или психиатры, но мне эта картина в связи с другими говорит многое, и взбудораженный, больной и неудовлетворенный мир сестры милосердия мне больше всего виден сквозь эту частую и густую пелену табачного дыма. Сейчас получил два твоих письма от 24 и 31.V, а также милое письмо от Юльяновича, в котором он поздравляет меня и тепло вспоминает о нашей совместной работе… Конечно, и среди них есть исключения. Письма твои не читаю, чтобы иметь потом мотив для нового письма. Давай, голубка, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Целую всех других…

Письмо не перечитываю… пусть летит, как оно написано. А

14 июня 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Кажется, пропустил целых 3 дня и не писал тебе, но зато это время я не спал почти ни одной ночи. Я опять на поручениях, вызывающих передвижения, а затем ряд распоряжений. Сейчас сижу в штиблетах с гетрами. Штиблеты переделаны из солдатских, сделал еще походную кровать; все это тройное удовольствие мне стоило в переделке 8 руб. Теперь я обувью обеспечен: есть у меня 1) хорошие сапоги, 2) старые (повседневные), 3) переделанные и 4) штиблеты (для носки с гетрами, т. е. с бандажом на ноги). Осип сегодня путал мои ноги и все смеется: он как-то иронически относится к моей затее. Почему он так настраивается, понять не могу.

У меня уже накопилось больше 400 руб., но я все никак не могу найти момента, чтобы переслать их тебе… буду поневоле ждать еще новых денег. Ребятам также не могу собраться написать, хотя тон Генюшиной приписки очень настойчив и не забывает напомнить о карточках. У меня уже есть две карточки, но я пришлю их вместе с письмом Генюше.

Мы с Игнатом придумали, как бороться с блохами: находим полынь, кладем под простыню, и я сплю как убитый… хотя, впрочем, так приходится теперь уставать, что рискуешь проснуться изъеденным наполовину, не заметив этого.

Твоих писем, женушка, тоже что-то давно нет, кажется, последнее от 2.VI; от 31.V не было, от 1.VI – также. Может быть, сегодня я получу сразу несколько.

У вас все по-старому, а теперь, вероятно, стало еще шумнее, чем прежде. Плохо, если Генюше будет передержка по арифметике: придется с ним заниматься, хотя час-полтора систематического труда, не угрожая его здоровью, поддержат в нем привычку ежедневно работать.

Мое настроение неясное: так много забот и тревоги, что нет времени, чтобы поговорить с собственной душою: что ей хочется и чего она ищет. На днях присутствовал на операции отрезания ноги казаку (выше колена), чтобы спасти жизнь, так как начиналось гангренозное воспаление. Операция производилась, конечно, под хлороформом. Казак очень скоро согласился на операцию, так как положение его было ему очень ясно растолковано. Я пробыл от начала до конца и совершенно спокойно, как и ожидал, пронаблюдал все перипетии операции… То ли мы видим! Тут спасали человека, хотя бы ценою лишения его ноги, а на полях какие бывают картины; приходится ехать мимо, выполняя какую-либо задачу. Война сурова и жестока, сантименты к ней не приложишь.

О моих представлениях что-то замолкло, и я снова стою у распутья. Заставь и Кирилку черкнуть мне. Давай, золотая цыпка, глазки, губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй всех прочих. А.

16 июня 1916 г.

Дорогая женушка!

Снова ловлю момент, чтобы черкнуть тебе пару слов. Хотя сейчас идет что-то вроде боя, но я задержался сзади, так как эти ночи не спал и решил передохнуть. В иные дни мы можем работать только очередями, так как иначе можно свалиться с ног: душа-то и остается бодрой, но тело-то рано или поздно сдает.

В конце твоего письма (последнее от 5.VI) стоит фраза: «Когда до тебя дошло известие о твоей награде?» Я ее не понял, так как вот уже 16-е, т. е. с 27.V прошло три недели, а у меня, кроме телеграммы папы, нет никаких сведений, и истомился я с этим ожиданием вконец. Почему и что? О чем же это телеграфировал мне тогда папа?

Твои описания ваших переживаний и мытарств очень колоритны и типичны: ливень, плаванье в калошах, «страшная» езда верхом (Генька в галоп, душа матери в пятки)… все это мне, видящему совсем иные картины и живущему иными впечатлениями, рисуется чем-то далеким, иным, отодвинутым на странную перспективу. Хотелось бы мне хотя одним глазком взглянуть на вас, походить в калошах и «перестрадать» ливень. Я думаю, что такая растительная жизнь, как ваша, хорошо на тебе отзовется, и ты к осени поправишься накрепко…

Я думаю, что после разгрома, какой вынесли австрийцы, голову поднять наши враги будут не в силах, и к осени дело будет ликвидировано. Пишу тебе урывками и сим дивлюсь, как еще могу писать: беспрерывно подходят офицеры с разными вопросами, докладами и жалобами, надо приказывать, объяснять, утешать… Враг бежит, и быстро, ему трудно, но нелегко и тем, которые за ним гонятся: целая организация… Придется, моя славная, бросить писанье, иначе буду писать сущую глупость. Давай губки и глазки, и малых наших, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поклоны. А.

20 июня 1916 г.

Дорогая женушка!

Два дня прожили в городской обстановке в большом комфорте с хорошим роялем, а теперь опять деревня… бедная и почти покинутая…

Результатов телеграммы папы нет, и сейчас начинаю думать, что папе или сказали преждевременно, или сказали ошибочно: могли же тебе дать справку, что я представлен к Георгию 3-й степ[ени].

На протяжении 19 дней я представлен последовательно к Станиславу 1 с мечами и к Анне 1 с мечами. Думаю, что теперь эти награды (если, может быть, и не обе) пройдут; забавно думать, что я был к ним представлен еще в октябре и ноябре 14-го года. Мое старшинство в генеральском чине, кажется, вновь будет поднято… словом, жатва последовательно будет снята, хотя и не все колосья. Но все эти награды я, конечно, отдал бы за Георгия, с которым у меня все что-то не задается.

Характерно, жители теперь боятся не одних казаков, а еще сербов. Когда мы входим в занятое место, то нас спрашивают прежде всего, нет ли в составе наших отрядов сербов. Одна дама допытывалась у меня со слезами на глазах. Объясняется это тем, что в Сербии в последние минуты ее борьбы на сцену выступили малыши и женщины, вооруженные бомбами и револьверами. Последовала народная борьба, вызвавшая страшное ожесточение с обеих сторон и мероприятия австрийцев, перешедшие всякий предел разума и человечности. Власти приказали «не щадить», а разошедшаяся солдатчина стала насиловать и убивать беспощадно… получилась война «потусторонняя», где тактика, месть и пьяный разгул переплелись в уродливую и страшную веревку. А теперь австрийцы ждут мести и со страхом спрашивают, нет ли среди нас сербов.

Мимо моего окна проводят пленных – впереди австрийцы, за ними германцы. Впереди этих идет офицер, и для глупого шику, вероятно, он подбоченился правой рукою; за ним идет форменное зверье, с глазами, смотрящими исподлобья, многие большого роста, лица измученные… Жители повысыпали на улицу и повылазили до пояса из окон, любуясь на эту картину. Вообще, пленных мы берем массы, кроме того, по лесам бродит несказанное количество австрийцев, которых голод и отчаяние в конце концов отдают в наши же руки. Все говорит о том, что австр[ийская] армия начинает переживать период развала. Попытки германцев залатать прорванное платье ведут лишь к тому, что германцы сами заражаются развалом и бегут или сдаются массами в плен.

Мне удалось вчера найти несколько немецких газет от их 7.VI; это был момент их крупных надежд: «одержана» была морская победа (по существу вопрос для меня так и остается темным), погиб Китченер… Это были блестящие точки, давшие надменный тон газетам, хотя и начался зловещий прорыв фронта у Окны (22–23.V). Об этом прорыве газеты говорят тоном самоуверенным и почти небрежным, с разными пророчествами. Смешно задним числом читать последние, когда мы оторвали колоссальную площадь и взяли в плен четверть миллиона.

От тебя сразу получил четыре письма (о получении моих писем обязательно упоминай… от какого числа) от 4, 6 и 7.VI, а также без даты с апокрифическим стихотворением. Твоя мысль разделить мои письма по периодам и сшить их по времени их писания (не получения только, так как получится путаница) блестяща: если я буду писать, то письма явятся для меня очень ценным материалом. Связав с ними свои официальные документы и воспоминания, я буду иметь достаточный фон для набрасывания нужной мне картины.

Относительно стихотворения не знаю, что и сказать; тело, которое «искристо запотело», не вызывает в моей душе ни эмоций, ни настроения, ни чувства красоты, а разве только нескромную догадку, что Лилиевое тело, запотевши, вероятно, достаточно навоняло… отчего тут сердцу сжиматься в тоске – секрет автора. Об Иоланте и говорить нечего, это форменный набор слов, привязанных к одному, курьезно выбранному. Взять бы этого автора в окопы, тогда прежде всего у него из головы улетучилась бы всякая стихотворная дребедень, а затем сердце стало бы нормальным, нервы ровными и стальными, душа философски и граждански вдумчивой. И как смешны были бы ему его глупые вирши!

Размер твоих занятий с мальчиками удачен: больше часу не нужно, но при условии не пропускать этот час. Посылаю Генюше две карточки, так как прихожу к заключению, что при теперешних движениях написать ему я не сумею.

Как-то позавчера приходилось говорить с судьею, который во второй раз остается при нашем наступлении. Он упорно повторял, что их der Alte [старик – нем. ] (как они его все называют) не хотел войны («Я стар, – будто бы говорил он, – и хочу покоя»), а что его подготовили и пустили в оборот Вильгельм с Фердинандом. Германцев не любят и начинают ясно понимать, что они вызвали их на эту невыгодную сделку. «Без суда все равно не обойдутся», – говорит он, поэтому за свою судьбу он особенно не беспокоится. О жидах говорит с негодованием: «Всё у них в руках, они владыки Галиции; про наше крестьянство и говорить нечего, оно в полной кабале; да и мы-то, интеллигенты, в страшной от них зависимости… Отсюда и разорение Галиции…»

Свесься, женушка, и пиши мне, сколько в тебе сейчас пудов, было с платьем 2 п[уда] 30 ф[унтов], а теперь, может быть, подлило.

Не спросишь ли ты у папы телеграммой, как обстоит дело с моей наградой? А тогда телеграфируй мне условно. Меня интересует только Георгий, и я догадаюсь, что речь идет только о нем. Давай, золотая моя цыпка, твои глазки и губки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй всех остальных, начиная с более почтенных. А.

21 июня 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Только что написал тебе вчера слезливое письмо о том, что папа, вероятно, ошибся и послал его, как вдруг получаю телеграмму Архангельского: «Выс[очайши]м приказом 10 июня вы награждены Орденом Георгия четвертой за бои четвертого декабря четырнадцатого. Сердечно поздравляю № (забыл какой). Архангельский».

Вчера же я поблагодарил его телеграммой, протелеграфировал тебе и в полк; последнюю так: «К[оманди]ру 133 Сим[феропольского] полка. Выс[очайши]м приказом 10 июня я награжден (далее, как у Архангельского). Земно кланяюсь славному полку, стяжавшему мне эту великую награду.

Ген[ерал] Снесарев».

Ты можешь себе представить, как я рад, как безумно я расцеловал офицера, подавшего мне телеграмму… Я страшно счастлив, как никогда в жизни: недаром я работал, недаром рисковал.

Больше у меня ни секунды. Давай твои глазки и губки, прижмись и послушай мое счастливое сердце, давай и малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй всех. А.

24 июня 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Пишу тебе в причудливой обстановке: нахожусь на наблюдательном пункте (уже третий день), лежу на животе и… пишу. Кругом трава, трещат птицы, пока тихо, только изредка стреляет артиллерия да раздастся одинокий ружейный выстрел. Этим затишьем я и пользуюсь. Вчера нас враг беспокоил, а позавчера был бой, и мне пришлось целый день работать, находясь 16–17 часов под всяческим огнем.

Я тебе писал уже о получении мною Георгия (Выс[очайший] приказ 10 июня), но писал наскоро, навзлете. Дело было 20.VI, я находился в захудалой, почти покинутой жителями деревне и с утра написал тебе тоскливое письмо все на ту же тему, что «с Георгием что-то не выходит». Отдал письмо на почту. А затем пообедали, подъехал мой товарищ по Академии (с Георгием), поболтали, и пошел я в свою халупу. Чем-то занялся… как вдруг вбегает мой старш[ий] адъютант и подает мне телеграмму Архангельского. Я от восторга затопал ногами, расцеловал «почтальона» и сел за три телеграммы: тебе, Арх[ангель]скому и в полк. Ходил я козырем целый день, хожу козырем и сейчас. Из нашего выпуска в Академии к началу войны было 58 челов[ек]; 6 убито, 14 (считая меня) получили Георгия, т. е. убито 11 %, награждено высоко почти 25 %… Знать это, знать нечто и большее и не иметь этой высокой награды было нестерпимо. Теперь из кавалеров я являюсь чуть ли не самым старшим по времени. Моя психика теперь совсем иная. Раньше я возмущался, что такие-то и такие-то получили Георгия, а теперь я говорю: «Это их личная удача или ошибка других, или что-то другое, но для меня это частности, которых я так много наблюдаю на войне… М[ожет] быть, с некоторыми на войне произошел нравственный перелом, и они стали иными».

Ты напиши папе, чтобы он разузнал, каким номером я стою среди пансионеров и что мне нужно сделать лично, чтобы заявить о своих правах. Некоторые офицеры говорят, что Капитул орденов сам распределяет кавалеров по времени совершения ими подвига, а другие – что надо что-то писать. Мне в этом разобраться совсем невозможно, а он посетит Капитул и узнает все из первоисточника. Я думаю, не только во мне эта награда вызвала переворот, а и во всех моих знакомых и любящих меня. Конечно, гражданские люди, м[ожет] быть, и недостаточно ярко представляют себе, что такое Георгий, но и они достаточно об этом наслышаны. Павел Тимоф[еевич] [Акутин] подарил мне своего казенного Георгия, но я его еще не надевал. На шинель еще ленту не пришили… все воюем и некогда.

Напиши также папе – мне очень это интересно, каков был состав Петрогр[адской] думы и – если это не секрет – как прошло голосование по моему вопросу. Как формулировали мой подвиг, это я скоро узнаю из «Русского инвалида».

А ты, моя золотая, подробно мне отпиши, как до тебя дошла эта новость, что было с нею связано, получила ли ты поздравления и от кого.

Сейчас противник что-то начинает сердиться и постреливать из артиллерии. Тут мы имеем дело с германцами. Как боевой материал они едва ли выше (или особенно) австрийцев, но техника и искусство (напр[имер], артилл[ерийской] стрельбы) сразу же чувствуются. Для меня, в смысле накопления новых впечатлений и знаний, это очень полезно. Я ведь когда-то хотел даже перевестись на другие фронты, чтобы расширить свой кругозор после австрийского однообразия. В этом смысле я хотел даже просить папу, чтобы он переписался с Куропаткиным… но как-то или забыл, или в моменты, когда понял, что-то остановило меня в папе.

Теперь, моя родная голубка, в свою брошку ты могла бы вставить и милый белый крестик, который страшно бы ее украсил. Тогда боевая работа твоего муженька была бы представлена полностью. (Сейчас лежащий рядом на животе Павел Тимофеевич, увидав, что я пишу тебе, просит тебе кланяться. Во всех поручениях я его беру с собою, и у нас все выходит как по маслу: он человек с боевым опытом, спокойный и мужественный… всё кругом нас поневоле становится спокойным и уверенным, а это – гарантия половины успеха.) Противник опять что-то приумолк, и слышится только арт[иллерийская] стрельба слева – поближе и слабее, а справа – более сильная, но глухая и, значит, далекая. Как привыкаешь к этой музыке боя, и сколько она говорит уму! Для непривыкшего уха в этих гулах нет ни содержания (кроме звукового), ни разницы, а для нас целые картины: удачи, неудачи, пролома, обороны, попыток наметить скелет будущего боя и т. п. У меня есть небольшой осколок от снаряда, который вчера разорвался в шагах 20–25 от моего наблюдател[ьного] пункта; я его передам Осипу для хранения. Герой себе набил спину, и теперь я езжу на Гале. Сначала она очень тосковала по сыну и Герою, ничего не ела и все ржала, а теперь успокоилась; нога у нее, кажется, ничего. В Ужке, при измерении серьезно, оказывается 2 ар[шина] 1 вершок, т. е. такой рост, что казак мог бы выехать на нем в строй; для жеребенка в год и 2,5 месяца это рост огромный, и я жду, что из него выйдет дылда порядочная.

Я тебе писал уже, что я представлен к двум генеральск[им] наградам – Станиславу и Анне 1-й степени с мечами. Конечно, на фоне Георгия эти генер[альские] звезды блестят очень тускло, но все же с прибавленными к ним мечами и они получают уже почтенный удельный вес. Сужу не по себе (я в этом отношении неизменен, и мои ты взгляды знаешь), а по товарищам и соседям.

Пав[ел] Тим[офеевич], имеющий возможность заснуть по тишине обстановки, никак не может этого сделать и все кряхтит и поворачивается с боку на бок. Писем от тебя нет уже дней пять: мы вообще ушли далеко, а тут еще мои поручения, которые отрывают меня еще дальше. Сегодня думаю получить целую пачку. Меня, вероятно, поздравляли с Георгием, но, кроме телеграммы Архангельского, другие до меня не могли дойти. Скажи сыновьям, особенно Генюше, что у них теперь нет основания не решать задачи или плохо учиться, так как общая наша забота (Георгий) теперь улеглась. Давай, моя крошечная женка, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй всех А.

25 июня 1916 г.

Золотая и даже бриллиантовая моя женка!

После трехдневной жизни на наблюдательном пункте, с ночевкой в первый день под открытым небом возле рощи, я спустился в деревню и переночевал в халупе. Сейчас сижу в садике во френче, с нацепленным на груди белым крестиком, и веду беседу с моим женом. Настроение радужное по многим причинам: 1) 22-го был 16 часов под огнем, от 5 до 13 под артилл[ерийским] огнем, а с 13 до 21 под жестоким артилл[ерийским], ружейным и пулеметным… Кругом все кланялись, это так забавно, но почти всеми делается невольно. Твой гордый муженек за собою следит вовсю и поклонов не отвешивает… разве уж снаряд загудит невзначай, когда муж что-либо объясняет или над чем-либо задумается. Пошел я на это ужасное место потому, что чувствовался нервный перелом боя, поступали больные духом донесения, надо было людей подбодрить и явиться среди них… 2) 23.VI был только под арт[иллерийским] огнем, но один снаряд упал в 25 шагах… приказал Осипу сохранить осколок в память случайного спасения… И вот теперь все это проносится в моих воспоминаниях, я чувствую, что сделал все, что должен был, и сижу целый, беседую с женом, оттого и настроение божественное.

Когда я пришел на то место 22.VI, то застал людей прижатыми к ямкам передней крутости окопа, снаряды злостно шипели, перелетая чрез окопы и падая в шагах 100–200 далее… маленькое понижение прицела, заминка в порохе или что-либо в этом духе, снаряд попадает в окоп и ото всех мокро…

В моем распоряжении в этот день был бронированный автомобиль, который я и выпустил в одну из роковых минут. И когда он мимо меня, полным ходом, пошел в атаку (всегда страшную и полную риска), я невольно его перекрестил, а кругом послышались слова шепотом: «Дай Бог! Помоги Боже!». И думаю я: такие трогательные и высокие минуты дано переживать нам, военным людям, полагающим «души за други своя», только нам, а не людям во фраках, может быть, более нас умным, развитым, но умеющим проливать только чернила…

Спустился я и… еще одна причина к моему розовому настроению: получил семь твоих писем: 9, 10, 11, 12.VI с № 106–109, затем от 13 июня № 113, 14.VI № 114 и 15.VI № 112, значит нет еще № 110 и 111… Дня через 2–3 или, может быть, позднее вышлю тебе 500 руб., из них 450 тебе, а 50 положи Ейке… Напиши мне, сколько ты теперь получаешь всего денег; по моим расчетам, ты должна иметь: 225 р. столовых + 167 р. жалованья + 20 р. на 2 прислуги + 100 р. квартирных по Петрограду + 10 р. на прислугу, а всего: 522 руб. Получаешь ли ты их полностью, и как разрешен твой спор с воен[ным] начальником? Я себе здесь оставил 240 р. военно-полевых + 12 р. дровяных + сколько останется фуражных от прокорма лошадей (Ужок давно жрет за большую лошадь), т. е. между 50 и 60 руб., а всего 300–310 руб. Мои расходы 40–50 руб. (теперь у нас стол лучше, чем прежде, да я себе кое-что справил), так что в месяц еще остается 250–260 руб.

Передирий остался без отпуска и не успел им воспользоваться за какую-либо неделю… вышел приказ не отпускать. Езжу теперь на Гале: она выправилась, стала очень красивой, на ногу почти не жалуется. Ужок как кабан: шалит, кусается, такой же тугой на морду, как и мать… за 6 вершков росту можно ручаться. Осип не пишет потому, что всегда около меня, или тащится со мною по позициям, или стоит где-либо с лошадьми, поджидая моего возвращения. Я не сплю ночи, и ему не приходится. Я и при таких условиях ловлю возможность черкнуть тебе, а ему-то – простому человеку, да еще занятому чисткой лошадей, – черкнуть долгое (для его писательской манеры) письмо почти невозможно.

Вчера тебе я написал письмо с наблюдательного пункта, а сейчас пишу потому, что есть время и оказия. Почему Таня впрыскивается, и что с нею? Рад за папу, что он получил Владимира; теперь пора ему и какую-либо ленту. Он хотя и повторяет, на что ему эти декорации, но конечно в душе рад… получают кругом все, чем же он-то хуже других? Послать к тебе, цыпка, сейчас трудно, так как мы переживаем слишком серьезный период и время не для отпусков или командировок.

Давай, женушка милая, твои губки и глазки, а также нашу боевую троицу (Ейка у коровьего вымени – роскошь), я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Лилю, Паню, Сережу, Лелю, Каю, Нину, Алю, Павлушу [Вилковых]… А.

28 июня 1916 г.

Дорогая моя женушка!

У нас третий день небольшой отдых, и, если бы не страшная жара, бедность района и отсутствие всякой ягоды, мы могли бы чувствовать себя совершенно хорошо. Вчера, после двухмесячного перерыва, сели играть в карты, но я весь извелся: то мне казалось, что думают слишком долго, то жара томила, то изводили трубокуры… Очевидно, нужен полный отдых дивизии, чтобы карты могли заинтересовать более прочно. Зато дневником занялся гораздо более прежнего.

На днях Ханжин прислал на меня боевую аттестацию, необыкновенно для меня лестную. Она должна мне помочь в продвижении на новые ступени. Сейчас мимо проводили лошадей, и Ужок все что-то налегает на переднюю правую; это всех нас сильно беспокоит, звали фельдшера, и все никак не добьемся, в чем дело. Безобразничает он достаточно, и мы потому полагаем, что какой-либо ушиб… не более. От тебя, дорогая, писем нет два дня, после целого вороха (7) писем, полученных 24-го и одного письма от 16.VI, полученного 25-го. Сегодня жду опять целую пачку. Мне их недостает, особенно когда кругом тихо и можно думой полететь дальше, за кровавые поля!

Мы 22.VI выдержали бой, поучительный во многих отношениях. У меня целый ворох мыслей, которые я не уложил в приличный порядок еще и сейчас. После войны должна появиться целая литература и притом столь сложная, нервная и противоречивая, что в истине не нам суждено будет разобраться. Еще вопрос, разберется ли поколение наших сыновей, которое выступит на сцену мыслителей, толкователей и дирижеров не ранее как через 25 лет.

Вчера разговорились как-то с Осипом насчет нашей домашности. По-видимому, мы с ним разно понимаем твои письма (обычные он прочитывает по-старому); у меня сложилось представление, что Таня также подкалывается мышьяком, а у него, что нет: «Она, правда, тоже, падала в обморок, но только все-таки ей это ни к чему». Об Ейке только начни с ним… и конца-краю нет.

Сейчас рядом раскудахталась курица, а вверху гудит аэроплан (наш), который, вооруженный пулеметами, непрерывно крейсирует вдоль нашего фронта, отгоняя враж[еские] аэропланы и тем мешая их наблюдению… мирное кудахтанье и боевой шум пропеллера, забавное совпадение.

Деньги я тебе еще не переслал и, вероятно, раньше 1.VII не вышлю, но тогда, может быть, не 500, а более; из них 12 % обязательно отдай Ейке. Осип вне себя, что у нее пока только гроши. Сколько у нее на самом деле? Не забудь, милая, напиши. А теперь давай твои губки и глазки, а также всю себя и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Кланяйся и целуй всех. А.

I июля 1916 г.

Дорогая моя женка!

Сейчас получил твое письмо от 20.VI (№ 117) с милым вложением цветков. Позавчера же получил твою телеграмму с поздравлением по поводу моего Георгия. Мы около 6 дней пробыли на одном месте (сейчас при наших быстрых движениях это большая редкость) и немного приотдохнули по крайней мере, я из эфиопа превратился в мулата, сумел два раза принять ванну… словом, из дикаря вернулся к европейцу. Что у вас за спектакль, кто играл, какая пьеса? Это прекрасная мысль. Если у Лельки обнаружится намек на сценический талант, то я уверен, что в это новое отверстие она полезет со всем пылом неофитки…

Я себе задал вопрос, поздравила ли ты меня с Георгием, получив мою телеграмму, или ты из Петрограда получила уведомление от папы или своих друзей. После телеграммы Архангельского я никаких не имею ни известий, ни поздравлений. Правда, это понятно. Архан[гельский] прислал мне телеграмму, как только из ставки получен был приказ. Когда он будет еще напечатан, когда отпечатан в «Русском инвалиде»? Но страннее всего – полк мне до сих пор не ответил на мою телеграмму. Вчера я написал Мите [Слоновскому], поблагодарил полк еще раз, а кстати спросил и насчет осиповского Георгия… Но все это, женка, я так говорю к слову: беленький крестик на мне, и я до сих пор – хотя прошло 11 дней – нет-нет да на него посматриваю.

Получил сегодня от М. В. Ханжина письмо, очень печальное. Он сильно тоскует по дивизии и, видимо, своим новым положением не удовлетворен. К сожалению, такие несоответствия при назначениях на войне бывают: боевого – огневого – офицера возьмут за бумагу или в тыл, а другого, не выдерживающего по своей природе огня, будут держать в окопах. Беру пример, более выпуклый и простой. Сегодня буду писать моему милому другу и постараюсь его успокоить. Я часто думаю над тем, что я выбрал М[ихаила] В[асильевича] с расчетом прослужить с ним до нового назначения и во всяком случае думал, что я его раньше покину, чем он меня… вышло иначе к обоюдному нашему огорчению. А казалось, мои расчеты были самые основательные.

Что это у вас с Генюшей все нелады? На какой почве? Нервы его, казалось, должны бы уходиться, возраст приходит более спокойный. Заставь их написать мне… вот уже столько времени я от них ничего не имею. Неужели в Петрограде у них было больше времени? Уговори хоть Кирилку.

Давай, милая, свои глазки и губки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поцелуи. А.

3 июля 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня высылаю тебе 600 руб., из которых твоих только 500, а 100 – Ейкины. Сколько теперь у нее будет денег? Отпиши обязательно.

Был прерван чуть ли не на два часа. Едем сегодня с Осипом по полкам, и вдруг он мне говорит: «А что, В[аше] Пр[евосходительств]о, говорил вам Игнат, что я получил Георгиевский крест?» Я чуть из седла не упал. «Давно получил?» – «Да три дня, как прислали». Оказывается, оба они – надеясь один на другого – забыли поведать мне про важную новость. А я два дня тому назад, когда Осип, вероятно, уже имел в руках награду, спрашивал Митю о ее судьбе. Оба мы, конечно, в восторге: Осип по прямой причине, я – по многим соображениям. Я думал, что как только я уйду из 34-й дивизии, конец всем моим хлопотам, оказывается, нет… и это очень приятно. Это мой сегодняшний сюрприз. Был и вчера. Я приехал поздно вечером на автомобиле и остановился в школе, которую нам любезно уступили «сестры». Офицеры познакомились и начали у них пить чай, а я раздумал представляться и хотел лечь спать… до прибытия моей кровати на скамейке парты. Мне несколько раз предлагали идти, но я упорно отказывался. Вдруг один офицер говорит мне, что среди сестер есть одна, которая меня знает. Встаю, иду в коридор …и вижу Елену Ивановну Чарторижскую. Кто из нас обрадовался больше, не берусь сказать, но про свою радость мы – то она, то я – повторили не один раз. Она осталась такой же, как была – розовая, простая, сердечная и серьезная, любят ее в отряде очень, да и всюду, где знают. На лице ее пролегла какая-то складка, малозаметная, потом исчезнувшая, но в первый момент мною замеченная: складка пережитого. Оказывается, история с ее женихом (помнишь этого танцора и актера, и все, что хочешь) ею ликвидирована только в марте этого года, ликвидирована окончательно, но осадки на ее душе, очевидно, еще остались. Когда я заметил по поводу ликвидации, что, по мне, она хорошо сделала, она сказала мне, что лично она не может все-таки ответить убежденно на этот вопрос. Он был четыре раза ранен, три раза легко, а в последний – тяжко, еле выскочил (в грудь и почки). Все эти ранения приподнимали его в ее глазах, делали героем и закрывали туманом просвечивавшие темные стороны характера, но все же, когда миновало благополучно третье, она начала что-то понимать в нем, как отрицательное, и стала клониться к расходу. Тут случилось нечто эффектное. Вызвала мать ее в Киев; приехала она, посетила случайно госпиталь и… в этот-то момент его вносят почти трупом (четвертое ранение). И села она к нему сиделкой, забыв все свои решения, и вырвала его из когтей смерти… А там опять сомненья, еще труднее было расстаться с собственным творением. Но, по-видимому, всему бывает конец. Определила она его в конвой, попал он в Петроград… в момент этого взлета показал, вероятно, свою натуру: или что ему больше ничего не нужно, или еще что-либо. Словом, они скоро разошлись. «Почему?» – «Я увидела, что он не сходится со мною в некоторых вещах, а я уступить не могла». Что скрыто за этой фразой, я не понял, но пока она говорила мне всю эту странную и грустную историю, я чувствовал все крепче и крепче, что за хороший она человек, какое у нее золотое сердце, как строго и прочно смотрит она на некоторые вещи. Мы обедали вместе, и во время обеда она получила от кого-то письмо с маленьким букетом ярко-красных (других оттенков не было) цветов. Я пошутил по этому поводу, она покраснела, прочитала письмо и спокойно назвала какую-то фамилию. Несомненно, такие скромные подарки она получает часто, думаю, что любят ее многие (немало, вероятно, и влюбленных), но все это носит такой милый колорит, так добро и просто, что один восторг видеть все это.

Поговорили о прошлом. О Соне (племяннице Броецкой) и о каком-либо случае с нею (помнишь, ты писала) она ничего не знает и с другой стороны знает что-то о последних днях Голубинской, чего нельзя рассказать. Про Соню Истомину слышала, что жизнь их не задается. Папа ее все время удержался в Тарнополе (единственный), и теперь его губерния увеличилась на огромную, только что завоеванную площадь. Работы у него теперь – ужас. Сегодня же Ел[ена] Ив[ановна] написала и отцу, и матери, рассказывая о встрече со мною. От нее, между прочим, я узнал, что Томашевский убит. Коля Зимин поправился совсем, челюсть у него вся новая, зубы роскошные, и он адъютантом Волгского полка. Броецкая тяжко больна, что-то с ногой.

Это письмо ты, вероятно, получишь ко дню Ангела мамы. Телеграмму ей послать не могу, телеграфируй ей и за меня… я страшно горд, что это вспомнил. На днях она прислала Осипу очень милое и теплое письмо, которое его привело в восторг. Уже три дня нет твоих писем, потому что мы вновь кочуем.

Давай, моя золотая, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поклоны и поцелуи. А.

4 июля 1916 г.

Дорогая и золотая моя женушка!

Имеем прекрасный день после 3–4 дней непрерывного дождя, и на душе становится как-то светлее. Вчера был в окопах, пришлось ходить в некоторых местах по колено в грязи или воде, но так как это слишком скучно и тяжело, то шли кое-где и открыто… в одном месте были за это наказаны: обстреляны с 600 шагов (одна пуля просвистела около меня совершенно). Видела бы ты, как твой Георг[иевский] кавалер, да и вся компания, быстро возвратились в грязные окопы. Но блуждание по ним так скучно, что скоро вновь вышли на открытую… и большей частью так и продолжали путь, перебегая наиболее опасные места поодиночке, на расстоянии 10 шагов друг от друга. Приходилось по старой привычке ехать на «фильках» верхом, и – что забавно – привезши генерала, они были очень довольны. До определенного пункта я проехал на Гале, которая чувствует себя хорошо, но совершенно невыезжена и идет бестолково.

У вас жизнь протекает очень мило, и мне думается, что на этой суете ты отдохнешь и духом, и телом. Только зачем, моя цыпка, ты все берешь на себя амплуа старушки; если ты уже и в годах, то не забывай, что у тебя муж молодой и ему такие твои роли будут не под стать.

Досадно, что из-за Генюши вам придется раньше нужного тронуться в Петроград: месяцы сентябрь и октябрь – арбузные и виноградные – при хорошей обычно погоде представляют собою большую ценность. Ты можешь себе выбрать что-либо вроде виноградного лечения.

Вы, конечно, читаете о наших успехах, о таковых же наших союзников, но вы едва ли знаете, как подвигаемся мы в области техники, как далеко мы ушли и в этом отношении: желез[ная] дорога, напр[имер], почти ползет за нашими пятками, чего раньше никогда не было. Теперь и жителям это бросается в глаза. Скажи это тем из твоей компании, которые склонны у нас видеть только одно худое.

Ягоды здесь нет, и поесть ее мне не придется… это отвратительная сторона дела. Я уже посылал в стороны, делали это из-за меня другие, нигде ничего нет.

Я тебе писал, что Осип получил Георгия и нашему торжеству нет конца. Игнат тоже, вероятно, получит за одно – самое тяжкое – из своих ранений.

4. VII меня внезапно посетил Чарторижский, посидел немного, так как должен был ехать далее в поисках за своей дочкой… она уехала в этот день утром. Такой же славный, простой и искренний. Поболтали чуть-чуть. Осип на автомобиле вывел его на дорогу. Давай, моя радость, твои глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поклоны и поцелуи. А.

11 июля 1916 г.

Дорогая моя женушка!

После некоторого перерыва получил целую кипу твоих писем: от 24, 25, 27, 28 и 29 июня. Мои письма (ты пишешь о получении только 7.VI) также, вероятно, придут к тебе кучкой, хотя не такой плотной, как твоя. В последних двух твоих письмах ты уже знаешь о моем Георгии и выполняешь ту программу, которую я невольно предвидел: шлешь письма, молишься Богу, оттеняешь праздник льготами и подарками детям и т. п. Я все это уже пережил и отложил в душе как минувшее. Позавчера получил Выс[очайший] приказ от 10.VI с текстом моего подвига. Не пишу его тебе потому, что ты, вероятно, его уже получила или знаешь по выдержкам в газетах. Получив от моего Государя столь высокую награду, я не смею выражать каких-либо замечаний или критики, хотя не мог бы скрыть от тебя, что текст моего подвига, как он выработан Думой, многое – вольно или невольно – упускает из виду. Не упомянуто, напр[имер], даже слово «Перемышль», забыто сказать, что мой трехбатальонный полк бросился на целую мадьярскую дивизию, т. е. на 4 полка… Конечно, я получил награду, и значит, мой подвиг награжден, но полк теряет. То, что им совершено 4–5 декабря исключительное дело, величие которого лишь слабо отражается текстом Думы.

Получил ваш пикник и старался внимательно разглядеть вас. Троицу нашел, конечно, легко, но тебя, моя славная наседка, я могу только предположить в даме, повернутой ко мне спиной и что-то делающей у самовара. Я был в восторге, увидев вас всех, но Осип начал каркать: девочка совсем худая, мальчики тоже не поправились, барыня схоронила лицо (значит, худое) и т. п. «Живут они не так, барыня скрывает». Стал приставать, расспрашивать. Молчит, вбил себе что-то в голову. Упомянул к слову о дожде, на что я ему сказал: «Ну что там дождь, дети на него не обращают внимание, лишь бы не простудились… вот Таня что-то плохо выглядит». «Ну что Таня, у них с барыней теперь хорошо…» Словом, накаркал… и оставил в каком-то тумане. В самом деле, моя славная голубка, почему ты снялась спиной, вышло ли это случайно или ты хотела скрыть свое захудалое личико? Ответь, милая, не забудь. Может быть, это все кончится смешным, и тебя совсем нет на фотографии. Ты, детка, на многие из моих вопросов так и не ответила: сколько денег у Ейки? Как наш спор с жел[езными] дорогами? Когда передержка Генюше и по какому предмету?

Только что кончил повесть А. Вербицкой: «Горе идущим! Горе ушедшим…» Она, положительно, неталантлива. Еле мог с пропусками прочитать эту галиматью, деланность и вычурность которой сквозит с каждой страницы. Мужчины – почти зверье, женщины – талантливые искательницы, и затем это месиво серьезного с пустым, великого с малым… месиво без разума, без художественного чутья. И могу себе представить, как вредны эти книги для девушек, не могущих еще печатное слово пропускать через контрольный аппарат мозга и опыта. С ума можно сойти! Нарисовать мужа – чудовище, поставить рядом бесконечную талантливость – жену (плюс доброта плюс искренность плюс гордость) и делать вывод о несчастном положении женщины! Это все можно делать для политика, из фанатизма, но для художественной задачи такая уродливая рама – пошлость.

И все же слова Осипа не идут у меня из головы. Моя славная, ласковая рыбка-женушка, отпиши мне обстоятельно: твое здоровье и таковое детей, как вам живется, действительно ли набираетесь здоровья, бодрости и веселья!

Получил поздравление от Павлова: «Примите сердечное поздравление Георгиевским крестом». Ответил: «Сердечно благодарю дорогого боевого учителя за поздравления и добрую память». Получил, наконец, поздравление и от полка, написанное неважно. Почему так поздно, да и не так удачно, мне это объяснило письмо Мити – письмо кислое и мрачное. В полку, по-видимому, началась переоценка ценностей: пошли вверх люди недостойные и вообще некрупные, в опалу попали люди большие, мужественные и надежные. Очевидно, режим выдвинул людей, умеющих подогнуться и ответить мягким «да»… Сам Митя, очевидно, не в фаворе и просит моего указания, что ему делать. Я ему написал письмо еще раньше получения от него и теперь жду ответа. По его письму мне трудно сделать определенный вывод: Митя сам человек гибкий, жизненный и не может говорить вещи объективно. Но, думаю, в его словах больше правды, чем выдумки. Он между прочим пишет, что все мои вещи у него. Какие это могут быть вещи?

Тот солдат, о котором ты мне писала, явился, привез конфеты Осипу, а мне коробочку с цветами. Больше мы ничего от него не получили. Что ты с ним посылала? Я слышал, что он что-то потерял. Теперь Осип и Игнат хотят его найти и перепросить. Какой толк?

Ты собиралась охарактеризовать Каю (племянницу), да и замолкла. Жду. […] Давай, золотая, губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй всех А.

14 июля 1916 г.

Дорогая моя женушка!

У нас вновь задождило, и на сердце твоего супруга также дождит порядочно. Письма твои идут курьезно: то сразу пачка, то 3–4 дня ни строчки. Сегодня выпало у меня свободное утро, и я занимаюсь корреспонденцией. Сейчас написал Юльяновичу 2–3 слова на его милое письмо, закончил письмо Конст[антину] Ник[олаевичу] Кашкину, моему университ[етскому] товарищу, теперь большому железнодорожному тузу, который, прочитав о моем Георгии, написал мне письмо… поздравляет, но спрашивает, тот ли я, кого он разумеет. Мы с ним лет 13 тому назад встречались в Ташкенте. Конст[антин] Ник[олаевич] своим письмом страшно меня обрадовал и заставил вспомянуть далекое прошлое, все светлое, розовое, покрытое лукавой гримасой улыбки. Кажется, я тебе говорил, что нет человека, над которым прошлое имело бы такую могучую власть, цепкую, назойливую, как я. И тебя, моя детка, я часто огорошиваю воспоминаниями, которые давно должны бы умереть… но в моей бестолковой душе они живут, и если они печальны, они сосут мое сердце заново, словно я переживаю их сейчас.

Позавчера был в окопах, и удивительное дело: я посетил совершенно вымершую площадь одной деревни, где не осталось ни дома, ни жителя, ни животного; противник бьет по этому месту тяжелой артиллерией и систематически, но все время, пока я там был, он не дал ни одного выстрела… ушли мы с офицером – и вновь начался «разбой». Мы прямо диву дались. Осип шутил, что австрийцы боятся русских генералов.

Моя контузия левой стороны все же время от времени дает себя знать: ломит как-то левая рука. Я сначала думал, что это ревматическая боль, но она совершенно не совпадает с погодой, да и дает себя знать как-то особенно. Сейчас, напр[имер], сыро, а она дня два как совершенно прекратилась. Будем целы – будем лечиться. […]

Приходит Осип, приказываю ему писать письмо. Он высматривает немного веселее. Говорит, что надо бы послать человека, но я ему отвечаю, что теперь период сильных операций и думать об этом нельзя. Он взялся в одном из твоих писем найти одну фразу, которая его очень забеспокоила, а я говорил, что такой фразы я не читал. Перечитал он все твои письма и сейчас мне признался, что фразы этой он нигде не нашел. Я начинаю думать, что всю канитель с твоим «худым» лицом, с непоправляющимися детьми он ведет к тому, чтобы получить командировку. Но это теперь невозможно, а кроме того, я все же с минуты на минуту жду назначения. Если мне нельзя будет в таком случае приехать к вам, то я вызову тебя в Киев (Гладынюк, а если нет там номеров, то оставишь свой адрес, а я – также), а если переход будет слишком уж близок, тогда нельзя будет сделать и этого.

Получил поздравление от Ханжина… все, любящие меня искренно, не забыли поздравить, хотя некоторые (батюшка Игнатенко) прибавили к этому и свои просьбы. Жду письмо еще и от Василия Степановича.

Пиши мне, золотая, подробнее о вашем настроении и вашем здоровье; у меня что-то сосет (может быть, от непогоды), действительно ли все у вас хорошо и вы поправляетесь, как следует. Осип-то накаркал с известным умыслом, а у меня душа неспокойная. Прижмись, моя радость, и скажи мне на ушко: ты здорова и спокойна, все у тебя хорошо? Давай твои глазки и губки, а также нашу троицу (Ейка-то худенькая, мальчики – молодцы), я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Поклоны и поцелуи А.

17 июля 1916 г.

Драгоценная моя женушка!

Получил твои запоздалые письма от 30.VI и от 1.VII, а также Генину открытку на желтом картоне с изображением купальни и с поздравлением… скажи ему мое «спасибо».

Вчера получил предложение на штаб корпуса… очень далеко. Дал согласие. Все будет делаться очень быстро. Если моя кандидатура пройдет, то придется выезжать очень быстро, к вам заехать будет трудно, почему я думаю вызвать тебя в какой-либо из городов. Тебе туда придется захватить кое-что из моего гардероба, что наиболее сохранилось и выглядит прилично. Подробности могу рассказать или только при свидании, или несколько позднее, когда весь вопрос потеряет свою остроту. В одном из твоих писем ты правильно предугадала то, что теперь мне предложено… «показать, как русские умеют драться».

Позавчера объезжал полки по окончании боя и наблюдал, как важно появление высокого чина среди своих, борющихся. Все шли, укрываясь и прячась, обозы держались далеко, картина для всех была тревожная и неясная. Появление твоего супруга верхом на лошади, сопровождаемого четырьмя всадниками (среди них благочестивый Осип), сразу сказало, что тут не так страшно, что прятаться нечего и что можно (и должно) идти вперед. И скоро действительно все пошло вперед, временная заминка кончилась, и задача, намеченная ранее, к темноте была закончена. Я же только в одном месте подлежал некоторой неприятности: граната перелетела над моей головой и разорвалась в 20 шагах… кучка деревьев задержала те осколки, которые могли полететь в моем направлении. А нужно было видеть, как радостно и бодро смотрели на меня ребята, когда я верхом подъезжал к ним! Это они очень любят.

У нас опять было славное дело, опять масса пленных, орудия, пулеметы. Австрийцы скоро потеряют всякую упругость сопротивления и побегут, как стадо баранов. Сдаются целые полки, попадаются в плен генералы, командиры полков… форменная разруха. Мне иногда приходит в голову Саллагар; что-то он сейчас переживает? Судьба может вновь нас свести на разграничительной работе, но она теперь пойдет совершенно по иной линии. Стоило ли ему столько хлопотать, нервничать, а часто и интриговать из-за полверсты, а то и меньше, когда теперь придется отдать огромные площади! Так сильна и велика война по ее влиянию на судьбы народов и царств: в мирное время спорят с пеной у рта из-за пустяка, клочка земли, а пришла война и все смела, нивелировала, перевернула вверх дном старые порядки, права и собственности и все сделала по-своему… на все наложила могучую печать своей силы и власти.

В одном из домов захваченной нами деревни найден труд Свен Гедина под заглавием «Ein Volk in Waffen» [ «Вооруженный народ»], от прошлого года. Задача этого «израиля в шведской шкуре» защитить и оправдать немцев. Написано очень искусно. Я читаю только некоторые, наиболее пикантные куски. И странно, я ловлю себя на том, что к автору брошюры в глубине души во мне живет еще ревность, как-то забавно удержавшаяся в какой-то небольшой складке моего сложного сердца. Я ему могу простить и его брехливые книги, и его блестящую торговлю своими «научными» работами, прощаю даже брошюру, может быть, подсказанную искренними убеждениями – кто знает, но я не могу простить, что когда-то в глубине Азии в живопис ном уголке, уголке Бабура, прилепившемся на склоне массивов, он позволил себе ухаживать за моей будущей женкой… каналья, свинья этакая!

Ваши приключения с купаньем смешили меня очень. Нужно же такому греху случиться (дождь), когда вы все были нагишом… Бог решил, что раз вы хотите баню, то вам нелишним будет душ… и пустил его, отвернувши свой небесный кран. Ты пишешь, что Леля поехала в Борисоглебск, а оттуда, если удастся, проберется на фронт. Еще больше, чем прежде, я настроен против подобных экспериментов для девушки. Что делать, война имеет свою изнанку, и таковая бьет жестоко по линии наименьшего сопротивления… а что может быть слабее девушки, попавшей на кровавое поле народного состязания. Напомни, когда встретимся, и я тебе расскажу кое-что на эту тему. Как-то говорил с дивиз[ионным] врачом на эту тему, и он передал мне, как он боролся, чтобы его жена не попала в сестры милосердия. «Сам врач, сам понимаю, насколько велико и свято наше дело, что значит появление сестры у изголовья раненого офицера или солдата, сколько дает это ласки, теплоты и облегчения, но чтобы моя жена появилась в роли сестры, этого я допустить не могу», – таковы его слова. Если бы Леля знала франц[узский] язык, я теперь мог бы ее устроить – думаю так, – но, к сожалению, она не знает.

Если, детуська, пошлю тебе телеграмму, то ты выезжай немедленно.

Давай твою русую головку, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Кланяйся и целуй всех. А.

Осипу также приказал писать тебе письма, что он и делает. А.

21 июля 1916 г.

Дорогая Женюра!

Павел Тимоф[еевич] Акутин нас покидает, и я даю ему письмо, чтобы бросить в первый ящик. От тебя последнее письмо получил от 12.VII, в котором ты пишешь о своем возвращении домой и получении шести (!!) моих писем. Видишь, какой я молодец. Папе я написал подробно, причем Пав[ел] Тим[офеевич] передаст письмо папе лично. Папу я просил сообщить тебе некоторые данные о наших шагах и судьбах. Я тебе писал, что 16-го получил предложение начальника штаба корпуса, но до сих пор нет еще ответа. Так как это уже третий случай, что меня выставляют кандидатом, я отношусь к предложению философски: выйдет – выйдет, не выйдет – не надо. Папе я написал подробности, да Пав[ел] Тим[офеевич] ему порасскажет, проси у него подробного письма, и тебе картина будет ясна.

Это письмо не будет длинно, так как Пав[ел] Тим[офеевич] вот-вот на взлете, и мне его стыдно удерживать. Он поступает в Воен[ную] академию, адрес его папе будет известен, и ты, прибывши в Петроград, зови его с женой к себе в первое же воскресенье и высасывай, пока он еще свеж и пока боевые впечатления не угасли под давлением столичной суеты. Если мое дело выгорит, то не позднее 2–3 дней (иначе оно, значит, прогорело), и тогда я попытаюсь завернуть к вам или, в крайнем случае, вызвать тебя куда-либо. Почему Лиля считает, что вы не поправились и даже, пожалуй, похудели? Эти слова твои будят во мне тревогу. Спешу. Давай, голубка, твои губки, глазки и всю себя, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Паша [Вилков] (отец) в твое отсутствие написал мне милое и теплое письмо; целуй его и благодари за доброе слово и милую память. От В. С. Яковлева (как и ждал) получил поздравит[ельное] (по поводу моего Георгия) письмо: он в восторге из-за меня; тебе кланяется и свое молчание на твое письмо объясняет тем, что не знал твоего адреса. Поклон прочим и поцелуи.

Целую. Твой Андрей.

23 июля 1916 г.

Дорогая моя Женюра!

Сегодня получил уведомление, гласящее: «По изменившимся обстоятельствам назначение ген[ера]ла С[несаре]ва не состоялось». Таким образом и это, третье по счету, представление мое проваливается. Я уже говорил тебе о возможности этого и поэтому отношусь к вопросу сравнительно спокойно… сравнительно, потому что отсюда хотел бы уйти. Об этом говорить – длинная история, да и не новая. Мне хотелось уйти, и третье предложение я расценил исключительно под этим углом, не вдумываясь в существо самого предложения. Когда потом вокруг заговорили, что оно очень лестно, ценно и интересно, я прислушался и к этим словам. Теперь все это сорвалось… отчего, кто скажет? Какие это обстоятельства? Кто это располагает бо́льшим цензом для заграничной командировки, чем твой супруг? Я много бы мог наставить знаков вопроса, если бы дал ход своим думам и расстроенной фантазии, но я сдержусь… «что ни делается, делается к лучшему» – твой и мой девиз.

Пав[ел] Тимоф[еевич], как я тебе писал, выехал в Петроград, на ускоренные курсы В[оенной] академии, но с его отъездом на моей душе легла рана: мы были с ним очень хороши, часто бывали на опасных поручениях, он мне был очень предан. Это он и оттенил – очень тонко и осторожно – в своей прощальной речи. Еще в день отъезда он сказал мне, что будет считать за счастье служить со мною, куда бы меня ни занесла судьба, и по его тону мне было ясно, что говорит он не пустые ласковые слова, а то, что чувствует и думает.

Получил твои письма с твоей дороги – они пришли позднее твоего от 12.VII, написанного в день прибытия домой, – и картина жизни Ани и Веры стала предо мною совершенно ясная. Благодари Веру за ее приписку. Чудится мне, что в жизни и той, и другой не прошло без драм, а может быть, и землетрясений, и на фоне этих прошлых промахов или страданий ныне оседают покой и примирение, вестники усталых чувств и приближающейся могилы. Как бы мне хотелось выслушать когда-либо подробный рассказ от одной из моих сестер о прожитой жизни, ее улыбках и трениях… хотелось, но с другой стороны, я сомневаюсь, возможно ли это, все ли будет рассказуемое, все ли я как брат могу воспринять с достаточным равновесием духа. И маленький восьмилетний мальчик с больным сердцем, чей грех несет он, какие муки и драмы, или промахи, или эгоизм отражает он своей короткой, как жизнь мотылька, жизнью? Или эта болезнь Веры, откуда она и зачем у дочери здоровых, в деревне проживших родителей, не отравленных ни воздухом городов, ни их кошмарной нервной жизнью? Все это проходит в моей голове, как тяжкие виденья, и, чувствуя себя не в силах ответить на них, я чувствую грусть, какое-то запуганное любопытство…

И судьба Каи приходит мне в голову, и судьбы Нади и Лили… Так ли это вышло, как думалось и мечталось, не слишком ли на весы их жизни переложено Судьбой горя и грусти, не слишком ли мало положено ласки и веселья. Мои бедные, бедные сестры! А может быть, думаю я дальше, и всюду так, как у них, и не удел русской женщины (да и всякой, пожалуй) пить полной грудью из чаши радостей и веселья.

Возвращаюсь от ужина, – от вкусных грибов, – пробегаю написанное и нахожу его слишком черным. Природа проще, справедливее и гуманнее; в ее целях и средствах всегда много милосердия и снисходительности…

У нас эти дни стоит холодная погода, идут дожди и пахнет осенью. Я люблю эту свежую погоду с холодным ветром и набегающим между туч сиянием солнца. Я много гуляю – благо, сейчас у нас затишье – и много думаю. Думаю о тебе, моя крошка-женка, которая принадлежит мне «и всеми помыслами и телом», думаю о нашем выводке, и на сердце моем тогда тепло и уютно; я поворачиваю голову на пережитое мною на войне, на все ее окружающее, на ее лицевую и обратную стороны, и тогда думы становятся сложными, запутанными и пугливыми, заключения подходят робко, и я, как старый богатырь земли русской, чувствую себя на роковом перепутье: «направо поедешь – сам погибнешь, налево поедешь – конь погибнет». Но налетит ветер, освежит мое лицо и спугнет, как стадо птиц, мои тревожные думы; я оглядываюсь вокруг: проглянул луч солнца, зеленей взглянула мне в глаза зеленая каемка лесов, поплыл, словно аэроплан, аист… Бог с ними, с думами! За всех не передумаешь и слез людских, слез грешного мира, не вытрешь; у меня есть моя маленькая женка, думающая обо мне, моя маленькая троица, и с меня довольно, если я сделаю их счастливыми по силе моей воли и разумения.

Кажется, писал тебе, что получил письмо от В. С. Яковлева, письма от Волнянского и Перонко. Второе письмо очень типично и интересно, по общему тону глубоко печально. Соберусь и отвечу им. Давай, родная детка, твою мордочку, глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй всех. А.

30 июля 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Нахожусь с поручением на отлете, почему ни тебе не могу писать за хлопотами, ни от тебя не получаю писем. Последнее твое письмо – от 17.VII, где ты пишешь о получении денег. На мой взгляд, у нашей невесты денег маловато… 215 руб., это рублей 12 в год процентов или 1 рубль в месяц, или 3 коп. в день… Дочка на свои деньги даже и булки не может купить в наше дорогое время.

У Григоровых, конечно, супружеского благополучия ожидать трудно, особенно теперь, в войну, когда все трещит кверх дном: государства, народы… что такое семьи по сравнению с этими группами… А у mad-e Григоровой есть и другие шансы на несчастье. 1) Как-то неожиданно для меня все сестры оказались несолидными, кроме, может быть, одной, которой муж оказался пьяницей… секрет женского и жениного сердца – оставаться при этом верной; 2) дебютировали они ошибочно – преждевременной связью, а затем торопливым формально выполненным обрядом. Первичные побуждения Алек[сандра] Мих[айловича] были чисто физические, другие может быть и прилепились потом, но вдогонку, по нужде. Теперь война, вынужденная жизнь врозь, когда только нравственные узы еще могут держаться, а другие… могут потухнуть, как огонь без дров. Сколько слышишь разных вещей, неожиданных, грандиозных по сложности и драматизму… даже Пенелопам начинает надоедать ожидание своих Одиссеев. Как-то я прочитал стихотворение (кажется, Гиппиус), которое коротко и запомнилось легко… может быть, перевру:

Не разлучайся, пока ты жив

Ни ради горя, ни для игры.

Любовь не стерпит, не отомстив,

Любовь отнимет свои дары.

Не разлучайся, пока живешь,

Храни ревниво заветный круг.

В разлуке вольной таится ложь,

Любовь не знает земных разлук.

Стиль неважный, но мысль верная: чувству чуждо расставание, пространство губит всякое чувство и кроет его покровом забвения… Ах, если бы войну вскрыть по всем ее швам, по всем ее многосложным влияниям и отзвукам… что бы тогда открыли и какой конечный суд вынесли бы ее великому значению… Историки, как дети на берегу моря, бросаются на самые яркие камни, забывая про более скромные, про песок, про глину… я боюсь, что и о нашей войне они скажут свое слово, как дети, т. е. по более пышным и ярким канвам.

А Алек[сандра] Мих[айловича] – возвращусь к нему – жестоко жалко; он должен страдать особенно сильно. Ведь ему раньше всякий пустяк казался страшным ударом по самолюбию, часто он кричал прямо зря, что же он теперь чувствует и переживает, когда он в плену, о ходе войны знает из вражеских уст, когда он должен стоять в стороне от великих событий… а тут еще семейный обрыв или развал… это, действительно, тяжко.

Переставал писать, чтобы написать донесение. С полчаса тому назад прекратилась сильная стрельба и вынудила меня обратить на это внимание. Мы так привыкаем к этому грохоту, что некоторые из нас просыпаются, когда его нет.

Мой Пав[ел] Тимоф[еевич] должен будет вернуться обратно, так как начало занятий в В[оенной] академии откладывается на первое ноября. Во всяком случае, он побудет у папы, порасскажет ему то-сё, а он напишет тебе, да и мне из Петрограда понавезет новостей.

Где у тебя делась Таня, и почему об Осиповом Георгии она узнает только через неделю? На пикнике она была! Думаем с Осипом, что ты отпустила ее к своим в день твоего возвращения из поездки по сестрам. Получил Осип Георгия механически – принес писарь из канцелярии и получил его расписку. Он о получении сказал Игнату, а этот забыл… так и вышло. Выпали такие 2–3 дня, что я ездил на автомобиле и Осипа не было со мною, да и от нашей канцелярии я был далеко.

О Леле Чарторижской я мало что знаю. Твою просьбу о здоровье жениха помню, а все остальное прошло мимо. Мы с ней на эту тему говорили порядочно, и это меня успокаивает… Ведь у них могло зайти и дальше при той обстановке, которую ей пришлось переживать, и если Леля так охотно возвращалась со мною к ее истории, то это уже говорит, что она может это себе позволить… Я думаю, что мать была довольна таким концом, сужу по словам Ив[ана] Львовича: «Нет, это было бы нехорошо для нее… он не подходит». Одна Леля еще, кажется, не решила этого вопроса в полной его исчерпанности: «Я не знаю, – говорила она мне задумчиво, глядя куда-то в сторону, – действительно ли я правильно решила». Намекала ли она этим на не потухшую еще любовь, боялась ли за него – что с ним, неустойчивым, выйдет без нее, или думала что-либо другое – я не догадался. Вера еще девует, кажется по-старому болезненная. Леля работает в два приема: в прошлом году, потом имела перерыв в 4 или 6 месяцев, а теперь опять. Отряд ее производит хорошее впечатление, но… постоянная масса офицеров – артиллеристы, летчики, пехотинцы, – которую я там видел, упрощенная обстановка, перемешивание с мужчинами, ругающаяся, выполняющая обязанности перед природой солдатчина, раскрытые больные, из которых некоторым надо вставлять катетер… как это все должно действовать и на стыдливость, и на нервы, и на половую сторону, и на взгляды. Кого такая обстановка не дожмет донизу?

Жду, цыпка, кипу твоих писем. Давай губки и глазки, а также себя самое, и нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Кланяйся всем и целуй. А.

1 августа 1916 г.

Дорогая моя и ненаглядная женушка!

Получил от тебя сегодня два письма от 22 и 23.VII (№ 147 и 148) и полон их ровным и теплым настроением. Относительно Гени я и думаю, что арифметика, а за нею и прочая математика придут к нему – с годами – сами собой. Я также в станичной школе и в первом классе чувствовал себя по задачам очень печально, но уже со второго класса выровнялся и затем по математике шел всегда очень сильно… сильно, никогда не готовя уроков. Вся задача (педагогическая) с ним – это приучить его к систематическому труду, т. е. в его обстановке к постоянному приготовлению уроков. У него способности блестящие, и они могут его испортить, давая ему все слишком легко. А между тем без привычки к труду в жизни не хватит и самых выдающихся способностей… жизнь становится сложнее и труднее, борьба за существование злее, наука больше, специализация у́же и тоньше. Только паруя способности с умением работать можно стать борцом, пробить себе дорогу и принести людям пользу… в размере полученных от Бога дарований.

Я тебе уже писал, что третье предложение мне места сорвалось, и я вновь в ожидании. Сегодня я получил уведомление, что по фронту занесен кандидатом на дивизию; это очень большая удача, так как моему генеральству нет еще и года (с 24 авг. 1915 года), а между тем я знаю Ген[ерального] шт[аба] генералов, которые уже 2 года генеральствуют и кандидатами еще не значатся. Мое занесение означает, что при случайности я могу быстро получить дивизию – конечно, при случайности очень большой. Во всяком случае, занесению я уже рад потому (в связи с тремя предложениями), что оно показывает на хорошо стоящие мои фонды. За повышениями я не гонюсь (хочу работать, это главное), но оставаться неоцененным мне было бы грустно.

Сейчас только что прошел дождь и из-за туч проглянуло близкое к горизонту солнышко… страшно красиво и уютно. Предо мною лежат лепестки присланных тобою цветков; они пахнут еще, донеся свой аромат за сотни верст, и сквозь этот еле заметный запах мне чувствуется запах твоих коротких пальчиков, и мне хочется схватить их, потянуть через них тебя всю, прижать и целовать тебя без конца…

Сейчас разговаривал с Осипом относительно его печального письма от 9.VII; его очень смущает то обстоятельство, что на какую-то бумагу жена ничего не отвечает, а «я что-то теперь… жениться мне нельзя, и что мне делать, не знаю», так Осип резюмировал свое положение.

Я батюшке Шимулевичу не писал, так как не знаю ни имени его, ни адреса. Найти ему вакансию трудно, так как все занято, даже во всех лазаретах. Посты полковых батюшек считаются привилегированными, и на них стоит длинный ряд кандидатов. Во всяком случае, если бы я знал подробно его положение (когда курс кончил, где, какие награды и т. п.), я попробовал бы написать письмо священнику фронта и одновременно же Кортацци, но ведь наибольшее, что из этого может выйти, это назначение его кандидатом… а это равносильно неполучению места до конца войны. И потом, мне почему-то кажется, что побуждения батюшки Шим[улевич]а недостаточно идейны; его, как и многих других, тянут награды, возможность выделиться… Я знаю немало типов такого рода, проскользнувших в полки и сумевших со сказочной быстротой получить очень многое. А между тем ни их нравственный багаж, ни мужество далеко не стоят на одном уровне со служебным успехом. Есть,

'конечно, и исключения, даже более того, есть дивные типы полевого священника, о которых я вспоминаю с истинным удовольствием, напр[имер], недавно раненый о. Геннадий Кастарский, 145-го Азовского полка, о. Лев 134-го Феодосийского… это истинные утешители умирающих и больных, несущие духов[ную] помощь на нивах крови. Я бат[юшку] Шим[улевича] плохо помню, но мне он кажется иным. Но, конечно, я, может быть, ошибаюсь, и я готов сделать все, что могу. Осип почему-то думает, что тебе лучше ему написать по поводу его дела… похоже, что он не хочет совсем, чтобы я встрялся в это дело. Получил от Сережи Вележова письма, он прапорщик артиллерии, живет в Луге, вероятно в школе, и хочет перевестись в легкую или мортирную батарею. И опять-таки он ничего не пишет о своем цензе… кто он такое, где учился, какое его положение. Ну как и что я могу написать? Да и вообще, мы здесь, на фронте находящиеся, – бессильные люди… мы воюем, и это наше главное дело, поглощающее наши нервы и внимание, а устраивать мы не можем… мы слишком далеко и от Петрограда, и от центров полевого управления. И мне это очень досадно, так как пишут ко мне с разными просьбами и почти всегда я оказываюсь бессильным.

Давай, детка, твои губки и глазки, а также нашу красивую троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй и кланяйся. А.

8 августа 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Не писал тебе целую вечность, но обстановка была такая, что на одном месте стоим один – много два – дня, а там опять дальше. За короткое время остановки столько забот, что еле успеешь осмотреться. Получил два твоих веселых письма от 27 и 28.VIII – второе на день раньше первого, – и мне не в первый раз приходит в голову, какой большой промежуток времени идет между моим (твоим) писанием и твоим (моим) получением письма. Ты получаешь определенное настроение от моих строк, а когда я получаю твое письмо по этому поводу, я недоумеваю, что привело тебя в такие чувства… вспоминаю потом, но теперь все иначе, нет ни той обстановки, ни былых настроений. Тогда, напр[имер], мне было предложено место начальника штаба корпуса особого назначения, я согласился и рисовал себе разные перспективы… в уголке которых была надежда мимоходом или заездом повидать и тебя. Теперь уже давно это оставлено, я остаюсь все на том же месте, довольно мне наскучившем, и нет пока надежды ни на перемены, ни на то, чтобы тебя повидать. И когда я читаю твое приподнятое письмо и вижу твои надежды повидаться, мне становится еще досаднее, что это все почему-то обрывается, когда могло бы давно уже состояться.

Сейчас на дворе гоняют Ужка, который очень приленивается. Во время остановки Игнат внезапно обретает у Ужка блох, о чем кричит мне на весь двор. Дело в том, что блохи – наше больное место, и они то грызут меня (реже), то ребят. Боремся с ними полынью, что почти всегда давало результаты, кроме последней остановки, где не помогла и полынь, и блохи меня грызли вовсю.

Ефрейтора твоего нашли и расспросили… письма он потерял (он и сам признается), из конфет (это я хорошо помню) привез какие-то простые, да в бумажной коробочке высохшие цветы… словом, для меня он ничего не довез, а где дел – кто знает. Судя по твоим повторным вопросам, я думал, ты посылала с ним что-то существенное (не считая твоих писем); оказалось, дело шло о конфетах… да еще из Самсонова.

Твою мысль – самой остаться, а Генюшу выслать вперед, совершенно одобряю; лишь бы с ним там на экзамен сходил сам дедушка, иначе Генюрок что-либо спутает.

Относительно приобретения земельного участка с домиком не могу высказаться определенно. Здесь мне купить нельзя, так как трудно установить собственника и юридическую обстановку. Там приобрести – дело хорошее, но ведь возникает вопрос о сторожах, жильцах, надсмотрщиках… Помнишь, как у тети Мани: все было поломано, от парней и воров приходилось обороняться ружьем… могут, наконец, дом подпалить. Это приходится взвесить и обдумать. Одно – право владения, другое – пользования; в первое мы вступаем, заплатив деньги, второе еще надо осуществить, а тут появится ряд препон. Говорю это к слову, чтобы открыть перед тобою отрицательные и опасные перспективы. 3,5 тыс[ячи] – деньги небольшие, и не в них горе. Про место на Хопре и Бузулуке я много слыхал и думаю, что они красивы, богаты и в них много поэзии.

Академия начнет функционировать с первого ноября. Как она организуется, не догадываю; это дело мудрое. Пошел ли бы я в профессора, не отвечу. В этом отношении я чувствую, что сбился с дороги или просто устал. Во имя идеи, во имя великой борьбы, переживаемой миром, я хотел бы быть здесь, но у меня много данных сомневаться, что от меня возьмут то, что я могу дать, что меня используют. Опыт (и не меня лишь касающийся) показывает, что силы – мозговые и нервные – применяются не всегда целесообразно, иногда совсем не применяются, часто вкривь и вкось. Конечно, война – дело сложное, в большинстве своих форм – совершенно новое, все мы на ней учимся, пробуем, гадаем… я это допускаю и мирюсь с этим. И тем не менее неудачное или случайное использование военно-интеллигентного материала меня прямо смущает. В мирное время я объяснил бы это протекцией или кумовством, а в военное время мне стыдно прибегать к такому объяснению… слишком уж это непригодно для лика Великой войны. А отсюда я уже не так нервно цепляюсь за окопы, как прежде, а куда мне хочется приклонить мою головушку – я не знаю… Сейчас обрывал писание, чтобы броситься к телефону… и приходится оборвать письмо, моя женушка, ненаглядная наседка, верная и славная моя подруга. Ты, родная, не смотри, что я прыгаю от одного настроения к другому, как козел с камня на камень… все мы столь живем нервами, что становимся неровными и нетерпеливыми… 4.VIII, напр[имер], за мною гнался с двойной шрапнелью австриец, по пяткам, так что твой супруг должен был даже лечь (в 8 раз меньше поражаемость).

Давай, золотая, твои глазки и губки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Мама пишет Осипу (очень милое письмо), что мой Георгий 14.VII выслан мне из Петрограда… долго идет.

Еще раз – тысячу раз – целую. Кланяйся и целуй. А.

11 августа 1916 г.

Моя дорогая ангел-женушка!

Сегодня прибыл из отдела и нашел здесь два твоих письма от 30 и 31.VII (155 и 156). В отделе я провел два дня в холмистой дачной местности, где хозяйка-полька кормила меня на убой. Секрет в том, что жить в отдельном имении теперь опасно, а мое присутствие (при мне маленький штаб, телефонисты, взвод казаков и автомобиль) только их охраняло, а не обременяло. Я прожил, как на даче: гулял, мечтал, наблюдал забавные картины и не желал от Бога ничего лучшего. В поместье у кухарки оказался годовалый Стефан (еще только ползает), а около него месячные щенок и котенок. Большей частью властвовал Стефан: душил, бил, кричал… но иногда щенку приходила в голову удачная мысль начать грызть Стефану ноги; делал это пес с полным усердием, валил Стефана на пузо или спину, и тогда начиналась драма. Маленький человек орал, мы все сбегались для его спасения, кто-то отшвыривал щенка ногою… тишина водворялась. Скоро вся троица снова была вместе, Стефан наводил порядки, пока щенок не находил в нем ахиллесовой пяты.

В письмах ты считаешь меня на отлете, вероятно, в настоящее время ты уже знаешь, что все это сорвалось и я по-старому остаюсь у разбитого корыта.

Сейчас Осип читает твое и Танино письма; для виду покритиковал Таню (поздно, мол, научилась), но очевидно очень доволен иметь грамотную невесту. Рад за Генюшу, что он еще немного поживет с вами и подышит деревенским воздухом…

Сейчас прекращаю пока писанье… Дорогая голубка, приехал Акутин, привез большое письмо от папы с мамой. Сейчас я выезжаю по делам, почему письмо кончаю, чтобы отдать его с оказией, а сегодня же буду писать тебе другое, когда поговорю с Павл[ом] Тимоф[еевичем]. Сейчас получил твою открытку от 1.VIII и письмо Лили… очень спокойное и хорошее.

Давай твои глазки и губки, а также троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

13 августа 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Предо мною кипа писем – твои, Лилино, папино (прислал с Акутиным), но я более всего думаю над твоей последней открыткой от 4.VIII (160), в которой вслед за бодрыми словами и деловой фразой: «Как его (Ужка) прогресс на корде», следуют очень печальные и нервные строки: «Я в полном неведении, ниоткуда не вижу просвета. Стараюсь ни о чем не думать…» Женушка моя ненаглядная, зачем такое отчаяние? А твоя мысль о «что ни делается?» Неужто ты ее бросила побоку? Правда, в свое время и меня дернули по нервам, когда я вдруг получил в халупе, что мое назначение не состоялось… все как будто говорило в пользу его. Не состоялось назначение, нет возможности, нет возможности повидать милую женку… это было тяжко, но пережито, а теперь смотрит на меня сквозь туман прошлого или сквозь твои грустные строки. Если назначение не состоялось, то буду стараться без назначения приехать к тебе. Хотя теперь отпусков нет, но предлоги те или другие находятся, сумею найти и я. Во всяком случае мне выгоднее к тебе приехать в Петроград, чем в Самсоновское: 1) до первого я проеду не более 4–5 дней, а до второго на 2–3 более; 2) затем в Петро граде можно ориентироваться и устроить что-либо; 3) сейчас я командую дивизией, и в ближайшие 2–3 недели мне все равно вырваться никак невозможно. Видишь, моя роскошь, духом падать не стоит… не хотят назначать – подождем, а свидание как-либо устроим. Акутин возвратился, был два раза у наших, говорил им обо мне полностью. Тебе теперь надо сосать из папы все, что он получил; пусть тебе пишет, пока не перезабыл. Пав[ел] Тим[офеевич] говорил по несколько часов и, по его словам, выложил все, что припомнил. Говорит, что папа с мамой выглядят хорошо, веселы, берут отпуск и собираются проехать в Архангельск на Соловки. Сначала думали о Финляндии, но «деньги не стоит бросать в чужую землю… своей нужно», решил папа, и надумали вояж на север; вероятно, заедут по дороге к Павлуше [Снесареву]. Лиля [Вилкова] через меня хочет устроить Миню во Францию, но теперь все это отпадает. Кроме того – как теперь оказывается – и моё-то назначение имело целью не Францию… что значительно меня успокаивает: ехать из своей страны во Францию, это куда ни шло, можно повидать кое-что, поучиться, расширить кругозор, но покинуть свою страну из чего-либо другого – это слишком большая жертва. Папино письмо очень бодрое и хорошее; очевидно, своим делом он доволен и мечтает теперь об интересном путешествии; вероятно, числа 8–9 этого месяца они выедут, а 22–23 будут обратно, т. е. к моменту прибытия в Петроград Генюши… было бы нехорошо, если бы он дедушку не застал у себя. Рассказами Пав[ла] Тим[офеевича] папа, видимо, очень удовлетворен – это сквозит из каждой его строчки, а Пав[ел] Тим[офеевич], как мой бывший товарищ и как бывший со мною в огневых переделках плечом к плечу, мог доставить ценный и правдивый материал о твоем супруге. Его свидетельство для меня – да и для папы – в 10 раз ценнее другого, много более лестного, но рассказанного по слухам. С Пав[лом] Тим[офеевичем] мы вместе рисковали, вместе прятались, вместе друг друга удерживали от неосторожности… Интересно, чтобы папа мог передать тебе возможно подробнее и отчетливее. Сам я не рассказчик о своих же делах – это выходит и пристрастно, и кривобоко, и слишком осмотрительно. Да и кто может сказать о себе, как он в действительности высматривает под огнем – бледным или розовым.

Получил от Кашкина ответ на свое письмо – страшно он доволен, что я ему ответил; и теперь мечтает, – о чем бы ты думала, – что когда-либо мы (наш выпуск 1888 года из Моск[овского] унив[ерсите]та) съедемся на наш Татьянин праздник, и в их среде будет товарищ генерал, имеющий Георгия и Георг[иевское] оружие. Выходит, что и всех-то товарищей он хочет собрать с тою целью, чтобы один из них мог показать свои боевые награды. Вообще, его письмо очень интересно, тепло и полно хорошим патриотизмом; сквозит признание, что нами – военными – делается большое дело, что мы строим будущее нашей родины и что все остальное должно преклониться пред нами с благодарной признательностью.

Хотел тебе выслать 300 руб., но раздумал: мне предлагают гунтера[24] за 500 руб., и я как бы не купил его. Я сейчас без лошади (у Гали нога все не проходит), а обходиться мне без нее не совсем легко. Обыкновенно я езжу на Герое, а когда у него образовалась шишка, то я чуть не сел на мель; на Гале можно ездить, но накоротке. Гунтеру 10 лет, 5 вершков и высокой крови. Слишком низкая цена меня смущает; обыкновенно гунтера от 1,5 т[ысяч] рублей и выше; нет ли у него каких серьезных недостатков. Покупать придется заглазно, хотя осматривать будет надежный и знающий ветеринар. Говорят, что гунтера, бывшие в работе, а особенно на парф[орсной][25] охоте, садятся потом на ноги и вообще выдерживают только лет до 7–8. Кроме того, предлагают мне еще молодую лошадь, лет 4–5; 4,5–5 вершков, но за 600 руб. и более. Я нахожусь на перепутье и не знаю пока, как решу… Если скоро получу штаб корпуса, то нужды большой в лошади не будет… там автомобили.

Давай, цыпка, немножко кисленькая, твои глазки, губки и себя самое, а также нашу боевую троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй всех; Лилю благодари за память. А.

16 августа 1916 г.

Драгоценная моя женушка!

Хотел вчера тебе написать и приказал все приготовить, но день вышел такой ценный, богатый переживаниями, что я не успел написать. С утра я пошел Богу молиться и молился с таким настроением – полным и приподнятым, как давно не молился. Теперь я командую временно дивизией и сейчас же поворачиваю по-своему… Пели певчие головного полка, лучшие в дивизии (в составе хора замечательные лирич[еский] тенор и баритон), ребята вокруг меня пыхтели, шептали молитвы, ставили в изобилии маленькие желтые свечки, прилепляя их к карнизам иконостаса, и били трудовыми лбами о пол церкви… Все это передавалось мне, глубоко проникало до сердца, и я вместе с этими серыми, ходящими пред ликом Смерти людьми молился Создателю мира с чувством глубокой веры и признательности… Батюшка сказал короткую, но хорошую речь и окончательно меня растрогал. Тема его речи: Богородица – покров всех, к ней идущих со смиренным и чистым сердцем. Будьте чисты: щадите храмы, кому бы в них не поклонялись, воюйте со врагом, неся ему в сердце меч, а не с женами и детьми, которые встречаются на вашем пути и выносят все невзгоды войны… и т. д. в этом духе. В храме были бабы, и я видел, как жадно, с какой усталой уже, но еще теплящейся верой в глазах они слушали эти слова; некоторые плакали. Особенно бросалась в глаза худая женщина с толстым животом, в лаптях… она то плакала, то беспомощно водила печальными глазами по иконам. Кто ее сделал беременной, и что она теперь будет делать – этот вопрос, вероятно, занимал и ее, и других. Один солдат (именем Платон) исповедывался и причастился; на лице его отсвечивались покой и удовлетворенность, когда он уходил от чаши… Я получил от батюшки просфору, которую я тотчас же передал причастнику, причем его и поздравил…

Дома мы обедали с командирами полков, на столе были закуски, а при конце арбуз… Обед прошел в веселой болтовне… Засиделись, а в 4 часа в одном полку был солдатский спектакль с клоунами… Ты поймешь, жён, что я не мог уже стоять на мысли писать тебе; дело в том, что в полку имеется замечательный клоун (фам[илия] Кривой), высокой марки, который меня много раз смешил и от которого мне отказаться нельзя.

В солдат[ских] спектаклях на войне много интересного, даже вне тех ярких дарований, которые всегда попадаются; интересна простота средств: палатка открытая к зрителям – это весь сценарий, который представляет и комнату, и кабак, и двор, а вобьют посередине ветку – начнет представлять парк, да еще очень тенистый… Находчивость актеров поразительная; всегда найдутся один-два солдата с бабьими голосами, и вот такому субъекту наведут лицо, набьют подушкой грудь (о молочном хозяйстве подумают прежде всего), перетянут талию, и выходит такая барышня, что зрители зубами пощелкивают. И когда смотришь все это, начинаешь понимать и театр Шекспира с его детской техникой, и театры греков, где молодое воображение зрителей все дорисовывало, чего не мог представить сценарий зари театрального искусства. Твой муж смеялся, конечно, как дурак, любуясь ломаньем Кривого, хотя все его сцены видел в третий или четвертый раз. Возвратился домой к ужину (между 19–20 часами), и вдруг получаем новость об объявлении войны Румынией. Отдаю приказ о прочтении новости людям и о крике «ура», сами начинаем кричать и в веселом настроении сидим за столом почти до полуночи… Таков мой день, который помешал мне своевременно написать женушке письмо.

Сегодня мы провожаем Акутина, который получил штатное место и нас покидает… будет играть полковая музыка, и мы будем пировать. Привык Пав[ел] Тим[офеевич] ко мне очень сильно (да и я к нему), и он был уже готов бросить свою Академию, если бы я взял его с собою во Францию… Теперь, конечно, это все расстроилось, но готовность Пав[ла] Тим[офеевича] ехать со мною говорит о силе его привычки. У нас сейчас благодатное время – хорошие теплые дни, а у меня – фрукты. Иметь их стоило значительного нажима с моей стороны, но теперь дело наладилось, на столе у меня две тарелки: на одной – сливы, на другой – груши… в животе у меня туго.

Я теперь начинаю чаще ходить в темно-зеленой рубашке, которую ты мне прислала; на ней беленький крестик и защитные аксельбанты; странно, что как-то невольно, а мои ученые значки легли в какой-то ящик Игната, и я их никогда не ношу. Я всегда говорил, что Георгий для меня ценнее всех моих ученых украшений, и теперь сам удивляюсь, как моя мысль бессознательно просачивается сквозь мои невольные акты. С Игнатом мы большие друзья, много говорим и рассуждаем; он хороший и чуткий человек и удивительно верно расценивает людей на войне, кто храбр, кто трус, как в бою ведет себя первый, как второй… Я думаю, родная, что ты успокоилась и вошла в колею ровного делового настроения. Давай, радость, твои глазки и губки, а также самое, а также нашу троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй домашних. А.

18 августа 1916 г.

Моя ненаглядная женушка!

Получил от тебя сразу два письма, но одинакового содержания: и в том, и в другом ты меня распекаешь на все корки. Я бы тебе ответил, как следует, да мне некогда… завтра едет от нас офицер, и я должен ему скоро всучить это письмо. Посылаю тебе нашу карточку, снятую в момент проводов П. Т. Акутина. Он сидит по мою лев[ую] сторону, еще левее Ник[олай] Иван[ович] [Савин] (тоже моя слабость), правее Савченко, еще правее Худолей. У него между ногами Бранкевич, а около собаки Семенов. Сзади нас молодежь, начиная слева: Ница (самый высокий), Иржаковский, Голущенко, Стыков и Николаенко. В момент снимания мы все хохотали, почему улыбку ты подловишь почти на каждом лице, исключая, может быть, твоего серьезного мужа. В следующем письме я вышлю другой снимок, почти того же содержания, но без Бранкевича и пса.

Вчера мой день был сильно опечален: получил письма от Мити и Кара-Георгия, в которых сообщается о потерях в полку за последние бои. Убиты Тренев, Дмитреков и Сергеев, много раненых, но Бог даст, легко. Смерть Тренева особенно была для меня тяжела; последние полтора месяца мы с ним жили вместе, много говорили, и я к нему сильно привык. Странно то, что я, он сам и многие другие ждали, что он будет убит. Он сказал это совершенно определенно, после смерти своих двух друзей – Жилина и Лаптева. «Убьют и меня», – говорил он… и говорил правду. Я замечал по его поведению, насколько он верил в свое предчувствие: он сделался более осторожен, осмотрителен и даже робок. Сколько он хлопотал, чтобы получить Георгия, к которому я его представил; помимо его он имел решительно все награды… зачем была эта суета, это беспокойство о земных украшениях, когда его подкарауливала смерть? Для Лаптевой это последний и невознаградимый удар. Описывая это, я чувствую, что к их отношениям у меня не осталось ни капли осуждения… Что такое эти грехи и просчеты на фоне страшных и неумолимых картин войны! Говорят, что он хотел на ней жениться… на женщине, которая старше его на 10–15 лет. Возможно. Покойник в области своей психики был сложный и оригинальный человек. Ненаглядная моя детка, письмо обрываю: экстренно трогаемся.

Давай твои глазки, себя всю и троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

21 августа 1916 г.

Дорогая женушка!

Письмо от 18.VIII мне пришлось перервать и послать неоконченным. Теперь мы снова на месте. Но какое место! Горы, хвойный лес… форменная поэзия. Мне недостает только моей голубки-женушки, чтобы погулять и помечтать на просторе этих красот. Говорят, что район, где мы сейчас живем, красивейший в мире. Скажем, что австрийцы перехватили, но красоты действительно много. Пользоваться ею мне мешает небольшое недомогание, начавшееся 17-го вечером: сначала что-то с животом (много ел слив), потом перестало, а последние два дня лихорадит и какая-то слабость. Ночью болела голова, башлыком ее отогрел, а теперь стало лучше.

Я никак не могу выяснить твои планы, когда выезжает Геня, когда ты. Твое решение остаться после него еще правильно, но при условии, что дед присмотрит за ним во время переэкзаменовки, да и потом, во время занятий. А если это выйдет, тебе можно пробыть и дольше: осень часто на Дону бывает лучше всяких сезонов… осень с ее фруктами, арбузами, виноградом.

Я все еще командую дивизией и жду сегодня-завтра приезда нач[альника] дивизии. Он должен понавезти нам много новостей. Время моего начальствования тихое и спокойное, если бы только не эти передвижения, которые как всегда совершаются очень быстро. Мы похожи на цыган или перелетных птиц: сидим, едим, поем песни… все кругом живо, уютно, беззаботно. Но вот раздается клич… все зашевелилось, беззаботный говор умолк, смененный сухими приказами, еще час – и никого уже нет: длинная колонна тянется куда-то по дороге.

Кругом нас, куда ни придем, бабы, дети и старики, мужчин нет, словно их вымели веником. Нужда кругом большая; если бы не наши солдаты, население умирало бы с голоду. Грустно видеть, как эта тяжкая нужда все выбивает в человеке – нравственное, стыдливое, возвышенное, – когда она подойдет к нему. Дети попрошайничают, прося хлеба и копеечку, старики подделываются всячески, чтобы пристроиться к еде, молодые девчонки (15–16 лет) перешучиваются с солдатами таким тоном, который ясно говорит, какой страшный и ранний способ они обрели, чтобы кормить себя и младших братьев. И все за хлеб, от денег часто отказываются. Принесет ли старуха малину, придет ли молодая к солдату на ночь, на вопрос, что ей дать, говорят один ответ: хлеба… он добывается и трудом старухи, ползающей по горам за ягодой, и любовью, которую продала девушка своему «врагу». Война, при всем ее суровом величии и необъятности размаха, во многих своих углах жестокая кровавая драма, особенно там, где она бьет мимоходом, посторонних. Эти посторонние, забитые черным крылом войны, одно из тягостных ее явлений; в минуты раздумий они встают предо мною как живые и просят меня ответить им – зачем, что они сделали… Ребенок 1–1,5 лет с простреленными ногами, принесенный в лазарет и лежащий в тряпье (мух от него отгоняет дед, так как мать не может бросить 4–5 других), крестьянин, убитый на улице и свалившийся в канаву с окаменелым недоумением на лице, корова, валяющаяся около пруда с вывороченными внутренностями, беременная баба, убитая пулеметом с аэроплана, аист, пораженный прямо в сердце и уже мертвецом планирующий к земле… И сколько их, и зачем они? Я знаю некоторых, людей храбрых и бодро смотрящих в лицо Смерти, которые уверенно говорят, что после войны они ни секунды не останутся в рядах войска. Я их понимаю, этих жалостливых людей, хотя очень плохих философов. Я сам очень много страдаю с моей жалостливостью, от многих картин, но остаюсь при вере, что война – и великое дело, и дело неизбежное. Ибо иначе пришлось бы категорически осудить мыслительный аппарат человечества, не сумевший вычеркнуть войну из своего мирового обихода. В том-то и дело, что война влита в существо нашего мира как один из величайших факторов юридического, экономического и нравственного характера.

Ты мне несколько раз пишешь про товар… Если все выслать рискованно, то высылай почтой хотя бы одну пару. Мне сапоги теперь нужны: старые похожи на туфли, хорошие искривились в задниках, а переделанные из солдатских, побывав со мною в водяных окопах, потеряли всякую форму и усугубили свою жесткость. Высылай на одну пару… все вышлешь, будет жалко, если меня не найдут, да все равно, не начнет же сапожник шить мне сразу три пары, и они у меня зря проваляются.

Вашей жизни я сильно завидую, особенно когда у вас много фруктов; мы тоже едим нет-нет, но качество (кроме слив) неважное, да и попадаются они периодически. Если тебе нужна помощь при переезде в Петроград, я могу выслать Осипа или Игната.

Давай, моя славная женушка, твои губки, глазки и себя, а также боевую троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Всех целуй. А.

26 августа 1916 г.

Дорогая Женюрка!

Я снова в отделе, почему и не писал тебе. Началось это 23.VIII; я сел на Галю (рядом Осип), двуколка пошла за нами… пошли через перевал, дикой дорогой; мы прошли, а двуколка не могла и повернула обратно. Потом она попробовала дойти до нас другой дорогой, но также не могла пробиться; должна была остановиться, некоторые вещи были вынуты и погружены на сидельник лошадки, которую Игнат в поводу и довел до нас вчера вечером… весь изморенный, усталый. Мы с Осипом выходили к нему навстречу и подстерегали его в глухом месте, изображая из себя разбойников, но он не обратил внимания на нашу шутку, настолько был заморен… И теперь, после двух ночей, проведенных, как Бог привел, я имею вновь свою кроватку и живу с комфортом. Ни книг, ни своей бумаги еще не имею (пишу на Осиповой), но за всем этим пошлем. Живу в охотн[ичьем] доме в глубокой зеленой и красивой долине, с командиром одного кав[алерийского] Кавказ[ского] полка, начинаю понемногу практиковать (после 12 лет) по-кумыкски (наречье тюркское), живем на черном хлебе, а с сегодняшнего дня начинаем наслаждаться шашлыком: ребята у противника сбарантовали барана.

Когда 23-го шли с двуколкой, то пришлось ее поджидать, и это мы делали в местах, где натыкались на малину и ежевику… по ту сторону перевала ее было очень много, и как мы не объелись с Осипом – это никто из нас не знает… особенно хороша ежевика.

Это письмо пойдет к тебе сначала по летучей почте, а затем когда-то набредет [на] почт[овое] учреждение, чтобы полететь к моей женке более надежным манером. От тебя писем нет 4 дня, что я вполне понимаю. Осип получил письмо от Тани, в котором она говорит, что 20 авг[уста] едет с Геней в Петроград… значит опять Геню потребовали раньше. Письмо с тремя карточками получил, но не понял, чья эта смеющаяся морденка высматривает из-за чьей-то фигуры? Не твоя ли? Задор – не по чину и не по возрасту. Кругом меня чистая поэзия, особенно хороши крутые бока долины, укрытые лесом. Давай глазки и губки, и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

27 августа 1916 г.

Дорогая моя и золотая женушка!

Живу всё в той же горной долине на высоте 550–600 метров; ночи очень холодные, днем иногда сильно припекает. В результате контрастов у меня сегодня целый день держится головная боль с насморком. Со мною Осип и Игнат, которые сделали себе домик из найденной крыши и мерзнут по ночам изрядно. Ужок и Герой нами покинуты – здесь только Галя, двуколка застряла отсюда в верстах 14, и мы вчера во второй раз дополучили с нее разные вещи. Я хожу сейчас в штиблетах с опутанными ногами, в рубахе без пояса и вообще распустехой. Моими товарищами офицеры разной крови: осетины, ингуши, аварцы и т. п. Разговоры ведем без конца и вообще живем, несмотря на горно-лесистую глушь, очень весело; едим, напр[имер], три раза, не считая утреннего чая, очень часто наслаждаемся шашлыком. Вчера вечером меня вдруг взбудоражила зурна, я выскочил и, сев на пригорок, любовался лезгинкой дагестанцев; это был танец по наитию, от сердца, с выкриками; зурна взвизгивала, ладоши шлепали одна о другую, люди вертелись на все лады, а над группой людей стеной вставал сосновый лес и ласково посмеивался над людской суетой… Вдруг получилось известие, что две сотни потеснены, пошли распоряжения, танец прекратился, и скоро разъезд в 12–14 коней красивой группой потянулся от нас по дороге.

Посылаю тебе другую нашу группу и два вида, один из них со вдали виднеющимся мостом. Как видишь, места очень красивые, но только если на них смотришь издали… вблизи они кажутся жалкими и покинутыми: все разорено или спалено (самими же мадьярами при отступлении), нигде нет животных, поля потоптаны, жителей мало… А голова моя все трещит, и сморкаюсь через каждые две минуты. Напишу еще два-три письма, а дальше придется уже писать на Петроград. Сегодня ко мне пришла корреспонденция, но писем от тебя не было. С моим назначением застопорилось, и я сам теряюсь, долго ли это будет продолжаться… как будто бы и пора получить штаб корпуса! Конечно, на войне все живут быстро, месяц идет за год, и потому перспектива во времени какая-то извращенная… все куда-то торопишься, все ждешь перемен. В нашей местности водится много кабанов, оленей и всякой другой дичи; три солдата напоролись на стадо диких свиней и спаслись только тем, что влезли на дерево… Какая глушь! Голова все болит, буду что-либо просить у доктора. Давай, сизая голубка, твои глазки и губки, а также двоицу (Генюшки, вероятно, нет), я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй всех А.

29 августа 1916 г.

Дорогая женушка!

Я по той же долине переехал еще выше, вероятно, живу на высоте 1000 метров (3300 фут[ов]), т. е. подобрался к высоте того городка, который за цветы любил Бабур и в котором я взял свою женушку. Живу в охот[ничьем] домике; по ночам большие холода, и я сверх одеяла закрываюсь шинелью (новой, так как старая осталась с двуколкой), а голову покрываю башлыком. Игнат с Осипом вынуждены ночевать на дворе и мерзнут всерьез… Вчера покинул своих кавказцев, к которым привык и с которыми умудрялся есть три раза. Интересные и типичные люди. Один осетин (Хабаев, подполк[овник]) знает всех осетин, и я мог узнать о судьбе Лотиева, Гульди[ева], Аго[ева] и т. п. Костя Агоев, когда-то тяжко раненый под Ужком, кажется долго не проживет: у него, по-видимому, чахотка. Много рассуждали о храбрых и трусливых людях и пришли почти к одному выводу, что трынчики[26] мирного времени чаще всего трусливы и в бою слабы; что храбрые чаще всего люди скромные, спокойные (даже флегматичные), иногда простоватые; почти всегда храбры спортсмены. Я им приводил примеры храбрых: Халепов, Голубинский, Ковалев, Митрофан Ушаков (16-го пол[ка)], Конст[антин] Агоев; малодушных – Володин, Федоров (правда, больной человек), Фесенко, Завадовский…

Командующий полком (аварец) подавал мне пальто, что вначале меня стесняло, но скоро я заметил, что это у них в старом обычае – почитать старших и начальников. Напр[имер], младший брат (хотя штаб-ротмистр) стоит всегда перед своим старшим братом (подполк[овником]) и во всем решительно его слушается. Оригинально, что ком[андую]щий полком (аварец, сын переводчика при пленном Шамиле, магометанин) любит иронизировать над крайним фанатизмом некоторых из магометан по поводу свинины, обрядностей и т. п., точь-в-точь как у нас передовая молодежь любит пошутить относительно некоторых обрядов и верований. Расстались мы очень трогательно и сердечно. Они кормили меня пять дней, и я просил адъютанта моего позондировать почву, не должны ли мы им. Получилась забавная сцена. Азиатский офицер громко рассмеялся, находя шутку моего адъютанта очень забавной, но когда тот повторил, то азиат открыл глаза и заявил решительным тоном: «Довольно, а то я обижусь»… Да, у них это ясно.

Получил три твоих письма от 9, 10 и 17.VIII (165, 166 и 172), и мне жаль, что ты от мирного уголка собираешься перелететь в Север[ную] Пальмиру, где все будет иначе – начиная от людей и кончая обстановкой. Татьянка не права и по общей мысли, и по деталям. Пора бы ей как девице грамотной учитывать расстояния и время прохождения писем и, получив в Тмутаракани 10.VIII письмо от 23.VII, не ждать уже на другой день письма от 9.VIII. А затем пора бы ей заметить, что письма пишутся через день и притом постоянно в два листа, что 1) равняется однолистному письму, которое пишется каждый день, и 2) показывает, считаясь с боевой обстановкой, большое усердие.

Что ты перерешила с Генюшей много задач, это хорошо во всяком случае, так как подгонит ту сторону его головного труда, которая у него – как и у его батюшки – почему-то запаздывает. Тот анализ типа задач, который ты с ним проделала, подготовит его к арифметическому обобщению, т. е. подведет к алгебре, за которую он через год должен будет приниматься.

Батюшке не писал и почему не мог это сделать, об этом подробно тебе – и не один раз – отписал. В Капитул орденов заявление подал, а пенсию, которую буду получать, давно уже предназначил Ейке; пусть она сама в Петрограде справляется, когда ей начнут выдавать эту пенсию.

Ужка не вижу с 23.VIII: он шел за двуколкой, подбился и вернулся назад; со мною только Галя. Вчера ее выпустили пастись с казачьими лошадьми, и она – дылда – была очень эффектна между ними. Она не знала, что ей делать, и вздумала играть; это было и смешно, и красиво. На рысях ее и загнали в конюшню.

Осип себя чувствует неплохо. Когда я в отделе, у него немало хлопот: добыть сена для лошадей, устроить себе шалаш, приготовить себе еду, а вчера, напр[имер], и мне: я остался один… взяли картошку, сварили и вместе с консервами сделали и суп, и второе… вышло вкусно – живот, по крайней мере наполнили. Сегодня я пристроился к одному полку и перехожу к нему на корм.

Не знаю, о каком выезде писал тебе Осип. Мы, может быть, и вскочили бы первыми в Станиславов, да мост на шоссе был разрушен, а через речку автомобилем проскочить было нельзя. Все другие наши появления в только что брошенные противником деревни, впереди наших цепей, были действительно эффектны… они могли бы кончиться и не столь помпезно, если бы мы наткнулись хотя бы на редкие арьергардные части… баба, показаниям которой мы искренне поверили, могла ведь и ошибиться: она человек не военный, и как покидать деревни, она этого не знает. Хорошо то, что хорошо кончается.

Хожу все время в штиблетах с обмотанными ногами и в защитных штанах… Как-то появился в окопах в синих с красными лампасами (щеголем), так они мне показали: по пятам шли шрапнельным огнем.

Давай, моя славная религиозная женушка, свои глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму.

31 августа 1916 г.

Дорогая женушка!

Получил твои письма от 8, 15 и 16.VIII, а несколько позднее твою телеграмму о твоем прибытии в Петроград. Никак не пойму, прибыла ты 26 или 28 августа, скорее полагаю первое. Уже одно письмо – два дня назад – я направил тебе на север, так что без писем ты пробудешь дней 4–5. Вчера обходил свои позиции (часть) и убедился, что такое [Лес. К-ы – зачеркнуто]… Кругом лес, глубокие пропасти, бегущие по камням речонки и крутые спуски и подъемы. Захватил с собою кавказского командира. Выехал (где можно, пробирался верхом) в 10 часов, возвратился в 19. Все, что было со мною, изморилось страшно; Осип только что говорил мне, что у него и сейчас ломит ноги. Азиат[ский] подполковник, раненый три раза, изморился совсем и в окопы со мною уже не мог пойти. А какие панорамы открываются глазам, когда взберешься на какую-либо шишку: волны леса с перегибами вверх и вниз и с отдельными шишками, кое-где голые склоны, покрытые стволами деревьев или горной травой, вдали главный хребет с высокими и голыми массивами, а влево горная долина с куском деревни и с удаляющимся поездом… Стоишь, смотришь и забудешь, что сюда еле забрался… Кругом глушь, и странно видеть в ней следы недавней суровой борьбы: натыкаешься на брошенные котлы, вьючные сундуки, брошенную мадьярскую газету… Иногда попадешь в струю трупного запаха и скоро идешь мимо трупа… он уже разложен, весь черен, и в нем кишат черви: грустный остаток от когда-то живого организма с прочным телом и высоко и горделиво порхающими помыслами духа…

Осип поднимает какой-то лист с рисунками, находит на нем девочку с подстриженными волосами и показывает мне: «У Еички так же теперь волосы напереди обрезаны… похожа на нее…» Посетил окопы, затем прошел вперед в заставу, а от нее еще дальше – в полевой караул. В ста шагах перед ним лежит труп мадьяра, пытавшегося ночью подойти к караулу. Говорю им: «Что же вы его не похороните; вонять будет». Старший улыбается: «А може, Ваше Пр[евосходительст]во, евойные придут, чтобы его похоронить, а мы их сцапаем». Соглашаюсь с дельной мыслью. И остается лежать труп в качестве приманки для чувства своих сородичей… не попадутся ли? После прогулки лег в 21 час и проспал почти до 8 сном праведника. В одну ночь как-то видел, что меня взяли в плен (вероятно, от воспоминаний о Григорове), и проснулся весь потный… А жить в плену? Это ужасно до невероятия. А между тем, сколько раз я был недалек от этого. Давай, золотая, твои губки и глазки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму, кланяйся знакомым. А.

2 сентября 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Посылаю тебе ряд карточек: пушки – для сынов, а виды – для тебя с дочкой. Виды относятся к той местности, о которой я тебе писал… помнишь мосты, на снимках виден только большой. У нас последние два дня идет дождь, а на позициях, где повыше, он обращается в мокрый снег. Приказываю у себя топить, благо дров – хоть отбавляй, и в моей комнатке уютно и тепло. И среди этой дикости вчера, напр[имер], офицер, выйдя на охоту, видел оленя с 7 ветками на рогах – бывают курьезные сюрпризы; за столом в качестве третьего мы каждый день имеем свежую малину с молоком. Ее в лесах здесь пропасть, и, несмотря на холода, она держится и будет еще долго держаться. Малина необыкновенно сладкая и ароматная. Мы смотрим на нее как на подарок Неба нам, окопным жителям. Кроме малины есть в лесах ежевика и земляника, но мы ее не получаем.

Попались мне приложения за 1913 год к «Ниве» и роман Гиппус «В паутине любви». Прочитал… старого типа стряпня со злодеями и со сплошь красивыми женщинами, из которых одни сияют добродетелью, а другие удручают своей безнравственностью и злодеяниями. В приложениях есть кое-что занимательное, особенно среди научных очерков. Хороши следующие строфы Альф[реда] де Мюссе:

C’était un mal vulgaire et bien connu des hommes,

Mais, lorsque nous avons quelque ennui dans le coeur

Nous nous imaginons, pauvres fous que nous sommes,

Que personne avant nous n’a senti la douleur.[27]

Эти стихи были хорошо вставлены в небольшой и грустный рассказец «Астры».

Все, что читаешь, читал когда-то раньше, но теперь де лаешь это иначе, особенно когда имеешь перед собою научно-попул[ярные] очерки: все недостатки, шероховатости, натяжки или наивности (особенно вранье) видишь ясно, словно духовный глаз вооружен огромной лупой, но все же читаешь снисходительно и не без интереса… больно уж скучаешь по чтению. Мои математические книги застряли с двуколкой, и у меня совершенно нет никакого материала. Леля наконец-то выбралась на фронт. Буду жить надеждами, что выйдет так, как ты ожидаешь… отчего же нет. Ошиблась ты только в одном, что это от нас близко… мы теперь в такой глуши, что добраться до Лели нам невозможно, это дальше, чем до Петрограда. Во всяком случае, как только узнаю точно Лелин адрес, пошлю туда специального человека. Послать сейчас Осипа не мог, так как письмо о прибытии Лели в Подволочиск 2.IX получил вчера вечером, т. е. 1.IX. Во всяком случае, у Лели товар не пропадет, и мы его с Осипом рано ли, поздно ли получим.

Сейчас солнце выглянуло из-за туч, и окружающая меня панорама стала веселее и приветливее. Выше меня, на пригорке, освещенные солнцем, пасутся среди развешенного белья лошадки конных ординарцев, люди поправляют промокшие крыши своих землянок, в двух местах струится к небу сизый дымок… Игнат рад пригожему дню и занят возле конюшни мойкой моего белья; на нем белый передник; какой-то солдат тоже лезет с руками в его кадушку; вероятно, помогает или моет свое… мягкий Игнат никогда не прогонит. Осип с одним азиатом проехали мимо, у азиата в руках коса – значит, поехали косить сено.

Сейчас ты в Петрограде, и я жду от тебя интересных новостей. Там ты, вероятно, узнаешь, каким образом провалились мои кандидатуры и кто оказался моим удачливым заместителем. Только что получил сведение, что мне намечается какая-то продолжительная командировка и я должен экстренно выехать… Что еще это за новость? Сейчас приказываю Игнату прекратить мойку белья (что он встречает с кислой миной) и готовиться к отъезду. Что это такое – буду тебе писать.

Давай твои глазки и губки, а также самое, а также троицу, я вас обниму, а также расцелую и (что это все «а также») благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, клан[яйся] знакомым. А.

Письма с 8 сентября 1916 г. по 14 января 1917 г. в бытность временно командующим 64-й пехотной дивизией (в составе XVIII армейского корпуса)

8 сентября 1916 г.

Дорогая женушка!

Не писал тебе 5 дней, занят целый день, сплю часов 5–6, не более. Сегодня, при посещении мною позиций, тяжелый снаряд разорвался от меня шагах в 10–12. Со мною были 2 офицера и 5 н[ижних] чинов. Мы были прежде всего оглушены, и кто присел, а кто прилег (вероятность поражения уменьшается в 8 раз). Когда осколки и земля облеглись, я сказал людям: «Ну, братцы, перекрестись, Бог помиловал». И мы все, как один, перекрестились, а затем затрещали как сороки, засмеялись: в каждом из нас бурлило веселое чувство жизни, еще только что угрожаемой и теперь возвращенной…

Твою телеграмму о том, что Генюша – второклассник, получил и очень рад. О моем новом поручении говорить в письме не могу, а сколько оно будет продолжаться, не предвижу; я написал Савченке, чтобы он отпускал Осипа в Петроград. От него кое-что можешь узнать. От тебя писем еще не получу дня 3–4, но зато, вероятно, потом целую кипу. Воображаю, каким фертом ходит теперь Генюша.

У нас сейчас погода дивная, хотя холодновато. Живем в чем-то вроде барака: то холодно, то – если натопим печь – жарко. Я взял с собою Игната, и он чувствует себя одиноко; все ему как-то не по себе. Я с утра до вечера на наблюдательном пункте или на позициях, возвращаюсь с темнотою и тотчас же за бумаги. Немного с ним поговорю, чтобы выслушать его впечатления. Сегодня он приплелся на наблюдат[ельный] пункт, чтобы устроить мне чай, но и там много меня не видел: я скоро ушел в окопы.

Картины кругом удивительные, но любоваться некогда. Тут к обычным горам присоединились еще покрытые снегом, виднеющиеся вдали на фоне более близких серо-зеленых гор. Чувствую себя хорошо, хотя иногда пробует заболевать голова, но на нее не смотришь, и она как-то сама и перестает. Лошадей своих я с собою не взял и теперь езжу на переменных. Надо писать назавтра приказ.

Давай, моя золотая и ненаглядная женушка, твои губки и глазки, и наших троих птенцов, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму. А.

12 сентября 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Я тебя совсем забыл, мою славную и лучшую в мире… такая я дрянь. Но если бы ты знала, цыпка, как я теперь занят. Я вр[еменно] командую дивизией, на которую меня вызвали экстренным образом; работы тут по горло, все нужно чинить от верху до низу. И вот представь себе: целый день с утра я веду бой, находясь на наблюдательном пункте (там и обедаю), а вечером приезжаю к себе и, как бы ни был усталый, должен принимать доклады и знакомить подчиненных со своими требованиями: див[изионного] инт[ендан]та, див[изионного] врача, благочинного, нач[альника] штаба и т. п. Часам к десяти я совсем клюю носом, а утром вновь на наблюдательный пункт. На пути туда навожу порядки и ругаюсь извозчиком; напр[имер], сегодня на двух передовых перевяз[очных] пунктах не нашел соломы, белого хлеба и др. для раненых, почему раскричался и побелел, как когда-то со Шлемой в Каменце. Чтобы не забыть – в одном бараке для военнопленных между другими надписями была такая: «Работа каторжная, но знаем, что работаем для своих». Здесь многие работы – полевые, дорожные и т. п. – построены нашими пленными, и теперь, захватив эту область, мы их трудом пользуемся. В надписи мне нравится глубокая вера в наш конечный успех. На днях – как только станет немного легче – отправляю в Петроград одного человека (моего начальника штаба), с которым напишу письмо и изложу свои пожелания. Я окружен теперь совсем новыми людьми и за большой работой не успел еще к ним присмотреться. Да и трудно в них разобраться, так как почтительность их ко мне является густой завесой, за которой трудно видеть человека.

Получил первое твое письмо от 5.IX вместе со строчками Кирилки. Если увидишь Лавра Георгиевича, кланяйся ему. Без конца рад, что ему удалось выскочить из плена… Алек[сандру] Михайловичу [Григорову] это и в голову бы не пришло. Кельчевский (мой товарищ по Туркестану) говорил на днях мне о нем решительно, что он «дурной» человек. Он мне привел [в] пример еще одну историю Алек[сандра] Мих[айловича] и добавил: «Он теперь очень несчастлив, но мне его совсем не жаль».

Осип, вероятно, уже на пути к тебе, а может быть, уже приехал. На днях посылаю мотоциклиста на старое место, чтобы получить твои письма.

У меня сейчас масса переживаний, но занести в дневник нет минуты, и он пустует. С человеком пришлю сынам две каски, теперь их у нас много. Давай мордочку и глазки, а также малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму. А.

13 сентября 1916 г.

Дорогая моя женушка, голубка и цыпка!

Письмо это вручит тебе вестовой моего начальника штаба, капитана Соллогуба (его супруга Ольга Анатольевна, Загородный, 54, тел. 184–57), который посылает его к своей супруге. Ты ей протелеграфируй и договорись, когда поедет обратно. Что ты должна мне выслать сюда, о том пишет тебе Игнатий; из его каракуль я помню: шубу, теплое одеяло, несколько пар теплых чулок… больше не знаю чего, смотри там сама. Присмотрись к Ольге Анатольевне (рожд[енная] княжна Долгорукая) и напиши мне, как ее найдешь. Злые языки, кажется, ее осуждают, но, может быть, тебе удастся перетянуть ее в семью хороших жен. Мне бы это хотелось, так как Сергей Иванович (супруг ее) славный, добрый и милый человек.

Но как и зачем я попал сюда? Моя дивизия, 64-я, пробивает дорогу к Кирлибабе; полки в ней: 253-й Перекопский, 254-й Николаевский, 255-й Аккерманский и 256-й Елисаветградский (номера сама поймешь) [Номера подписаны карандашом]. На дивизии – большая задача, а сама она совсем развинтилась благодаря нач[альни]ку дивизии, старому и больному человеку, ничем давно не занимавшемуся и все выпустившему из рук. Вот меня и выбрали (на 3 дня начальником штаба, чтобы постепенно вошел в дело, а теперь вр[еменно] командующим дивизией), чтобы я вел бои с этой дивизией и постепенно бы ее выправлял. Поручение – лестное, но страшно трудное. Все надо починять, везде поднимать, ломать, учить… машину, совсем расстроенную. Только теперь я понимаю, до чего я вынослив и крепок. С утра (8 или 9 часов) я на наблюд[ательном] пункте, до которого час езды, и веду бой. На пути туда заеду или на передовой перевязочный пункт, или в обоз, или на батарею, или на постройку дороги… С утра веду бой, а в промежутках отдаю приказы, поучения, ругаюсь, наставляю. На пути к набл[юдательному] пункту особенно много ругаюсь. Прибываю домой часов в 7–8, поужинаю и опять за работу. Только что, напр[имер], сидел у меня благочинный (старший священник в дивизии… их всего 7), и я ему предъявил ряд своих требований: о службе, проповеди, посещении окопов, певчих, погребении н[ижних] чинов и т. п. Говорил два часа, теперь опять обращаюсь к женке. Иногда с наблюдательного пункта я иду в окопы того или другого полка, и тогда мне приходится ходить по невероятным кручам, рытвинам, тайгам и т. п. Мы находимся в Лесных Карпатах, наиболее диком районе, у самой границы Венгрии. Я живу в Лучине, в 7 верстах от Молдавы. Пока в одной комнате с Серг[еем] Ивановичем, но потом мне устроят особую комнату (делают печку, пока во всех комнатах железные).

Игнат сейчас забивает ящик, в котором для моих молодцов уложены две германских каски и два германских штыка… воображаю, как они засияют. На фронте моей дивизии всякого добра много, есть, между прочим, и германцы. 6-го мы их порядочно забрали (дивизия захватила 12 оф[ицеров], более 600 н[ижних] ч[инов], пулеметы, бомбометы, но почему-то это в сведениях для печати не было упомянуто).

Кроме этих боевых вещей посылаю дощечку с мертвой (улыбающейся) головой, с указкой и с мадьярской надписью Tilos ut, что значит «дороги нет». Эта дощечка была приделана к дереву у дороги, которая, пересекая мадьярские окопы, вела к нашим. Какому венгру принадлежит эта печально-остроумная картина, не знаю, но мне она очень понравилась. 6 сент[ября] мы их выбили из окопов, я велел снять дощечку, распилить, а теперь пересылаю тебе.

Из описанного ты видишь, в каком я положении и сколько мне приходится хлопотать. Полки очень ослабли, и надо бывает прибегать к героическим средствам. Один, напр[имер], у меня совсем раскис, и сегодня мне пришлось идти в его окопы, посещать секреты (вытягивая с собою батальонного и ротного командиров), громко здороваться с людьми в 50 шагах от проволок противника и т. п. Один раз мне пришлось применять удушающие снаряды, а сегодня в мое распоряжение пришли бронированные автомобили. Кроме моих 4 полков в состав дивизии входит еще 1 полк (Молодеченский), много артиллерии, 2 партизанских отряда, казачья сотня и т. п., не говоря про большой тыл – обозы, лазареты, перевязочные отряды и т. п.; есть 6 сестер, которых еще не видел и о которых отдал распоряжение, чтобы в дни боев они командировались на передовые перевязочные пункты полков – идеал сестер и большое облегчение для раненых. Кажется, все. Так смотри, моя золотая, на карте Кирлибабу, под которой полукругом сидит дивизия, а я со штабом от нее в 8 верстах; а по шоссе Молдава – Селетин раскинуты мои тыловые учреждения. У меня три автомобиля (еще ни разу не ездил), много мотоциклетов и т. п. Завтра могу раньше прибыть с набл[юдательного] пункта и приказал за обедом играть оркестру одного полка. Завтра же повар по утрам начнет мне печь пышки.

Давай, моя ненаглядная, совершенная и первая в мире женушка, губки и глазки, а также себя самое и нашу боевую троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму. А.

Ейке и тебе посылаю пять карточек, Ейке еще германский флаг.

14 сентября 1916 г. 7 час[ов].

Женушка!

Перед выездом на наблюд[ательный] пункт хочу тебя еще раз поцеловать и сказать, что у меня нет перчаток – нитяных и теплых; хорошо, если пришлешь мне пару погон (серебряных Генерал[ьного] штаба), если есть под рукой – пару-другую белья (нет… потом). Пока я здесь, человека буду высылать через каждые две недели. Может быть, пошлю Игната в один из рейсов, чтобы ты видела моего товарища по командованию дивизией. Еще бы надо бритвенного мыла, дюжину англ[ийских] булавок, головную шапочку (теперь тяну на себя одеяло, оголяя ноги, или крою ноги, оголяя голову…).

Обнимаю, целую мою женку. Андрей.

Все твои письма по прибытии в Петроград еще не получил… как нашла, кого видела, не знаю. Твой.

17 сентября 1916 г.

Милая моя Женюрочка!

Вырываю минутку, чтобы черкнуть моей женушке. Верчусь как белка в колесе. Н[ижние] чины, еще не уловив моей физиономии, но присматриваясь к моим манерам, говорят: «Этот какой-то все бегает, а не ходит». И верно, после моего предшественника – болезненного старика, нигде не бывавшего, – мое сованье носа всюду кажется ребятам чем-то странным. 13.IX я посетил окопы одного полка, а затем, чтобы приободрить людей, вышел из окопов и пошел к нашим секретам, откуда (по словам офицеров) противник лежит в 40–50 шагах. Ребята поднялись в окопах и с недоумением на лицах следили за моими шагами: до этого времени им шепотом рассказывали, что вот там за секретами враг и он стреляет, а теперь я пошел туда во весь рост. Вероятно, ребята подумали, что я пошел к австрийцам сдаваться в плен. Когда я шел назад, у ребят уже был галдеж, работа шла вовсю… Небольшой риск с моей стороны дал большие результаты в смысле оживления людей и удаления из их головы напрасных ужасов. Интересно, в 30 шагах впереди наших окопов я нашел труп убитого мадьяра, – сдавался ли он в плен или то был подкравшийся ночью разведчик, сказать трудно, – который без моего посещения, пожалуй, пролежал бы еще очень долго, пока не стал бы портить кругом воздух.

Вчера посещал свои тыловые части, был в обозах 2-го разряда и здесь закопался в сухарях, масле, коломази и т. п. и т. п. Смотрел людей, лошадей… Все это для них было большим сюрпризом, так как давно и очень давно они ничего подобного не видели.

Твое последнее письмо от 8.IX полно вопросами. На некоторые из них не отвечаю, так как Осип, вероятно, уже у вас, и он вам все расскажет. Наши отношения с ним наладились и не вызывают никаких возражений. Функции его и Игната настолько ясно распределены, что все идет гладко и – судя по многому – ревность Осипа совершенно спокойна. Осип – мой стремянной, Игнат – мой почивальный. Кроме того, Игнат так тих и скромен, что обезоруживает каждого, даже пылкого стремянного. Он – типичный непротивленник. Он у меня с 20 февраля, т. е. почти 7 месяцев, я ни разу не возвысил на него голос, и тем не менее он держит себя так робко и осторожно, словно только что явился к заведомому зверю. Я тебе его пришлю, ты посмотришь и сама решишь… пришлю дня на 4–5. Я сказал ему об этом, он весь съежился и говорит: «А вы, В[аше] Пр[евосходительство], с кем же останетесь?» Я к нему, конечно, привык, но несравненно больше он ко мне.

Лошади мои остались на старом месте, и я о них ничего не знаю. Возьму ли их или нет – пока не знаю. Положение мое переходное: могу здесь зацепиться, могу получить штаб корпуса. Получить эту дивизию представляет тот интерес, что ее номер не особенно высок и она может остаться и в мирное время.

Вчера пришла кипа твоих писем из старого места с карточками. На одной ты – шикарная гейша, приведшая в восторг моего начальника штаба, на другой – ты очень мрачна, словно съедаешь очень кислую грушу. Ейка везде – лохматка, на телеге забавно – веселая.

Весть о Яше [Ратмирове] привела меня в большую тоску. Много ли им осталось жить на белом свете, и какой смысл кусок оставшейся жизни ломать таким суровым и диким образом. Девочек очень жаль: отброшенные в большой город, они почувствуют теперь себя совсем одинокими. Очень боюсь, что Надя со своим женихом перейдет грань… и повиснет над пучиной общественного водоворота. Адрес Лели недостаточно себе выясняю и пошлю отсюда посыльного наугад. Это далеко, но мне хочется скорее получить материал и сшить себе сапоги: у новых кривятся каблуки, а старые я перечиниваю чуть ли уже не в пятый раз. Вчера заметил у нач[альника] штаба на шее Анну и решил надеть своего Владимира (он пришел с месяц тому назад), приладил Игнат, и теперь твой муж разукрашен: на шее Влад[имир], на лев[ой] груди Георгий и на правой академ[ический] и университетский [значки]. Последний у меня уже перекрутился и не держится… пришли мне новый. Как Осип относится к Тане, затрудняюсь сказать; я как-то все стесняюсь говорить с ним на эту тему. Он, по-видимому, ее любит, хотя и критикует; ведет себя строго… т. е. на всем видно, что он считает себя нравственно и сердечно связанным. Если кто и беспокоит меня насчет их будущей жизни, то, конечно, Таня с ее нервами, огромной требовательностью… я боюсь, что будущий поворот Осипа в направлении к какой-либо юбке будет ему стоить хорошего Ватерлоо или Лейпцига.

Кирилка очень меня порадовал своим письмом; лапка у него крепкая. Хорошо, если его диктовку будет сначала поправлять Геня, а потом уже ты; это будет хорошей практикой и для Генюши.

Мой режим сейчас очень определенный: встаю между 7 и 8 часами и затем кружусь целый день, как тебе описал; между 21 и 22, ближе к 22, ложусь спать и моментально засыпаю как убитый. Ночью 1–2 [раза] выйду, чтобы послушать стрельбу или навести справку у дежур[ного] офицера; каждый раз до постели еле успеваю дойти. Днем по обыкновению не сплю, да и некогда. Сейчас мне подфортунило, и я смог моей золотой и бриллиантовой женушке написать целых восемь страниц. Я думаю, что Генюша уже со второго класса начнет хорошо учиться, а дальше еще лучше. Давай, моя редкая, свои глазки и губки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой. Дошло ли до Капитула орденов мое заявление? А.

Посылаю, женка, наши горные цветы… собирали я и Игнат. Их мало.

21 сентября 1916 г.

Дорогая Женюрка!

Опять тебе давно не писал. 19.IX ходил в окопы и изучал позицию противника и свою еще с третьего пункта… В горах нужна самая кропотливая работа, осмотр со всех сторон и уже после этого то или другое решение. Домой явился в сумерки, поел, набросал приказ по поводу мною виденного и собирался ложиться спать, как вдруг мне сообщают, что «завтра» один из моих полков посетит ком[андую]щий армией. Пришлось давать распоряжения, расспрашивать, советовать… и лечь поздно.

Вчера он был и поразил всех своим «новым» и «необычным» поведением. До сих пор это была гроза, да еще сухая (как мне говорили, может быть, и привирая), но я его нашел спокойным, замечания делающим спокойным и достойным тоном, обращающим внимание на вещи, действительно заслуживающие внимания и подталкивания, а часто даже приветливым. Он у меня завтракал, и мы все болтали весело и непринужденно. Осмотрев полк, он поехал на мой наблюдател[ьный] пункт, но тут нам не повезло: поднялась метель, пурга, даль закрыло, и «наблюдать» было нечего. Он засмеялся и сказал мне: «Ишь, как тут у вас, форменная зима, а нам там внизу часто совсем невдомек, что и почему у вас здесь происходит», и, улыбнувшись, он повернул обратно. Еще идя в гору, случился трогательный эпизод (оборот французский, прости, милая). Навстречу ком[андую]щему идет молодой-премолодой солдат (не больше 19 лет), с подвязанной только что раненой рукой… лицо немного худое, немного запачканное (как у всех окопных людей часто бывает), но милое и красивое, славные глаза несколько затуманены болью. Ком[андую]щий остановил его, расспросил, а затем тут же навесил ему Георгиевскую медаль. Нужно было видеть оживление раненого. Корп[усный] командир спрашивает его: «Да ты знаешь, кто с тобой говорит?» «Знаю», – ответ веселый, несколько задорный. «Кто?» – «Генерал». Мы все смеемся, смеется ком[андую]щий. Мы все растроганы, я в душе глубоко благодарю ком[андую]щего, что ему в районе моей дивизии и недалеко от окопов пришла в голову мысль наградить человека, только что вышедшего из огня.

Ком[андую]щий остался, по-видимому, очень доволен и чувствовал себя всюду очень уютно и весело. И я это понимаю. Мысль послать в дивизию меня для коренного лечения принадлежит ему, и теперь он видел, что лечение началось и ведется и что есть уже и признаки начинающегося выздоровления. Конечно, и корп[усный] командир немало наговорил ему про мои посещения окопов, даже секретов, про мое постоянное нахождение под огнем, что в свое время корп[усного] командира (как я слышал) приводило в восторг. Да и сам ком[андую]щий, куда ни обращался его взор, видел печать моего труда: в окопах, в резерве, на батареях, в тылу.

Я забыл тебе сказать, что и позавчера враг чуть нас не подстерег, хватив по лесу тяжелым снарядом в 25–30 шагах от нас (моим спутникам показалось в 10). Нас всех осыпало землей и сучьями, а шедшего сзади меня офицера хватило по спине поленом. Он сгоряча не заметил, а потом стал гнуться… заломило. И странно, чувство радости от впечатления, что мы спасены, было в нас так сильно, что мы все – да и он сам – рассмеялись – и громко – над его спинными болями.

Сейчас ко мне в окно смотрит форменная зима: за ночь выпал снег. Земля белая, сосны пестрые. В лучах солнца, порою выглядывающего из-за туч, играют и скользят медленно падающие снежинки. Я только что кончил доклады, беседую с женкой, и мне хочется, чтобы она хоть на секундочку посидела рядом со мною… моя золотая, ненаглядная, драгоценная и лучшая в мире!!!! Поглядели бы мы в окно, сделали бы то («помечтать, посидеть, прижавшись и т. п.») что предусматривает женушка в одном из своих писем, а потом и то, что в ее программе не предусматривается… я ведь, получив Георгия, не забываю о Георгии, ты это имей в виду.

К Леле послал посыльного дней 5 тому назад, на старое место посылал мотоциклиста. Вчера он вернулся, и мы бьем себя по лбу (с Игнатом): запросили об аттестатах, его кресте, одной инструкции, а забыли приказать посмотреть на лошадей и наших людей, и теперь оба с ним называем себя дураками. Мотоциклист никого и не видел. Сказал только, что все обо мне очень жалеют… и больше ничего. Еще никогда с Игнатом нам не приходилось так простоволоситься. От Лели жду посыльного не сегодня-завтра.

Игнат все что-то жмется с поездкой к вам. «Как же вы останетесь, они не знают ваших привычек», – таков его припев. Он у меня сейчас хорошо одет, всегда причешет голову и делает пробор… совсем молодец. Одобряет мои шаги, особенно в тех частях, которые поддерживают права и привилегии окопного… это ему понятнее и как доброму человеку и много испытавшему – по сердцу.

Давай, золотая, твои губки и глазки, а также нашу мелюзгу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой. А.

23 сентября 1916 г.

Дорогая женушка!

Только что пообедали, немного погулял и берусь за письмо к тебе. Похож ли я теперь на Алексея Викторовича? Как это ни странно, но в некотором отношении – да. Я, как и он, зорко слежу за пищей и всем тем, что назначается для окопного человека (чтобы все до него доходило), на днях из тыла потянул целую группу застрявших в тылу фельдшеров, раскопал раздутые тыловые команды и т. п. У меня, как и у него, появились памятки, в которых прописано все, что нужно, и которыми я вооружен так, что докладчики ничего со мною поделать не могут. Это сложная, часто не совсем опрятная, вообще же, малоинтересная работа, но ею заниматься приходится; и мне не раз приходят на память кислое лицо, скука или досада, которые часто отражались на лице Алекс[ея] Викторовича. Но, как и прежде, я знаю, что это только часть моей работы, часть нужная и черновая, часть меньшая; часть же бо́льшая, интересная, порою лучезарная, порой тягостная до драматизма – впереди, в боевых рядах, под огнем, где приходится, где часто нужно «искушать судьбу», выражаясь твоими словами.

Сейчас у меня настали более спокойные дни, и я вот уже несколько дней не посещаю свой набл[юдательный] пункт, но зато тем более я занят внутренними распорядками.

Как ни глух мой угол, который занимает дивизия, все же он не остается без посетителей. Я тебе говорил, как нас посетил ком[андую]щий армией, а вчера появился помощ[ник] английского военного агента Торнгилл (майор). Он родился в Индии и всю службу кроме годов обучения провел в ней. Конечно, разговоров у нас с ним было много (к удаче для меня, мои литературные работы ему неизвестны). Он у нас обедал, я говорил короткую речь, на которую он мило ответил также речью на очень приличном русском языке. Подарил мне книгу К. Чуковского «Заговорили молчавшие» с надписью «Его Пр[евосходительству] А. Е. С[несареву], привет от английской Армии». Нельзя не согласиться, что это умно, мило и практично. Книжка написана занимательно и искусно, хотя перспектива автора значительно расходится с перспективой одного джентльмена, хорошо тебе знакомого.

Про какую Каю ты пишешь, которая ела репу с хлебом (или с сахаром, забыл), а в письме от 15.IX (198) хочет поступить на Политехнические курсы? M-selle Вилкова это или какая-либо другая? Ловлю себя на том, что опять забыл, как звать дв[оюродную] сестру Цезаревскую: хоть убей, не вспомню. Мы здесь на войне живем в такой поглощающей нас обстановке и так отгорожены плотно от всего внешнего, что многое совсем выскакивает из головы… Это прямо смешно, а вспомнить никак не вспомню. Его – Володя, это помню.

Сейчас хороший, хотя холодный ветер. Солнце недалёко до заката, снег стаял, и предо мною – зеленый лес. Вижу небольшую поляну, по которой зигзагами вьется дорога к моему правофланговому полку; по ней ползут отдельные солдатские фигуры. На правой стороне поляны, у опушки леса, жмутся землянки; около нижней поднимаются клубы сизого дыма, а выше виден костер с тремя греющимися возле него фигурами. Все это так мило и уютно, особенно, когда смотришь на это из хорошо натопленной комнаты. Кругом сейчас тихо; лишь изредка слышны орудийные выстрелы – одинокие и, по-видимому, глупые.

Эту ночь, в полчаса 6-го, я вскочил с постели как ужаленный: я услышал равномерный ряд выстрелов, следующих секунды через 2–3 один за другим. Так принято (иногда) стрелять удушливыми газами, а так как германцы проделывают это очень часто перед зарей или на заре, то мне и показалось, что на дивизию повелась удушающая атака. Бросился к телефонам: везде тишина, лишь по лощине у центрального полка противник открыл нервный артиллерийский огонь по нашим разведчикам. Он скоро и прекратился. Плюнул, бухнулся в постель и через мгновение куда-то покатился. Это тебе одна из характерных сценок моей боевой жизни.

Вспомнил, Зина.

Как я ни занят сейчас, но так как днем я не сплю, то у меня все-таки находится несколько десятков свободных минут, и я кое-что почитываю. Прочитал Дж. Лондона «Дорога»: его воспоминания из времени бродячей юности; он был такой же хулиган, как и Максим Горький; читаю анг[лийский] илл[юстрированный] журнал «The Graphic», пробегаю кое-что из А. Толстого (он у меня лежит на столе)… но все это украдкой, понемножку.

Завтра будет мусульманский праздник, на котором я буду; сейчас что-то на поляне устраивают, пойду сейчас смотреть.

Никак не дождусь от тебя, моя наседка, нашего посыльного; считаем с Игнатом, что он два дня тому назад выехал от вас. Он выехал 15.IX, т. е. находится в отсутствии всего 9 дней; потерпим еще 2–3 дня, а потом начнем капризничать. Свой Георгиевский крест, высланный из Капитула полстолетия тому назад, до сих пор еще не получил; где это он застрял, наведи там справку.

Сейчас Игнат возится около меня и на вопрос, поедет ли он в Петроград, говорит: «Поеду… чего ж не поеду». Он, по-видимому и конфузится, и боится, и не хочет меня оставить; шлет тебе поклон. Писал ли я тебе, что он получил Георгия согласно приказу по корпусу, но самого креста еще не имеет… мы с ним ждем и моего, и его.

Давай, золотая цыпка, свои глазки и губки, а также нашу лихую троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу с мамой. А.

28 сентября 1916 г.

Дорогая женушка!

(Придется переменить перо) давно тебе не писал (перо – такая же дрянь); у меня большая суета. Позавчера дивизия моя снялась с позиции и отошла верст на 18–20 назад, в район Извор – Доуга Риша. Вторая бригада вместе со мною в Изворе, а 1-я – в Д[оуга] Р[иша], в верстах 3–4. Я собирался привести полки в порядок, заняться противочумной прививкой, и мне обещали покоя 10–12 дней, но уже завтра одна бригада идет на позицию (идет ночью). Сегодня ком[андую]щий армией вновь посетил дивизию, остальные три полка смотрел… прошло хорошо. В каждом полку дал по 15 Георг[иевских] крестов и медали тем, которые ранены 3 раза. Один оказался ранен только 2 раза… Ком[андую]щий высказал недоумение. Но ему объяснили, что он получил девять ран. Один был только раз ранен… но он получил две раны в японскую войну и т. д.

От вас посыльного еще нет, а от Лели [Вилковой] возвратился позавчера и привез сапожный товар. Леля написала мне письмо, которое меня своим весёло-дурашливым тоном и бодрым взором на вещи привело в восторг. Письмо тебе пересылаю. Кажется, порядки у них прочные. Вчера позвал сапожника, лучшего в дивизии, и заказал ему сначала сапоги погрубее, а сошьет хорошо – дам лакированные. По примете Игната (он тоже сапожник, но из простых), явившийся сапожник дело понимает.

Вчера Игнат меня напугал сильно: у него разболелась голова до страшной степени. Я взял ему у сестер снадобья (название забыл), но голова прошла сама собою сном.

Работы в дивизии у меня по-прежнему много, хотя мало-помалу дело налаживается. Открыл я вещи удивительные. Не говоря про боевые навыки и привычки, где много было несуразного, отсебятного и малодушного. Я тебе говорил, как я пошел от окопов одного полка к секретам и как в 25–30 шагах нашел труп мадьяра… явное доказательство, что сторожевая служба офицерами никогда не проверялась. В другом случае, прошедши в окопы другого полка, я нашел, напр[имер], что ротные командиры или не имели карты, или по ней ничего не смотрели и не сближали ее с местностью; наблюдатели делом не занимались, о позиции противника ничего точного не знали. Все это ребят поражает. Они говорят, что у них появился какой-то особый начал[ьник] дивизии, который заглядывает всюду, а ходит и туда, куда из них-то мало кто ходит. Речи я теперь говорю налево и направо, и молодежь офицерская ходит после них, как отуманенная… «Никто нам ничего этого не говорил» или «Вы первый постучали в наше сердце», или «Вы подошли к нам с самого теплого хода»… такие фразы говорятся мне, говорятся вне меня. Два полка за эти дни справляли свои запоздалые праздники, на которых многое стало явным. Дивизия была больна в корне, забыта, распущена. Чтобы привести тебе примеры, укажу: 1) некоторые полки по многим дням не имели горячей пищи под предлогом, что доставить ее в горы нельзя – она простывает и разбалтывается, а готовить у позиций – опасно: враг обнаружит расположение и откроет огонь; 2) в одном полку целыми массами переброшены люди в тыловые части […] 3) в ротах ни одного не осталось фельдшера, так что первую (самую роковую и важную) перевязку воину, исполнившему свой долг, делает санитар.

29 сентября. Оказалось, что по недосмотру фельдшеры постепенно перекочевали в передовые перевязочные пункты из окопов, из перед[овых] перев[язочных] пунктов – в полковые околотки; из этих – в перевязочные отряды, а отсюда – в лазареты. Тут было ими все полно; врачи были рады иметь эту уйму помощников. Из санит[арных] учреждений дивизии они ехали и дальше, по домам, под предлогом поездок за инструментами, лекарствами и т. д. Словом, их всюду было много кроме окопов и поля сражения, где маялся одиноко раненый, пользуясь в конце концов неумелой помощью санитара. Сейчас я возвратил уже в каждом полку от 9 до 11 фельдшеров в роты, и тянем их изо всех потаенных углов, как застрявших тараканов. Врачи, конечно, меня не одобряют, и, не носи я ученые значки, прозвали бы дикарем… Вообще, как на днях философски заявил Игнат, всем не угодишь. Сказал это по поводу порций (мясных), на которых я настаивал, а кухари и артельщики страшно упрямились: никак нельзя, мол, не из чего делать… а все сводится 1) к лени и 2) к возможности красть мясо (если его в щи дают окрошкой). Мы примирились с Игнатом на том, что доктора, фельдшеры, артельщики, каптенармусы… будут недовольны, лишь бы был доволен и все получал тот, кто живет в окопах и несет на своих плечах всю боевую страду.

Я тебе обрисовал картину своих работ, пользуясь тем, что это письмо тебе вручит офицер одного из полков дивизии, который выезжает в Петроград за покупкой телефонной проволоки. Он, вероятно, расскажет тебе и другие подробности. 27.IX моя дивизия перешла сюда, как я тебе писал, а сегодня ночью одна бригада выступает на позицию в район г. Капуль. Я сейчас выезжаю на будущую позицию моих полков для чернового его осмотра, т. е. поеду на один – другой наблюдател[ьный] пункт, но в окопы не пойду. Думал, золотая, написать еще страницы четыре, да ждут с докладами, а одним важным: по поводу недодачи в одном полку полфунта хлеба в течение чуть ли не месяца. Кажется, пока мне ничего не надо. Нашего посыльного до сих пор все нет…

Давай глазки и губки, а также и самое, и нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму.

4 октября 1916 г.

Дорогая и золотая моя женушка!

Пишу тебе на бумаге, которую удалось найти в Черновцах… она несколько мала для моих конвертов. Позавчера получил «Ивана Ивановича» и все твои посылки. За делами мне не удалось обстоятельно переговорить с посланцем, и теперь время от времени Игнат мне рассказывает, что ему удалось от Ив[ана] Ив[ановича] заполучить. От тебя он в большом восторге («хорошая, видать, женщина»), а мальчишки с девчонкой показались ему очень живыми и забавными. Сейчас приказал заготовить тебе доверенность (в Гвардейку), которая завтра и будет выслана. Позавчера же получил письмо от Осипа, из которого узнал к удивлению, что он до сих пор сидит на месте. В тот же день послал мотоциклиста с просьбой тотчас же дней на 10 отпустить Передирия, а потом в Петроград Осипа. Без надежного человека боюсь оставить лошадей, а Передирия давно обещал отпустить в отпуск. Давно не видал Ужка и очень интересуюсь, что из него выходит… 2 сентября видел его, и он показался мне сильно выросшим и ставшим статнее и красивее.

Пробыл немного на отдыхе, но тем больше пришлось эти дни заниматься: смотр или посещение полков, экзамен учебных команд, разные хоз[яйственные] проверки… ан 24 часов и мало. Теперь вновь на старом месте, вновь за обходы окопов и тому подобное.

Два часа тому назад пошел снег, и сейчас все бело кругом; забавно, что в моменты самой сильной метели три раза гремел гром с сильной молнией, несмотря – кроме снега – на значительную свежесть.

Сегодня сапожник сшил мне сапоги из более простого товара и сшил прекрасно. Хотели с ним шить более тонкие сапоги, но переда оказались гнилыми, и придется купить новые, решили хромовые… это все задерживает шитье второй пары.

Сегодня случайно узнал, что меня подстерегала еще одна командировка, еще дальше к югу, но спасло меня то соображение, что нельзя оставить без меня дивизию. Я этому рад, так как мне жаль было бы бросить дело в самом еще начале, не доведя его до конца и не успев испытать в бою результаты моей системы и положенных мною трудов.

История с Генюркой – забавна; я был в этом же роде – хороший и самолюбивый товарищ; что «решено», то он честно и искренно проводит, не замечая, что он делает что-то дурное, хотя и общим кагалом… Я думаю, меры, которые ты приняла, уяснят ему ошиб[оч]ность его понимания и поведения. Вопрос, дебатированный братьями, «немецкие» или «саксонские» каски, нахожу внушительно тонким, и я до него не додумался, хотя воюю третий год.

Игнат находит, что мы теперь снабжены хорошо, а что касается до шубы, то он (да и я) относится к ней с заметным пренебрежением: «Тяжело ходить», а «наденем теплое белье, так и в шинели тепло». Несколько дней у меня в подчинении был Егор Егоров (знаешь, военный писатель-юморист); я успел только раз с ним повидаться, – человек очень типичный и интересный.

С посылкой к тебе нового человека дело задерживается: 1) страшно некогда и 2) Игнат – намеченный мною кандидат – топорщится; он придумал еще новый мотив: «Что же мы будем вместе с Осипом…» Я сам бы покатил вместо Игната, уж больно женка мне много обещает: обогреть, обласкать, почесать головку, посмотреть в глаза и целовать… прямо сил никаких нет удержаться от поездки, но… война имеет свои императивы, а сейчас у муженька такая обстановка, что вырваться и трудно, и было бы слишком бестолково. У меня сейчас есть некоторые шансы мимо штаба корпуса проскользнуть прямо в начальники дивизии, и такой момент упускать грешно.

Сейчас я сижу на своем старом месте, о котором тебе говорил Ив[ан] Иванов[ич], и рад, что сюда вернулся: здесь более высоко и дико, природа суровее, глуше, встают вокруг леса, нет жилищ и нет пыли, которая так мне надоедала в последнем месте. Я так люблю здесь одиноко походить по окрестностям, полюбоваться горными картинами и послушать шепот лесов. Как я записал в своем дневнике, война натягивает душевные струны до крайности, но она их не рвет, не рвет даже самые тонкие, и они отзываются на очень нежные и неуловимые темы. Тебе понравились цветы; я их собрал сам, Игнат кое-какие принес уже после; эти цветы – последний вздох зеленых полей, последний привет холодеющих Карпат. Здесь удивительно долго удерживаются, несмотря на холод, цветы, мухи, бабочки… стоишь на воздухе, свежо, и вдруг вокруг тебя запорхает белая (желтая, оранжевая…) бабочка, и странно смотреть тогда на ее причудливый полет. Давай глазки и губки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

7 октября 1916 г.

Дорогая моя Женюрочка!

Письмо это передаст тебе Наталья Александровна баронесса Корф, сестра милосердия 3-го хирург[ического] перед[ового] отряда, бывшего до сегодня при моей дивизии, а теперь ушедшего от нас куда-то на юг, в Румынию. Нат[алья] Алекс[андровна] – моя большая слабость, а что она за человек, ты сама увидишь. Расспроси хорошенько ее про наше житье-бытье, как мы пировали, как рассуждали и как грустно сегодня расстались. Нат[алья] Алекс[андровна] расскажет тебе и про мои шаги в дивизии, и про мои работы… Словом, ты выпытывай ее хорошенько. 4 октября дивизия возвратилась на старое место, а мой штаб – в Лучину (Ив[ан] Иван[ович] говорил, что ты ее знаешь), а завтра дивизия делает сгиб на юго-восток и ляжет на позицию примерно от высоты 1406 (в 5 верстах к северу от Кирлибабы) до горы Ботошуль; мой штаб переходит в Брязу. Против меня до сих пор наполовину были германцы, наполовину австрийцы, а теперь будут только австрийцы, но есть данные, что они думают атаковать, и я жду этого с удовольствием, так как работаю с дивизией уже месяц, и мне хочется видеть, какие она даст плоды, т. е. покажет, прав ли я в своих воен[но]-педагогич[еских] приемах или ошибаюсь.

Вчера у меня были итальянцы, две визит[ные] карточки которых и список фамилий тебе пересылаю. Графа Ромеи Лонгена мне удалось дотащить до окопов, причем мы попали в такую роту, в которой до нас 2 были убиты и 6 раненых от артилл[ерийского] огня (один убитый еще не был зарыт, был разбит блиндаж и т. п.); на наблюд[ательном] пункте нас обстреляли; граф видел австр[ийские] окопы с проволокой в 300 шагах впереди… все это привело его в такой восторг, что он обещал донести на другой же день своему монарху, а государю Императору обещал рассказать при первом же случае. По адресу моего хладнокровия под огнем и «полного презрения к смерти» он говорил такие вещи, что если он Государю расскажет половину только, не миновать мне корпуса. Мне он обещал выхлопотать у короля какой-то крест на шею с зеленой лентой, соответствующий нашему Георгию 3-й степени. Ужин прошел у нас блестяще. Я сказал по-французски короткую здравицу за короля Италии, после чего граф произнес длинную речь по-итальянски, на которую я ответил длинной речью по-русски. Целовались мы с графом чуть ли не каждую минуту, 2 раза с маркизом Ориго (известный скульптор, получивший вторую премию за проект памятника Алек[сандру] II), а мой адъютант перешел на «ты» с двумя итальянцами – Ориго и Альбертини… Уехали наши гости пьяными и 7 верст пели не то русские, не то итал[ьянские] песни. Получит награды Соллогуб, все командиры полков и начальник артиллерии. Словом, с моим появлением все радикально меняется: шлют британцев, шлют итальянцев, скоро присылают румын; это мне очень льстит, так как показывает уверенность начальства, что у меня все окажется неплохо.

Я тебе писал, что корп[усный] ком[андир] Крузенштерн упал с автомобиля и сломался, а 4 октября взят в Военный совет. Вместо него теперь Савич, с которым мне, кажется, придется воевать. Со вчерашнего дня мы из 9-й армии перешли в 8-ю, т. е. к Каледину. Мне жалко 9-й армии, главным образом, Лечицкого, который меня очень выделял и очень хорошо ко мне относился. Я его раньше не знал и слышал о нем до крайности разнообразно. Интересно, как мы сошлись с ним в вопросах военно-воспитат[ельного] характера, к решению которых он подошел длинным рядом строевых годов, а я через чтение, наблюдение и думы. Я должен прервать письмо, моя драгоценная и золотая женушка, так как уже полчаса первого, а мне еще нужно отдать ряд распоряжений по случаю перегруппировки полков дивизии. Мотоциклист от Осипа возвратился и привез твою посылку с Тэном. Издание – сама прелесть. Я попросил, чтобы Передирия отпустили, и знаю, что он уже выехал, а с возвращением Передирия выедет к вам в Петроград Осип. Судя по письму, он по мне страшно скучает. Возвращение дивизии в состав 8-й армии делает мое положение вновь неопределенным, так как еще вопрос – сочтет ли Каледин нужным держать меня на дивизии, как это делал Лечицкий. Посылаю тебе еще карточки, содержание которых написано подробно. Давай, женушка, твои губки и глазки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

10 октября 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Только что возвратился с обхода позиций, выехал в 9, возвратился в 6 с лишним. Все время шел дожде-снег, т. е. когда я был в местах, сравнительно низких, то меня поливало дождем, а когда поднимался на маковки или высокие кряжи, меня обсыпало снегом… ехать, а особенно, ходить, было очень тяжело, но зато безопасно: я мог спокойно ходить по окопам, здороваться, делать замечания и т. п., не вызывая всем этим внимания и выстрелов противника. Возвратился с темнотою, пообедал и теперь беседую с моей лапушкой-женкой, которая, по милому выражению в ее письме от 30.IX, моя «всеми помыслами». И странное дело, никогда мне и в голову не приходило, чтобы моя жена могла быть не моя всеми помыслами, а все же, когда она черкнет мне это, я улыбаюсь, и радостное чувство ползет в мое боевое сердце.

Игнат не любит, когда я хожу по окопам, и всегда утром пытается отдаленным образом отговорить меня, но когда я вертаюсь поздно, грязный до ушей и замерзший, как сегодня, он начинает повторять одну и ту же фразу: «Где же Вы были так долго, и чего это так долго». Секрет в том, что он очень нервничает, проводив меня на позицию, и когда кончается день, а меня все нет, он теряет всякое терпение. Последние твои письма от 28, 29 и 30.IX, полученные сразу; в одном из них ты ставишь мне 6 вопросов; отвечаю на них по силе моих средств и разумения. 1) Чувствую себя прекрасно, занят и поглощен своим делом, но одна только нехватка: нет возле моей драгоценной женушки. 2) Дела идут хорошо. Неустанный, упорный и искренний труд дает свои заметные плоды. У меня в качестве бригадного мой товарищ по академии (между прочим, старше меня в чине), и он твердит мне каждый раз: «Удивляюсь твоей энергии и несокрушимой вере в дело». Он же часто повторяет мне, чтобы я поберег себя, чтобы не перетрудил своих нервов… Вот почему дела не могут не идти. И это начинают понимать, как я тебе и писал, начиная присылать ко мне визитеров. 3) Не мерзну, так как для ночи женушка прислала мне колпак (немного в нем жарко) и теплое одеяло, а на воздухе я чаще хожу и в горах разогрею себя, если бы даже я был голый. 4) Больше мне ничего не нужно, кроме разве воздушного поцелуя женушки и приписок вроде «всеми помыслами». 5) Вопрос совпадает со 2)… там уже был ответ. 6) Помощниками своими я доволен, особенно своим начальником штаба [Соллогуб]. Он поэт, хорошо владеет слогом, и все, им написанное, выходит очень стильно и красиво. Вот, напр[имер], его экспромт, написанный одной сестре после ее отъезда (экспромт послан с мотоциклистом):

Тебе пишу, тревоги грустной полный,

И все священное с улыбкою отдам,

Чтобы неслись скорее жизни волны

И бросили опять меня к твоим ногам.

Не думай, пожалуйста, чтобы это на что-либо намекало в его отношениях с сестрою, ничуть не бывало. Во время нашего прощального ужина он написал каждой сестре по экспромту, один изящнее другого. Это несомненное дарование, которое брызжет во все стороны. Конечно, штаб я получил такой, какой уже был, и если бы я был хозяин положения, я пожалуй бы и изменил кое-что (разве самые пустяки), но теперь не стоит.

Игнат мне докладывает, что ты нам не прислала мыла для стирки белья, и он находит, что это очень нехорошо с твоей стороны. Я его успокаиваю, высказывая надежду, что ты исправишься. Мне же нужно бы почтовой бумаги, линованной, как эта, но большего формата, по этим конвертам.

Я совершенно забыл, что 14 сентября полковой праздник моего полка, да впрочем, если бы и вспомнил, то едва ли мне удалось бы переслать телеграмму, так как телеграф совершенно перегружен. Ты в письмах к батюшке или кому-либо другому меня выкручивай: послал, мол, да видимо не дошло или не приняли… Что-либо в этом роде, а мне отпиши. Досадно мне страшно, но за хлопотами с утра до вечера, кажется, собственное имя забудешь.

Твои рассказы о ребятах, особенно об изобретательной, интересной, почти гениальной Ейке, страшно интересны. Те строки, которые касаются Еи, мною обязательно прочитываются Игнату, и он аж весь преображается: если не прочитаю, он обязательно спросит: «А девочка как?» Он по натуре очень жалостлив и любит детей, и вообще все маленькое. Вероятно, офицер одного из моих полков тебя уже посетил и что-либо привезет от тебя… хорошо (для твоей репутации), если это будет мыло.

Читаю Тэна и в восторге от издания; за мысль прислать мне эту книгу ты – сама прелесть. Варенье из кизила ем с удовольствием, после вишневого оно мне наиболее нравится. От постоянной прогулки по окопам и горам у меня постоянный почти кашель и насморк, но… думать о них некогда. Давай, моя наседка, губки и глазки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

13 октября 1916 г.

Голубка-женушка!

Я тебя, моя красавица, совсем забыл… но я сам себя забываю. У меня такая масса теперь работы, что тебе трудно и представить. Командовать дивизией в военное время (конечно, по совести и усердно) – дело огромной трудности. Трудность не в том, чтобы руководить ею в бою, – это чаще всего результат предшествующих трудов, нередко – удачи, результат приобретенного духовного на дивизию влияния, – труднее надумать выигрышный бой (считая здесь массы положенного труда, догадки, вдохновения), а еще труднее (много труднее) предварительно сделать из дивизии боеспособный и побеждающий молот, т. е. одеть и согреть, научить и настроить. Последнее предполагает три формы труда, причем неоднородные. Первая – беспрерывная и всюду проникающая заботливость о дивизии (офицерах и людях); вторая – обучение ее искусству воевать и привитие ей правильных боевых навыков; третья – дать ей определенное и надежное настроение, т. е. воспитать ее в боевом отношении. Дивизия, которую опирают на эти три столба, непобедима. Но в начальнике ее такая работа предполагает много: огромную трудовую энергию, высокое знание военного дела (техники и науки) и крупное педагогическое дарование… Я разошелся и могу показаться скучным, но это то, о чем я думал сейчас, 1,5 часа блуждая по горам (16 1/4–17 3/4) после дневной работы. Наше место лежит в долине, опоясано горами – с севера безлесными (где я ходил) и с мягкими склонами, с юга – лесистыми и скалисто-крутыми. Я ходил со своей палочкой, любовался горным ландшафтом, на который упадали сумерки, и думал вышеизложенные думы. Вечер был тихий, прохладный и ласковый, небо крыли высокие тучи, запад алел нежной краской. Трава подо мною была или притоптана, или съедена, одинокие красноватые цветки кое-где виднелись; я сорвал два из них и лепестки посылаю тебе. Я думаю, цветки эти выросли за эти два дня из согретой случайным солнцем почвы. Завтра может снова пойти снег, и цветы эти погибнут. Жители и то дивятся теплоте нынешней осени; обычно в эти дни у них уже холодно и чаще лежит уже снег.

Но пора тебе рассказать более деловым тоном. Обычно один день я хожу по позициям, другой – занимаюсь в штабе, первый здоровее, интереснее и легче. Вчера – в светлый и теплый день – я изучал левую половину своей дивизии, для чего был на наблюдательных пунктах и в окопах. Картина была очаровательная, и хотелось часто застывать на одной и той же точке. Противник вел себя мило, и хотя около меня были группы люду, он не дал ни одного выстрела… видел он меня со многих точек и близко. Но когда я возвратился на батарею (верстах в 2–3 от окопов противника) и стал обедать в халупе батарейного командира, противничек такой открыл огонек (артилл[ерийский]), что гранаты ложились вокруг нашей хатенки, как стрелы вокруг лица, которые пускали раньше цирковые артисты. 6 или 7 снарядов легли вокруг не далее 50–60 шагов от нашего мирного пиршества. Бедные офицерские денщики накланялись земле сырой… для них этот случай был большой редкостью.

Нагулялся вчера я так, что еле мог принять вечерние доклады; глаза слипались в той же мере, как и у тебя на четвертой странице письма, набрасываемого после полуночи.

Сегодня с утра я в штабе. Просидел над одним серьезным докладом с 8 до 12, как вдруг приезжает ко мне корпусный командир; до 14 часов говорим с ним на разные служебные и боевые темы, обедаем, и он в 15 часов уезжает, а я опять за доклады до 16 1/4 часов… Начали ломить глаза, и я вышел в горы гулять. Сейчас прерывал писание из-за инспекторского доклада (награды и назначения).

От корпусного узнал, что меня хотели перебросить еще далее к югу, обучать уму-разуму неких соратников, но пока меня отстояли под тем предлогом, что некому дать дивизию, а таковая занимает очень важное место.

И вот пока мы с Игнатом еще сидим. Он улыбается при мысли, что нам предстоит опять пускаться в путь, хотя на этот раз я не вижу на его лице прежнего бродяжнического подъема; он считает наше с ним положение (на нашем языке, правим мы с ним дивизией вдвоем) здесь слишком выигрышным и удобным, чтобы стоило его менять на какое-то другое, у чужих людей.

Сижу я за столом (здесь мы устроились очень уютно и комфортабельно; у меня большая комната с диваном, шкафом и чем-то вроде умывальника, подо мною кресло), а на нем груды бумаг, которые ждут моего прочтения и подписи. Когда я все это сделаю, я не знаю; но знаю одно – если не кончу эти кипы, нарастут новые и не дадут мне покоя… нач ну видеть их в сновидениях! Это одна из скучных страниц командования дивизией, но страница неизбежная, которую также нужно перелистать, как и другие, более интересные. Они скучны, но к ним привязаны нити судеб человеческих… порвешь нити – и человек зря теряет, а значит и страдает.

Твое варенье кизиловое приходит к концу, осталась одна жижа. Принимаюсь завтра за другое варенье. У меня постоянно теперь есть сдобная булка, и, предлагая мне поесть (после приезда с позиции или при другом случае), повара добавляют, что есть сдобная булка.

Давай, золотая голубка, твои губки и глазки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму и Каю. А.

15 октября 1916 г.

Моя драгоценная и роскошная женушка!

Сегодня целый день сижу в своем кабинете и отвалил от себя груды бумаг. Сейчас только 9 часов, а я еле сижу. Немного ободрил меня Игнат, сказав, что он будет мне мыть ноги… Он улыбается, зная, что я это люблю, а люблю потому, что он будет после мытья резать мне ноги. Он делает это очень искусно и только раз порезал мне ногу. Вчера я был в одном полку, но оставался в штабе (в окопы послал своего начальника штаба), в который собирал всех командиров полков с полк[овыми] адъютантами. Работали часов 5–6, решая определение и исчисление людей дивизии. Папа тебе скажет, что это за сложная и изнурительная в военное время работа, но глубоко важная и необходимая. В бытовом отношении интересно, что делает людская масса (или некоторые ее члены), чтобы удалить себя от окопов, как многое распыляется, но в направлении назад, а не вперед. Вот где можно бы изучить еврейский вопрос во всей его наготе, бесцеремонности и гибкости, вот где он ясен как на ладони, а не на фоне нашей «общественности» или печати.

В перерыве работ мы обедали, в перерыве еды снимались. Потом я снимался в момент отъезда у палаццо командира полка и верхом на лошади у скалы. Снимки, если они выйдут, будут очень интересны. День был туманный и мокрый, назад последние 3–4 версты до пункта, куда подали экипаж, ехали во тьме кромешной. Кругом было так темно, сыро и неприглядно, что чувствовал себя очень скорбно и одиноко. Мой начальник конвоя старался меня развлекать и порою очень смешил. Он осетин, простой человек, дослужился до прапорщика после четырех солдатских крестов, с простым нехитрым кругозором… словом, солдат храбрый и исполнительный. Говорит он по-русски с ошибками и оригинально. Напр[имер], «он так себе, чернявой, чéрти (вместо черты) лица неправильные» (портрет командира полка), или «на тонкие места завсегда меня брали», т. е. в опасные места всегда брали меня; насчет рода у него частая нехватка в смысле пренебрежения к роду женскому, которого у него почти нет. И когда мы с ним тащимся вдвоем по окопам или едем гуськом в темную ночь, мне часто приходит в голову то забавное сочетание, которое мы с ним представляем… а мы почти постоянно вместе, когда я на позиции и вообще в опасных местах: он доволен, да и другие (исключая храбр[ого] без сомнения нач[альни]ка штаба) тоже довольны.

Приехал домой – и как же мне было трудно приниматься за бумагу… глаза слипались, всего разморило, а надо было еще посидеть часа 1,5–2. Сегодня, как уже упомянул, целый день за бумагой, даже не вышел гулять, чтобы больше сбросить бумажного груза.

Последние два твои письма от 5.X (518) и 6.X (519). В одном есть утешительная заметка, что ты с ребятами ходила к Спасителю – туда и обратно – пешком, были три часа… и ни слова, что ты устала. Значит, ты у меня теперь молодцом. В кинематограф посылай детей поменьше, так как это крайне вредная вещь и для детской психики (излишняя, неуловимая детьми торопливость действий, вне времени и места), и для глаз. Вырастут – успеют насмотреться. А какая Кая у тебя, я до сих пор не понимаю, – Вилкова? Интересно, как она вырисовывается при постоянной жизни рядом с нею? Находит ли она время поиграть с Ейкой или со своим когда-то любимцем Кирилкой?

После долгого нечитания газет вчера попалась мне «Киевская мысль». […] Нам, ходящим пред Ликом Смерти, странно ее наблюдать: и все-то вы там копошитесь, интригуете, становитесь на дыбы, отравляете жизнь и себе, и другим… Давай, моя лапушка, твои глазки и губки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму и Каю. А.

17 октября 1916 г. Бряза.

Дорогая моя цыпка-женушка!

Это письмо передаст тебе офицер 253-го Перекоп[ского] полка, который вместе с другими едет в Петроград учиться. Моя дивизия остается все на той же позиции, к юго-западу от д. Бряза (в среднем расстоянии – левый фланг, в направлении почти на юг, в 7 верстах, и правый фланг в 11 верстах, направляя на высоту 1406 (в 5 верстах к северу от Кирлибаба)), я со штабом нахожусь в Брязе. Здесь мы с 9.X, все время укрепляемся и берем пленных, 8–10 чел[овек] ежедневно. Посылаю тебе ряд карточек, которые хорошо тебе дополнят мои письма; чтобы было яснее, я на обратных сторонах все обстоятельно подписываю. Мое положение по-старому неясное. Пошел уже второй (9 дней) месяц, как я командую дивизией. Неделю тому назад меня хотели отправить инструктором в Румынию (задача недостаточно ясная, но, по-видимому, в нее должны были входить: связь, совет и привитие нужных приемов), в 14-ю дивизию г. Василеску, и довольно настойчиво меня торопили с выездом, но ком[андир] корпуса (Саввич) заявил, что дивизия занимает самый ответственный участок в его корпусе и сдать ее другому генералу он не может; на это довольно скоро последовал ответ, что моя командировка в Румынию совершенно отменяется. Сколько я пробуду еще здесь – не знаю, но замечаю, что мое командование дивизией, и притом удачное, вызывает толки и пересуды: молод, мол, если давать дивизии, то старшим и т. п. На это я, не скрывая, говорю, что работаю (и всегда работал) не из-за карьеры, что если старый нач[альник] дивизии совсем уйдет, то пусть назначают кого угодно… моя задача до этого момента выправить и поставить на ноги дивизию, а там я стану в сторону. Вопрос с возвращением назад начальника дивизии (ген[ерала] Жданко) решится 9–11 ноября, и до этого времени я, вероятно, прокомандую дивизией. Если после этого меня попросят назад, то я сейчас же буду проситься в отпуск и прикачу к своей милой женушке, которая мне почешет головку; а если меня оставят дальше, то ехать в отпуск будет невозможно до наступления глубокой зимы и прекращения окончательно больших операций. Сейчас у меня работы несказанно много, и я занят, как никогда. Я тебе писал уже, в каком состоянии я нашел дивизию; по неосторожности я копнул глубже, чем возможно и желательно, почему вскопал такую уйму материалу, что весь залез по уши в переделки и поправки. Достаточно тебе, напр[имер], сказать, что в дивизии оказалось штыков 10 тыс. (т. е. окопных бойцов), а значится по спискам (в командировках, в отхожих промыслах…) более 18 т[ысяч]. Надо было отыскать эту ускользнувшую половину, и если она жива и возвратима, то вернуть, а если нет ее в живых, ранена или застряла на нужных местах, то исключить из списков полков, чтобы она зря не значилась на бумаге. Работа эта очень трудная и важная, иначе – как французы в 70 году – можно перейти на войну с бумажными единицами… и проиграть дело.

В Добрудже у нас пока неважно, хотя теперь кризис миновал и мы, вероятно, скоро перейдем в наступление. Ген[ерала] Зайончковского удалили, того ген[ерала], который там командовал корпусом особого назначения и который в августе выбрал меня к себе в качестве начальника штаба, на чем стоял и Брусилов; вместо меня послали Половцова (моего товарища по Акад[емии], конного полка), очень слабого как офицера Ген[ерального] штаба, и, может быть, поэтому так вышло неладно. Хотя, конечно, может быть, и твой умный муж ничего бы не сделал, так как на Добруджу – по слухам – навалилось 9 дивизий – одна германская, 2 австр[ийских], 2 турецких и 4 болгарских, т. е. около 200 т[ысяч]. Сегодня имею сведения, что румыны перешли в наступление (на других театрах, вне Добруджи) и имели большой успех: пленных взято больше 2 тысяч. Если этот успех разовьют наши переброшенные (уже там 2 прибыли) туда корпуса, то германо-австр[ийско]-турецко-болгарская банда очутится в таком Добруджском мешке, из которого она едва ли выберется.

Как-то, после долгого перерыва, прочитал «Киевскую мысль» за 10.X и ничего не понял: что-то у вас там происходит, и все вы очень нервничаете; выходит, в окопах-то у нас много спокойнее и яснее: вышел цел и невредим, вечером поблагодарил Бога – и все просто, а у вас заботы конца-края нету: Россию надо перестраивать и каждому хочется на свой лад, а она не дается – я, говорит, строилась тысячу лет русскими людьми, строилась в поте лица, на крови и белых костях […] Что сделаете с этой строптивой и грубой бабой! Я, конечно, на стороне культурных интернациональных просветителей, и мне глубоко их жаль, что они втяпались в эту грязную историю с непросвещенной дикаркой.

Да нас тут доходят слухи, что у вас в Москве и Петрограде голодные бунты, что вызывались войска и в Москве было много убитых. Напиши мне с оказией, где тут правда, где тут ложь. Конечно, среди наших министров бывают и дураки, и скверные люди, но дойти до голодных бунтов в богатой России – дело невиданное.

Давай, моя лапушка, твои ласковые глазки и губки, прижмись вся, а также прихвати нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

20 октября 1916 г.

Дорогая и ненаглядная женушка!

Письмо тебе это вручит или Федор Николаевич Боровский (он едет в Петроград в В[оенную] академию), или Алексей Степанович Потапов, мой товарищ по Академии и бывший в этой дивизии бригадным командиром, который едет в Петроград по своим делам. Посылаю тебе четыре карточки, вполне описанные на задней их стороне. Кроме карточки твоего супруга верхом остальные забавны тем, что инструмент стоял или выше, или ниже, и перспектива вышла для глаза оригинальная. Сегодня с «Ив. Ивановичем» получил твои посылки, за которые целую тебя в уста алые, как красиво говорили в старые времена, и кланяюсь тебе, моя дражайшая супруга Евгения Васильевна, до сырой земли. Но надо тебе описать сегодняшний день. У меня есть на позиции скалистый выступ, включающий почти высоту 1318; выступ этот опасно врезается в неприятельскую позицию, далеко отходит от своей и представляет собою орлиное гнездо, со всех почти сторон окруженное, со всюду обстреливаемое и очень легко могущее быть совершенно отрезано, особенно артилл[ерийским] огнем. Те, которых мы сменили (78-я дивизия, начал[ьник] которой Добророльский… помнишь слабость M-me Алексеевой), хотели даже бросить этот проклятый уголок, но теперь там сидит Гавриленко, со своим 1-м батальоном (253-го Перекоп[ского] полка), и мы прозовем этот угол Орлиным гнездом, о чем я и отдам в Приказе. Гавриленко это тот (тоже Андрей, но Агапитович… […]), которого со мною когда-то хотели очакушить тяжелым снарядом, но ошиблись на 12 шагов. Вчера, т. е. 19.X, надо было послать туда артилл[ерийского] наблюдателя – офицера, и я высказал желание, чтобы он был на мысе (как мы место называем) с рассветом; ждали мы атаки противника. Около 9 часов спрашиваю по телефону, там ли офицер, и узнаю, что нет. А нужно тебе сказать, что и само место страшно, а особенно скверен узкий мыс, который к нему ведет; этот мыс расстреливается ужасно артиллерией противника и с обеих сторон простреливается его ружейным огнем. Предполагая, что кто-то трусит, я навожу справки, и мне говорят, что один фейервейкер (но, значит, не офицер) попробовал идти, но ранен пулей и теперь высылают другого, а что, мол, Гавриленко (который сидит на мысу) будто бы сказал, что днем туда пройти нельзя. Узнав, кстати, что и на общем набл[юдательном] пункте до 9 часов не было еще одного батарейного командира, я приказал начал[ьник]у штаба сообщить начальнику (старшему) артиллерии, что у него непорядок и что если у него не могут идти на мыс, то я сам пойду на него. Это подействовало, и к 10 с лишним там уже был молодой офицер. В тот же день, т. е. 19.X, около 15 часов противник по гнезду открыл страшный артилл[ерийский] огонь, длившийся до сумерек, в результате огня 2 чел[овека] убито, 15 ранено и 2 сошли с ума, окопы и блиндажи изуродованы и перевернуты кверху дном. Донесенная мне картина говорила о большом нервозе и возбуждении, охвативших, может быть, и часть защитников «гнезда», но могущих передаться и на остальных. Особенно меня смущали 2 сошедших с ума как показатель пережитых страхов и как намек на будущие возможности. Словом, моя милая и драгоценная женка понимает, что ее муж, которого она так любит, должен был посетить гнездо, чтобы дать указания, поздороваться с людьми, пошутить, напиться чаю у своего тезки (делаю в третий раз), да кстати и сняться; словом, успокоить всех, инсценируя целый пикник. Сергей Иванович упросил меня взять его с собою так настойчиво, что я не мог ему отказать, и мы сегодня в 7 часов утра и отправились. Муж твой был одет, конечно, во все защитное и со своей палочкой (если к завтра будут готовы карточки, как мы снялись на гнезде, я присоединю их к этим четырем). С нами пошел еще ком[анди]р полка, а сзади плелся – не знаю, в каком настроении, полковой фотограф. К гнезду мы прошли благополучно и почти без выстрела, так как шли в 10 часов и опасные места, простреливаемые отовсюду, миновали почти в тишине… противник, вероятно, еще спал. Но когда я был на самом гнезде и стал обходить окопы, то ружейная стрельба заговорила со всех сторон… это было очень оригинально и непривычно даже для меня – обычно огонь противника с одной стороны. Я обошел все окопы, здоровался, говорил… словом, выполнил намеченную программу. Конечно, у ребят рты до самых ушей; ответят на мое приветствие, противник открывает огонь (в некоторых местах окопы его не далее 100 шагов), мы смеемся. Потом мы позавтракали у тезки (Андрея Агапитовича), после чего снимались… под свист пуль, летавших во всех направлениях, и под разрывы артиллерии, которая начала бить по узкому мосту, который соединял нас с остальной позицией. Это было неудобно, а со стороны противника – отвратительно – отрезать начальника дивизии с одним батальоном (из 16) от остальных и от мира. К счастью, противник свою мысль серьезно не провел, и мы могли пуститься в обратный путь. Шли «без удобств», обстреливаемые руж[ейным] огнем и артиллерией разных калибров; у начальника штаба пуля чуть не сорвала погон, у фотографа камнем от разорвавшегося снаряда ушибло ногу (наградил его Георг[иевской] медалью 4-й степ[ени], что мне как начальнику дивизии предоставлено)… ушибло слабо, но напугало очень, мы смеялись над ним много, конечно, после того как очутились в укромном месте. Словом, хорошо то, что хорошо кончается, а главное, цель моя была достигнута: ребята подбодрились, ком[андир] батальона лично мне все показал и доложил, а я кое-что одобрил, а кое-что прибавил… ребята уже успели высказаться: «Чего же страшно, когда сам начальник дивизии к ним в гости пришел».

Я тебе посылаю свою старую карту, на которой отмечено расположение дивизии, когда я ее принял, а зеленым цветом та позиция, которую она занимает теперь; красным – позиция противника. Карту храни осторожно, чтобы она никуда не могла попасть. Синими линиями показаны границы полков: на правом фланге Николаев[ский] (254), затем Перекопский (253), орлиное гнездо зачерчено красными полосами, затем Елисаветградский (256) и левый – Аккерманский (255); один из моих наблюдательных пунктов 1477 – в красном кружке. Теперь я побывал на всех пунктах позиции, представляющих интерес, а окопы (в целом или частях) обошел, вероятно, наполовину; сплошным образом обойти я их не могу (да это и не нужно), так как вся позиция тянется на 20 верст. Еду я на позицию или по дороге Бряза – 1241–1278 – Пояна –1403–1527 и далее в те или иные окопы, или по южной дороге Бряза – шоссе – долина р[еки] Ботушель Валеа Боцусулуй – Обчина 1242 и далее в те и другие окопы. Эта дорога укрытее, а северная почти всюду просматривается артиллерией противника, а твой супруг нередко до штабов полков доезжает эскортируемый 5–6 казаками своего конвоя кроме ординарцев и офицеров, а один из них держит дивизионный значок… большое полотнище с цифрами 64. Беру я его не всегда, но кое-когда и беру, когда для этого бывают мотивы. Ребятам мой выезд со значком очень по сердцу; они в 10 раз лучше отдают честь и в столько же раз громче отвечают на приветствие.

Ну, кажется, я тебе описал мою боевую работу с такой подробностью, что она тебе будет очень ясна.

С наступлением сумерек сегодня, 20.X, я подъехал к дому, и меня встретил на крыльце Игнатий с нервной улыбкой на лице. Сейчас же он меня переобул, снял грязные боевые доспехи, надел бурочные сапоги, и мы занялись делом: я – чтением письма моей женушки, а он – раскрыванием посылок. Один арбуз немного попортился, все остальное пришло прекрасно. Я набросился на груши и с места съел две, а Игнат все ковырялся и особенно был рад мылу… за 2 фунта им здесь купленного он успел уже заплатить что-то около трех рублей (2 руб. 80 коп.), и он мне прямо надоел со своими жалобами на несовершенство сего мира. Ложусь, женушка, спать… глаза закрываются. Завтра буду продолжать. Между прочим, посылаю тебе пуд сахару, так как у вас там его очень трудно доставать.

Целую и обнимаю крепко женушку, спокойной ночи. Твой А.

21 октября.

Женка, встал в 7 1/2 и, прочитав мое письмо, удивился его бессвязности, скачкам и припискам, но больно вчера я хотел спать, после 10-часового пребывания на воздухе. Посылаю тебе пуд сахару (об этом говорить много не нужно, хотя в моей посылке ничего предосудительного нет… но были случаи, что другие этим торговали), с Федором Николаевичем 300 руб., а к моей карте прилагаю еще перспективный чертежик неприятельской позиции пред 255-м полком. Такие чертежи – в большом масштабе и для всех полков – приготовлены для меня в красках как способ изучения позиции. Кроме их и той карты, которую посылаю, имеется масса схем (увеличенного масштаба) с нанесенными позициями и окопами, с позициями батарей, схем путей, схем тыла дивизии, схем подступов (огненных и безопасных полос) и т. п. К этой же категории изучения относятся журналы наблюдений – пехотных и артиллерийских, сводки опроса пленных, наблюдения за погодой (на случай газовых атак – наших и его), сводки снабжений (артилл[ерийского], ружейного, ручного оружия, бросательного и осветительного материала, питательного и т. п.), таблицы людского состава (нашего и противника) и т. п. Это тебе даст картину того сложного подготовительного – да и постоянного – материала, который должен быть изучен, осмыслен, сравнен и учтен, чтобы прочно решить вопрос о том, что называется боем. Боровский, который у нас не более трех недель, подробно тебе может рассказать про наше бытье-житье; он на той же роли, как Акутин, но в другом стиле: кажется, менее боевой, чем этот, но более, вероятно, умный, цепкий и деловой; в штабе работает как машина, а мой приятель старый больше любит работу в поле, под огнем, на риск. Но оба – люди очень милые.

Я тебе подробно описал 20.X. 18.X я также был в окопах, на том участке, который, по нашим сведениям, враг собирался атаковать. Тоже было не без приключений, в смысле преследования нас артилл[ерийским] огнем. Мы были с командиром полка вдвоем, и когда противник взял нас в вилку, т. е. дал один недолет в 200–250 шагов и один перелет в 100–120 шагов, то командир полка (шли мы в гору) напомнил мне поговорку, которую я сам же ему когда-то передал: «Лучше большая усталость в ногах, чем маленькая дырка в черепе», и мы с ним припустили в сторону от направления выстрелов (от директрисы), а отбежав на 200 шагов, мы имели удовольствие любоваться, как долго и усердно противник гвоздил по месту нашего мнимого расположения. Вообще, мы смеемся часто, особенно когда улизнем от шрапнели или пули, улизывать же во все лопатки от подлых дам директрис или падать, как сноп, когда над нами разрыв, это мы проделываем с большим успехом.

Видишь, женушка, как я тебе пишу на разных бумагах… будет оказия – пришли. Только что отрывался к телефону. Командир 253-го полка сообщает, что против тех рот, в которых я был 18.X, противник вытянул в гору орудие и в несколько минут 2 чел[овека] убил и 12 ранил. Сейчас же приказал принять меры: 1) в окопах оградиться от пушки насыпями (траверсами); 2) взводным командирам определить огневые и безопасные полосы, направляя людей по последним (делаем дорожки, указки, ставим дневальных), и 3) артиллерии пристреляться и погубить орудие.

Я нарочно описал тебе эту сцену, чтобы тебе была яснее картина моей жизни и в те дни, когда я остаюсь дома и занимаюсь бумагами.

Сегодня с 10 1/2 часов мы будем громить Кирлибабу, а главное, расположенные в ней батареи противника. До последних дней мы никак не могли ее просмотреть, и австрийцы, считая ее неуязвимой, поселились в ней, как у себя дома: с орудиями, запасами, резервами. Но внимательный обзор Орлиного гнезда показал, что с одной его точки Кирлибаба видна хорошо (я сам вчера убедился в этом), видны батареи, беспечно стоящие в открытую, видны биваки; мы там поставили артилл[ерийского] наблюдателя (как я тебе уже говорил), и сегодня часов с 11 (до этого будет пристрелка) на мирный и беспечный уголок навалимся двумя мортирными батареями и одной горной. Я разрешил для этой операции истратить до 300 бомб. Вот будет спектакль… щепки полетят! Не думай, что мы жестоки, хотя и знаем, что в Кирлибабе убьем и мирных жителей, и обнищим семьи и дома, но война жертв искупительных просит… австрийцы виноваты сами, сделав из мирного уголка военный лагерь.

Посылаю еще тебе телеграмму, присланную мне графом Ромеи Лонген (итальянский генерал) из штаба 9-й армии. Мы ее поняли с трудом, так как она французскую речь пытается изложить русскими буквами, да еще с заменой некоторых букв иными, звучащими иначе (напр[имер], жисит, т. е. визит, дижисион – дивизион). Лечицкому про меня он, вероятно, наговорил целую кучу, а 17–18.X он был у Брусилова, где кое-что доложил и отрицательное (про 8-ю армию, в которой мы тогда не были), но про меня-то, вероятно, ораторствовал в духе хвалебном. Это и для него расчет: чем сильнее он будет говорить про меня, чем страшнее опишет обстановку, тем яснее и сильнее намекнет на себя: он же один из Итальянской миссии пошел со мною, у других – то ботинки оказались слишком тонки, то заболели ноги, отказываясь подняться на горы.

Я к тебе не посылаю, голубка, специальных посыльных, так как вижу, что люди из дивизии будут ехать в Петроград непрерывно, а будет надобность, пришлю специально: мне это ничего не стоит. На твои вопросы в последнем письме не отвечаю, так как 1) на многие уже ответил, 2) другие сами собою будут ясны из этого письма и ближайших. Давай, моя золотая и бриллиантовая, твои губки и глазки, а также нашу малую троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю, Надю и пр. А.

21 октября 1916 г. [Первое]

Дорогая Женюрочка!

Боровский уже выехал, а Алексей Степанович Потапов еще будет с нами обедать, и я решил еще поболтать с тобою. Посылаю тебе карточки смотра мною 254-го Ник[олаевского] полка, снятые сестрой Чичериной и не особенно удачные. Посылаю также тебе копию моего приказа по поводу посещения мною вчера Орлиного гнезда как образчик моих официальных боевых разговоров с дивизией. Если ты сравнишь то, что я тебе написал в письме, с тем, что изложено в приказе, ты увидишь разницу, вызываемую специальными целями приказа… с женой говоришь одним языком, а с дивизией – другим, да и подробности одного и того же эпизода получают разное освещение и изложение.

Сейчас прибежала ко мне сестра здешней чайной (Союза городов), вся нервная и расстроенная: у нее в помощь всего два санитара, а солдат пить чай заходит несколько сот; из санитаров один отрубил себе палец и работать не может, с оставшимся одним она выбилась из сил. Успокоил ее и обещал дать помощь; теперь там с нею разговаривает дивиз[ионный] врач, который и организует дело. Это не первый раз, что я натыкаюсь на полную бестолковщину в постановке принятого на себя дела Союзами городов и Земским; там, где есть высокое начальство или г[ос по]да корреспонденты, они работают и стараются, – всё это, конечно, сферы, далекие от огня; а к нам сюда они выбросили целую группу одиночных (или парами) чайных сестер, устроителей колодцев или бань, или прачечных… все эти люди без призора, без инструкций, брошенные на авось. Техники придут, поговорят-поговорят и, если безопасно, пробуют что-то делать, а если мы просим высушивать окопы или построить невдалеке от них баню – они куда-то исчезают; сестры одна за другой беременеют и также тонут где-то в глубине тыла… Форменный хаос, очковтирательство, показ, что-то хотят делать, но для настоящего дела и умной его постановки нет ни искренности, ни честности, ни мужества… Какие-то безусые мальчишки (как и большинство наших уполномоченных Кр[асного] креста) разъезжают на экипажах или автомобилях… Это все уполномоченные всяких этих союзов, бездельники и ненужные люди с точки зрения дела, безнравственники по своему уклонению от окопов в великую нашу войну. А у вас крик о недопущении общественных сил к служению на войне! Кого они дурачат или обманывают, а может быть, зачем сами так слепо ошибаются? Только что пришли шесть карточек, которые тебе прикладываю, на изнанке все прописано: как и почему. Кажется, наболтался с женушкой всласть… Давай губки, глазки, а также всю себя саму и нашу боевую троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Напиши мне с оказией, что у вас там нового? А.

Только что беседовал с Иван[ом] Иванов[ичем]. Во что тебе теперь обходится день? Напиши.

21 октября 1916 г. [Второе]

Женюрка!

Сейчас беседовал с Иван[ом] Ивановичем и выпытал у него все, что он мог дать. Он говорит, что он оба раза не видел Кириленка, и это меня очень заволновало. Почему, где Кириленок был? Здоров ли он? Тон его рассказов очень хороший: девочка толстая, краснощекая и болтунья, Генюша рассказывал, как ему удалось получить тройку, правда при очень трудных для всего класса обстоятельствах… Про тебя говорит, что ты не из толстушек, но живая и, по-видимому, здоровая. Какая Кая, так и не понимаю: ту племянницу, которая сейчас у нас, называет блондинкой (это, положим, так) и толстой. Неужто Кавка потолстела! Как это несвоевременно в наш нервный век, век великих исканий и глубоких душевных потрясений… потолстела! Прямо совести у девки нет никакой и страшная отсталость!

Он много мне говорил про дороговизну жизни. Приведи, милка, мне отчет за какой-либо период (у тебя ведь каждая булавка на счету… на 10 или 100, напр[имер], руб.); во что вам теперь обходится обед? Ив[ан] Иван[ович] Таню называет: «Там у вас какая-то… не молодая и не старая». Скажи Татьянке, что если она мне будет надоедать, я буду ее называть «какая-то… не молодая, не старая».

Сейчас за обедом у нас обедал здешний батюшка, румын по происхождению. Очень интересный человек. Он православный, как большинство в Буковине, а не униат… Потапов собирается. Обнимаю, целую и благословляю вас.

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Ив[ан] Иван[ович] подметил, что ты все-таки нервничаешь… Ах ты, мой жён, прочный и надежный! Разве можно? А.

25 октября 1916 г.

Дорогая моя женушка!

С 23-го на 24-е ночевал на позициях, где и получил твои два последних письма – от 12 и 13.X. В первом ты пишешь, что уже 10 дней, как не получала от меня писем; это все глупая цензура наша, потому что я моей любимой женке пишу аккуратно через сутки; пропускаю этот срок разве или когда слишком некогда, или когда жду оказии, которая поедет в Петроград. Это тебе вручит н[ижний] чин, с которым можешь отправить ко мне шубу и валенки, больше из теплого ничего не нужно.

23-го утром проснулся и встал в 7 часов, в хороший яркий день, думал пробыть дома и заняться бумажным делом, но через полчаса со стороны 253-го Пер[екопского] и 254-го Ник[олаевского] полков, т. е. с правой половины дивизии, загудела артиллерия противника, все усиливая и усиливая огонь, а к 8 часам огонь был сильный. Тотчас же получил донесения от пехоты и артиллер[ии], что, по всем видимостям, началась артилл[ерийская] подготовка со стороны противника для атаки. Лошади были сейчас же заседланы, а твой супруг, засунув руки в рукава, стал ходить взад-вперед по лужайке, слушая «сонату Бетховена» (или еще лучше) и ожидая, что, может быть, все сведется к пустяку… но «пустяк» все трещал, как безумный, стрельба была так сильна, что стоял непрерывный гул, вероятно, каждую секунду выстрел. Стало невтерпеж, сел на лошадь, взял с собою одного из штабных офицеров (князя Мещерского) и на рысях поехал на угрожаемый пункт, эскортируемый казаками и дивизон[ным] значком.

К командиру полка приехал в 11 часов, рев артиллерийский стоял по-прежнему. Узнал, что только что на фронте 6-го (т. е. 256) и 3-го (253) полков атака была отбита, но передние окопы Орлиного гнезда, заваленные нашими и австр[ийскими] трупами (после нескольких штыковых атак), занесенные землею и пробитые сваленными деревьями, пришлось оставить и отойти в следующие. Потерпев не удачу, противник еще более усилил арт[иллерийский] огонь, готовясь ко второй атаке. Мелькнула – как молния – у меня мысль пойти на Орл[иное] гнездо, но мне доложили, что – как я и предвидел – оно отрезано огнем артиллерии, перемычка, соединяющая его с остальной позицией, вся в развалинах и что 6-я рота, направленная мною еще из штаба на помощь Гнезду, до сих пор не может туда пробиться. Тогда я решил пойти в соседний – 4-й батальон – и под свист пуль, непрерывно стонавших возле нас (руж[ейная] пуля прямо ноет – «жалится, душу ищет», говорят солдаты, – когда летит, особенно во второй половине своего пути), мы с князем тронулись в путь (командир полка остался у телефонов, до моего прибытия к какой-либо другой телеф[онной] станции, чтобы не прервалась связь, как мы говорим). Мимоходом зашел на артилл[ерийский] наблюдательный пункт, где осмотрел весь левый фланг атакуемого участка, а именно Орл[иного] гнезда, отдал распоряжения и пошутил с артиллеристами, уверявшими, что надо смотреть в их трубы, тщательно укрывшись, а я просто смотрел в свой бинокль, высунувшись за бруствер… Тут подошел к[оманди]р 3-го полка, и мы пошли в 4-й б[атальон], т. е. на правую часть атакуемого фронта. У штаба 4-го батальона встретил командира – рапорт и т. д., поздоровался с резервными ротами, а потом ходом сообщения прошел в окопы 15-й роты, которая с 14-й и 13-й ротами за полчаса до этого отбила первую атаку противника; отдельные кучки противника – одни в 5, другие в 2 человека – еще видны были лежащими несколько впереди австрийской проволоки; может быть, они были убиты или ранены и не могли отойти в свои окопы с общей отхлынувшей волной. Ребята уже успокоились, но были еще приподняты после недавней трескотни и суеты. Я поблагодарил их за работу, поговорил, кое-кого потрепал по щеке и стал с набл[юдательного] пункта бат[альонного] командира осматривать фронта. Артиллерия била немилосердно, серия выстрелов ложилась от нас влево (шаг[ов] 100–200), другая – вправо и назад, еще дальше в направлении к Гнезду стоял стон орудийный. Скоро – минут через 10–15 – офицерство (ком[андир] 15-й роты незадолго до наш[его] прихода был тяжко ранен и потерял связность речи – стал заикаться… он вертелся около меня, хотел что-то доложить, но не мог… я уговорил его идти на отдых) начало около меня шептаться: оказалось, они очень из-за меня нервничали, но боялись доложить; наконец, ком[андир] полка решился: «Вы все, В[аше] Прев[осходительство], рассмотрели… пойдемте в штаб батальона». Досмотрев, что нужно, мы (я, полк[овой] и бат[альонный] ком[ан ди]ры и князь) пошли в штаб батальона, откуда я и продолжал управлять боем. Снаряды рвались, пули свистели и ныли, деревья трещали, но здесь мы были укрыты крутыми склонами. Около 13 часов была произведена вторая атака, но и она была отбита. После этого противник решил сузить фронт атаки и артилл[ерийской] подготовки, решив обрушиться исключительно на Орл[иное] гнездо и соседнюю с ним 16-ю роту. Началась кошмарная арт[иллерийская] подготовка: блиндажи и окопы были сровнены с землей, лес уничтожен, телефоны перебиты, кухон[ные] котлы разбиты… это продолжалось часа 2–2,5. Я иногда нет-нет говорил по телефону со своим тезкой (Андр[еем] Агап[итовичем], командир 1-го бат[альона], Гавриленко), когда минут на 5–10 удалось восстановить один из трех телефонов, и потому видел, что он духом не падал… Ком[анди]ру полка, с которым он на «ты», он отвечал даже шутками, напр[имер]: «Ну, Андрей, как у тебя там?» – «Ничего, Вася, настоящий иллюзион». На что Вася (его нач[альник] и командир полка) отвечал: «Ну, смотри там, держись». И, конечно, такая фраза была сильней какого-либо повелительного приказа. Между 15–16 часами произошла 3-я атака, но направленная исключительно на Гнездо. В передней его части каким-то чудом успевшая пробиться одна полурота 6-й роты и брошенная на поддержку приняла удар в штыки и в схватке вся почти погибла, но места не сдала: по правую сторону на первой роте противник пробился до самых окопов, захватил пулемет, но из резерва, до сих пор сохраненная, двинулась вторая рота (с рот[ным] ком[андиром] Спиваковым и мл[адшим] оф[ицером] Воробьевым… на карточке они снялись оба, Воробьев – актер, показывающий зубы), и произошла страшная штыковая бойня, в результате которой пулемет был отобран и австрийцы сброшены вниз… но – ценою смерти Спивакова и Воробьева, павших в штыковой схватке. В результате, мы всюду удержали положение: противник истратил 16–20 т[ысяч] снарядов, имел задачу захватить всю нашу позицию, но не взял ни клочка и уложил склоны Ор[линого] гнезда сотнями трупов. Начинало смеркаться, противник истрепался, и наступало затишье. Я проводил напутственными словами 8-ю роту, шедшую на поддержку Орл[иному] гнезду, и пошел спать к ком[анди]ру полка. То, что мною описано, в печати изложено так (от 23 октября или около): «В районе Кирлибабы противник атаковал расположение одного из наших молодых, но доблестных (253-й Перек[опский]) полков в 3,5 верстах к востоку от этого пункта, но был отбит, атака была повторена дважды, причем во время последней атаки против[ник] ворвался в наши окопы и захватил 1 пулем[ет], но… и т. д.»

Должен спешить в корпус. Вчерашнее сообщу вкратце. Вчера, 24.X, мы перешли в 13 часов в контратаку на Орлиное Гнездо, выбили всюду противника и прожали дальше, атаковали без артилл[ерийской] подготовки, в штыки. Трупов его сотни: захватили команд[ира] батальона, 2 офицеров (6 заколото), 167 н[ижних] чинов, 2 пулем[ета], 1 бомб[омет], 2 миномета и пр. и пр… К обеду (немного позднее) я возвратился домой.

Давай, ненаглядная женушка, твои губки, глазки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

26 октября.

Вчера поздно приехал из корпуса. Н[ижний] чин идет сегодня, и я делаю маленькую приписочку. Еду сейчас – еще 6 час[ов] – в Орлиное гнездо раздавать кресты и медали и посмотреть картину боя. Получил от Натальи Александ[ровны] [Корф] письмо: она пишет, что у тебя очень хороший и бодрый вид. От детей в восторге: «Они – прелесть», особенно «умная крошечная девочка, которая так весело вокруг меня кувыркалась с простым бантом на голове».

1-й бат[альон] 3-го полка за 23 и 24.X понес бол[ьшие] потери. Из 11 офицеров 3 убито и 5 ранено, в 1-й роте из 134 ост[алось] 70, во 2-й – из 128 не больше 80, в 3-й – из 135–31 и в 4-й – из 123–27. Большинство, конечно, раненые, и многие вернутся. Но зато замеч[ательное] дело – о нем и на другой день было в печати. Давай, славная, губки и глазки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

31 октября 1916 г.

Моя голубка-женушка!

Видишь, на какой убогой бумаге мне приходится писать… волокна тянутся без конца. Я тебе не писал целых 4–5 дней: много было заботы, да все равно решил послать тебе столяра, которого, если понравится, держи, сколько хочешь. Теперь вот тебе перечень событий: 25-го я был в штабе корпуса, где за мною – после дней 23 и 24 – ухаживали вовсю; там же я получил 20 Георг[иевских] крестов для моих молодцов (просил 12, дали больше). Посылаю тебе «Вестник Армии» от 25 и 26.X, где подчеркнутые красным места относятся до наших действий 23 и 24.X. 26-го я поехал в Орлиное гнездо, которое обошел вновь (не все); чтобы «доставить мне удовольствие» (у нас это так), груды мертвых австрийцев в некоторых местах оставлены нетронутыми в тех позах, в каких они закоченели: в одной куче было 9, в другой – 16, а в третьей – свыше 60; в ложбине, при подходе к Гнезду, лежала длинная гряда и наших, и их, готовая к погребению. Вас покоробит такой приготовленный мне спектакль, но мы к нему привыкли, и мне пришлось даже похвалить некоторые удары или штыком, или прикладом (напр[имер], развороченный череп). Удивительна та работа, которую австрийцы успели сделать за ночь: вырыть в каменистом грунте окоп в рост человека и заплести его проволокой. Между прочим, выступ, который мы прозвали Орлиным гнездом, австрийцы (по словам пленного офицера) называют «палец, показывающий на Вену». Отсюда понятно их упорное желание отбить его у нас и назначение для его атаки лучшего из своих батальонов. После обхода были предо мною выстроены награждаемые крестами и медалями; я стал обходить, говорить с каждым, читал наставление, целовал и прикалывал к груди награду. Все сцены (эта и другие) были сфотографированы, и если будут готовы завтра, я их пришлю вместе с этим письмом. Когда я кончил, все офицеры как-то зашевелились… я вижу, что-то не так. Затем выносят из халупы тезки мне подарок, сделанный из материала, взятого в боях 23–24.X. Взволнованный и весь бледный от внутренней дрожи ком[андую]щий полком читает мне адрес. Мы все страшно волнуемся, Серг[ей] Иван[ович] почти плачет, и я всех целую. Этот адрес хотели выбить на стальной дощечке, но оказалось трудным («Нашему лихому боевому орлу…»); ты, женушка, это сделай, т. е. отпечатай на стальной дощечке или на какой другой (чтобы гармонировала с подарком, была простая) слова адреса и дощечку подвесь под часами… Этот подарок наполняет мою душу гордостью, я его называю «моим Георгием снизу» и считаю вместе с моим белым крестиком моей лучшей наградой. Тебе только, моей милой женке, я скажу, что дело 23-го и 24-го – мое личное дело; я его подготовил, я вовремя прилетел, и я его провел. Это мне говорил и Сергей Иванович, но я постарался его разуверить, чтобы не подрывать веру в свои силы и минувший успех у ком[андую] щего полком или у бат[альонного] командира (тезки), из которых первого я представляю к Георг[иевскому] оружию, а второго – к Георгию. После раздачи наград – мне и ребятам – мы снимаемся, потом закусываем у тезки и идем домой. Вся милая прогулка в Орлиное гнездо проходит на удивление спокойно; стрельба ведется по обыкновению, но прицельной по нам именно нет. Лишь когда я попадаю в 4-й бат[альон] и там с артиллеристами начинаю изучать местность, противник открывает по нам очень меткий огонь (первый же выстрел попадает почти в окоп в 50–60 шагах левее нас), но мы задираем хвосты, как молодые жеребята, и летим прочь – благо, все объяснения я успел уже кончить. В сумерки мы возвращаемся с Серг[еем] Иван[овичем] домой. 27-го я занимаюсь бумажными делами… и вдруг узнаю, что ко мне едет Мих[аил] Васильев[ич] Ханжин. Утром, до бумаги, мы похоронили Спивакова и Воробьева, причем немного всплакнули. Батюшка 3-го полка сказал хорошую, строго-религиозную речь (хороший батька, аскет и скромный) на тему «больше же сея любви…» и «приятие мученического венца славы», и нам всем стало на сердце если и грустно, зато и спокойно. Около 3 часов приезжает Мих[аил] Васил[ьевич] с поруч[иком] Будковым (офиц[ер], бывший в штабе 12-й пех[отной] дивиз[ии]), мы взволнованно целуемся (кто из нас кого больше любит, сказать трудно), а затем я его тяну к себе, и мы без умолку болтаем до ужина. Он просил у тебя целовать лапки и передать его поклон и привет самые низкие и самые теплые. Он мне много рассказывает интересного, что большим процентом заносится мною в дневник; я ему рассказываю про пережитое мною, про мои последние труды и успехи. После ужина мы рано ложимся и в постелях болтаем еще очень долго и страстно; он пережил много интересных эпизодов, которые нас и тревожат, и волнуют, и мы стараемся общими силами в них разобраться. На другой день мы едем с ним вместе на позицию моей дивизии; я – чтобы ему показать кое-что, он – чтобы посмотреть на артиллерию и дать ей свои советы и указания. В одном пункте мы расходимся – он отправляется на батареи, а я в окопы рот одного полка, где мне нужно решить кое-какие вопросы. Домой мы съезжаемся к вечеру. Мих[аил] Васил[ьевич] привез мне из Черновцов большую корзину с яблоками и грушами (роскошные, занимают 4/5 корзины), которыми я наслаждаюсь и сейчас. Вечером мы вновь болтаем с Мих[аилом] Васил[ьевичем], а позавчера – 29-го – он меня покинул, зовя к себе в Черновцы в гости… он на автомобиле махнул направо, а я верхом с Серг[еем] Иван[овичем] поехал налево – в 5-й (Акк[ерманский]) полк. Вот, кажется, и все, заслуживающее внимания. Вчера – 30.X – я пробыл дома за бумагами и вечером получил известие, что генер[ал] Эрделли назначен командовать 64-й пех[отной] дивизией; хотя я был уверен, что мне трудно удержаться на дивизии, но известие меня несколько кольнуло: стало жаль положенного труда, и не потому что трудился (с этим примириться можно), но жаль труда, который: 1) еще не кончен и 2) который может быть испорчен или неопытностью (Эрделли, если тот, которого мы разумеем, кавалерист и долго уже командовал 2-й гвар[дейской] кав[алерийской] дивизией), или малодушием, или нежеланием моего последователя. Конечно, в штабе корпуса (да, вероятно, и армии) подняли крик и стон на ту тему, что меня нельзя отпускать от дивизии, что лучших и более прочных рук она не найдет и т. п. Конечно, из этого ничего не выйдет, но все это очень характерно. Более всего мне жаль Серг[ея] Иван[овича], который меня очень полюбил и который ходит как в воду опущенный; он не хочет пока даже говорить командирам полков, боясь их слишком огорчить. Теперь я спокоен: карьеры мне не надо (после того как я имею белый крестик), а для дела я проработал 60 дней не покладая рук, с полным напряжением и бодрым духом; а из этих 60 дней я едва ли менее 25–30 дней пробыл в окопах… Мой «Георгий снизу», успех 23–24.X, и многое другое, что может расценить только глаз специалиста, говорит мне, что я работал недаром и достиг определенных результатов. Если это выйдет действительно (т. е. я освобожусь от этого места), я тотчас же буду хлопотать об отпуске и прикачу к моей женке.

С Богдановичем я посылаю прошение в Георгиевский комитет; к этому прошению я прилагаю только две копии приказов о награждении меня Георг[иевским] оруж[ием] и Георгием; там еще нужны другие, которые ты увидишь из карандашом написанной бумаги (фотогр[афическая] карточка, имущественное положение, сословн[ое] происхождение и семейное положение); все это ты приложи и подавай. Я не знаю, что из этого выйдет, но все советуют мне подать. Из рассказов Мих[аила] Вас[ильевича] (большей частью специальных) интересно упоминание о памятнике, воздвигнутом австрийцами в Луцке над братской могилой. На черной доске латинская надпись: «Путник, остановись! Здесь погребены те, что пали за Родину и монарха… (еще там что-то и конец) …здесь же с ними погребены и враги, к общей могиле присоединенные без злобы…» Это «присоединенные без злобы» мне понравилось без конца (знаешь, моя радость, как что-либо твоему супругу иногда понравится, и он ходит, как зачумленный), и я до сих пор нет-нет да и вспоминаю эту мысль.

Мих[аил] Вас[ильевич] о 12-й пех[отной] дивизии име ет постоянные сведения, и он – к моему удивлению – прекрасно знал, что дело 28 мая, за которое Геор[гий] Ни к[о лаевич] Виран[овск]ий получил Георгия III степени, сделано мною в самой черной и опасной своей стороне, что Вир[ановский] и не думал быть на опасных местах, как это описано, что и другое дело – 15.VI – также мое дело и тому подоб[ное]; это же мне повторил и Будков… Забавно, откуда и какими путями идут эти слухи и вести, – я меньше всех был склонен их распространять и не знаю, сказал ли даже тебе мои по этому поводу соображения.

Кроме Нат[алии] Алекс[андровны] получил на днях письма и от других сестер – Лукомской и Чичериной; они, по-видимому, страшно скучают по нам и нашей дивизии, но помочь делу мы теперь уже не можем: нам назначен 74-й перед[овой] отряд, кажется еще более фешенебельный, чем бывший у нас; по крайней мере мы знаем, что в него входят: Любимова, жена директора департам[ента], Фукс (или Флухс) – жена вице-губернатора, Смирнова – дочь ком[андую]щего армией, Келеповская – дочь Харьковского губернатора и т. п.; все это французит, англизирует и т. п.; отряд прибывает к нам послезавтра. Это – отряд, наиболее, кажется, снабженный на всем фронте: кроме обычных снабжений он имеет несколько автомобилей, баню, прачечную и т. д. Он был назначен в 103-ю дивизию, но ее простоватость отряду пришлась не по душе; он захотел ко мне, я телеграфировал в Киев прямо Иваницкому… и дело устроилось. Теперь моя дивизия обеспечена наиболее богато снабженным отрядом (кроме Красного креста ему еще помогает Московский желез[но]дорожный узел)…

1 ноября. Начинается, голубка, новый месяц; завтра ровно два, как я выехал из 12-й дивизии; время пролетело со сказочной быстротой; похоже, что я спустился в какой-то котел и кипел в нем 60 дней. Все предметы повезет к тебе Богданов, прекрасный столяр, который сделает тебе, что угодно. Я ему даю: своего «Георгия снизу», пуд сахару и разные подарки с Орлиного гнезда: 4 ранца (тебе, Ейке, мальчикам), трубу, из которой был дан сигнал для атаки, и разные подобранные мелочи. Кроме того, Игнат шлет «девочке» (он не знает, как ее назвать) платок, который он давно где-то подобрал; платок непатриотичный, но в качестве трофея он сойдет. У нас сейчас отпуски запрещены до 15 ноября, почему я и думаю пробыть здесь (если совершится мой уход) до 13–15.XI с тем, чтобы отсюда прямо ехать к вам… конечно, если меня отпустят и не назреет какое-либо новое поручение.

Чтобы не ошибиться, вновь спрашиваю Игната, кому же он посылает свой платок с «двумя царями»; он мне отвечает: «Да маленькой девушке… кому же мне больше послать». Так что Ейка теперь будет у нас «маленькая девушка». Сейчас все начнем упаковывать. Как-то ты получила посланный сахар? Кажется, один из австрийских ранцев мы оставляем у себя, так как иначе получается много груза, три сундучка, а мы думаем ограничиться двумя.

Серг[ей] Иванов[ич] вместе с Богдановым пишет своей жене и, если она уже в Петрограде, вероятно, будет советовать посетить тебя. Присмотрись к ней; она, по-видимому, очень оригинальна и по многим углам своего миропонимания полная тебе противоположность. Если я понимаю Серг[ея] Иван[овича] правильно, у нее было не одно увлечение (до каких пределов, сказать не умею), и, что забавнее, она имела жестокость откровенно и подробно писать об этом супругу, делая его поверенным своих любовных историй. Кажется, они расходились и, может быть, не один раз. Уезжая из Петрограда в деревню, она разошлась еще с кем-то, из деревни об этом написала письмо Серг[ею] Иван[овичу], причем написала грустное и поэтическое письмо. Серг[ей] Ив[анович] говорил мне это, видимо, доволен, но не уверен, прочно ли это и длинен будет ли антракт. Все это говорю по догадке со слов Серг[ея] Ив[ановича], слов отрывистых и стесненных. По-видимому, его супруга и на него смотрит только как на мужчину, и прочность к нему отношений ставит в связь со своим чисто женским настроением, а более сложные нити жены или не понимает, или не допускает. Все это пишу только для тебя. Попробуй взять ее в переделку, но только исподволь и осторожно; она твоих лет. Теперь она как будто заметно устала, или ее расхолодили ее временные кумиры.

Твои письма пересылаю, кроме открытки, где снята команда с «блудной женой»… она передо мною, у подножья «Георгия». Сейчас узнал, что назначенный «временно» командовать 64-й дивизией ген[ерал] Эрделли, начал[ьник] 2-й гвар[дейской] кавал[ерийской] дивизии. Это такое для него понижение, что мы с Серг[еем] Ив[ановичем] теряемся в догадках. Для Жданко кончаются 2 месяца, и он уходит; не хотят ли теперь создать нового фиктивного начальника дивизии, чтобы я мог еще продолжить командовать 2 месяца! Затем Эрделли может обидеться и не приехать… Словом, тут что-то сложное, и надо бы об этом мне написать, да как-то не хочется заниматься пересудами.

Хотел тебе переслать сестрины письма – они типичны своим приподнятым тоном и отсутствием обычных в мирной обстановке формальностей, но куда тебе деть этот литературный хлам.

Карточки будут готовы только к вечеру, почему Богданова я вышлю только завтра утром… посылать его без карточек не стоит.

В числе трофеев посылаю тебе бомбу – она пустая и безопасная; дай ее тому из молодцев, у которого не будет трубы. Перед тем как ее пустить, снимают колпачок… там увидишь подобие пропеллера… «крылышки», как говорит Игнат.

Был ли у тебя Потапов? Я забыл тебя предупредить, что этот человек с некоторыми странностями. Иные его просто считают сумасшедшим, я же полагаю, что он очень нервный человек и с какими-то несомненно больными психическими углами. У него и в глазах что-то есть ненормальное. Меня, напр[имер], он несомненно любит и, видимо, мирится с тем, что я правлю дивизией, будучи значительно моложе его в генер[альском] чине, но за глаза – как я имею сведения – он не всегда относительно меня корректен. Может быть, мне и врали, но во всяком случае в деловые с ним разговоры ты не вступай… он, напр[имер], что-то слыхал о нашем органе, а в каком духе, не выяснил. Вообще, он все хочет знать, всем интересуется и действительно много знает, хотя не прочь свои пробелы дополнить выдумкой. Его политическое и военное credo очень несимпатично, он, напр[имер], не верит в благоприятный исход войны и готов отдать немцам все ими временно занятое. И он будет говорить, что также не верят в исход и Эверт, и Каледин, и Покровский… Это он врет, ибо первые два человека слишком крупны по положению, чтобы проговориться перед столь ненадежным человеком, как Алексей Федоров[ич]. Вообще, будь с ним осторожна.

Карточек еще нет, и я отложил поездку Богданова до завтра утром. Перед обедом гулял по горам, фантазировал и читал «Тучки небесные»… Все не знаю, степи ли лазурные, а цепи – жемчужные, или наоборот, но помню, как я изводил свою милую женушку этой путаницей. Завтра у меня военно-полевой суд, предаю суду двух артиллеристов по обвинению в грабеже, изнасиловании и т. п. Вероятно, суд вынесет обвинительный приговор, и молодцы будут расстреляны. Я говорю это спокойно, и думы мои спокойны. Мы все ходим перед смертью, и она нас не страшит, не нервирует. Она чаще всего выступает как искупление или для достижения боевого успеха, или за грех некоторых, для назидания многим. Ведь какой-либо промах при решении боевой задачи – и мы предаем смерти сотни людей… лучших и храбрых, ибо они скорее ее находят; станешь ли после этого думать над смертью двух преступников!

Принесли карточки, и я начинаю их подписывать… Кончаю, голубка моя сизая. Мне невесело будет расстаться с моей дивизией, моим детищем, которое еле-еле начинает переступать ногами и еще ждет моей отеческой помощи, но… им виднее. Зато я постараюсь увидеть мою женушку, по которой сильно скучаю и к которой меня должны будут пустить после стольких трудов.

Давай, золотая, губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю и Надю, Вячика. А.

Я думаю, детуська, ты можешь завести целый альбом, в который и будешь вкладывать присылаемые карточки.

Целую. Андр[ей].

3 ноября 1916 г.

Дорогая моя ненаглядная женушка!

Сегодня у меня «бумажный» день, т. е. день, когда я не в окопах, и я сижу дома. Кончал суд, о котором я тебе писал и, кажется, избежал крайнего средства. Ловишь себя на том, как окрепло сердце; словно стало стальным, как спокойно оно смотрит на вопросы жизни и смерти… был человек, нет его, и только вопрос в том, погиб ли он зря или со смыслом.

Я пересчитываю оказии, с которыми я посылал тебе письма, и насчитываю их с последним, мною посланным, пять, т. е. на месяц приходится 3–4, на неделю один. Это сильно влияет на мою манеру писать тебе; раньше я писал через день, а теперь невольно поджидаю оказии и пишу, сообразуясь с нею, иное письмо пишу дня 2–3.

Я все забываю тебе написать. Ст. 58 Статута (императорского Военного Ордена Свят[ого] Великом[ученика] и Побед[оносца] Георгия…) гласит: «Имена и фамилии всех Георгиевских Кавалеров увековечиваются занесением их на мраморные доски, как в Георгиевском зале Большого Кремлевского Дворца в Москве, так и в тех учебных заведениях, в коих они воспитывались». Говоря обо мне, эта статья должна затрагивать: Новочерк[асскую] мужскую гимназию (Нижне-Чирской прогимназии уже нет), Московский университет, Алексеевское пех[отное] училище (в Москве) и Военную академию. Про последние два заведения, как военные, думать не приходится – они сами следят, а в первые два можно написать… для гимназии Яше [Ратмирову], а в Моск[овский] универ[ситет] – прямо (я выпуска 1888 года, физ[ико]-мат[ематического] факультета, математическое отделение). Хочу это не для самовосхваления, а для того, чтобы гражданские заведения знали эту статью и подумали над нею… Я думаю, ты можешь прямо сказать: считаю необходимым сообщить, что супруг мой, кончивший ваше заведение тогда-то, в эту великую войну получил орден… за то-то, а в конце ссылка на 58-ю статью Статута. А там они – как знают.

Сейчас у меня как будто немного меньше стало работы (после двух месяцев страшного созидательного труда), и я кое-что начинаю почитывать. Прочитал, напр[имер], сборник «Земля» с расск[азами] Арцыбашева «Женщина, стоящая посередине», какую-то дребедень «Женщина на кресте» Анны Мар… Арцыбашев, как всегда, патолог любви (иногда смерти), доходящий до маньячества… здесь такие вещи читаешь с таким же чувством, с каким брат Павел марширует среди своих пациентов. Что касается до Анны Мар, то она в своем произведении на 96 страницах обрисовала подвиги и мученичества садиста, мазохистки и лесбиянки… это немного попахивает Захер-Мазохом, но с несравненно более низким художественным уровнем. Это произведение (как и выпуск «Земли») относится к 1915 году, т. е. к году нашей великой войны; надо иметь особую психику, чтобы в такую годину заняться таким творчеством и в то же время рассчитывать, что кто-то будет читать такую ерунду. Может ли такое творчество у нас найти интерес и отзвук, в той среде, где говорят, что средняя продолжительность жизни прапорщика, после окончания школы, две недели…

От тебя писем нет уже четыре дня, на это обстоятельство обратил свое внимание и Игнат. Он привык, что прочитав твое письмо, я делюсь с ним впечатлением, а он со своей стороны скажет 2–3 слова. Конечно, и его больше всего интригует «маленькая девушка», хотя порядочно и мальчуганы… говоря о них, он как-то весь искривится, и на оживленном лице его играет тогда неизменная улыбка.

Чем ни кончится мое двух…

4 ноября. Письмо прекращал писаньем, надеясь вечером (почти у нас вечером) получить твое письмо… его все нет. Это меня почему-то больше тревожит, чем обыкновенно.

…месячное командование дивизией, но в смысле прохождения службы оно дает мне немало: 1) ценз двухмесячного командования на войне дивизией; 2) орден Владимира 2-й степ[ени] (к которому, кажется, меня представляют) и 3) какой-то высокий итальянский орден, который я должен получить к 6 декабря. Сегодня встал и не узнал картины, что смотрится обычно в мое окно: кругом все совершенно бело, снегу выпало на четверть аршина, и он все продолжает идти. А еще вчера у нас в низинах ничего не было. Мое влияние на дивизию начинает несомненно сказываться и, между прочим, в форме слагания стихотворений по моему адресу, а так как с моей фамилией в ее нормальном произношении ничего не могут сделать, то они произносят Снесарёв, и тогда у них выходит. Позавчера с Серг[еем] Ив[ановичем] ездил в резервные полки, беседовал с офицерами и завтракал; после этого нас по обыкновению снимали и, кажется, опять снизу вверх, но на этот раз сразу два фотографа… может быть, это устранит ошибку превышения.

Серг[ей] Иванович что-то у меня приболел вчера, но сегодня уже ничего. Игнату дал читать рассказы под заглавием «Корабль мертвых», ряд очерков современной войны… немного сам пробежал, кое-где ничего, кое-где не попадает. Игнату говорю: «Ты прочитай вот, да расскажи мне потом, много ли брешет или есть и правда… про нас пишет». Игнат стоит теперь около шкафа и сопит, уставясь глазами в книгу.

Пока, Женюрок, оставляю письмо… мне его все равно посылать только вечером – и начинаю работать.

Сегодня гулял перед обедом часа два и сейчас, в сумерки, около часа; идет хлопьями снег, тихо и около градуса морозу… не находишься. Чтобы заставить свою беспокойную голову меньше думать, я сегодня занялся вопросом, какие стихотворения Лермонтова я знаю наизусть; вспомнил: 1) Русалка, 2) Ангел, 3) У врат обители святой, 4) Дитяти (О грезах юности томим воспоминаньем); 5) Тучки небесные; 6) Скажи мне, ветка Палестины; 7) Я, Матерь Божия; 8) Воздушный корабль (По синим волнам); 9) Печально я гляжу на наше поколенье; 10) Бородино (на конце спотыкаюсь); 11) Душа моя мрачна (из Байрона); 12) На севере диком; 13) Ночевала тучка золотая; 14) Когда волнуется желтеющая нива; 15) Парус; 16) Выхожу один я на дорогу (если это еще его); 17) В полуденный зной…. Из больших «Демон», «Купец Калашников»… знаю большие куски. Забавен был твой супруг, шагающий по дороге и что-то мурлыкающий. Некоторые стихотворения я почти забыл, но, повторяя до 3-х, до 4-х… до 7-ми раз, я их в конце концов припоминал, напр[имер], «Печально я гляжу…».

Груши Мих[аила] Васильевича все кончил, а яблоки (прелестные) еще есть; вспомнил потому, что Игнат дает мне чай с вареньем… «яблоки прочные, мы их побережем».

Начальнику дивизии трудно узнать, что о нем действительно говорят офицеры или солдаты; в сношениях он окружен вниманием и даже лестью, а живет он поневоле одиноко… еще более одиноко, чем командир полка, как я тебе раньше, кажется, писал. Между нач[альнико]м див[изии] и всеми другими такая служебная и бытовая грань, что ее не замостишь никакими мостами. Если даже я случайно прохожу в телефонную, чтобы поговорить с командирами полков, через комнаты офицеров, то все это поднимается, вскакивает с постелей, перестает курить или просит разрешение продолжать… в телефонной, едва к ней подходишь, уже слышны слова телефонистов: «Прекратить по линиям разговоры, начальник дивизии будут разговаривать»… и так всегда и всюду; поневоле, чтобы людей не будоражить, живешь один. Но иногда удается узнать случайно. Сестра милосердия, живущая при одном полку (невеста князя Мещерского), передала жениху, а он мне такой диалог по телефону адъютантов полковых. Когда я являюсь в полк, то это сообщается по всем полкам. Диалог. Адъютант № 1: «Ну, что, высокое начальство прибыло к вам?» Ад[ъютант] № 2: «Да, пожаловало и по обычаю полезло в окопы, под расстрел». № 1: «И кому это нужно?» № 2: «Конечно, да и зачем это», и обе умные адъютантские головы качаются перед телефонными трубками. Это надо бы тебе пояснить: адъютанты у нас – души немного отсыревшие и тыловые, отвыкшие от огня… но как-нибудь потом. Сейчас мне подали твое письмо от 24.X и открытку от 25.X, я сразу успокоился. Рад, что карточки тебе нравятся, особенно с сестрами, которая вышла особенно просто и уютно. Конечно, голубка, я газетам, а особенно жидовским, верить не склонен, но боюсь, что у вас-то там к ним прислушиваются, как к пророческому голосу. Давай, моя желанная женушка, твои глазки и губки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю, старенькую пару и молодую. А.

Если можно. Пришли мне Лермонтова, какое-нибудь компактное издание, но не желтое. Целую. А

11 ноября 1916 г.

Дорогая моя женушка, моя милая Пенелопа и ненаглядная квочка,

завтра минет 12 лет, как я имел счастье и радость назвать тебя моей женой… это было в год одной войны, и теперь дюжина лет минуло в год другой – великой, исключительной. Я полон мыслью об этой годовщине, мое сердце полно гордых дум и благодарности к тебе, моя жена, моя золотая подруга и опора. Спасибо, спасибо за все, и да благословит Господь наше дальнейшее движение дальше.

Мой преемник уже приехал, но по некоторым соображениям я еще здесь останусь в качестве начальника, а затем я устраиваю поездку к тебе. Эрделли я видел сегодня, и мы с ним оговорили все по-хорошему. Его прибытие я принял спокойно, – что ни делается, делается к лучшему. Конечно, я уверен, что мои подчиненные взвоют – от верхов до солдат, – они так привыкли видеть меня среди них, в окопах, так сжились со мною, что им будет расставаться нелегко, но… мне надо немного и отдохнуть, да и больно хочется всех вас видеть, особенно мою женушку и цыплят. Отдохнуть надо; ведь этот двухмесячный непрерывный созидательный труд, с посещением через день окопов, и притом наиболее опасных и трудных мест, это, несомненно, изнуряет и нервит. Подробности расскажу тебе потом, тут много и характерного, и забавного.

Около моей персоны начинал скопляться какой-то своеобразный туман, выливающийся в форме рассказов о моей «отчаянности» или чего-то в этом роде, моих диковинных появлениях в секретах и многом другом, что охотно и любовно создается в голове солдата, когда он остановит предпочтительное внимание на том или ином начальнике. Все это опять-таки показывает, насколько ко мне все в дивизии начали привыкать, ценя во мне то, чего, может быть, и нету, но что они воссоздают своей благодарной фантазией. Ошибаюсь ли я или прав, но мне кажется, что я начинаю улавливать те пути, которыми из низов просачиваются вверх и ширину создавания героев, людей, толпою излюбленных. С другой стороны, и штабы начинают прислушиваться, и до них что-то мало-помалу доходит от солдатских глубин; правда, в этих штабах солдатская легенда получает свою окраску, отбрасывается легендарная сторона и прививается научно-бытовая, но дело не в этой разнице… дело в сумме совпадающих рассказов, мнений, случаев и т. п. Не знаю, детка, поймешь ли ты мою несвязную болтовню, но я так спешу, желая не забыть поболтать с женушкой в 12-летнюю годовщину нашего союза. Ну, напр[имер], откуда-то пошло, что я «удачливый» (версия офицеров, сестер) или меня пуля не берет (версия солдат). Невеста, напр[имер], одного офицера, умоляет его не ездить со мною на позиции: «Он-то будет цел, а тебя ранит или убьет… мало ли около него ранило или убивало». Правда, около меня убило Голубинского, совсем недалеко – Савина, а ранило возле – многое множество, но как эти данные просочились до людей, особливо до солдат?

От тебя, голубка, целый ряд писем; они пришли двумя пачками, с большими прослойками дней без писем. Последняя пачка – письма 29.X до 2.XI. Некоторые я перечитываю по нескольку раз, особенно одно от 29.X (их два), где ты рассказываешь, как сыновья тебя покинули (один пошел к товарищу, другой заигрался у соседей) и как с тобою осталась дочурка, то уходящая от тебя играть с котом, то вновь приходящая и неизменно все время греющая тебя лаской и теплотой дочерних нежностей. Это так трогательно и мило, что я два раза перечитывал это Сергею Ивановичу, а с Игнатом мы на эту тему говорим много раз… и он улыбается во весь рот и повторяет: «Ну, те мальчики, что им мать, а это – девочка». Немного кольнуло меня, что они все похудали, а когда я представил себе, что Генюрка до 10 часов сидел над работой и много раз тряс усталой лапкой, то мне страшно стало жалко моего милого мальчика. Интересно, как он сейчас выглядит, как в его глазках и чертах лица отражается работа его непрерывного и последовательного развития, как он выглядит, когда ему что-либо не дается или он чем-либо озабочен?

Три дня тому назад послал к Осипу мотоциклиста с письмами к нему и кап[итану] Худолею; просил устроить поездку Осипа на Кавказ, а затем к вам; также просил выслать мне мой Георгий. Мотоциклиста до сих пор нет, что объясняю плохой дорогой. Осип все хотел почему-то сначала дождаться моего приезда туда, но я ему написал, что это дело еще неясное, что я сам думаю сначала выехать в Петроград, а уже потом возвращаться на старое место, если мне к этому времени не найдут какого-либо нового поручения. Думаю, что Осипа эти доводы убедят.

Перечитываю письмо и нахожу его бестолковым и несвязным, но, родная, драгоценная и роскошная женушка, у меня масса работы, я спешу на всех парусах, а хотелось поговорить… Ведь подумать, 12 лет и 12 ноября! Лезут образы, воспоминания, картины, заполняют сердце до краев, и оно переполнено благодарности, благодарности до умиления и слез. Давай, цыпка и ненаглядная, твою головку, глазки и губки, прижмись и слушай перебои моего признательного сердца, давай и ту троицу, которая плоть от плоти нашей и которую мы должны воспитать и поднять на благо людям и стране. Я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму и поздравь их с 12-летней годовщиной. А.

13 ноября 1916 г.

Дорогая моя женка!

Ты все пишешь, что до сих пор не получила от меня доверенности в «Гвар[дейскую] экономку»,[28] а между тем, по наведенным справкам, таковая тебе отправлена уже 5 октября. Старший адъютант готов был мне показать почтовую квитанцию, но я его успокоил. Так как эта доверенность была послана официальным путем, то наверное она где-либо «официально» и затерялась. Сейчас посылаю тебе вновь доверенность, но на этот раз избираю более простой путь обычной корреспонденции.

Три дня от тебя нет писем, и я только что перечитал твои старые, оживляя в своем воображении милые и уютные картины вашей жизни. Вчерашний день, с которым я тебя поздравил в моем ближайшем письме, а теперь только мимоходом чмокаю в щечку, был у меня оттенен помимо моей воли. Один из командиров полков пригласил меня (с Серг[еем] Иван[овичем], конечно) к себе на обед, на позицию. Много было съедено, а еще больше было сказано теплого, горячего и искреннего по моему адресу, иногда частью в стихах. Вот образчик этих незатейливых виршей:

Пусть враги на скалах диких!

Нам не страшен пушек рев:

Ведь для подвигов великих

С нами вождь наш Снесарёв!

Конечно, с моей звучной фамилией проделана жестокая вивисекция (генеральша Снесарёва… фи!), но что же было делать поэту? Иначе ничего не выходило. В своей ответной речи, которую я нарочно приберег к самому концу, я говорил о правилах, которые я положил в основу своего управления (искренность и честность в работе и готовность к самопожертвованию), о тех плодах, которые я вижу… и намекнул, что скоро уйду. Это произвело ужасное впечатление, все как-то передернулись, а один так прямо заплакал. Привыкли, несомненно. Это сказалось особенно в речи одного офицера. Он особенно ярко провел мысль, что с появлением меня у них появилось дело не только по-новому, а как-то особенно… следовало описание… «Мы, офицеры, и все солдаты видели вас и в окопах, и в секретах, и у проволоки, видели в нашей семье, поняли, оценили и полюбили…» Моя роль, в конце концов, свелась к тому, чтобы успокоить разволновавшиеся сердца. Таким образом, женушка, 12 ноября было оттенено любовью и привычкой ко мне огромной дивизионной семьи, которая без меня осиротеет. О получении доверенности пиши.

Давай, голубка, головку, глазки и губки, а также троицу (которую хорошенько подкармливай), я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Кавку. А.

17 ноября 1916 г.

Дорогая женушка!

Занят все время делом и потому пишу тебе на корочке. Получил два твоих письма от 3 и 4.XI, после долгого промежутка. Вчера ранило Серг[ея] Ив[ановича] Соллогуба, и я сначала очень загрустил – словно потерял родного брата, но часа [через] два после ранения мне удалось поговорить с ним по телефону, и как его голос, так и слова докторов внушают мне надежду, что все обойдется благополучно. Буду его представлять к Георгию, которого он своей доблестью и всем поведением блестяще заслужил. Он будет дня через 1–2 отправлен в Петроград, и ты постарайся его повидать… он тебе расскажет, как мы с ним работали. Его пронесли мимо меня более удобной дорогой. Я сейчас в разгаре работы и при теперешней обстановке могу написать тебе только карандашом. Сегодня же я послал тебе телеграмму, так как уже 3–4 дня, как я тебе ничего не написал. Твое письмо мне привезли прямо на позицию, и было очень занимательно читать твои милые строки, написанные твоей милой лапкой, под грохот орудий, при грозной и капризной боевой обстановке.

Пиши что-либо и про мальчиков… ты все про свою слабость, которая трется около тебя. Мотоциклист от Осипа еще не возвратился. Давай, ненаглядная и драгоценная женушка, твои губки, глазки, а также троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

20 ноября 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Пишу на присланной тобою бумаге, откуда ты поймешь, что шуба моя, валенки и икра приехали вместе с твоим большим письмом. Ты уже, вероятно, читала о деле у Кирлибабы, где сказано, что мы взяли 11 офиц[еров], 700 солдат, 6 пул[еметов] и 1 бомбомет; это были наши первичные сведения; на самом деле, на поверке, мы взяли: 19 офиц[еров]; более 750 н[ижних] чинов (ближе к 800), 11 пулеметов, 4 бомбомета и 2 прожектора. Про мелочь – винтовки, патроны, снедь, разные предметы – я уже не говорю. Вчера я вернулся, после 6-дневного пребывания в окопах или около окопов, и вот второй день – переменив белье и нарядившись во френч – живу в людской обстановке. Жаль, что Игнат затрудняется писать, он тебе наговорил бы, что тут обо мне плели; конечно, убит или разорван снарядом я был много раз, накидка пробита или прожжена в трех местах, я выхватывал шашку (у меня только в бою палка), когда вел роты в атаку, и т. п. Говорить об этом – долгая история. Мой раненый Сергей Иван[ович] завтра выезжает в Петроград и все тебе расскажет… рана его оказалась много легче, чем мы думали. Вот тебе стихи, написанные в честь мою, в память боев 15–17 ноября:

Ратного долга труженик честный,

Волею рока данный на время отец. Ты ль это, всеми любимый, небезызвестный

Мужества меньших мудрый творец?

Ты ль это гением, Богом нам данным,

С бьющимся сердцем, гордо и смело,

С ясным челом, дум ясных венчанным,

Бесстрашно идешь за святое народное дело?

Ты ль это, милый, под песни шрапнели,

Под треск пулеметов, грохот снарядов и вой

Без отдыха, сна, в промокшей шинели,

С твердою верой роты ведешь за собой?

Тебя ли, родимый, в дыму и тумане,

В огне под свинцовым дождем,

В «цепях» впереди, меж Руси орлами,

Мы видим и с верой надежды мы ждем?

Ты ль это, храбрых сердец вдохновитель,

Смелость и мужество давший бойцам,

Как добрый отец и разумный учитель,

Их души читаешь и… с ними повсюду ты сам?

Да, это ты, дорогой наш печальник,

Согревший сердца, вселивший в них мощь!

Иди же, познавший нас, добрый начальник,

Веди все вперед, Бог тебе в помощь!

Вы там, разумные и политиканствующие, может быть, и улыбнетесь над нашим нескладным проявлением чувств, но в искренности их нельзя сомневаться: нет причин. В стихах картина обрисована гораздо ближе к действительности (включая «промокшую шинель» и хождение впереди цепей), чем это обыкновенно бывает, а картина или образ обрисовываемого начальника набросан шире обычного боевого начальника, который страшно непобедим… и только непобедим. Стихи мне присланы анонимно, но я скоро нашел друга муз, расцеловал его и благодарил за теплые чувства… поэт чуть не расплакался и, боюсь, создаст еще что-либо, но уже более длинное.

Вчера получил твою открытку от 11.XI, где ты пишешь под впечатлением «Георгия снизу». Это действительно трогательный подарок, весь собранный из боевых трофеев: стакан, кинжалы, часы, проволока, мох и елки; ценен он еще тем, что в нем нет ошибки и что он поднесен от тех судий, которые сами видели и сами оценили. Повторяю, написанные слова прикажи вырезать на стальной пластинке, разбитое стекло в часах не поправляй… пусть все это будет просто и непосредственно.

За время моего отсутствия Игнат, пичкаемый слухами один другого страшнее, чуть не сошел с ума: выбегал в горы, допрашивал штабных офицеров и, наконец, решил ко мне бежать… я приехал внезапно. Он, между прочим, получил Георгия одновременно с моим, и теперь мы вместе заняты, как бы их приладить. Прежде всего, он пришил ленту к шинели: видно, что Георгиевский кавалер, а крест цел – не пропадет.

Я не договорил, в чем же я менялся, когда прибыл. Встретив меня, Игнат тотчас же сухо сказал: «Надо все менять…» и я выскочил весь из того, в чем пришел (хотя и вещи очень боевые, но грязные), и вскочил во все другое; затем я брился, полоскал рот, умывался… всем этим заниматься полностью не приходилось. Вечером, конечно, мыли ноги, и Игнат на радостях хотя и не отрезал мне всей ноги, но крови малость выпустил: вместе с мозолем хватил и хорошего мяса. Это с ним случается во второй раз после 18.II. Разница в этом случае с моим прежним в том, что этот бледнел, а Игнат посмеивается. Когда-то он с кровью вырезал себе все мозоли, не кончил своей жизни и с тех пор решил, что от этого не умирают. Я примкнул к его взгляду, и теперь он мне режет до крови, а смеемся мы оба: от этого не умирают.

Осип все что-то выдумывает: ждет меня, хотя я ему писал, что на этом нельзя базироваться; то хочет ехать сначала на Кавказ, а потом к вам, то наоборот; какие-то у него вещи, которые его беспокоят; ничего не понимаю. Мотоциклист рассказывает, что когда узнали о моем возможном прибытии, то закричали от восторга… а здесь все повесили носы, узнав о моем возможном отбытии. Лошади выглядят хорошо, Ужок – красивый молодой человек, по росту догоняет Героя. Что касается до моего отбытия отсюда, то это все пока затягивается по мотивам, не подлежащим оглашению.

Генюша написал мне очень деловито и грамотно… растет, формируется и развивается незаметно; был бы только здоров. Какие у него теперь баллы? Привезший шубу в восторге от Ейки; по-видимому, он более никого и не заметил: я его поверну на тебя, а он, оттолкнувшись 2–3 словами, опять об Ейке, я на мальчиков, а он после 1–2 слов опять о девчонке; и все с присказкой, что она «хорошенькая». Конечно, если она в отца, иною она не может быть, но только не нужно ей говорить об этом. Об тебе ничего не допытался: веселая – да и шабаш, а больше ничего. Давай, моя золотая голубка, твои губки и глазки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

21 ноября 1916 г.

Дорогая моя Женюрка!

Серг[ей] Ив[анович] уезжает, и я черкаю тебе два слова… сейчас сажусь на лошадей и еду на позицию. Что у нас было, Серг[ей] Ив[анович] расскажет. А теперь дело стоит так: так как у меня был большой успех, а на главном ударе нашего корпуса – неуспех, дают мне силы, и я буду работать. Картина такая: в корпусе один полный генерал и пять ген[ерал]-лейтенантов плюс генер[ал]-майоры, которые старше меня, а задачу будет решать твой супруг… настолько молодой генерал, что ему рано давать дивизию, но это не мешает дать ему 7 пех[отных] полков и 1 кавал[ерийский] и множество артиллерии для решения серьезнейшей оперативной задачи, т. е. целый корпус. Итак, милая цыпка, вы имеете супруга, которому неудобно в мирное и спокойное боевое время дать дивизию, но которому в суровые моменты и для операции дают корпус… ты должна с этим мириться, золотая моя. Все это тебе Серг[ей] Ив[анович] изложит. С ним я посылаю 900 руб. Получила ли ты те 300, которые я послал с Боровским, а он передал своей супруге? Получила ли ты 2 пуда сахару? Напиши мне условно: «пудовое удовольствие, мол, получила».

Давай, детунька, твои губки и глазки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

25 ноября 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Я про тебя, милая, совсем забыл, но я совершенно замотался: целые дни (теперь уже подряд) хожу по позициям и окопам, выезжаю в 8 часов, а возвращаюсь в темноте, часов в 18–19, поем, переоденусь… и за вечернюю работу по разным распоряжениям и бумажной юдоли. От пуль или шрапнели все пока ускальзываю, пока Бог грехам терпит. Вчера, напр[имер], хотел идти с наблюдательного пункта влево в окопы, но меня отговорил один командир полка и посоветовал идти прямо по тропинке (здесь было ровнее, а полковник шел с палочкой). Я послушался и пошел с ним, моей же дорогой пошел капитан-артиллерист с другими. Через 5–10 минут его ранили пулей, выпущенный окопным наблюдателем. Шел бы я впереди – был бы ранен я и, может быть, труднее, чем мой случайный заместитель. Серг[ей] Иванов[ич] тебе расскажет, какая большая, трудная и сложная работа лежит сейчас на моих плечах. Конечно, ты меня знаешь и поймешь, что это только приподнимает мою энергию и делает меня духовно и физически еще более сильным, чем я, может быть, есть в действительности. Спать сейчас приходится иногда очень мало, но все это замечаешь в угаре и азарте работы. Раз это приказано, то, вероятно, это нужно, и на этом человеку военному приходится ставить точку. Как-то вчера по дороге в окопы разговорились на тему о типе боевого человека и пришли к выводу, что это отнюдь не сухой и жестокий человек, а, может быть, человек мягкий, склонный к поэтическим мечтаниям, перебрали знакомых нам храбрецов (Серг[ей] Ив[анович], Лихачев, ген[ерал] Павлов…) и увидели, что предположения ярко подтверждаются. А один на эту тему пояснил: ему теперь совершенно понятен рыцарь Средних веков, днем ходящий по трупам и в крови с мечом в руках, а вечером слагающий со слезами на глазах мадригал в честь дамы сердца… Вообще, мы не только воюем, мы много мыслим, анализируем и рассуждаем; целая семья вопросов, ходящая вокруг явлений войны, увитая как гирляндами кровью павших и трупами полей, волнует наши мысли и ждет от нас тех или иных решений. И, воюя, отвлекая нашу мысль и нервы боевой работой, мы не забываем, что на нас в те же минуты лежит обязанность наблюдать и делать выводы… они так нужны будут после войны. Иначе загалдят другие, которые смерть видели разве во сне, а не лицом к лицу, и о боевых полях, о том, как люди живут, двигаются на них и достигают победы, они станут говорить под диктовку своей нездоровой и малодушной фантазии.

Позавчера, т. е. 23.XI, получил твою телеграмму такого содержания: «Поздравляю двадцатипятилетним целую благословляю». Конечно, зная из твоих писем дней пять тому назад, что ты мне послала телеграмму, я мог кое-как сообразить, что нужно разуметь под словом «двадцатипятилетним», иначе, видит Бог, я никакого вывода сделать бы не мог. Теперь ты поймешь, почему к телеграммам я перестал прибегать: они приходят позднее письма дней на 5–7, сохраняя за собой право волновать адресата.

Во время недавней операции у меня провел несколько дней японский капитан Генер[ального] штаба Куроки, племянник известного генерала. Он от меня и дивизии в положительном восторге и обещал опять приехать, но захватив своего товарища. Перед отъездом он говорил Серг[ею] Ивановичу, что у них в Японии военные ордена даются с большим трудом, но что мне и ему он обязательно выхлопочет, чего бы это ему не стоило. Таким путем, кроме итальянского у меня в проекте создается еще японский боевой орден. С кап[итаном] Куроки в минуты свободные от боя мы много разговаривали, и он много нам рассказал интересного из жизни и понятий самураев. Это был целый круг идей и воззрений, для меня совершенно новый из-за малого знания Японии. Мы часто спорили, и мы с Куроки были чаще в согласии, чем с остальными. Напр[имер], офицерство находило, что в бою 15.XI я слишком рисковал (или, некоторые, слишком длительно рисковал), я защищался, и Куроки был на моей стороне. Уставив глаза в какую-то внизу находящуюся точку, он упорно отбивал атаки моего штаба короткими, но энергичными фразами: «Это хорошо, это надо… это правильно». В первые минуты он был со мною, но затем, получив ли контузию или с ним случился сердечный припадок (у него сердце слабое, он, напр[имер], не мог быть назначен летчиком), он был мною отозван на 100–150 шагов назад за скалу. Кажется, он был этим несколько недоволен, но я, при том котле огня, который был вокруг меня, боялся, что Куроки может оказаться раненым или убитым… и тогда переписки не оберешься. Во всяком случае, я рад страшно и уверен, что Куроки был на хорошем месте и для выводов, и для последующих докладов (кому там будет он это делать); много раз у него вырывались фразы: «Так и у нас в Японии», когда дело касалось области духа, а нередко он повторял и так: «А этому нам нужно еще учиться». Вопрос о моем пребывании по-прежнему темен, хотя, казалось бы, я теперь ближе к отпуску, чем раньше. И это Серг[ей] Ив[анович] все тебе расскажет. Конъюнктура вышла сложная. Посылаю тебе карточку, снятую в день нашего с тобою юбилея. Это было в штабе одного полка, почти в версте от окопов. По лицам ты увидишь, в каком мы были все настроении. По мою правую руку три командира полка, а за спиною и несколько справа от меня три офицера Ген[ерального] штаба: дальше от меня – русского, а ближе – японского. Когда мы возвращались, я сказал Серг[ею] Ивановичу про мой юбилей, и он был доволен, что мы его отпраздновали. Скучаю я по нему ужасно. Давай, золотая и ненаглядная, твои губки, глазки и себя самое, а также наших малых; я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

26 ноября 1916 г. Бряза.

Моя драгоценная, золотая, ненаглядная и красивая женушка!

Поздравляю тебя, мою милую боевую именинницу, с нашим праздником. Сегодня меня уже со всех сторон поздравляли, и я не в первый раз почувствовал гордость и глубокую радость считать себя членом славной семьи георгиевских кавалеров… радость не потому, что белый крестик дает мне преимущества – это дело преходящее, а потому что он включает меня в семью храбрых; самая аристократическая семья, которую я только могу представить и о которой в душе я давно мечтал. Аристократизм есть разный – по происхождению (дворяне…), по уму (ученые…), по дарованию и таланту (артисты, художники…), по золоту (миллиардеры, богачи…) и т. д.; все это аристократизм почтенный, заслуживающий внимания, но меня гораздо более трогает аристократизм по другому признаку – по храбрости, по способности в нужные минуты «положить жизнь свою за други своя». Это письмо тебе вручит Александр Николаевич Капустин, славный юноша, правая рука начальника штаба по оперативной и разведывательной части, прекрасно знающий языки. Он тебе передаст 600 рублей и два пуда сахару. О получении сейчас же мне пиши, о получении сахару как-нибудь условно. Я с Сергеем Ивановичем послал тебе 900 рублей; о получении их также пиши и в 2–3 письмах подряд, не получу долго одно – получу другое. Видишь, женка, какую уйму деньжищ я тебе пересылаю. Так как это деньги все сверх комплекта, то условие лучше денег – четверть или пятую часть их клади Ейке, а я уж об этом и напоминать тебе не буду. Таким образом, из пересылаемой суммы в 1500 рублей Ейка должна иметь для своей копилки не менее 300 рублей или – если тебе будет угодно – 375. А сколько у нее будет денег, ты об этом мне отписывай, чтобы моя дочурка не оставалась в обиде.

Мое положение таково: после прекрасного дела 15.XI мне дали еще 2 полка пехоты, много артиллерии, так что у меня получилось 8 полков (7 пех[отных] и 1 каз[ачий]), огромная масса артиллерии и придаточных частей, всего до 40 т[ысяч] человек и 10 т[ысяч] лошадей, т. е. хороший большой корпус. И пошел твой муж ползать по позициям и окопам, чтобы расположить и направить эту массу. На остальных участках армии должны были мне помогать демонстрацией, а я должен был наносить удар. Позагонял я по горам всех своих помощников, говорил речи унтер-офицерам (унт[ер]-офицерам нового полка говорил так, что весь сам дрожал с ног до головы…) и в конце концов доложил, что к вечеру 24.XI я готов. Мне сказали, что 25.XI, вероятно, будет атака, почему ночью я подтянул все части своего «отряда» (так как неудобно было его назвать корпусом и дать в подчинение генерал-майору, который по канцелярским расчетам не дорос еще до дивизии, то создалось такое лукавое, но если хочешь, и лестное название «Отряд генерала Снесарева…» – даже не генерал-майора, чтобы где-либо вдали подумали, что командует генерал от инфантерии, обеспечивая успех операции своим высоким чином) и к рассвету занял предбоевое расположение. И вот утром я получаю известие, что все отменяется и что три полка с некоторой артиллерией я должен немедленно отдать. Мои полк[овые] командиры, офицеры и ребята были в таком отчаянии: так все было продумано и так было много шансов на блестящий успех; когда я по телефону отменял свой приказ, то мне в ответ слышались слезы. Но что делать: подлые романешти отдали Бухарест, и нужно было им на помощь посылать то, что было под рукою.

Теперь у меня тишина, и я приступаю к ряду мер по укреплению позиции, мер санитарно-гигиенических, к успокоению людей и приведению их в порядок. В этом духе я отдаю приказ, а затем могут приходить и командовать дивизией. Два месяца тому назад я получил ее растрепанной, сбитой с панталыку, слабой числом и духом, а теперь она признается лучшей во всей армии, и Эрделли – хитрый человек, пронюхав об ее качествах, меняет ее на 2-ю гвар[дейскую] кавал[ерийскую] дивизию… Кто не знает, в чем дело, разводит руками, а кто ближе стоит к нему, говорит: «Умный человек… 64-я дивизия в первом же деле даст ему Георгия, которого у него нет и которого он так жадно желает». К успехам дивизии так привыкли, что, когда видят большую партию пленных, говорят: «Это, конечно, из 64-й» – и они редко ошибаются. За время командования дивизией я взял в плен до 40 офиц[еров], 2 т[ысячи] н[ижних] чинов, не менее 30 пулеметов, бомбометы, прожекторы и множество материала… и все это в минуты сравнительного затишья. Прости меня, женушка, что я расхвастался, но ведь 64-я дивизия мое детище, моя Ейка, она плод моих страшных и непрестанных трудов, плод моих дум и моего военного миропонимания; и как я рад, если бы ты знала, что мое понимание боевых явлений и моя военно-воспитательная система так хорошо оправдываются.

Теперь хотят сделать так. 15 же ноября, когда я действовал успешно, 43-я дивизия работала крайне неудачно, погибла почти вся (осталось 2,4 т[ысячи] штыков во всей дивизии), и теперь хотят мне дать ее на выправку. Я ответил, что готов работать и благодарю за доверие, но слишком привык к 64-й и расстаться с ней при условии перехода на дивизию же мне будет трудно. Может быть, командиру корпуса и не удастся сохранить за мною ни 64-ю, ни даже 43-ю дивизию, но его упорное желание (которое, по-видимому, поддержит и Каледин) очень лестно и говорит о моей котировке на боевой бирже. В принятии 43-й дивизии тот для меня плюс, что я еще раз буду иметь случай проверить свою систему. Впрочем, что Бог даст… Не выйдет, поеду к женке (к третьей дивизии) и отдохну от боевых трудов на ее ласковой, любимой и любящей груди.

27 ноября. Бросал писанье, чтобы заняться делами, а затем ехать в 253-й Перекопский полк на парад: помолились, поздравил с праздником, прокричали «ура» в честь Высокого Георгиевского кавалера и прошли церемониальным маршем. А затем я позвал к обеду командира полка и бат[альонных] командиров (только двоих, в том числе и тезку, который после 1,5 месяцев сидения в Орлином гнезде появился сюда, в Брязу, и смотрит на мир Божий изумленными глазами). Обед был парадный, до 25 человек народу с музыкой. Я говорил речь на тему об аристократах храбрости (см. выше), но только с некоторыми лирическими вставками в том духе, что минует военная гроза, на сцену общественной жизни прочно выйдут другие аристократии, а люди духа могут оказаться затертыми… Да еще много ли их останется? «Но да не удручит это наших сердец! Мы работали не для звуков и гула в печати и людях, а по внутреннему голосу, по вложенному в грудь прочному сердцу… и не нам искать людской похвалы! Сделавши дело, мы встанем скромно в сторону: пусть пользуются другие жизнью, которую мы им создали и которой сами мы не дорожили…» – в этом духе я закончил.

Посылаю тебе сестринские письма; они для тебя будут показателем моей «известности» и тех чувств, которые создаются вокруг моей личности. Сестры милосердия – это тонкий и чувствительный аппарат, отражающий офицерские и солдатские настроения, чаще даже солдатские, так как они имеют большие сношения с ними через раненых. Они идут вслед за солдатскою любовью, тотчас же ее усиливая, оттеняя своим тоном и обгоняя. На днях выедет в Петроград сестра приданного к дивизии отряда (Ксения Николаевна, «прожектор»), она зайдет к тебе непременно, и ты ее хорошенько расспроси. Выпытай ее поподробнее, найди время. Она простой, хороший и непосредственный человек, и она изложит тебе все как на ладони. Особенно расспроси ее, что про меня говорили солдаты, в каком тоне и в каких подробностях.

От тебя нет писем уже дней 5. Опять какой-либо кавардак из-за падения Бухареста. Сначала у нас были запрещены отпуска до 15.XI, а теперь вновь перезапрещены до 5.XII, и я думаю, если только мне не навяжут 43-й дивизии, выехать к тебе с началом декабря, особенно, если меня возвратят на старое место; если же я удержусь на 64-й, то все-таки попытаюсь выехать, но несколько позднее, когда все налажу окончательно. На бою 23–24.X (за Орлиное гнездо) и за бои 15–18.XI (у Кирлибабы), я еще больше, чем прежде, убедился, что и начальник дивизии должен иногда не только управлять (издалека, по телефону), но и командовать, т. е. появляться лично, приказывать голосом и, в случае нужды, вести батальоны (роты и даже роту) в атаку; а говоря общим словом, должен носить в душе идею самопожертвования – жертвования жизнью, если того потребует обстановка. Горе наших начальников дивизий, что они (кроме физической немощи) ведут часто телефонную войну, не бывают в окопах, не приобретают личного авторитета и духовного влияния на массу. Они где-то вне людской массы, вне ее дум и настроений, они не властители ее духа, они просто начальнический аппарат, посылающий механически холодные повеления. А какое великое благо доказать командуемой массе, что ты можешь явиться – и явишься – в ее дрогнувшие ряды и вместе с ней пойдешь или на смерть, или к победе. Во время боя 15.XI один командир батальона не мог поднять и повести батальон в штыки, и я приказал ему передать, что если он не в силах это сделать, то я сам сейчас приду (я был недалеко) и сам поведу батальон… и он пошел, как мог, так как был убежден, что я приду. В том же бою я шел в атаку с Перекопским полком, и роты, летя вперед, кричали не «ура» (не все, конечно), а «с нами идет начальник дивизии»… Когда я накануне боя 25.XI держал речь унтер-офицерам, между прочим говорил им: «А если, не дай Бог, вы дрогнете или произойдет какая заминка, я появлюсь среди вас, и мы пойдем умирать вместе, в этом даю вам мое офицерское слово… у телефона не останусь»; и я по глазам вижу, что они мне верят, и я чувствую, что имею нравственное право сказать им эти слова и вообще послать на смерть, так как сам в нужную минуту пойду на нее, как уже шел не один раз. Милая моя и любимая, и драгоценная женушка, я с удовольствием рассказываю тебе мои думы и переживания, и мне не стыдно перед тобою говорить и то, что похоже на хвастовство… но ты – я, а себе я говорю то, что только что написал.

Сейчас у нас кругом бело, и, по-видимому, прочно заляжет зима. Сейчас моя дивизия улеглась на оборону, я отдал все организационные распоряжения на этот случай (по укреплению позиции, по организации окопной службы, по санитарно-гигиенической части и т. п.) и чувствую, что цикл работ, начатый мною 6.IX в дивизии, мною закончен. Я оборачиваюсь назад и вижу, что мною сделано много и работано много (интересный показатель: за 87 дней я ни разу не играл в карты и ни один день не спал днем… я днем вообще не сплю, но когда бодрствуешь ночь, то невольно приходится), и я вполне заслужил ласок женки… которая, конечно, не поведет себя, как Далила, и не обрежет мне волос, лишая тем боевой силы, а наоборот, приласкает и с каждой каплей ласки вольет в меня еще большую силу и большую удачливость. И чувствую я, женушка, что заскучал по тебе (может быть, это реакция после усиленных трудов) и по нашей троице… приказывай им писать мне; письмо Генюрки меня обрадовало невыразимо.

Давай, моя золотая, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

Посылаю тебе еще револьвер: подарок мне от боя 25.XI. А.

29 ноября 1916 г.

Дорогая моя женушка!

Писем от тебя нет вот уже с неделю, и мне не по себе. Каждый вечер, как только подходит 19 часов, мы начинаем с Игнатом волноваться, не будет ли писем? А их все нет и нет. Позавчера выехал Капустин, с которым я послал тебе кое-что. Он, думаю, будет у тебя дней через 5, а Сергея Ивановича ты, вероятно, видела сегодня или увидишь завтра… он тебе даст своими рассказами богатейший материал. Капустин тоже может рассказать немало. Таким образом, на протяжении 7–10 дней ты будешь иметь два самых полных доклада о моем житье-бытье. Иностранцы при моей дивизии, по-видимому, сделаются постоянными обитателями; теперь у меня их двое: профессор Пирс – англичанин и вновь возвратившийся ко мне кап[итан] Куроки. Последний возвратился ко мне, как к себе домой, захватив с собою на этот раз даже рису, так как наша кухня для него слишком жирна, и он имеет в виду ее разнообразить японскими придатками. Очень сожалеет, что мандарины, посланные его отцом, где-то затерялись на дороге, и он не мог привезти их ко мне. Присутствие иностранцев у меня в дивизии и у меня за столом делает нашу жизнь разнообразнее, а офицеров дивизии – более гордыми: «Вот, послали к нам, знают, что мы не ударим лицом в грязь» или «иностранцы все к нам жалуют, значит у нас интересно…». Сейчас у нас зима, были большие морозы, и только сегодня немного отпустило; завтра будет, вероятно, гололедица. Валенки твои пошли в ход; обычно я в них еду на позиции, до штаба какого-либо полка; там переобуваюсь и дальше в окопы иду в сапогах. На обратном пути в штабе вновь надеваю валенки и верхом домой… тепло, мягко и удобно. Иногда балую себя утром: встану и в валенках работаю над бумагами… но боюсь избаловать ноги, и делаю это не всегда и недолго. Полушубком пользуюсь только тогда, когда еду куда-либо на автомобиле, чаще всего в штаб корпуса. Думаем с Игнатом его переделать (полы расходятся, карманы низки…), но никак не можем остановиться на фасоне.

Мое положение все еще не выясняется; теперь моего командования 3 месяца без 10 дней. Я столько пережил боев с моей дивизией и такой прошел искус, что считаю себя старым начальником дивизии. По-видимому, меня изо всех сил хотят удержать на дивизии те, которых это непосредственно интересует и касается, но не хотят те (по очень солидным причинам), для которых совершенно безразлично, кто, как и почему командует дивизией. Чем кончится эта борьба, сказать трудно, а я под шум делаю свое дело… и моя милая дивизия едва ли в данный момент прогадывает.

Газет не читаю недели с две, если не больше, и совсем не знаю, что на белом свете делается. Слыхал, что в Думе или Марков выругал Родзянко (или побил), или Родзянко – Маркова, и от этого недоразумения Петроград волнуется вторую неделю, а кадеты в инциденте видят новое доказательство высоты парламентского строя. Как мы молоды и впечатлительны! Во всех парламентах мира дерутся нередко: палками, стульями, чернильницами, пюпитрами и т. п. Зная эту парламентскую повадку, законодатели всех стран запрещают членам вносить с собою что-либо тяжеловесное, ушибающее голову (точно также запрещается вносить такие предметы и в тюрьму), но, подравшись всласть, в Европе понегодуют часов 10–15, и шабаш, а мы разошлись на несколько недель. Упаси Боже, как это трогательно! Слыхал, что Володя Пуришкевич произнес сильную и эффектную речь, и по этому поводу толкуют, что он полевел… Скажите, какая глупость! Как будто быть монархистом – это значит поддакивать и кадить министрам, даже когда они этого не заслуживают. Володя – монархист, но не подхалимского, а чистого и честного типа.

Сегодня мне обещали доставить газет, а то прямо боюсь отстать и одичать окончательно.

30 ноября. Мое солнышко ясное, женушка, вчера прекратил письмо, ожидая таковое от тебя, но его все нет, и это уж очень скверно. Сегодня был в окопах в том районе, который мы 15.XI отхватили у противника. Так как вчера я получил сведение, что Эрделли назначен нач[альником] 64-й див[изии] Выс[очайшим] приказом, то сегодня у меня было настроение не идти в окопы… «не навязывайся», как мы говорим здесь, но я пошел, прошел в самые дальние, даже в один передовой выступ… Все обошлось хорошо, противник высказал полную деликатность, и мы благополучно с нач[альником] штаба вернулись обратно, а в 19 1/4 в темноте прибыли к себе домой. По-видимому, мое положение сводится к тому, что числа 10 декабря я махну в отпуск. Я не говорю, что это последняя версия, но как будто дело идет к этому.

Мое сегодняшнее посещение наиболее выгнутого узла позиции – обычный мой педагогический прием, дающий хорошие плоды. Раз я, нач[альник] дивизии, был там, то это значит: 1) безопасно и 2) остальным всем надлежит там быть. Вот почему в моей дивизии окопы считаются самым безопасным местом, и их посещают не только все боевые офицеры (кроме тех, конечно, которые там живут постоянно), но и доктора, и чиновники… а этим устраняется один из больших недугов – окопный нервоз; раз он устранен, остальное все пустяки.

А писем, золотая, нет от тебя и сегодня. Это письмо я растягивал до возможности, но вот уже 21 час, а от тебя ничего нет. Ты как раз в обратном положении: ты сверх писем имеешь и моих посланников: Серг[ей] Ив[анович], конечно, уже приехал, и ты с ним наговорилась, а дней через 4–5 прибудет и Алек[сандр] Николаевич [Капустин]…

Вероятно, на днях должен выйти мой Станислав 1-й степ[ени]: он 20 окт[ября] пошел из фронта; а вслед за Станиславом будет и Анна 1-я, которая из дивизии (после какого-то дополнения) пошла 6 окт[ября] в корпус. Попробуй об этом навести справки. От Осипа нет никаких сведений, и я не знаю, на чем он остановился. Я ему старался все устроить – и поездку на Кавказ, и поездку к вам. Давай, голубка, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму и Каю. А.

2 декабря 1916 г.

Мое светлое солнышко-женушка!

Вчера, после долгой голодовки, когда я начал уже рисовать себе всяческие ужасы (это твой-то супруг, которого офицеры и солдаты называют не просто храбрым, а безумно храбрым или бесстрашным) и стал нервничать […] вдруг получаю от тебя четыре письма: две открытки от 16 и 19.XI и два письма от 17 и 18.XI, а сегодня, вот только что, я получил еще два письма от 20 и 21.XI. Словом, у меня сейчас под руками шесть твоих писем, которые, право, могли бы придти более равномерно, не причиняя мне излишних тревог. Твоя жизнь мне ясна: ты «отдыхаешь от утра до вечера, то идя по покупкам и всяческим справкам, то оставаясь дома и принимая бесчисленный хвост посетителей, то хлопоча и занимаясь с детишками». Если к этому добавить, что ты должна иногда побывать у Спасителя, взять ванну или написать письмо мужу, то я не знаю, как ты управляешься теми 24 часами, которые природой тебе предоставлены. Об Яшке [Ратмирове] ты упоминаешь как-то мимоходом, так что я до того места, где он предательски говорит о нашем кутеже 30 ноября, никак не мог понять, о каких это Ратмировых идет у тебя речь. Также я не могу понять, какую у тебя роль выполняет Кирилка, кроме того что он иной раз поиграет с сестрой в Руслана и Людмилу: ходит ли он в школу, или он занимается теперь дома. Затем, у Генюры, вероятно, первая четверть уже кончилась, какие ее результаты?

Мой англичанин вчера от меня уехал, довольный моим гостеприимством и всем тем, что он у меня видел. В день отъезда мы с ним долго и по-хорошему беседовали (до этого мне было все некогда), он мне много открыл нового и интересного, а я со своей стороны высказал ему некоторые из своих взглядов на положение дел. Я ему старался подчеркнуть, что для победоносного конца (в котором ни я, ни он не сомневаемся) нужно искреннее и неограниченное единение всех союзников, без оглядки назад, без малодушного предусматривания вперед. Россия так много дала и так много дает, что ни Франция, ни Англия столько дать и не могут (они не могут дать столько душ человеческих… уже это одно покрывает все), и сколько бы они ни дали, они останутся в долгу… Это надо признать с полной искренностью, признать все величие нашей жертвы и честного ратного труда. Мои идеи нашли в собеседнике теплый отголосок, оказались и его идеями. Он хочет обязательно еще раз ко мне возвратиться.

30. XI и он, и японец также были на позициях, но я, решив ходить на опасных местах, не взял их с собою (подстрелят… пойдет такая писанина, что не оберешься), а поручил водить своему начальнику артиллерии. И уже когда я шел из передовых окопов, они встретили меня во второй линии и… по-видимому, были несколько удивлены, когда я показал им, что был на три версты впереди, под самой К-й. Пришлось отыграться на трудности пути и боязни, что Куроки (у него слабое сердце) может не выдержать. Оба эти гостя – японец и англичанин – иногда пикируются между собою и внутренне, кажется, друг друга не любят. Это два антипода: один сын законченной и, вероятно, умирающей страны, базирующейся на ум, политику, деньги, и другой – сын молодой страны, страны растущей, базирующейся на доблесть, сердце и способность самопожертвования своих сынов. Споры между ними крайне типичны. Зашла речь о харакири. Англичанин говорит: «Ведь это дикий обычай, обычай старины». Японец отвечает: «Дикий, и это хорошо… Это – сила, пока люди могут». Англ[ичанин]: «А что, если будет взят Токио, Микадо сделает себе харакири?» Яп[онец]: «Это – невозможно; когда будут уже подходить к Токио, император будет драться вместе с нами в окопах». Анг[личанин]: «А если все-таки возьмут Токио?» Япон[ец]: «Возьмут? Это значит там никого нет… ни души». И нужно видеть в это время, как крепки у японца черты лица, когда он говорит это, и как упорно бывают направлены куда-то его глаза… Ясно, человек не зря говорит, а что говорит – то и сделает. А англичанин, наоборот, производит впечатление человека хотя во много раз более интеллигентного, ученого и опытного, но виляющего, взвешивающего и осматривающегося.

Я, моя голубка, ловлю себя часто на том, насколько во многом я согласен с японцем, насколько глубоко и крепко меня трогают его, может быть, дикие, несуразные и страшные, но геометрически прямые, сильные и рыцарски грубые самурайские идеи. Может быть, в этом весь секрет моего спокойствия в бою и полного самообладания даже в те минуты, когда все кругом полны тревоги, жмутся к стенкам окопов или кланяются исступленно перед каждым гулом снаряда. В твоем супруге просто удержался дикарь с прочными нервами и непогашенными еще боевым пафосом и восторгом. И правда, когда я, идя в окопы, миную безопасную сферу и ступаю в полосу ружейного огня, где уже кроме снаряда артиллерийского слышен выстрел и свист ружейной или пулеметной пули, я чувствую подъем нервов, начинаю шутить со своими путниками и полон какого-то особого чувства… какого, я не умею назвать, но, вероятно, какого-нибудь дикого, донесенного до моей души и сохраненного во мне изо дней седой старины.

И какой японец монархист! Когда ему дают какую-либо задачу, очень трудную, то, поводя немного глазами, он вдруг, как по вдохновению, отвечает: «Император прикажет, и будет сделано». Вот это я понимаю! А наши монархисты получат из-под полы глупую, мальчишескую речь Милюкова и носятся с нею, как кот с салом! Подумаешь, невидаль какая! Я стал читать, да и дочитать не мог: такая дребедень… Видно, моя ласка, я форменный дикарь и умных вещей понимать не в силах.

Давай, моя славная юбилярша, твои губки и глазки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму и Каю. А.

4 декабря 1916 г.

Ангел мой светлый-женушка!

От тебя пошли открытки со вчерашнего дня (последняя от 22.XI), а я все еще сижу здесь и просижу еще не менее 4 дней. Эрделли приедет после 6.XII. Меня начинают чествовать обедами, то штаб-офицеры пехоты, то артиллеристы. Вся дивизия всколыхнулась, особенно ребята, которые обретаются в страшных грустях. Сегодня пришла к нам чайная сестра (я ее не видел больше месяца) и возвратила мне книгу, которую я ей давал читать. Ей в чайной про меня солдаты наговорили таких басней, что она вытаращила глаза, увидя меня целым и невредимым. Основной припев солдат: «Мы такого начальника дивизии никогда не видели; он постоянно у нас в окопах, а в бою с нами идет в атаку». Она (либералка и левая) говорила мне это с таким подъемом, что мне стало совестно, и я перевел разговор на другие темы.

Какой-то мне хотят на прощание поднести подарок, но какой – это от меня скрыто; я вижу только, что кругом шушукаются.

Сегодня от меня уехал Куроки, уехал с печалью в сердце и выражая мне на прощанье тысячи благодарностей, трогательных своим тоном и нескладным русским языком. Я привык к этому, может быть, дикому, но гордому и храброму самураю, когда-то моему врагу, а теперь самому лояльному и искреннему союзнику. И он привык ко мне, может быть, даже полюбил, ценя во мне многие качества боевого начальника; он умел простить мне, как не все мои подчиненные, некоторые мои боевые эксцессы и риски, упорно повторяя, что все это «надо», это «хорошо». Он много мне рассказал интересного про свою молодую страну, про ее будущий восход и розовые горизонты. Он боялся только одного, что американские или английские идеи проникнут к ним слишком скоро и глубоко, убьют седые заветы, предадут забвенью старину и под обольстительной вывеской культуры сделают его народ слабым, уступчивым и трусливым. И я не посмел даже его разуверять, потому что все это будет, будет как неизбежный закон природы, как течение ручья, бегущего с камня на камень, как рождение снега глубокой осенью и исчезновение его под солнцем весны.

Интересна дуэль в Японии. Официально она строго запрещена и тяжко карается, но случаи ее неизменно бывают. Дерутся на шашках (это «красиво») чаще всего и всегда до смерти одного из участников, а остающийся в живых делает себе харакири. Это – дуэль! которая влечет за собою две жертвы и является актом, глубоким по смыслу и твердым, чисто волевым по исполнению. Тут нет ни лукавства, ни трусости, ни водевиля, ни игры в гордость или честь. А у нас вокруг одной попытки на дуэль наговорят столько вздору и напустят столько словесной вони, что только руками разведешь. Дуэль, как веру, можно чувствовать, носить в себе, как что-то связанное с вашим внутренним бытием, а раз это испарилось, нечего и поднимать об этом вопрос… словами духовной дыры не залатаешь. Александр III хорошо говорил по поводу дуэлей: «При моем деде дуэли строго запрещались, а люди шли на них, рискуя и жизнью, и наказанием; при деде на дуэли смотрели сквозь пальцы, но люди уже меньше дуэлировались; я разрешил дуэли, а людей к барьеру и канатом не притянешь…» Просто, человечно и ясно, как и многое, что говорил этот простой и прямой царь.

Мое положение все еще туманно; хотели меня удержать здесь, но ввиду подхода ко мне штаба корпуса, кажется, эта мысль осуществлена не будет. Во всяком случае, мне отпуск обещан, и мы с Игнатом все время говорим о нем: что взять, что оставить. Если я получу новое место, а часть вещей увезу с собою в Петроград, то надо будет потом собирать вещи с трех пунктов, и будет канитель порядочная.

Сегодня ко мне в руки попало несколько газет, я их умудрился прочитать одну за другою подряд и в конце чтения почувствовал, что я обалдел форменным образом: лампу стал принимать за умывальник, а свою скромную походную кровать за какую-то рыжую корову. И я вполне понимаю, что вы все там, имеющие несчастье питаться этим бумажным навозом, окончательно все одурели и очумели, и, убежден, правую руку мешаете с левой, а правой штаниной норовите сморкаться. В одном из номеров прочитал, как один корреспондент (вероятно, из семитов) описывает свое посещение одного из фронтов; и по описанию обстановки, и по словам, вложенным им в уста офицеров или солдат, я вижу, что все мерзавец выдумал в своем гнилом рабском мозгу, все врет от начала до конца. Это-то нам как специалистам ясно до очевидности. Если же и остальные перлы в газетах такого же удельного веса, как эта «военная» дребедень, то чем же вы, бедные, там питаетесь и как вы все, отравляемые ежедневно этим нездоровым газетным «газом», достойны искреннего сожаления.

Я вспоминаю невольно Бенаева, который когда-то глотал газеты десятками. Теперь этот либерал и прогрессист, до безумия храбрый в своих передовых посылках, командует полком… и командует слабо: «трусоват был Ваня бедный…». Может быть, и в самом деле, моя сероглазая женушка, твой муж под влиянием непрерывных боев и картин крови, и трупов совсем одичал, вернулся благополучно в лоно старины и готов есть сырое мясо, согретое под седлом, но, право же, все у вас прямо ненормальные… одно то, что в великую годину испытаний, когда только труд и только дух, мужество, сердце могут помочь делу, они забавляются словами и политиканством… помощники!

Вчера был на позиции; едем и говорим с командиром полка (Георг[иевский] кав[алер]); он рассказывает: «В одном бою пришлось ходить по трупам и среди стона раненых… спокойно; но вдруг натыкаюсь на раненую лань: лежит она, смотрит на меня печальными глазами, а в одном застыла слеза… заревел сам и не мог спать ночь». Давай, голубка, твои глазки и губки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

7 декабря 1916 г.

Дорогая моя солнышко-женушка!

Это письмо тебе вручит сестра Ксения Николаевна Минкович-Петровская, она же «прожектор», она же «хромоножка». Она же тебе вручит массу карточек, из которых некоторые относятся к прошлой жизни полков. Ты не забудь их сортировать на две группы – одну, где я фигурирую или где я вообще начальствую, и другую, куда входят события до моего командования… эти последние карточки могут представлять для нас лишь побочный материал.

Природу и существо «прожектора» ты поймешь сразу и постарайся ее использовать. Она была в бою 15.XI на передовом перевязочном пункте Перекопского полка и может тебе рассказать: 1) как рисовался ей бой с ее пункта, 2) что она слышала в эти минуты по телефону и 3) как ей обрисовали раненые мое участие в бою… Она с этих трех точек зрения очень удачный и ценный свидетель. Она была на пункте с сестрой Смирновой, и я их представил к Георгиевским медалям.

Меня все провожают, много кричат «ура» и носят на руках – или выносят до экипажа, или несут из одной комнаты в другую; я произношу речи, где выясняю свои принципы и даю прощальные наставления… волнуюсь сам, волную других. В подарок мне поднесена Георгиевская шашка, которая еще прибудет из Петрограда и трогательную надпись на которой ты найдешь среди фотографических карточек. Мне сочиняют стихи, из которых есть удачные, есть и слабые. Вот тебе один образчик:

Слушайте все, вот тот клич боевой,

Что пред штурмом писал наш любимый герой.

Но не только пером он нас всех ободрял,

С обнаженным мечом за собой увлекал.

Не страшился ни пуль, ни снарядов, родной,

Помня свято и честно долг свой святой.

Он в атаку ходил с Перекопским полком,

И с тех пор он слывет нашим храбрым орлом.

Так угодно судьбе – наш орел боевой

Улетает от нас в край другой.

Дай Бог счастья ему и удачи во всем!

Будем помнить всегда мы о нем.

Нужно было слышать, как прочитаны были эти стихи и что после них поднялось. Я тебе уже послал одни – более длинные и более широкого масштаба… эти короче, но «боевее», в них больше движения…

Ком[андир] корпуса Зайончковский все же хочет меня удержать в корпусе на одной из дивизий, хотя ему Каледин раз уже ответил, что, ввиду того что в ближайшее время я должен получить штаб корпуса, трудно будет меня получить. Вообще, по-видимому, из-за меня идет грызня, и пишутся вороха бумаги. Другим начальникам дивизий (37-й и 43-й) я стою поперек горла, и они меня, вероятно, недолюбливают (один это даже не скрывает); и в этом не я один виноват. В тех дивизиях, при теперешнем затишье, полем владеют вражеские разведчики, доходят до нашей проволоки и захватывают пленных, а у меня это считается позором: ни одному их разведчику мы не позволяем высунуть носа, а сами систематически подходим, нападаем на караулы и берем пленных… На общих сводках по корпусу это выделяется ярко и внушительно. Это моя вина, но виноват и корпусный командир. Выезжая в мою дивизию, он говорит: «Еду отдыхать», а выезжая в другие: «Еду ругаться». 1.XII я, по обыкновению, посетил две наиболее выдвинутые роты в нашем новом расположении и особый передовой выступ (более далеко вперед вынесенный окопчик, откуда мы обстреливали шоссе Кирлибаба – Дорно Ватра); обо всем замеченном, о моих указаниях я отдал приказ. Ком[андир] корп[уса] рекомендовал этот приказ общему вниманию. Соль (и очень ядовитая) в том, что мои товарищи по командованию дивизиями никогда (один, напр[имер], раз в полгода, а другой по сердцу и комплекции фактически не может) в окопах не бывают и никаких наставлений по этому поводу дать не могут, а уж пройти в какой-то передовой окопчик, куда лезет твой милый супруг, упаси Бог, зачем же они пойдут, что им – жизнь, что ли, не дорога? Отсюда ты поймешь, как горько им мое соседство.

Интересно, что в предвидение боя 25.XI и за ранением Сер[гея] Ив[ановича] мне из штаба армии был прислан подп[олковник] Ген[ерального] шт[аба] Инютин (он раньше был в качестве наблюдателя в бою 15.XI) для исполнения роли нач[альника] штаба моей дивизии, и 1.XII он попросился идти за мною. Кое-где он отставал, вероятно, уйму (с непривычки) пережил (во многих местах, за несовершенством или еще отсутствием окопов, приходилось ходить на близком глазу противника, в открытую); в одном, напр[имер], месте у него, по-видимому, не хватило духу за мною следовать (в передовой окоп), но, видя, что я пошел с рот[ным] командиром и одним унт[ер]-офицером, он взял себя в руки и через несколько минут пришел ко мне. Во всяком случае, считаясь с его малой привычкой, он заявил себя офицером большой храбрости и самообладания, как и его брат, пулем[етный] офицер 17-го Дон[ского] полка. Когда же мы возвратились и его стали спрашивать о пережитом, он с выражением полного недоумения на лице искренно сказал: «С теоретической точки зрения мы делали с начальником дивизии ряд «глупостей», но, как видите, целы и невредимы». Ему, по непривычке, действительно казалось, что мы играем ва-банк, а я – при моем большом опыте – каждую секунду учитывал степень нашего риска и носил в сердце очень большой процент счастливой вероятности. Это тебе, моя славная, трудно понять, а мне трудно объяснить: огневая сфера имеет свои законы и правила, которые улавливаются чутьем при большой практике, и на основании этого чутья бывает возможно потом спасти и свою, и чужую жизнь даже и при той обстановке, которая для дилетантского глаза, казалось бы, исключает всякое спасение.

Но я, моя роскошь, разболтался, а о деле ни слова. Я все еще командую дивизией, а ген[ерал] Эрделли заехал чуть ли не в Москву. Начинаем готовиться к встрече Вел[икого] князя Георгия Михайловича, который послезавтра приедет в мою дивизию для раздачи крестов от имени Государя. Но, как вчера внезапно узнал, я при этом присутствовать не буду, так как назначен председателем Думы по Георгиевскому оружию и завтра выезжаю для этой цели в Черновцы. Думаю, что заседания продолжатся дня три, т. е. 9–11 декабря; после чего я возвращусь сюда для сдачи дивизии, а потом полечу в отпуск к моей женушке… которая обещает мне почесать в голове: оно как будто и маловато, но да попробуем добиться и более солидных благ.

Так как сестры задерживаются с отъездом (где-то делся их автомобиль), то я могу еще поболтать со своим женом! Вчера у меня было столкновение уже не со своими дивизиями, а с левым корпусом, который принадлежит к другой армии. Ему дана была задача вести бой, а меня просили (через начальника штаба нашего корпуса) демонстрировать в той форме, которую я облюбую. Я наметил 3 пункта на своем фронте и приказал на них, после краткой артилл[ерийской] подготовки, произвести поиск, т. е. двинуться разведывательным партиям, а последние с развитием дела поддержать ротами. Когда все было готово для наступления, соседняя слева дивизия (которой надлежало атаковать) сказала одному из моих командиров полка, что, хотя она имеет приказ, но наступать не будет. Ко мне с вопросами мои командиры, как им быть. Я ответил, что сделанного мною приказа я не отменяю, как бы ни поступали соседи. Поиски были произведены, партии доходили до проволоки, разбирали рогатки и произвели большой переполох и вызвали ураганный огонь, который продолжался много часов, и даже тогда, когда наступила темнота. В одном из полков я потерял двоих убитыми и 14 ранеными. Словом, задача, мне поставленная, – притянуть на себя внимание и вызвать тревогу, – была нами исполнена прекрасно, и я благодарил своих славных работников. А своему корпусному командиру, донесши о случившемся, сказал: «И впредь, чтобы не развращать своих офицеров и людей, отменять (через полчаса) отданное приказание не могу и не буду, а чтобы я не оказывался в одиноком и рискованном положении (мог вызвать напор), как 6.XII, прошу настаивать, чтобы соседи исполняли то, что им приказывают». З[айончковски]й меня в обиду не даст и, вероятно, хорошо будет ругаться; вышло же, что на фронте армии воевал я один, которому нужно было демонстрировать, а долженствовавшие воевать отказались даже демонстрировать. Вот тебе, женушка, пример тех внутренних войн, которые выпадают на нашу группу.

Сейчас – только что пообедали, и мой новый командир полка (полк[овник] Романико) рассказывал нам, как в одной армии процветали анонимки и как в них часто, как лейтмотив, проводилась мысль, что высокие начальники солдат-то в бой посылают, а сами-то далеко стоят да бражничают. И с каким чувством удовлетворения и гордости я мог сказать своим собеседникам, что за три месяца командования мною дивизией я не получил ни одной анонимки; что в свое время я даже ждал таковую, чтобы отдать поэтому поводу руководящий приказ. Больше этого; я знаю, что в других дивизиях анонимки есть и что в некоторых из них делаются ссылки на мою дивизию в том смысле, что почему это рядом есть такие-то и такие-то порядки, а у них совсем иные. «Мы знаем, – писалось в одной из анонимок, – что и в 64-й дивизии не подвозили одно время крупу, но там никто жаловаться не будет, так как там во все вникают начальник дивизии и командиры полков, и если нету чего, всем видно и все объясняется, а у нас… и т. п.».

8 декабря. Ненаглядная и драгоценная женушка, прерывал письмо, так как производил репетиции. Вчера поехал в Петроград унт[ер]-офицер, но это письмо я ему не дал, а приказал везти тебе пуд сахару… То, что у вас может не хватать сахару, страшно меня волнует (как же без него могут обойтись наши малыши!), и я рад, что нашел исход. Кажется, сегодня в Черновцы не выеду, а завтра, так как корп[усный] командир хочет, чтобы я в момент прибытия Вел[икого] князя был на своей дивизии. У него какие-либо свои виды. Эрделли все нет, и вопрос с моим отпуском затягивается. Но, если мне дадут дивизию (это совершенно еще не исключено), то я не решусь сразу выехать, пока не установлю свои порядки в дивизии и не поставлю ее на определенные рельсы… Но да это будем смотреть. В Черновцах буду жить у М. В. Ханжина, который давно к себе звал и, наверное, никак меня не дождется.

Давай, золотая, губки, глазки и прочее, и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму и путаницу-Кавку. А.

12 декабря 1916 г. Черновцы.

Дорогая моя солнышко-женка!

Со вчерашнего дня сижу в Черновцах, куда прибыл с разными приключениями. Хотя за моим автомобилем шел еще один – пустой, запасный, тем не менее я расстояние 150–160 верст покрыл в 19 часов, т. е. в среднем сделал 8–9 верст в час. Офицер, который вел мой автомобиль, говорил мне, что такого исключительного несчастья у него никогда не было. Напр[имер], на одной версте случилось 4 лопанья. А в конце концов вышел весь бензин, и мы заночевали около шоссе, у одной немецкой семьи, сплошь состоящей из бабьего царства. Сюда прибыл вчера около 11, позавтракал и имел уже одно заседание. Вчера ко мне вечером заходили Инютин и две сестры нашего отряда с их младшим доктором. Поговорили, вспомнили старое и подвели итоги… Говорили друг о друге в открытую. Интересен вывод обо мне сестры Смирновой, который (если ты напишешь) передаст тебе «прожектор», которая при этом также была. В армии меня встретили просто и приветливо, как Каледин, так и другие… там я все время буду столоваться. Ханжина уже нет – он получил новое назначение, и мне крайне досадно, что я у него не пожил. Узнал здесь, что один из моих приказов по дивизии рекомендован по всему фронту армии; об этом мне сказал один из членов моей Думы, офицер 45-го Азовск[ого] полка, который мне и передал последние новости о 12-й дивизии. Вирановский ушел, получив штаб одной армии, ушел внезапно, не простившись, и это, в связи с его прежней работой и поведением, оставило очень неприятный прослед в дивизии… По поводу 28 мая, за которое Вирановский получил Георгия IV степени, возникают, кажется, недоразумения. В полках, которые производили удар, держится упорная тенденция, что ген[ерала] Вир[ановско]го они ни в день боя, ни накануне нигде не видели, что всё, что они делали, делали по приказу ген[ерала] Снес[аре]ва (твоего благоверного), по его объяснениям и показам на месте, и за что ген[ерал] Вир[ановский] получил Геор[гия], им – полкам его дивизии – это неведомо. Что же касается до духа дивизии, то он дан генералом Ханжиным, но не генералом Вир[анов с к]им, который за 2–3 недели только впервые явился на глаза. В какую форму выльется это заявление и, вообще, пойдет ли оно дальше разговоров, пока не знаю, но буду не сегодня-завтра об этом говорить.

Только что пришел из Митрополичьего собора, где выслушал вторую половину обедни. Хор очень хороший, полный, с хорошими – несколько горловыми – голосами, поет почти все по-молдавски, а священник служит наполовину по-русски, наполовину по-молдавски. Церковь – маленькая, но уютная; все же митрополичье надворье очень большое и внушительное. В церкви встретил отца Каменецких – красавец (жена Беличева); он здесь заведует сапожной мастерской и, по его словам, хочет в строй, но… кажется, хочет прямо получить полк или, по крайней мере, отдельный батальон. Я одобрил его мысль, – он, несмотря на свои 60 с лишним лет, вполне крепкий человек, – но сказал, что отдельных батальонов у нас на фронте, вероятно, нет, а сразу полка ему не дадут; походить же под огнем с батальоном будет для него очень хорошо… а там и полк ему дадут. На вопрос, где его зятья, он дал мне неясный ответ; я не стал выяснять, так как и сам отчасти знаю… Про Беличева я, кажется, тебе писал. Обычно родители, когда их дети на фронте, тотчас же начинают оживленно об этом говорить, сами даже говорят без запроса; но когда дети упрятались в тыл, родители отмалчиваются… они жалеют детей и внутренне, быть может, спокойны за них, если они в тылу, но любят они говорить только о детях воюющих, хотя их сердце и тревожно…

13 декабря. Работаем, женушка, целый день, а вечером ко мне приходят гости: Эрделли, который выехал в дивизию, Инютин, Петровский, японец и т. п. Вчера узнал, что Дума присудила Сергею Ивановичу Георгия; я рад несказанно за своего друга и боевого товарища. Я тебе окончательно буду об этом телеграфировать, а ты ему купи хороший крестик, посети и нацепи (раньше не говори о награде), и скажи ему, чтобы этот мой подарок он носил постоянно (другие пусть носит в парадные дни), на повседневной форме. В моей Думе В. В. Лихачев получил Георг[иевское] оружие за 23–24 октября – за удержание Орлиного гнезда. Кажется, меня представляет корп[усный] командир за командование дивизией и бои с нею к Георгию 3-й степ[ени]. Ты пока об этом много не говори… я так задет в свое время медлительностью хода по Георгию 4-й ст[епени], что об этом представлении сначала не хотел даже тебе говорить, но невтерпеж… и вот я проговариваюсь. Мой Георгий будет рассматриваться, конечно, в Петрограде… Сергею Иван[овичу] можешь об этом поделиться, но… не более. Боюсь не так говору, как «глазу»; в этом отношении я форменный итальянец. Пишу это письмо тебе уже 14.XII. Ждал офицера своего штаба, чтобы послать с ним, но он, вероятно, не поедет, и это письмо тебе передаст Арсений Петрович Петровский, 45-го Азов[ского] полка, храбрейший из храбрых в XII корпусе, судя по его Британскому ордену (крест Виктории). Ты его приголубь и за него похлопочи. Он – человек очень интересный, совпадающий с тобою в убеждениях, весь израненный (4 раза). Его в дивизии обгоняет всякая шваль, и не только он, вся семья боевая, знающая его дело, глубоко заинтересована его делом, как и твой боевой супруг. Его надо отстоять, насколько можно. Он тебе все подробно расскажет и про дело, и про себя. Расспроси его, как он отбирал форт № 7 в Перемышле; это наиболее лихое из его дел, известное в подробностях к Государю. Он тебе и про меня расскажет, так как 22 июня у Живачева у нас с ним было общее и горячее дело, про мой приказ (64-й дивизии), который его особенно трогает и т. п. Вообще, он должен тебе понравиться и доставить тебе удовольствие. Мой план такой: завтра я кончаю свои работы по Думе и выеду в 64-ю див[изию], откуда тронусь в Петроград… к женушке. А там будем ждать, что выйдет. Хочу так устроить, чтобы пробыть у вас не меньше 10–14 дней, а то и больше. Давай, роскошная, твои губки и глазки, а также малых наших, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

11 января 1917 г. Киев.

Дорогая моя женушка!

Сижу на вокзале и в 19 часов собираюсь ехать дальше. Приехал в 8 часов и до сих пор гулял по красивому городу. На этот раз я не пошел к знакомым, а посетил Влад[имирский] собор и Лавру, причем посетил ближние и дальние пещеры. Я поговорю с тобой о сегодня, так как 8 и 9 тебе подробно передаст Серг[ей] Иванович. От него узнаешь все и можешь предугадать, что меня ожидает. Думаю в пределах 10–15 дней получить штаб корпуса, хотя и на дивизию есть кое-какие (крошечные) шансы. Итак, сегодня, оставив Осипа смотреть за вещами, сам тихим шагом (запас 9–10 часов) двинулся вверх по Бибиковскому проспекту. Погода теплая, на солнцепеке слегка оттаивает. Захожу во Владим[ирский], домаливаюсь с кучкой народа, а затем с путеводителем внимательно осматриваю картины-иконы. Я вновь тронут и восхищен национальным колоритом живописи, теплотою замысла, исторической правдой… Над храмом работали Васнецов (больше всех), Нестеров, Сведомский, К[отарб]инский, Пимоненко, Врубель… последний только орнаменты. Лучшей картиной считается Богоматерь Васнецова; мне понравились многие другие, а особенно Младенец Христос налево от врат… он изображен худеньким и задумчивым мальчиком: я долго стоял и всматривался в его глазки, отражающие глубину мира и его тернистый путь…

Оттуда пошел по Фундуклеевской, где мимо меня разваленной толпой прошла военная команда; мне было скомандовано, но скверно… и твой супруг крикнул: «Команда идет бабами… старший, собери людей». Слова вызвали эффект. Команда подтянулась и пошла, как следует, три курсистки (не отнесли ли к себе они слово «бабы») смерили меня не то изумленными, не то насмешливыми взорами, молодой жид бросил вроде фразы: «Нет ответственного министерства, вот офицеры и забываются на улицах», и, наконец, около меня собралось 5 уличных мальчишек (между ними 2 жиденка), и они конвоировали меня довольно долго, ожидая нового развлечения: один шел впереди, поминутно оборачиваясь, 3 – сзади на разных расстояниях, а один в уровень со мною, но держась центра улицы… наша дружная группа долго не уменьшалась, пока, наконец, мои компаньоны постепенно меня не покинули… с разочарованными лицами. На Крещатике я постоял в хвосте, ожидающем конку (здесь принято держать самим очередь), и, беседуя со всеми в трамвае […] я пошел в Лавру. Здесь я опять вступил в трогательную старину, которая меня согрела, приласкала и проводила; выходя из дальних пещер, подслушал бабий разговор: «Увидишь Гришку и заюлишь… святоша». – «А ты мало сама-то финтишь, стерва…» Когда я поравнялся, бабы приняли иные позы и тоскливо заголосили: «Христа ради, кормилец…» Это были богомолки Лавры. Эта картина почему-то напомнила мне нашу Гос. думу. Пообедал и теперь жду поезда. Больше нет бумаги и нет времени. Давай, моя роскошная, твои губки и глазки, а также троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

14 января 1917 г.

Дорогая Женюша!

Нахожусь проездом в Черновцах. В Каменце останавливался у Истомина, за картами видел Алек[сея] Ефим[овича], Милитоновича и кн[язя] Баратова; попал на именины Тани. Был вечером у Кортацци, где и навел справки: 1) мой Георгий, вероятно, будет рассматриваться на фронте; 2) Анна I степени в середине января или немного позднее дойдет до Петрограда, и 3) дивизия пока до меня не дошла. 13-го утром пошел вновь в штаб, чтобы попросить себе штаб 12-го корпуса, так как он освободился, и тут же узнал, что и командир его просит меня к себе в начальники штаба. Я сейчас же послал свою телеграмму в Ставку, и теперь здесь сейчас узнал, что мое назначение состоялось. Сейчас подан автомобиль, и я еду в 12-ю дивизию, откуда через день на свое новое место. Таким образом, мой адрес: «Штаб 12-го арм[ейского] корпуса, мне». В день же нашего выезда из Каменца (13-го) Осип получил все свои документы, отчего весь сияет. Как только устроюсь в корпусе, то сейчас же его вышлю… это будет числа 20–21 января. В общем, на новое место иду по обоюдному согласию командира корпуса и моего, а что дальше выйдет – будем смотреть. Игнат по мне истосковался, и я его сейчас посылаю в 64-ю за остальными вещами. Подробности буду писать тебе позднее, когда осяду. Сейчас автомобиль «бьет в нетерпении ногою».

Давай, золотая моя женка, твои губки и глазки и наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Письма с 19 января по 31 марта 1917 г. в бытность начальником штаба XII армейского корпуса

Коломыя, 19 января 1917 г. Штаб 12-го арм[ейского] корпуса.

Дорогая моя и многоценная женушка!

Сегодня, наконец, прибыл Игнат, и все мы в сборе; начинаем собирать к вам Осипа. Сам я приехал сюда вечером 16-го, лошади пришли 17-го, и Игнат сегодня. В Коломые помещается штаб 12-го арм[ейского] корпуса, начальником которого я и назначен; должность пока еще не принял, так как мое назначение шло ускоренным темпом, и мой предшественник – генер[ал] Щедрин – еще не успел мне очистить место. Пока Осип собирается 1–2 дня, я буду понемножку между делом писать тебе это письмо. Игнат прибыл и много забавного говорит о моем преемнике по командованию 64-й дивизией. Штаб уже почти весь разогнан или разошелся: нет Груббе, ушел Македонов, ушел недавно присланный на должность старшего адъютанта Генерального] шт[аба] капитан. Остались Романенко и Борзяков, этот также норовит уйти. Чем вызван этот разгром, из слов Игната понять не могу. Э[рделли] держит себя одиноко, ни с кем не разговаривает, руки не подает (это его прием, о котором он уже предупредил). Как объяснить эту манеру, не знаю; может быть, это гордость гвард[ейского] офицера (да еще кавалериста), чувствующего между собою и скромной группой офицеров высокой по номеру дивизии целую пропасть! Но ведь Серг[ей] Иванович] с мундиром гвард[ейского] офицера умел всегда соединить простоту и сердечность взаимоотношений! Может быть Эр[делли] потому уединяется, что плохо слышит (особенно на одно ухо), и потому его стесняет разговор с кем бы то ни было? Во всяком случае, все это не ведет его ни к сближению, ни к нравственному авторитету с его стороны, ни к доверию и искренности со стороны подчиненных. Что касается до работы, то он начал не с парадных комнат и спальни, а с нужников: украшает Брязу, уставляя шоссе елками и солдатскую баню целым лесом… зачем это? Игнат смеется, что люди баню теперь путают со штабом… заставил стариков и калек полицейской роты побриться и заниматься строем и т. п. Все это закряхтело, заныло, разносит небылицы; некоторые бороды, до которых бритва никогда не касалась и которые заросли, как дубовый лес, оказались такими крепкими, что у цирюльника не хватает сил вести бритву, а подвергаемый операции орет благим матом и просится в окопы на более верную, но менее мучительную смерть. И за этой кропотливой, ведомой в поте лица работой Эр[делли] удосужился за время больше месяца посетить позицию всего три раза, т. е. до сих пор ее не обошел и, значит, не знает (на обход позиции надо не менее недели). Из трех раз два раза был потому, что раз приезжали два англичанина, а в другой раз какой-то японец (не Куроки). Опять-таки, из трех раз только один раз (с японцем) доходил до окопов (остальные разы был в полковых штабах) и притом со скандалом. Какой-то ехидный непр[иятельский] снаряд разорвался в полуверсте, где находился начальник дивизии, но это произвело удивительный эффект: Эр[делли] упал на землю, а потом по ходам сообщения бросился наутек назад; на лице японца заметили слабо замаскированное недоумение. Конечно, это самое худшее, что обнаружил Эр[делли], и грустно то, что это заметили люди и начали об этом говорить (ты об этом не распространяй, поделись, разве, с Сергеем Ивановичем). Подметили, напр[имер], еще, что когда готовится операция, Эр[делли] – сам не свой: бегает на комнате (а операция еще только в будущем), созывает командиров полков (из-за 8–12 верст), держит их по целым часам (говорит то со всеми, то поодиночке), а когда, наконец, выпускает, на лицах командиров видят и улыбку, и недоумение… Мне страшно жалко мою славную и родную дивизию, и одно меня только утешает, что мне все очерчено слишком в грустных красках и что в будущем все направится к лучшему… м[ожет] б[ыть], все это только первые неудачные шаги. Про мою Георгиевскую шашку мне пишут, что она прибыла в дивизию, но что ждут Полтанова, председателя комитета, который должен решить вопрос; позднее в письме есть приписка, что Полтанов прибыл и что офицер с шашкой скоро ко мне выйдет… это меня страшно интересует, и я, как малое дитя, не дождусь своей боевой «Елки». Кажется, о 64-й дивизии все. Лошади пришли сюда в порядке и расположены хорошо, а с уходом ген[ерала] Щедрина будут расположены еще лучше.

Ужок почти уже с Героя и в хорошем состоянии, а Галя – форменная красавица; она сейчас на девятом месяце (пошел уже десятый), сытая, красивая, с успокоенными нервами, очень осторожная (прыжков и игры себе не позволяет) и углубленная; очевидно, будущий сынок или дочка дает о себе знать дыханьем и движениями, и Галя это чувствует и часто к этому прислушивается. К Ужку Галя не только холодна, но даже порою жестока (тот – непоседа и никому не дает покою, а Галя боится за свое утробное детище), и у Ужка есть несколько хороших следов от материнских зубов.

Вся наша компания – я, Осип, Передирий и Старик – полна интереса и тревог за Галю, которая является постоянной темой для наших переговоров… это очень смешно и напоминает предродовые дни в каком-либо богатом доме, куда настраивает почти каждый день (черт его знает, зачем, кроме набивания кармана) свои лыжи доктор-акушер, живет, объедаясь, капризничая, а иногда и вылавливая свободного барина, акушерка, бегают взапуски за лекарствами или «вкусными», по прихоти барыни, вещами люди… и говорят все без умолку всё на ту же тему, то щупая живот у барыни (ближе к одному боку, где сердце ребенка или выдвигается его ножка или ручка), то осматривая ее особыми – тревожными или любопытными – глазами. У нас, конечно, некоторых ролей не хватает; нет, напр[имер], мужа Гали, у которого вскоре после проявленной им безумной страсти отрезали некоторую принадлежность и др.

О деле совсем забыл: в моем корпусе свободна вакансия штаб-офицера Ген[ерального] штаба, об этом я уже говорил во фронте, прося назначить на нее (в случае получения мною штаба 12-й корпуса, что теперь уже и совершилось) Сергея Ивановича; просил г[енерал]-м[айора] Раттеля, помощника генер[ал]-квартирмейстера, и он мою просьбу записал в памятную книжку. Хорошо было бы, если бы Серг[ей] Иванович со своей стороны протелеграфировал о том же в Ставку подполковнику Киященко или – лучше всего – сам сейчас бы выехал в Ставку. Я об этом не телеграфировал, так как телеграммы идут целую неделю, а во фронте ген[ерал] Раттель обещал мне довольно положительно.

С дороги я писал тебе два письма и одну телеграмму (от 14.I), в которой указывал мой новый адрес; если ты ее получила сегодня или вчера, то через неделю я надеюсь начать получать твои письма. Игнат их привез мне из Брязы 11, из них 2 письма и 9 открыток… некоторые из них довольно теплые; письма я тебе пересылаю с Осипом. Ему я устраиваю к тебе командировку, и он может пробыть, сколько угодно, хотя особенно ты его все-таки не задерживай, особенно, когда начнется весна, так как иначе он совершенно отылится и набалуется. Впрочем, все это будет в будущем виднее, и мы успеем об этом с тобою списаться. Сейчас еду с визитом к начальникам дивизий и пока перестаю писать. О проводах в этом приезде вспоминаю с особенным удовольствием: твоя фигурка с быстрыми шагами вперед и бодрое лицо стоят в моих глазах, как живые… жене русского самурая так и надлежит себя вести в минуты прощанья с мужем, идущим на войну: лицо веселое, ни одной грустной гримасы, ни одной лишней легковесной и ненужной слезинки… Порадовал меня и Генюша, который сумел, во имя долга или сознаваемой им обязанности, заглушить свое сильное желание ехать на вокзал… мне в душе было его страшно жаль, но что же делать? Сколько раз ему придется в жизни видеть и неудовлетворенными, и даже разрушенными свои крупные надежды и сильные желания? Такова уж ткань жизни каждого из нас, и готовиться к этим испытаниям необходимо с раннего детства…

Пока целую. Андрей.

Пообедал, посетил площадь, где сейчас гоняют Ужка, и могу вновь поговорить с моею ненаглядной женушкой. С Осипом часто беседуем, так как многое не успели после долгой разлуки переговорить. Он меня много насмешил притязанием одного духовного пастыря на Татьянкино целомудрие; так как рассказчик сам при этом сильно волновался, то впечатление получилось и трогательное, и забавное (по обычаю скрывать от супруга – ты мне ничего этого не рассказала, а то я бы поговорил с Татьянкой насчет ее вызывающего кокетства, развращающего даже духовных особ). Я попробовал было подразнить Осипа на ту тему, что едва ли кто из мужчин осмелился бы, здорово живешь, пойти к женщине без каких-либо предварительных намеков и поощрений с ее стороны, но он так задергался и так зафилософствовал на тему о вероломстве женщин, что я и сам был не рад, и еле-еле сумел его стащить с опасной и нервной темы. Вообще, на эту тему мы с ним много говорили, и оба страшно смеялись… он-то, конечно, смехом висельника. Припомнил он мне прошлый роман его невесты с Воронковым, причем он думает, что она с ним даже жила («сиденье на кровати, потухшая свеча…» – таковы его доводы), но я сильно восставал против такой клеветы на честную женщину и допускал со стороны Танюшки лишь самый невинный флирт… мож[ет] быть, с некоторым посягательством рук на молочное хозяйство, но ни в коем случае дальше. Осип также мне говорил про бахвальство дворника, которое тобою было также сокрыто, но для блага, так как дворника я мог бы преждевременно сгоряча переправить и на тот свет. Хотя думаю, что его вранье относилось скорее к области общей клеветы на армию распропагандированного матроса, чем ко мне лично.

Но я тебе ничего не сказал, что нашел в 12-й дивизии. Пробыл я только день и, конечно, внимательно приглядеться не мог, но все же впечатление вынес неважное: Вир[ановски]й с пируэтом балерины явился в прекрасную дивизию, снял с нее пенки, обезлюдил, разложил и, ничему не научивши хорошему, ушел. Что сделает новый начальник – покажет будущее; он очень скромен и трудолюбив, но ни боя, ни строя пока практически не знает. Штаб в разложении, процветает азартная игра в карты. Подробностей не касаюсь, но здание рухнуло и строить его придется заново и всерьез. Мне устроен был обед, на котором начальник дивизии и мой заместитель сказали слово; оба оратора – люди без темперамента и навыка – сказали неглупо, но вяло, на их речь я отвечал более живо, но, кажется, глупо, а правильнее – повторилась правда, сказанная словами:

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,

И равнодушно ей внимал я…

Но что бросилось в глаза, это: скучно и некультурно налаженная жизнь, отсутствие подтянутости, распущенность, но и стесненность за столом… а главное, скука и тяжкая проза.

Сестры бывшего у меня 74-го отряда (откуда «прожектор») встретили меня с визгом и криками, что вызвало повторность шуток со стороны начальника див[изии] о его мнимой ревности, но скоро как-то опали, и я весь вечер проговорил с сестрой милосердия – голландкой (девицей лет за 40, очень образованной, знающей до 7–8 языков), которая почти не говорит по-русски и рада была отвести со мною душу (говорили по-французски). Как лингвистка, она скоро перевела меня на тему об языках, и в вопросе о тюркских наречиях (ее сведения были небольшие и чисто теоретические) я высыпал весь свой запас знаний, дополняя его географическими данными. Голландка была в восторге (остальные сестры и кавалеры, кажется, не очень) и на прощанье сказала мне, что она никогда не ожидала, что во время войны в диких Карпатах она будет иметь с русским генералом такой интересный разговор… В общем, я почувствовал, что от дивизии я значительно отвык, смотрю на нее чужими глазами и ушел из нее без сожаления.

Я прочитал все дело, которое касалось действий 12-й дивизии (когда я со своей выполнил крупное дело) в ноябре месяце, и видел, что Вир[ановский] много вынес неприятного со стороны штаба корпуса и даже армии; своему уходу в штаб армии он очень был рад и вором ушел из той дивизии, которая дала ему Георгия, но которой он, со своей стороны, ничего не дал… более, он сгубил и ослабил ее в корне. Но, женка, я рассказываю тебе по-рачьи, т. е. ползя в событиях назад.

В Черновцах я был 13-го в 17 часов, поужинал в армии, а на другой день около 11 часов на автомобиле, высланном из 12-й дивизии, выехал к ней. В Каменец я прибыл 12-го около 11 и до Истоминых добрался около часу, где попал на именины Тани, хорошо пообедал и отдохнул. Проезжая или ходя по улицам, никого из знакомых не видел. Между 18 и 19 часами был во второй раз у Кортацци, причем рассмотрел свой кандидатский список и понял, что мне дивизии пока не получить. Кортацци передал мне, что Брусилов обо мне очень хорошего мнения, хорошо помнит и внимательно следит за моей боевой работой. Он даже и теперь хотел дать мне дивизию, но появление гвардейских кандидатов настолько понижало мою кандидатуру, что Брусилов смутился: слишком много было бы недовольных – и назначение пока отложил. Теперь я по Юго-Запад[ному] фронту 19-й кандидат (на 63 дивизии), а среди внеочередных – 8-й. С весной можно ожидать такого угона начальников, что я могу и получить дивизию. Моя задержка на штаб корпуса рисуется мне теперь далеко не лишней: надо будет ознакомиться поближе и с этим делом.

Мое содержание теперь будет характеризоваться такими цифрами: налево полное, в середине – название и направо – что я буду здесь получать.

Таким образом, все мое содержание будет сводиться к 1128 руб. в месяц (13 526 руб. в год), из которых ты будешь получать 503 руб., а я здесь 625. Может быть, позднее мне удастся перевести на Петроград для получения тобой мой новый надбавок столовых, т. е. 25 руб., и тогда ты будешь получать 528 руб., а я здесь – 600 руб.

20 января. Дорогой Женюрочек, никак все с Осипом не решим, как ему отсюда выехать. Сейчас он пошел в город, чтобы ориентироваться. Я все еще должности не принимаю и занимаюсь тем, что прочитываю текущие телеграммы, говорю с офицерами и присматриваюсь. Это и хорошо, если бы я принял, а Щедрин оставался бы еще здесь, мне было бы неудобно при его присутствии приниматься за новшества, а таковые, сколько я вижу, мне придется ввести. Игнат перебирает вещи и ко многому относится критически, а нахождение грязной рубашки среди чистого белья вызывает у него целый ряд очень суровых замечаний. Мне удается кое-как выгородить виновника, отговариваясь спешкой или рассеянностью укладывавших. В день приезда Игната, т. е. 19-го, я в первый раз переменил белье, проносивши таковое благополучно свыше 10 дней… по этому поводу оставалось только посмеяться, так как я, как географ, объяснил Игнату, что много есть людей на белом свете, которые, надев белье, носят его до износу, а Карл Великий этого только потому не делал, что ходил еще без рубахи.

У меня уже перебывали офицеры 2-го Линейного; сейчас только что ушел командующий полком, вчера был Ал[ександр] Сер[геевич] Безродный, позавчера – младший Труфанов… последний пытался ориентироваться через меня относительно жены, но я не мог удовлетворить его любопытство. Ал[ександр] Серг[еевич] заморил меня до одури своими разговорами и сутяжничеством. Моя дурацкая память доставляет мне часто немало огорчений. В феврале месяце прошлого года, когда я прибыл в Раранче к Ханжину, Ал[ександр] Серг[еевич] явился ко мне и много часов томил меня своими жалобами; это же самое он сделал сейчас, как только узнал о моем приезде. К моему ужасу, за 11 месяцев он не пережил почти ничего нового и с первых же слов начал вываливать старые темы: о дерзости в[оенного] начальника к сестрам (с теми же минами, как в феврале), о жалобе одной из них, о Карягинской скупости (приставанье из-за копейки к Алек. Федоровичу) и т. п. и т. п. Конечно, я не мог сидеть на месте и начал ходить взад-вперед, думая свои думы и совсем не слушая нудного жалобщика. По его рассказам судя, сестры прибыли в Петроград еще в декабре, а почему с тобой заговорили поздно, Ал[ександр] Сер[геевич] не догадывается. Думаю, что они к тебе явятся и кроме своих личных сетований, вероятно, подымут вопрос о брате-художнике, которого скоро потянут на войну… как ты выкрутишься из этих тенет – не знаю.

О моем пребывании в Петрограде – наконец-то, после болтовни, перехожу к делу – вспоминаю спокойно и тепло, далеко не так, как вспоминал после выезда в феврале. Вот тебе строки в моем дневнике, когда я стал его заполнять, уже находясь в 12-й дивизии: «Время летит незаметно. Новый год встречаем с женкой на службе в соседнем монастыре; батюшка, к сожалению, произносит очень глупую речь. С женушкой живем не без шероховатостей, возникающих спорадически и почти без повода и своим существом напоминающих сцены из повести Ольги Шапир «На разных языках». Далее следуют мои глубокомысленные замечания по этому поводу, а еще ниже – заметки о детях. Чтобы тебе, женушка, был яснее ход моих переживаний и впечатлений, прочти повесть «На разн[ых] язык[ах]», которая мне в свое время страшно нравилась и в которой выведена очень интересная и симпатичная пара – художник и баронесса (кажется… не то вдова, не то разводка… давно читал); оба любят друг друга, а как только встретятся, начинают спорить, а потом и ругаться друг с другом… прочитай обязательно.

В Каменце мне пришлось вечером играть в карты (были Ал[ексей] Ефим[ович], князь Баратов, Влад[имир] Мелитонович, кр[оме] Моск[овского] университета и кончал вместе с Собиновым и Леонидом Андреевым); мы играли вяло, так как больше говорили, а еще более спорили. Они все какие-то шалые, исключая разве Евстаф[ия] Константиновича, который сохраняет более равновесия и который в их среде слывет за антимиста.[29] По-видимому, нормальным человеком у них теперь считается тот, кто неизменно ноет, критикует и отбывает ежедневную порцию отчаянности. Ты поймешь, в какую позу стал твой муж, когда на него напали четверо (Истом[ин] меньше). Я держался такой линии: когда дело шло о внутренних делах, я говорил, что я военный и в политике дилетант, но у меня, мол, такие-то и такие соображения, слышал я то-то и то-то… всё против их басен, но когда они пытались повести атаку на армию или военных, я переходил в яростную атаку, бил их фактами, доказывал глупость и неестественность их утверждений, а их ругал нытиками и бабами… Это было страшно занимательно. Расставаясь с уходящей троицей, я им сказал в путь-дорогу: «Мы будем воевать и победим, а вы помогите нам тем, что не будете слишком много ныть…» Кажется, я задел немного Ал[ексея] Ефимовича, но они этого и заслужили. Мария Федоровна, кажется, сейчас в Петрограде и, конечно, тебя посетит. Таня мне не особенно нравится; она вышла из гимназии, и как она будет заниматься – одному Богу известно. Она – вялая, рано развившаяся, ложится поздно, встает поздно. Смотря на нее, я почему-то боюсь, что она готовит родителям какую-либо вторую драму… может быть, не такую страшную, как старшая сестра, но все же драму. Евст[афий] Конст[антинович] довольно своеобразно и легко относится к женским слабостям – потому ли, что он либерал, или потому что легкий строй жениных и дочерних натур приучил его к скромным требованиям в этом отношении… Мы не один раз в наших темах возвращались с ним к вопросу о женской нравственности, и Евст[афий] Кон[стантинович] поражал меня своей снисходительностью в этом вопросе, и в такой степени, что привесок ее к его общему миросозерцанию делал таковое в моих глазах каким-то легким, недодуманным.

Сейчас возвратился Осип и ничего не узнал. Я приказываю ему седлать Героя, ехать на вокзал и там все окончательно выяснить. С собой сюда я кроме Передирия взял и старика; он мне не особенно и нужен, но за него взмолились Осип и Передирий, и я им уступил: жалко человека, у которого два сына на войне и который может работать только в знакомом насиженном гнезде… Много в дороге у меня было интересных бесед и разговоров, но пора мне и кончать письмо. Все эти разговоры занесены у меня в дневник, они военно-политического характера, и в свое время ты, если заинтересуешься, можешь прочитать; дневник я стараюсь писать искренно, без лукавства и правдиво, как в свое время я переживал или передумывал то или иное событие. Конечно, только такой дневник и может иметь духовную и жизненную ценность – лукавства и вранья и без того довольно в наших газетах и гостиных. Мой разговор с ген[ерал]-ад[ъютантом] Ивановым в Ставке 10.I занял в моем дневнике более четырех убористых страниц; давно я не переживал так много, как за время этого разговора. Были моменты, когда я жестоко сцепливался с Ивановым, и старику приходилось или поправлять свои слова, или ослаблять высказанную им мысль. Я успел кое-чем поделиться с Серг[еем] Ивановичем, и он тебе, вероятно, успел это все передать. Еще только вчера у меня был ген[ерал] Нечволодов, пишущий историю России и стоящий близко к Государю… он мне много рассказал про Государя, семью его и т. п. Все это меня несказанно интересовало, но писать об этом не решусь даже в этом письме. Тем более что автор рассказов – человек экспансивный и нуждается, я думал, в поправках и сдержанном доверии.

С Осипом я посылаю тебе 300 руб., взятые мною авансом. Содержание я еще не беру, так как неловко делать это до моего формального вступления в должность. Я забыл тебе сказать, что, когда я уже был в 12-й дивизии, ген[ерал] Каледин (к[омандую]щий 8-й армией) приказал запросить меня частным образом, не готов ли я, хотя обо мне пошло представление на штаб 12-го корпуса, принять штаб 23-го корпуса. Дело в том, что 23-й корпус находится в 8-й армии Каледина (а 12-й – в 7-й армии), и, получив этот штаб, я оставался бы в 8-й армии, чего и хотел Каледин, чтобы не выпустить меня от себя. Я рассудил так: предложение Каледина лестно и имеет ценность, но хотя ген[ерал] Экк и «добрый человек», но с ним у меня были шероховатости; на 12-й же корпус меня просил сам Кознаков, корпус я знаю, да и сам я на него просился. Поэтому я дал такой ответ: «Дав уже свое согласие на штаб 12-го корпуса, я, к моему сожалению, считаю теперь неудобным изменять свое решение». Были и другие соображения более мелкого и специального характера (состав и характер дивизии, район, оборудование штабов и т. п.), которые определили мое решение…

Сейчас Осип побежал на станцию, чтобы окончательно решить вопрос, ехать ли ему сегодня в 22 часа или завтра в 16 часов.

Сейчас получил от Акутина телеграмму такого содержания (он в соседнем со мною корпусе): «Едва ли я смогу заехать в Коломыю: работы много, а офицеров нет; постараюсь, но выйдет ли? Шлю поздравления, привет и от всего сердца наилучшие пожелания. Крепко Вас помню. Капитан Акутин». Я ему вчера послал поклон и просил его заехать ко мне перед отъездом в Петроград в Академию. Телеграмма – его ответ.

Осип суетится и очень нервничает, по замечанию Игната «все бегает». Я догадываюсь, что этот нервоз перед свадьбою: обжегшись на молоке, дуют на воду. Я ему подписал командировку до 28 февраля; если будет нужно, он может явиться раньше, а будет другая нужда, может остаться и более, но об этом ты напишешь мне заблаговременно. Сейчас мне начинают уже носить дела, и я мало-помалу начну входить в работу. Предо мною боевой состав корпуса, в который входит 49 отдельных частей… скоро дадут интендантский расчет: сколько входит ртов – людских и животных – в корпус, т. е. его общее чрево.

Кажется, наговорился с моим женом. Давай, золотая моя и бриллиантовая женушка, твои глазки и губки, а также наших трояшек малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю; как здоровье двух Саш? А.

25 января 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Осип от нас уехал, вот уже четвертый день, и я до сих пор еще не удосужился тебе написать. Дело в том, что уже 3-й день я работаю по своей новой должности, и ты понимаешь, что твой муженек лезет в дело по самые уши. Как все новое, оно, конечно, интересно и, кроме того, очень сложно. Практически, что бы ни случилось в корпусе, – боевое ли или не боевое, – все должен знать начальник штаба, и до всего ему должно быть касательство; это, так сказать, Фигаро корпуса: «Фигаро – здесь, Фигаро – там». Для меня мое новое дело интересно тем более, что я вообще-то от штабной работы отвык, а последние 3–4 месяца, командуя дивизией, отвык особенно. С отвычки-то оно особенно интересно… что-то я здорово, женка, повторяюсь: наладил слово «интересно». Провожаем старого начальника штаба – вчера и позавчера; в этом случае я так напровожался, просидев 4 часа в накуренной комнате, что утром встал с головной болью, весь изумрудно-зеленый, и отошел только к полудню. Игната испугал порядочно. Положение мое было сугубо скверное оттого, что, несмотря на охи и вздохи, я должен был выполнять неотложные работы.

Игнат очень внимательно допытывается, как ты выводишь пятна, как обрезываешь ноги и т. п., и, по-видимому, он тебя выцелил как свою соперницу. Обрезывая два дня тому назад мои ногти и поняв из моих слов (почему-то), что идеалом обрезывания ногтей считается окорнание их до самого тела, он так заоперировал, что еще бы мгновение и, не последуй мой дикий крик, двух пальцев бы не стало. Когда я, потрясенный и напуганный (несмотря на свой белый крестик) операцией, отдыхал, Игнат имел еще жестокое любопытство осведомиться: «А барыня так не обриже?» Словом, за тысячи верст, отделяющие вас с Игнатом, ведется соревнование. Сегодня он приносит мои новые штаны, удивительно чистые, и говорит: «У барыни так не выйдет». И действительно, замечательный результат. А делает он так: он поливает место бензином, покрывает чистой тряпкой и гладит утюгом; с улетанием бензина улетает и пятно, переходя на белую тряпку. Это твой же способ, но с заменой воды бензином. Ты знаешь, что вместе с лошадьми и Передирием пришел сюда и «старик»; страшно рад этому. Вчера он приходит к Игнату веселый-превеселый и начинает болтать бесконечно, очевидно, найдя в своем собеседнике подходящего человека. Среди разговора старик дает понять Игнату, что ему много достается от Передирия – его ближайшего и единственного начальства. «Так чего же ты такой веселый, когда тебя Передирий каждый день обижает?» – в недоумении спрашивает Игнат. Из смутного и расплывчатого объяснения старика выясняется, что за всю войну он в первый раз попал в счастливое положение, когда его ругает только один человек, а не многие, а не все. Мы смеемся от души с Игнатом над таким относительным и скромным счастьем. Игнат очень жалостлив и очень горд тем, что он может утешить старика и оказать ему свое высокое покровительство… «хороший старик» – говорит он с улыбкой.

Я, женушка, отвлекся описанием моей узкой интимной жизни, но и она на суровом, часто сухом фоне войны имеет свою привлекательность. Из моей работы тебе мне сообщить нечего – все это слишком специально, чтобы остановить твое внимание. Мечтаю я сейчас очень мало – не о чем, да и штабная работа не создает тех поэтических толчков, как жизнь строевая или боевая, которая и настраивает, и тревожит воображение, и несет думы далеко от грешной земли. До сих пор шашка моя не пришла, о Георгии ничего не слышно, и от тебя нет писем… словом, я пока обездолен до крайности.

Я забыл тебе написать, что в Ставке видел твоего приятеля Василия Игнатьевича, и он мне указал первые мои шаги. Как-то раньше я к нему не присматривался, – он очень красив, а главное – мил, куда красивее того, кто замещает теперь его в Главном штабе. О тебе он хорошо говорил, но в его характеристике интересен один оттенок: он подчеркивает твою терпеливость и способность подчас очень долго ждать результатов: сидит себе и ждет… И я могу себе представить мою маленькую женушку, сидящей глубоко в кресле и без конца глазеющей на толпу, которая возится перед нею, отражая целый калейдоскоп слез, любопытства, досады, нервов, наивности, упрямства и т. п. Это так может заинтересовать, что не заметишь, как пролетят часы.

У нас в штабе полковник Плен, который хорошо знает Сергея Ив[ановича], Ольгу Анатольевну, ее мачеху и т. п. […] Надеюсь, что письма мои теперь будут приходить к тебе значительно скорее, чем раньше, так как контора у нас под рукою, что сохраняет 2–3 дня; так же будет отчасти и с твоими письмами. Несмотря на большую работу, дневник мой я веду аккуратно, занося в него новые впечатления от новой работы.

Давай, моя радость и моя единственная, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

27 января 1917 г.

Дорогая моя грустная женушка!

Вчера в первый раз получил, наконец, от тебя два письма – одно за 7–17.I на 28 страницах и другое от 19.I. В первом ты грустна, нервничаешь и критикуешь все нещадно. Ты, моя родная, находишь, что Господь Бог ошибся и создал мир не таким, как его бы надлежало: зачем не живут только добрые, честные и воздержанные люди, а есть лгуны, обманщики, притворщики, развратные; почему не ограничиться голубем, коровой, лошадью или пчелою, и зачем создавать вошь, крапиву, колючку, сороконожку, мух и т. д. Может быть, ты и права, но как поняли бы люди тогда добро или правду, их красоту и ценность, если бы это не оттенялось безобразием и несчастьем порока или лжи; кто преклонился бы перед величием труда пчелы, перед преданностью собаки, если бы их не подчеркивали и оттеняли бездеятельность трутня или лукавство волка… Думай над этим, моя милая женушка, и избегай осуждать то, что не нами сделано и не нами будет судимо. И что тебе до них всех – этих бедных, грязных, лживых и развратных людишек, которые, может быть, тем только и интересны, что в глубине глубин они несчастны. И не говорит ли в тебе высокомерие правильной и воздержанной женщины, верной жены и трудолюбивой матери, которая в глубине гордости смотрит с пренебрежением на слабых и грешных, которые не постятся, не дают десятую часть, блудят… не таковы, как ты. А тогда оставь их в покое и замыкайся в самодовольном одиночестве. Я тебе, женка, пишу мои первые впечатления, вынесенные из беглого пробега твоих писем вчера и более внимательного сегодня. В конце концов, может быть, твоя критика всего и людей – дело преходящее и случайное, а корень – твой возлюбленный супруг и только что прожитые с ним 17 дней. Они могли оставить в тебе осадок или досады, или горечи, а раз создалось такое настроение, то не важно и случайно, на ком и как оно выливается: на людях ли грешного мира, которые живут дурно, на приятеле ли мужа, виноватом в том, что жена его распутничает, на посылках ли мужу, оказывающихся теперь почему-то «глупыми и неинтересными» и т. д.

Сейчас у меня был Новик, с которым полчаса я говорил о разных вещах и который упросил меня прибыть завтра к ним в полк – провести вместе время и пообедать; я это и сделаю, если не буду слишком занят. Нового Новик ничего мне не передал, но перебил ход моих мыслей и настроений. Я не пойму, почему ты вдруг остановилась на мысли, что Ол[ьга] Ан[атольевна] не плохой человек и что в ее поведении больше виновен Серг[ей] Иван[ович]? С последним она стала жить, вероятно, еще оставаясь женою первого мужа, это раз. Вышедши за Сер[гея] Иван[овича], она скоро зажила с каким-то чиновником, это два. После чиновника сошлась с товарищем по полку С[ергея] Ив[ановича] (это три), чухонцем, который был убит и которого она, может быть, оплакивала бы и по сие время, если бы не сошлась с остроумным «солдатом его Им[ператорского] Величества», это четыре. Но этого мало, во всем этом поведении она взяла столь цинично-откровенную и эгоистическую точку зрения, что обо всем бесцеремонно делится с Серг[еем] Иван[овичем], вырабатывая в нем сочувствующего слушателя, и придумала ряд мотивов – психологически-физиологического характера, до учащения «гостей» включительно, которые оправдывают и почти делают неизбежным ее милое поведение. И в чем виноват тут Серг[ей] Иванович? В том, что в первый раз ее соблазнил? Но он ведь искупил свой грех, женившись на ней. Или в том, что той или другой сестре напишет иногда милые стишки? Конечно, нехорошо, но не настолько, чтобы давать право супруге пилить нещадно, острить, поддевать и делать сцены своему мужу, с одной стороны, и менять любовников, как грязное белье, с другой. Мож[ет] быть, Серг[ей] Ив[анович] должен был бы ее перевоспитать? Но она старше его, в 10 раз больше видала виды, дочь – мож[ет] быть, точная [копия] – своего беспутного отца… в силах ли был Серг[ей] Ив[анович] ввести в надежное русло такую капризную и давно идущую определенным ходом баржу?

Я теперь много занят, и только с 17 до 19 часов я несколько свободен, и тогда я, закутавшись в башлык, иду гулять, выбирая наиболее безлюдные улицы. Сейчас у нас очень холодно, но вечером утихает ветер, под ногами мило хрустит сухой снег и так приветливо тухнет на западе багровая заря. Я хожу тихим шагом, и в голове моей нервным клубком развертываются думы – то больные, отравленные какою-то горечью, то тихие и радостные, обвеянные ласкою добрых воспоминаний. У одного угла дорог мое внимание привлекает мальчик лет 7–8, который руками держится за уши, а ногами толкает какой-то кусок дерева; это оказался обрубок колеса, заменяющий ребенку футбольный мяч. Мальчик погружен в игру и не замечает меня. У него и всего-то остался для игры разве этот обрубок колеса, а он так хочет играть! И думаю я, как счастлив и как несчастен он в одно и то же время, что не замечает тех грозных явлений, которые бушуют вокруг него; счастлив потому, что иначе они убили бы его, задушив его юное восприятие и огадив его первые робкие думы, несчастлив потому, что мимо него плывут мировые события, а он смотрит на них случайным взором непонимающего животного. Он прокатил кусок дальше, идя [в]плотную мимо меня и не заметив ни моей застывшей позы, ни моего грустного взора. Я пошел дальше.

Вчера я был на концерте, где давали две маленьких малороссийских пьесы («По ревизии» и «Бувальщина») и дивертисмент. Все прошло очень мило, а хор оказался прямо блестящим. Был гопак под аккомпанемент хора (роскошь, да и только) и шансонетки, подражание… вышла дива, с огромными ногами, веером и все, как следует, и подражала другим дивам – умерли с хохоту; талантлив, бестия, а кто, некогда было узнать. Сегодня прислали мне Георг[иевскую] шашку, и мы с Игнатом на нее не налюбуемся; особенно трогательна надпись, которую ты знаешь. Игнат заказал столяру футляр со словами: «Помни, не потрафишь, придется подставить жопу». Давай, моя славная и грустная женушка, твои милые глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму и Каву. А.

28 января 1917 г.

Дорогая моя голубка Женюрок!

Сегодня получил твою телеграмму о высылке Осипу разрешения на женитьбу, а только что твое письмо от 20.I. В письме ты – особа, избалованная моим писаньем, – все никак не поймешь, почему мы с Осипом не пишем тебе из каждого пункта, в котором мы останавливаемся, напр[имер], из Каменца? Были мы там неполные сутки, я два раза посетил Кортацци, два раза – штаб фронта, да кроме того должен был трещать без умолку со многими, которые посетили Танины именины, а что до Осипа, то он бегал все время, высунув нос… Он-то, между нами, женушка, говоря, все-таки мог бы во время побегушек где-либо приспать на тумбе Романовского и черкнуть тебе открытку, но мне было никак невозможно. Так ты, золотая, нашла один из вариантов моего отпуска, по которому я мог бы пробыть лишних в Петрограде три дня? Я запасся многими бумагами на всякий случай, и 18-й корпус, из которого я уходил и который не имел права уже мною распоряжаться, дал мне очень щедрый отпуск-командировку, но пользоваться им я мог только под риском. Действительным моим отпуском был данный от армии, который кончался 11 января и который я просрочил на три дня, т. е. в действительности я прожил в Петрограде на три дня больше, а не на три дня меньше, как получается из другого «отпуска»…

Сейчас я тебе посылаю свое разрешение и поэтому напишу тебе немного, чтобы успеть сдать письмо на почту сегодня же. Сегодня я был во 2-м Лин[ейном] полку, где обедал и много говорил с офицерами, предаваясь разным воспоминаниям… Сотников работает на двуколке, знал о моем прибытии, хотел прийти, но… не хватило духу, и я его не видел. Время (около 4 часов) прошло быстро, тепло и интересно. Полк для моей встречи выстроен был в конном строю, я поздоровался посотенно, похвалил за вид и пожелал им всякого благополучия. В полку все те казаки, которые служили в Каменце, и очень многие меня помнят и знают. Напр[имер], казак, возивший меня взад-вперед на лошадях, – кучер, бывший у Певнева. Всю дорогу мы с ним болтали без умолку. Во время обеда говорили о тебе, особенно коснулся в речи об этом Георг[ий] Михайлович [Труфанов], на его речь я отвечал также, в которой коснулся моего жена. «Моя жена – человек определенный, и роль свою – жены, матери и гражданки – несет по совести», – одна из главных тем моих слов. Тебе была составлена телеграмма, которая хорошо отразила охватившее всех нас настроение. Только что возвратился из церкви, где слушал Всенощную и наслаждался хорошим пением. Послед[нее] твое письмо спокойное и ровное, очевидно что-то жен пережил и успокоился.

Давай, моя сизая голубка, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

Моя Анна с мечами направлена в Главный штаб 20 января при № 71283. А.

2 февраля 1917 г.

Дорогая моя драгоценная женушка!

Не писал тебе 3–4 дня, но решительно не мог вырваться: мы теперь на позиции, и я работаю в сутки 13–14 часов; в 8 часов я уже на ногах, и канитель длится до 22 часов, когда я стараюсь регулярно лечь спать. Прежде всего о деле: ты получила мое письмо из Черновиц и спрашиваешь меня (ответ твой получил сегодня), хочу ли я Соллогуба. Я тебе написал, что в 12-м корпусе, в котором я теперь начальником штаба, есть свободная вакансия штаб-офицера Ген[ерального] Штаба, что я уже предпринял свои шаги, чтобы на нее определили Серг[ея] Иван[овича] (значит, я его желаю), и что ему надо или телеграфировать об этом в Ставку подп[олковнику] Киященко, или поехать туда самому и похлопотать. Передай ему все это (или телеграфируй) самым определенным способом. Я об этом не мог телеграфировать по двум причинам: первая – телеграммы плохо идут, и вторая – главная – здесь на место прочат другого, это уже было налажено раньше, и мне – новому человеку – было неудобно идти вразрез.

Сейчас мне трудно будет послать к тебе человека, так как сокращены некоторые жел[езно]-дор[ожные] передвижения и посланный может ехать очень медленно. Живу я в огромной комнате, в четыре окна; мне найдена мебель – диван, ковры, кровать, и обстановка моя очень мила и изящна. Моя комната смотрит на юг, и в теперешние солнечные дни в ней обилие света. Словом, живу я с удобствами, но их почти не замечаю, так как слишком занят. Все же кое-что читаю (правда, не теперь); кончил I том Тэна «Путешествие по Италии» и нахожусь еще под обаянием этой удивительной книги; как только вздохну легче, примусь за второй том. В «Русском инвалиде» № 6 и 7 наткнулся на статью «Конные заметки» покойного Бориса Панаева (если найдешь, прочитай… помнишь, я тебе нередко говорил о нем как о моем друге, с которым много о чем толковали при наших встречах), и меня поразили в них не техническая (конная) сторона вопроса, с которой можно не всюду согласиться, а те броски духовного содержания, которые попадаются как бы вкрапленные случайно. Напр[имер]: «Решает задачу сила духа, способ приложения которой у каждого свой, чисто личный», или – особенно поразительно – «Победа даруется тем, кто искренне готов купить ее ценою своей жизни». Этот второй тезис я проповедую часто и часто же чувствую себя при этом совершенно одиноким; и как я был рад найти поддержку со стороны моего друга, который правоту своего исповедывания доказал на деле и который шлет мне свою мысль с той стороны. Это письмо повезет сейчас мотоциклист и передаст едущему офицеру, чтобы он опустил его где-либо в дороге; другое сяду тебе писать сегодня же. Твое последнее письмо от 23.I; оно ровнее, но на дне его чувствуется еще неостывшее горе. Давай, моя славная, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Твой отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму и Каю. А.

Разрешение Осипу мною выслано в день получения твоей телеграммы.

4 февраля 1917 года.

Моя славная женушка!

За кучею дел я тебя совсем забываю. Сегодня я послал почтой тебе 650 руб., 1\5–1\6 часть которых принадлежит Ейке. Позавчера также написал тебе письмо, но короткое, чтобы использовать уезжающего офицера; он где-либо на пути опустит письмо в ящик, и оно придет к тебе дня на 3–4 скорее. Сейчас 17 час. 35 м., и только что упоминалась служебная толкотня; а встал я в 7 1/4 час. и уже в 8 час. был за письменным столом… за служебным. У меня их два: один огромный – стоит посреди комнаты и на нем: бумаги, планы, карты… и телефон, через который я, не сходя со своего кресла, могу разговаривать с двумя корпусными и со всеми крупными частями нашего корпуса, и другой стол – мой личный, он меньше, стоит недалеко от моей кровати, и на нем мое личное: стоит жена с малышами, лежит дневник, очередная книга для чтения и телефон, соединяющий меня непосредственно с корпусным командиром; на этом столе своя чернильница, ручка, карандаши… словом, столы – два разных мира, и за одним я сижу сухой, точный, деловой, требовательный… машина, прозываемая офицером Ген. штаба, а за другим – сидит Анд[рей] Евг[еньевич] – влажный, бездеятельный, поддающийся фантазиям, думающий о разных вещах этого мира, нередко грустный. Моя большая комната – это святая святых корпуса, у дверей которой стоит унтер-офицер вестовой; а если я его пошлю куда-либо, его место занимает дежурный урядник от сотни… без моего разрешения они никого не впустят; если я отсутствую, то только три особы могут войти в комнату: командир корпуса, штаб-офицер Ген. штаба и …Игнат. С момента, когда я ложусь спать, у дверей становится часовой. Ты видишь, женушка, если бы невзначай захотел кто украсть твоего соблазнительного муженька (напр[имер], отвратительные сестры милосердия), то это ему никак не удастся: днем унтер-офицер набьет физиономию, а ночью часовой проколет пузо.

Сейчас садится (или уже село) солнце, и я немного похожу по комнате, пока не станет темнее и не явится возможность зажечь лампу… Походить не удалось, так как доложили о двух офицерах, прибывших с курсов Воен[ной] академии, и я с ними пробеседовал минут двадцать… Один из офицеров будет у меня в штабе. Я тебе как-то говорил, что в Каменце я много спорил со своими старыми друзьями из гражданских генералов. Их вопросы и сомнения совсем были бы неинтересны, если бы за ними не была скрыта одинако[во] думающая масса. Надежны ли прапорщики? Не забираются ли в солдатскую среду опасные идеи? и т. п., вот круг их наивных тревог и опасений. Я читаю одно произведенное расследование, вызванное сплетней какого-то сыщика, что будто бы в одном из запасных полков распространяется учение Толстого и противоправительственные идеи. Солдатские ответы характерны и подчас очень остроумны. Вот тебе на выборку. Прапорщик Люльчишен, между прочим, говорит: «В чем заключается учение Толстого, я не знаю, и кто такой был Толстой – не знаю». Унт[ер]-офиц[ер] Бондарь: «Ученья Толстого не знаю; слышал только, что Толстой был граф». Унт[ер]-оф[ицер] Слепец: «Слышал, что был какой-то Толстой, но кто он, того не знаю». Унт[ер]-оф[ицер] Ратушняк: «Толстого я не знаю и даже не слышал о нем». Даже прапорщик Иван Тихонович Кухарь (т. е. офицер, но из ниж[них] чинов… 26 лет был фельдфебелем) заявил: «Относительно учения Толстого я ничего не могу показать, потому что и сам этого учения не знаю». Какое забавное явление: наша интеллигенция молится на Толстого, Америка называет его апостолом XIX столетия, видят в нем что-то мировое, а крестьянская, мужицкая Россия его не знает, о нем не слыхала или знает разве, что он граф, т. е. человек иной породы, чужой, не ихней. А сколько покойный рекламист играл в простоту; и лапти носил, и в зипуне ходил… совсем с народом сливался: интеллигенцию провел, а простой народ на лукавство не поддался: «Не знаем… есть какой-то граф Толстой, это слыхали, а что он говорит, не ведаем…» Для меня это страшно показательно: и как народный приговор, и как новое подтверждение той пропасти, которая лежит между нашей […] интеллигенцией и простым сермяжным народом… пропасть! И как уж там в Гос. думе все эти фрачные господа отражают думы народа, это для меня большой секрет… Пав[ел] Ник[олаевич] Милюков о Толстом скажет: «Это – гений, это провозвестник светлых начал» и т. п. в этом роде, а какой-либо Лука Григорьевич Штанько: «Не слыхал… говорят, есть какой-то граф, да и то, поди, брешут».

Что касается до опасных идей, то ответы все на один лад, вроде как ответил Мих[аил] Евдокимович Нишкур (унт[ер]-офицер, три раза ранен): «У меня во взводе или в роте никаких глупых разговоров не ведется; [под] глупыми разговорами я понимаю разговоры против правительства…»

Я как-то мимоходом написал тебе о статье «Конные заметки» Бориса Панаева в № 6 и 7 «Русского инвалида»; она произвела на меня большое впечатление. Вот что я заметил по этому поводу в своем дневнике: «Эти мысли я прочитал с волнением; сколько раз я думал в этом духе, говорил или писал, и вот теперь от моего друга, из потустороннего мира, я слышу авторитетную поддержку. Я – еще живой – может быть, и не имею права решительно говорить о таких великих и необсудимых вещах, не имею потому, что в роковые минуты могу ослабеть духом и не выполнить того, во что верую, но он, положивший душу за други своя, сказать это мог и умел сказать голосом властным и решительным…» и далее в этом роде.

Поужинал, во время чего спорил с доктором… о жидах. Вопрос трактовался в спокойном тоне и под историческим углом… Мой оппонент доказывал, что народ этот переживал в юных годах такую же историю, как и другие, я спорил и ловил оппонента на слабом знании Библии… Возвратился к личному столику и хотел продолжать беседу с женкой, но меня атаковали докладчики и держали вплоть до 9 часов…[…] Вчера целый день провел в окопах, осмотрел 1,5 полка и ожил духом в родной мне окопной обстановке.

Давай, моя ненаглядная женка, твои глазки-губки и наших малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Целуй папу, маму, Каю. Что Кирилл вновь заходил в школу, это неплохо.

6 февраля 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Вырываю кусочек времени, чтобы побеседовать с тобою. Игнат утром посетил Передирия со стариком и застал последнего сияющим. Он любит Игната и делится с ним своими переживаниями. «Только что, брат, из бани, – хвалится старик, – довелось-таки мне в ней побывать… знатно». «Это за всю войну-то в первый раз?» Игнат говорит с негодующей интонацией: он сам со мною ходит почти каждую неделю. «Нет, – возражает старик, – сроду, милашка, сроду… раньше никогда не был». Выходит, старик удосужился прожить 50 лет и 3 февр[аля] 1917 года в первый раз сподобился банного крещения… Мы с Игнатом смеемся, а потом я это рассказываю другим и вызываю большой смех.

Теперь, когда я начинаю периодически посещать окопы, дела у меня становится еще больше. Обыкновенно я выезжаю на позиции в 7 часов утра (в 6 – встаю), а возвращаюсь к 19 часам, иначе ничего нельзя ни посмотреть, ни обойти. Зато на другой день раздраженная и накопившаяся бумага прет, как река в половодье, и я отбиваюсь от нее и руками, и ногами. Таков день сегодня, так как вчера я был на позициях. Но этот-то день я провел в свое удовольствие. На востоке (конечно, это только и может быть на востоке) выползает багровое солнце, в воздухе тихо и морозно, снег хрустит под ногами… Я, корпусный инженер и увязавшийся с нами сотрудник одной военной газеты (он был со мною в окопах и 3 февраля, был в конце концов в страшном восторге, как «уцелевший человек», своего рода воскресший Лазарь) идем пешком в окопы, смеемся, шутим. В окопах я беседую с батал[ьонными] и ротными командирами, журю, учу, советую, советуюсь… словом, наслаждаюсь теми предбоевыми впечатлениями, которые так сладостны боевым людям и которых люди, проливающие чернила, не поймут вовеки. Из передовых окопов я сую нос к секретам, причем мои компаньоны идут за мною не всегда, и здесь в бинокль мне приходится видеть, как в 150–200 [шагах?] предо мною, в таком же окопе, как наш, бродит от одного края до другого замерзший противник…

С ротными командирами – чаще всего детьми лет 22–23 – я говорю без конца и нарочно навожу темы так, что сотруднику ярче и трогательнее обрисовывается великая и самоотверженная работа этих боевых тружеников. И я достигаю своей цели, так как в перерывы он не один раз высказывает мне свои восторги и свои налетевшие думы красивым звучным языком литературного работника. «Заметьте разницу, – твержу я ему, – ваши тыловые господа становятся вне себя, если он не доспит 2–3 часов, если не получит любимого им 2-го или 3-го блюда, если министром назначат не того человека, которого он наметил, а эти окопные люди в наиболее счастливое для них (в смысле безопасности) и спокойное время не спят все ночи подряд – неделю, месяц, два месяца – и не раздеваясь целые сутки… это их счастливая норма, от которой идут разных ступеней «неудачи»: легкое ранение, тяжкое, уродство на всю жизнь, смерть… и все же они ровны, спокойны и веселы, они бодры духом, и с их уст не слетает никакой кислой фразы. Бог-хранитель да здоровая боевая приподнятость берегут в норме их душу и тело. И разве вы хоть от одного из них слышали о его риске, большом подвиге, лишениях? Нет, они вам говорят о «деле», которое удалось или которое не удалось; […] с сибиряками, напр[имер], всякое «дело» обеспечено… и только: скромно и деловито. Делая великое дело, они горды душой, и им не нужно ни ваше одобрение, ни даже одобрение того страшного жупела, перед которым ползает весь тыл, и только окопный человек держит горделиво свою голову; я разумею общественное мнение». И по лицу своего спутника я вижу, что он весь затронут и взволнован, что он переживает в эти минуты так много, что ему хватит на несколько дней… «Одно слово «окоп», – говорит он мне тихо и проникновенно, – наполняет мою душу благоговением; я всякое осуждающее или насмешливое слово по адресу окопных людей не могу иначе считать, как святотатством».

От тебя давно уже нет писем; сегодня пришла очевидно запоздалая открытка от 22 января. Хотя я тотчас же выслал Осипу разрешение вступить во второй брак, но очень боюсь, что до Масленицы она не успеет дойти, и нашим «молодым» придется еще потомиться 7–8 недель. А это такой срок, что при новой психологической обстановке, особенно для Осипа, они могут и разойтись.

До сих пор моей комнатке не хватало картин, но вчера я сумел привезти две: одну маленькую – вид деревни и другую порядочную – довольно хорошую копию с картины Верещагина «Наполеон в Кремле во время пожара». Немного это – две картины, но они придали комнате очень много красоты и уюта. Буду в этом направлении еще работать, постараюсь достать какую-либо статуэтку.

Я уже тебе писал, что мысль твоя вновь посылать Кирилочку в школу мне нравится: это даст ему товарищей, общество и поставит его в более определенные рамки ответственности; с матерью какая уж это наука; да и тебе свободнее. Примирившаяся и вновь смеющаяся пара Сережа с Надей меня уже ни удивляет, ни волнует. Я менее чем кто бы то ни было признаю в брачных или предбрачных отношениях нервоз, волненья по догадкам или потере терпения, вечно дергающуюся плоскость отношений… это не брак или подготовка к нему, а просто сожительство или предварительная репетиция такового.

Прочитал Льва Жданова «Последний фаворит» (Екатерина II и Зубов). Написано занимательно, но мой помощник – Влад[имир] Конст[антинович] Гершельман – хороший историк – нашел много в повести исторических неточностей и меня значительно расхолодил, а неточности подчас очень забавны. Давай, моя радость и славная женушка, твои глазки и губки, а также наших цыплят, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

7 февраля 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Это письмо тебе передаст Леон Александрович Эйсмонд, заведующий в моем штабе автомобильной частью. Он берется тебе доставить также пуд сахару, 2 пуда крупчатки и полпуда масла (1/4 пуда – хорошего и 1/4 пуда – соленого). Я не имел в виду посылать масло, но меня уговорили, имея в виду его дороговизну в Петрограде. Я уступил, хотя и не совсем собою доволен: масло вы найдете, правда дорогонько, а мне хочется вам доставить то, что вам не достает. Леон Алекс[андрович] расскажет тебе про мое житье-бытье. Хотя я с ним дела имею мало; но он достаточно наблюдателен и жизнен, чтобы вполне удовлетворить твое любопытство. Вчера только я написал тебе полное (т. е. в два листа) письмо и теперь могу написать чуточку.

Сейчас я опять отрывался и должен был принять почту. Штаб мой находится в Тысьмянице, а корпус лежит вдоль речки Быстрица Солутвенная и притом так, что г. Станиславов (который 4.II обстреливался тяжелой артиллерией, как кажется, прошло сведение и даже до вас) приходится на правую дивизию. Эйсмонд тебе это может рассказать подробнее, и ты отметь у себя на карте. Моего корп[усного] командира (ген[ерал] от кавалерии Ник[олай] Ник[олаевич] Кознаков) пока еще нет из отпуска; завтра или послезавтра он приезжает. Пока его место заменял ген[ерал] Невадовский (помнишь, который приезжал в Петроград), и получилась обратная картина: тут Невадовский надо мною начальствует, а в 64-й дивизии я командовал над Невадовским (его сын, Ник[олай] Димит[риевич]).

Ты в одном письме пишешь, что рада за меня и что теперь мне будет легче… я много над этим смеялся. Я киплю от утра до вечера и не вижу конца работе. Мой предшественник (спроси об нем у Эйсмонда) никогда не ходил на позиции и избегал всяческих новшеств – и то у него работы было по горло, а я хожу по окопам и не могу удержать себя от новостей. Сегодня, напр[имер], созывал своих офицеров Ген. штаба, и мы 4 часа бились над массою вопросов: о нашей работе вообще, о позиции корпуса, о нашей этике и т. п. Поднял вопрос о мешании корректированию неприят[ельских] аэропланов при помощи нашей радиотелеграфной станции (она у меня есть, и я когда-нибудь пришлю тебе по воздуху телеграмму), для чего созываю специалистов и вырабатываю инструкцию. Развел массу мастерских и буду освещаться электричеством. И идет у меня страшная жарня: обедаю или ужинаю на лету, выскочу на полчаса и пробегу, как сумасшедший, чтобы размять ноги.

Скажи Генюрку, что я очень благодарю его за письмо и при первой удобе отвечу ему непременно. Твои письма спокойны. Об Осипе с Таней не горюй: не большое горе, если они перевенчаются и после поста… больше испытают друг друга. Спешу, цыпка, давай, моя золотая женка, твои губки и глазки, а также наших малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю.

Я выставлен кандидатом на посылку к главной английской армии. Устраивает ли это меня – и сам не могу сказать. Думаю, что моя кандидатура будет где-либо перехвачена, как многие другие. А мой глаз был бы понадежнее других, которые так ослеплены англичанами. Целую А.

9 февраля 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня уехал мой помощник подп[олковник] Г[енерального] штаба Гершельман в отпуск; он будет в Москве, и я дал ему адрес и письмо для Каи… рад был страшно, что мог черкнуть им хоть несколько строчек. Я иногда думаю написать той или другой сестре, но, как мне ни стыдно сознаться, часто выскакивают у меня из головы фамилии Ани и Веры… первая, кажется, Тростянская, а вторую никак не могу припомнить, просто отрезало. А страшно совестно ошибочно написать фамилию своей родной сестры… напомни, милая.

У меня дел по-прежнему много, главное, вероятно, потому что ввожу много нового или сам ставлю себе новые задачи. При моем еще слабом знакомстве с общим делом этот придаток делает немалую массу еще более значительной. Но что меня спасает от накопления дел, это мое раннее вставанье: в 7 1/2 часов я уже за работой (другие поднимаются все, кроме дежурного офицера, около 9), в моей просторной комнате и в прилегающем коридоре тихо, никто меня не трогает, ни о ком не докладывают… И за эти полтора часа я делаю целую уйму: прочитаю телеграммы, сделаю отметки на картах и схемах, заготовлю работы помощникам и успею спокойно выпить чай… А потом! Потом начинается – сплошной пиллигримаж в мои апартаменты: «Ваше Прев[осходительст]во, корп[усный] инженер просят позволение…» – докладывает вестовой унт[ер]-офицер. «Проси». «Ваше Прев-во, корп[усный] врач…» – «Проси». «Ваше Прев-во, уполномоченный передов[ого] отряда Кр[асного] кр[еста] (или Зем[ского] Союза, или какой-либо организации)…» – «Проси». А там следуют мои адъютанты по разным частям, комендант, командир эскадрона или сотни, начальник технических подотделов, представители полиции или администрации, жители, жалобщики и т. д. и т. д. И пошла канитель. И так зарядят до обеда. На обед я прихожу после других, ухожу раньше. После обеда большинство ложится спать, а я пробую обычно заняться чем-либо вне обычной программы, но тут не дают: кто не доложил, кто вновь с вопросами, а тут прибыли с позиции или из отпуска, и так пошло часов до 4–4 1/2, когда я стараюсь вырваться, чтобы немного погулять. После ужина (он начинается в 7 часов) я обыкновенно целю посвятить себе: записать пережитое в дневник, написать тебе письмо, прочитать хоть несколько страниц какой-либо книги, но и это редко удается: визитеры и тут меня…

10 февраля. …лег спать, сегодня продолжаю…

донимают. Сегодня пришел со мною проститься корреспондент, с которым я два раза был в окопах. Он был после меня и передает, что мое появление всполошило и офицеров, и солдат. Первые, зная, что я генерал Ген. штаба и начальник штаба, не могли себе представить цели моего посещения, а вторых поразил своим интересом к окопам и знанием окопной службы. Они все приставали к корреспонденту за объяснениями, откуда я это все так хорошо знаю и так все с налета понимаю, где я служил раньше. Кор[респон ден]т очень хорошо нашелся, сказав, что на войну я вышел батальонным командиром, был с батальоном в боях и сидел в окопах. Это их удовлетворило: «Cразу видать, что был в нашей шкуре». Особенно ребятам понравилось, что из передовых окопов я всюду почти заглядывал в секреты… «бывалый, мол». Ты, конечно, поймешь, женка, что для твоего супруга нет большей лести, как сказать ему, что он знает окопы; что в сравнении с этим восхваление его ума, красоты, талантов! Вздор. Корр[еспонден]т обещал мне прислать свои корреспонденции, касающиеся его посещений; получив, перешлю тебе.

Вычитал в нашей военной газетке, что член франц[узской] палаты Фавр в заседании заявил, что число мужчин, состоящих на военной службе в союзных странах, можно выразить в следующих пропорциях в отношении к общей цифре мужского населения: во Франции в армии находится 1 на 6 чел.; в Великобритании 1 на 11; в Италии 1 на 11, а в России 1 на 20. Я очень боюсь, что на эту глупую и непросвещенную выходку какого-то или глупого, или недобросовестного депутата у вас могут клюнуть… у вас там только этих данных и ждут, где нашу страну хотят представить и коварной в союзных обязательствах (меньше, мол, других выставляет), и вяло приподнятой. Так правда вот в чем: в России 200 милл[ионов] населения (немного меньше), из них мужчин, скажем, 100 милл[ионов] (будет меньше), а под ружьем стоит (или военнообязанными) не менее 12 миллионов, т. е. один человек приходится на 8 душ мужского населения. В Великобритании значится 400 милл[ионов], из них мужчин 200 милл[ионов], а под ружьем максимум 5 милл[ионов] (4,5 миллиона на суше и полмиллиона на море), т. е. один воюющий приходится на 40 душ мужского населения. Если допустить, что подсчет Фавра относительно Франции и Италии верен, то получим такую таблицу:

Во Франции 1 чел. на 6

В России 1 чел. на 8

В Италии 1 чел. на

В Великобритании 1 чел. на 40.

Я именно подчеркиваю слово «Великобритания». Но и страдающую больше других Францию в этом случае я не жалею: ее женщина не хочет рожать, не хочет нести мук рождения и выращивания детей, хочет быть изящной и свободной… а страна в годы испытаний и несет кару за такое легкомыслие ее дочерей. Воюют не в момент только войны, а воюют много раньше, чем раздались первые звуки выстрелов: женщины рожают и воспитывают воинов, ученые изучают войну и ее новые формы, заводы льют пушки и готовят снаряды… Да еще вопрос – насколько 2-е и 3-е существенное дело, может быть, зерно победы в том, кто кого перерожает, какой страны женщина более окажется сильной в выполнении своей государственной задачи. Но я зарапортовался. Вчера я посетил радиотелегр[афную] станцию, и мне все объяснили… я сам слышал телеграмму, которую подавала какая-то станция на расстоянии верст 800–900 от меня. Это нечто прямо непостижимое, так меня взволновавшее, а между тем теоретически простое, ясное и существовавшее от века…

Получил очень грустное письмо от Осипа; Татьянка, очевидно, его допекла и доведет до того, что он ее бросит. Давай, ненаглядная, твои губки и глазки, а также малышей; я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю.

13 февраля 1917 г.

Дорогая моя женушка и Женюшка

(разница в одной букве…), от тебя все пока идут открытки. Я как неглупый человек понял, что с новой реформой (оплаты открыток – двумя и закрытого – пятью копейками) ты захвачена врасплох: двухкопеечный расход ты еще могла взять на себя, не посоветовавшись со мною, но расходовать 5 коп. ты, привыкши «всё» делать по моей указке, не дерзаешь. И правильно, дружок; мы с тобой живем по старине, когда муж – глава семьи, а жена… разве только шея; поэтому, подумав над новым расходом и оценив его влияние на общий наш бюджет, нахожу возможным разрешить тебе новый расход… Итак, пиши иногда и закрытки.

Я пропустил уже три дня и не писал тебе. Дело в том, что 10.II приехал корп[усный] командир, и мне пришлось много докладывать, а вчера я целый день пробыл в окопах. А тут в казачьей сотне оказался станичник из Камышевской станицы, и я с ним никак не могу наговориться. Всю станицу мы с ним перебираем, и старые картины оживают предо мною, наполняя меня странной грустью. Могила папы, оказывается, в порядке, что меня очень порадовало. Я велел станичнику написать отцу письмо, а сам сделал приписку, в которой кланялся отцу и честной станице, а затем послал поклоны: Михаилу Даниловичу с Ириной Осиповной Терешкиным, Андрею Петровичу с Марией Федоровной Кузьминым, Ивану Стефановичу Тарарину, Павлу Николаевичу Кудряшову и т. д. Воображаю, какой переполох произойдет в станице! А тут еще подпись Ген[ерального] штаба генерал-майор кавалер ордена Св. Георгия и Георгиевского оружия такой-то! Моя счастливая приписка! Сколько любопытных и глубоко польщенных глаз будут смотреть на нее? А так как некоторые из собственников этих глаз насчитывают не менее 80 на своих плечах, то, вероятно, и всплакнут эти усталые глаза. Буду писать на днях атаману, чтобы станица выбрала меня своим почетным стариком; это мне очень польстит.

Ком[андир] корпуса любит поговорить, имеет хорошую память и очень красивую восприимчивость (сам человек простой, сердечный, много видавший); я, придя с позиции, говорю ему, как снаряд попал случайно и убил двух офицеров в землянке (вчера я был и рассматривал это место). Он меня выслушал и говорит: «Судьба… все судьба. И вот вам пример. У генерала Казбека, ныне умершего, было три сына, все Волынского полка; два были в полку и были убиты, третий оставался где-то в тылу, а когда узнал про смерть братьев, то сказал: в полку исчезла фамилия Казбек. Я должен идти в полк и восстановить фамилию. Мать в слезы, а сын упорствует. Государь, узнав о случае, приказал передать старушке, что он побережет ее сына, и приказал назначить его в автомобильную команду в Петроград. Случилось, что Казбек ехал в Царское Село, налетел на шлагбаум, который был опущен и чего не заметили, и третьему сыну снесло череп… все судьба, и если мне написано в книге миров или судеб погибнуть когда-то от штукатурки, которая свалится с потолка, то эта штукатурка не забудет свалиться в указанный ей момент, а голова ни в коем случае не забудет в этот самый момент подставиться…» – так, заканчивая, кор[пусный] ком[андир] глазами повел задумчиво на потолок и слегка улыбнулся. Ты поймешь, что так думающие люди могут быть только храбрыми. У ком[андира] корп[уса] есть большой запас таких рассказов, но всего не перескажешь.

В окопах вчера пробыл целый день – поехал в семь часов и возвратился в 19. Как всегда, время пролетело незаметно. Ружейные выстрелы слышались больше обыкновенного, но бестолковые, и пули, свистя и жалуясь («душу ищет»… кажется, я тебе писал про это солдатское изречение), высоко летели над нашими головами. Артиллерия, по-видимому, заметила нас, так как бросила несколько снарядов по окопам, но всякий раз туда, где нас уже не было. Я говорю с ротными командирами непрерывно, шучу с солдатами, и около меня вертится целая куча, хотя я непрерывно их от себя удаляю… Меня на каждом шагу предупреждают там не высовываться, там долго не стоять, но я их успокаиваю или разбиваю их опасения. А на полдороге, когда я несколько утомлен, я заворачиваю к какому-либо ротному командиру и в его землянке пью чай… И тут всё суетится без конца, особенно денщик, меня не знают, куда посадить (обыкновенно, три сиденья: кровать ротного, кровать полуротного и полуизломанный стул), я всегда пробую сесть на изломанный стул, к общему смущению почти валюсь с него и окончательно закрепляюсь на кровати ротного. Денщик бегает и все путает, вместо чашки несет сапожную щетку, ротный командир (мальчик лет 22–23) вспыхивает, как девица, и не знает, чем помочь (а по морде – никак нельзя), вода почему-то не греется, спички, засунутые за голенища денщика, никто нигде не находит… Мы все хохочем, я «великодушно извиняю» за непорядок, и мы продолжаем болтать без умолку: и нет в наших темах ни лицемерия, ни политиканства, ни злословия, ни вонюче-кислого недовольства всем и всеми; мы – братья по боевой работе – говорим просто и искренно, говорим про наше и милое, и великое боевое дело, на душе нашей ясно, как в летний солнечный день, и даже на глубине этой души нет ни тени, ни грязи. В тесной халупке, пригретая теплом, пробивается возле окошка зеленая травка, у печки греется окопная кошка, покинувшая соседнюю голодную деревню… тихий и скромный угол жилья ротного командира не блещет красотами, но от него веет теплом и уютом. Кончаю обход окопов незадолго перед сумерками, с надвижением которых заметно усиливается стрельба. Меня в тыл от окопов провожает «ротная связь» солдат, Данилов, и мы, пока не доходим до резервов, успеваем много затронуть тем, над которыми мы зря не ломаем головы и решаем их быстро… да и темы-то не головоломные. Давай, моя красавица (на столе ты сидишь предо мною с малышами – совсем красавица), твои глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

17 февраля 1917 г.

Дорогая женушка!

Ты обвенчала Осипа с Таней, а нас с Игнатом все-таки винишь… в неприсылке разрешения, без которого вы все же сумели обойтись. Мы с Игнатом держим совет и приходим к выводу, что мы не виноваты. Конечно, мы признаем, что до 5 февраля нашей главной и священной обязанностью было окрутить две гениальности – Татьянку с Осипом, и мы в этом направлении старались, но у нас оказались и другие заботы: Игнат должен чистить комнату, топить печь (2 раза), давать мне чай, стлать постель, давать мне умываться, мыть белье, резать ногти, мыть мне ноги и т. д., да и у меня находятся занятия; вот почему главная наша обязанность – окрутить – нами не была исполнена. Что касается до другого твоего вопроса, относящегося только ко мне одному, то тут ты совершенно права: Сер[гей] Иван[ович] имел на меня влияние, и очень пагубное. Я теперь, когда его нет и когда я свободен от его губительных чар, чувствую это живо, и чувствую, как с каждым днем я становлюсь чище и лучше. Сестер милосердия кругом, напр[имер], хоть пруд пруди, а мне – ни по чем, наплевать; не то чтобы за ними начать ухаживать, сижу себе скромно и работаю. Если случаем поду ет ветром от Петрограда и потянет оттуда духом Серг[ея] Иван[овича], замечаю, налетают и мысли нехорошие… ну, я Иисусову молитву раза два или Сапетую [ «Всепетую Богородицу…»], и ничего нет… работаю себе да на женушку посматриваю.

Позавчера получил от Вас[илия] Вас[ильевича] Лихачева письмо, которое тебе и пересылаю. Из него ты увидишь, что на белом свете я не без друзей и что есть сердца, которые за меня бьются теплым темпом. Посыльный – конно-ординарец Перекопского полка – с места собрал вокруг себя слушателей и начал рассказывать, как я у них был в окопах, как водил роты в атаку и т. д. Ни из его слов, ни из письма В[асилия] В[асильевича] нельзя понять, как теперь у них там идут дела и что из себя представляет г. «бабник». У перекопцев недели две тому назад было лихое дело, и я их тотчас же поздравил телеграммой, о которой и говорит В[асилий] В[асильевич] в начале своего письма. Вчера я целый день провел на позиции и закончил свой обход, этим самым я прошел передовые окопы корпуса от его левого фланга до правого, совершив много верст и употребив на это четыре дня. Я вправе теперь сказать, что позицию корпуса и таковую противника, лежащего против нас, знаю как свои пять пальцев и могу вызвать в своем воображении по первому импульсу любой уголок, любую площадку. Вчера погода мне благоприятствовала, и особенно было хорошо, когда около 16–17 часов, окончив обход передовых окопов, я перешел в тыл на один из наблюдательных пунктов и оттуда стал осматривать позицию вообще, укладывая в одно целое сумму пережитых – больших и малых, но частных – восприятий. Вечерело, становилось холоднее, противник крыл снарядами два места – одно левее, другое правее меня и впереди, очевидно делая проверку или разгоняя накопившийся люд, где-то далеко позади окопов трещал иногда пулемет – по-видимому, производилась практическая стрельба, а вблизи меня кто-то рубил дерево. Мой проводник Андрейчук сидел с моей палочкой недалеко от меня и в его спокойно-вялом тоне я прочел вопрос: «Что ты все там смотришь то в трубу, то на «плант»; шел бы обедать к командиру полка, который тебя ждет уже много часов». Но мне прямо не хотелось оторваться, так красива и широка была предо мною панорама наших и неприятельских позиций, так тихо было кругом, так мил был еще голый лес и так ласково катилось солнышко к своему западному краю. Чай пил я у одного батальонного командира, георг[иевского] кавалера и очень разговорчивого человека. Он так увлекся разговорами, что решительно ничего не ел (у него была пора обедать), а когда я настаивал, он с некоторой застенчивостью уверял меня, что у него катар и что ему нельзя много есть. Когда я уходил из окопов, он никак не хотел меня покинуть и еще провожал версты две от окопов вглубь, продолжая излагать свои мысли. Он мне немало сообщил интересного; из его выводов некоторые меня поразили особенно тем, что они поразительно совпадали с моими. Напр[имер], его мысль, что дисциплина – дело огромное, но не все; она дает повиновение, исполнительность, энергию, точность, но она не в силах одна привить нужное настроение… эту мысль он иллюстрировал не хитро, но очень убедительно.

От тебя идут всё открытки, и никак не пойму, почему тебе некогда; как будто ты никуда не ходишь и вместе с мальчишками мерзнешь у себя дома. Может быть, очень тебя забрали «молодые», сначала своим нервозом, а потом – своим весельем. До сих пор ты меня не уведомила о «гостях» и прочем; а также не написала, каков оказался итог в банке по завершению минувшего финансового года. Что-то также замолкло с нашими итальянскими наградами. Сегодня получил от Серг[ея] Ив[ановича] телеграмму: «Мною возбуждено ходатайство перед штабом фронта о назначении меня к Вам прошу об этом протелеграфировать генералу Раттелю выезжаю через три дня Соллогуб». Я тотчас же телеграфировал Раттелю, прося поддержать ходатайство Серг[ея] Ив[ановича]. Я боюсь, что все это сделано слишком поздно и может не выгореть, а было бы не худо: я здесь один среди новых и чужих мне людей, и не всем и не все мои порядки могут прийтись по сердцу, а Серг[ей] Иван[ович] – свой человек, и он уже во всяком случае возьмет мою сторону. О моей командировке также пока нет ни слуху, ни духу.

Генюрочке все никак не соберусь написать, но напишу обязательно; так ему и скажи. Пока все, много дел. Последняя открытка твоя от 8.II, и вообще письма от тебя приходят на 9-й день… думал, будет скорее.

Давай, моя голубка славная, твои губки и глазки, а также наших малых цыплят, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму и Каю. А.

19 февраля 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Пишу тебе наскоро из нашей корпусной почтовой конторы, куда я приехал, чтобы с начальником обсудить некоторые вопросы. Пролетел 16 вер[ст] на автомобиле минут 20–25, лицо охватило морозом, и я разом отошел от своей сидячей жизни. Посылаю Осипу «Удостоверение № 2156». Чувствую себя неплохо, но слишком занят, так что не могу даже позволять себе прогулки, которые раньше делал ежедневно. Игнат тщетно напоминает мне о них каждый раз. От тебя, кроме последней открытки от 8.II, ничего не получал; от Осипа получил вчера целую Иеримиаду от 11.II (значит, нет трех твоих писем 9–11 февраля), которая мне ясно обрисовала его протекшие испытания; и на каждой из его грустных страниц, как венец тревог, стоит вывеска «Татьяна Ефанова». Да, Татьяна из Проскуряко[во]й стала Ефановой, но Осип-то остался все тем же Ефановым, за которым первая его супруга гонялась не то с револьвером, не то с поленом. Генюрка меня очень тронул своими двумя письмами. Целуй его крепче. Спешу. Давай твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

20 февраля 1917 г.

Дорогая моя голубка женушка!

Вчера, получив почту (оттуда я тебе черкнул несколько слов и послал разрешение Осипу), получил твое письмо от 13.II: оно очередное скорбное после некоторого (короткого) ряда ровных и веселых. По обыкновению тебе кажется, что вызвал это настроение я, который всегда пишет «неискренне, обиняками, вокруг да около». Я же думаю, что тебе что-либо не задалось, м[ожет] быть, обеспокоили заболевшие глаза (которые и меня потревожили), м[ожет] быть, раздосадовали дети (Таня, Осип)… а ты поворачиваешь оглобли разбежавшегося неудовольствия на своего супруга, по пословице «кого люблю, того и бью», хорошо к тому же зная, что по любви к тебе он все примет, выслушает и найдет какое-либо успокаивающее противоядие. Думаю так потому, что выставляемые тобою данные о моем умалчивании, неискренности совершенно ошибочны. Мож[ет] быть, даже наоборот – я пишу тебе слишком с налету, не контролируя себя, слишком нараспашку; и скажу даже больше, что тебе и нужно бы писать, пропуская кое-что сквозь призму некоторой осмотрительности, но мне положительно некогда; если я начну примеривать, то более одного раза в неделю написать тебе не сумею, а что с тобой тогда будет? Что я пишу тебе совершенно откровенно до глубины моих переживаний, это я вижу ясно, когда начинаю вспоминать посланное тебе письмо с тем, что в соответствующий день мною занесено в дневник; это то же самое, с тою несущественной разницей, что в дневнике больше тактики, военно-научных соображений; но меньше личного, а в письмах к тебе наоборот. А между тем, в дневнике я пишу только настоящее, правдивое и искреннее, упоминаю даже цифровой материал, расходящийся с официальным, т. е. пишу только голую правду и как эта голая правда отражалась на моей душе – отражалась правдиво, просто, по горячим следам. Да и мне писать тебе, кроме личного, нечего или потому что это – тайна, не подлежащая оглашению, или потому что тебя, очевидно, может заинтересовать только мое личное и ничто другое. Ты видишь, женушка, твоя постановка вопроса, сводящаяся к предположению о скрывании мною чего-то, о недомолвках, не имеет под собою почвы. Что касается до моего здоровья, оно прекрасно, настроение – ровно трудовое, обстановка для меня благодатная, так как начальник – человек привлекательный и глубоко симпатичный, которого я любил и раньше, а теперь полюбил еще больше… Занят я много, непрерывно и цепко, но этого я не боюсь, много сам создаю работы, да когда же и работать, как не на войне. Вот, моя славная, все, что я могу ответить на твое письмо, ответить, как ты хочешь, «ясно, просто и откровенно».

Я тебе писал, что нас посетил корреспондент и теперь в «Армейском вестнике», издаваемом при Штабе Главно[командую]щего армиями Юго-Западного фронта, появился ряд фельетонов, под разными названиями, в которых описан твой супруг во время посещения им окопов. Эти фельетоны: в № 460[30] от 15.II «Среди них» В. Днепровского; в № 461 от 16.II «По лобному месту» того же автора. Я тебе приказываю выслать, о чем пишу в редакцию, ты же в Петрограде попробуй сама найти (там эта газета должна быть) и ознакомить со статьями Алекс[ея] Викторовича и пр.; можно написать и Авдееву, с которым переписываться не отказывайся. Мож[ет] быть, ты укажешь на эти статьи и твоим знакомцам по газетному миру, напр[имер], Борису Суворову. Статьи написаны тепло, почти без прикрас, тон взят хороший, и пропагандировать такие статьи в тылу очень полезно. Относительно меня там есть неточности: 1) я назван «старым», это неправда; 2) говорится, что я погнался за своей дочкой, а дело шло с племянницей Таней, и 3) говорится о моем племяннике 22 лет, командире роты, между тем как я рассказывал о покойном Чунихине. Остальное все довольно точно и говорит об очень хорошей памяти и сильной наблюдательности моего спутника.

Если грустный тон твоего письма, как временное духовное недомогание, меня и не особенно обеспокоил, то глаза твои обеспокоили сильно. Я думаю, скорее всего что-то в них попало, и тебе нужно было прежде всего их продезинфицировать. Какой-либо постоянной серьезной причины я не могу предположить. Во всяком случае, ты на глаза обрати внимание и не забудь поговорить с глазником.

Я перечитываю твое грустное письмо и стараюсь припомнить, каким из моих писем оно могло быть вызвано. Промежутки так велики, что трудно все это учитать. Было у меня одно письмо, которое я написал смаху и которое я даже не хотел посылать. Мож[ет] быть, оно-то тебя и расстроило, расстроило потому, что оно было написано слишком искренно, без обходов, под первым впечатлением… Оно было ответом на то письмо, в котором ты всеми была недовольна, всех критиковала и вообще полна была негодованием к нашему бедному грешному миру. Мне это показалось и неправильным, и даже заносчивым с твоей стороны, и я взял на себя защиту нашей жалкой планеты против твоих атак. Может быть, это тебя расстроило, но суди, голубка, что выходит, когда я лечу бомбой нараспашку! По-моему, это-то тебя и расстраивает; моя излишняя, не процеженная сквозь решето осторожности, откровенность, а не замалчивание, не скрытность, как ты это пишешь. Так-то, мой голубок-женушка, просишь писать откровенно, а сделаешь так – ты и расстроена. Ну, да это все пустяки. Главное, муж тебя любит так, как едва ли где любят другие мужья, и если он это даже пред тобою не умеет показать, демонстрировать с помпою, то да прости ему эту скрытность как особенность его характера и как известную моральную застенчивость… Главное, чтобы люди были тем, что они есть.

А теперь давай, моя грустная, но славная и любящая своего мужа женка, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

26 февраля 1917 г.

Дорогая женушка!

Встал по обыкновению в 7 часов и притом с головной болью. Спешу тебе написать, так как иначе не дадут. Отчего голова болит, не соображаю. Вчера был в бане, но оттого едва ли, так как был осторожен и кутался. Предо мною лежат твои: три открытки 15, 17 и 18.II и письмо 16.II, я их пробегаю то одну, то другое, и мне хочется понять ту красную нить, которая проходит по всем ним. Мне думается, что такая есть, но я ее не нахожу. Письма внешне не однородные, как разна твоя теперешняя жизнь: то ты идешь по разным справкам и покупкам, и в душе твоей к вечеру оседает калейдоскоп виденного, а на теле ты чувствуешь усталость; будет время, ты и выльешь в строках этот спутанный перечень виденного с упоминанием, что тебя клонит ко сну; или к тебе нагрянут гости, нашумят, завертят, покажет Нюрок свои прелести… и вот к вечеру у тебя иной, тоже сложный, пережиток, чтобы поделиться с супругом; или ты одна замкнешься в гнезде со своими малышами, поиграешь с сыном на рояле или поболтаешь с дочкой, и тогда у тебя как будто меньше пережитого, но на душе ровно-светло, как на дне ключевой воды, и ты скажешь мужу немного, но спокойно и удовлетворенно… И эти строки твой муженек прочитает не один раз, и ему тогда кажется, что ты ясна ему, как та же вода ключевая, весь этот день, и что ни одну минуту твой образ не закрывался от его глаз суетой и сложностью посторонней перспективы.

Получил от дядюшки Ивана Ивановича письмо (он управляющий Казенной палатой в Полтаве). Кажется, тетя была в Петрограде у тебя, откуда дядя и узнал мой адрес. Это мой любимый дядька, и он действительно страшно симпатичен. Если не ошибаюсь, один из его сынков бывал у нас в Петрограде. Дядя пишет за своего последыша Ваню, который в Москов[ском] Александровском училище проходит четырехмесячный курс, кончает 1 апреля и идет, по-видимому, хорошо: он начальник 1-го отдел[ения] 1-го взв[ода] 7-й роты. Но эти успехи, видимо, не радуют стариков, и их мысль устроить его где-либо, но только не в пехоте. Дядя намечает такие возможности: а) в каком-либо артилл[ерийском] парке (хорошо бы в Москве); б) у меня в штабе; в) на Офицерских минно-подрывных курсах в Петергофе; г) на какую-либо военно-инженерную часть: желез[но]-дорожный батальон, саперный, понтонный; д) Офицерская электротехнич[еская] школа в Петрограде. Конечно, основная мысль – не допустить до пехоты, и неопытные в наших делах дядя с тетей пересчитывают решительно все, что они слышали «не пехотного». Я его мог бы взять к себе в штаб, но для этого нужно, чтобы он получил вакансию в полки одной из моих дивизий; оттуда его я уже мог бы перетянуть. Да и в этом случае будет опасность, что он сам, поговорив со мною, восприняв мое настроение и походив со мною по окопам, сам потянется к ним, и тогда его уже будет трудно удержать даже в полковом штабу… «Тыл, – скажет, – нет огня, нет настоящего боевого дела». Придется, моя родная, и в этом случае похлопотать тебе. Прежде всего, узнай, кто началь[ни]ком Алексан[дровского] в[оенного] училища; я ему буду писать, хотя это не достигнет цели. А затем обдумай и порасспроси, как можно будет удовлетворить одно из предположений стариков. Хорошо, если бы Ваня посетил Каю в Москве; они такие славные. Я дяде уже послал телеграмму о получке письма, а теперь при первых свободных минутах буду ему писать.

Старшая дочка Лиза дяди Тиши – сестрой милосердия и находится в 30 верстах от меня. Проездом была здесь, прождала меня несколько часов; дежурный офицер доложил мне неясно, и я за делами не пришел. Лиза, не дождавшись, уехала. Мне это страшно досадно, так как Лиза понесет в душе мысль, что я не захотел ее видеть. Проехать 30 верст (по шоссе) для меня не более 40 мин., но до сих пор никак не могу вырваться.

Я написал Ив[ану] Александ[ровичу][31] письмо, прося его выслать тебе «Армейский вестник». Это даст тебе возможность подробнее знать, что у нас происходит, и даст в руки газету, от которой не пахнет чесноком и в которой тон взят теплый и полный любви к родине и окопному работнику. Напиши мне адреса и фамилии моих сестер (Лиды – все знаю, Каи – не знаю адреса). Я тебе уже писал, что в номерах от 15 и 16.II описана моя особа в статьях «Среди них» и «По лобному месту». Позднее в номере от 22.II обо мне вспоминается мимоходом.

Генерал Нечволодов, автор известного исторического труда «Сказания о русской Земле», подарил мне 4 тома своей работы, 4 огромных тома (один, напр[имер], больше 600 страниц) роскошного издания; стоимость подарка не менее 60–100 рублей. Я сейчас, когда выпадет свободная минутка, разрезываю страницу, смотрю гравюры и кое-что прочитываю. Тон взят замечательный; близок к летописи и сказаниям, описываются жития святых, истории основания монастырей, появления чудотворных икон и т. п. Как только создам оказию, перешлю тебе этот труд, а ты его прочитай, а также Генюрка… хорошо бы переплести, да, вероятно, теперь очень дорого. Читайте осторожно. История оставляет хорошее русское настроение, и даже чувство несколько сентиментальное и наивное от сырой старины, получаемое от некоторых страниц, не принижает или душит главного настроения, а делает его разнообразнее, теплее и свежее. Голова моя все не проходит. Начинают (сейчас без четверти 10) уже приходить визитеры, и я ежеминутно отрываюсь от письма. Давай, моя золотая женушка, твои глазки и губки, а также наших малышей, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

1 марта 1917 г.

Дорогая и золотая, и…

не придумал, женушка, забыл даже, когда тебе и писал; мозги так заняты, что только по большому наплыву твоих писем (вчера четыре – 19, 20 и 21х 2.II и сегодня от 14.II и 22.II) сообразил, что прошло больше двух дней. Почему одно из сегодняшних писем опоздало на 8 дней, я мог понять только после прочтения: оно оказалось тяжелым на третьей странице тысячью рублями, которые Кая с Сережей [Вилковы] будет тебе выплачивать медью, и на последней – твоими слезами по поводу моего предполагаемого самочувствия. Цензор, обеспокоенный весом письма, вскрыл его, был растроган твоим горем и заплакал; его заплаканные глаза читали плохо и потребовали лишних 8 дней…

Вчера получена телеграмма, что «21 февраля последовало ВЫСОЧАЙШЕЕ соизволение на назначение меня начальником штаба 12-го арм[ейского] корпуса». Формула довольно необычная (обыкновенно: тогда-то последовал ВЫСОЧ[АЙШИЙ] приказ о…); мы с корпусным командиром ломали голову и пришли к заключению, что этот стиль намекает на отклонение другого моего назначения. Мож[ет] быть, и не так.

Из твоих писем кое-что не понял. Что же в конце концов думает С. И., и почему он все еще нуждается быть у меня, когда это место уже занято? Что это выдумал Эйсмонд относительно моего перехода на другой фронт? Ветрогон и болтун, больше ничего.

Генюша, по-видимому, улучшается, но кое-когда его барометр падает до предвестия бури. Его удивление, что ты его хорошо знаешь, характерно и забавно. Ты бы его спросила, а где была его квартира первые 9 месяцев и у какого стола он откармливался следующие 9. Но каковы его успехи, мне неясно; дневник он скрывал, значит было плохо… Напиши, не будет ли у него передержки? Это было бы очень печально. Относительно Кириленка – пробуй его всадить 9,5 лет; лучше потом можно будет его оставить на 2-й год; главное, чтобы всунуть в учебное заведение. Что касается дочки, то я уже не берусь ее хвалить, так как ты это право совершенно монополизировала и очень в этом искусстве преуспела.

Сегодня по телеграфным данным Гос[ударственная] дума и Г[осударственный] совет прекратили свои заседания до апреля, а почему – была ли внешняя причина или просто воля Государя – нам пока неизвестно. Нас только, помню, в свое время удивило решение Думы посчитать память умершего Алексеенко прекращением занятий, т. е. переходом к безделью. Что подумает покойный Алексеенко – человек хороший и трудолюбивый, видя оттуда, как его память в дни общего боевого труда, когда дорога́ каждая минута, его товарищи почтили переходом к безделию! И вяжется ли это решение с постоянным криком, что их поздно созывают, не дают работать и т. п. Мы свое великое дело и понимаем, и выполняем иначе. Генерал Лопухин (мой приятель, оф[ицер] Ген. штаба и университетский), будучи бригадным, ведет бой и в его разгаре получает известие, что в этом же бою убит его единственный сын, за которого в мирное время они дрожали с матерью. И Лопухин, получив весть, снимает шапку, осеняет себя крестом, надевает шапку вновь и говорит: «Потом погорюем и помолимся, а теперь будем продолжать наше дело». Потом он и сам был убит, в этом ли самом бою или после – забыл. Да разве таких один пример! Раз дело действительно велико и раз в него веруешь, оно все кроет, оно всего выше, и его величавый ход не прекратят ни смерть, ни лишения, ни личные скорби.

Я уже тебе писал, что отдал распоряжение о высылке тебе на целый год «Армейского вестника»; деньги мною будут заплачены. Моя персона описывается в фельетонах «Среди них», «По лобному месту», «Станиславов» и «Прапорщики» (№ 460, 461, 466 и 469 от 15–16.II, 22.II и 25.II). «Прапорщики» изложено так трогательно (прости за самохвальство, так как приведенные там фразы мои, и ты это сейчас же заметишь), что положительно было бы желательно, чтобы петроградские газеты перепечатали этот фельетон. Если перепечатки будут, пришли.

Чтобы не забыть, Осипу я отсрочку выслал. О «гостях» ты не пишешь, о деньгах тоже (как они по подсчету Нового года… напиши в сотнях рублей). У меня в комнате пока были две картины, о которых я тебе писал, а вчера мне презентовали еще одну: вид горной реки с дачей и мостом.

Акварель и ничего особенного, но темно-зеленая рама так хороша, что все вместе становится очень интересным. Картина (две четверти в длину и полторы – поперек) висит над моим семейным столиком (я тебе об этом писал… мой официальный большой стол и маленький семейный), и у меня стало еще уютнее.

Я нет-нет, да нахожу полчасика свободных, чтобы перелистать «Сказания о Русской земле» Нечволодова, и мне все больше и больше нравится и взятый тон, и тепло-патриотическая манера изложения. Кое-что всегда нахожу совершенно новое. Напр[имер], приведено немецкое изображение Василия Иван[овича] III с такой латинской надписью: «Я по праву отцовской крови – Царь и Государь Руссов; почетных названий своей власти не покупал я ни у кого какими-либо просьбами или ценою; не подчинен я никаким законам другого властелина, но, веруя во единого Христа, презираю почет, выпрошенный у других». Не правда ли, как это гордо, просто и хорошо. Приходит иногда мысль написать кое-что в «Арм[ейский] вестник», но сейчас же понимаю, что времени не найду, хотя тем миллионы. Твои, детка, письма спокойнее много прежних, и, по-видимому, ты стала мужа любить немного больше… и слава Богу. А вы все четверо стоите перед моими глазами, как только я сяду за свой маленький столик, и часто я смотрю на вас, и несусь думами к вам. Немного Генюша худоват, и надо, чтобы он летом выбегался как следует. Попробуй еще с ними сняться.

Давай, милая, твои глазки и губки и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

[Письмо без начала; вероятно, 5 марта 1917 г. ]

…грязи, в которой искупал еще и все свое платье. В 2 часа утра 3.III у нас совершилось событие: Галя ожеребила рыженького жеребенка, с красивой мордочкой и на очень длинных ногах. Сейчас третий день, и он уже бегает в деннике, а задом бился уже первый день. Кажется, выйдет лучше, чем Ужок, судя по ногам. Хожу я в день несколько раз, и разговоры у нас с Игнатом только о жеребенке. Текущие события совершенно им задавлены, по крайней мере, Игнат больше ни о чем не говорит. Галя довольна, но уже толкает сынка, который в прикладываниях к буфету не держится никакой нормы. Вчера я причастился, говел два дня пятницу-субботу и очень рад, что моя молитва совпала с событиями в России: это мне помогло взять себя в руки. Пиши мне возможно чаще, хотя бы открытки. У нас начинается что-то вроде весны, но дни весенние все чередуются с зимними… зима упирается. Что же с моей итальянской наградой, ничего о ней не слышу, не отставили ли?

Пишу тебе это письмо, чтобы ты, моя голубка, не волновалась. Принимаюсь за работу. Завтра жду Эйсмонда, который где-то задержался. Давай, моя женушка, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

7 марта 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Писем от тебя нет, и нет никаких вестей. Смотрю я на вашу карточку и многое думаю: в каком-то вы там состоянии и что делаете? Почему ты не остановилась на мысли послать мне телеграмму, как делаю это я в минуты, когда ты можешь тревожится? M-me Невадовская прислала мужу телеграмму, и он теперь спокоен.

Каждый день посылаю на почту мотоциклет, но он регулярно мне ничего не привозит. Сегодня встал в 6 1/2 часов, прелестное утро, и на душе как будто стало ровнее. Большое развлечение для меня доставляет теперь жеребенок, он совсем не такой, как Ужок, и вообще какой-то особенный. Энергии в нем – уйма. Уже в первый день своего существования он начал брыкаться задними ногами. Я лично этого не видел, но Передирий это мне говорил. А вчера, т. е. на 4-й день его существования, я сам уже видел такие с его стороны фокусы. Передирий входит в его квартиру (денник, сажень в квадрате, где он обитает со своею матерью), и мол[одой] джентльмен тотчас же начинает с ним играть: становится на задние лапы, а передние кладет Передирию на плечи; затем в этой же позе пробует ударить его передней ногой; и, наконец, быстро повернув задом, бьет задними ногами… последний удар так силен, что его старается Пер[едирий] избежать. Среди этих главных па множество частных: подпрыжки, повороты, козлы и т. п. На месте он не стоит ни секунды: это какой-то вертун. Спит он часто, к буфету прикладывается ежеминутно, и мать, предупреждая его обжорство, толкает его мордою… на такую педагогику он, по-видимому, мало обращает внимания. Конюшню посещаю не я один, а многие другие, и хохот стоит страшный. Он, сверх сего, еще требует укусить, но это выходит слабо… Немного потерпим его баловство, а потом начнем дуть. Все думаем, как бы его назвать. Выручайте. Ужок отошел на второй план. О нем мало теперь говорим, и он производит какое-то скромное впечатление. Он теперь, напр[имер], кажется маленьким; один офицер утверждает, что в нем и вершка нет (т. е. 2 арш[ина]). А если он в конце концов не даст более двух вершков, то оставлять его не будет смысла, а затем он почти не покроет вызванных им издержек; рублей 200 с лишним он, вероятно, уже стоил.

У нас спокойно; с внешней стороны решительно и намека нет, что там в тылу совершилось так много нового. Мы делаем свое дело, как и всегда, у меня полон рот работ и забот, и ваши новости лишь еще прибавили грузу на мои плечи. Теперь, вместо 7–7 ½ часов, я встаю в 6–6 ½ и боюсь, что и этого количества часов мне не хватит.

Сейчас только что мне представился Эйсмонд, и он мне многое рассказал, чего я раньше не знал и, конечно, никогда бы не предвидел. Как и другие, он много останавливается воспоминаниями о дочурке, которая «поет, танцует и декламирует». По его словам, Серг[ей] Ив[анович] надеется попасть ко мне, хотя Эйсм[онд] говорил ему, что место уже занято капитаном Пюллем. Не знаю, какие у Сер[гея] Ив[ановича] расчеты, но до сих пор его у меня еще нет.

Сейчас бросал тебе писать и бегал посмотреть на молодца: лежит, вытянувшись во всю и заняв все место, а Галя съежилась в уголку и стоит себе смирнехонько. Передирий рассказывает, что Галя, если сын случайно заснет в уголку и оставит ей место, то она также ложится, но если он бухнется посередине, то она остается на ногах. А раз ночью он вскочит (что он делает, чтобы побегать и попрыгать), она тотчас же вскакивает на ноги. Я тебе, милая женка, рассказываю об этих пустяках потому, что они, среди больших трудов, дают мне развлечение и отвлекают мысль в русло более легких и веселых течений. В эти дни я думаю о тебе непрерывно, стараюсь проникнуть в твое настроение и очень боюсь, что не все тебе удастся объяснить, примирить и уложить в душевные рамки. Никогда раньше в такой болезненной мере мне не хотелось быть с тобою рядом, посмотреть в твои милые преданные глазки и сказать тебе доброе и теплое слово. Эйсмонд меня успокоил в том смысле, что бурные события в Петрограде протекали только 25–27 февраля, что они были далеко от района нашей квартиры и что ты с детьми была в эти дни, вероятно, дома. Только что получил Лермонтова и французскую сливу; где это все лежало, не могу понять. В пути пробыло больше месяца. Тем не менее сливу французскую я начал есть с удовольствием. Сейчас у нас идет гул разговоров, так как получены с Эйсмондом газеты. Они нам принесли много новостей, для нас совершенно свежих.

Сейчас у нас роскошный день, и я сейчас еду обедать, а идя мимо конюшни, зайду посмотреть на жеребенка. По сведениям газет, Лав[р] Георг[иевич] будет Главнокомандующим Петрограда; если это выйдет, ты его скоро увидишь… если у него найдется время для посторонних бесед. Пиши, моя родная, чаще, а если вновь будет суматоха, то обязательно телеграфируй… Знай, голубка, что в спокойные минуты я, мож[ет] быть, и мало демонстрирую перед тобой мою любовь, но в нервные минуты я думаю о тебе все время и болею душой страшно… Собирался послать к тебе кого-либо, да сейчас неудобно.

Давай, моя роскошь, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

12 марта 1917 г.

Дорогая моя Женюрка!

Это письмо тебе подаст человек, отправляемый в Выборг ген[ерало]м Нечволодовым за покупкой кожи. Генерал его рисует человеком вполне надежным. На обратном пути я прошу его зайти к тебе, и ты дай ему письма с твоей стороны. От тебя писем нет уже очень давно, а если не считать открыток от 24 и 26.II, то писем нет целую вечность… Я передумал целую уйму, и если бы не твоя телеграмма от 5.III, давно считал бы вас или не в живых, или значительно подпорченными. Ты знаешь, что Лавр Георгиевич в Петрограде у вас Главнокомандующим, и в крайнем случае – тревоги, смут или боязни – ты можешь к нему обратиться. Я думаю, что его положение тяжкое, и как ему удастся справиться со своей задачей, я, право, недоумеваю. Мы, конечно, кое-что знаем по слухам, так как из газет ни одного черного пятна не увидишь, иначе типография не будет существовать… До нас, напр[имер], доходят вести о крайнем разгуле черни, избиении или издевательствах над офицерами, насиловании женщин, грабежах… в Петрограде, Москве, Киеве, притом эти гадости совершаются в большинстве случаев солдатами; конечно, среди них много переодетых. Говорят, что в гарнизоне Петрограда ротные командиры – выборные, а кого выберут и что из этого получится, этот вывод мы уже сами можем сделать; что будто бы весь Семеновский батальон перебит, все офицеры Павловского и т. п. Ты мне обо всем напиши, если посланный по твоему впечатлению будет заслуживать твоего полного доверия, а иначе лучше лишь самое общее. На адресах мне не пиши «Его Пр[евосходительст]ву», а просто имя, отчество и фамилию, иначе в лучшем случае будут зачеркивать, а в худшем – бросят письмо в сторону. Все указанные выше случаи нервно отзываются на здешних, особенно нервничают некоторые из офицеров. У нас все спокойно, и людей держим в руках, хотя это нам стоит в частных случаях немалых усилий. Но это только в строевых частях, где офицеры по сути дела стоят плечом к плечу с людьми и вместе общей семьей ходят пред ликом смерти… тут кровь всех очищает и соединяет вплотную, но что делается в тылу, где начинаются транспорты и вообще тыловые учреждения, там говорить не берусь; слышно, что там нехорошо. Буду надеяться, что эти слухи нервных и запуганных людей. С новыми правилами на «вы», «г-н генерал» много грустного и смешного. Уже начать с того, что из слова «генерал» получается «анарал», «енарал», «джянарал» (татарчуки) и т. п. Многие люди со слезами на глазах просят называть их по-старому на «ты»: «Раньше мы считали вас за отца родного, и вы нас называли, как детей, а теперь вы стали будто нам чужой…» И в действительности, идея сближения офицера с солдатом, имевшаяся в виду введением обязательного «вы», сводится на деле к орудию большего их взаимного отчуждения. Я не мог даже бы тебе, моей жене, сказать, как воспринимает армия – здешняя, фронтовая – все то, что происходит сейчас в России; она как-то насторожилась, съежилась и молчит. Но что означает это молчание, кто скажет? Бережем ее мы изо всех сил, так как глубоко все убеждены, что если она выйдет из рук и пойдет по пути каких бы то ни было – освободительных ли или погромных – эксцессов, то в нашей бедной стране не останется камня на камне. Русский солдат – величественен, красив и чуден, когда он держится в узде железной дисциплины и делает свое ротное дело, но выпущенный из рук и занятый делами посторонними, он – ужасен. Мы это понимаем крепко, и все наши силы направлены к тому, чтобы сохранить армию на высоте ее боевого долга.

Мы почти единодушны в догадке, что правительство в руках депутатов от рабочих и солдат, и тем только можем объяснить некоторые распоряжения, которые могут расшатать дисциплину и сделать армию менее грозной врагу, а то и совсем не грозной. А одна крупная неудача на фронте – и из Свободной России моментально получится Разнузданная Россия. Если бы только правительство могло понять, что ее опора и друг – воюющая армия, а комитет рабочих и солдат со всеми другими рабочими и солдатами – минимум, горячий, зарывающийся и не знающий ни страны, ни армии товарищ. Мож[ет] быть, чувствуя это, они зовут Корнилова, но что он может сделать и что он может изменить? Написать трафаретный приказ, с вестью о свободном Народе, для этого нужно не более пяти минут, но останется этот приказ на сердце людей не более следующих пяти минут.

Ну все это вещи большие и общие, дорогой мой ненаглядный дружок-женушка; волнует меня и больше, глубже щиплет вопрос наш гнездовой: как вы всё пережили, как дети, как ты себя чувствуешь? О детях у меня маленький бросок в дневнике, который я тебе выпишу: «И царская эпоха отлетит, как будто ее и не было. Мои дети к новому порядку так же скоро привыкнут, как к телефону, и только как легенду будут воспринимать рассказ истории о том, что когда-то были цари, как они жили и как правили землею. «Давно это было», – скажут и задумаются, как задумываются дети после выслушанной сказки». Но твое сердце и твои восприятия меня интересуют страшно: слишком много нового, много вскрыто старого – скверного и грязного, много поднято иного – светлого и окруженного ореолом. Как во всем этом ты разберешься, в какой мере сохранишь прежнее, что возьмешь из нового, и каким руслом потечет в конце концов твоя духовная река, забранная в берега успокоенного миросозерцания. Как я хотел бы быть сейчас лермонтовским Демоном, чтобы на крыльях ночи перелететь к тебе, к твоему изголовью, посмотреть на твои успокоенные сном черты и послушать бы твои затаенные думы. «Мальчики играют в снежки, девочка – дома», – пишешь ты, и я подумал: понимают ли они, что совершается кругом? Конечно, нет. Дети на войне, когда победитель вступает во взятый город, толпами бегут за вступающими колоннами, смеются и пляшут… а там в комнатах, в темных углах, в эти минуты прячутся их матери и старшие сестры, дрожат от страха и плачут горючими слезами… Дети останутся детьми, и только после, сквозь дымку смутных воспоминаний, они припомнят то крупное и великое, и ужасное, и красивое, что они когда-то пережили и мимо чего они проскакали на одной ножке, упорно продолжая свою детскую игру. Я думаю, женушка, что ты Осипа пока никуда не отпускай, если только он от тебя уже не уехал; какие могут быть теперь хозяйственные распоряжения? И опять, повторяю, если у тебя будет что тревожное, обратись к Лавру Георгиевичу.

Я нет-нет, да прочитываю присланного тобою Лермонтова, и хотя я его прекрасно знаю, но все-таки умудряюсь найти новое… красиво же все это страшно.

Галя поправилась, но с жеребенком сегодня что-то не ладится: приключился понос. Очевидно, испортилось молоко оттого, что Галя настраивается на любовь, а это с ними бывает на девятый день после производства потомства. Вероятно, придется Галю окрутить.

Мой день теперь таков: встаю в 6–7 и после быстрого чая и короткой гимнастики за работу; в 11–12 (ближе к 12) приходит корп[усный] командир, который занимается до 13. Это утреннее время – самое у меня определенное и продуктивное. До 9–10 меня никто не тревожит, и я многое успеваю сделать. 13–14 – обед, а затем 14–17 я вновь один и принимаю мои доклады (или занимаюсь). От 17 (немного позднее) до 19 занятия вновь с корп[усным] коман[диром]; 19–20 ужин, а затем, 20–22 (23), я вновь один, и запоздалые доклады…

Давай, золотая, славная и ненаглядная, твои губки и глазки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. Как папа? А.

14 марта 1917 г.

Моя сизокрылая голубка-женушка!

С утра хотел все тебе написать письмо да откладывал: вот, мол, почта придет и принесет, наконец, что-либо от моей лапушки. И дождался: сейчас мне подали три твоих письма от 5, 6 и 7 марта, из которых последнее закрытое. У меня отлегло, и я, хотя уже поздно, черкну тебе несколько строчек. Представь себе мое самочувствие, когда я больше двух недель ничего от тебя не имею, кроме кратких открыток. А сколько я передумал? Ведь издалека все кажется во сто раз хуже, сложнее, опаснее. Твое письмо бодрое и достойное тебя, моей верной и прочной жены. Ты права – мне пришлось говорить немало, и еще дня два тому назад на обеде в одном полку я говорил так, как никогда не говорил, исключая разве 13 ноября прошлого года возле Кирлибабы. Мало оставалось офицеров, у которых не было слез на глазах; а когда я кончил, меня вырвали из-за стола и начали качать немилосердно… пока у меня чуть не закружилась голова. О чем я, может быть, скажу тебе как-нибудь после. Я так рад и сердце мое полно такого чувства, словно я свою женушку где-то терял, а теперь нашел ее вновь. Погоревал в свое время и внутренне помолился при вести о Саше Петровском. Его политическое миросозерцание мне было не совсем ясно, больше походило, может быть, на чиновничье ворчание, но все же, думаю, некоторые из переживаемых нами картин его порадовали бы и с того берега, откуда нет возврата, он посмотрит на свою родину и не без радости. Настроение моих мальчиков прочное: молодцы, мыслят хорошо и не модничают. Осип пишет мне, что Генюша тебя огорчает своими капризами, и я ему сегодня уже написал по этому поводу открытку. Заставь его написать мне ответ и коснуться поднятого мною вопроса. Наш жеребенок – чего-то ошобенного, как говорят жиды: живости исключительной, на тонких ножках, с изящной головкой; раньше (с 1-го дня) брыкался задними ногами, а теперь перестал, любит, чтобы его ласкали, чесали его под животом и т. п. Я на него смотрю, как на пластырь для оттягивания дум из моей переполненной головы. Если бы ты, женушка, записала у себя то, что происходило за это время у вас (строго проверенное) и о чем газеты написать не могут… попробуй, цыпка, пока не поздно. Я всматриваюсь в твой портрет, и меня проникает мысль, как ты мне дорога – моя жена, мать, квочка, подруга. Давай, драгоценная, губки и глазки, и пододвинь малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

Получила ли ты «Армейский вестник»?

17 марта 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Вчера получил твое письмо от 8.III и сквозь строки (а также через твои очки) могу осмыслить то, что у вас совершилось… У нас тихо и спокойно, как будто ничего и не совершилось. Наши православные, видимо, озадачены и стараются изо всех сил уразуметь, что вокруг них совершилось и совершается. Некоторые их толкования неожиданны: «Была раньше поблажка офицерам, а солдат дули, теперь будут дуть офицеров, пока они не скажут: Ну довольно воевать… к этому и идет». Или: «Теперь сестер милосердия больше не будет: они лечат плохо, дорого стоят и только развратничают», или, что часто случается, солдат при виде офицера расставит ноги, закурит и возьмет руки в карманы. «Что же это вы так стоите, а честь?» «Теперь свобода», – постоянный ответ. Как у вас, так и у нас в тыловых частях (не в окопах) люди прежде всего задумались о правах, которые идут к ним при новом порядке вещей, но очень мало или почти никто – о той сумме обязанностей, которую принес с собою для каждого новый порядок, который, добавлю, тогда и даст свою сумму благ, когда люди прежде всего войдут в личный деспотизм наложенных на них обязанностей… А твои приятели все-таки меня волнуют; меня хотят убедить, что свободное соревнование, подавляющая русская масса, а главное, сухой эгоизм, который ляжет теперь в основу всего, спасет нас и от твоих приятелей, но всему этому верю только отчасти. А куда мы денем нашу серость, добродушие, всепримиряемость? Ну, да посмотрим. Я тебе писал про письмо дядюшки Ивана Ивановича; можно ли будет что-либо сделать для его поскребыша Вани? Я ему собираюсь писать, но положительно не знаю – что; даже начальник училища не в силах что-либо сделать, так как по окончании училища прапорщики сначала посылаются на несколько месяцев в запасные батальоны, а потом уже только рассылаются по полкам; а какие батальоны выбираются для каждого училища, мне догадаться трудно.

Наш жеребенок – прелесть; ждем, как вы его назовете. Позавчера Галю вывели, а он бегал – чуть не разбился; быстроты несуразной, но еще не умеет регулировать ни свою скорость, ни свои повороты; натыкается на людей. К Игнату так привык, что если он после игры с ним быстро выбежит из конюшни, то джентльмен начинает кричать: где, мол, ты делся?

Ты мне ничего не написала ни о нашем бюджете, ни о твоих «гостях», ни, наконец, о моих наградах, особливо итальянской. Как обстоит дело со всеми этими, довольно разнородными, вещами? Я думаю, что с генеральшей Невадовской ты уже познакомилась. Теперь сделай это с M-me Кознаковой. Адрес ее: Басков пер., 12 (телефон № 148–41), Эмилия Леопольдовна. На немецкое имя не смотри; сам генерал смеется, когда говорит об ее имени. Мне рисуется она очень хорошей; с генералом они живут прекрасно, хотя с ним, я думаю, хорошо жить – задача нетрудная: он хороший кристаллически-ясный человек и бесконечно доброжелательный; любит быть строгим, но это у него не выходит за пределы 5 минут… Эта характеристика только для тебя, а не для его жены. Ты сначала позвони к ней в телефон, а потом смотри, что выйдет.

Ты, вероятно, читала о новых реформах в армии в смысле назначения на командные должности. В них немало хорошего, особенно решительное уничтожение старшинства в военное время, но при условии ответственности за выбор; таковая проведена, но она должна быть и выполнена, что, боюсь, нам не удастся. Для нового строя мы еще недостаточно эгоистичны и жестоки. Что касается до посылки к тебе, то неделю тому назад человек выехал, офицера послать – какого? Я живу довольно одиноко, и делиться своими думами мне приходится, а особенно теперь, редко; офицер может тебе рассказать про общее настроение, как оно улавливается отдельным наблюдателем, но про меня что он тебе скажет? Я им рисуюсь как нечто спокойное, часто задумчивое, всегда приветливое, когда к нему обращаются, в их среду показывающееся только вслед за корп[усным] командиром, как его неизменная тень. А ребята, когда я гуляю, смотрят на меня с заметным любопытством: «Слыхали, мол, что это начальник штаба корпуса, а что это за птица, не знаем»; честь мне они отдают особенно старательно («А что, мол, как выше корпусного»), и мне ни разу не пришлось кого-либо подтянуть. Вообще же, начал[ьник] штаба корп[уса] и начальник дивизии – два совершенно разных типа, и это если снаружи и незаметно, то внутренне чувствуешь очень ясно.

Сейчас собираюсь в путь верст за 50 на автомобиле, где и опущу тебе письмо. Жду твоего письма с нетерпением, которое ты мне пришлешь с моим посыльным. Когда ты снимешься с детьми? Нельзя ли к Пасхе, чтобы было новое «Христос Воскресе». Давай, славная, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

20 марта 1917 г.

Дорогая моя и драгоценная женушка!

Это письмо тебе вручит командир 466-го Малмыжского п[олка] Анатолий Леонидович Носович. Он обещал мне посетить тебя и с этим письмом, и еще раз, когда он будет уезжать из Петрограда. Он тебе многое может рассказать и о моей жизни, и о моих переживаниях. Их так теперь много, что повторять о них прямо не хватает сил. На нас теперь ложится невероятно тяжкая задача, вызванная тем, что с одной стороны хотят победить (не знаю, насколько искренне), а с другой стороны делают ряд распоряжений и нововведений, которые расслабляют дисциплину и делают армию небоеспособной. Сколько теперь пишут глупостей: забыли и историю, и логику… уж воистину, если Бог захочет сделать человека несчастным, он делает его глупым. Сравнивают, напр[имер], нашу дисциплину с фабричной! Додуматься надо. Думают, что воззваниями и фразами – и только ими – можно послать человека на смерть. Мы боремся изо всех сил, стараясь и отстоять свои углы зрения, и спасти армию от разложения. Ведь хорошо то, что солдаты идут к нам, как к родным, с руками, полными газет и австрийских прокламаций; хорошо, что все-таки нам он больше верит, уже по одному тому, что все эти писатели с ним на смерть не пойдут, а мы пойдем и ходили… Что у вас совершается, нам неясно, но, по-видимому, Вр[еменное] правительство никакой реальной силы не имеет, и всем заправляет комитет депутатов от рабочих и солдат. Может быть, мы и ошибаемся, но солдаты понимают вещи только так, и в них заметно растет нехорошее чувство. Они говорят: «Вы там остались в Петрограде хранить свободы! Не дураков нашли. Пожалуйте-ка в окопы, а мы за вас там попробуем беречь свободы». Но самое страшное, это некоторые признаки, что союзники, кажется, думают нас пустить по ветру. У нас здесь говорят. Конечно, Россия переживает кризис, и ее боевая упругость – при тех экспериментах, которые проделываются с армией, – теперь невелика, а рискует стать совсем ничтожной; союзники по-своему правы, потеряв надежду использовать нас еще более. Ну да, голубка, все это переговоришь с Анатолием Леонидовичем. Я столько пишу и говорю, что мне тошно повторять все это, хотя и для моей милой женушки.

В такие минуты, какие мы переживаем, начальник штаба корпуса должен иметь чугунную голову: все к нему идет за справками, советом, указаниями, со слезами, с негодованием, с отчаянием. Все это надо успокоить и привести к одному знаменателю. Анат[олий] Леонид[ович] – мой ученик по Академии и мой спутник по окопам, – он и с этой стороны может рассказать тебе кое-что. Сегодня я был на позиции, но до окопов не доходил, а изучал местность с артилл[ерийского] наблюд[ательного] пункта. Но это носит теперь новый оттенок: наша прежняя братская веселость, трудовой пафос и мужественные порывы – все это теперь отравлено налегшими невзгодами, работаешь, как автомат, работаешь по инерции, по глубоко сидящему чувству долга, которое к нашему счастью ничто выскрести не может. Посмотришь, поизучаешь, а затем опять и опять льется наша тревожная и нервная беседа о невзгодах, о переживаемом армией кризисе, о грядущем возможном риске крупной неудачи. Повторяю, на смерть человека не пошлешь одной звонкой фразой.

Сегодня по приходе домой меня ожидало большое удовольствие: из Камышевской станицы пришел ответ на мою приписку. Она читалась на станичном сборе и всколыхнула всю честную станицу. Все, кому я кланялся, отозвались, а отец моего казака весь вылился в благодарностях. Сам я, читая нескладные строки, улетел далеко от печальных переживаний настоящего к уютным углам моей улетевшей юности, где все было так приветливо и безоблачно, где поля были так тепло ласковы, люди добры, даль обольстительна. Где это все делось, и зачем так сказочно быстро пролетело все это мимо? Моя золотая женушка, прости твоего кислого супруга, – это потому, что он беседует с тобою, ему так и хочется к тебе приласкаться, положить свою усталую голову к тебе на грудь и слегка забыться. Но не подумай, чтобы текущие задачи нашли его слабым или упавшим духом! Нет, наоборот. Твой супруг гордо несет голову, говорит, кричит, ругается, и чем тяжелее задачи, тем упорнее выпрямляет он свой стан и тем заносчивее блестят его глаза. Бог не попустит, свинья не съест! Такие ли невзгоды переживала наша родина! Переживет и эту, я в это крепко верую; верую в здравый смысл моего народа и в жизненные соки моей Родины. Пиши с Анат[олием] Леон[идовичем] побольше и поподробнее. Давай, ненаглядная моя женушка, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

Твое последнее письмо – открытка от 12.III.

22 марта 1917 г.

Дорогая моя женушка, мое ясное солнышко, вчера от тебя сразу получил пять писем, да от Осипа шестое: открытки от 11, 13, 14 и 15.III и письмо от 15.III. Я ехал с «крестин» одного полка, заехал на почту и сразу получил эту милую кучу. Я боюсь, не набрал ли папа слишком много на себя работы? В такое нервное время и так много, будет ли это по его старым силам? Одно только хорошо, что может удержать дураков от заведомых глупостей и горячие головы от головоломных скачков в пропасть анархии. У тебя стоит фраза: «Может быть, тебя сюда перетащат». Ты спрашиваешь, улыбается ли это мне? Что я тебе, золотая, скажу. Шансы погибнуть теперь страшно велики: буду ли я в Петрограде и придется мне выступить с исповедыванием своей веры, останусь ли я здесь и должен буду в ближайшем бою восстановлять дрогнувшие ряды – обычная моя задача у Вирановского; поэтому с этой стороны я не буду оценивать мою возможную поездку. Я могу прибыть в Петроград двумя путями: или тем, о котором ты говоришь, значит, для каких-то организационных работ, или я могу оказаться представителем от армии, о чем сейчас идет речь. Второй способ был бы для меня гораздо желательнее и выигрышнее: как боевой офицер определенной на нашем фронте физиономии, я могу сослужить службу интересам армии, отражая ее нужды и требования; я могу возвысить определенно и смело свой голос, так как мне на все наплевать, и ни лицемерить, а тем более подличать я не буду. Взятый для организационных работ, я окунусь в бездну законодательного строительства, которое может быть полезно, но для будущего, а важно-то и страшно важно переживаемое настоящее. Но и в том, и в другом случае драгоценный и сладкий плюс, что я буду рядом со своей женкой – моим другом и радостью, а также с моими цыплятами. После 32 лет непрерывного труда и напряжений, непрерывного играния головою слишком тянет к своему гнезду и к теплой жениной ласке… Во всей многомиллионной армии я, вероятно, побил рекорд по количеству прожитых дней на фронте и по ничтожному числу отпускных дней, кажется 40–45, не более. А ведь начал я раньше других, так как в середине июля 14-го года нами было уже занято исходное для войны положение, т. е. мы завоевали на месяц раньше, чем другие рода оружия и почти вся остальная кавалерия. Вот тебе мои соображения, под углом которых ты и смотри на обстановку, и принимай твои решения, если это от тебя зависит.

23 марта. Бросал тебя писать, женушка, до сегодняшнего утра. Выясняется, что из армии меня не хотят выпустить по многим соображениям. Таким образом 2-й путь отрезан, а по тем сведениям, которые я имею, 1-й путь (т. е. твой) мне мало сулит чего-либо хорошего, кроме, разве, свидания с вами.

Хорошо было бы, если бы ты от моего имени хорошенько поговорила с Лавром Георгиевичем, а затем мне прислала бы с кем-либо. Что делается в Петрограде и на Балт[ийском] море, мы знаем только по слухам, а что по слухам узнаешь?

Ты пишешь, что не знаешь, когда и куда тебе выезжать. Я думаю, вопрос о том, куда, теперь вопрос второстепенный. К Федоровой ехать не стоит: по тому усердию, с каким она старалась сманить у нас Таню, она мне рисуется и недостаточно искренней, и едва ли крепко к тебе привязанной; да и болтающийся около нее племянник показался мне несколько странным. Остаются сестры: Лида и Анка, к одной из которых ты и собирайся; можно пожить то у одной, то у другой, хотя это при теперешних мытарствах на жел[езных] дорогах будет трудно. Но со сборами ты не задерживайся и Осипа удержи у себя, чтобы он мог тебя проводить. Я ему вышлю дополнительное разрешение. Препятствие – Генюша, но какая у них там наука, это я могу себе представить. Я думаю, если ты попросишь, его могут отпустить. Таким образом, мой ненаглядный Женюрок, собирайся-ка ты на Святой неделе, т. е. 5–9 апреля, в путь-дорогу. Это меня совершенно успокоит. Если бы состоялась моя командировка в Петроград, тогда – другое дело – можно с отъездом и подождать.

Ты говоришь о перемене мнений у Ольги Евдокимовны, племянника и т. п. Глупые люди, которые кукуют трафаретные мысли: они полагали, что государство живет скачками. Ан не тут-то было: ползти со ступеньки на ступеньку да осторожненько, иначе сломаешь ножки, – не на чем стоять будет. Теперь для них тяжкий, может быть, слишком поздний урок, по которому они будут в состоянии исправить свои теорет[ические] благоглупости. Петр Иванович – очень жалок: для такого глупого человека, как он, и затесаться в такую кашу? Другой дурак – Бел – ев – уже имеет случай в четырех стенах осмыслить все свое забавно-глупое прошлое. Но я разозлился, женушка, золотая и бриллиантовая, прости меня. Давай твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

26 марта 1917 г.

Моя ненаглядная и единственная женушка!

К тебе зайдут два человека, как я тебе написал, полк[овник] Носович и солдат. Сегодня был у меня ген[ерал] Нечволодов, которому я никаких поручений не дал: ему будет некогда, да кроме того, и цели его мне неясны… я и поостерегся. А Лавру Георгиевичу о нем написал и в письме просил его, в случае нужды, позаботиться и о тебе с птенцами. Разумею главным образом твой выезд, когда он сможет тебе пособить и в смысле предоставления, и в смысле разрешения выезда, если последует невзначай запрещение и т. п.

Сейчас я говорю непрерывно: то председательствую в разных офицерских заседаниях, то беседую в разных солдатских группах – объясняю, мирю, ругаю… без конца. И в конце концов избалую ребят; и теперь уже, когда их ближайший офицер кажется им темным, они говорят ему: «Вот мы попросим начальника штаба корпуса, он ученый и все знает, разложит нам все как на ладони». В день, напр[имер], как позавчера, мне пришлось быть в трех группах – одной офицерской и двух солдатских. Ребята забавны без конца; в них трогательно искреннее желание понять обстановку, выяснить свое поведение, уяснить себе эти треклятые «слободы», в которых все-таки что-то нельзя делать; при этом и офицерам-то они не доверяют, боясь, что они гнут в какую-то свою (не солдатскую) сторону, еще более опасаются случайных и посторонних «орателей» (т. е. ораторов), которые уже один Бог знает, куда тянут, хотя говорят и красно… Я думаю, что в конце концов все это обойдется, наладится и войдет в норму. У нас в корпусе, чтобы не сглазить, протекло и протекает все спокойно, и немало в этом сыграл кругозор, а где нужно, и язык твоего супруга… Но в смысле напряжения и дум это ему и стоило же порядочно. Прекращал писание, чтобы сделать кор[пусному] командиру вечер[ний] доклад, а затем пошли с ним обедать. Сейчас еще нет и 9, а я уже клюю носом и чувствую, что все у меня осело: на сегодня с меня довольно. Сегодня председательствовал в офицерском собрании – человек 60–70, размещенных в комнате, едва-едва допускающих 35–40 душ. Прибавь к этому, что вся эта масса волновалась, потела, курила. Мнения так были сложны, мало координированы с главной идеей и так иногда страстны, что мне приходилось прибегать к разным приемам – объяснениям, пафосу, насмешке, приказу, – чтобы вести прения в намеченном русле. Три дня от тебя нет писем, и мне без них очень скучно.

К вам в Петроград, в качестве товарища в[оенного] министра, вызван ген[ерал] Новицкий, думаю, что это Василий Федорович… кажется, скоро туда перетянут всех наших знакомых. Жду не дождусь посыльного, чтобы он передал мне твое письмо, может быть, что-либо от тебя и рассказы… милые, переносящие меня к вам и наполняющие душу мою радостью. Среди всех этих перипетий, когда идут несказанные разрушения понятий и верований, выдвигаются новые, и голова трещит под нажимом переживаемого, убежищем и утешением – дорогим островом на бушующем море остается семья, женка, и никогда они не бывают так близки и дороги трепещущему и встревоженному сердцу. Совсем сплю, до завтра, моя радость, моя лучшая во всем мире жена. Целую. Андрей.

Женушка (27.III), встал в 7 без четверти и чувствую, что голова прошла. Вчера болела целый день (я тебе не хотел говорить), да позавчера полдня. Думаю, что это от переутомления, тревог и забот. К этому надо присовокупить, что в офицерских собраниях страшно курят, а не разрешить нельзя.

Один из командиров полков тревожится за судьбу своего двоюродного брата подполковника Владимира Ивановича Данилова, служащего в отделе военных сообщений Главного штаба (квартира его: Угол Лермонтовского проспекта, дом № 8, кв. 8); по словам командира, в этом районе была большая перепалка, и он боится, что его родственник стал жертвою или давки, или шальной пули, он давно не имеет от него писем. Наведи, милая, справку по телефону, но на квартиру не ходи.

Как отдых, я провожу время (редко) в кругу офицеров-истребителей; это летчики, имеющие главной задачей борьбу с летчиками противника. Их четверо, все молодые, вдохновенные, живые и отчаянные; при их суровом ремесле все остальное – даже и теперешние переживания – им кажутся глупостью и комедией легкого стиля. Один из них уже сбил 7 немецких аппаратов… это форменный фанатик своего дела. Мы идем с ним по полю, и я задаю ему вопрос: «А вы сами-то падали?» Он слегка усмехнулся: «15 раз». «И ничего?» Вновь улыбка: «Я ведь весь составной». Он поворачивает нос набок – в нем нет хряща, закладывает большой палец как-то назад, выворачивая его кругом в основании, щелкает пальцем по вставленной челюсти… действительно, весь сборный, и его можно разобрать по кускам, как некоторые куклы. Мы оба смеемся и маршируем дальше… Когда я побываю с этими людьми, то на душе моей становится славно и беззаботно-молодо, как будто я побывал в храме беззаветного и душу кладущего за други своя храма. Давай, голубка, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю

Ваш отец и муж Андрей.

P. S. Целуй папу, маму, Каю. Пришли при первой возможности бритвенного мыла. А.

31 марта 1917 г. Тысьмяница.

Дорогая моя, славная женушка!

Позавчера приехал Дмитрий и привез от тебя ворох посылок и письма. Я сейчас наслаждаюсь во всю. Из писем милых сынков я узнал, что вы пережили; кавардак у вас был несомненно большой, а ты в это время была в Финляндии. Хорошо, что все благополучно кончилось, а еще более хорошо то, что наши дети малы и все это течет мимо их детского – неглубокого и скоро меняющегося – наблюдения. Будь иначе, это осело бы на нервах большим и больным осадком. Письмо Генюши очень обстоятельное и написано складно, а Кира поразил меня красивостью своего писанья. Сегодня же пишу им обоим. Сначала о деле. Я посылаю к тебе вахмистра Устинова, которого ты и приюти у себя, чтобы ему не мыкаться по Петрограду. Он едет за литературой в Госуд[арственную] думу, но ты его задержи, сколько тебе нужно, пока он не поможет тебе выбраться из Петрограда. В его обратный путь его можешь взять с собою до Москвы и хотя бы до самого конца… словом, сделай так, чтобы он приехал и доложил мне о вашем благополучном водворении у Ани или у Лиды, где это ты наметишь. Относительно Осипа делай так, как ты это пишешь, т. е. бери его с собою, он тебя устроит, а потом его отпускай, куда он имеет в виду ехать. Я считаю, что при теперешних временах ты менее как с двумя проводниками не проедешь. Осипу я высылаю новый отпускной билет. Что касается до времени твоего отъезда, то с ним ты не задерживайся: если директор может Геню отпустить 26 апреля, то он может это сделать и на две недели раньше. Относительно билетов или отдельного купе (это надо будет устроить) попроси лично Лавра Георгиевича, чтобы он попросил власть имеющих или министра Некрасова; может быть, тебе в этом отношении может помочь мой университетский товарищ Кашкин… словом, голубка, обдумай это основательнее. Время выезда, с пути и время приезда телеграфируй.

От тебя не могу скрыть (об этом не распространяйся), что положение Петрограда, ввиду сомнительной прочности Балтийского флота, недели через 2–3 может стать ненадежным. Конечно, опасно и со стороны Северного фронта, но не в смысле достижения Петрограда (понадобится не менее 150–120 дней для массы), а в смысле той паники, которая возникнет с первой нашей крупной неудачей и перевернет Петроград вверх дном. Это – мое мнение отсюда, по долетающим до меня слухам, и я не выдаю, конечно, свои мысли за нечто солидное: на слухах выводов не строят, но во всяком случае я буду спокойнее, если вы заблаговременно покинете город.

Теперь, что у нас. Н. Н. Кознаков отчислен из командования корпусом и уехал (29.III) тихо, внезапно: как он пишет теперь мне из Каменца, отчисление последовало по приказу непосредственно из Петрограда, и Брусилов явился лишь передаточной инстанцией, не более: они с Н[иколаем] Н[иколаевичем] на «ты», друзья далеких дней, и Брусилов сам в высокой мере (насколько вообще можно верить Брусилову, о котором немецкие газеты острят, что он в несколько часов из черного монархиста перевернулся в красного республиканца) возмущен и огорчен этим вторжением в его прерогативы. Мне жалко страшно старика, которого я, как некогда Ханжина, выбрал сам и с которым прослужил (так же, как и с Ханжиным) два месяца. Говорят, что он удален за прошлое: когда-то, десять лет тому назад, он был ген[ерал]-губернатором в районе Лодзи и там проявил свою «волю» в такой мере, что многих повесил или расстрелял, но главное – быстро смирил страсти и внес покой. Думают, что это ему засчитывают. И как они ошибаются, если в тайнике сердец боятся Н[иколая] Н[иколаевича]; это человек страшно добрый и сердечный, он по личным побуждениям не обидит и мухи, но под диктовку долга он может быть настойчив и суров. За что же ему мстить? За то, что в свое время исполнял долг, как его понимал? А если его боятся, то ошибаются вдвойне: Н. Н. присягнул, присягнул как один человек, весь его корпус, в нем все протекло спокойно… Что он думает? А кому до этого какое дело! Во всяком случае такие люди, как Ник. Ник – люди долга и чести – не обманщики и после принесенной присяги тверды и надежны. Я глубоко убежден, что Вр[еменное] правительство могло бы его использовать для самых серьезных поручений, и он исполнил бы их с той же настойчивостью и прямолинейностью, как некогда поручение своего Государя. Я распространяюсь об этом, женка, потому что я переболел душою и не скоро успокоюсь. Говорят, что его могут даже предать суду, и в этом случае мне приходит на мысль отправиться, чтобы выступить на суде в качестве его защитника. Вчера последовало такое же отчисление (по наряду из Петрограда) генерала Нечволодова, автора труда «Сказания о Русской Земле». В этом случае я готов примкнуть к решению власть имеющих: Нечволодов как панегирист Дома Романовых, и притом панегирист, вероятно, платный, является лицом, слишком вразрез идущим со всем, что нами переживается. Если он даже переменит лицо, то это обнаружит в нем такое двоедушие, которое недопустимо для военного начальника.

Теперь о твоем любимом (?) супруге. Вчера я был у летчиков-истребителей… но сначала более важное. 29.III я получил предложение от командующего армией сейчас же принять 159-ю пех[отную] дивизию, по аппарату Юза; так как я значусь по фронту 30–40-м кандидатом и так как Н. Н. ушел, то я тут же, не отходя от аппарата, выразил свою готовность принять дивизию и благодарил за оказанное мне доверие. Вчера уже меня запросили, кем я желал бы заменить одного из уходящих в моей дивизии командиров полка, и я наметил полковника Петровского, который был у нас. Таким образом, жен мой ненаглядный, в ближайшие дни я выеду к моей дивизии (где-то около Трембовли). Ею командовал Черемисов, который принял 12-й корпус. Что за дивизия, не знаю, но она находится в резерве и по слухам трудится, маршируя с красными флагами. Ну, это дело временное и налетное: в нашем корпусе я достиг того, что решительно никаких манифестаций не было, а красные бантики носили 2–3 дня, да и то одиночные люди, которым нужно было ухожнуть не за M-me Революцией, а какой-либо M-me бабой. О переезде я буду тебе телеграфировать.

Вчера был у авиаторов-истребителей, с которыми снялся на авиадроме. Пробыл у них часа два в непрерывной болтовне; вчера вечером мне принесены карточки с выражением соболезнования по поводу моего ухода. Там, где надписи, люди стоят, начиная слева: Поручик Корф – наблюдатель, 3 раза ранен, хорошо бросает бомбы; правее – пор[учик] Русанов, мой ученик в Ташкенте по реальному училищу (вместе с Шурой Поплавским), наблюдатель; далее Гильшер, поручик, летчик-истребитель, прыгнувший когда-то с высоты 1400 метров и все же уцелевший, левая нога ниже колена – деревянная; далее поручик Орлов, летчик-истребитель, начальник отряда, сбивший 7 нем[ецких] аэропланов, 15 раз падавший, «составной человек»: в носу нет хряща, пальцы вертятся, куда угодно, челюсть вставная… словом, жених хоть куда. Обхожу Его Пр[евосходительст]во (так на адресе не называй, иначе оскорбленные в своих чувствах почтальоны бросают письмо в коробку). Далее – пор[учик] Бычков, летч[ик]-истребитель и адъютант – умный малый, бредит от моих рассказов о Памире и хочет путешествовать. Далее пор[учик] Макионек, летчик-истребитель, у которого одного легкого уже нет, но он рвется в небо, и минут за 5 до нашего снимания он только что спустился к нам парящей птицей, а за час до этого он вылетел драться с немцем, но тот удрал; далее вольноопр[еделяющийся] Безобразов, сын известного генерала. Наверху копается в своем аэроплане – пор[учик] Янченко, летчик-истребитель – отчаянный летчик (делает подряд 4 мертвых петли) и страшный механик – с утра до вечера сверлит, крутит, поправляет, грязен как трубочист… и во время нашего снимания продолжал ковыряться. Сзади нас – ребята: механики, слесаря, пулеметчики и т. п.

Я тебе посылаю 4 номера «Арм[ейского] вестника» со статьями Днепровского, который описывает наши с ним посещения окопов 3 и 5 февраля. Видимо, ты не получила те из моих писем, в которых я говорю (два раза) об этих статьях (я приказал их тебе выслать) и о «гостях» (спрашивал раза 3–4). Кажется, написал тебе все.

Одно меня огорчает, что Генюша все еще не бросил своих капризов и немало приносит тебе горя. Как тебе помочь отсюда в этом отношении, не знаю; конечно, надо тебе вести ту или иную политику, а главное, запастись самообладанием. Письмо его, повторяю, очень мне понравилось.

Относительно того, куда тебе лучше ехать, я уже написал: к Ане или Лиде, а к какой лучше – сказать трудно. В выборе немалую роль играет и удобство достижения. На Самсонове, как казачьем хуторе, бояться эксцессов не приходится, так как помещиков нет и жечь некого; в Острогожске в этом отношении пожалуй слабее, но Алеша, я думаю, пользуется такой симпатией, что под его кровлей будет совершенно надежно… Главное, выбирайся из Петрограда и добивайся до места. Я не пишу, тебе, голубка, о тех ужасах, которые нам передают о Петрограде, Кронштадте, Гельсингфорсе, об аграрном движении во многих губерниях и т. п. Ты меня знаешь – мое сердце после трех лет боевой жизни ни к каким ужасам недоступно, да и слухам всяким я мало верю, одно что если меня и волнует, то это вы, это – ты, моя помощница, подруга, жена и владычица; только о вас болит подчас мое сердце, и его мутят тревоги. В мою великую страну и мой великий народ я верую прочно, верую в его жизненность, его здравый смысл и глубоко убежден, что из невзгод и испытаний он выйдет не разбитым на куски, а могучей и единой семьею 170-миллионного народа… И странно, чем больше меня бьют слухи и описания, тем я больше в это верую.

Давай, моя драгоценная и крепко любимая женушка, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

Письма с 5 апреля по 7 сентября 1917 г. в бытность командующим, а затем начальником 159-й пехотной дивизии XXII корпуса 7-й армии

5 апреля 1917 г.

Дорогая моя роскошная и драгоценная женушка!

Я второй день в своей 159-й пех[отной] дивизии; старый начальник дивизии еще не уехал (сделает это завтра), и тогда я начну входить в свои обязанности полнее. Среди командиров полков неожиданно для себя встретил Шепеля (Влад[имира] Георг[иевича]), который в 64-й дивизии при мне почти все время прокомандовал 256-м полком. Теперь буду к себе переводить Серг[ея] Ив[ановича] на роль нач[альни]ка штаба, так как теперешний уходит, а там перетяну еще кого-либо. Про Петровского я тебе уже писал. Адрес мой пиши или на 159-ю пех[отную] дивизию, или на штаб ее, но упомяни «начальнику дивизии», так как по теперешним правилам письма, адресованные начальникам дивизии и выше, не подлежат цензуре, т. е. твои письма приобретут укорочение времени на 1–2 дня.

Сегодня у нас были члены Гос[ударственной] думы Дуров и Демидов, с которыми мы ездили по полкам, где гости произносили речи. Ораторы оба слабые, и твой супруг мог их слушать лишь с большой дозой снисходительности. Говорили и солдаты; попадались и люди, сильные словом, но в большинстве – бедные, темные люди, закруженные вихрем событий, жадно просящие разгадок и условно настроившиеся на непонятные слова. Слушать их – и смех и грех: то вопрос о войне, мире, будущем переустройстве родины, то о харчах и побольше жалованья. Оружейный мастер Гусак, к которому они обратились за разъяснением томительных вопросов, дает такое объяснение: «Конституция – это, братцы, такой порядок, при котором вы за день будете получать 15 коп. да на своих харчах, а при Республике – 5 рублей на день, да харчи хозяйские. Вот и выбирайте, чего вам хочется». «Желаем Республику», – горланят православные. Это тебе пример – и не единственный – разбирательства в мути налетевших вопросов.

Проезжая в один из полков, столкнулся с Носовичем, который мне передал твое письмо от 30–31 марта. Я так спешил, что мог переброситься с ним только 1–2 фразами, но он все же меня успел невольно кольнуть. Я бросил ему шутя вопрос, не голодаете ли вы, но получил ответ серьезный: «Да, кажется, нет, но все же лучше сахарцу послать…» Ты можешь себе представить, как меня перевернула и заволновала мысль, что вы в чем-либо можете терпеть нужду. Конечно, если мальчишки и даже Ейка несколько пострадают в области недополучения сластей, пусть даже не получат чего-либо пикантного, это неплохо, это даст им взор в область нужды и горя, расширит несколько их юный кругозор… все это ничего, лишь бы не был сделан переход грани, за которой начинается недопитание. Это было бы страшно, и одна мысль об этом меня приводит в дрожь. Но 1) ты мне наприсылала куличей, пасху… значит найти можно, 2) ты в своем письме о нужде не пишешь и даже проговариваешься, что покупаешь куличи, чтобы не тратить свою муку, т. е. у тебя еще есть мука… словом, из письма я делаю вывод, что у вас не так страшно. В крайнем случае, у тебя есть связи, и ты можешь достигнуть чего-либо, прибегнув к знакомым, напр[имер], Медзведскому, Конзеровскому (он теперь у вас), даже Таисии Владимировне…

6 апреля. Пишу, золотая, утром. Так ты смотри, ни самое себя, ни малых наших не держи впроголодь… и тем более что ты говоришь о «наследнике» или «наследнице». Надо тебе себя беречь в 10 раз более, а есть – в сто раз более. При этой вести я почувствовал себя сильно взволнованным; правда, переживаемые времена полны тревоги, и в мое волнение примешивается и немалая доза беспокойства, но война, как я уверен, протянется разве только еще несколько месяцев, и затем я буду около моей славной женушки и окружу ее моей лаской и заботливостью…

Я тебе писал, советуя выезжать из Петрограда. Из твоего письма видно, что ты и сама на этой мысли останавливаешься; я предоставил твоему выбору сестер Лиду или Аню, ты останавливаешься сначала на второй, и я вполне к тебе примыкаю. Теперь главное, чтобы у них было, чем кормить, а Аня – запасливая, и у нее, думаю, найдется. Осипа и Устинова примени в качестве провожатых, чтобы ты доехала с полным покоем; при теперешней суете на дороге легко растерять своих цыплят… Устинова можно, если найдешь нужным, взять до самого Острогожска, а затем уже он поедет, куда ему нужно. У меня набралось денег до тысячи рублей, но я при теперешней неурядице боюсь их тебе пересылать; 400–500 руб. все же думаю тебе сегодня или завтра выслать. Ты интересуешься, что для меня интереснее – штаб корпуса или начальство дивизией? Последнее гораздо интереснее, хотя теперь много труднее; все-таки здесь ближе к строю, людям, бою… Как я тебе писал, я был 30–40-м кандидатом, и предложение принять 159-ю дивизию в обход не одного десятка кандидатов было очень лестно, почему я не медлил ни минуты (да и денег на этой должности прибавляют на 130 руб. в месяц). Итак, голубка моя милая, не задерживайся и трогайся в путь. Позаботься о билетах, так как они, говорят, уже разобраны до 3 мая… Переговори с Кашкиным или с кем-либо еще.

А теперь, золотая цыпка, давай твои глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму. А.

10 апреля 1917 г.

Дорогая моя драгоценная женушка!

Не писал тебе дня 4–5, так как полон трудов и хлопот. В жизни у меня всегда так: вслед за доброй полосой, полной легкого труда, наступает полоса трудная, с трудом в поте лица. Я, кажется, говорил тебе про эти сменные волны в моей жизни, заметные и на сыновьях: на Генюшу мы истратили чуть ли не больше тысячи, а Кирилка прожил в остатках от своего брата; в Академии Ген[ерального] штаба поступил 3-м, перешел с первого на второй в 3-м десятке, со второго на дополнительный 4-м и т. д. Волны, и всюду волны, к этому я привык – жизнь научила – и за высокой волной жду низкую: у Павлова сложилось прекрасно, у Баташева и Гутора – плохо, у Ханжина – роскошно, у Вирановского – скверно, в 64-й дивизии и у Кознакова вновь хорошо и т. д. Какой-то непреложный закон в моей жизни. Ты не сетуй, женушка, что я пустился в печальную философию; она, может быть, налетела потому, что у меня целый день болит голова. Я вот уже три дня вновь в сфере артиллерийских выстрелов, и хотя они моего жилья и не достигают, но звуки их – а особенно ночью – я слышу непрерывно… это маленькое развлечение в моей трудовой жизни.

Я чуть ли не в первый раз в жизни переживаю впечатление, что есть для нас вопросы и задачи, которые мы не в силах решить, которые давят нас своей массивностью, гнетут своей стихийностью. Сколько ни применяешь ни труда, ни довода, ни пафоса, ни гибкости мысли, ничего не выходит, и досадно без конца… так хочешь доброго, а создать его не можешь.

Моя дивизия молодая, еще не устроенная, как следует, и над ней работы много. Шансы не алые, но тем будет для меня лестнее, если мне удастся создать из нее сильное и единое целое, пригодное для решения боевых задач. Если бы ты могла представить, сколько препон лежит теперь на этом пути, как сложна стала наша боевая нива… но что делать? Мы – часовые на постах, и должны выполнять свой долг, находимся ли мы в замке или стережем какое-либо добро в момент наводнения. Голова, моя золотая, болит непрерывно, и я должен бросить писание. Это письмо даю одному офицеру, который его опустит в какой-либо почтовой станции, иначе письмо будет идти слишком долго. Думаю, это письмо еще застанет тебя в Петрограде, из которого выехать не задерживайся.

Давай, моя славная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю.

13 апреля 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Позавчера написал тебе очень грустное письмо и боюсь, потревожил. Сейчас солнце мне светит в окно (7 час. утра) после 4 дождливых дней, где-то поет петух и весело журчит бегущий мимо моей халупы ручей, и уже поэтому одному на душе моей стало бодрее.

Бывают дни, когда за время небольшого их числа переживешь столько, сколько в другое время не переживешь за многие месяцы; таковыми днями были у меня 9–12 апреля… всего четыре, не больше. Сейчас меня развлекает оживленный разговор Игната с солдатом, я вижу, как последний чешет себе голову и покидает моего философа. Дело оказывается в следующем: подходит к Игнату солдат, которому приказано для нас напилить дрова, и жалуется, что ему пилить нечем, а в кухне Офицерского собрания пилу не дают. Игнат, продолжая чистить мою накидку, говорит: «Что же, братик мой, поделаешь, теперь свободы: хотят – дадут, не хотят – не дадут». – «А чем же мне пилить?» – «Да хоть зубами…» Игнат переходит к чистке другой полы.

Итак, были денечки 9–12.IV; я не могу тебе их описывать по цензурным условиям, но могу только заметить, что если мне лично и тяжело было переживать их, то с точки зрения общей пользы и конечного разумного вывода дни 9–12 должны иметь несомненную пользу.

Они – яркая иллюстрация, в какое положение мы попадаем на войне и, в частности, в боевой обстановке, применяя чисто теоретические и никогда и нигде войной не освещенные приемы мысли и управления. Сегодня я, вероятно, выеду к командиру корпуса, а оттуда к командующему армией, где обо всем буду подробно докладывать. Вот уже шесть дней, как я, попавши в трущобу, не имею о внешнем мире решительно никаких сведений; газеты до нас не доходят, не доходят даже и официальные новости.

Сейчас мое писанье перебивал начальник штаба своим докладом; он сообщил мне очень интересный случай, виновником которого был отчасти и я. Один офицер упорно критиковал окопы и смущал солдат. Узнав, что он лично их не видел, я приказал ему (вместе с надежными людьми) обойти окопы лично и тогда же мне доложить об их состоянии. И что же оказалось: этот благожелатель солдат, а в действительности, подстрекатель, оказался подлым трусом – он в окопы не пошел, сорвал с себя погоны и заявил, что он ни старому, ни новому правительству не присягал, что он «свободный гражданин», а не офицер, и желает жить по заветам Христа. Я приказал этого толстовца (или что он там такое, может быть, немецкий шпион) арестовать и предаю его полевому суду за подстрекательство к бунту и за трусость. Вот тебе, женушка, уголок из пережитого за 9–12 дни.

Сейчас узнал, что командир корпуса разрешил мне приехать, и, значит, я через 1–2 часа выеду, там где-либо на почте и опущу это письмо. От тебя в эту глушь, конечно, письма еще не дошли; из 12-го корпуса прислали мне как-то пачку, но она оказалась старее того письма от 30.III, которое мне передал Носович. И среди здешних тревог это незнание – что у вас происходит – делает мое положение еще более печальным. Главное, о чем я чаще думаю, как вам удастся выбраться из Петрограда. Ген[ерал] Невадовский (который удален среди многих других) рассказывал мне, что билеты в Петроград разбираются за целый месяц вперед, и этим сильно меня смутил. Я надеюсь лишь, что с [такими] двумя проводниками, как мною посланный и Осип, вы в пути не растеряетесь и не пропадете.

У нас, как ты знаешь, идет омоложение армии, и сейчас оно в полном ходу; как принцип, оно неплохо, но на практике задача решается и слишком быстро, и не всегда удачно. Чувствуется, что масштаб применяется какой-то особый, гораздо шире обычного боевого масштаба. Люди, почти лишенные строевого ценза, не знающие боевой обстановки и не сжившиеся с огнем, взлетают на такие посты, на которых все это нужно, и в результате прежде всего будет, что ни у кого они не вызовут к себе веры, огневых явлений (данных огневой тактики) не поймут, и все их будут надувать, как кому заблагорассудится. Уже не говоря про то, что в офицерскую среду брошено огромное яблоко раздора, практика омоложения вносит полную переостановку офицерских дум, пониманий, привычек. И опасно то, что эти эксперименты и другие делаются над армией – институтом старым, как свет, если хотите, грубым, но определенным и неизменным. Отмените войну, говорю я многим, а за этим вычеркните из жизни государства все то, что зовется его вооруженной силой, но раз вы этого не можете, поступайте так, как указывает военная наука… другого исхода нет. Во Франции вне боевой обстановки или службы офицер и солдат – одно и то же, но в бою, напр[имер], офицер имеет право (и практически это осуществляет) пристрелить солдата. В устоях армии нет эволюционирования, и армий нет ни передовых, ни ретроградных, – есть разницы бытовые, разницы за бо́льшую культуру страны, но не более, да и те-то разницы не касаются существа дела. Давай, моя единственная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму.

14 апреля 1917 г.

Дорогая женушка!

Только что возвратился из поездки к корпусному командиру и к[омандую]щему армией [Белькович], которым излагал свои думы. Сейчас слез с автомобиля и пишу тебе, пока не запрягут лошадей… хотел открытку, но ее нет. Вчера меня соединили по телефону с Кивекэсом, и я сначала дурачился с ним: слыхал ли он что-либо о Хороге, кто такое Муля и т. д., а затем, когда он совсем обалдел, я ему открылся, и он был несказанно рад. Сказал ему, что я начальник 159-й дивизии и надеюсь с ним увидеться. Жена находится где-то от него неподалеку в качестве сестры милосердия.

Мое сочувствие немного крепнет, и горизонты становятся более радужными. За вчера и сегодня свыше 100 верст, меня растрясло и освежило. Еду в свою дыру и везу с собою целый ворох газет, которые будут разобраны нарасхват. Второй день сухой, холодный и солнечный, что для меня сейчас очень выгодно. Писем от тебя давно нет, с тем мирюсь, так как в мои места мы получим теперь посылки не скоро. О получении 700 руб., высланных тебе 6 или 7.IV не забудь меня уведомить. Кажется, подают мне экипаж, давай, моя радость и славная моя женка, твои глазки и губки, а также малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

16 апреля 1917 г.

Дорогая моя и ненаглядная женушка!

Устинов вчера передал мне через одного солдата моей дивизии твое письмо от 8.IV и сласти. В твоем предположении относительно моей дивизии ты права, но краски пришлось бы сильно сгустить. Сам Устинов продолжал свой путь далее, и мне расспросить его не удалось. Я тебе уже писал, что командиром головного полка моей дивизии полк[овник] Шепель, а командиром 2-го полка, по моей просьбе, будет назначен Лихачев, т. е. два моих командира в 64-й дивизии. Кроме того, я прошу о назначении ко мне начальником штаба Сергея Ивановича, и мы, собравшись знакомой семьей, примемся за дружный созидательный труд. Позавчера я возвратился из поездки по начальству, причем просил ком[андую]щего армией снять с меня эту ношу. Но он мне ответил, что он все знает, что задача действительно трудная, но другому ее поручить некому, и только я могу с нею попытаться справиться; что это мой гражданский долг, и тем более будет мне почету, если мне удастся улучшить дело. Ты знаешь, женка, как далеко можно повести твоего мечтателя-супруга, если затронуть его долговые струны. Я сказал: «Слушаю, попытаюсь» – и поехал обратно. И вот я вновь на своем посту и принимаюсь за работу – она огромна, сложна и трудна; много легче строить заново, чем восстановлять что-либо разрушенное; нужны полное самообладание, непрерывный такт, упорная настойчивость, знание психики масс и вера в конечный успех, чтобы иметь шансы на успешные результаты. Вчера я целый почти день пробыл в окопах одного из моих полков (наиболее incurable [безнадежный – англ. ]) и пустил все струны моего воздействия: ласкал, ругал, внушал, вразумлял, был во всех наиболее опасных местах, был, конечно, обстрелян и т. п. Уже на обратном пути я мог заметить, что обрисовывается некоторый успех моих педагогических нажимов, и домой я прибыл с чувством некоторого удовлетворения. Сегодня я написал приказ о своем посещении, имеющий целью все ту же мою общую задачу.

Сейчас приказал Игнату достать вашу карточку, и она стоит вновь предо мною около букета полевых цветов. Я живу сейчас в небольшой деревне, вжатой в широкую плоскую долину и обставленной двумя рядами холмов; на склонах их есть леса; все это красиво, зелено, и от всего веет полевым уютом. Сегодня почти час я ходил по вершине восточного холма и думал разные думы. Как бы все это было хорошо, если бы на плечах моих не лежала слишком трудная задача! День сегодня прохладный, почти холодный, но солнце светит вовсю и нет противного дождя, который так изводил нас последние дни.

Твое письмо меня несколько успокоило, хотя только несколько. Мы с тобой, женушка, хотя, может быть, разные люди (если только мы разные), но приемы у нас с тобою одинаковые, особенно в смысле скрывания друг от друга неприятных вещей – это мы делаем упорно: я – по глубокому убеждению, ты – по налетающему каждый раз соображению. Я убежден, что тебе кое-когда приходится всплакнуть от наших не совсем гибких львят (увы, не ягнят), но ты знаешь, как это меня щелкает по сердцу, и потому упорно маскируешь именно эти слезы.

Ты спрашиваешь, что я жду от Василия Федоровича. Я не могу тебе ответить; это человек не без дарования, но человек неглубокий, он – карьерист, но для большого размаха у него всегда будет нехватка в теплоте и в пафосе; кроме того, он слишком материален, поразительно, например, скуп. На войне он себя ничем не заявил, не имеет, насколько знаю, Георгия. Его на своем гребне вынесла волна событий, так как он давно веровал в этот прибой и шел совпадающим темпом с разгоном волн. А теперь он искренне следует известному афоризму: Si Vous allez contre le courant, il Vouz brise; si Vouz allez avec, il Vouz emmène, devansez le, il Vouz suivra…[32]

Кого мне жаль – это Лавра Георгиевича; в конечный его успех я не верую; все, что он может достигнуть, это внешняя благопристойность и наружный покой, но внутренней спайки и прочной дисциплины ему не создать: против его одинокого центростремительного напряжения будут работать десятки центробежных сил, и они его сомнут. Сколько раз, я думаю, он вспомнит свою славную дивизию или корпус, как часто, мне думается, его тянет на боевое поле, где много страшного, где машет смерть своими черными крыльями, но где нет условностей, нет политики, и сердце храброго человека находит себе здесь и утеху, и удовлетворение. Передай ему мой поклон и благодари за добрую память. От тебя писем все нет, но я спокоен: по 8-е число я ориентирован, но остальные письма придут потом, когда полевые конторы между собою сговорятся. Я думаю, папа удовлетворен, но лишь бы он не переутомился.

Давай, моя радость и любимая женка, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу, маму, Каю. А.

18 апреля 1917 г.

Дорогая женушка!

Вчера получил твою первую открытку (от 5.IV, № 657) по моему новому адресу и, значит, с тобою вновь связался. Я тебе не посылаю человека, так как 1) это запрещено, а 2) когда-то он к тебе доберется, да и человека подходящего у меня нет… твоя фраза, что ты выезжаешь в середине апреля, окончательно меня в этом укрепляет: посланный едва ли мог быть у тебя раньше 25 апреля. Вчера вновь был в окопах, и опять те же разговоры, убеждения, то ирония, то ругань. Когда-то 64-ю дивизию я получил очень неважной, но теперешний объект для моей педагогики не идет ни в какое сравнение: это чего-то особенного, как говорят твои друзья. И если и теперь я выйду победителем, то, женка, твой муж возомнит о себе сверх меры. Как будто мне начинают виднеться некоторые проблески, но только очень и очень слабые. Проблески хотя бы уже в том, что я начинаю находить 1–2 часа в сутки, чтобы почитать… этого давно не было. Вчера я закончил роман Матильды Серао «Волосы Самсона» – описана история журналиста Иоанна, начиная с его детства, когда он с отцом – бедным газетным сотрудником – шлялся по ресторанам и целые часы проводил в редакции, и кончая днем, когда он разоряется окончательно в роли издателя газеты «Время», тираж которой одно время доходил до 100 т[ысяч] экземпляров. Это хорошо написанное произведение, с теплотою и большим знанием дела. Я прочитал его с особым субъективным интересом, и многое тяжкое, а вместе с тем и интересное вспомнилось мне при этом, и картины прошлого поплыли пред моими воспаленными глазами. Если будет возможность – прочитай: тебя это должно заинтересовать.

Сейчас читаю статьи в Историческом вестнике. То, что совершается у нас сейчас, занимает мое большое внимание, поскольку я могу заняться всем этим рядом с моей специальной работой. О нас иногда находим общие заметки в газетах на темы: «Армия готова к отпору», «дисциплина в армии не только не упала, а стала еще выше» и т. п. Кто это пишет, зачем и почему, мы не знаем, но го́лоса специалистов, окопных людей никто не спрашивает; эти голоса не нужны; говорится то, что одно может попасть в газеты. Я, конечно, не пессимист, и выводы людей отчаявшихся я повторять не буду, но сказать, что дисциплина стала выше, сказать не могу. Я бы предложил желающим обойти войска и посмотреть… ну что бы? Ну хотя бы состояние винтовок или состояние отхожих мест… И кому дано понимать русского солдата, тот по этим двум признакам сразу ответит на вопросы и о дисциплине, и о боевом настроении… посмотрев только винтовку или понюхав воздух несколько в стороне от окопов. Что же касается до общих судеб, то в особо грустные минуты мне думается (говоря словами Кавелина), что мы, как Моисей, умрем в пустыне. Конечно, – я писал тебе, – я верую в здравый смысл русского народа, который в глубине своих еще здоровых нервов и еще свежего разума найдет прочный источник для дальнейшего благого и здорового государственного строительства, но это лишь моя интуитивная вера – вера русского человека; вне же ее, в фактах, которые я наблюдаю (правда, очень мало… что до нас доходит в нашу боевую глушь?), я не вижу веселых горизонтов. Старый гнет и цепи так всем осточертели, что, вырвавшись на свободу, люди только о свободе и думают, и упиваются подчас без памяти этим ядовитым для многих напитком. Мне рисуется толпа людей, слишком долго шедшая по раскаленной зноем пустыне, и когда она наконец видит пред собой источник воды, толпа падает к ее прохладной влаге и пьет без памяти, без отдыха, не думая ни об отраве, ни о возможной болезни… И как мне, женушка, хочется в иные минуты иметь тебя возле себя, посадить к себе на колени и повести с тобою беседу о судьбах нашей родины, послушать твое тихое слово, и если бы оно стало слишком грустным, если бы полились слишком безнадежные думы, я закрыл бы тогда поцелуем твои уста и этой лаской сделал бы их молчаливыми. Родина… страшнее всего и больнее то, что о ней теперь меньше всего думают, все готовы отдать другим из ее великого, потом и кровью скованного достояния: юг – украинцам, Армению – Турции, Галицию – Австрии, проливы – Турции… идите, собирайтесь, вы, другие, может быть, и вам что-либо нужно: у нас есть еще Кавказ, Сибирь, Туркестан, Финляндия… впрочем, ее мы уже отдали. Вот чего я не могу понять. Свободы – хорошо; рассредоточение власти – прекрасно, форма правления, которую выберет народ (верую в одну, но подпишусь под той, которую выберет), но зачем рваться на клочки, зачем разгораживать и тащить по прутьям гнездо? Я хочу быть сыном 200-миллионной семьи, а не какого-либо 10-миллионного курятника; как сын первой, я чувствую себя великим и гордым, мне милее и сладостнее мой труд, ласковее и спокойнее рисуется моя будущая могила… маленький холмик на необъятном просторе моей огромной родины.

Давай, моя ласковая и единственная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму. Получила ли ты 700 руб.? А.

20/3 апреля 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Второй день у нас ясный и теплый, с легким ветерком; два букета стоят по сторонам вашей карточки, в моей халупке светло и уютно, на душе моей спокойнее и теплее. От тебя вместе с «Арм[ейским] вестником» пришла запоздалая открытка от 29.III, более поздних нет. Почта стала ходить несомненно хуже, несмотря на то что отсутствие цензуры дает 1–2 дня лишних. И не в одной почте, а и всюду продуктивность труда сильно понизилась, и мы беднеем с каждым часом. Конечно, это не первый раз, когда люди не в силах разобраться в сумме прав и обязанностей, выпавших на их долю: первые раздули без предела, вторые свели почти к нулю. Придет время, и люди поймут, что новый порядок тогда только даст благо, когда с расширенными правами сами собою расширятся и обязанности – естественно, самопроизвольно, под давлением личного ощущения.

Моя дивизия такого сорта, что она вызывает общее любопытство, и ко мне гости-наблюдатели, следователи и т. п. – приезжают один за другим. На днях пришлось открыть офицера, который не то защищал солдат, не то их подстрекал; он, напр[имер], много критиковал окопы, а на поверку оказалось, что он их и не видел. А когда ему было приказано осмотреть их лично, он до того струсил, что сорвал свои погоны и заявил, что он не присягал ни старому, ни новому правительству, что он не офицер, войны не признает и хочет жить по заветам Христа. Этого «толстовца», а в действительности – подлого труса и развратителя, я предаю теперь военному суду. А сколько времени он мутил ребят, которые сами теперь ахают задним числом. Я и сам не знаю еще, не обнаружит ли следствие в «толстовце» немецкого шпиона…

Дорогая цыпка, написал тебе этот факт и вдруг впал в сомнение, не было ли об этом мною написано тебе раньше? Я могу это спутать, ибо часто задним числом не разбираюсь, написал ли я тебе, или тот же случай занес в свой дневник. Сейчас у меня сидел командир мортирной батареи, работающей на моем участке (он из Костромы, но Павлушу [Снесарева] не знает). Он первые дни революции провел в Москве, и его впечатления очень забавны. Когда он рассказывает, то не может удержаться от смеху, – действительно ли это было смешно или ему удалось натыкаться на такие сцены, не догадался, но мы с ним много и дружно смеялись. Напр[имер], его умудрило попасть на собрание революционных офицеров, и, к своему удивлению, он здесь услышал одного, провозгласившего тезис: «Долой войну»; тогда он в негодовании поднимается на стол (или бочку) и начинает их ругательски ругать: «Да вы же – офицеры, для чего же вы существуете? В чем ваша сила и цель? Да были ли вы на войне, которую вы рекомендуете прекратить…» К его удивлению, оказалось, что г. революц[ионные] офицеры – народ все мирно́й, не бывший не только в окопах, но и на театре войны. Тогда мой собеседник распаляется еще более и кричит, что в такой компании ему – боевому офицеру – и быть не пристало. Он хочет уходить, но ему кричат: «Останьтесь, товарищ, что нам тыловую дрянь слушать, скажите еще…» Он остается, голосуется формула «долой войну» и не только не проходит, а заменяется противоположной: «Война до победного конца».

Только что гулял около дома, по-над склонам гор; чудный вечер, чистое небо, возвращающиеся с пасьбы коровы… тихо и мирно в воздухе, день склоняется к темному отдыху. Я хожу, пока меня не прогоняет собственная артиллерия. Теперь над нами беспрерывно кружат непр[иятельские] аэропланы, один, чаще два, а иногда эскадрильей по 12–19 аппаратов. Тогда наши орудия поднимают страшную стрельбу, и в воздухе свистят шрапнельные пули, трубки и снаряды. Вчера меня застала история далеко от дома, стакан просвистал мимо в нескольких саженях, а пули (они мало опасны) сыпались в большом количестве… я был далеко и продолжал поневоле прогулку. А сегодня я был от дома близко, и, когда небо стало покрываться белыми точками, я поспешил в свою халупу.

Вчера я получил от дяди Курбатова второе письмо с просьбами о Ване. Я ответил, что могу взять его в свою дивизию и устроить в штаб, где у меня есть надобность в интеллигентном офицере; и если он согласен, пусть телеграфирует мне и командиру 76-го запасного полка, где находится Ваня. При этом я оговорился, что могу получить другую дивизию (о чем уже заявлял) или другое назначение. Дядя мельком касается и переворота, удивляется его быстроте, очевидно, удовлетворен, но боится излишнего сдвига влево… словом, сказал то, что в душе чувствует всякий уравновешенный и понимающий вещи человек.

Наш Революционер растет форменным хулиганом; он гораздо живее и энергичнее Ужка, бегает молнией, антраша выкидывает на разные фасоны и смешит нас ужасно. Очень мы его разбаловали: кусается, поднимается на задние ноги, гоняется… Передирию будет много хлопот обратить его к порядку. Это письмо едва ли тебя застанет в Петрограде, но, конечно, тебе его перешлют.

Давай, моя любимая и дорогая женушка, твои глазки и губки, и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму. А.

22 апреля 1917 г.

«Встал в 6 часов, поднимался в парк, чтобы посмотреть, как гоняют Ужка. По двум неприятельским аэропланам наши батареи выпустили до 100 снарядов (лично в воздухе насчитал 65), но безрезультатно. Затем написал и снес Николаю Димитриевичу (мой начальник штаба) приказ о вчерашнем посещении мною окопов. День солнечный и теплый, женка приветливо и задорно смотрит на меня из-за двух букетов, как парных часовых…» Это тебе, дорогая моя женушка, выписка начала моего сегодняшнего дневника. Я теперь пишу на 360 странице, а в моей тетради их всех 374; еще 7–10 дней – и моя тетрадь кончена. Мой дивиз[ионный] интендант нашел мне, но тонкую, в 40 страниц. Если тебе будет можно, то пришли.

Вчера получил твое письмо от 11 апреля, а целая масса где-нибудь путается на перепутье. Меня уведомили, что Лихачев будет назначен командиром второго полка моей дивизии, а вместо уходящего от меня начальника штаба будет прислан Серг[ей] Иванович. Я тебе писал, что просил его, и вчера получил от него телеграмму, что он согласился с большим удовольствием. Таким образом, из семи человек, подписавшихся на моей шашке, три будут у меня – процент очень хороший, и притом три наилучших; это будут свои люди, которые за меня постоят. Я думаю, если бы я кликнул клич, то ко мне и из моего полка, и из 12-й, и из 64-й дивизий пришло бы людей немало. Осмотрюсь, и если на дивизии буду оставаться надолго, то клич крикну. Вчера приехал Передирий, который меня искал 5 дней и все по пешему хождению. В пути он видел Гостева (из 133-го полка), который теперь уже шт[абс]-капитан, Митя Слоновский – капитан и командует батальоном, Перонко, Черемухин, бывшие при мне подпоручиками, теперь уже штабс-капитаны. Увы, года бегут, а на войне они бегут с ужасной быстротою. Меня в полку вспоминают сильно, а Люткевич, говорят, суховато.

Революционер – безобразник, Ужок ростом догнал Героя – тонок и неплох; приходили его торговать; Игнат просил 400 руб., а Передирий говорит, что теперь в России за него легко получить и 500.

С почтой сегодня пришли две твои открытки от 21 и 28.III; они имеют разве только исторический смысл. В одной дочка считает меня строгим по моей манере взять за руку; очевидно, наша сцена с Генюшей запала ей глубоко.

Я, как тебе писал, живу в небольшой деревне, укрытой холмами; сейчас все у нас оживает, и уголок получится очень уютный. Сам я располагаюсь в халупе, недалеко от церкви; я занимаю одну комнату – довольно просторную – с деревянным полом, построенным моим предшественником. Две стены вверху уставлены образами, теперь к ним я добавил карты и маленькую картину, которую я увез с собою. У меня два небольших столика – на одном в стороне лежат карты и схемы, относящиеся до позиции моей дивизии, на другом я работаю – на нем, как я тебе уже писал, царствуешь ты с малышами среди двух букетов, два ящичка, дела, записные книжки, много карандашей и т. п. Вообще, у меня очень уютно и мило, и такие комнаты я более люблю, чем те, в которых жил раньше. Букеты мне раньше собирал Игнат, а теперь дочка хозяйки Маринча, 12 лет, состоящая в семье на неудачном, грязном и тяжелом амплуа коровницы. С утра она идет с коровами в поле, пасет их до полудня, а затем, подоивши дома, гонит их опять в поле… Это ребенок загорелый, обветренный, грязный, немного одичалый и нервный. Она мне рвет цветы, я ей даю конфеты, которых она сама не ест, а отдает младшей своей сестре Катаринче, 3 лет. Мой предшественник выгнал всю семью в какой-то амбар, чтобы пользоваться всей халупой, а я удовольствовался одной комнатой, а на другую половину пустил семью – мать и 4 дочери: Параньча (16), Маринча (12), Ганя (10) и Катаринча (3)… Они были в восторге и все старались целовать мне руки, но я их в конце концов убедил, что у нас такого обычая нет, а что это обычай польский. Возле моей халупы протекает ручей, продолжение родника, бьющего из горы немного выше, и его журчание будит во мне чувство мелодии и тревожит мои воспоминания… напр[имер], вызывает на память город Бабура, где завоеватель Индии огорожался обилием цветов, а его скромный подражатель четыре столетия спустя нашел в городе цветок – и милый, и скромный, и ласковый, который вот уже 12 лет греет его жизненный путь своим теплым сиянием.

Не говоря ничего пока про свою дивизию, про штаб могу сказать, что он подобран очень удачно; люди все образованные, трудолюбивые и милые; тут же я застал на должности офицера Ген. штаба капитана Станюковича, который при мне пробыл некоторое время в штабе 12-го корпуса. Если я, напр[имер], сравню людей сего последнего и даже штаба 64-й дивизии, то мои теперешние помощники несравненно выше, культурнее и трудолюбивее. А это уже большое благо.

Это письмо, я думаю, тебя уже не застанет в Петрограде, а для достижения Острогожска ему потребуется еще 4–5 лишних дней; но сюда писать боюсь, не зная еще, как и когда ты успеешь выбраться.

Вчера я был в окопах одного из моих бывших полков, и пришлось, за плохим состоянием хода сообщения, идти в открытую, но неприятель не стрелял – очевидно, спал. Когда прибыл домой, у меня немного заболела голова (влияние весны… много наглотался воздуху), держалась до ночи, но сном прошла. Давай, моя драгоценная и ласковая женушка, свои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй папу и маму. А.

24 апреля 1917 г.

Мой ненаглядный, единственный и милый жен!

Сейчас я тебя так люблю, как не любил Гамлет Офелии (более 40 тыс[яч] братьев), и если бы этот пыл продолжился хотя бы более часу, я испепелился бы или обратился в уголь… ужасны эти демонические страсти!!! Вчера получил твое письмо от 11.IV и письмо Генюши с торжественным заявлением о переходе его в III класс… Все идет, как я тебе говорил: теперь он имеет уже четыре годовых четверки, а в будущем году он пойдет еще лучше. Поцелуй его и поблагодари, а если найдешь что, подари ему от меня.

Час тому назад я возвратился из резервного полка, где беседовал с полковым комитетом; говорил больше двух часов и выложил много кое-чего из истории политических учений, политико-экономии… У ребят лица были сосредоточенные, внимательные и страшно милые. Я иногда прерывал свой поток и спрашивал, все ли им ясно, не говорю ли я слишком учено. Они мне кивали головой в знак просьбы продолжать или слышались отдельные голоса: «Говорите, мы кое-что потом додумаем…» – и я заливался вновь. Воображаю, как они будут там додумывать и не получится ли из родившегося котенка отелившийся теленок с пятью ногами при двух головах. И как я к ним привык, и как они мне дороги с их темнотою, часто ленивым упрямством, но с искренностью, верою в добро, ничем непомутимой любовью к родине. Любит ли этих серых и бедных людей, затерявшихся в окопах, весь Петроградский комитет солдат и рабочих, как люблю их я: честно, до положения за них жизни. Так думал я, возвращаясь из собеседования в яркий и чистый день и лаская рукою шею Героя… Кругом тихо и ласково, надо мною летит австрийский аэроплан, и наша артиллерия лепит в небо ряд белых разрывов, словно вколачивает в небосклон белые гвозди… Во время разговора выясняются и комические эпизоды. Унт[ер]-офицер из окопов попал в Петроград и очутился в процессии; видя на флаге трогательную надпись «Война до победоносного конца», он увлекается вместе с другими, и когда на перекрестке всё останавливается и начинаются речи, он тоже лезет на бочку и возбужденно говорит, что он рад такой большой поддержке и надеется, что все одинаково думают. «Пусть поднимут руки, кто за победу…» – и вместе с его рукой вздымается целый густой молодняк поднятых кверху рук. Еще больше ободренный, унт[ер]-офицер продолжает: «Благодарю, но, товарищи, зачем откладывать дело в долгий ящик; моему отпуску завтра конец, я иду сегодня к воен[ному] начальнику, кто со мною, и айда в окопы…» – и грустно поднялась к небу его одинокая рука, но ни одной другой, а из какого-то угла раздался голос: «Довольно». И смущенный ун[тер]-офицер слез с бочки, юркнул в пере улок и поехал один в окопы, где он поведал своим товарищам, что в Петрограде все стоят за войну до конца и что значит надо воевать… Мы все смеемся, но это смех невеселый, смех людей, оставленных одинокими…

Сегодня получил «Киевск[ую] мысль» от 22.IV с описанием событий в Петрограде 20 и 21.IV: город вновь не доволен, он недоволен уже новым правительством, и, отменив смертную казнь, он казнит ею людей невиновных, случайных людей улицы… Бедный Лавр Георгиевич! Какую тяжкую ношу он взвалил на свои боевые, но усталые плечи! Я не один раз думаю о нем, и мне жалко его. И все смутно, все запутанно в стране, неумолимые законы революции властно ведут ее в тупик, измотают вконец, и понесется общий клич: «Довольно, дайте какое хотите правительство, хоть Менелика Абессинского, но только дайте нам порядок и покой». И несомненно страсти не улеглись: больная фантазия, раздраженные политические настроения и общий нервоз царствуют вовсю, люди при первом шуме берутся за оружие, и улицы кишат толпами… Хуже всего, что войска выходят из казарм по требованию «кого-то», сами не зная потом – кого… Так было в Италии в ее городах в Средние века, когда люди ходили вооруженными, при первой тревоге запирали лавки, слабые прятались в домах, а сильные выскакивали на улицы, и начиналась резня…

С этим письмом я посылаю Осипу продолжение отпуска и литеру на проезд сюда. Кажется, он пожил порядочно, хотя верю, что он и приболел. Нахожу время почитать, только что кончил роман Лаппо-Данилевской «Княжна Мара»… так себе, талант второстепенный, но отдельные места ничего… Вот, напр[имер]: «Радость – это необходимое солнце каждого домашнего очага, с молчаливыми ясными улыбками, с мимолетным звонким смехом, с тихой, бессознательно напеваемой песней…» это мило и хорошо. По нескольку страниц, не спеша, читаю 2-й том «Путешествий по Италии» Ипп[олита] Тэна; это классическое бесподобное сочинение, равного которому я, кажется, и не знаю. Кое-когда нахожу минуты заняться и математикой.

Дни у нас теплые и ясные, если бы все у нас было спокойно, на природу бы прямо не нарадоваться. С Сергеем Иван[овичем] что-то у меня дело затягивается, кажется, находят, что он для должности начальника штаба чином не вышел; Лихачева также все нет. А нужны они оба мне страшно, и я никак их не могу дождаться.

Твой адрес в Острогожске напиши мне обстоятельнее. Генюше напишу письмо, как только у меня со временем удастся поудобнее распорядиться. Давай, моя роскошная и единственная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу и Аню [Тростянских]. А.

26 апреля 1917 г.

Дорогая голубка моя женушка!

Сегодня вы трогаетесь из Петрограда, и я ни о чем другом сегодня не могу думать. М[ожет] быть, завтра, а может быть, позднее я получу от тебя телеграммы, из которых извещающая о твоем приезде в Острогожск меня окончательно успокоит. Все прибывшие в один голос описывают, как трудно теперь путешествовать, как много пассажиров и какая суета… Езда на крышах, а с нею массы несчастных случаев – обычное явление.

Вчера получил три письма от тебя сразу: от 2, 13 и 16.IV; некоторые из промежуточных, очевидно, еще будут до меня доходить. Тон твоих писем спокойный, а твоя заметка в 16.IV: «поели, как следует (вообще, они у меня теперь едят за пятерых): сосисок, яйца, хлеба с маслом…» – показала мне, что вы пока не голодаете. Твои приписки, что у вас все хорошо, намекают мне на существование противоположного, так как что в Петрограде нервно, об этом говорят все; теперь, судя по событиям 19–21.IV, произошла одна из спорадических вспышек, которая, конечно, не будет последней. Раз уж раздаются крики «долой Гучкова и Милюкова», то это говорит о новом сдвиге влево, и к нему рано или поздно придут… таков уж, как я говорил в одном из писем, закон революции – движение до политического абсурда, за которым начинается отрезвление, а с ним – искание покоя и порядка. И у нас уже солдаты из землероев начинают говорить: «Нам бы в деревню, а там дайте нам порядок». Про форму правления они уже перестают говорить – она их не интересует. Вообще, судя по «Киевской мысли» от 23.IV, тон заявлений министров в заседании 20.IV очень неважный, за единственным исключением Некрасова, который сказал о налаживающемся порядке в перевозках.

Конечно, мы, забившиеся в боевые дыры, являемся форменными дикарями, судим по слухам да по газетам вроде «Киев[ской] мысли», которой и вся-то цена – медный грош, она даже и писать-то стала теперь менее литературно. Другие газеты, которые заслуживали бы доверия: «Русские ведомости», «Русское слово»… до нашей глуши не доходят. А переживаем мы глубоко интересное время; такой государственный колосс, как наша родина, уже второй месяц мечется в горячке; врачи из рук вон плохи, форменные коновалы, и только здоровый организм пациента может возвратить его к жизни. Я теперь пишу, как никогда, впечатлениями полна голова, и я только об одном горюю, что слишком мало могу наблюдать, а значит, и мало знаю. Но какая градация пониманий и настроений, путающихся на сложном фоне революции! Возьми какого-нибудь большевика, витающего в теоретических облаках радикал[ьного] социализма и презрительно обзывающего меньшевика «буржуем», – это одна сторона, и на другой – нашего православного в серой шинели, который повторяет: «Мне бы в мою деревню». – «А если ее немцы займут?» – «Я пойду дальше; где-нибудь пристроюсь: земли у нас много…» И создай тут на этой разнообразной скале [шкале] какую-либо равнодействующую!

Ты все держишься мысли отдать Кирилку в кадетский корпус, а я чувствую, что начинаю сомневаться, – мне думается, что в ближайшей к нам России не будет иметь смысла быть ни военным, ни духовным. Дальше, может быть, изменится, но пока, на близкое к нам время, эти профессии не дадут ни обеспечения, ни удовлетворения гордости. Офицерство так много переживает сейчас и так много уже пережило, что все (или многое) из наиболее сильного и талантливого побежит из горьких тисков этой профессии и займется другим делом. Нужны будут года – и года немалые, чтобы пережитое пало в реку забвения и на зеленом ее берегу возросли новые горизонты и новые надежды. Наша революция, как и всякая революция вообще, имеет и хорошие и плохие стороны, – как мягкосердечная революция, она, может быть, имеет даже больше светлых сторон, но относительно офицерства она была мачехой и очень тяжелой; и тот крест, который ныне, после почти трех лет боевого пота, взвалила революция на плечи офицерства, слишком тяжек, бремя его слишком давит. В будущем история все это разберет и всем отдаст должное, но положение зерна между двумя жерновами в минуты хода мельницы не из важных.

Мое писанье перебивает офицер моего штаба, который пришел и читает мне написанную им статейку, – он просит моего разрешения поместить ее где-либо. Статья написана неважно, но горячо, – приводя некоторые пятна современной армии, автор просит как единственное средство «спасения» возврат смертной казни. Я смеюсь. «Это 1) едва ли примут, а затем вас обзовут изувером и 2) несколько дней над вами потешатся…» «Это – мой долг», – отвечает он упрямо. «Вам виднее». И удивительнее всего не его молодой и нервный вывод, а то, что с ним согласны «многие офицеры и многие солдаты».

Только что прошел сильный чисто летний дождь с громом и предварительной бурей, теперь тихо, земля быстро просыхает – как слезы ребенка, и в воздухе стоит прохладная теплота, наполненная запахом цветущих яблонь… их много вокруг моей халупы, раскинутых широким белым бордюром. Цветы у меня сняли, так как они уже завяли, а новых не рвут; придется вновь прибегнуть к поощрению конфетами.

Сейчас 18 час[ов] 15 м[инут], и, я думаю, вот-вот подходит ваше время садиться на поезд. Конечно, давка будет страшная, но ведь детей ею не напугаешь: им только будет более интересно. Лишь бы ты, моя славная квочка, как-нибудь не растеряла своих цыплят. Почта еще не пришла, и потому писем твоих еще нет… Осипу позавчера я выслал на Острогожск все, что нужно. Давай, ласковая и единственная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу и Нюню. А.

27 апреля 1917 г. [Почерком О. А. Зайцевой написано: Жене написано 6,7.V. Получено 3 мая. ]

Дорогие мои папа и мама!

Письмо это передаст подполковник Крылов, командир первого батальона головного полка моей 159-й пех[отной] дивизии. Он вам все расскажет и про мою дивизию, и про те труды и заботы, которые она возложила на мои плечи. Если Женюше удалось, то я считаю ее вчера выехавшей из Петрограда; меня очень волнует, как-то ей удастся доехать до Острогожска. В своем письме от 15.IV, полученном мною сегодня, она пишет, что давно не имеет от меня писем. Я теперь пишу ей письма самым регулярным образом, через день, не меньше, хотя я иные дни занят по самое горло. Напиши, папа, ей об этом. Всему виною теперь почта, которая, по-видимому, ходит очень неаккуратно; из Женюшиных писем я, напр[имер], получаю не более трети, а где остальные две – Аллах ведает. Дивизия моя такого сорта, что я от нее решительно отказывался как от неисправимой, но командующий армией, взывая к моему гражданскому долгу, уговорил меня не бросать ее… «Может быть, вам удастся ее исправить, а если нет, то другому и подавно». Здоровье мое хорошее, чувствую себя неплохо, но работа сейчас слишком трудная, нервная и ненадежная; руки и ноги у офицеров отрублены, и как поступить в иных случаях, прямо теряешь голову. Впрочем, расспроси, папа, хорошенько Крылова, и он тебе нарисует вразумительную картину. У меня была мысль подать докладную записку о необходимости командировать в Петроград авторитетного офицера, держащегося недалеко от окопов, чтобы он мог с фактами и цифрами в руках правдиво доложить Врем[енному] правительству о состоянии армии и именно строевой, окопной ее части. Судя по газетам, я думаю, что и А. И. Гучков, и члены Гос[ударственной] думы из бывших на фронте черпали свои сведения более в штабах и тылу, чем в окопах, и хотя их краски и не веселы, но они не точны, теоретичны и, увы, не достаточно черны. А Вр[еменному] правительству, для его текущих государственных соображений, нужно об армии знать голую правду, как бы она ни была ужасна. Но я свою мысль пока оставил, так как теперь масса офицеров с фронта едет в Петроград, и они должны будут там сказать свое веское слово.

О получении письма, папа, черкни Женюше. Крепко вас, мои милые и дорогие папа и мама, обнимаю и целую.

Ваш любящий сын Андрей.

28 апреля 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Сейчас у нас, после двух дней дождя, роскошная солнечная погода; кругом моей халупы целый цветник деревьев, главным образом яблоня; мой ручей журчит еще веселее, букеты вновь стоят, но цветы в них исключительного темно-синего тона. На душе от этой массы света также светлее, но как бы там было лучезарно, если бы в природе людей также блистал теперь солнечный день!

Вчера в Петроград из дивизии поехал подп[олковник] Крылов, с которым я переслал папе письмо, – тебя уже он там не застанет, а он тебе рассказал бы много интересного… о чем не напишешь. Я считаю, что ты выехала из Петрограда позавчера, а между тем телеграммы от тебя я еще не получил, что меня уже начинает волновать. Ты почти в каждом письме пишешь, что от меня нет писем, – где они пропадают, я не могу сказать, но пишу я тебе аккуратно через день и в четные числа, т. е. последние мои письма были от 26, 24, 22, 20, 18 и т[ак] далее апреля. Номера я не ставлю, потому что это у меня все равно не выйдет. Из посланных тобою я думаю, что получаю не более трети, последнее было от 16.IV, полученное мною 25.IV, а вчера получил твое письмо от 15.IV. В нем ты описываешь ваше заседание родительского комитета, в котором на все клочки терзали вашего директора.

Я с горечью читал эти строки, они картина того, что приходится наблюдать всюду. Кто будет иметь что-либо против скрещивания принципов – из столкновения мнений родится правда, но когда прослойками входят личные побуждения, месть, придирка, распущенная болтовня любующегося собой краснобая, что кроме путаницы и торопливо-нервного решения как-нибудь («лишь бы успокоились») может дать такая обстановка? А я лично рад, что мальчики скорее унесут ноги из Петроградской обстановки и заживут в обстановке, близкой к деревенской. Какое уж там ученье, когда в Петрограде лишь притаилась революция, и она готова вспыхнуть (как это и вышло 19–21.IV) по всякому поводу? Если малые дети вроде Генюши этого еще не чувствуют, то с какой душой учатся старшие, с каким духовным равновесием ведут преподавание учителя? Я думаю, у вас в Острогожске будет хорошо, – я помню, там при доме есть сад, и не маленький, кажется, недалеко поле, есть речка… Как мне думается, тянет теперь каждого из взбаламученного людского моря в тихую и спокойную пристань природы, на зелень травы, под ласковый луч солнца! И как хочется сказать теперь и природе, и солнцу: пригрейте и успокойте, сердце слишком замучено, фантазия встревожена до пределов, и нервы дрожат больным напуганным перебоем… Эх, и природа-то не сможет успокоить, так как не на все ответит.

Бросал, моя дивная женка, свое писанье, чтобы немножко успокоиться… день божественно дивен, как и ты, моя радость; Игнат мирно сидит с вестовым казаком на обрубке дерева, они ведут о чем-то тихую беседу, Маринча погнала коров в поле после доения, кричат как-то особо куры… походил немного, пришел и снова пишу.

Сегодня ко мне подходит солдат (глупый по виду, штаны не в порядке, грязный); здороваюсь. «Ты что?» – «Я, г[осподи]н генерал, к вашей милости». – «В чем дело?» – «Да я думал, что с ними, как с добрыми людьми… дал им веревку, а теперь встренулся, прошу, а они не дают…» Игнат и другие смеются, проситель начинает смущаться. Я не успеваю открыть рта, как казак берет его за руку и ведет из двора, что-то ему объясняя. Ему, как он объяснил казаку, сказали, что начальник дивизии все разбирает, иди, мол, к нему прямо, а у него первое горе припало с веревкой – он и пошел. Это тебе образчик одного из наших парламентариев. Другой в таком духе. Приносит мне от начальника штаба бумаги и в ожидании начинает с Игнатом философствовать. «Не знаю, чего нам тут торчать, бросили бы винтовки да и пошли (сам в штабной команде)». Игнат: «А германец вослед». Парламентарий: «Чего он пойдет, он не пойдет». Игнат распаляется: «Дурак ты, дурак, глупее вот этой Катаринчи (3-х лет); стреляли в него, да и то он шел, а теперь перестали, а он не пойдет… пойдет, брат, до твоей хаты дойдет, жену твою Параску там или Матрену – изнасилует, и все хозяйство сожжет… а ты с твоими глупостями пошел вон из хаты…» Парламентарий чешет в затылке и уходит. «Чего же вы, братцы, ничего не делаете, слыняетесь из угла в угол», – говорит офицер группе парламентариев. «Да што, г[осподин] поручик, мы знаем, «слободы»-то эти ненадолго: опять будет власть, законы, опять будут нам жопу пороть… когда же и послободничать». Что вы поделаете с этим философом, который понятие о законе считает неизменно связанным с практикой согревания его нежной части. И все почти они такие, и бьешься как рыба об лед, вразумляешь, говоришь о долге, достигнутом просторе, новом порядке… как об стену горох, и отойдешь от него чуть ли не со слезами на глазах, и горько-горько ноет тогда твое русское сердце.

Получил сейчас твою открытку от 14.IV и письмо – 1-майское – от 18.IV, последнее меня очень позабавило, особенно выступления на площади моей женки. Сейчас только разговаривал с дивиз[ионным] комитетом и шевелил их сбитые с толку сердца; пылал сам, заставлял гореть и других.

Давай, ненаглядная и золотая, свои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу и Нюню. А.

30 апреля 1917 г.

Дорогая и ненаглядная голубка-женушка!

Теперь уже 19 ч[асов] 15 м[инут], а я только сейчас сажусь тебе писать. Сегодня был в окопах, и весь мой день и съеден. Сегодня, наконец, т. е. на 12-й день, получена твоя телеграмма от 18.IV такого содержания: «Здоровы целуем поздравляем третьеклассником». Телеграмма, значит, шла столько, что я не только успел получить от третьеклассника письмо, но даже сам написал ему таковое… очевидно, насчет труда мы пока не только не двинулись вперед, а сильно попятились. И это одно (остальное пустяки, мы вовремя повернем туда, куда нужно) меня только и печалит: слишком уже страшно для меня обеднение России, начатое и наполовину сделанное войной, а теперь продолжаемое и завершаемое революцией. Я прикинул только некоторые отрасли труда, правда, самые теперь крупные, понизил продуктивность только на 50 % (во многих случаях она пала совсем) и получил, что мы ежедневно теряем на ослабленном или парализованном труде народных групп 50 милл[ионов] в день; а война столько же требует. Это такое явление, которое приводит в трепет… да и не меня одного, а и многих благомыслящих людей, смотрящих более иль менее широко на вещи. Это нас ведет к экономическому рабству – игу более тяжкому, чем политическое, и не одному лишь германскому, а германо-французо-англо-американо-японскому…

Рабочие, которые так горды добычей 8-часового рабочего дня, первые поймут отраву своих политических надежд, так как первые попадут в тиски голода, и понятно: ни одна русская фабрика, с ее отсталой техникой и повышенной рабочей платой при пониженном его труде, будет не в силах конкурировать с фабрикой запада, а даже самый горячий патриот недолго будет покупать за рубль аршин отечественного ситцу, когда у соседей он сможет его купить за 10–15 коп. И рухнут все эти наши фабрики, и бедный наш рабочий станет работать еще менее, чем 8 часов, т. е. совсем не работать, так как платить-то ему будет некому, да и не из чего. Германские соц[иал]-демократы это хорошо понимают, отсюда их монархизм и голоса за войну.

Я зарапортовался, женушка, и говорю пустяки или просто спутал писанье к тебе с писаньем в дневник. Получил твою открытку от 21.IV, из которой узнал, что ты участвовала в уличной манифестации и что было «очень интересно»… Интересно-то, может быть, интересно, но жена-то у меня одна и притом крепко любимая, и мне совершенно не безразлично то опасение, что она в лучшем случае может оказаться пораненной, а в худшем – даже и отправленной на тот свет пулей какого-либо представителя рабочей красной гвардии. Теперь ты Петроград покинула, а в Острогожске такие эксперименты тебе производить будет труднее. Я упорно думаю, что ты выехала 26.IV и послала об этом телеграмму, которую я получу числа 8–9.V. Сегодня я был в окопах, посетил и наиболее опасные места (напр[имер], такие, где окопы разделяет воронка – 20–30 шагов и где я мог ясно различать лицо неприятельского наблюдателя), по обыкновению учил, журил и объяснял, но прежнего увлечения нет: не та обстановка, и даже опасность потеряла свою остроту и спортивную свежесть.

А кругом такая прелесть: леса только что оделись листвою, кругом цветы, плывет весенняя теплота… Я много говорю с ребятами, как теперь это принято и необходимо, говорю и на политические темы; они уже ко мне привыкли, им льстит, что с ними запросто говорит их «ученый» начальник дивизии, и они дарят мне свое полное внимание. Двое из них подносят мне по маленькому букету цветов, преимущественно дикой яблони, и они украшают сейчас верхи моих настольных букетов. Мы приходим к единодушному выводу, что на Руси и сложно, и незаконченно, но в природе красиво и обаятельно. «Этой ночью, на заре, – говорят мне они, – когда усилилась перестрелка, соловьи подняли такой оглушительный треск, как будто хотели перекричать наши и вражеские орудия». Я это и сам раньше наблюдал: стрельба страшно горячит соловьев, и они тогда заливаются еще громче, еще озорнее.

Мои лошади сейчас не в особом порядке – некоторое время была недостача в фураже, и Галя, напр[имер], страшно исхудала, корму нет, а ее господин тянет ее вовсю. Герой и Ужок немного подались, но немного. Теперь с фуражом стало лучше, да и на полях трава выросла достаточная, чтобы лошадь могла набить себе брюхо.

В письме от 18.IV ты бегло упоминаешь, что не успела получить деньги, а в открытке 21.IV ты только упоминаешь о своем участии в манифестациях, так что я и не знаю, о каких деньгах ты говорила – о тех ли 700 руб., которые я тебе послал, или о каких-либо других… Ты не забудь повторить об этом в нескольких письмах, так как посылка денег теперь – операция по меньшей мере медлительная, а в худшем случае – и не совсем надежная. Много рассказывают интересного о вновь сформированных частях, напр[имер], о легионе твоих «друзей». В него входили 216 кадровых унтер-офицеров и 2 т[ысячи] «добровольцев, решившихся защищать свободную Россию». Поезд из Киева тронулся, украшенный флагами, при криках «ура» и общем энтузиазме. Как уменьшался на пути легион, не уследили, но на станции Ермолинцы, чтобы донести точно Брусилову, произвели подсчет; доехало 216 унт[ер]-офицеров и 18… добровольцев. О начале ты, вероятно, прочитала в газетах… не вздумай искать описание конца.

Давай, золотая, твои губки и глазки и наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу и Нюню. А.

2 мая 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня утром ездил верст за 9 к Алексею Ефимовичу Терехову, который командует полком и располагается рядом со мною. Он как-то был у нас в Петрограде. Когда я командовал батальоном в 3-м Финл[яндском] полку, он у меня командовал 4-й ротой, тогда я приютил его у себя, так как к нему, как в те времена подверженному запою, относились придирчиво и строго. Он был очень мне рад, и мы с ним среди текущих дел обсудили и прошлое – вспомнили, проверили свои прежние взгляды и задумчиво покачали головами. Многие из наших общих знакомых оказались не в силах вынести тяжести боя и ушли под тем или другим предлогом, и некоторые из этих в свое мирное время считались орлами; один – большой картежник – оказывается, торговал своею супругой, и что мудреного, что такой человек с места же не пошел на войну… может быть, он теперь там кричит где-либо, бессовестно утилизируя не им созданный подъем… а люди простые и в душе гордые пошли на войну, некоторые уже легли костьми, а другие и сейчас делают свое дело. Я у него не мог пробыть долго, так как оставить надолго дивизию я не мог, но те немногие минуты, которые провел, были теплы и приятны; Ал[ексей] Еф[имович] – человек простой, не особенно складный, беспафосный, все у него просто и прозрачно, как в родниковой воде: смотри сам, и что видишь на дне – то и есть там на самом деле.

День выпал для моей поездки благодатный (я мог ехать в одном френче), и, захватив с собою трех казаков, я то рысью, то шагом проезжал холмы и долины, любуясь картинами молодой весны и лесов, подернутых молоком цветения. С дороги я чуть не вернулся, так как противник стал гвоздить по моей артиллерии и по моим резервам; думалось, не собирается ли он что-либо предпринять, но решил продолжать путь, а враг успокоился. Моя работа по воспитанию моего больного ребенка сложна, трудна и кропотлива; никогда прежде мне не пришлось применять и столько политики, и столько пафоса, и столько личного примера, – и как глубоко я буду удовлетворен, если я достигну своей благой цели и из моего детища сделаю прочное и честное боевое орудие. Я так суеверен, что даже пред моей драгоценной женушкой я боюсь похвастать, но мне кажется, что плоды уже есть… эти два скромных букета, поднесенные мне позавчера, я считаю двумя фонарями, указывающими мне дорогу успеха…

От тебя телеграмм о твоем выезде, проезде и приезде еще нет, они придут разве еще дня через три, так как последнюю десятую долю пути телеграммы у нас везут на волах. В приказе армии и флоту от 11 марта сего года «за отличия в делах против неприятеля» я награжден Св. Анной 1-й степени с мечами, т. е. получил за время войны седьмую награду; получил орден как начальник штаба 12-й пех[отной] дивизии, в то время как я уже успел 2,5 месяца побывать начальником штаба корпуса, а теперь дня через два будет уже месяц, как я – начальник дивизии… очевидно, я бегу так быстро, что приказ армии и флоту никак не может за мной угнаться. Значит, в нем еще будет упоминание, что г[енерал]-м[айор] Андрей Сн[есарев] назначается начальником штаба 12-го корп[уса], а потом, что тот же Андрей назначается начальником 159-й дивизии, – а когда это будет, Андрей будет уже, поди, командиром корпуса. Весть о Св. Анне я принял уже совсем равнодушно: потому ли, что давно знал о ней и видел в этом лишь выполнение формальности, потому ли, что в народной армии награды вообще теряют свою соль, не знаю, но своим помощникам я даже забыл сказать; да и из Главного штаба ни слова нам не сказали о получении награды. А подвиг-то мой, за что я получил, был достаточно красочен, и я помню его очень живо – как я ходил по почти отсутствующим окопам, как поворачивал назад нервно отхлынувшие и побежавшие почти батальоны… Это было 12 июня, в разгар лета. Относительно моих двух наград – итальянской и Георгия – пока еще сведений нет. Как будто последний был рассмотрен, но каков результат – не знаю.

Относительно того, получила ли ты посланные мною 700 руб. или нет, сведений нет… вероятно, ты их не получила, так как иначе ты написала бы мне в трех рядовых письмах, как мы с тобой об этом единодушно согласились. Я подожду немного какого-либо из твоих запоздалых писем, а затем напишу заявление петрогр[адско]му почт-директору и пригрожу ему агитировать против него, чтобы он был удален и заменен другим, при котором мои 700 руб. не будут пропадать.

У нас один офицер хорошо передает чужие речи, а также и бабьи, напр[имер], чудесно статью Теффи, в которой кухарка рассказывает о посещении ею митинга, на котором трактовался 8-часовой труд: «Ах, так было интересно… говорили, говорили, да как говорили… мы-то за то, чтобы нам это работать от 8 до 8, а другие – господа нам, что ли, – чтобы, значит, от 9 до 9… Они свое, мы свое, а в конце-то мы на своем и поставили: быть от 8 до 8, да и только». Это он нам передавал удивительно, и мы смеялись без конца.

В штабе у меня настроение веселое, и когда к нам прибывают гости, наслышавшиеся о дивизии, и находят нас смеющимися, они полны недоумения – они готовы нас найти скорее плачущими, ходящими в трауре. Около меня начинают цвести яблони с красными цветами (с белыми уже подходят к упадку), и это дивно как хорошо… вообще сейчас божественно, лучшие дни славной и теплой весны.

Давай, моя алмазная и драгоценная, твои губки и глазки, а также самое себя и наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу и Нюню.

4 мая 1917 г. [У А. Е. стоит цифра IV – описка]

Дорогая моя и роскошная женка!

Вчера получил твою телеграмму от 25.IV о том, что вы выезжаете 26 и что деньги ты получила, а сегодня получил твою открытку с пути, что вы действительно выехали, выспались и наелись и что у каждого из вас по койке. Это страшно хорошо, и я без конца доволен – доволен, что вы покинули пыльный и скучный Петроград и едете просторно. Кто этот Серг[ей] Валентинович, который едет с вами… не могу сообразить. Еще месяца не прошло, как я тебе выслал 700 руб., а у меня уже опять набралось до 1000 руб., но я затрудняюсь, посылать ли их тебе и куда посылать… денег дают уйму, и если бы не дороговизна жизни, можно было бы собрать немалую толику. Интересно, сколько тратила ты последние месяцы? Если под руками есть материал, ты мне черкни, а также если мне можно будет тебе послать деньги, то напиши, куда. Я думаю, ты у Нюни поживешь и больше месяца, так как за один месяц не успеешь порядком отдохнуть.

Я читаю газеты за 29–30.IV и 1.V, и мне ясно, какой испуг охватил всех: А. И. [Гучков] прямо заявляет, что государство на краю гибели, Керенский бросает фразу о взбунтовавшихся рабочих, а Церетели говорит, что если народная армия стала хуже, чем была прежняя, то над Россией надо поставить крест… И только мы, третий год ходящие под ликом смерти, на события смотрим спокойно и с достоинством: мы не впадали в истеричный пафос в первые дни революции, когда все было покрыто розовым флером, мы не впадаем в истеричное отчаяние, когда со всех углов на нас глянули темные рожи анархии… мы и тогда понимали, что в восторг приходят от вывесочных радостей, нам и теперь ясно, что в ужас приходят от вымученных ужасов… Бог не попустит, свинья не съест – это нас держит, это нас успокаивает и показывает вдали тот огонек света, который выведет страну из мрака.

Революционер растет форменным хулиганом; ему сейчас два месяца, он – крепкая, плотная дрянь; Передирий никак не может его положить – слишком он устойчив и силен. Он гоняется за Передирием, делает вокруг него разные антраша, а за Игнатом ходит, как овца, и при этом ржет. Дело в том, что первый с ним дурачится, борется, ставит на дыбки, а второй кормит и ласкает. Галю высосал до степени скелета, чему помогла и недостача фуража; теперь с этим делом стало лучше, и Галя несколько пошла на поправку. 2–3 дня тому назад она у меня сильно захромала, сняли подкову, прорезали нарыв, и теперь нога стала поправляться. Это тебе, женка, картина наших интимных тревог в нашей домашней республике, в которую с правом голоса входят я, Передирий и Игнат (иногда вестовой-казак), а совещательным правом располагают Галя, Герой, Ужок и Революционер… Последний пытается иногда захватить и большее и на днях такое заявил по лбу Передирия требование копытом правой передней, что оставил синяк, а на чем настаивал – Передирий со страху забыл. Ужок выходит изящным и тонким, но не дает хорошего роста; до сих пор все ниже Героя, что его сильно обесценит, если третий год ему не подбавит росту.

Сегодня от меня уехал студент, который провел здесь три дня и пытался вернуть грешных на путь долга и раскаяния. Я заранее смеялся затее, но предоставил апостолу полную свободу. Сегодня студент сделал мне свой последний доклад и раскланялся. Всё в нем говорило об усталости и потере надежд, а считает себя социал-демократом и в свое время так рад был зорям свободы. А теперь он о перспективах помалкивает, о Петрограде бросает слово «распустили», а «Киевскую мысль» называет продуктом революционного хулиганства. Я потом гулял по саду и видел, как мой отчаявшийся помощник поднимался на телеге в гору и исчез за перевалом, на фоне цветущих яблонь. Он не знал, что я слежу за ним, и не обернулся в мою сторону, а я провожал его глазами, сколько мог, и в душе послал ему слово благодарности, хотя он его и не заслужил. Вот он попытал три дня, побыл, где хотел, попробовал, что мог, и теперь уехал, сказав просто: «Не удается», а мы здесь остаемся, и не три дня, а сколько придется, идем туда, где нас зовут нужда и тревога, боремся в пучине, спасая утопающих и рискуя сами утонуть, и делаем наше дело до конца, до результата, лишенные права уйти, отделавшись фразой «не удается»… Да мы и не хотим этого права, так как уйти-то и омыть руки многие из нас могли давно. Теперь вот мы читаем, что Гучков, а за ним Брусилов и Гурко хотят уходить. Почему теперь? Почему не ранее, когда их горделивое и общее заявление могло бы предупредить опасные эксперименты? Нам это не понятно. Рузский – тот ясен: еще одна-две недели – и, может быть, на Северный фронт поведется атака, зачем же он будет расхлебывать кашу, большой процент которой он сам заварил; лучше заболеть и смотреть сбоку, как будут чужое варево расхлебывать другие.

Ну, да Бог с ней, с этой политикой. У меня из новых командиров полков (вместо Лихачева, кавалер Георгия и Геор[гиевского] оружия, имеет штыковую рану) один очень надежный и будет хорошим мне помощником. Он с места ребят огорошил: «Что вы на меня волком смотрите; я к вам со всякой лаской, а вы ко мне жопой… Этак у нас, братцы, дело не пойдет» – и видят, что надо по-хорошему. Как, моя славная, я рад, что вы выбрались и отдохнете в деревне, у меня на сердце форменный праздник.

Давай, моя ненаглядная и страшно дорогая, твои губки и глазки, а также наших малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню; правильно ли я пишу адрес? А.

6 мая 1917 г.

Дорогая моя женка, моя ненаглядная цыпка и голубка!

Поздравляю тебя с днем рождения, и дай Бог, чтобы с рубежа нового для тебя года и на тебя, и на наше гнездо лилось Божие благоволение, как оно не покидало нас поныне. Я хотел тебе послать телеграмму, но никак не могу рассчитать дня, точно также трудно учесть получение тобой поздравительного письма… Сегодня получена мною твоя телеграмма из Острогожска от 29.IV 14 ч 20 мин: «Приехали благополучно оне (все?) здоровы выслал ли билет Осипу целуем благословляем». Значит, вы прибыли на место, и я теперь спокоен. Осипу я выслал билет 24.IV, с первым моим письмом, направленным в Острогожск, и теперь он его, вероятно, давно имеет в руках. На билете представлена ближайшая к нам жел[езно]-дорожная станция, так что и нас от нее он найдет без труда. Да мы (я, Игнат, Передирий) уже ждем его со дня на день… в какой только очереди мы будем слушать его рассказы.

Только что прошел небольшой весенний дождь, умял пыль и сбил с деревьев лепестки цветов, сейчас смотрит солнце и удивительно хорошо. Я иногда бросаю писанье и выхожу в садик, чтобы сделать несколько шагов по протоптанной мною дорожке, а затем смотрю в гнездышко небольшой птички, где лежат три детеныша – голые, большеголовые, с огромным глазом (другой закрыт), а после возвращаюсь и продолжаю свое писанье. Последние наши (военные) новости: Гучков ушел, Керенский – воен[ный] министр, уходят Новицкий и Филатьев, ушел Корнилов… Что все это даст – не знаю. Но полит[ический] момент сводится к тому, что представители буржуазии решили уступить дорогу социалистам: «Пожалуйте, господа, довольно разыгрывать безответственных критиков… примите книги в руки». Это очень печально, но, может быть, это скорее приведет к развязке узла, который держится полной путаницей понятий и нервно-произвольным учетом общественных сил. Если социалисты на Руси имеют реальную (не книжную или искусственно раздутую) силу, то, конечно, Россия, а в частности, армия послушают их голоса и пойдут за ними, но если нет? В этой-то очень вероятной возможности и коренится весь драматизм и даже ужас эксперимента. У кадетов есть образованность, специальность знаний, технический опыт по управлению и личный авторитет (у некоторых), у социалистов, за малыми исключениями, ничего этого нет, их знают в узких специальных кругах, но Россия en masse их не знает, а крестьянская масса и подавно, да кроме того, вожаками являются в большинстве случаев инородцы… Теперь об этом только догадываются по честным и открыто выставленным фамилиям Церетели или Чхеидзе, а ведь потом раскроют и псевдоним, маскарад долго не продержится. Поэтому расчетов на авторитетность социальных групп мало, это почувствуется живо, и страна пойдет еще левее – к тем, которые сулят еще более: не только землю сейчас, а не после Учредит[ельного] собрания, но сейчас и дворцы, банки и всякие благополучия… а там анархия, вновь трепетное искание лучших русских людей, мобилизация крестьянских трезвых масс и искание прежде всего власти, а с нею порядка и покоя. Я почти убежден, что все так будет, что эту многострадальную Голгофу еще раз придется пройти моей бедной стране, что еще раз – в век пара, аэропланов, х-лучей и т. д. – она проделает тот же тяжкий путь, который она выполнила в конце IX, в начале XVII и в другие менее яркие годы испытаний. И я буду только приятно удивлен, если моя родина вернется к порядку каким-то новым, более коротким путем. Но, увы, я не вижу созидающих сил, я не вижу и людей. Те, которые поняли и, может быть, помогли бы, бегут как крысы с корабля, а остаются те, которые не понимают, а главное – которым безразлично. Прости, моя славная именинница, что твой день я омрачаю невеселой философией, но она лезет в голову назойливо и властно, и прогнать ее я не в силах.

Игнат вчера и позавчера, скорчившись под цветущей яблоней, читал «Демона». Я его спрашиваю, что он читает. «Зинόн». – «Какой Зинон?» – «Димόн». Я догадываюсь, что это «Демон», объясняю ему содержание, а когда он кончает, я сам еще раз перечитываю красивые строфы. Я читаю некоторые места наизусть, вызывая удивление Игната. Странно, и ему, как всегда мне, особенно нравится конец, а когда я объяснил ему все тонкости, он пришел прямо в восторг, лицо его как-то перекосилось, и впечатление грусти ярко и показательно выдавилось на его лице…

И над семьей могильных плит

Давно никто уж не грустит.

У меня начинает бурлить мысль заехать к вам хоть бы на недельку или дней на 10. Сейчас покинуть дивизию я никак не могу, но если бы она стала в резерв, то возможность могла бы оказаться. Жаль, что мой бригадный командир не из сильных мне помощников (к тому же пока еще не генерал) и оставить на него дивизию – дело не прочное: буду нервничать, как мать вдали от детей. Во всяком случае, мысль повидаться с женкой меня сосет, и если можно будет ее осуществить, то попробую…

12 апреля состоялся приказ армии и флоту о назначении меня начальником 159-й дивизии, а еще 11 марта [видимо, описка: апреля] я значусь нач[альником] штаба дивизии… где мое начальство штабом корпуса, я не знаю… какая-то там путаница.

Дело у меня идет волнами – то как будто крупное улучшение, то опять минус… сложно, трудно, но и интересно. Давай, драгоценная, роскошная, любимая, красивая, добрая, милая, славная, ненаглядная, любящая………… женушка, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу и Нюню. А.

Хорошо, если Генюша будет заучивать наизусть красивые стихотворения: это развивает память и вырабатывает стиль речи и письма.

8 мая 1917 г.

Дорогая моя божественная женушка!

Писем от тебя нет три дня, хотя, зная, что вы в Острогожске, я об этом особенно не волнуюсь. Говорят, что и ваш скромный городок по-своему реагировал на свободы: поколотил офицеров, командира зап[асного] кав[алерийского] полка и совсем заколотил… насколько все это правда? Я только что прочитал газеты, и как ни тяжко их содержимое, но в некоторых случаях от смеха удержаться трудно. Вот, напр[имер], почему ушел Грузинов, командующий Моск[овским] военным округом… власть-то, власть-то какая! Оказывается, его никто не слушал: он приказал маршевым ротам из Твери идти на фронт, а совет «тверской республики» (у нас их теперь – хоть залейся) отменил его приказание; велел выдавать полкам по 1,5 фунта хлеба, полк отменил приказ; одна часть отказалась выдать захваченное ею оружие и лошадей жандармского эскадрона, другая потребовала 6-часовой раб[очий] день (конечно, и 8 часов могут утрудить хорошего человека, 6-то все немного легче); караулы сами уходили, если смена несколько запаздывала; у самого Грузинова производили обыск… Словом, если бы Шехерезада стала рассказывать своему повелителю подобную сказку, он задушил бы ее на месте. И одно можно сказать, что к[омандую]щий Моск[овским] воен[ным] округом – человек очень терпеливый или, вернее, как взятый из запаса, ничего в военной службе не понимающий.

Сегодня в первый раз мне попался «Киевлянин», и его твердый, определенный голос мне очень понравился; говорят, его тираж страшно поднимается, что говорит о переломе в общественном настроении.

Вчера у нас с Игнатом было большое испытание. Недалеко от нашего домика уединенных мечтаний птичка свила себе гнездо, уронила туда три яичка и стала их высиживать; неделю тому назад вылупились три малюсеньких детеныша, с которыми мать и начала возиться. Игнату довелось видеть, как она их кормила, бросая в открытую пасть каждому по какому-то зернышку… это было трогательно и интересно. И вот вчера, подойдя к домику, я увидел быстро убегавшую кошку, а посмотрев глазами выше, нашел гнездо опрокинутым, без малышей. Я бросился назад и сообщил Игнату; тот вскрикнул «съела», побледнел, а затем с Передирием и со всеми домашними бросился к гнезду… увы, я был прав: кругом было разорено и пусто. Только к вечеру мне удалось успокоить Игната, наперев на то, что у кошки есть свои маленькие (о чем Игнат знал и раньше) и что она могла очутиться в таком положении, что своих детей она могла прокормить, лишь похитив детей другой матери… Что делать, такова основная ткань нашей жизни, и люди напрасно думают изменить ее. Сегодня уже Игнат вовсю играл с Революционером и, по-видимому, забыл про горе нашей маленькой соседки. «А что думает птичка, может быть, от горя не знает, куда деться», – апеллирую я к совести Игната, он морщится, но скоро забывает историю, увлеченный шалостями жеребенка, которого никакая уж кошка не съест.

Давно уже ждем Осипа, но его все нет. Билет ему я послал в письме к тебе от 24.IV, и, если письмо не пропало, оно давно должно быть у тебя… если не пропало. С почтой теперь из рук вон как плохо, везде на это жалуются: страна идет вперед – от самодержавия к конст[итуционной] монархии, затем к демократической республике и даже к социальной республике, а нутро наше – быт, взаимоотношения, обстановка – прет назад, к состоянию дикарей; и скоро, пожалуй, готтентоты будут говорить о нас с пренебрежением: почтовая связь – дикая, телеграф – хуже почты, обеспечение личности – никакой, жить везде – в городе ли, в деревне ли – и трудно, и страшно… были когда-то на юге России дикие скифы, прошло 2 т[ысячи] лет – и вновь они появились в том же самом месте, вот и итог истории.

Сегодня я был на наблюдательном пункте моей артиллерии, день выпал страшно ветреный, и я очень был рад, что послушался Игната, надел теплую рубашку и надел шинель. Вид хороший, но мертвенный, как и всякое современное боевое поле: идет ряд окопов – ближе наши, дальше – врага, поперек их тянутся ходы сообщения, есть места, намного больше взрытые… и нигде ни живой души; только в двух-трех местах робкий сизый дымок тянет из окопов. Я приказываю дать несколько контрольных выстрелов, чтобы проверить аккуратность пристрелки, и мы видим разрывы, после которых слышим долетающий гул… они нарушили тишину, а потом вновь ничего не слышно, кроме неровных порывов ветра. Я беседую с офицерами – народ это все боевой, испытанный, много переживший, но психика их удручена. «Так и ушел бы в английскую или французскую армию, – проговаривается один из них, – чтобы хоть оттуда помочь своей стране… здесь мы и бесполезны, и беспомощны». Я конечно, стараюсь их успокоить (одна из главнейших теперь обязанностей начальника дивизии), высказываю разные ободряющие соображения, и мы расстаемся с бодрым настроением.

В моем саду яблони находятся в полном расцвете, и ты себе, моя роскошь, не можешь и представить, как это красиво, как это похоже на сказку; в мои два окна смотрятся ветки яблони, унизанные цветами, догибаются чуть ли не до самых рам и дразнят меня своей причудливой прелестью. Я сегодня мало гулял в саду, так как возвратился лишь к обеду, а затем пришлось заняться делами. Сегодня окончательно обул свою дивизию, но с бельем дело совсем мат; не устроите ли вы какого сбора и не пришлете ли нам? Работницы то гуляли, то требовали надбавки, то теперь бастуют, а люди, сидящие в окопах, оголились… возмутительная вещь, но кому теперь до страны: всякий рвет, что может; отчего же не порвать и работницам. Давай, моя ласковая и славная, свои глазки и губки, а также наших малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу и Нюню.

10 мая 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня получил твое первое письмо из Острогожска от 1 мая; я же тебе туда направил девять писем, включая и это; пишу тебе каждое четное число; в Острогожск первое пошло от 24.IV… это тебе как способ проверки. Обе твои телеграммы я получил, но несвоевременно: первую на 10-й день и вторую на 9-й. От ваших писем пахнуло на меня весною, деревней и простором; я страшно рад, что вы вырвались из Петрограда – города, который сам себя скоро перестанет понимать, а страна его давно не понимает… как впрочем, и он ее.

Мне жаль стариков, которые в нем остались. Ты пишешь о каком-то решении папы – уйти со службы или остаться. В чем дело? О папе я иногда перебираю в голове и прихожу к заключению, что сложно и нелегко звенят заключительные аккорды его жизни. Она так протекала у него складно и плавно (правда, после горьких дней детства), в роскошном краю и в живые победоносные годы завоеваний. А теперь-ка, поди: очутиться на склоне лет в революционном городе, очутиться в самой каше, иметь возможность принести пользу, убедить и успокоить – и унести вероятное впечатление, что надежды были напрасны, что против стихии силы человеческие бессильны: город должен сгореть дотла и на пепле возникнуть новый, наводнение должно все снести, и с покрытых галькой пространств люди должны убежать куда-то прочь… Я послал ему с одним из офицеров своей дивизии письмо и думаю, что он напишет мне с ним же письмо, как всегда, большое и обстоятельное, если папа за него берется. Своего офицера, а с ним и папино письмо я жду с большим нетерпением, тем более что мне сейчас совсем неясно, как переживает папа текущие дни и какими глазами он смотрит на безумно бегущие мимо картины.

Сегодня у меня был большой сюрприз: кончаю обед, мне говорят, что идет какой-то генерал. Вскакиваю. Оказывается, Эдуардик [Кивекэс] с моим новым начальником штаба. Я обоих угостил обедом, а потом мы затараторили. Он – мой друг – все тот же: прочный, простой и ясный человек; ни года, ни обстановка его не придавливают; он смотрит бодро даже на теперешнее время, борется, где нужно, и – несколько самоуверенный, каким он всегда был, – считает себя во многих случаях победителем. Можно с ним в душе не соглашаться, но слушать его приятно и весело, так как его устами говорят бодрость и жизнерадостность. Подав после войны в отставку, думает отправиться в Туркестан и заняться разведением урюка… На вопросительный взгляд моего начальника штаба Эдуардик остроумно ответил: «Возвращусь к солнцу… кто пожил в Туркестане, у того в сердце останется неизлечимая тоска по солнцу». Обо мне он в первый раз услышал от своей супруги, с которой я встретился как-то в пути (я об этом, вероятно, тебе писал), а затем с месяц тому назад я говорил с ним по телефону. О моей службе нигде не слышал, но когда увидел Георгия 4 ст. и услышал от меня о Георгии 3 ст., то уверенно заметил, что война – не мир, и на ней меня не затрут; он почему-то всегда думал, что меня затирают. Он сам заработал два Владимира с мечами и Георгиевское оружие, но Георгия у него два раза промазали… не в Георгиевской думе, а по его словам, не пропустил граф Келлер. Эдуардик приезжал на автомобиле, и я долго провожал его глазами, когда он медленно поднимался предо мною на гору; он махал все время мне рукою, я отвечал тем же.

Сейчас мою беседу с женкой перебили: сначала с командиром артилл[ерийской] бригады и одним дивизионером я рассмотрел артилл[ерийский] план на одном уголку моей позиции, где мне не понравилось выполненное до меня решение… поговорили, рассмотрели и остановились на мысли, что я поеду как-нибудь сам и посмотрю все на месте. Затем я выслушал доклад своего бригадного командира, т. е., проще говоря, своего помощника, о разных текущих дрязгах… все это взяло часа полтора, и вот я вновь к услугам моей женушки.

Дела с моей дивизией, как я тебе писал, идут волнами – то подъем, то опускание. Если прав Эдуардик, дела у меня еще не так-то плохи. Это меня мало успокаивает: я хочу, чтобы они были у меня прекрасны, хотя мне отрубили и руки, и ноги; я такой фокусник, что и без этих органов хочу бегать, есть, драться, прыгать и т. п. Конечно, для меня переход к новому порядку не так уж тяжек, как для других: ругаться летучим словом я никогда не ругался, драться совсем не дрался, а на войне давно уже – пока Бог грехам терпит – применял самые современные средства – слово и личный пример, но мои-то помощники, ныне безногие и безрукие, чувствуют себя очень слабо, и помощи мне от них большой не видно.

Мой новый начальник штаба подп[олковник] Ларко, эстонец по происхождению, человек очень тихий и скромный, говорят, он очень трудолюбив. Он бежал от прежнего начальника дивизии, и ему Эдуардик в пути говорил, что он теперь попал в Царство Небесное. Посмотрим, как у нас с ним пойдет; вообще же, эстонцы – народ прочный (напр[имер], в 12-м кор[пусе] у меня был Паука), и с ними работать приятно. Теперь я все свои назначения нашел: в дополнении к приказу армии и флоту от 4 марта я назначен нач[альником] штаба 12-го ар[мейского] корпуса; по приказу 11 марта получил Анну I с мечами и по приказу 12 апреля назначен начальником 159-й пех[отной] дивизии…

Я нашел все; остаются еще неясными Геор[гий] 3-й ст[епени] и Итальянская корона…

Цветы твои дошли свежими, и я много и долго их целовал: они родные, они совсем близко от того места, где я родился (Бол[ьшая] Калитва).

Давай, сизокрылая, твои губки и глазки, а также наших малых (Генюшу благодари за письмо), я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню и детишек. А.

Митю благодари за интересное письмо. Дядя.

12 мая 1917 г.

Дорогой мой жен!

Только что возвратился из окопов, снял свое окопное снаряжение, надел другое и напился чаю.

Сегодня день выпал не только теплый, а даже жаркий, а я, выезжая в 6 часов, поддел под наружную рубашку теплую и… был согрет сильно. Окопы глубокие, движения воздуха в них нет, и жара держится тропическая. Путешествие оказалось из средних: сначала нас обсыпало пулями от аэропланов – нашего и немецкого, – которые бились над нами, затем на наши бедные головы полетели шрапнельные пули и стаканы от нашей артиллерии, стрелявшей по уходившему немецкому аэроплану… это было утреннее предисловие. При путешествии по окопам выполнялась обычная программа: попытка из винтовок и пулеметов попасть в наши же головы, когда кто-либо из нас слишком долго высовывался из-за бруствера или попадал в такое колено окопа, которое проглядывалось и, значит, простреливалось противником со стороны… Стреляли торопливо, и разрывные пули щелкали о наружную часть бруствера, словно кто-то раскусывал орех, или со «свисто-шипением» (так скорее всего можно определить этот звук) летели над нашими головами. На обратном пути пришлось некоторые места, к которым пристреляны его пулеметы, пробегать по одному, гуськом, но оказалось, впустую: противник не дал ни одного выстрела, оттого ли что вовремя не заметил, или оттого что от жары подсопрел малость и задремал. В обратный путь вновь идем по лесу, но теперь ярко-зеленому, согретому солнцем, надушенному цветами и полному сложной гармонией звуков. Миновавши полосы смерти, мы с особым настроением впитываем нахлынувшую на нас лесную прелесть, мы приподняты, смеемся юно и задорно, острим над кем-либо из нас (независимо от чина и положения), кто попадется под руку… на душе нашей легко и привольно. Кто-то вспоминает переживаемое родиной время, но тут же добавляет, что все обойдется к лучшему. «Конечно, обойдется к лучшему», – хором повторяем мы нескладную фразу… и вновь смеемся, и задорно дрожит наш смех по изгибам леса. У командира полка, позицию которого я осматривал, мы пьем чай, заканчиваем нашу деловую сторону, но… нас прерывает горькая весть: в сегодняшнем воздушном бою, за результатами которого мы не могли следить из-за леса, погибли два наших летчика – прапорщик Серебряков (летчик) и подпор[учик] Щукин (набл[юдатель]). Это было слышать тяжело, как и всякую потерю, вызванную недалеко от вас. Мы привыкли к смерти, как привыкли к боевым опасностям, но если душа у нас не содрогается пред новым ужасом и новой потерей, то сердце не отвыкло болеть, жутко сжиматься и заново переживать нанесенные раны.

Я пообедал в бригаде, мы старались вольно или невольно отвлечь в сторону поток невеселых дум, но они назойливо стучались в слабо запираемую дверь. На обратном пути я посетил место падения – это оказалось в лощине между той деревней, в которой я живу, и той, где находятся мои резервные части. Группа офицеров и солдат окружала изломанный аэроплан, крылья которого застряли в деревьях, а мотор – изломанный и искривленный – отлетел сажени на две в сторону. Я слез с лошади, снял шапку и перекрестился, почтив этим вниманием место смерти двух героев. Их уже увезли в церковь, которая находится недалеко от моей халупы. Затем я осмотрел остатки поломанного корабля, летчики меня сняли вместе с моей свитой и солдатами; мы нервно вскочили на лошадей, и я с места перевел группу на быстрый аллюр: хотелось быстрой ездой развлечь и освежить себя от наседавших дум.

От тебя два дня нет писем (после последнего от 1 мая). Я все не покидаю думы заехать к вам дней хоть на десять, если мое детище попадет в резерв.

Последние 2,5 месяца были с большим содержанием, и пришлось поработать полным махом – я вновь заслужил, чтобы женушка меня приласкала и… «поискала в голове», как предел ее душевного лучеиспускания. Мысли мои бегут, как понесшие кони, как только я задумаюсь о моем милом гнездышке и о квочке, которая подобрала там под себя птенцов… Буря может бушевать, сколько ей хочется, можно все вынести и все выдержать, лишь бы был остров – убежище и покой после перенесенных испытаний. К нему летят думы упорно, как бы ни был высок шквал, как бы ни шумело море. Уж я пересмотрел свой маршрут, кажется, не больше трех дней пути. Все дело в том, отпустят ли меня? Ну, если не отпустят, значит я здесь нужен, а на этом можно поставить и точку.

Напиши мне о Тонике и Мите, где первый учится? Второй, по-видимому, на коленях у матушки. Письмо Митя написал удивительно грамотное и хорошим слогом. Как себя чувствует Алеша при новой обстановке, при вероятно проведенной у них системе выборов? Я думаю, что Алеша пользуется симпатиями прихожан, и против него они ничего не имеют, хотя с другой стороны пред нами ряд несуразных фактов: одного молодого корнета, в пятницу скажем, выбирают солдаты своим эскадронным командиром, а на другой день – утром в субботу – его арестовывают… И никто из них толком не знает, за что возвеличили молодого офицера вчера, зачем унизили сегодня. Ход мысли у простого народа порою прямо ошеломляющий. Поднимается вопрос, пойдет ли в наступление. Прямо не отвечают, а говорят, что это офицеры все выдумывают. «Да какой расчет офицерам-то?» – «Как, какой? Нашего брата перебьют, а им больше земли достанется…» И сколько ни говорите, что офицер сам пойдет вперед, что они в пехоте дали наибольший процент погибших, что большинству из них земля ни к чему… Земляки твердят свое. «Какой ты партии?» – спрашивают у конн[ого] вестового, приехавшего со своим офицером. «Я-то какой? Я вот у них в услужении…» – вот и вся платформа, а официально значится социал-демократом. Давай, золотая и ненаглядная, твои губки и глазки и наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, Тоника и Митю. А.

14 мая 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Вчера получил твою открытку от 30 апреля, а за два дня до этого – письмо от 1 мая… больше ничего не получаю (правда, три телеграммы – из Петрограда и две из Острогожска) – печальный показатель современного состояния нашей почты. А сейчас уже 14-е, и в обычное время я должен был бы иметь от тебя письма за 2–6 мая, т. е. штук 4–5, да значительную пачку тех, что я не получил от тебя из Петрограда. И это при том условии, что ты пишешь – за редкими исключениями – каждый день. Возьми теперь простого солдата, который в месяц пишет один – много два раза и которому так же отвечают, – когда получат его родные, когда получит он от них? И при теперешней его повышенной ко всему требовательности, представь, как он горячится и нервничает! Вообще, новый порядок донельзя расширил гамму притязаний и всяческих ожиданий, а обстановку обеднил страшно, притупив, как правильно сказал Шингарев, во многих сознание долга и обязанностей. Если и мои письма приходят к тебе с одинаковой неаккуратностью, то могу себе представить твое состояние – иметь мужа на войне при теперешней обстановке и не иметь от него вестей, это слуга покорный! Этим я и объясняю полученную от тебя 11 мая телеграмму, начинавшуюся словами: «Как твое здоровье…» Я тебе телеграфировал: «Получил обе телеграммы письмо 675 (т. е. от 1 мая) послал в Острогожск 9 писем (это 11-е) здоров целую Андрей». Интересно, сколько шла твоя телеграмма, сколько пройдет моя. Конечно, можно было бы остановиться на системе посылки систематических телеграмм, напр[имер], по крайней мере одну в неделю, но теперь и это не поможет: телеграмма идет так же долго, как и письмо, а из Петрограда шла даже на 1–2 дня дольше.

Современная почта грешна уже тем, что заставляет мужей 2,5 страницы своего письма жене наполнить однообразным вздором.

У нас стоят теплые, почти жаркие дни, и мой садик, страшно нагретый солнцем, сбросил с себя на пол почти все цветы, и получился у меня белый ковер с небольшими розовыми крапинками. Я протоптал гуляньем одну тропу, но так как она проходила вдоль переулка, где все же ходили люди, то я облюбовал себе другую дорожку, а ту первую изредка поливаю водою, чтобы она скорее заросла травой… смешная мысль, но я ее провожу упорно.

Только что окончил довольно большую книгу А. М. Федорова «С войны»; он описывает свои военные впечатления за первые семь месяцев. Автор – лицо гражданское, левое, поборник твоих друзей, и тем ценнее находить в нем мысли, которые резко расходятся с теперешними модными тенденциями. Теперь, напр[имер], пошла откуда-то блажь сближать и мирить офицеров с солдатами, словно они когда-то жили врозь и взаимно враждовали. Может быть, в тылах это и было, но не в боевой линии, не пред грозным ликом смерти. А таков уж закон наития – сказали, и все стали повторять, что солдаты с офицерами всегда были врозь, что надо их сблизить… ну и сблизили! А Федоров (стр. 190) так говорит: «Я гляжу на эти обветренные, запыленные, небритые молодые лица (офицеров), на эти крепкие, сильные фигуры в грубых шинелях, мокших под дождем, прокопченных орудийным дымом и дымом костров, и вижу, что рядом с солдатами они – родные братья, несут с ними один общий крест, живут с ними не только одной жизнью, но и одной душою». Вот неприхотливые и искренние слова человека, который, свободный от платформ и партийных указок, говорил то, что видел… Да это должен сказать и всякий, кто действительно воевал, а не трепал свой язык на площадях безопасного тыла. Из всех неправд, которые ныне переплелись с правдами в нераспутанный узел, для меня самая противная и гнусная – это неправда о стене между боевым офицером и солдатом, ее никогда не было и не могло быть, так как великое служение и общая опасность единили всех в общий кулак, который и крушил врага. Этот слух породили злоба или неведение, а распространили темнота и тыловое малодушие.

Вчера я чуть не получил к себе в части нового военного министра; утром получил телефонограмму, что к 14 часам он будет у меня в штабе. Отдал распоряжение и начал проверять; оказалось, что он подсчитал время и отказался от этой мысли. Был в 12 верстах, а ко мне не доехал. Мои люди и некоторые офицеры были на этом митинге и рассказали мне много интересного. Странно все это и сложно; теперь, когда много прожито, а еще больше пережито, ничему уже не удивляешься, а с выводами и предположениями не торопишься. Во всяком случае, мы живем сейчас в море – может быть, в хаосе – идей, но отнюдь не в областях реальной жизни. Она плетется одиноко в стороне, как забытая всеми старушка, а кругом ее гудит шабаш людских страстей, фантазий, теорий и несказанного легкомыслия; старушку обходят, толкают, иные над нею смеются, но она – беззубая – выше всего этого людского безумия: она идет своей дорогой, дорогой закона и естества, она уверена в себе, она знает, что к ней в конце концов все вернется. Когда я кончал еще предшествующую страницу, я заметил, как по улице пошла длинная колонна. Оказалось, что это пришло ко мне пополнение – около 800 человек. Пришлось выйти и говорить три раза, в разных группах. Наружное впечатление люди произвели хорошее и в пути вели себя прилично, а какие окажутся – покажет будущее. От частого говоренья получаешь такой опыт, что сегодня, например, я разошелся под какой-то народный говор: «допреж того, опосля, с того ли самого облику» и т. п. Сам потом смеялся. Все мы в конце концов заделаемся орателями, потому что при нынешнем разе иначе никак невозможно. Давай, голубка золотая, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, детишек. А.

Спокойно ли у вас в Осторгожске? Чем вы кормитесь? Есть ли у вас что есть? Напиши, голубка. А.

16 мая 1917 г.

Моя славная милая женушка!

Четыре дня, как не получал от тебя писем, и сегодня в ожидании почты не хотел садиться тебе писать. Наконец приносят твое письмо от 28.IV, опущенное на станции Грязи и описывающее твои дорожные приключения. Ты имела дело с «православными», с которыми я имею дело вот скоро три года. Ты у меня непобедимая, и тебя ничем не проберешь, эта мысль мне тотчас же пришла в голову. Да, они, конечно, в массе люди добрые и славные, если 1) их не отравят теориями, для них непонятными, и 2) если их не провоцируют разные проходимцы.

Объясните первые и избавьте от вторых – обычно патентованных трусов, все равно для нас бесполезных, – и наш солдат засияет прежним ореолом непобедимого страстотерпца… употребляю это слово потому, что главным фактором солдатского подвига являлось долготерпение и многотерпение. Да, ты у меня непобедимая, тебя ничем не прошибешь; другая барыня от вшивого героя и в обморок бы хлопнулась, а ты его конфеткой да пирожным, а он как будто и вонять меньше стал. Страшно меня интересует, о чем у вас шла беседа с Яшей и Каей [Комаровыми] и как они смотрят на переживаемое.

Я помню, в послевоенное время под влиянием демонического напева… забыл, как его, нашего родича, приват-доцента… они начали бросать влево очень ласковые взоры, а от прежнего юдофобства и следа не оставалось. Теперь они купаются в пене свобод, взбитой бушующим морем русской революции; жаль только, что теперь им нельзя полечиться: на жел[езной] дороге не получат плацкарт (иначе они не доедут), а вздумают кружным путем по Волге, так там «православные» будут их возить вниз-вверх до Второго пришествия. Словом, свободы-то свободы, но только очень оригинальные: «передвижения», но ехать некуда, «слова», но не правее кадетского и не левее меньшевистского, «свобода собраний», но не чисто офицерских или монархических и т. п.

Мысль посетить вас меня не покидает, и тогда ты мне все порасскажешь – только не забудь. А вот тебе эпизод, который до газет, вероятно, не дойдет. Идет ко мне эшелон в 800 человек, и на одной станции была долгая остановка, а поблизости был спиртовый склад. Начались агитация и переговоры, чтобы добыть спирта, начали раздаваться крики: «Взломать», «разбить» и т. п. Начальник эшелона подпоручик (лет 20–21, не более) начинает уговаривать, объяснять, усовещивать, бранить – ничего не помогает. В воздухе пахнет бунтом и развалом. Тогда, потрясенный и измученный, он закрывает лицо руками и начинает рыдать тяжкими и горькими слезами. Отрезвило ли это горячих, пристыдило ли большинство, но стали люди успокаиваться, уходить от склада, а потом сели в поезд и поехали дальше. Начальник станции и спрашивает: «Как вы это сделали? А в прошлый раз, представьте, офицеры ничего не могли поделать: люди разбили склад, упились, убили шесть офицеров, а седьмого, которого не добили, на другой день из прапорщиков произвели в полковники, т. е. сняли прапорщичьи погоны и надели полковничьи. А потом сами же и говорили: хотя мы шестерых и убили, зато седьмого произвели через пять прямо в шестой чин». Это и грустно, и смешно, все вместе, но когда-либо после, когда все придет в норму и спокойная история будет подводить свои нелицемерные итоги, кто-либо из ее деятелей все же будет выбит из колеи равнодушия, читая такие факты. И задумается он над тем, кто же виноват и кому это было нужно – поставить офицеров на склоне величайшей войны в такое положение, что только тяжкие слезы с их стороны – одинокое, оставленное им орудие – могли вернуть людей на путь порядка!

А вот тебе эпизод повеселее: на Кавказе два казака гонят добрую сотню пленных турок, которые как-то странно держатся за штаны. Спрашивают казаков, как же вы вдвоем можете гнать такую орду. Те смеются: «Ня убягуть, им бяжать не способно, руки заняты». И действительно – фактически человек не может более или менее быстро бежать, если у него руки заняты. А у турок руки заняты потому, что казаки отобрали у них кушаки, подтяжки и отрезали у штанов все пуговицы; турок и должен на штанах держать свои руки, чтобы они не спали и не сделали из него Ноя после выпивки.

А вот тебе еще. Чиновнику принес портной слишком длинные штаны и ушел. Померил чиновник, удручился и говорит теще: «Мама, укоротите мне штаны». Та: «Мне некогда, Митя, надо вот то-то и то-то сделать». Он к жене, она: «Ты вечно, Митя, со своими просьбами; я сама по горло занята». Он к дочери, она: «Мне, папа, такую уйму задали в гимназии на завтра, что ночь не придется спать». Видит, что помощи [взять] неоткуда, чин[овник] взял ножницы, отрезал сколько нужно, подтачал и лег спать – ложился рано. Около 10–11 часов взяло тещу сожаление, подкралась она, чтобы не будить бедного зятька, похитила штаны, укоротила вершка на 1,5, как говорилось, подшила и положила обратно. Около 12 часов усовестилась и жена: «Не самому же Мите подрезывать, да он и не сумеет»; потянула тайком (тоже не хотела будить), обрезала, сколько говорил, завершила работу и положила обратно. Около часу ночи сверх ожидания дочь кончила все уроки. «Напрасно я папочку с вечера обидела». Подкралась, достала штаны, и, хотя они уже были пригодны разве только для отрока, гимназистка 7-го класса, по незнакомству с этой частью мужского туалета, убавила его еще на 1,5 вершка. Утром чиновник, надев штаны, увидел, что они ему по колено… и «по болезни» не пошел на службу.

Я увлекся, женушка, глупостями и не заметил, как исписал свои положенные два листа. Сейчас, ты знаешь, помощниками воен[ного] министра два полковника Ген. штаба. У нас подметили закон – чем левее военный министр, тем моложе летами и чином его помощники: при генерале Сухомлинове помощниками были полные генералы, при А. И. Гучкове – ген[ерал]-лейтенант и ген[ерал]-майор, при А. Ф. Керенском – два полковника, а при будущем, который будет еще левее, будут два грудных младенца, а при том, который будет еще левее, помощниками будут две беременные бабы, т. е., строго говоря, не они сами, а их утробные мальчики…

Вчера получил от полкового комитета одного из полков приглашение посетить их заседание; я – тотчас же на лошадь и прибыл к ним (это собрание офицеров (человек 5) и солдат (человек до 60 с ротными)). Сначала мы обсуждали текущие дела – наши и политические, спорили, немного горячились, а потом я со всеми ними снялся, и притом по-новому: я на земле с плотно сидящими вокруг меня солдатами, а сзади стоят офицеры и часть других солдат. Я говорю ребятам: «Там в тылу говорят глупости, что мы не дружно здесь живем… Вот я и пошлю в журнал нашу карточку: пусть смотрят и учатся, как в окопах живут офицеры и солдаты, да вперед глупостей не говорят». И ребята мои довольны, смеются, и мы расстаемся по-хорошему и еще большими друзьями, чем были раньше. Посылаю тебе две карточки: я в моем садике 8 мая (я в штиблетах и обмотках, как теперь часто хожу) и проводы Н. Д. Ещенко, моего прежнего начальника штаба, у крыльца его дома 29 апреля.

Давай, моя ненаглядная, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

7 июня [1917 г.]. Почтовая карточка Евгении Васильевне Г-же Снесаревой. Гор. Острогожск Воронежской губернии. Дом священника О. Алексея Тростянского

Дорогой жен!

Сижу в Харькове на вокзале, куда прибыл довольно своевременно – опоздал на 6 часов. В 8 (20) часов тронусь дальше. В маленьком купе было только два пассажира; генерал, едущий на позицию, властно приказал открыть купе и до 7 1/2 часов спал – маялся рядом с ксендзом, а с 7 1/2 перешел на уступленную верхнюю полку… спал до 11 1/2. Прошу себе 2-ю порцию ягод. В глазах стоят твое лицо, протянутое для поцелуев, и бегущая фигура Генюшки – славного мальчика. Тебя и всех обн[имаю], цел[ую] и благ[ословляю]. Андрей.

12 июня 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Хотя приехал уже позавчера, но пишу только сегодня: с места пришлось так много работать, распоряжаться и говорить, что дыхнуть некогда было. Без меня все тут откладывалось «до приезда», в полках мой заместитель ни разу не был, и весь груз сразу лег на мою спину. Сейчас я живу на 8 верст южнее того места, из которого я выехал к своей женушке, а на днях вновь переберусь к Катаринче… околдовала меня эта девица красная. О дороге рассказывать тебе долго (из Харькова я послал тебе открытку); ехал я 7, 8 и 9-е числа, и только в полдень 10-го, побывав в корпусе мимоездом (комкор живет в моем доме), я доехал до себя, где меня ожидали Осип и Игнат, и пред которыми я начал высылать свои дорожные впечатления. Осипу (который кивает головой своей жене) я не дал говорить, так как он меня иначе засыпал бы своим огромным запасом пережитого.

Меня перебили двумя докладами, и я вновь берусь за перо. Среди второго доклада вдруг приносят твое письмо… спешу раскрыть, думая, что оно написано после моего отъезда; оказалось от 21.V, т. е. за два дня до моего приезда. Прочитал с большим интересом, так как мне все ясно, и твоя окраска тем более мне делается понятной… «ребята все трясутся» из-за пломбира, так кончила ты свое письмо. Характерно также, что приводимое тобою письмо от Валериана Ивановича начато так: «Мн[огоуважаема]я Е[вгения] В[асильевна], тяжелые времена…», а там ты мне читала: «Дорогая Е[вгения] В[асильевна], не могу иначе вас назвать…» или что-то в этом роде. И читая со вниманием все твое письмо, я все время сопоставлял твою картину с тою действительной, которую я видел… Но возвращаюсь к своей теме.

Перегоны Острог[ожск] – Харьков и Харьков – Киев я ехал сравнительно удобно. В Харькове в мое купе сели старушка с дочкой, а у последней на руках 2–3 летняя хорошенькая девочка. В момент их посадки у матери украли кошелек с 25 руб[лями] денег, а билеты из него подбросили… жаль стало. Мы дружно стали искать, не нашли, но разговорились. Они ехали из Тифлиса, много настрадались, чуть не раздавили или простудили своего ребенка. Все это было мне рассказано живо и нервно. Молодая дама ехала, разошедшись со своим мужем (инженер-грузин), ехала на отдых к своим родным, а затем собиралась начать новую жизнь. Оказалось, что она дочь военного и институтка. Простая, немного наивная, очень волнующаяся из-за девочки, политически прочная. Уже незадолго до их схода (я с ними проехал три часа) я ее спросил, какого она института. «Оренбургского». – «Знаете Евгению Зайцеву?» – «Женю! Как же! Усольцева говорила, что у нее уже два мальчика и что она была в Лондоне». – «Усольцева вам сказала неправду; у бывшей M-lle Зайцевой два мал[ьчика] и одна девочка, а была она не в Лондоне, а в Италии и Франции…» Пришлось мне открыть причину моего детального знакомства с деторождением M-lle Зайцевой, и мы заболтали пуще прежнего. Моей собеседницей оказалась Ксения Никол[аевна] Сухина выпуска 1905 года. Свою историю она рассказала мне с некоторой подробностью, и мне стало грустно от ее неприхотливого рассказа о том, как зло и странно сложилась ее недлинная семейная сказка; а мать завершила ее слова фразой: «Нехорошо, когда русская девушка выходит замуж за инородца… разные люди получаются под одной кровлей, да и не любят нас, русских, все эти наши инородцы…» И я согласился с этим заключением, добавив, как эта вся когда-то нами завоеванная орда быстро спешит от нас оторваться, едва только она почувствовала нашу слабость.

От Киева я ехал во 2 классе, и нас – на двух длинных и двух коротких скамейках плюс этот проход – было 14 человек. Я спал сидя, качаясь из стороны в сторону и принимая разные позы. Компания моя была самая разнообразная. Было тесно и душно, но мы болтали без умолку, шутили, и смех звучал привольно. От Тарнополя я ехал еще теснее, хотя мне офицерством была представлена верхняя полка, и я мог соснуть. Духота была умопомрачительная. От станции недалеко пред позицией я поехал уже в теплушке вместе с солдатами. Я и здесь как генерал пользовался некоторыми преимуществами, т. е. сидел на доске, у самой двери, вне табачного дыма. Болтовню я завел с ребятами без конца, смешил их, но смешили и они меня. Я им рассказал, напр[имер], что сам слышал накануне: в Москве манифестация с плакатами «Долой войну», «Довольно бойни» и т. п. Манифестанты останавливаются – и начинаются речи. Между другими поднимается один оратор и говорит: «Ведь это, братцы, никак нельзя; мы-то прекратим войну, а германец-то нет, он пойдет дальше и отберет у нас Киев и Смоленск. Неужто вы эти города отдать согласны?» Орут: «Согласны». «Да подумайте, братцы, что же вы это говорите, как не грех; ведь противник еще дальше пойдет и заберет Москву; и первопрестольную вы отдать согласны?» Орут: «Согласны». Тогда оратор, как будто что-то сообразив, говорит: «Стой, братцы, что же, братцы, нам всю-то Москву отдавать, давайте хоть один дом сохраним… Согласны, что ли?» Орут: «Согласны». «А какой же, братцы, нам дом сохранить?» Толпа в недоумении молчит. Тогда оратор усиливает голос: «Так вот, что я вам скажу, братцы, сохраним-ка мы дом умалишенных, чтобы было куда спрятать вас, предателей своей страны и дураков, повторяющих глупо слова, которых не понимаете». Толпа не скоро раскусила, по крайней мере так не скоро, что оратор успел улизнуть.

Домой я добрался в полдень 10-го и целый день занимался изучением того, что было пережито дивизией за мое отсутствие, а на другой день, т. е. вчера, я поехал в три первых свои полка и говорил подряд 7 часов; у Шепеля в каждой роте в отдельности, а в других двух полках побатальонно. Пришлось горячиться, поддавать жару, и в результате последние 20 минут я почти шатался от утомления, охрип и теперь еще сижу без голоса. Части идут на улучшение очень заметно, но моей работы нигде не видно, т. е. работы высокого начальника, и я почувствовал нужду тотчас же лечь в хомут. Я ездил со Станюковичем, домой приехал усталый, но очень удовлетворенный. Рады мне все страшно, все успокоились, смеются, «хозяин 3-й квартиры, без меня плакавший все время, теперь только ноет, а иногда даже и улыбается», по словам Станюковича. Если не забуду, расскажу тебе свою поездку поподробнее, а сейчас спешу закончить письмо.

Давай, моя драгоценная (о здоровье пиши чаще и правдивее… если скажешь, что прыгаешь, как коза, все равно не поверю), твои глазки и губки, а также нашу троицу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток… Как ведет себя Тоник? А.

14 июня 1917 г.

Милая женушка!

Только что вернулся из своего четвертого полка, где говорил 2 часа с лишним. Этим разговором я закончил посещение всех своих полков и впечатление получил приятное… и сравнения нет со всем тем, что наблюдается у вас или вообще в тылу. Сегодня я произнес две речи, из которых каждая продолжалась по часу, а 11.VI я произнес 13 речей общей продолжительностью в 7 часов, т. е. по полчаса каждая. Думал ли кто из офицеров, что ему некогда придется обратиться в оратора и пылом своих слов, криком своего сердца звать людей к исполнению приказов. И мы боремся и за это; и нет того препятствия, которого мы, верные долгу пред своей страной, не были бы готовы выполнить. В тылу, повторяю, не так; всю дорогу, когда я видел всюду солдата – в вагоне, на его крыше, в залах, на перроне, в деревнях, поле, около колодезей, у будки сторожа, – и всюду он был хозяин положения – наглый, разнузданный, по-свински понимающий свободы, – мне было тоскливо, и путь мой был неприятен. И всё ему уступало дорогу, все с ним любезничали, интеллигенты готовы были предложить папиросу, барышни – побеседовать с «cолдатиком», и на всех лицах я прочитал не уважение к окопному герою, спасителю родины, а боязнь, как бы этот «спаситель» не укусил, не заругался, не сделал какой-либо непристойности. Это было вынужденное всеобщим запугом лицемерие, заискивание пред разошедшимся и опасным в своем разгуле темным человеком… И не этот ли порядок вещей кто-то считает благом, проявленными свободами, венцом государственного строительства! Это было бы слишком печально. И ты поймешь, женка, как полегчало на моем сердце, когда я приблизился к окопным солдатам, а там и к моей дивизии: здесь и порядок, и люди начеку, и отдание чести. Все это я им высказал, благодарил за рост сознательности и за понимание своего боевого долга. Со всех сторон слышу, что дивизия постепенно завоевывает новую репутацию, вселяет к себе надежды и выдвигается в ряд лучших первостепенных дивизий.

Я тебе писал, что живу в деревне нюхательного аппарата, в 8 верстах к югу от прежнего жилья. Деревня разбитая, малодеревенная и довольно пыльная; для меня даже не нашлось халупы с деревянным полом. Живу совсем в простой хатке, но у меня уютно и блох нет. К моему приезду твой портрет был уже на столе, а по бокам его красовались два букета, на этот раз с какими-то лиловыми цветами. По соседству в лесах имеется земляника, и казаки набрали мне целую миску, а люди команды таскали по блюдечку; ел все три дня (с хорошим молоком), наслаждался и тем только успокаивал чувство зависти к вам, которые теперь, верно, утопаете в ягодах.

С 12.VI всякие отпуски прекращены, и очень хорошо, что я сумел к вам проскользнуть, теперь уже был бы шабаш. От кого-то слышал (или Осип мне сказал), что Лели в Волочиске уже нет и что она ушла в Киев, в резерв сестер; есть ли это отход назад, под настоянием матери, или она сама ушла из своего отряда, не знаю, но уход этот мне не нравится: худо, если выполняется фантазия матери, судящей по слухам, еще хуже, если Леля уходит, так как «не ужилась»… Если ей и тут уже начинает становиться не по душе, то ее песня спета, и ее нытью открыта далекая нескончаемая дорога.

Осипа застал в хорошем настроении; он живет с казаками (донскими) моего конвоя, и они стрекочут от утра до вечера; успели отделиться от России, перебить всех твоих друзей и даже выбрать себе короля. «Ну зачем же короля, а атамана мало?» Жмутся: «Короля, как будто, поважнее будет… «Атаман» дюже просто». «Ну, короля – так короля, оно и правда, как будто, поважнее». Позавчера мы так разговорились с Осипом, ходя взад и вперед по дорожке, что я прозевал Веретенникова (Ал[ексея] Порфир[ьевича]), который заезжал меня проведать; в темноте меня не нашли, а Ал[ексею] Пор[фирьевичу] ждать долго было нельзя. Мне было очень досадно. Ал[ексей] Пор[фирьевич] состоит генералом для поручений при Главнок[омандующем] Юго-запад[ным] фронтом. Я почему-то думаю, что он заезжал ко мне неспроста; он слишком эгоистичен для этого.

Вчера получил от съезда полковых комитетов XII корпуса постановление, в котором воспеваются мои гражданские доблести, мои первые шаги с начала революции и высказываются добрые пожелания на моем новом поприще. С этим постановлением прислана карточка: мы были сняты у церковной ограды 3.IV, накануне моего отбытия в 159-ю дивизию. На карточке ты узнаешь Невадовского; в темном с бел[ыми] аксельбантами кап[итан] Паука, третий справа, который был у тебя в Петрограде; около Пауки (в темном) ветеринар[ный] врач, около меня корп[усный] врач, за мною корн[ет] Толстой-Милославский и т. п.

Если верить Осипу, он свою супругу уже побил раза 3–4, или один раз в месяц, по нашему расчету с Игнатом. Последний как передовой человек и сердобольный негодует и называет Осипа «чудным» (думаю, что-то среднее между скотиной и подлецом), а я как человек отсталый говорю: «Дело хорошее… не к худу, а к науке и добру». Игнат не согласен, да разве мы с ним мало в чем не расходимся. У него два дня проболел живот, а сегодня лучше, и он занят мойкой белья… угрюмый.

Я пропустил целых 5 часов на разные работы. Прочитал сейчас газетку от 12.VI, и голова идет кругом… форменный бедлам. Давай, золотая моя, твои глазки и губки, а также троицу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, Тоника, Митю.

16 июня 1917 г.

Дорогая бриллиантовая женушка!

От тебя пока еще ни строчки (я пишу третье письмо, послал телеграмму и из Харькова открытку). Сейчас я занят по горло, кроме текущей работы тысячи визитеров. Если бы у моих солдат были с собою дети, то мне как начальнику дивизии пришлось и им бы носы утирать… Промежуточных инстанций теперь нет, всё прет прямо или к начдиву, или к комкору. Получил сейчас письмо от старика Невадовского из Киева – кряхтит, изумляется и огорчается. Вот уж прямо не подвезло: на 67-м году жизни увидеть переживаемое столпотворение. Буду писать и успокаивать; за этим мне и написано.

Завтра переезжаю к Катаринче. Посылаю тебе две вырезки: одну забавную, другую грустную. Я полон теперь всякими сведениями; офицеры приезжают из разных углов, один, напр[имер], с Кавказа, и всех их не переслушать. Но вот что тебя заинтересует. А. Ф. Керенский посетил Царское [Село], чтобы удостовериться, насколько строго содержат здесь Романовых. Его встреча с Государем была какая-то нескладная: Керенский не знал, как его называть. Тогда тот говорит: «Называйте меня Николаем Александровичем». И он стал расспрашивать Ал[ександра] Фед[оровича] о событиях. Тот ему рассказывал, и, вероятно, откровенно, так как Гос[ударь] сказал: «И зачем вы поторопились отменить смертную казнь… вот и была бы некоторая узда на дурных и слабых духом». Кер[енский]: «Мы ее отменили уже для того, чтобы вы и ваша семья не стали бы ее первыми жертвами». Гос[ударь]: «Если так, то тем более не верно; если для блага страны нужна моя и моей семьи смерть, то мы ее готовы отдать…» Алиса на К[еренского] произвела скверное впечатление: смотрит исподлобья, закусывает губы и т. п… «настоящая немка». Когда К[еренский] уходил, то Алексей догнал его и говорит: «Г[осподин] Керенский, ведь вы юрист?» «Да, я юрист». «Скажите, прав был папа, имел он право отказаться за меня от престола?» К[еренский]: «Нет, он права не имел…» Мне говорили, что все это было доложено Керенским Вр[еменному] правительству; насколько все это точно, не скажу, но типично.

Завтра мне придется подняться в 5 часов, так как выезд мною назначен в 6 1/2. Мое настроение довольно ровное, хотя бывают и сюрпризы. Мои штабные почему-то думали, что я не вернусь, им казалось, что я брошу эту дивизию и получу новое назначение. Вообще о «новых назначениях» любят говорить; казаки, напр[имер], болтали, что я должен получить гвардейский корпус. 10 часов с лишним, пора мне спать.

Давай, мой жен, драгоценная детка, твои глазки и губки и наших малых (пусть они пишут письма), я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, Тоника, Митю. А.

19 июня 1917 г. Почтовая карточка Евгении Васильевне г-же Снесаревой Гор. Острогожск Воронежской губернии Богоявленская ул., дом №

Вчера не мог тебе написать: целый день пробыл на наблюдательном пункте, и еще до сих пор у меня стоит звон в ушах. День был довольно теплый, с легким ветерком. Живу теперь (т. е. ночую) в землянке, Осип со мною, Игнат – на старом месте. Чувствую себя хорошо, но настроеньице не из важных… Надежды приходится сосать из нутра, так как внешнее их дает мало. Обнимаю, благословляю и целую вас всех.

Ваш отец и муж Андрей.

20 июня 1917 г.

Дорогая женушка!

За эти дни мог лишь позавчера черкнуть тебе открытку, было сильно некогда. Живу сейчас в землянке около Катаринчи на горе, так как у самой слабости нет нигде места. Вырвался от Игната без белья, почти без багажа и теперь разве только завтра от него получу что-либо. Идут у нас дожди вперемежку с ясными часами, и в моей землянке сыро. Сегодня казаки мокрый пол засыпали сухою землей и листьями, и стало как будто немного уютнее и суше. Сегодня получил твои два письма от 9 и 10.VI, которые меня успокоили и тоном, и результатом расследования акушерки. Немного щелконуло появление у вас двух православных; я думал бы, что священник с одной стороны и жена боевого генерала, работающего на позициях, с другой имеют большее право на внимание и удобство, чем это проявляется заправилами вашего города, но затем я подумал несколько больше и нашел, что это, пожалуй, неплохо: жильцы к вам привыкнут, поведут себя прилично, а вам будет с ними спокойно; два человека особенно вас стеснить не могут. Что же касается детей, то эти будут в несомненном восторге.

О наших успехах вы уже, верно, читаете в газетах; они, соединенные по армиям, дают картину некоторой численности, – раньше могли давать отчет по дивизиям и даже кое-когда по полкам, но внутреннее их содержание сложное и совершенно в духе намеченных предположений, если только оно их не превзошло. Раскрылись такие картины, которые только можно было предполагать отдаленно, многие поражали своею неожиданностью… бой подвел свой окончательный опыт и, как последнее основание и надежда, рухнул безвозвратно. Мой дом прилично выдержал испытание, хотя при землетрясении и обнаружил кое-где трещины… не глубокие. Твой супруг – ты это хорошо понимаешь – слушал в 10 ушей, смотрел сотней глаз и все постарался запрото[ко]лировать с возможной обстоятельностью. Лично рисковать мне пришлось мало, так как дом мой значился лишь в запасе.

Я тебе как-то говорил о своих подсчетах, сколько мы теряем из-за пониженной трудоспособности; я допускал понижение труда на 50 %. Оказывается, саперы в наших окопных работах принимают солдатскую продуктивность в 10 раз меньше, чем она была раньше… в 10 раз меньше, поду май! Раньше ночным уроком (мы работаем больше ночью) считалось вырыть 10 шагов окопа в пол-аршина глубиной, а теперь этот урок сводится к аршину длины при том же полуаршине глубины. Конечно, я убежден, что Кириленок выполнит за ночь никак не меньше пяти солдатских уроков… Я говорю о факте, проверенном со всех сторон. В этом одиноком аршине с полуаршином глубины как результате солдатских напряжений отражен весь экономический ужас современной России. Моя обстановка сейчас самая убогая, и вокруг все вытоптано и высушено, но я так далек от всех этих неудобств, если бы только мое русское сердце имело покой, имело какую-то грань прибежища. В глубине сердец наших должна теплиться надежда и рисоваться тот или иной благой исход, хотя бы фантастичный, но дурно тогда, когда фантазия прибита, потухла и живительных образов нет… где-то делись, расплылись в тумане анархии.

В Петрограде и городах 18.VI должна быть манифестация; если их было мало, то отчего же не устроить еще одну, но нельзя грешить лозунгами, а между тем среди них попадаются и такие: «Мы против расформирования полков». Ну разве это не безумие? Ведь это люди, которые не выполняют своего дела, развращают других, едят даром народный хлеб. Мы их оставим, лягут они на бок, будут играть в карты, портить других… Так зачем тогда наказывать воров, обманщиков, дезертиров? Они в 10 раз милее военного бунтаря, не исполняющего повелений своей страны. Вообще, нет преступности ужаснее, как преступность бунтующего солдата.

Я живу со Станюковичем, и этот неунывающий россиянин большое для меня утешение, ему все – трын-трава; хотя он и любит повторять, что он вступил в преддверье Дантова ада, т. е. потерял всякие надежды и намерен начать личную жизнь исключительно, но он врет: как у хорошего и боевого офицера, у него в груди прочное сердце, не боящееся ни огня, ни политических невзгод. Это чувствуется, и его беззаботный смех, следующий за моей первой глупостью, говорит и об упорстве надежд и о крепкой жизнерадостности. В более опасный день – 18.VI – я брал его с собой, и мне приятно было наблюдать, как хорошо он держится в сфере любого огня, какой бы он ни был силы.

Твои письма теперь приходят ко мне на 9–10-й день – это уже как будто немного лучше… Ты, моя славная, работать-то работай и в церковь ходи, но все с умеренностью, чтобы себя не утомить. Что-то ни одного разу мне не пишешь про обмороки, а поди ведь нет-нет да и хлопнешься. Тебе Генюша рассказывал про наш разговор; он мне часто приходит в голову, и мой славный мальчик, бегущий за мною по перрону, стоит и теперь пред моими глазами. Только бы он ел лучше и больше занимался физическими упражнениями. Интересно и трогательно, как он разбирается в обстановке, в твоем состоянии и т. д.

Давай, моя роскошь, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюнюшку, Тоника, Митю… Как мальчики себя ведут?

Парабель недалеко. А.

22 июня 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Сижу под деревом около какой-то повозки, спиной обращен к склоняющемуся солнцу (около 18 часов) и строчу тебе письмо. Жар спал, веет ветерком, и сидеть здесь теперь приятно. Кругом предо мною военный лагерь: вправо – какой-то лазарет, влево – мой передовой отряд К[расного] к[реста], сзади – обоз артиллерии, впереди – в тальвеге широкой лощины – аэростат, который мы попросту называем пузырем. На полях всюду пасущиеся лошади. И эту картину я наблюдаю вот уже пять дней. В небе над нами реют аэропланы, и если появляются вражеские, то поднимается с нашей стороны такая трескотня орудий, пулеметов и любителей (чаще всего из обозных), что в ушах поднимается целый звон. Над нами летят стаканы от шрапнели и свистят пулеметные пули. Живущие с нами медицинские чины, где обозные и прочий небоевой люд, приходят в большой трепет, и нам приходится наблюдать очень забавные сцены. Станюковичу мало этих естественных сцен, и он придумывает что-либо ужасное: или крикнет в роковой момент, словно что-то разорвалось, или начнет намекать на риск… простаки ловятся, а он и доволен. Я пишу тебе очень рассеянно, так как кругом говор или споры, гудит артиллерия, снова летит чей-то аэроплан.

Что нам удалось сделать, это вы уже прочитали, но чего нам это стоило, этого вы, конечно, не знаете. А. Ф. Керенский недостаточно осторожен, выкидывая флаг революционной армии… как не хохол, он не знает поговорки: «не кажи гоп, пока не перескочишь». Другие оказываются и хитрее, и дальновиднее; они помнят прошлое и, не зная даже наших потерь, но зная, что 18 т[ысяч] пленных для двух армий – радость (раньше это был успех корпуса, а иногда и одной дивизии), начинают искать стрелочника; вероятно, таким окажется большевизм, влиянием которого все и объясняется. Может быть, что-либо будет придумано и по адресу нашего брата. Но правды не будут знать и знать не захотят; в русской истории будет какое-то туманное пятно, над разгадкой которого много прольет пота какой-либо далекий историк. Сейчас у меня был дивиз[ионный] интендант, и он мои знания о том, что происходило впереди, дополнил рассказом, что было в это время в тылу… нехорошо, одно могу сказать. Ты видишь, женка, твой супруг не того, а почему – я тебе уже написал: была надежда на бой как священный акт, преобразующий человека, последняя надежда… и она лопнула. Не знаю, за что теперь цепляться. Конечно, фантазия у меня велика, но не хватает разума. Около моей землянки в шатре живут четыре казака (с Осипом), они тихо поют какие-то песни, и этот звук – часто тихий, похожий на шепот – воспринимается как легкое облегчение, как отдаленное упование. Давай, золотая женушка, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей. Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

Сейчас должны приняться за писание приказа. Целую. Андрей.

24 июня 1917 г.

Дорогая женушка!

Живу пока все в той же обстановке; стрельба стала как будто потише, но кругом все так же людно. В моей землянке стало как будто немного суше, судя, по крайней мере, по полу, который стал чуть-чуть крепче, и по отсутствию лягушек. От тебя получил вчера письмо от 12.VI со многими газетными вырезками. Вы живете настоящей жизнью, и я очень рад за вас. Вероятно, ваши жильцы к вам и не появятся. Я уже привык мыслью к ним и думаю, что их пребывание будет иметь и свои положительные стороны. Кажется, ваш город, как и другие, скоро освободится от г[ражда]н пехотинцев; конечно, расставаясь с ними, вы будете преисполнены скорби, но что делать: не вечно коту масленица, будет и великий пост. Но я себе и представить не могу, что вы в таком случае будете делать: кто укажет вам, как надо торговать и что сколько стоит, кто будет определять программу в кинематографе, кто займет пустующие казенные дома, кто отберет землю от буржуев и передаст трудящемуся крестьянству, кто рассмотрит контракты, заключенные лет 5–6 тому назад, и внесет в них справедливую поправку… Ну кто, скажите вы, острогожские буржуи? Я сейчас прочитываю газеты (только, к сожалению «Киев[cкую] мысль»), и я, право, не узнаю в описаниях ее то, что я вижу своими собственными глазами. Вранье и трактование событий под нужными для нас углами были обычным и постоянным для нас грехом, но до таких пределов, как теперь, мы никогда не доходили. Зачем? Это прежде всего некультурно, а затем нежизненно: ложью можно весь свет пройти, да назад не вернешься. И зачем считать потери врага – это сделать трудно, и это всегда отзывает фантазией, а вот свои потери можно определить с достаточной точностью… опубликуйте их, раз вы действительно цените догму свободы и публичности.

Вчера около 5 часов вдруг случился пожар во второй квартире, сожители высунули языки и остановить пожар уже не могли; мне было сообщено в тоне почти безнадежном, но твой супруг не поддался отчаянию и полетел на место. Через час-полтора пожар потух, и я с облегченным сердцем возвратился назад.

Только что меня посетил начальник бронебойного отделения, который переходит под мое начало, и мы с ним поговорили. Броневики недалеки от летчиков, это те же смертники, т. е. люди обреченные, и психика их одинакова. Иметь с ними дело и беседовать – большое удовольствие; это не люди, ползающие на брюхе и в нем сосредоточившие все свои надежды и помыслы, это люди, парящие над грешной землей и взирающие на ее земные вещи гордым взором орла. Сегодня ветерок сильнее обыкновенного, и воздушные птицы нас посещают реже, а отсюда меньше сцен забавных, меньше беспорядочной стрельбы и общей суеты.

Ты пишешь про большую у вас теплынь, про то, что дети, как заморенные индюшки. Мне невольно приходит в голову, как-то ты переносишь все это и насколько часто у тебя ходят пред глазами разные круги от оранжевых до черных включительно.

Сейчас я пишу, а около меня сидит Ник[олай] Фед[орович] (Станюкович), и мы с ним изредка перебрасываемся фразами. Сейчас он немного повеселел, и то приходилось над ним посмеиваться и поднимать его нос. Мы с ним живем вместе в землянке, ложимся одинаково в 10–11 часов, а встаем разно: я – около 7, а он – около 9. Он объясняет это тем, что его будят по ночам. Его действительно будят, но каждый раз пробуждаюсь и я, так что выходит одно на одно. Но он свое бужение ведет еще дальше: он считает себя вправе поспать еще часика полтора днем. Вообще, днем вся честная компания – офицерство и ребята (кроме дежурящих) – заваливается спать, и остается почти в единственном числе за столом твой супруг, то чем-либо занятый, то разминающий свои кости хождением взад-вперед. Вообще, наружная наша жизнь беззаботна и спокойна, а за столом у нас всегда стоит такой смех, словно мы все упились зеленым вином… Острят, как я тебе писал, поочередно над всеми, не исключая и своего начальника дивизии. Но что у нас происходит внутри, это знает только каждый из нас. Офицерство, великое и славное офицерство, если бы Россия знала, какой великий и беззаветный подвиг выполняет теперь эта группа российских пасынков. Вчера я застал офицеров, шатающимися от усталости и хриплыми от длительного красноречия; один из них, с нервными глазами и воспаленной кожей лица, сказал мне: «Я кончился, у меня нет сил, они добили меня…» – он был жалок до ужасов.

В один из эпизодов боя батальон не пошел на позицию, которая была оставлена другими, и горсть офицеров одна удерживала верстовую позицию, пока не пристыдили «православных». В другой – офицеры, будучи не в силах уговорить людей, выстроились впереди в шеренгу (по другой версии, солдаты поставили это условием, иначе, мол, мы не пойдем), пошли в атаку и… одиноко погибли: масса осталась в окопах. Конечно, все это не запротоколировано, это, если угодно, «слухи», но слухи вернее других достоверных фактов. 18.VI я весь день пробыл на наблюдательном пункте (точнее, я был все время вне его, чтобы лучше видеть, под всяческим огнем), и по всему тому, что я наблюдал, я могу сказать, что слухи говорят о фактах, и случаи служения офицеров родине были еще драматичнее, еще выше… И рядом с этим на страницах газет другие работники: об них вспоминают, им курят фимиам. Сегодня, моя роскошь, надеюсь получить от тебя еще письмо. Давай, золотая женушка, твои глазки и губки, а также наших малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей. Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

Не забывай писать о Тане: Осип спрашивает и волнуется. А.

27 июня 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Вчерашний день пропустил, так как в часы писанья я был позван на корпусное совещание, которое продолжалось 4 часа. Пыльные дни сменились у нас сегодня влажным днем; почти весь день кропит дождь, переходя порой в сильный; мы вздохнули свободнее, а то пыль нас прямо заела. Позавчера у меня здорово болела голова, думаю, просто от переживаний, волнующих ум и сердце. Сейчас получил твое письмо от 15.VI, а вчера – от 16.VI. Письма твои хороши и спокойны, от них веет кое-какими надеждами. Ты, может быть, и права, так как если в стране мы подходим к гребню девятого вала (в Киеве непрерывные бунты, обыски, кулачные расправы и стрельба; в Петрограде и Москве солдатские движения, Кронштадт выгнал следственную комиссию и т. п.), то с другой стороны пробуждаются движения, ведущие к покою или хотя бы имеющие его в виду… частным образом много говорят о всеказачьем съезде в Новочеркасске, о съезде по выбору московского митрополита и т. п.

Я забыл тебе сказать главное: сегодня получил телеграмму от Архангельского: «Дармия Начдив 159 пехотной Генералу Снесареву Приказом 15 июня Вы пожалованы Георгием 3, поздравляю 17450. Архангельский».

Ты поймешь, моя золотая женушка, как я воспринял эту весть. Из начальников дивизий я, может быть, чуть ли не единственный кавалер Георгия 3-й степени, или нас отдельные единицы. Моя радость была бы в 10 раз более сильной, если бы обстановка была ласковее, но и за всем тем сердце мое преисполнено веселым жизнерадостным настроением. Воображаю, как обрадуется Сергей Иванович, который моей награды ждал с неменьшим нетерпением, чем я сам. Ну, об этом пока довольно.

Сегодня шлю телеграммы тебе, Архан[гельско]му и благодарственную в 64-ю дивизию. Куда делся Люткевич и кто такой этот полковник Попов, сказать тебе не могу… чтобы быть произведенным в генералы, он слишком молод. Может быть, его тянет Гутор, всегда к нему раньше благоволивший. Думаю, что на твое письмо ты получишь полные ответы.

Сейчас после дождя заиграло солнышко, и я из своей землянки выполз наверх к столику, за которым обыкновенно я и работаю. Кругом меня обыкновенно гудят православные, из тех, что нужны штабу: телефонисты, телеграфисты, рассыльные, полицейские и т. п. Хотя это народ и более культурный, но «мать» ими нет-нет да и культивируется, и тогда раздается голос твоего супруга, возвращающий горячих людей к норме. И как я не люблю эту «мать», хотя боготворю идею и благоговейно чту память меня родившей: шум может стоять адский – я пишу и занимаюсь, как ни в чем не бывало, но вот прозвучало слово «мать», и я весь встрепенулся, вскочил, нашел виновного и подвергаю его ругани и насмешке. Твоя жанровая картина об Ольховатке удивительна, я хохотал, хохотал и Ник[олай] Фед[орович], которому я читал относящиеся строки. Бабы народ прочный и довольно консервативный, их появления на сцену «товарищи», очевидно, не рассчитали, и оказалось, что против бабьего митинга или сборища они совершенно бессильны. Разогнать их пожарной кишкой, а тем более пулей (да баба наша посмелее нынешнего воина: ее не запугаешь) не позволяет статья (такой-то номер) их партийного трафарета – надо людей убеждать разумным словом, а повести бабу на классовых интересах, на ненависти к буржуям или вообще на социалистических помочах – так ведь баба слишком разумна и практична, как мать, домоседка и собственница (все таки печка да горшка два есть), чтобы попасть в товарищеские шоры, да сверх того ее к этому и не готовили. Вот она теперь и разошлась: в деревне вышибает мужика, в Киеве осматривает дома и проверяет запасы.

Поворот в мыслях замечен, и крупный; пока отмежевались от анархизма и большевиков – поняли, что это что-то недостаточно разумное и чистоплотное, а затем сдвинутся еще правее, т. е. к той середине, которая и будет мудрой и которая выведет страну из переживаемых кризисов и анархии. В это надо веровать, иначе нельзя жить. Сейчас солнце стоит над самым горизонтом (19 ч 15 м.), и кругом страшно хорошо: пыли нет, зелень омыта, воздух прозрачен. Я думаю о своей женке, которая упорно думает о лучших днях, в них верует и не сдает ни на йоту в глубине своих крепких надежд. Если бы знала, моя единственная радость, как часто мыслью я лечу к этому прочному миросозерцанию моей женки, цепляюсь за него и в нем вижу крепкий фонарь для моих взбудораженных дум и предположений. С политикой я справляюсь – это все глупость, но с экономикой, с ее ходом и ее железными законами мне порою очень трудно бороться – тут ни фантазия, ни мои надежды не помогают… тут я просто боюсь, хотя я и тройной георг[иевский] кавалер. Чтобы мне Ейке не писать лишнее письмо, черкни ей на листочке бумаги две-три фразы и представь все это за письмо от отца… соберусь – и напишу. А мальчикам скажи, чтобы они меня не забывали и писали бы. Сейчас получены сведения, что около Станиславова у нас хороший успех: взяты Галич и несколько деревень… слава Богу. Может быть, это приподнимет и оживит нашего православного! Как он полюбил жизнь!

Давай, моя радость, твои губки, глазки, всю (осторожненько), а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

Начинают от полков поступать поздравления. А.

28 июня 1917 г. [Открытка]

Дорогая женушка!

Вчера я написал тебе большое закрытое письмо (вместо такового от 26.VI), а сегодня пишу открытку, чтобы войти снова в четные дни. Сегодня с утра в течение 6 часов обходил окопы некоторых из своих полков и часам к двум возвратился домой. Чувствую себя физически хорошо. Только офицеры подаются, как свечи, запаленные с двух концов. Как раньше я любил с ними побеседовать в окопах или выпить чайку мимоходом в его землянке (помнишь мои описания), теперь я это стараюсь делать, но наши беседы отзываются грустью и вся обстановка – траурна. Собираю все свои духовные силы, чтобы внести бодрость и успокоение. В районе Станиславова – крупный успех, и это нас веселит несказанно. Твое последнее письмо говорит о твоем возвращении в комнату вместе с Ейкой… Это лучше, хотя я уже привык и к вашим сожителям. Сегодня еще почти нет, но на твое письмо надежду еще не потерял. Давай, золотая, твои губки и глазки, и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Ал[ешу], Ню[ню] и дет[ок]. А.

30 июня 1917 г.

Дорогая женка!

Сегодня целую [ночь] и сейчас целый день идет у нас дождь. Чтобы не сидеть в своей мрачной землянке, я набрасываю свой капюшон и шагаю взад-вперед на поляне. Люди все попрятались по норам, под телеги или деревья; некоторые запоздало строят себе шалаши. Дождь идет непрерывно, то прорываясь силою с большими каплями, то морося по-осеннему. Сыро, грязно и холодно, но это хорошо: это гонит прочь дурные мысли, заставляя обращать почтительнейшее внимание на погоду.

У Лавра Георгиев[ича] все началось очень хорошо, а сегодня я имею сведения, что и у него повторилось то же, что и всюду: удачный бросок, использование привычного замешательства друзей, а затем, при первом их отпоре, нервный отвал, реакция и общее раскисание… и сотни мнений, миллионы критик и биллионы сомнений. По-видимому, мы дошли до какого-то поворотного пункта, за которым последует какое-либо властное решение. О таком мы и слышим сейчас, но что оно даст и не поздно ли оно приходит?

Теневая сторона от вас вся скрыта почти полностью, что у нас совершается, вы можете прозревать разве только по инциденту с Соколовым (сенатор-адвокат) или по одиноким указаниям на какой-то взбунтовавшийся полк, но и об этом вам поторопятся сказать, что он пошел на позицию или по крылатому слову А. Ф. Керенского, или после того как на него навели пушки, но не сделали ни одного выстрела. Я и сам за замалчивание – нельзя всего открывать массе, гася ее надежды и веру в светлое, – но не нужно и грешно места замалчивания заполнять розовым враньем. Это мы делали и раньше, и это было всегда худо.

У нас на фронте пользуется большой популярностью «молитва офицера из действующей армии», она написана в начале марта, т. е. в первые дни революции, и навеяна, очевидно, мыслью о массе офицеров, павших жертвою революции, особенно, напр[имер], в Кронштадте или Гельсингфорсе. Я тебе выпишу начало, два места в середине и конец – они наиболее удачны, типичны и выражают основную идею, вообще же стихотворение растянуто и недостаточно стильно и красиво…

Христос Всеблагий, Всесвятый, Бесконечный,

Услыши молитву мою.

Услыши меня, мой защитник предвечный,

Пошли мне погибель в бою.

В глубоких могилах, без счета и меры,

В своем и враждебных краях

Сном вечным уснули бойцы-офицеры,

Погибшие в славных боях.

Но мало того показалось народу:

И вот, чтоб прибавить могил,

Он, нашею кровью купивши свободу,

Своих офицеров убил.

Промчатся столетья, пройдут поколенья,

Забудутся эти кровавые дни;

И будут народы читать без волненья

Историю страшной войны.

А в ней сохранится так много примеров,

Как русский народ воевал

И как он своих же бойцов-офицеров

Своей же рукой убивал.

Я пишу тебе письмо, сидя за столиком в своей землянке, а рядом со мною на кровати лежит Ник[олай] Федорович, курит папиросу, и мы с ним перебрасываемся фразами. Он болен желтухой, и ему предписано больше лежать, что он и делает; он ест только молоко и кашу. Ему советовали ехать недели на две в госпиталь, но он отказался, надеясь отойти здесь.

Я отрываюсь от письма и говорю ему о моей жене, какая она у меня прочная, какая патриотка и как ей понравится как поклоннице офицерского ратного труда выписанное мною стихотворение. Я говорю ему обходами, но, вероятно, настолько тепло, что мой слушатель глубоко задумался, и на лице его я отгадал думу, – он понял, как люблю я свою женку, как мне нравится ее прочное красивое миросозерцание и что кроме нее я никого не любил, не люблю и не буду любить… Потом он мне бросил фразу: «А вы так иногда шутите по адресу женщин… я вас теперь понимаю…» Я ему говорил о моих мальчиках, особенно о Кириленке, как о будущем военном… «И даже, – говорит он, – в случае милиции». «Я думаю, это дело не изменяет: родину всегда должен кто-либо защищать или быть готовым к защите, а наш второй мальчик носит в груди подходящее для такого грозного и великого дела сердце…» Мое настроение лучше. Может быть, оттого что, получив дом расстроенный и много хуже, чем у других, я с честью выхожу из первого испытания. Были недочеты, но они так мелки по сравнению с другими, что об них и говорить не стоит. Может быть, потому что начинают задумываться и искать выходы, а это создает почву под ногами.

Сейчас выскакивал и смотрел толпы бредущих защитников отечества… я с казаками смотрю на них, и мне обидно, что идет дождь и я не могу сфотографировать этой тяжкой картины. Я тебе писал, что приказом 15.VI я награжден орден[ом] Св[ятого] Георгия III степ[ени]; мне об этом телеграфировал Архангельский, я его поблагодарил, а также послал телеграммы тебе и благодарственную в 64-ю дивизию. У меня в дневнике написаны 32 кавалера Георг[гия] III, из коих 16 ушли… я думаю, на фронте нас теперь не больше 25–30 человек. Давай, моя радость, твои губки и глазки, а также наших малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню и мальчиков. Как здоровье Мити?

А.

2 июля 1917 г.

Дорогая моя женка!

Вчера получил твое письмо от 22.VI. Писем моих у тебя еще нет, и сначала ты волновалась, особенно 19.VI, а потом пошли вести о нашем наступлении, и ты этим пока еще развлечена. Я это сказал Станюковичу еще когда получил твое письмо от 19.VI; оно меня, конечно, заволновало. Я сказал Ник[олаю] Федор[ови]чу: «Жена должна ждать моего письма еще 4–5 дней, и хорошо, что она развлечется наступлением, а то бы ей пришлось волноваться еще почти с неделю». 19.VI ты была тревожна, и я объясняю следующим: 18.VI был бой, впечатление от которого у меня в дневнике определено так: «Возвратился ночевать в свою землянку усталый и с тяжелым сердцем: нет веры и надежды». Могло и это мое настроение долететь до моей женки. А 19.VI я целый ряд часов провел в исследовании позиции, занятой одним из моих полков, и все время был под огнем, готовясь через день атаковать врага. Скорее первое могло дойти до моей женки, т. е. заключительное настроение от 18.VI и пребывание в этот день в бою, когда трескотня была страшная, мимо свистели пули, и от снарядов кругом валились деревья… Я думаю, что теперь моя женушка уже систематически получает мои письма, значит, связь вошла в норму, – для этого было нужно не меньше двух недель.

Завтра один из офицеров моей дивизии идет в Петроград, и я напишу папе письмо. Подп[олковник] Крылов мне говорил, что он был у папы до четырех раз и ни разу не мог его застать. Попрошу папу, чтобы он выслал мне текст описания моего подвига, за который я получил Георгия. Приказы армии и флоту до нас теперь доходят с опозданием чуть ли не до двух месяцев. Текст моей телеграммы в 64-й дивизии, о чем я тебе уже писал, таков: «Начдив 64 за подвиг 15 ноября прошлого года во главе 64 дивизии я получил Георгия III степени. Бью челом пред славной дивизией и от всего моего сердца шлю ей мое спасибо за доставление мне высокой боевой награды Г[енерал]-М[айор] С[несарев]». Ответа еще не получил. Да и вообще никто меня еще не поздравлял – ни Ханжин, ни Павлов, ни другие; первые два не преминут. Сейчас Шепель звал меня к телефону и сообщал, что противник донимает его артиллерией, гвоздя его окопы. Приказал двум из наших батарей открыть огонь с нашей стороны. Все это только пустой нервоз; в прежнее время мы к артиллерийскому огню были далеко не так чувствительны. Ничто меня так не поражает в теперешнем православном, как его психика, совершенно новая: страшная, чисто паническая впечатлительность, необыкновенная претенциозность и почти притупленное чувство долга… откуда это все, Бог знает! Или это и раньше было, да было скрыто или просто задушено железной дисциплиной, или это появилось теперь, когда нашему воину дано право рассуждать и он вывернул свое нутро, запугал себя, запугал других и вылился в паническое существо, лишенное долга, лишенное высокой любви к высоким вещам.

Около меня недавно был Володя Шишкин, я думал, что это какой-либо другой, но когда на мой вопрос ответили, что это Владимир Иванович, и я хотел поболтать с ним хотя бы по телефону, его часть снялась и исчезла из моего горизонта. Почему он явился сюда из Франции и как ему живется, я так и не узнал. Вообще, мы на войне бываем бок о бок с хорошими знакомыми, но часто пропускаем этот момент и разлетаемся в стороны; всё оттого, что мы заняты, нервно прикованы к заколдованному кругу боевых идей, и всё, вне их существующее, плывет незаметно для нашего рассеянного и воспаленного взора.

После двух дней дождя сейчас как будто перестало моросить, и мы немного вздохнули. Теперь для нас и дождь является фактором, и с грязью мы должны считаться, словно какие-то кисейные барышни… и это относится к той же измененной психике. Мне сейчас строят просторную и хорошую землянку, но строят ее так медленно, что мне смотреть тошно; сегодня саперы прокопались что-то пять часов и ушли. Я не могу по этому поводу сказать что-либо (дело, лично меня касающееся, да и не мною начатое… я готов был хоть все время оставаться в своей землянке старой), но смотреть противно, а между тем вся Россия так работает – мало и вяло. И тщетно взывают к людям наши министры, и попусту печатают они звонкие воззвания… бедные дети, когда же они поймут, что мир иначе построен – грубее, примитивнее, эгоистичнее – и что жизнь нашу нам не дано перестроить. Вообще, по поводу новизны у нас ходят словечки и стишки, напр[имер]:

Рубили немцев, как котлеты,

Теперь лишь ходим в комитеты.

Это в кавалерии. Генюше сейчас шьют сапоги, но потрафят ли? Я приказал шить на крупного мальчика 13 лет, а данную тобой мерку только что нашли, и я ее посылаю завтра для корректирования. Твои письма (кроме 19.VI) спокойны и полны уюта, и мне иногда страшно больно, что твой розовый взор я иногда могу смутить своим темным анализом, но, детка, это вырывается невольно, и тебе я врать не хочу… врать так много приходится, да и нужно бывает: толпа не должна знать даже и той пропасти, что лежит на ее пути, пока не подошла к ней вплотную. Давай, славная, твои глазки и губки, и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню и деток.

3 июля [1917 г. ], в поле около д. Сюлко. 159-я пех[отная] дивизия.

[Рукой О. А. Зайцевой написано:

получено 30 июля, ответ 5 августа.]

Дорогие мои папа и мама!

Это письмо вам подаст шт[абс]-кап[итан] Сергеев, ком[андир] батальона в 633-м полку. Сергеев едет в Петроград для поступления в Военно-юридическую академию. Он вам порасскажет про наше житье-бытье, про наше наступление и т. п. Выпытайте его хорошенько, так как все то, что о нас вы черпаете из газет, в большинстве случаев сущий вздор. Сергеев был раньше в 64-й дивизии, и участник со мною боя 15 ноября, за который я получил Георгия III степени. Меня два-три дня тому назад поздравил Архангельский. Подвиг мой утвержден приказом армии и флоту от 15 июня. Будь добр, папа, пришли мне или текст описания моего подвига, или номер приказа. Мы получаем все это так поздно, что об этом стыдно и говорить. А мне хочется отдать в приказе по дивизии с соответствующими придатками. В конце мая и начале июня побывал в своем гнездушке и чувствую, что несколько набрался сил. Вообще, сейчас нелегко; я как высокий начальник, может быть, еще обеспечен покоем, но бедные маленькие офицеры – батал[ьонные] или ротные, – они вызывают к себе страшную жалость; большего страдания, ежеминутного унижения (матерное слово на всякое неприятное приказание) и более частого риска жизнью от своих же представить себе трудно. Когда я в свое посещение полков (или в окопах, или для уговоров) вижу эти тени боевых тружеников, жизнь которых тает, как запаленная с двух концов свечка, я близок к слезам. Порасспросите Сергеева (Мих[аил] Михайл[ович]) об этом поподробнее. Ты, папа, как-то спрашивал Женюшу, каковы мои планы на будущее? Сейчас трудно говорить о нем, когда туманен и неясен завтрашний день России. По-видимому, война сведется вничью, и с началом мира нам придется перестраивать армию заново сверху донизу или… перестать существовать как единое, цельное и сильное государство. В этом труде найдется уголок и моим, какие они есть, дарованиям. А нет, найду и другую работу, ценз у меня большой. Вообще же, не знаю. Сейчас я работаю, как часовой на посту, хотя порою волны наводнения доходят чуть ли не до шеи. Но что делать? Поста мы не имеем право бросать и не бросим. Так поступаю я сам, так внушаю своим офицерам. Физически чувствую себя хорошо – ни болей, ни страданий. Женюше пишу через день аккуратно и много. Крепко вас, мои милые и дорогие, обнимаю и целую.

Ваш любящий сын Андрей.

Пишите и кланяйтесь знакомым. Что они поделывают и какова их судьба. А.

4 июля 1917 г.

Дорогая женка!

Вчерашнее твое письмо от 23.VI. Скоро уже месяц, как я здесь, а в твоих письмах еще нет сведений обо мне, так волочится теперь наша милая почта. Второй день как у нас нет дождя, вчера уже просохло, а сегодня еще более сухо и уже жарко. Мне сделали маленький домик, врытый немного в землю, и мы теперь с Ник[олаем] Федоровичем блаженствуем: нет сырости, темноты и просторно. Вчера к папе с мамой выехал М. М. Сергеев, который перед отъездом имел счастье присутствовать при моем говореньи в течение более двух часов: это наш теперешний способ отдавать приказания. На первом получасе у меня как-то перехватило горло, и я думал, что не буду в состоянии продолжать, но потом полегчало, и я говорил, говорил… Еще кое-что удается благодаря личному влиянию, благодаря знанию вообще, но как это все непрочно, как шатко, как быстро может колыхнуться в любую сторону. Это такой эксперимент, который никогда не применялся раньше и нигде. Что пробуется в стране, это тоже, может быть, тяжко, но то сложно и определенному суду нескоро поддается, но опыты в армии нам ясны, как в зеркале, но наш голос не слушают.

После разговора у меня на душе был дурной осадок, и эту тяжесть я не мог сбросить до самого сна. Со сном это прошло, и хорошее утро в связи с солнечным теплым днем облегчило мое бедное сердце. Сергееву я сказал, чтобы при маме он особенно не распространялся, а папе он может говорить все полностью и сочными красками: у папы есть связи, круги, он может поговорить с влиятельными людьми, дать материал для газет, сделать, наконец, доклад в каком-либо из миллионных советов… кутить так кутить.

Твои вырезки интересны, но более с точки зрения возможности постигнуть твое личное настроение: как нервно ты берешься за небольшой просвет к лучшему, как стараешься ты уловить намеки в судьбе своей страны на какой-то благой исход и… успокоить своего муженька, который может не попасть на эти светлые горизонты.

А рядом с вырезками в письмах вечно веселый и бодрый тон: все хорошо, едим ягоду, наслаждаемся простором и простотою деревенской жизни. Дорогая моя, ненаглядная женушка, все это правильно и иначе не должно быть. Далеко разделенные, мы должны с тобой крепко держаться рука об руку, плотно прижавшись друг к другу и ободряя один другого броском веселой фразы или шутливым блеском взора. Только так и можно теперь жить среди окружающей каши и неразберихи. Сегодня тебе (или жене) пишет и Осип после моих неоднократных настояний; хотя все они (кроме Игната и Осипа еще два казака) лежат по целым дням, но пока шли дожди, они или страдали, или спали сутками, забившись под свой шалаш, а теперь с теплотой Осип, лежа на пузе, вытянул из него ряд случаев и осведомлений для тебя и жены; я только что ему надписал адрес. Сегодня я получил около 16 часов сведение, что из моей квартиры № 3 ко мне двинулись два номера 5 и 7; зачем и почему, теперь не всегда ответишь, и я начал думать, что мне с ними делать, сколько мне придется говорить и сколько много выдержит мое горло, но сейчас имею сведение, что номера где-то застопорились… может быть, еще придут, но уже с началом темноты.

Сейчас прелестный вечер, только что над нами пролетел наш аэроплан со страшной быстротою, вероятно, по ветру. Ник[олай] Федор[ович] тихонько наигрывает на гитаре. Я выскакиваю: раздаются в воздухе пулеметные выстрелы, т. е. происходит воздушный бой. Я вижу два аэроплана, которые идут в противоположные стороны, – значит, бой кончился или, по существу, авиаторы серьезно его не приняли.

Итак, Ник[олай] Федорович наигрывает на гитаре. Мы шутим с ним по этому поводу: надо нам сыграться – я буду петь, а он аккомпанировать, а там мы не пропадем. Все это, конечно, зубоскальство, но в нем звучит определенная тенденция тревоги за будущее. Я страшно с этим борюсь и стараюсь всех обнадежить, особенно когда раздаются голоса о возможности лишения пенсий. Увы, многие так думают, и не потому что боятся мести или произвола товарищей, а потому что давать будет не из чего, так как все пойдет прахом. На это я говорю: «Это будет разгромом целой страны, а к чему тогда-то и иное отдельное существование, и не все ли равно, будет ли питаться подаянием бедный человек, потерявший родину, или у него останутся какие-то крохи». Я сбиваюсь все на грустный тон, моя несравненная женка, хотя сейчас у меня на душе не так-то уж плохо, – много, напр[имер], лучше, чем было вчера, или бесконечно лучше, чем у моего корп[усного] командира, судя по рассказам Ник[олая] Федоровича, которого я сегодня командировал в корпус со своими соображениями и вопросами.

Давай, моя радость, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню и деток. А.

6 июля 1917 г.

Славная моя женушка!

Обычно я сажусь тебе писать после обеда, а сейчас я вырываю несколько минут до обеда. Ночью на фронте была сильная стрельба, и мне пришлось спать недостаточно прочно: командиры полков с теперешним составом очень нервничают, слабо разбираются в обстановке, и мне приходится объяснять и успокаивать. Даже офицеры впадают в недоумение: каким образом я, находясь в 5–6 верстах от фронта, яснее и скорее выясняю положение, чем командиры, находящиеся в 1,5 верстах.

Вчера у меня был комкор (Обручев), и мы с ним разболтались; он коснулся Анатолия Иосифовича (или наоборот) и назвал его просто подлецом; он добавил, что также его называют и еще три генерала, и назовут. Из последующего разговора выяснилось, что подлость моего приятеля сводится к полному недержанию своего слова – «с ним говорить можно только при свидетелях… откажется», и в панической трусости. По-видимому, все в этом, и это последнее объясняет и первое. Комкор говорит, что при всяком огне, а особенно пехотном, Ан[атолий] Иос[ифович] теряет всякое самообладание, все бросает (напр[имер] свой полк) и утекает в тыл… Его же ум, уменье говорить, тактическую подготовку комкор очень хвалит. Когда-то я негодовал по этому поводу, но, насмотревшись на войне, слишком познакомился с этой болезнью – у иных она бывает прямо ужасна. Таковы во 2-й к[азачей] св[одной] – Володин, Черный, Федоров, Завадовский и т. д. и т. д.; таковые были и у меня в полку – сейчас имена не приходят в голову; таковых немало я видел и потом на своем боевом пути. Но слышать об Ан[атолии] Иос[ифовиче] нечто подобное мне было очень неприятно: он такой простой и добрый, а между тем, многое мне теперь ясно, а когда он крутил, я ничего не мог понять.

Сегодня с одним офицером, который выезжает в Киев, я думаю послать тебе 400 руб., в числе которых 66 руб. Осипа, которые он получил за своего Георгия. Моего еще из Петрограда не выслали, но это теперь обычно, и ждать придется немало. Во время обеда получил твое письмо; ты, оказывается, до 26.VI ничего еще от меня не получила, хотя я, начиная с 12-го, пишу каждое четное число, т. е. всего написал 13 писем, считая и это; кроме того, послал тебе телеграмму. Бедная моя женка совсем измаялась, но что же, родная, сделаешь с нашей сволочной почтой? В Готтентотии живем, и больше ничего.

Твои вырезки интересны, и две из них – «Аутодафе» и «По Шариату» – я тотчас прочитал товарищам, посмеялись.

Сейчас раздался выстрел, и мне показалось, что это бросил аэроплан бомбу в наше расположение (неделю тому назад он это и сделал), но оказалось, что это была над нами шрапнель. Так как меня окружает всё мирная братия – телефонисты, телеграфисты, писари, обозные, – то все это шарахнулось – кто в рубашке нижней, кто как – или под телеги, или под палатки… Я закричал: «Спокойно!», чтобы привести ошалевших в чувство. Но как глупа и забавна эта паника! Лезет под палатку! Тоже нашли спасение, даже хотя бы от шрапнели. Твоя демонстрация типична. За все это запасные полки начинают приниматься всурьез, и есть данные, что пустят в ход все средства. Да они уже и применяются. Товарищи начинают расписываться в слабости и беспомощности своих рецептур и пускают на сцену все того же казака (напр[имер], в Ниж[ний] Новгор[од] посланы казаки с артиллерией). Спрашивается, зачем было огород городить, зачем было с пренебрежением отказываться от того, что испытано веками и, увы, неотменимо на нашей грешной земле.

Твоя вырезка о земле в принципе мне, конечно, давно известна, и теперь мне было интересно только освежить в памяти цифровой материал.

Ты, может быть, помнишь одного из моих товарищей по Академии, еврея. Вчера мне Обручев рассказал про него, что он со всем своим домом снялся с насиженного места и доехал до Ивана Львовича, где его и «дом» перехватили и начались обсуждения казуса. Хотя это и печально, но я все же не мог удержаться от смеха; он заслужил, так как слишком заползал пред малыми своими: они это одобряют, но из груды одобрительного материала вытаскивают безделицу, называемую уважением.

Если бы меня выбрали почетным казаком Камышевской станицы, я бы не прочь был пойти к Каледину; Араканцев – это мой товарищ по Академии, и когда я – помнишь – с Паней ездил в Михайловскую, я в Урюпинской заходил к Араканцеву, и мы много с ним тогда проговорили и провспоминали прошлое. Сверх того я убежден, какие бы ни свершались в России пертурбации, на Дону было и останется спокойно. Мне приходило даже иногда на мысль сплавить вас всех на Тихий Дон. Я думаю, моя радость, что хотя теперь ты уже давно получила ряд моих писем и успокоилась, – неужели из 13 ни одно не дошло, – за это одно можно было бы Церетели проклясть на семи всел[енских] соборах. Есть подсчет наших успехов: 35 т[ысяч] пленных и т. д. В прошлом году было 420 т[ысяч]… разница, вскрывающая глубокие раны.

Давай, золотая, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

8 июля 1917 г.

Дорогая женушка!

Только сегодня утром выехал наконец мой офицер в Киев, где он опустит два моих письма от 4.VI и от 6.VI и пошлет тебе 440 руб. (из них 66 руб. Осипа). Сегодня до обеда я был на празднике мусульман моей дивизии, где присутствовал на моленьи, потом поздравлял, сказал речь, а затем напился у них чаю. В конце концов они меня качали и вынесли на руках. Впечатление самое отрадное; это – люди, у которых еще не угасли государственные инстинкты и желания, которые понимают пользу дисциплины и не утеряли веру в своего Бога. Со мною были четыре моих офицера, и все они в восторге. Я оттуда пришел прямо окрыленный с думами о лучших исходах. Когда я сидел за столом, а рядом со мною магометане делали поклоны, прикладывали пальцы к ушам, умывали лицо и т. п., а затем мулла нараспев читал слово молитвы, я был проникнут уважением к тому религиозному настроению группы, которое чувствовалось всеми моими нервами. «Это меня более волнует и трогает, – сказал я Станюкевичу, – чем крики и пафос на любом митинге, а между тем здесь нет ни шума, ни крика, ни пафоса… здесь только тихая и искренняя молитва. И как в душе посмеялся бы над этими бедными людьми, над их темнотою, какой-либо товарищ, но сумел ли он сделать их более счастливыми, если бы лишил их скромного, скажем, узкого и несложного «Бога»… нет, он сделал бы их лишь только более несчастными».

Дома меня ждала весть о неудаче к северу от меня, о чем вы теперь, вероятно, уже знаете из газет. Наши друзья подбираются к Ивану Львовичу… и если ему придется бросить свое насиженное место, это будет тяжко, а между тем это очень возможно… осталось каких-либо 25–30 верст.

Вчера я получил твое письмо от 25.VI, а позавчера от 26.VI; это, как я тебе уже писал, было очень нервно. Ты пишешь, удовлетворяют ли меня твои вырезки; детка моя милая, уж одно то, что ты берешь в свои лапки ножницы и вырезываешь и я здесь могу поцеловать места, до которых ты коснулась своими пальчиками, уже это доставляет мне огромное удовольствие… я к тебе ближе, я тебя больше чувствую. Кроме того, ты так меня знаешь, и твой подбор так отвечает моим вкусам и привычкам, что мне кажется, будто я сам для себя делал эти вырезки. Они трех жанров: статистико-экономические (это моя постоянная слабость), отвечающие моим воззрениям или чувству патриотизма и, наконец, забавно-эффектные, как, напр[имер], «По Шариату» на Кавказе с участием Караулова… сначала правую руку, потом левую: просто и назидательно. Вчера представитель комиссариата посетил меня, и мы много с ним разговаривали: он, по-видимому, соц[иал]-революционер, славный, искренний и простой человек. Я с ним проговорил не менее часу, и мне доставляло истинное удовольствие видеть, насколько этот хороший человек верил, что все у нас идет к успокоению и ладу… «Революция теперь кончила свое дело, – говорил он мне, садясь в автомобиль, – и начинается созидание». Я не все понимал, что он мне говорил, или, точнее, не всегда улавливал содержание, которое он вливал в известные и мне слова, но в глазах его светилось столько веры, и некрасивое лицо озарялось такой самонадеянной улыбкой, что начинал верить и я… а кто знает, может все завершится какою-либо большой и неожиданной удачей! Кто знает, ведь чудеса бывали и бывают! Он вчера уехал в один из полков, и я в качестве проводника дал ему Осипа; сейчас уже 16 часов, а моего Осипа все еще нет; видно пара всерьез занялась уговорами. Они были забавны, сидя рядом: казак терской справа и соц[иал]-революционер – слева. Я задал офицерам вопрос: что получится после их приезда: Осип ли в качестве соц[иал]-революционера или комиссар в качестве терского казака. Как оба люди искренние, они найдут точку схода.

Получил от дяди Вани письмо. Он, думая, что я в своей дивизии непостоянен, чуть не отказался от мысли воспользоваться моими услугами, но теперь изменил свой план и просит меня взять Ваню к себе. Он служит в Харькове, в 30-м пехот[ном] запасном полку. Буду писать командиру этого полка. Очевидно, Ване стало уже невтерпеж пребывание в запасном полку… оно верно, что не мед, особенно при культурности Вани, о которой пишет дядя и которая всюду, конечно, уязвляется до глубины духа.

Только что ко мне заезжал проститься Скобельцын, который отстранен от дивизии. Он был рядом и левее меня. Отстранил его Гутор, который сам сейчас отстранен. На место Гутора назначен Лавр Георгиевич, о котором в газетах пишут очень тепло и красиво, как о народном герое. Я рад за этого хорошего человека и моего личного друга.

Давай, моя золотая, твои глазки и губки и наших малышей; я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

12 июля 1917 г.

Дорогая женка!

Писать тебе сейчас очень трудно, но стараюсь, чтобы ты была спокойнее. Через день я, вероятно, буду у порога родины, у того места, как мы называли некоего барона. Делиться переживаниями не буду, так как мои сведения всегда отстанут от газет. Неделю тому назад выслал тебе 440 руб., но дойдут ли при теперешней суматохе? С Ник[олаем] Фед[оровичем] часто говорим о тебе, и вчера он удивил меня фразой: «Могу себе представить, как страдает теперь ваша супруга». Сам он накануне начавшегося у нас отступления, 7.VII, писал своей невесте такие строки: «Я должен тебе открыть, что по моему мнению в России нет армии, и это наша страна скоро узнает в ужасной картине». Мы с ним болтали сегодня утром, проезжая верхом по степной равнине, покрытой на огромном пространстве нескошенной и разросшейся травой. Это было красиво; утро тихое и прохладное. Но людская природа так мало гармонировала с настоящей. Я ехал позади своей дивизии с группой казаков, а затем на походе ее обогнал. Дезертиры всюду, и это самое тягостное: они идут, спят, бродят по селам. Я их усовещиваю, ругаю, но они мне так противны, что никаких сил моих не хватает.

У дороги горит покинутый автомобиль, и мы с любопытством его рассматриваем. Твой супруг превратился в какую-то успокаивающую машину: всё так нервничает и всё ко мне. Ник[олай] Фед[орович] мне в этом прекрасно помогает. У нас центр спокойствия, и чем дальше от нас, тем больше волнения. Я многое вспоминаю из практики Павлова и только теперь понимаю, насколько его правила были умны и сообразованы с обстановкой. Игнат мой загрустил, и я его понимаю, – от него уже не так далеко, но он храбрый человек и держит себя прекрасно. Осипа позавчера выругал: вздумал бурчать на меня при солдатах, вчера мы не разговаривали, а сегодня по-хорошему. Великоруссы-солдаты (конечно, из мерзавцев) говорят: мы дойдем до Киева, а там пойдем к себе, а хохлы пусть себя обороняют сами, свое хохляцкое царство. Так наивно и не вовремя надумана самостийность Украины. Новостей у нас нет никаких; приезжий из Петрограда сообщает, что 6–7.VII там была резня и убито более двух тысяч. Ленина и сообщников арестовали. Почему не вешают, говорят здесь со всех сторон. Я выхитриваю сон, и мне это удается, хотя иногда с риском попасть в плен, напр[имер], сегодня прошла вся дивизия мимо места, где я еще был в кровати… Экстравагантно, но зато сплю, а иначе бы крах.

Давай, моя ненаглядная, твои губки и глазки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Лелю, Нюню, деток. А.

15 июля 1917 г.

Дорогая моя женушка ненаглядная!

Сегодня первую ночь я ночевал с удобствами: на большой кровати, в просторной комнате с картинами и умывальником; это было в большом барском (польском) доме, но, увы, уже на родной ниве. Кроме этих удобств я после шести ночей в первый раз мог поспать от 12 до 8 часов, и ты поймешь, что (оставив в стороне общие соображения) я чувствую себя бодрым и ладным. Дивизия моя ведет себя недурно (насколько это можно при теперешней обстановке), особенно два первых полка; во всяком случае, мы переходим в упорные контратаки, укладываем обнаглевшего противника грудами; в одном, напр[имер], случае полк уничтожил два немецких эскадрона, при этом люди так обозлились, что, взяв в плен старшего офицера, еще одного и одного солдата, остальных докололи всех до единого; в другом случае было отбито четыре атаки германских полка (наших было втрое меньше), и он был прогнан назад; взято 12 немцев и два пулемета. Конечно, раньше я одним полком при отходе делал более блестящие вещи, но теперь (при «подвигах» Гвар[дейского] корпуса, 74, 113, 153-й и других дивизий, о чем ты читала, конечно, в газетах) приходится довольствоваться и этими пустяками; да и за них я получил благодарность главнокомандующего.

Сегодня я в первый раз прочитал газеты и вижу, что драма ясна, понятно состояние армии, но некоторые умы еще не отрезвлены: все еще защищают революцию, где-то видят контрреволюцию, когда надо все это забыть и спасать родину, которая гибнет. И если это может сделать черный антиреволюционный и антисвободный эфиоп, то нашим товарищам нужно становиться на колени и взывать: «Эфиоп, черный эфиоп, какие бы то ни были твои думы и мысли, спасай…» – и он, если будет чудо, спасет.

Вчера в 19 часов я вписывал кое-что в дневник и вдруг запутался во времени: смотрю, на часах 7, и думаю, что утро; понял только тогда, когда Ник[олай] Фед[орович] рассмеялся и объяснил мне. Выходит оттого, что день превращен в ночь и обратно, что соснешь немного утром, иногда прикорнешь после обеда, и весь распорядок, к которому мозг привык, путается, а с этим путается и представление о ходе времени. В дневнике моем день и места нахождения обозначаются, напр[имер], так: до 6 часов там-то, затем движение, затем до 12 часов там-то…

Сейчас привели одного солдата, который был пойман в грабительстве и попытке к изнасилованию; я случайно поехал им навстречу, выслушал слова конвоира и женщины и отдал приказание немедленно расстрелять его за сараем. Я пошел к себе, и за мною приходит мой комендант, который мне показывает какую-то бумажку; из нее значилось, что грабитель и насильник препровождался в штаб другой дивизии, и значит, вынесет тот или другой приговор другой начальник дивизии… Они, эти бродяги, дезертиры, грабители, насильники, а в душе, как общий тип, трусливые и дрянные солдаты, отравляют все наше существование; еще нам-то в этом отношении сносно, так как мы всегда в сфере огня, а бездельники эти его не любят, но дальше от нас вглубь дезертиры собираются кучами и толпами, и там они ужас не только для населения, но и для штабов, транспортов, обозов. Когда мы их встречаем на нашем пути, то кричим им: «Куда тащишься, сволочь!», и они, поджав хвост, виновато плетут нам какую-либо оправдательную историю, но на 20–25 верст от фронта они уже дерзки и невиновны, они рассказывают другие истории и ведут себя нагло. На 30–35 верст их наиболее густая волна, а дальше вглубь страны они все больше и больше редеют, пока наконец не становятся отдельными единицами; такие единицы улавливаются еще даже на 150 верстах от фронта. Что они делают – этого нельзя передать; даже мы иногда, проезжая ночью по деревням, слышим крики насилуемых женщин, но у нас эти насильники, как правило, обычно этим самым актом и кончают свою карьеру. Глубже – эта картина шире, ужаснее, ярче. Как и многое другое, эту сторону у вас не представляют себе в достаточно ясной картине.

Вчера целый день не было слышно ни одного выстрела (после трех месяцев, исключая дней отъезда к тебе), но сегодня с 11 опять эта музыка, а сейчас (15 ч 30 мин) стрельба усилилась, и меня уже начинают тянуть к телефону. В общем, это все надоело: поэзия потухла, чувство страха притупилось и остался один назойливый звук, который трясет и нервирует вашу перепонку… но главное – это теперешняя обстановка, этот невиданный и неузнаваемый лик армии, эта картина завершения трехлетней войны, – вот это видеть нестерпимо, и чувство надоедливости, усталости и тоски лезет в вашу душу, как наглое чудовище, и некуда скрыться от всего этого.

От тебя, конечно, писем давно нет никаких, так как наши полевые конторы прыгают сейчас, как нервная кобыла, и заставить их работать трудно… все эти тыловые люди трусливы до крайности и спешат спасти свое существование на 20-й версте от огня… В своей опасливости они забывают о том, что теперь бы письма нам были нужны больше, чем когда-либо в другое время.

Давай, моя роскошь, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

Обыкновенно я пишу тебе при первой возможности, а отправляю, когда подойдет случай. Целую. Андрей.

16 июля 1917 г.

Моя славная, моя милая, моя золотая женушка!

Пишу тебе хорошим вечером (18 ч), когда ветер стих, все после дождя зелено, и артиллерийская стрельба почти затихла, и на душе моей, милая, тихо и спокойно. Я третий день на одном и том же месте, а это хорошо, во-первых, потому что дает время всем нам прийти в себя и оправиться, а во-вторых, мне лично продолжать жить в прелестной обстановке – просторная комната с умывальником и картинами – и разгуливать в свободные минуты в парке. А еще 2–3 часа тому назад все дрожало от артиллерии, и тяжелые снаряды наших «друзей» бестолково бабахали во впадину и пруд в 150–200 шагах влево от нас. Я тебе уже писал об удачах моей дивизии 10 и 12.VII, когда были отбиты несколько раз атаки, расстреляны два нем[ецких] эскадрона, взяты пулеметы и пленные. Вчера также атака была отбита без особого труда, и, разбивши нос, противник стоит пред нами два дня. Сегодня утром я обошел окопы моих двух полков и вел обычные в этом случае собеседования, объяснения и журьбу. Ребята настроены недурно и собираются сделать какое-то постановление о расстреле каждого из них, кто покинет самовольно позицию до появления определенного начальнического приказа. Я ничего против такого течения не имею, так как оно говорит об оздоровлении людей и о повороте их к лучшему пониманию своих обязанностей. На первой трети моего обхода начал лить ливень, который нас с Ник[олаем] Федор[овичем] промочил до костей. Повернул я от окопов грязный и мокрый, на пути встретил одного командира полка, а затем посетил трех других. Два из них живут вместе в большом доме одного фольварка, где я нашел хороший рояль; я уселся, стал играть и петь полным голосом. Сошлись офицеры, нашли солдаты, и кругом настала тишина напряженного и трогательного слушания: угрюмые грязные лица преломились в улыбку, глаза озарились светом, и, вероятно, в усталое сердце проникла радость оживления и покоя.

Это был оригинальный концерт, который давал начальник дивизии – грязный, мокрый, в сапожищах, – давал офицерам и солдатам двух своих полков. Четвертого командира я застал в другом фольварке, тоже разоренном. Тут я был недолго, дав короткие указания. Здесь меня поразила одна сцена: проходя мимо одной маленькой комнаты, я заметил стоявшую на коленях фигуру старика, который молился перед Мадонной, стоявшей на обычном столе. О чем молился старик, мне не могли сказать, но он молился давно и горячо. О чем? О своем разоренном гнезде, об ужасах, которые царят вокруг, об умягчении озверелых сердец, о многом, о чем можно молиться сейчас. Старик меня взволновал, и я о нем думаю и по сию пору. При отъезде я поехал известной дорогой, а Ник[олай] Фед[орович] хотел попробовать новую, конечно, застрял и отстал; в результате, открытая стрельба попала в меня только по лошадиным хвостам, а ему пришлось проезжать под аккомпанемент разрывов как следует… Когда он догнал меня, мы много смеялись. Вообще, мы все же смеемся, и иногда при такой обстановке, когда другие приседают, ежатся и дрожат. Это мое основное требование к штабу и ко всем близким: соблюдать неизменное спокойствие и веселость; также было и у Павлова, откуда я и заимствовал. Во время отхода мне пришлось возвращать к сознанию и дивизион[ного] интенданта, и дивизион[ного] врача (бедный пугливый старик), и одного из офицеров штаба; теперь я понят, и кругом меня покой, хотя бы небо сваливалось на землю. Что в некоторые минуты делается с некоторыми – это их секрет, но лица их безмятежны, а разговоры их со мною или доклады ведутся со спокойной выдержкой.

От тебя, моя радость, писем нет никаких с 8-го числа, но я уже тебе писал, что сейчас я на такое удовольствие не рассчитываю. Даст Бог, все у вас будет обстоять благополучно. Если мы здесь задержимся на несколько дней, то все скоро начнет налаживаться, и от моей женки прилетит целая кипа писем. Тебе же я обычно пишу через день, а отсылаю при случае. В приказе армии и флоту за 16 мая я прочитал, что полковник 318-го Черноярского полка Попов назначен командиром 133-го Сим[феропольского] полка; куда делся Люткевич, из приказа я нигде не мог понять; может быть, он назначен бригадным, а может быть, удален в резерв. Из наших знакомцев Толоконников уже бригадный и значит скоро будет генералом (завед[ующий] хоз[яйством] 17-го Донск[ого] п[олка]), Усачев – генерал и командует казачьей дивизией. Я тебе, кажется, писал, что Скобельцын отчислен от дивизии, хотя ему обещал Гутор дать скоро новую. 1) Когда еще дадут, а 2) тяжко переживать незаслуженное наказание.

Сейчас думаю о том, как твое здоровье и как с твоими обмороками обстоит дело. Если мои письма будут приходить правильно, а на это я надеюсь, то все пойдет, как следует. С нашим переполохом, вероятно, погибли и мои сапоги, и те, что готовили для Генюши. Как только начнем устраиваться, буду наводить справки. Я здоров, головные боли были только первые два дня отхода, а затем прекратились. Сейчас, с началом устойчивости, дух мой оживает, и я готов смеяться, как дитя.

О тебе, моя голубка, думаю непрерывно, даже в минуты переживаемых ужасов… ты мое убежище и услада. Давай, милая, твои глазки и губки, а также наших малышей, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей. Целуй Алешу, Нюню,

деток. А.

18 июля 1917 г.

Дорогая моя лапушка-женушка!

Только что пришел со своего наблюдательного пункта. Вот уже пятый день, как мы остановили противника, и вчера я переехал в фольварк «под лес». Моя дивизия крепнет, и на нее уже начинают обращать внимание; ходит уже легенда, что Керенский прислал дивизии личную благодарность; такой благодарности я еще в руках не имею, и ее, быть может, и нет, но существование ее в солдатских рассказах уже имеет некоторое значение. Вот тебе решение моей дивизии, вынесенное на другой день прихода нашего к границе: «1917 года, июля 15 дня, общество офицеров и солдат полков дивизии единогласно постановило: прекратить позорное для великой революционной армии свободной России отступление пред исконным русским врагом и позицию на рубеже земли Русской, у речки Збруч, оборонять до последнего человека и до последней капли крови.

Всякого, кто, не будучи ранен, в страхе или панике покинет ряды товарищей или будет подговаривать к этому других, немедленно без суда расстреливать на месте как изменника России; воинские части, оставляющие вопреки распоряжениям военного начальства боевую позицию, встречать пулеметным, ружейным и артиллерийским огнем резервных частей.

Доводя до сведения свое решение, общество офицеров и солдат полков просит во имя любимой родины присоединиться к настоящему решению для дальнейшего распространения его в соседних дивизиях и корпусах».

Это тебе, моя золотая, говорит достаточно о настроении в моей дивизии. Я имею частное сведение, что один, пытавшийся бежать, уже был расстрелян, но это от меня было скрыто. Постановление я доложил в корпус и соседние дивизии. Вчера один из полков моих принимал участие в деле и вел себя прекрасно, никакого сравнения с другими. Ты понимаешь, насколько все это меня бодрит и приподнимает. Насколько в этом перерождении дивизии вложено моего труда и искусства, не мне судить, но кое-что вложено несомненно.

Мой наблюдательный пункт находится в версте от меня, и к обеду я возвращаюсь к себе. Кругом степная природа, все покрыто степными цветами, и сухой ветер играет изгибами земли, как это я часто наблюдал в дни золотого детства. После обеда все разморены от жары, ложатся спать, а я беру двух казаков и иду на пункт. Они тоже воспринимают аналогию и повторяют мне: «совсем как у нас на Дону летом». И они начинают пересчитывать цветы, давая им забавные станичные названия, которые несут меня к прошлому, и я то смеюсь, то предаюсь грусти. Я приставляю бинокль к глазам и слежу за горизонтом, а казаки расходятся в стороны и рвут мне букет. «Наш нач[альник] дивизии любит степные цветы», – слышу я их объяснения. И букет растет под их руками, а теперь, соединенный вместе, он красуется на моем столе. Он прелестен своим диким сочетанием красок, яркостью их колорита, непосредственностью цветочного сочетания. Ты знаешь, я не особенно люблю взращенные человеком цветы, но посеянные рукой Бога на степном просторе я люблю безумно, как могу я любить. Ведь и мое сердце выросло на степных просторах, под теплым солнцем, и ему так свойственны несуразные и дикие переливы степного цветения.

Мою философию, моя роскошь, я прерывал на целый час, так как в соседней дивизии произошло наступление, и я бросился на свой набл[юдательный] пункт наблюдать его. Видимость была плохая, и, кроме разрывов той и другой артиллерии, я ничего не видел. Но цветы были кругом меня, и их обнимала теперь ниспадающая прохлада вечера. Сейчас сумерки, и я продолжаю писать тебе при свете маленькой свечки. Рядом тарахтят телефонисты на всякие тоны и возгласы, прерывая казенное с частным и личным. Опять отрывался, чтобы отдать приказ о движении вперед бронированного поезда. Долго уламывал начальника, но когда сказал, что я сам бы стал на паровоз, если бы умел им править, он уступил, и сейчас мне донесли, что поезд готов двинуться. Хороши эти вещи и эффектны, могут производить громадное впечатление, но требуют большого сердца от того, кто будет ими дирижировать; маленькая нехватка в этом ресурсе – и человек будет искать тысячи причин, сомневаться, а в результате никого не погубит, а погибнет.

От тебя писем нет, но скоро я надеюсь начать их получать, так как уже пять дней мы стоим на месте, и тыл наш, а с ним и почта, скоро будет налажен.

Давай, моя прелестная, твои глазки и губки, а также нашу мелюзгу, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

20 июля 1917 г.

Дорогая и славная женушка!

Сегодня неделя, как мы стоим на одном и том же месте, я же третий день «под лесом», к северу в 8–9 верстах от города спасителей Капитоля. У нас стоят жаркие дни, и я все-таки раза два хожу на свой наблюдательный пункт; обыкновенно беру двух казаков и с ними болтаю без конца. Жара эта чисто степная с сухим степным ветром, и я в этой жаре чувствую себя роскошно: при такой именно обстановке я поднялся на ноги, и теперь все, что вокруг меня, говорит мне о моем детстве, – особенно эти степные цветы, букет которых стоит предо мною, лаская мой взор своим диким подбором.

От тебя писем нет уже две недели, но я сравнительно спокоен, зная, что причиной тому наши нервные и боязливые полевые конторы. Они глубже сидят в тылу, чем все остальные учреждения корпуса, вне всяких огней, какие только существуют, но боятся они больше всех… таков закон полевой психики: чем дальше от фронта, тем больше нервоза, – уже в штабе полка больше трусости, в штабе дивизии (не у твоего только супруга, не подумай, пожалуйста) еще больше, в штабе корпуса – еще, а в штабе армии уж и совсем нервно. Самой храброй и спокойной является рота, сидящая в передовых окопах и любующаяся каждый день на своего врага; храбрее ее разве будет какой-либо взвод, вынесенный еще дальше вперед. И я, зная эту психику, всегда повторяю волнующимся: «Идите в окопы и там обретете покой». Я и сам, если начинаю поддаваться излишним тревогам, спешу посетить окопы. Вчера почитал газету от 14.VII, все теперь сосредоточено на Петрограде и Москве, из провинций решительно никаких сведений, что мне говорит, что телеграф или перегружен, или работает скверно, а поэтому газеты не получают никаких сведений. Я рад, что в Москве соберутся авторитетные и деловые группы и вынесут свое веское слово, иначе мы будем топтаться в потемках или толкаться лбом в какой-то тупик, изрисованный никому не понятными лозунгами. Одному офицеру-чудаку вздумалось спросить солдатскую массу, что значат слова «демократия», «революция», «свобода», «конституция» и т. п. Получился такой жанровый букет наивностей и субъективного толкования, что от смеху может лопнуть самый прочный живот. Наиболее однообразно толкуется «свобода», а именно, как право делать, что угодно (один так и написал: «Срать, где захочу»), и жить вне закона… однообразно, но зато ведь и страшно.

Вчера получены указания Вр[еменного] правительства о введении смертной казни, и мы вводим так называемые революционные суды. Почему эти военно-полевые суды, более строгие и с более резкими правами, названы революционными, мы не знаем, разве потому, что в качестве судей рядом с тремя офицерами сидят три солдата. Но, Боже, как нынешние руководители плохо знают нашего православного! Этот-то демократический придаток в судах и окажется самым злым, требовательным и карающим, он внесет кровь, он будет настаивать на смерти, а «жестоким» буржуям-офицерам придется смягчать суровый голос народа.

Я сегодня видел первый состав революционного суда при моей дивизии, и, всмотревшись в лица новых судей, я почувствовал живую потребность рекомендовать осмотрительность и обязательное присутствие защитника (новый закон допускает его присутствие, но не делает его обязательным). Мы стоим целую неделю, и это страшно важно, так как каждый лишний день укрепляет почву под нашими ногами, а поправлять и восстанавливать есть чего. Немцы, напр[имер], придумали такую штуку: в момент отступления обозов они через своих шпионов поднимают внезапный крик: «Спасайтесь, немецкая кавалерия!» – и все бросаются бежать, вещи бросают, снимают сапоги, кидают винтовки, перерубив постромки, ускакивают на лошадях и т. д. Получается страшная картина бестолкового панического бегства, у людей выпученные глаза, похоже на паническую вакханалию. Я пережил это 10.VII, откричал себе весь голос, избил о спины и обо что попало свою палку, чуть не застрелил одного уносного… и в конце концов при помощи штаба и казаков остановил волну. Это мне стоило удара в плечи дышлом, давки лошадьми и т. п. Но зато по влиянию на психику такая паника нечто самое страшное; мой Осип начал мне, напр[имер], давать совет бежать краями деревни куда-то и очень жалел, что под руками не было наших лошадей, а Осип ведь из храбрецов храбрец. Потом оказалось, что немцы такой опыт произвели на многих пунктах и во многих местах с большим успехом. Я в своей дивизии потерял сравнительно немного, но грустно, что некоторые офицеры потеряли все свое имущество.

Вчера я устроил купанье на воздухе, но когда я был гол, на меня напали летучие муравьи; ну, и задали же они мне жару! Кусаются как собаки, и их страшно много; пульверизацию крови я получил самую полную. В корпусе за дни отхода, когда моя дивизия вела себя молодцом, я представляюсь к какой-то награде: или к Владимиру II степ[ени], или к чину генерал-лейтенанта. Давай, моя славная лейтенантша, твои глазки и губки, а также малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню и деток. А.

22 июля 1917 г.

Дорогая женка!

Нахожусь сейчас в 27 вестах к северу от Евстафия Константиновича. Помнишь, как-то раз я ездил сюда по в[оенно]-конской переписи и в тот же день (поздно ночью) вернулся обратно; я тебе тогда еще рассказывал про пение соловьев в лесу. Сейчас я здесь нахожусь второй день и переведен в распоряжение Лавра Георгиевича. Как я теперь узнал, за подвиги своей дивизии я представлен в генерал-лейтенанты и в кандидаты на корпус; первое, может быть, и не пропустят, но насчет корпуса – возможно, что я скоро его получу.

Мой корп[усный] командир, которого я теперь покинул, еще за два дня до моего ухода отдал благодарственный и весьма лестный приказ по адресу моей дивизии, а по слухам (конечно, мало заслуживающим внимания) моя дивизия значится в числе претендующих на гвардейское достоинство, когда настоящая гвардия будет лишена его. Повторяю, это похоже на болтовню, и я лично считаю, что моя дивизия, держа себя, правда, неизменно прилично, ничего особенного не совершила, но на фоне теперешних безобразий и скромные подвиги заслуживают возведения в степень крупных. 20.VII на этот раз 4-й полк моей дивизии совершил следующее: соседняя с нами дивизия должна была атаковать противника, чтобы прогнать его за реку. Чтобы помочь этой атаке, две команды 4-го полка переправились по грудь в воде через речку и бросились в штыки на одну деревню, бывшую в тылу противника. Я приказал партиям кричать кроме «ура» еще «Kosaken kommen» [ «казаки идут»]. Это произвело страшный переполох, и противник перед соседней дивизией бросился бежать. В поиске этом участвовал и Осип, которого я представляю за это к Георгию III степени. Таким образом, дивизии удалось сделать крупные дела 10, 12 и 20.VII, не говоря про более мелкие вещи, повторяемые почти ежедневно. Куда меня теперь бросят, я еще не знаю, но во всяком случае дивизию применяют как ударную.

От тебя писем все нет, и я начинаю думать, что большинство из них я не получу совсем. У меня есть сведения, что при отходе множество писем было сожжено, чтобы они не попали врагу. Вероятно, погибли и письма, написанные лапкой моей женушки. Ведь эти почтари ужасно народ трусливый; рассказывают (может быть, просто сплетничают), что ими сожжены и денежные письма, но, кажется, не полностью, и говорят, что при этой операции чины ведомства сильно поправили свои дела. Все может быть. Но откроет ли история эти подвиги или они так и останутся под спудом? Я сильно сомневаюсь. История – старушка слепая и узкая, она говорит по моде и любит усваивать модные напевы.

Сегодня Осип принес мне груши, но они так тверды и незрелы, что я при всей любви к ним не могу наслаждаться принесенными. Приказал поискать лучше. Как-то на днях я послал тебе из Проскурова телеграмму, но когда еще она до тебя доплетется! Не получая твоих писем, я не ловлю в душе своей особенного волнения (мне причина слишком ясна), но не достает мне их ужасно; я надоел и своим адъютантам, и вестовым, посылаю на почту каждый день, но там один ответ – ничего еще нет. Про сожженные письма они уже не говорят, а новых им не дает страна, почтовая механика которой доведена, по-видимому, до безобразия.

Мой Герг[ий] III еще ко мне не прибыл, а также, что главное, я и до сих пор не знаю текста описания своего подвига, и думаю я, неужели он так же уродливо переделан, как мой подвиг 4–6 декабря. У нас ходят слухи, что социалисты расписались в своей несостоятельности и всю власть готовы передать кадетам, а последние будто бы заявили три категорических требования: 1) не быть Совету солдат[ских] и рабоч[их] депутатов; 2) Учредит[ельное] собрание – когда мы назначим, и 3) до него никаких разговоров о форме правления… Сколько тут правды, сколько вранья, мы сказать не можем. Последняя «Киев[ская] мысль» у меня была от 14.VII, а теперь, говорят, она выходит у вас с белыми полосами. Чудны дела твои, Господи! – только и можно сказать.

Сейчас суббота, и в нашем местечке праздник: утром прошли в синагогу старики в длинных до пят сюртуках с книгой под рукой; в одном случае библию несла 5–6-летняя девочка, делая большие шаги за своим дедушкой. Теперь старики и старушки сидят у домов, а молодежь (больше девицы) ходит одна к другой в гости… Любить я народ этот не люблю, но стариков, чтущих своего Бога и прилежных в чтении Библии, я уважаю: определенно, идейно и прочно.

Я живу в доме аптекаря; молодая пара, имеющая ребенка в 1,5 года (черномазый и кудрявый чертенок) и все еще продолжающая миловаться… есть шансы, что чертенят получится большая орава. Но наша пара уже из передовых: на столе Надсон, Шекспир, Энциклопедия… и Библия (Второзаконие) с двумя текстами: русским и еврейским, хорошее издание.

Ник[олай] Федор[ович] спал все время, пока его не разбудил телефон; сейчас он проснулся и ест грушу, спросонья выбрал самую крепкую и будет ругаться. Давай, моя славная женушка, твои глазки и губки, и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню и деток. А.

23 июля 1917 г.

Дорогая женушка!

Пользуюсь случаем, чтобы с оказией черкнуть тебе несколько строк. Человек едет в Киев, где и бросит это письмо. Я недалеко (15 в.) около Евстафия Константиновича, куда меня бросят еще – не знаю. Жив и здоров. Тебе пишу регулярно через день, по четным датам. От тебя никаких сведений нет, а теперь, раз я оторвался от своего корпуса, я и совсем нескоро их получу… лишь бы ты получала мои письма. Сейчас пришел в местечко, все переполненное посторонними частями, и я пока на отлете… полки стали где-то в лесу, и я доволен, что хоть они будут отдыхать. Вчера прошел у нас дождь, и стало лучше дышать. О вас сведений никаких. Доходят слухи о разговорах в Ставке, о каких-то решениях, но не более. Словом, все покрыто туманом и неясностью, среди которых нам, воюющим людям, совсем нельзя разобраться. Во всяком случае доказательства разных проб и экспериментов пред нами налицо, дальше испробовать разные теории нельзя и надо на чем-либо останавливаться. Сегодня услышал, что Лавр Георгиевич назначен вместо Брусилова, что последнего прогнали, я, конечно, рад, но найдет ли Лавр Геор[гиевич] почву под ногами, чтобы сделать какое дело, этого я еще не вижу.

Мне надо кончать. Так имей, родная, в виду, что я пишу через день и что только почта мешает тебе получать мои письма регулярно.

Давай, ласковая, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

24 июля 1917 г.

Дорогая и славная женушка!

Позавчера написал тебе обычное письмо, вчера с оказией, едущей в Киев, сегодня обычное… больно боюсь, что ты редко получаешь мои письма и нервничаешь. Я в семи верстах к северо-западу от Евстафия Константиновича, живу в училище. Дом мой теперь на отдыхе. Ник[олай] Фед[орович] только что выехал в город за покупками, справками и чтобы «немножко полюбить», как он выражается. Если у меня будет время, то я постараюсь тоже туда проехать. Едва ли кого я там застану, так как все уже убежало или эвакуировано и осталась сама беднота. Теперь, когда противник приостановлен и мы закрепляемся, может быть, в этом и нет уже надобности, но еще дней 4–5 тому назад все рисовалось в очень тревожном и нервном свете. Рядом со мною стоит 64-я дивизия, и я уже видел знакомых; сегодня, вероятно, увижу Лихачева. Дивизия – как и другие – пережила кризис и теперь идет к поправке медленными шагами. Старых осталось мало. Видел одного батьку, которого когда-то таскал с собою по окопам, как помню, в день 1 октября.

Один из офицеров рассказывал мне, как он кружным путем ехал к нам и как среди широких кругов он натолкнулся на исключительное высокое и трогательное отношение к офицерам. «Это наши спасители и наши мученики», – часто слышал он фразу. Отношение это граничит иногда с материнской заботливостью: старушки уступают офицерам места, раненого офицера не знают, где посадить… Даже Керенский как-то обмолвился фразой: «Это удивительная группа… только она одна не заявила ко мне никакой просьбы». Как я рад, что это наконец понимают и тягчайший грех революции выходит наружу. Про успехи моей дивизии я тебе уже писал и повторять не буду; она несомненно крепнет и становится на правильную боевую дорогу. Отголоски прежней передряги прорываются разве только спорадически, как, например, это было вчера, но и эти прорывы становятся все реже и мельче.

Сегодня я прочитал «К[иевскую] мысль» от 19.VII и пришел к заключению, что время полного покаяния еще не наступило, еще все гоняются за анархией или контрреволюцией, берегут революцию… словом, играют понятиями, доступными лишь 1 % русского населения, а надо сказать 99 % его какое-либо властное и спасительное слово. Особенно интересны доклады представителей от фронта: кто они такие и где они были, где они получали свои впечатления? Только руками разводишь, слушая их выводы. Пред нами, как живая, во всей яркости прошла вся эта драма, пережитая армией: ее развал, агония, ее почти склонение к небытию со всеми страшными картинами трусости, подлости, измен, предательства, и теперь, когда армию понемногу возвращают к ее нормальной организации, мы видим ее постепенное пробуждение – как от летаргического сна. И нам все это понятно, мы говорили все это раньше (так я писал и А. И. Гучкову, когда он просил нас высказаться по поводу вводимых реформ) и не считали себя какими-то особыми пророками. И тем удивительнее для нас слышать разные объяснения, которые дают в Петрограде прибывшие с фронта. Они находят здесь и революционные, и контрреволюционные настроения, возлагают надежды на комитеты… словом, стараются плыть в море своей условной вымученной стилистики, не имеющей ничего общего ни с армией, ни с ее жизнью, ни с ее переживаниями… здесь все совершается совершенно иначе – или много проще, или много сложнее, чем думают «мыслители».

От тебя, золотая, писем нет, многие, должно быть, погибли, многие застряли на наших российских стогнах. Как-то вы там живете, как твое здоровье, моя лапушка? Я боюсь, что вам в тылу наши события на фронте кажутся более страшными, чем они бывают на самом деле. Хотя Куропаткина и называли мастером отступления, но это искусство небольшое и довольно простое; обыкновенно ждут ночи и под покровом темноты, оставив немного людей, покидают позицию. Противник, утомленный боем, спит крепко, а утром начинает осторожно осматриваться и только часам к 8–9 понимает, что позиция брошена. Пока он отдаст распоряжения и двинется, мы уже находимся на 7–8 часах пути, т. е. имеем расстояние между нами и противником 21–25 верст. Пока он их пройдет, произведет рекогносцировку, подтянет артиллерию, пройдет немало, а там уже и сумерки… Видишь, отступать боевым частям нетрудно, и если бы не обозы и транспорты с их паникой и нервностью, с постоянной путаницей, то отход был бы делом самым беззаботным. Одно горе – усталость в ногах и ноющая боль в сердце. Конечно, мне или штабу приходится туго, так как не приходится спать, а придешь на новое место, надо сейчас же разбираться и отдавать распоряжения, но мы излавчиваемся и находим минутки вздремнуть… только бы не эта боль в сердце, как укор нашей совести, как намек на наши ошибки и недосмотр.

Я наконец добился, что у меня есть груши и сливы; сливы я поел, а груши лежат на подоконнике, отлеживаются, пока они не станут мягче… вроде того процесса, который был в Оше, только сорт там был «похуже». Немножко побаливает голова, а отчего – не пойму; сегодня не душно, дует ветерок. Давай, моя золотая, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

28 июля 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Пропустил тебе целых три дня, так как со своим домом кочевал из одного места в другое… верчусь все время вокруг Евстафия Константиновича. Очевидно, моя дивизия приобрела довольно прочную репутацию, так как из-за нее происходят тяжбы и пререкания. Вчера возвратился из поездки мой офицер, которому я поручил опустить тебе письмо, послать телеграмму и перевести 440 руб.; первые две просьбы он выполнил, а третью – нет, и ты, наверное, очень волнуешься, не получая до сих пор денег. Дело в том, что офицера обокрали (и притом на 2 тысячи), и он в Киеве еле мог найти сумму, чтобы возвратиться назад. Его рассказы прямо кошмарны. Напр[имер], в Исполнительном комитете (Киева или другого города, кажется, Киева) участвуют два каторжника с ужасным уголовным прошлым, в Исполнительном комитете Петрограда зарегистрированы германский офицер и два герм[анских] солдата… Если это правда и моему офицеру не налгали, то это более чем ужасно. По поводу своей кражи он сделал заявление – в сыскное отделение или куда там нужно – и просил дать ему выписку о подаче им заявления, те отказали в такой выписке… из расспросов выяснилось, что учреждение только принимает заявления, но не располагает ни организацией, ни средствами, чтобы что-либо сделать. Что же это такое? Детская игра в учреждение? В Киеве непрерывные кражи и грабежи, отмечают только наиболее выдающиеся случаи, напр[имер], больше одной тысячи рублей; если бы отмечать все, была бы нужна специальная газета. При офицере в один день открывалась на улицах стрельба несколько раз. Грушевский, инициатор Украинского движения, уличается в связях с австрийцами и получении от них денег, что-то вроде Ленина, субсидируемого германцами… Какова картинка «товарищеского» обрабатывания России!

Прости меня, моя голубка-женушка, что я твое сердце отравливаю картинами скорби и разложения, но я сам все это выслушал только вчера вечером и еще по сию минуту нахожусь под впечатлением от услышанного. Мы о тыле так мало знаем и так заняты своим прямым делом, что когда в этот самый тыл вдруг пробивается для нас окно и нам удается взглянуть на происходящее, мы поддаемся нахлынувшим впечатлениям, и они давят нас больше, чем вас; мы ясно сознаем, что с тылом мы связаны и психически, и материально, и что если там гниль и развал будут продолжаться, то наши самые героические усилия не приведут ни к чему… и нам останется один удел: красиво погибнуть. От тебя писем нет три недели; если бы меня не задергали, как это делают, я, может быть, на днях и получил бы что-либо из твоих писем, но я стал путешествовать, и к почтовой разрухе, созданной отступлением, прибавилась новая причина: мой уход от почтовой конторы. Завтра вновь посылаю подводу, и, может быть, к вечеру послезавтра она мне что-либо привезет… но привезет ли?

Конечно, я себя держу в руках и всеми помыслами, всей логикой моего мышления повторяю себе, что у вас все благополучно, но иногда и у меня в мое сердце вползает сомнение (особенно считаясь с твоим состоянием), и я начинаю ходить из угла в угол, и нет во мне сил ждать, и я рисую себе все ужасы, а главное, мне так недостает твоих строк – независимо [от] их содержания, – не достает этих долетевших до меня листов бумаги, которые дорисовывают моему воображению многое: и комнатку, где ты сидишь одиноко или с играющей в стороне дочкой, и твою склоненную головку, и милую (с короткими пальчиками) лапку, бегающую по бумаге… И я понимаю теперь, как создается в стране реакция: одного волнует и пугает необеспеченность жизни и имущества, помещика – жизнь на вулкане под угрозой крестьянского движения, меня – дикая организация почты, не дающая в течение трех недель никаких мне сведений о женке и т. п. Слагаемые многочисленны, сложны и разнообразны, их историк и не разберет, а скажет только свое слово о конечной сумме: в таком-то месяце в стране стала наблюдаться реакция, которая к такому-то моменту усилилась и тогда-то дала такие-то результаты.

У нас стоят жаркие дни, но нас они не страшат: у нас под боком Днестр; мои ребята, как утки, купаются от утра до вечера. Вчера я сам купался около 15 часов, а сегодня сейчас опять думаю купаться. Все горе в том, что камни очень остры, и мы сейчас выдумываем, как с этим бороться; а идти до глубокого места очень далеко. Как-то еще раз заезжал в Каменец и завтракал в Belle-Vue [ «Прекрасный вид» – франц. ]; все припомнилось, как живое: наши первые часы в этой гостинице, ход пешком к новой квартире (я вел Кирилку за руку)… все это я рассказывал Ник[олаю] Федоровичу.

Давай, моя милая, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, детей. А.

30 июля 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Четвертый день на том же месте, отдыхаем и купаемся. С отдыхом приходит успокоение. Вчера вечер провел в одном полку (у Шепеля), среди офицеров. 12.VII полк потерял много офицеров, и оставшаяся группа, человек в 45, производит впечатление осиротевшей семьи. Сначала мы поболтали, а потом попели немного. Шепель, которому и самому-то нет еще 40 лет, в этой безусой молодой семье производит впечатление деда, восседающего среди своих внучат. Теперь эти внучата смотрят веселее и бодрее, они подшучивают и поют песни… порядок и дисциплина, проникающие в армию, несут с собою освобождение души офицерской; по крайней мере, как это было недавно, теперь офицера не провожают матерным словом. Я пробыл вчера недолго, но вышел из собрания с хорошим и славным настроением. Сегодня я проведу вечер в другом полку. Только что рассматривал своих лошадей: Галя страшно худа и все жаждет иметь кавалера, но так как уже июль, мы ей этого удовольствия не доставим; Ужок неплох, но не дает хорошего роста – в нем пока не больше 2 арш[ин] 12 вершков; Революционер – сама роскошь – дылда уже теперь большая (голова в уровень с Передирием), сложен божественно – особенно зад и постав задних ног, – играет без конца, на нем теперь постоянно недоуздок. Относительно твоих писем у меня еще нет шансов на получение, так как вся фронтовая корреспонденция задержана в Жмеринке и до сих пор ее никак не могут разобрать. Обещают, что через 2–3 дня все будет рассортировано и разослано. Это письмо я посылаю с оказией в Могилев, где оно и будет опущено на почту.

Я сейчас каждый день ем фрукты – особенно груши – и чувствую себя в этом отношении удовлетворенным, правда, груши не особенные, а сливы – дрянь, но я доволен и этим. Как-то виделся с Вирановским и поднимал с ним вопрос о получении от него 2-го гв[ардейского] корпуса, если он получит армию; но он ее не получил, а в результате с носом остался и я. Иду обедать, а письмо передаю посыльному.

Давай, моя драгоценная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

31 июля 1917 г.

Драгоценная моя и ненаглядная женушка!

Вчера в первый раз после трехнедельного промежутка я получил четыре твоих письма от 29 и 30.VI и от 1 и 2.VII. В письме от 30.VI ты уже предавалась полному отчаянию, собиралась идти к коменданту, и даже приходило тебе на мысль, что я тебе не пишу потому, что чем-то не доволен. Моя золотая и единственная, ну мог бы я остановиться на столь страшной мысли – не писать, т. е. казнить тебя и всех злой казнью, из-за какого-то неудовольствия. Разве это возможно, разве можно этим шутить, разве так жестоко можно проявлять свое неудовольствие! Зато в двух следующих письмах, получив мои, ты резко меняешься и входишь в самое подробное рассмотрение моей ревности. Ты проводишь против меня убийственные сопоставления и забиваешь меня вконец; на твои вопросы я не могу отвечать – все это было так давно, и при всей своей памяти я не могу вспомнить ни фамилии твоей подруги, ни того, в каком из писем В[алериана] И[вановича] ты называешься «дорогой Ев[генией] Вас[ильев]ной», в каком именуешься более официально, да и вообще-то я не знал, что этих исторических документов в твоем распоряжении находится несколько, а не один. Конечно, если бы я в действительности был ревнив, как это обрисовываешь ты, то уж счет этих писем я вел бы довольно точный.

Во всяком случае, твои письма и особенно сведение, что ты начинаешь получать мои, сняли с моей души страшную тяжесть; теперь, надеюсь, ход писем наладится и ты начнешь получать мои – а я твои – более или менее регулярно.

Я 11-й день нахожусь на отдыхе, и мы все понемногу приводим себя в порядок.

Получил твою справку и нахожу, что 14,3 гораздо ближе к 16, чем к 11; во всяком случае наш скромный бюджет я нахожу достаточно приличным. Все это ценность имеет, конечно, самую плачевную, но это горе общенародное, и нам со своим соваться не стоит. Завтра в Петроград едет адъютант одного из моих полков, и я с ним посылаю письмо папе с мамой; ему же даю опустить где-либо в тылу и письмо к тебе. Это – уже третий офицер, с которым я пишу папе с мамой письмо, а от них все никак не могу получить ни строчки.

Я тебе писал об удачах своей дивизии; помнишь, в сведениях из Ставки о переправе через Збруч партии разведчиков в тыл противнику и о криках немцев «казаки идут»? Это опять-таки моя дивизия, но дело было немножко иначе. Была большая партия (участвовал и Осип), она переправилась через Збруч, но кричали не немцы, а я своим приказал в момент атаки кричать «Kosaken kommen», чтобы увеличить переполох. Результаты были прекрасные, и немцы с восточного берега бросились бежать на западный. Я тебе, кажется, писал, что за последние бои я представлен в ген[ерал]-лейтенанты и в кандидаты на корпус. При мысли о корпусе я ловлю себя на той мысли, что я был бы и рад, и не рад этому; теперь все так неустойчиво и так капризно, что рад бываешь всякому более или менее прочному месту. Как правило, быстрые движения вверх вызывают и быстрые падения вниз; довольно вспомнить Гутора или Черемисова: куда и как они взлетели, а где они теперь? Моя дивизия хоть и не Бог весть что (особенно ужасна ее бедная организация – ни оркестров, ни экипажей – ничего), но она в некотором отношении мое детище, ко мне привыкли, и я сижу хоть и у разбитого корыта, но оно мое и прочнее изб и дворцов.

Сейчас я поочередно посещаю полки и ужинаю с офицерами. Как прошло время у Шепеля, я тебе уже писал; у другого командира вышло помпезнее – собраны были люди, я здоровался и говорил короткое слово, но ужин вышел суше – песни, напр[имер], как-то не наладились. В общем же, офицерство, немного легче вздохнувшее и почувствовавшее намек на порядок и дисциплину, оставляет спокойное и славное впечатление.

Из списка дивизий увидел, что Людкевич сделан в той же дивизии бригадным, а полковые командиры все новые. Так быстро все теперь меняется – люди в месяц проживают и переживают то, что раньше не могли бы пережить и в год. О получении мною Георгия III я Сергею Ивановичу ничего не написал, хотя это его сильно бы обрадовало; как-то посовестился, чтобы не напроситься на подарок с его стороны.

Я тебе писал, что прошел мимо 64-й дивизии и кое-кого видел; меня помнят и говорят, что дивизия теперь стала совсем иною и с 15 ноября у нее никаких дел не было. Я иногда предаюсь думам, как бы она пережила кризис, если бы я оставался ее начальником, и удалось бы мне предупредить некоторые эксцессы, вроде убийства подп[оручика] Котова, получившего Георгия за 15 ноября? Может быть, чего-либо и достиг, но мог бы, принимая все слишком к сердцу (на чужой для меня дивизии я все пережил много легче), и рвануть, зарваться и… пойти дорогой Котова. Твои вырезки, как всегда, очень интересны. Давай, моя славная, твои глазки и губки, и наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, мальчиков. А.

Только что получил предложение быть начальником штаба 1-й армии. Сейчас отвечаю согласием. Вопрос только, дойдет ли до меня место. А.

5 августа 1917 г.

Дорогая женушка!

Немного приболел и потому 3–4 дня тебе не писал. Сейчас как будто немного лучше, и хотя голова все болит, я могу тебе черкнуть пару слов. Позавчера я послал тебе 700 руб., из которых 66 принадлежат Осипу. Месяц тому назад я посылал тебе 440 руб., но возвратившийся офицер сказал мне, что его обокрали и что поэтому послать деньги он не мог; теперь я прибавил еще 260 руб. и посылаю 700; я уже имею квитанцию об их отправке. Но забыл сказать, что же со мною: расстройство (сильное) желудка, головная боль и лихорадочное состояние… температура была невысокая, а сегодня утром уже нормальная, но пониженная. Что-либо вроде ифлюенцы или гастрита. Получаю твои письма пачками, одно было уже от 22.VII, с хорошим настроением. Сегодня прибыли от 7.VII с письмами сыновей. Кирилка чуть ни с гордостью заявляет, что он тебя довел до слез, у Генюши дело идет несколько глубже, но едва ли также далеко от детского каприза. Буду им писать. Генюшу надо держать на том, что теперь время такое, что много выбирать не приходится и надо ценить тот уголок, который дала судьба и где есть приют. Мой дом на отдыхе, и я стараюсь использовать время для восполнения некоторых пробелов. Я тебе писал, что 31.VII мне был предложен штаб первой армии (место, равное корпусному командиру), я дал согласие, но до сих пор нет ответа.

Я так привык к предложениям, что жду спокойно, хотя начинаю думать, что это едва ли состоится; в случае утвердительном буду тебе телеграфировать.

Болезнь меня несколько выбила из колеи; у меня, напр[имер], сегодня и завтра организуется хорошая служба в церкви, но сегодня я уже побоялся пойти, опасаясь, что закружится голова. Посмотрю, что будет завтра. А вот тебе из наших, увы, фактов. Солдат, которого называли по ошибке большевиком, но который просто грубо-откровенный человек, разговорился со своим бат[альонным] командиром и дословно сказал ему следующее: «У нас ни у кого нет совести, ни у меня, который прямо говорит, что не хочет воевать, ни у других, которые по своей подлости и хитрости виляют языками. Конечно, я ушел бы в Петроград, где рабочий зарабатывает 700 руб., а солдат разной продажей и 900 руб. в месяц, да меня останавливает только то, что меня как дезертира расстреляют. Будет над нами палка – будет у нас и совесть. А вы, г[осподи]н поручик, если у вас есть настоящая власть, вы приказывайте, а мы будем исполнять, а если власти у вас нету, то вы понапрасну и не мучайтесь: все равно ничего не выйдет».

Вот грозный лик той солдатской психики, которая если и не вылезает у многих наружу, а только у смелых или наглых единиц, то в глубине-то теплится вероятно у многих. Если бы это себе ясно представляли руководители судеб! Забываю все черкнуть тебе о деле. Я думаю, что тебе надо оставаться в Острогожске, Геню отдавать в 3-й класс гимназии, а Кирилку пока в приготовительный класс. Ехать в Петроград и думать нечего, 1) потому что из него усиленно эвакуируют население – и все же ему грозит голод, а 2) раз Учредит[ельное] собрание переносится на будущий год, в Петрограде все будет оставаться по-старому. Жить тебе там при такой обстановке нельзя: можно изуродовать психически себя и детей. Кроме же Острогожска куда же тебе деться? Некуда. Есть некоторое возражение со стороны Тоника и Мити, но в этом отношении, мне думается, есть и своя положительная сторона; что касается до Алеши с Нюней, то на них я больше рассчитываю и за их отношение к нам я более спокоен, чем за кого-либо другого. В крайнем случае, если атмосфера может сгуститься, можно спроектировать и отдельное хозяйство… Напиши мне по этому поводу. Получил твой бюджет в двух версиях: по-французски 14,3 т. + 3,4 т., а по-английски 16,3 т.+ 1 т. или более… Я думаю, ты говоришь об одной сумме, но бухгалтерию применяешь разную.

Мой адъютант очень недоволен, что на мое согласие не дают сейчас же ответа, и он говорит мне: «Что Вы на них, Ваше Пр[евосходительст]во, смотрите, Вы тройной георг[иевский] кавалер, скорый генерал-лейтенант. Телеграфируйте им, что Вы передумали и не хотите этого места». В ответ я смеюсь: его пыл только говорит мне о любви ко мне, но об очень слабом знании жизни. Вчера получил твою телеграмму: «Целуем радуемся благословляем Георгий здоров». Так как мы с тобою решили будущего потомка назвать Георгием, то я с места решил, что он появился, но последующие письма мне сказали, что ты допустила какое-то сокращение… Напиши. Я думаю, ты между племянниками можешь балансировать: бушует один, приласкай другого, чтобы не сразу двоих. Пиши подробнее о твоем состоянии. Давай, моя славная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

7 августа 1917 г.

Дорогая женушка!

Получил от тебя три письма от 13.VII, 25.VII (открытка) и от 26.VII. Первое письмо было тобою написано ободряюще, но оно все пропитано тревогой. Ты писала под влиянием моих писем 27 и 28.VI. Я просматриваю написанное мною в дневнике и нахожу, что дни 25.VI – 4.VII были у меня очень и очень дрянными; один из дневных очерков я, напр[имер], заканчиваю предположением, что в доме моем дело завершится крахом. Его не вышло, у других было в 10 раз хуже, а при отступлении – кроме разве первого дня – моя дивизия дралась прекрасно. Но в те-то дни мне многое казалось почти неизбежным. Я помню, высказывал перед офицерами (из наиболее близких 1–2), что я проходил высшую математику и решал наитруднейшие задачи, что в бою – самом страшным – я всегда видел выход, хотя бы ценою жизни, но сейчас не нахожу решения: ни мой ум, ни мужество, ни образованность, ни сердце не указывают мне путей, не говорят мне, что мне делать, чтобы дивизия не погрешила пред страной и выполнила свой долг. Так безнадежно порою мне рисовалось мое дело. Теперь, оборачиваясь назад, я кое над чем могу и улыбнуться, но тогда было не до смеху. Есть плюс один из всего этого: первые три года войны дали нам боевой опыт и закалили в нас боевые сердца, а четыре первых месяца после переворота приучили нас к гражданской борьбе и гражданским испытаниям.

По поводу твоего вопроса посылаю тебе вырезку, по которой занятия в средн[их] учеб[ных] заведениях Петрограда начнутся не ранее 1 сентября, а выехавшим (как, значит, Геня) будет предложено год проучиться в другом месте. Если добавить удлинение каникул и состояние города, то могу себе представить, какое выйдет в Петрограде ученье: измор детей и потеря времени. Поэтому я думаю, что вам всем лучше оставаться в Острогожске, Генюше поступать в 3-й класс, Кирилке – в приготовительный, Ейке – в побегушечный, а тебе – в кормиличный… вот и все. В Петроград уже потому не стоит ехать, что оттуда всё эвакуируется, проектируется прикрыть все театры, кинематографы и увеселит[ельные] заведения, т. е. решили выгонять публику, лишая ее всяческих развлечений. Ты поймешь, что дело, по-видимому, обстоит очень серьезно, т. е. близится к краху, и голод (а с ним и голод[ные] бунты), вероятно, неизбежен. Ехать в такое милое место тебе, да еще с малышами – дело совсем не серьезное. Ты в одном письме говоришь, что хочешь послать Геню с Таней, а с остальными самой остаться. На основании вышеиз[ложен] ного я думаю, что Генюше трогаться в Питер не стоит. Мож[ет] быть, у тебя есть особые соображения, связанные с Геней, я их не знаю, но, расценивая Питер, – я против него. Все это я тебе уже раз писал и теперь только повторяю, так как ты меня спрашиваешь и не все письма доходят.

С моим штабом 1-й армии дело пока застопорилось: может быть, найден другой, а может быть, из-за поездок Лавра Георг[иевича] задерживается мое утверждение. Уже прошла неделя с момента предложения. Вероятно, если не состоится это, скоро последует другое. Вчера спрашивали сведения о генералах, у которых есть Георгий или Георгиевское оружие, и твой супруг выбухал, по выражению моих офицеров, тяжелой артиллерией из двух Георгиев и Георгиев[ского] оружия. Должно быть, пересматриваются или создаются новые назначения.

Болезнь моя все еще продолжается: желудок не хочет приходить в порядок (хотя резей меньше), а температура вечером вчера была 37,3 (позавчера 37,7) – днем и утром нормальная. Сижу на курином супе, кур[иной] котлете и молочной каше, словно стал меньше Ейки.

Мой дом налаживается. Были 1–2 вспышки, но самые пустяшные; мне не пришлось и ехать: я наложил резолюцию на рапорт из одной квартиры, рез[олюц]ию передали, и все как рукой сняло. Мы теперь стали опытны, и, во-первых, нас ничем не смутишь, а это в борьбе самое главное, а затем мы знаем ходы-выходы: стучим не в те двери, которых не откроют или, открывши, надают по морде, а в те, которые открываются легко и с улыбкой. Был у меня опыт, когда я попробовал натянуть вожжи и на меня зарычали «не надо нам такого н[ачальни]ка д[иви]зии»; мне пришлось тогда огрызнуться фразой, что как георг[иевский] кавалер я никого не должен бояться, а тем более бунтующей банды, но урок запомнил и потом их ругал не сразу, а с подходом. Офицеры тогда занервничали и взялись за револьверы… Теперь прошло больше месяца, и я могу рассказать эпизод женке даже и в шутливом тоне. Позже мы поняли, что бунтари – трусы, и мы стали относиться к ним не только с презрением, а и с полным пренебрежением. У нас сейчас прекрасная погода, Днестр разлился, и мне очень досадно, следуя указаниям доктора, больше оставаться в постели.

Давай, золотая женка, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

11 августа 1917 г.

Дорогая моя и ненаглядная женушка!

Вчера у меня огромный праздник: сразу получил твои письма и открытки вместе с «мирно настроенной компанией». Письма начиная с 5.VII и кончая 31.VII; прослойки между ними частью уже получил ранее, а частью еще получу. «Компания» ходит по рукам и вызывает везде улыбки, особенно наша патлатая девица с выставленным вперед пузом… уж не в материнском ли оно состоянии?

Я тебе уже раза два писал относительно Петрограда и хочу еще повторить: он эвакуируется, закрываются театры, кинематографы и т. п., кажется, разгружают учебные заведения; средние из них откроются не ранее 1 сентября, причем выехавшим ученикам будет предложено учебный год проучиться в местах их выезда. Сокровенный смысл всех этих мер – предупредить в П[етрогра]де голод и связанные с этим бунты. Ехать в такой город или посылать ребенка не стоит: занятия пойдут плохо (имеется в виду увеличение каникул), а нервы будут трепаться. Поэтому я и писал тебе, и послал телеграмму со своим мнением, что вам лучше всем остаться в Острогожске: Генюше поступить в 3-й класс гимназии, Кирилке – в приготовительный и т. п.

Вчера наконец получил приказ армии и флоту с описанием моего подвига. Описанием я не совсем доволен, но все же он несравненно лучше, чем описание моего дела 4–6 декабря. Я тебе его не выписываю, так как он очень длинен (29 строк), да ты его можешь себе и представить по известному тебе черновику. Я отдам его в своем приказе по дивизии и пришлю тебе копию… Перечитываю описание еще раз и нахожу, что я все-таки не прав, так как вышло довольно сильно. Вот тебе кусок: «Перед самой уже атакой воодушевил людей, находясь в передовых окопах, а в момент движения рот в атаку, презрев очевидную опасность и находясь под сильным и действительным огнем противника, лично стал во главе наступающих рот и направлял (я считал бы правильнее «повел») их в атаку. Когда же наша пехота, преодолев сильное сопротивление противника, прорвала позицию последнего, лично повел в атаку 2-й батальон 255-го пехотного Аккерманского полка, чем закрепил наше положение, отбив ряд контратак сильных резервов противника…»

Таким образом, приказ я получил чуть ли не в конце второго месяца, и очень понятно, я начал уже сомневаться, действительно ли он существует – ни от кого ни уведомлений, ни поздравлений. Но вот 9-го, т. е. накануне прихода, первая ласточка – от Ханжина: «Сердечно поздравляю с орденом Георгия 3 степени»; ласточка меня уверила окончательно, послал благодарную телеграмму.

Что касается до моего назначения наштармом 1, то также вчера получил объяснение. Моя телеграмма с моим согласием шла в Ставку не более и не менее как 9 дней. Конечно, ни один ком[андую]щий армией 9 дней согласия ждать не может, почему он и просил о назначении ему другого. Для моих офицеров интрига очевидна, и интрига сделана со знанием дела: задержать в пути телеграмму и заставить ком[андую]щего армией «не дождаться ответа»… Мне на это наплевать: что ни делается – делается к лучшему. Конечно, я с моим боевым (непосредственно почерпнутым) опытом, со знанием окопной службы и прочным знанием теперешнего солдата много был бы полезнее для штабных расчетов, чем фантазирующая на бумаге штабная крыса, все годы войны упорно избегавшая окопов, как черт – ладана, но как вышло, так вышло.

Узнал, что Болховитинов вновь вынырнул и получил корпус. Что с ним была за история, пока не знаю.

Эти дни, как только выздоровел (вот два дня, как все ем и никакого режима не придерживаюсь), начал посещать занятия полков. Если бы ты могла вчера посмотреть картину: по окончании полкового маневра я сел на траву, возле меня офицеры и кругом солдаты, и я около часа производил разбор маневра. Ребята слушали меня с большим интересом, а я со своей стороны старался упростить некоторые тактические положения. Это была трогательная картина: мы сидели на склоне горы, несколько ниже нас лежали три деревни, освещенные красным светом заходящего солнца, еще ниже катился Днестр, вдоль по дороге, поднимая пыль, ехали телеги, шли одиночные люди. Настроение чувствовалось хорошее, особенно в патетических местах моих слов, когда я выяснял, что и тактика как наука, и мои заботы как старшего начальника сводятся к тому, чтобы, победив, сохранить возможно больше человеческих жизней, что если им – по лености или по непониманию, или по внушению злых – не дорога́ жизнь, то она мне – их отцу и начальнику – дорога́… посапливали мои революционеры, а глаза горели волнением. Вскочили, как встрепанные, и с песнями пошли по домам.

В 11-й роте среди солдат оказалась женщина, Евдоким Иванов (Авдотья Иванова), которая давно уже в полку, имеет два Георгия, девушка, поставившая себя так, что никому и в голову не приходит грязная мысль… конечно, она не принадлежит к женскому батальону, у ней нет знаков, она не фотографируется… она даже не поймет, зачем все это, зачем в великое дело впутывать политическое кликушество… она проще, она выше этого. Давай, золотая, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

12 августа 1917 г.

Дорогая женка!

Вчера у меня в штабе вышел праздник. Всё от меня было скрыто, но уже с утра я что-то чуял: понадобилось устроить мороженное, а для этого надо было послать в Хитин за льдом, а для ускорения выпросили у меня автомобиль. Это мое больное место – машину я даю с трудом, но на этот раз мне надо было командировать начальника штаба по делам службы. Затем началась задержка обеда: мы обедаем в час, а на этот раз объявлен обед в два часа. Насколько ты меня знаешь, моя золотая, терпение у меня есть, но только не для вопроса о начале обеда: в этом случае у меня его нехватка. Я пришел к двум часам, но и тут еще меня не пускали. Наконец сели за стол с букетом посередине. Я увидел, что моя салфетка как-то вздувалась; я поднял и под нею нашел орд[ен] Георгия 3 степ[ени] прекрасной отделки. Вся-то каша и оказалась заваренной, чтобы мне его поднести. На футляре дощечка с фамилиями подносивших и ласковыми словами по моему адресу. Ты не можешь себе представить, как я был растроган. Я им сказал речь, в которой признался, что неполучение мною ордена меня сильно извело, что я по нему сильно скучал и что они прекрасно ответили моей душевной тоске. Теперь я его ношу, когда надеваю френч, и могу с легким сердцем подождать прибытия казенного. Обед наш вышел на славу (5–6 кушаний), откуда-то добыли вина и… даже бутылку настоящей водки, которую на моих глазах распили с восторженными гримасами.

Это письмо будет тебе опущено в Киеве или Ростове-на-Дону. Наш воен[ный] чиновник едет лечиться на Кавказ, но, увы, он кажется уже безнадежен: у него чахотка, и в злом градусе. Я тебе уже в двух письмах писал свое мнение, что вам лучше всем оставаться в Острогожске: Петроград разгружают, все вывозят, и что выйдет с учебными заведениями – никто не скажет; в средних думают начинать с 1 сентября, в высших – с 1 октября, хотят увеличить каникулы, выйдет в результате не ученье, а галиматья. Острогожская гимназия, м[ожет] быть, и неважная, но при поддержке твоей и Алеши все-таки ребята год не потеряют.

5. VIII я переслал тебе 700 руб., из которых 66 руб. Осиповых. У нас сейчас стоит жаркая погода, и вот уже второй день как появилась большая пыль – худшее, что я себе могу представить. Я больше сижу в своей комнатке, в которой прохладно благодаря разумным мерам: мытью пола каждый день, закрыванью окна, куда лезет непрошеное солнце и т. п. Утром между 9 и 10 я посещаю занятия полков, которые копошатся недалеко от меня на склонах гор; сегодня, напр[имер], посетил стрельбище. У ребят, которые вошли в норму занятий и которые купаются до 3–4 раза в день, нервы улеглись и настроение хорошее; сужу по песням, которые они распевают, идя с занятий (а еще недавно называли это возвратом к старому режиму… забавно, где только они его не видели) или вечером, когда на землю вместе с темнотой падает прохлада; в этом случае у нас песня льется отовсюду, становится огромный концерт, и тогда я хожу взад и вперед по двору и слушаю песни моих соловьев. Мои певуны сильно бы задумались, если бы им удалось увидеть ту улыбку, которая в эти минуты не сходит с моего лица.

Мои комитеты работают, но мало – у нас дивизия особенно этим не увлекается. Напр[имер], председатель до четырех раз собирал дивиз[ионный] комитет – не идут. «У нас и начальство хорошее, – говорят иногда, – оно о нас позаботится». А когда соберутся в конце концов и вынесут свои постановления, мне остается только их похваливать: «правильно», «сам бы так решил» и т. п. Была заминка у меня с председателем крестьянского схода – попался он в панике (кажется, я тебе ее описывал) и в уклонении от окопов. Я немного с ним «поговорил», имея в виду, чтобы его сменили. Ребята уперлись. Тогда я перестал на них обращать внимание. Они за объяснением к офицеру. Тот им и дал понять: «Наш, мол, начальник дивизии все может простить, но только не трусость… сам он увешан Георгиями… вы знаете» и т. д. в таком роде. Почесали в затылках и прогнали своего председателя, теперь у нас по-хорошему.

Как-то в одном полку, которые я посетил по очереди все, один солдат Колотухин пел соло «По старой Калужской дороге». Голос сильный и очень хороший, движения – уродливы. Он пел с большим чувством в обстановке удивительной по оригинальности и уютности: за столом офицеры, а кругом ребята амфитеатром – стоя, сидя, лежа. При такой обстановке легенда становилась как-то вероятнее, возможнее, ближе к нам. Мы ему много аплодировали, а он неуклюже отвешивал поклоны. А твой муж на неделю потом зарядил песню… да не всю еще песню, а ее куплет «Убей ты ребенка хоть раз»… и до сих пор все убиваю этого несокрушимого ребенка. Давай, золотая, твои глазки и губки и наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, мальчиков. А.

14 августа 1917 г.

Дорогая моя женка!

Этой ночью прошел дождь, и утро получилось благодатное, почему я прилениваюсь и больше все разгуливаю по двору. Мое здоровье окончательно наладилось, и я все теперь ем. Покраснел немного правый глаз, но мне два раза впустили кокаину, и теперь прошло. Зато разболелись мои присные – Передирий и Игнат: первый просто-напросто объелся, побегал (Осип острит, что его мамалыгой вылечили), и все как рукой сняло, но второй и объелся, и простудился, жалуется на боль в ране и пока не хорош – по вечерам температура доходит до 38°. Сегодня у меня вымыли и вычистили окна, помыли пол, и в комнате у меня божественно. Мы все предаемся отдыху. Ребята отлежались, понакупались и чувствуют себя в хороших духах. Разговору у них не оберешься. У нас часто недоумевают, какими это путями так наз[ываемый] «Солдатский вестник» (в артиллерии «Известия с коновязи») все знает и все предвидит. Дело нехитрое. Ребята трещат от утра до вечера, обсуждают все вопросы от самой высокой политики и стратегии до раздачи сапог или получения недоеда, выносят тысячи решений и выводов. Ничего нет мудреного, что в этом огромном материале обретаются удивительные «попадания в точку», которые потом запоминаются и о которых потом говорят; а вздор, чепуха и небылицы, как шелуха, отметаются ветром времени.

Относительно моего возможного ухода тоже, конечно, затараторили и преподнесли Осипу довольно неожиданное заключение: «Ну, это еще посмотрим, как от нас уйдет начальник дивизии: теперь по-новому, что еще комитеты скажут». «Да как же вы думаете, – горячится Осип, – генералу выходит повышение, а вы его задерживать, что ли, хотите?» «Повышение, – резонируют философы, – пусть будет повышением, раз генерал заслужил, а у нас пусть все-таки остается, раз он для нас хорош». К чему они с Осипом пришли, он мне еще не рассказывал.

Сейчас мы еще ничего не знаем о московском совещании, а уже все время говорим о нем. Мож[ет] быть, оно всех нас разочарует или поразит неожиданностью, но все же «буржуи» наверное «товарищам» наложат по первое число… дело, впрочем, не мудрое, так как вторые, как плохие дуэлянты, обнажены со всех сторон. Сейчас в Хитин послали за газетами – не терпится.

Н[иколай] Ф[едорович] у меня сейчас в отъезде по делу прапорщ[ика] Падецкого; помнишь, я тебе рассказывал об офицере-толстовце, который долго мутил весь полк, пока не удалось выяснить, что в основе его стремлений лежит личное шкурничество, или, говоря иначе, невообразимая трусость; на этом его и выловили. Оказалось потом, что, уезжая в корпус, расположенный в верстах 25–30, этот доблестный прапорщик упорно имел на себе противогазовую маску, а все остальное – шашку, погоны и т. п. – сдал еще в дивизии. Его спрашивают, зачем он хранит маску, и толстовец держит ответ: «А если австриец пустит газ!» Это за 25–30 верст от места выпуска (далее 10–12 верст полная обеспеченность) да еще в местности, пересеченной и заполненной многими перелесками! Нас всех очень интересует, какое слово вынесет новый суд; что он заседает в середине пятого месяца – к этому мы относимся спокойно: обтерпелись.

Сейчас получил приказание со своим домом переместиться верст на 15–20 западнее; отдаю в этом отношении распоряжения. Когда засидишься на каком-либо месте, то первое мгновение как-то неприятно, – есть в нашей натуре известная психическая инерция, а затем к мысли привыкаешь, и все входит в норму.

Пробежал газету за 12.VIII – пестро и сложно. Савинков подал в отставку. Говорят, что он во всем оказался солидарным с Корниловым. Удивительное явление: даже самые левые, но если только они искренни и вдумчивы, начинают мыслить по-нашему, как только воочию присмотрятся к армии; таковы Савинков, Филоненко, Гобечиа. И удивляться тут нечему: армия имеет свои законы и рубежи, которых не перейдешь. Сегодня же прочитал, что на Северном фронте у нас неудача, и картина ее совершенно одинакова: какой-то полк бросает позицию, немцы идут в брошенный кусок и разворачивают его направо и налево. Мой начальник штаба хорошо знает эти двинские места и говорит мне, что направление удара, выбранное немцами, не особенно удачно и на нем они ничего путного не сделают. Я охотно этому верю и проникся бы его надеждами, если бы мы на Северном фронте располагали прочным молотом. Между тем как войска этого фронта, живущие близко к Петрограду, являются наиболее распропагандированными. Разве не знаменательно, что этот фронт застыл у нас чуть ли не в течение двух лет. Будь это у нас (самого боевого из наших фронтов), я ощущал бы неудачу иначе. 11.VIII меня с офицерами снимали, но карточки еще не готовы, буду пересылать потом. Давай, ненаглядная моя женка, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

Что с Анютой? Как ее здоровье теперь?

15 августа 1917 г. Кирстенцы.

Дорогая моя женушка!

Посылаю к тебе Осипа, которому дал четыреста (400) рублей для передачи тебе и три пуда сахару; вопрос только, удастся ли ему довезти их: говорят, что бывают осмотры. Вчера внезапно наше мирное проживание в Дарабанах (5–6 верст к югу от Хитина) и купанье в Днестре были оборваны. На 16-м корпусе, расположенном в том месте, где когда-то стояли мы с Ханжиным, случилась неустойка: повторилась обычная теперь история. Под влиянием одного только артилл[ерийского] огня, без всякой атаки пехоты, 162-й полк бросил окопы и пошел (вероятно, побежал, так как два тяжелых орудия не успели сняться с позиции и были захвачены противником) на восток. Северная дивизия удержалась, загнув фланг, а на юге два полка тоже отошли. Противник пошел в подаренную ему дыру, захватил еще четыре наших орудия, телефоны, зар[ядные] ящики и остановился там, где ему захотелось. Началась в тылу ловля свободных граждан, которые, увлекшись защитой революции, оказались в 10 верстах за позицией. Ловили эту рвань всеми способами: казаками, посыльными офицерами и т. п. …Мы присмотрелись теперь к этому, приболелись сердцем и можем говорить об этом даже с шуткой, но чего нам это стоило! Я хотел тебе переслать краткий перечень наших дел, но все это пока еще не готово, и я опишу тебе только наши этапы.

В ночь с 8 на 9.VII нам было приказано отойти от Сюлки, 9.VII я в Литвинуве, а дивизия обороняется в двух верстах к западу. Здесь переживаем панику. 10-го я в Вержбуве, а дивизия (два полка ее) обороняется к северу от Рудников, уничтожает два эскадрона германцев, расстреливает батальон их и тихо отходит после того, как справа нас давно бросили сибиряки, а слева – 5-я финл[яндская] дивизия. 11.VII я нахожусь в Пшевблоке, а дивизия обороняется на линии в четырех верстах к западу. В один день я меняю фронт, то отбрасывая правый фланг (бежали справа сибиряки), то отбрасывая назад левый фланг (ушли слева финляндцы), и 12-го я совершаю длинный фланговый марш (более 30 верст) в расстоянии (боковом) от противника в 12–15 верст, занимаю позицию у Звиняча в момент, когда противник тоже подходит к ней [нему?], веду тяжкий бой с тройным противником (29-й гер[манский] полк хорошего состава атакует 634-й, в котором не больше 400 людей), отбиваю (два моих полка и рота 3-го) три контратаки, беру пленных и два пулемета и перехожу на другую сторону Серета. 13.VII держусь здесь, вновь покинутый справа и слева, и 14.VII перехожу к нашей границе через Гусятин в Ольховцы; дивизия располагается по восточному берегу р. Збруча, к северу от Ольховчика. Здесь живу до 17.VII, когда переезжаю в фол[ьварк] Подлесный. На дивизии спокойно, но слева от меня – бой: немцы хотели пробраться на наш берег и успели в этом. 15–20 мы стараемся выбить их отсюда. Это удается тогда, когда я организую в ночь 20–21 поиск в тылу противника («Казаки идут»); это вызывает панику, и противник совершенно очищает наш берег. В ночь 20–21 я сменен и перехожу в Лянскорун, там остаюсь 22; 23-го перехожу в Кодиевцы, где остаюсь 24 и 25-го, и 26-го перехожу в Дарабаны. Тут из-за меня происходит ссора: VII армия хочет оставить меня у себя (левая Юго-Зап[адного] фронта), а VIII (правая – Румынского) хочет к себе; происходят телеграфные перебранки, и я остаюсь в VIII армии, т. е. по южную сторону Днестра. Вот тебе краткий перечень пережитого мною и моей дивизией за последнее время. Если ты с ним свяжешь то, что я тебе уже писал, то картина получится значительно полная.

Сейчас посылаю начальнику штаба армии телефонограмму, в которой прошусь на старое место, если это позволит обстановка на фронте. Если мне уважат (нач[альник] – мой товарищ по Академии Ярон, с которым мы на «ты»), то я завтра или послезавтра возвращусь назад.

Как видишь из описания, дивизия моя вела себя прилично и заслужила порядочную репутацию на фронте, но… было немало и «но». Горе в том, что созданная «товарищами» искусственная атмосфера 1) оставляет наше военное дело на весу: вы не можете ни учесть, ни предвидеть фактов… армия теперешняя – капризная женщина, настроения которой и уклоны нельзя предвидеть, и 2) вы теперь тратите энергии и труда в 10 раз больше, чем это делали раньше и чем это вообще нужно. Возьми эпизод вчера на XVI корпусе, ведь это можно дойти до одури: пехота бежит от артилл[ерийского] огня, артиллерия поэтому гибнет, и в будущем ее близко к окопам не поставишь; а раз она будет далеко, пехота еще больше будет нервничать и побежит уже безо всякого огня. И получается какая-то каша, из которой нет выхода.

Сейчас собираем Осипа, и, если все пойдет успешно, а противничек не помешает, мы его сегодня же отправим в путь-дорогу. Я его посылаю по тому соображению, что он будет нужен, когда у вас начнется суета. Я сейчас живу в разрушенном фольварке, расположенном на возвышенности. Предо мною всхолмленная равнина, виден Должок, а влево верхушки деревьев и мельницы с[ела] Берестье, в котором в прошлый год я прожил с 9 по 22 мая… дни, когда у нас началось с Вирановским расхождение. Оттуда с бригадой я пошел на север к Черному Потоку. Давай, моя ненаглядная женушка, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, мальчиков. А.

В Дарабанах я был в 25–30 верст[ах] от фронта, и до меня доносились лишь отдаленные артилл[ерийские] выстрелы, а здесь я в 10 верстах и артилл[ерийская] стрельба слышна все время… то в одном, то в другом месте; ночью, вероятно, будет доноситься и ружейная стрельба. По-видимому, это на ребят действует, так как в одном полку пошли разговоры.

17 августа 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Остаемся на том же месте, откуда уехал Осип. Моя просьба не уважена; очевидно, твоему супругу надо еще получить Георгия II степени, чтобы получить больше весу, а при теперешних двух его мало. Хотя обстановка выходит такая, какую я предположил, все-таки мне не уступают… я, знаешь, необидчив. Немного больше я реагирую на то, что мне задерживают предложение корпуса, так как я чувствую, что командовать дивизией я достаточно навострился: с одной – получил Георгия, с другой – прекрасно отошел и, вероятно, заработал ген[ерал]-лейтенанта, но почему-то вершители моей судьбой представляют себе вещи иначе, не находят ли они мне достаточно хорошего корпуса, или хотят, чтобы я еще подучился… не знаю, вернее второе. Что же, подучусь. Осип выехал из прежней нашей остановки вчера и вчера же, может быть, сел в Каменце в вагон. Он тебе привезет целый воз новостей, только вытягивай. Когда я ему начал говорить, что тебе рассказывать, то он сам от себя добавлял – «ну, там об настроении». Характерная замена. Три года мы не знали этого слова, солдат всегда был настроен бить противника или, по крайней мере, был обязан всегда носить в сердце такое победоносное настроение, а теперь мы его ежеминутно щупаем, как тяжко больного: «Ну как, милый, легше? А где болит? Тут. Ах, горе какое!» и т. д. А милый ломается вовсю, особенно когда дело придвигается к огневой полосе, обнаруживая божественную изобретательность.

Вчера получил газеты от 13 и 14.VIII, начало московского совещания, речь Керенского и т. п. Керенский напомнил мне еврея, который запозднился в лесу, вообразил в одном пне разбойника и стал его пугать тремя лицами, на одну руку надев шапку, на другую ермолку. Кроме пужания и властнической натуги в речи ничего нет. Я ждал от него большей решительности, а главное – большей смелости. Народник, который стращает насилием, – жалкий и смешной тип. Возвратить смертную казнь, ввести цензуру, да еще усмотрительную, опираться на казаков… и все еще величать себя народником или социалистом – ведь это курам на смех. Так грубо не проваливалась в жизни ни одна политическая платформа. Мне интересно, как смотрят друг другу в глаза г. Керенский, Скобелев и Церители, когда они остаются наедине?

Почта, пришедшая вчера, мне от тебя ничего не принесла, но Осипу – твое письмо от 16.VII, которое мы прочитали с Игнатом, и притом с большим интересом. Игнат вчера возвратился из нашего Красного креста, где я его оставлял для лечения. Возвратился надутый и недовольный: «Они там ничего не лечат», т. е. не меряют температуру, не дают лекарств и т. д.; как и все простые люди, Игнат любит, чтобы лечили как следует: через полчаса термометр подмышку или в живот какой-либо гадости, иначе, мол, «не лечат». Мне с трудом удалось ему объяснить, что температура у него стояла нормальная, когда он только пошел в Кр[асный] кр[ест], что живот направился и что ему оставалось поваляться да поесть молочной каши с яйцами… это и лечение. Сегодня он уже молодцом, внес в моей комнате некоторые поправки и начинает уже пошучивать.

Ник[олай] Федор[ович] вчера возвратился из суда в Проскурове. Падецкий (помнишь, толстовец, а в сущности трус и мерзавец) осужден на 20 лет каторги; на суде обнаружилось, что он систематически развращал солдат, играя на их наиболее дурных страстях. Он говорил про дороговизну, которая душит теперь Россию, а вскоре задушит еще больше. От Хитина сюда за 18 верст извозчик взял с него 20 руб. Аршин материи (какая-то голубая) на штаны стоит 45 руб. Носильщики на вокзале требуют 3–5 руб. […]

Ваш уголок, если сравнивать его с этими примерами, одна благодать. На меня его доклад произвел впечатление в том смысле, что я теперь беспрерывно хожу в штиблетах (чтобы хранить сапоги) и старых, много раз штопаных штанах. Вспоминаю сейчас про сапоги для Генюши, но, вероятно, они утеряны при отходе, или вообще брошен товар, иначе бы мне о них давно бы доложили. Пришли мне подробную с него мерку, и я попробую сшить еще.

В газетах все же больше всего меня пугает экономика; на одном, напр[имер], паровозостр[оительном] заводе вместо 20 паровозов теперь готовят 6, и каждый паровоз себе стоит 155 тыс[яч], а американский, с пересылкой до Москвы, 55 т[ысяч]… на 100 [тысяч] дешевле. Кто же станет покупать свое, и какова же должна быть пошлина! А возвещенное (в красивой форме и со спокойным сердцем) Некрасовым близкое банкротство России… Мороз по коже берет, когда в это вдумаешься! И это за какие-либо пять месяцев товарищеского хозяйствования! И еще думают, что Европа увлечется их примером! Есть чему подражать!

Я зафилософствовался. Набегают тучи, и темно писать. Давай, моя ненаглядная и роскошная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

20 августа 1917 г.

Дорогая женушка!

Переехал в соседнюю деревню – верстах в двух – и живу в молдаванской халупе. Кругом ковры, подушки, в шкафу какие-то украшения. В открытое окно немного потягивает навозом из недалекого стойла, но это пустяки. Переехал из того места потому, что офицерам негде было помещаться; без дождя еще можно было в палатках, а с дождем совсем скверно.

Вчера был в соседнем корпусе и видел Сергея Мих[айловича] Пуцилло; он просил тебе кланяться. Тон его очень плачевный: с одной стороны, рухнули все его левые надежды и о «товарищах» он говорит с пеной у рта; с другой стороны, его по-старому возмущает «хамский» тон власть имущих, а в результате он ругается налево и направо. Жена его в Бологом; едят лишь черный хлеб, на двоих в месяц полунта сахару. Просится ко мне, если я получу корпус. Бирюков все у него, узнал меня и поклон шлет Осипу.

От тебя получил четыре письма, последнее от 9 августа. Таня поехала в Петроград произвести рекогносцировку. Хорошо, что вместе с нею ты не послала сразу Геню; теперь ты уже имеешь мои письма с мнением по этому поводу, да и Осип тебе расскажет. Вчера же получил письмо и от папы, очень тепло и от сердца написанное. Он также находит, что тебе со всеми надо оставаться в Острогожске. Относительно выехавших из Петрограда учащихся есть даже циркуляр, чтобы они учебный год проучились в месте своего выезда, где они должны быть приняты сверх вакансий.

Московское совещание кончилось, и оно вряд ли кого убедило или успокоило. А относительно армии мы, военные, приходим к заключению, что вынесенных испытаний, по-видимому, еще мало, чтобы понять ошибки, и только дальнейшая потеря до Днепра или Риги с Петроградом научат кого-то уму-разуму. Если Бог захочет сделать человека нечистым, он отнимет у него разум… Как это справедливо, и не только по отношению к отдельным людям, а и к целым группам и даже нациям.

Мне сейчас, напр[имер], вспоминаются постановления железнодорожников: не исполнять приказания инженеров, которые принадлежат к кадетам, или не пускать ночные поезда, чтобы трудящийся люд отдыхал, или не смазывать оси вагонов 1-го класса, так как в них едут буржуи… ведь это прямо картинка из сумасшедшего дома, да и вся-то наша бедная страна похожа на сплошной бедлам. Вспоминается мне другая картинка, увы, не смешная: фронт прорван, и для восстановления его подводится полк; вместо того чтобы идти, начинается митинг; 18 ораторов красиво и сильно доказывают, что нужно идти, что постыдно не выручать товарищей, что позор тем, которые не идут и т. п.; в стороне молча стоял ком[андую]щий полком полк[овник] 3-ий и плакал… он, как и другие, знал, что уже 12 часов тому назад нужна была немедленная помощь. После митинга пошли, а от первой шрапнели бросились назад с криками: «Офицеры нас ведут на убой…» И все-таки Церетели на моск[овском] совещ[ании] высказывает надежду на улучшение дел и на возврат (это мы не поняли, разве она отдана?) Риги. Раз уже этот грузин похвастал 18 июня, пора бы ему отказаться от пророчеств: это не его ремесло.

На обратном пути от Серг[ея] Мих[айловича] заезжал в Берестье, где прошлый год пробыл 9–22 мая, заезжал к своим хозяевам, и все мне высыпали наружу: и хозяин с хозяйкой, и детишки; Павлушка (лет 4–5) узнал и вспомнил конфеты, которые когда-то получал у меня систематично. Спрашивали про Игната, Осипа, Галю. Теперь я в двух верстах и пошлю туда Игната.

На фронте у нас спокойно, и мне думается, что попытка противника 14.VIII была только несколько усиленной рекогносцировкой, перешедшей в боевую удачу благодаря постыдному оставлению позиции нашими.

Вчера читал, что на Румынском фронте дивизия бросила свои окопы… сказка про белого бычка. И как все к этому – тягчайшему из тяжких военных преступлений – теперь привыкли, говорят совершенно спокойно. «Да как же там могли уступить фронт, такой еще сильный?» – «Да одна дивизия (полк, батальон… по вкусу) бросила свои окопы и обнажила фланги соседей». – «А, бросила! …Ну, не угодно ли к столу, закусить».

Папа написал мне очень милое письмо. В связи с рассказами обо мне шт[абс]-кап[итана] Сергеева, который видел меня в бою 15 ноября, а пред отъездом в Петроград видел, как я бился с четырьмя соединенными комитетами, и с полученным от меня письмом папе ясно нарисовался тот тернистый путь, которым иду я, идет всякий современный боевой офицер, это его и тронуло, и заволновало, и потому строки его письма вышли и грустными, и трогательно теплыми. Он от Петрограда не в восторге, а своим новым местом, хотя и берущим у него много напряжения, по-видимому, доволен. Он прислал мне описание моего подвига, вырезанное, вероятно, из «Русского инвалида». Сегодня был в церкви: ребят было полно. Описание тебе посылаю; цифры, которых не достает, 159, 253, 2-й, 255. Ник[олай] Фед[орович] твоей заметкой и особенно упоминанием о невесте (он слегка пред нею грешен… мечтами) крайне тронут, немножко сконфужен и шлет тебе свой привет. Давай, моя славная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

22 августа 1917 г.

Драгоценная моя женушка!

В мою халупу – в два ее маленьких южных окна – ласково смотрит солнышко, выглянувшее после быстро прошедшего дождя; в моей маленькой комнате, уставленной иконами, цветами, калиной, подушками и коврами, пестро и весело. Вчера получил от тебя письма 7, 8 и 10.VIII, – дело теперь стоит лучше. В последнем письме ты грустишь по поводу моего письма от 31.VII, разбираешься в догадках, отчего я грустный, и в конце концов приходишь к предположению, что виновницей грусти являешься ты. Я уже как-то раз говорил по поводу налетающей на тебя идеи самообвинения… и говорил, вероятно, неудачно, так как идея эта к тебе вновь возвращается. Как же ты, мать моих детей и моя верная подруга, можешь вызвать во мне грусть с расстояния многих сотен верст!.. ты, мое упование и надежда, мой домашний жертвенник, пред которым я стою на коленях и несу свои молитвы! Я нарочно перечитал страницы своего дневника за 31.VII и не нашел в нем разгадки: что же сделало мое письмо невеселым. Над некоторыми строками твоего ищущего письма я все же не удержался от улыбки: «Ты крутишь и вертишь свое настроение во все стороны, а где оно настоящее? Аллах ведает!!» Это у тебя вылилось вдохновенно. Но, повторяю, отчего я был грустен 31.VII, не могу припомнить; заболел я 3–4 днями позднее, в дивизии текущих неприятностей не было, от тебя только тогда получил четыре письма и отметил в дневнике: «Сегодня у меня большая радость: от женки четыре письма»… словом, не помню и могу только делать предположения. Конечно, общий фон сейчас невеселый, значит, для дурного настроения имеется постоянная прочная почва, довольно поэтому начать думать или высказываться о наболевших настроениях и… тоска готова.

Папа, судя по рассказам Сергеева и моему письму к нему от 3.VII, так меня описывает издалека: «Когда перечитывалось твое письмо от 3.VII, строки которого вылились с какою-то особой духовной искренностью, я увидел тебя пред собою здоровым, но поседевшим, спокойным, но утомленным, с грустной ноткой в голосе. Ты мало говорил, но в чертах лица я читал тяжелое переживание разрухи, страдание как за судьбу родины, так и за опозоренное офицерство с его непосильной задачей справиться с одурманенным землей и волей солдатом…» Папа также гадает, но в другом роде, стараясь представить мой духовно-физический облик.

Здесь в деревне помещается до 200 китайцев (очевидно, вершителям при решении партийных и других тем не до такой роковой «мелочи», как желтый труд), которыми я думаю при возможности заняться; один из них так характеризовал Игнату нашего православного: «Русский солдат – говно… бегает». Это желтое клеймо на благородном раньше челе нашего солдата – тягчайший приговор из всех, какие мне доводилось слышать; его не смоют ни комитеты, ни революционное настроение, ни митинги. Если уж китаец успел определенным образом расценить «товарища» в солдатской шинели, то от Европы и мира секрета этого не упрячешь, а он даст всей стране определенную расценку; раньше мы были глупы, темны, отсталы плюс масса всяких слабых качеств, но были храбры и сильны, а этого было достаточно, чтобы нас бояться, уважать и с нами считаться, а теперь мы и свободны, и «передовее» Европы, и еще что-то, но мы малодушны, трусливы и слабы, и Европа только по политической осмотрительности не повторяет за китайцем тяжкое слово, состоящее из пяти букв.

Теперь о деле. Кумом и кумою я думал бы позвать Степу и Нюню (последнюю во всяком случае), что касается до другой пары, то можно написать и Лавру Георгиевичу, но это будет твоим личным делом, а обо мне так можно и написать – «предлагаю без ведома мужа, который, вероятно, будет это приветствовать задним числом…» или что-либо в этом роде.

Но если ты позовешь Лавра Георгиевича, то надо будет искать и куму, а это тебе лучше найти кого-либо в Петрограде. Таким образом, первая пара – свои: Степа и Анюта, а вторая – Верхов[ный] главнок[омандую]щий и еще кто-либо; надо будет искать кого-либо поважнее, хорошо бы с титулом. Теперь относительно имени; тут, кажется, вопрос легкий: если мальчик, то, конечно, Георгий, если девочка, то Ольга, в честь бабки.

Вероятно, Осип уже к тебе приехал и привез 400 руб., а одновременно или немного раньше ты, надеюсь, уже получила 700 (66 в них Осипа), так что тебе должно будет денег хватить… воображаю, как много сейчас идет разговору. Игнат сегодня мне бросил, что Осип, который раньше в Тане души не чаял, теперь очень охладел – «не хочет и письма писать»… И я что-то заметил в этом роде, и мне это досадно: незачем было и огород городить. Вообще…

Перебил мое писанье председатель дивиз[ионного] комитета, который доложил мне очень радостную весть о полной удаче моей идеи. У меня стряслась с офицерами в одном полку беда, которая уже почти пошла к пропасти; я подставил плечи, с риском сломать всего себя… и телегу спас. Подробнее не могу. Давай, лучшая из всех жен, твои губки и глазки, и наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

26 августа 1917 г.

Дорогой мой жен!

Хотел тебе начать письмо в 10 1/2, когда с бугров, что нас окружают, с занятий с песнями возвращались роты, но узнал, что сегодня мотоциклет не пойдет на почту… и оставил свое писание до 16 часов. От тебя писем нет дней 5–6; не знаю, чем это объяснить; вероятно, товарищеской почтой, которая при 8-часовом труде, как это ни странно, стала никуда не годной. И сегодня почта ничего от тебя не принесла. Оно бы ничего – что поделаешь с товарищами – но я тебя в ночь с 22 на 23.VIII плохо видел во сне, и это нет-нет да и приходит мне в голову.

Мы остаемся на месте, ребята занимаются, стреляют, и я лично отдыхаю: читаю Историю, веду записки и могу вставать не ранее 8 часов. Во время моей болезни опять открылась у меня кровь, и это меня беспокоило, но доктор сказал, что это воспаление одной из каких-то кишок, минует болезнь – пройдет и кровь. Так оно и вышло. Мой дивиз[ионный] врач хоть и большой трус – увидит аэроплан, не рассмотрит, чей, и спешит прятаться, но как доктор кое-что понимает.

Относительно Гени у тебя, вероятно, вопроса уже не возникает, так как при теперешней обстановке в Петрограде едва ли там возникнут вообще какие-либо учебные занятия.

Я иду дальше: нельзя нам убрать оттуда из нашего добра еще что-либо; мою библиотеку я уже не разумею – слишком грузно и много, а хотя бы что-либо более дорогое и портативное. Конечно, дойти до Петрограда сухим путем в этот год немцы не могут, но прорыв Финским заливом или по территории Финляндии еще не исключен. Во всяком случае, я бросаю свою мысль в том смысле, чтобы ее не упускать из виду и стараться осуществить исподволь. Я не знаю, что ты там из дорогого оставила, во всяком случае, ковры и картины у Каи, а это у нас с женушкой основной наш капитал; а теперь его едва ли оценишь меньше, чем тысяч 15, а то и 20.

У меня приходит мысль продать Ужка. Он сейчас в хорошем состоянии и за него рублей 700–800 взять можно без труда. Зимой кормить лошадей будет трудно, а в случае демобилизации и деться с ним будет некуда. Кроме того, он не дает хорошего роста и садится мне на него не складно, особенно при его теперешней короткости. Напиши, как ты думаешь? Я хочу еще выждать месяца два, чтобы окончательно обрисовались ужковские шансы.

Сейчас мне подали твое письмо от 15.VIII (№ 765); ты, моя нехорошая девчонка, о ка…ствующем городе! Вот теперь бы совсем своевременно оставленному некогда гарнизону показать и свой патриотизм, и свое мужество… Думаю, что удерут первые. Моя цыпка, я опять за политику, которая и тебе, и всем нам надоела до крайности. Относительно Лавра Георгиевича в качестве кума я думаю по-прежнему, но с той прибавкой, что его надо будет просить и в случае, если он полетит, а это легко может случиться. Черемисов теперь уже фигурирует в качестве «кандидата советов»; это, конечно, утка, но дающая разгадку его поступления вверх по лестнице.

Ты обронила фразу, что иногда тебе хочется, чтобы обо мне забыли. Это – золотые слова. Теперь действительно лучше, чтобы забыли: разобраться сейчас трудно, взять надежный практический курс почти невозможно, а сломать голову, при некотором запасе искренности и горячности, легче легкого. Правда, получение корпуса даст мне рублей 400–500 в месяц больше, но пока мы сумеем прожить и на то, что получаем; зато новое место сулит много новых неожиданностей.

Я все на покое. В дому моем настроение среднее, хотя все же благоприятное. В квартире два привилегированных квартиранта немного повздорили с подвальными, но дело направилось к хорошему исходу. Много капризов и желаний, но до меня эти мелочи доходят мало, почему и не нервируют.

Приказал привести сюда Ужка, и он теперь стоит рядом с Героем… Галя сзади с сыном. Авксентий соскучился по Ужку и теперь чистит их чуть ли не через каждые пять минут; не реже этого выскакиваю и я в конюшню. Сегодня вымеряли обоих. Ужок в длину кажется очень коротким против Героя, а на деле не больше, чем на вершок; ростом, кажется, почти одинаков, а между тем разница в росте пока не меньше вершка. Объясняем это тем, что Герой кованый, а Ужок – нет.

У меня на столе стоит букет желтых цветов (в метал[лической] кружке) и лилово-красных (в эмалирован[ной] кружке), лепестки последних я тебе вкладываю. Торгую у своей хозяйки полотенца, думаю купить и при случае тебе переслать. Орден Георгия III ст. до сих пор мне не присылают, и хорошо, что мне подарили. Стол у нас хороший, компания веселая… все скалим зубы, только из-за Риги носы повесили.

Давай, золотая моя, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, мальчиков. А.

26 августа 1917 г. [Дата подписана рукой Е. А. Снесаревой. Без начала: стр. 5]

…своем здоровье все помалкиваешь. Что ты можешь ходить («мы с дочкой опоздали к причастию…»), это я могу сообразить, но как твое состояние в подробностях: ну, там в животе как, выше, ниже, что с сердцем… почем я знаю, как это нужно описывать, одно только знаю – поподробнее. Ну и на счет обмороков, цветов радуги в глазах и т. п. Догадываюсь, что Родионовы хотят приехать в Острогожск. Это положительно хорошая мысль. Конечно, это ты ее внушила; только смотри не перехвали, чтобы потом можно было выкрутиться. А хорошо потому, что теперь лучше всего селиться в уездных городах: в деревне прокормишься, но опасно, в большом городе надежно, но голодно; городок и составляет надежную золотую середину. Уговори стариков, чтобы они особенно не привередничали; лишь бы был найден уголок, где можно приткнуться. А как это к Алеше попал большевик и каким образом он почувствовал нужду в церкви – это не по-большевистски! Им бы прямо лезть дьяволу в лапы, это для них самая подходящая дорога и в этом, и в будущем свете.

Мои ребята под влиянием несчастий у Риги настраиваются на боевой лад; слыхал, что в двух полках хотят делать постановление, чтобы дивизию перебросили на Северный фронт для поправки положения и выручки своих. Как в знаменитом постановлении 15 июля («не уступить далее и пяди земли, расстреливать уходящих в тыл без спроса» и т. п… содержание я тебе переслал), так и теперь, я устраняю себя и предоставляю все дело свободному влечению ребят. Когда меня стороной зондировали, как я думаю, я только улыбнулся и бросил: «Раз моя – Снесаревская – дивизия рвется в бой, я сзади не останусь…» и слушатели улыбаются, поглядывая на мои два беленьких крестика… они меня понимают.

Сегодня, моя голубка, пишу тебе целый день. Мой начальник штаба в отъезде (разводится с женой, явление, сопутствующее войне очень дружно), и мы вершим дела с Ник[олаем] Федоровичем. Осип тебе привезет несколько карточек, я снимался вскоре после болезни и вышел, вероятно, неважно. Генюшу благодари за письмо и за пожелание, чтобы я принял «всю 1 армию». Как-нибудь ему отпишу. Давай, моя драгоценная, твои губки и глазки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей. Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

28 августа 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Сегодня утром, когда Игнат путал мне ноги, получил два твоих письма от 16 и 17.VIII (766 и 767)… Впечатлительность от писем наших цыплят действительно разная; что Генюша скрыл от остальных свое письмо, вполне понятно и вытекало из его содержания, что Иленок, начав читать свое, не кончил, понимаю: хотя письмо написано и разборчиво, но беленький сильно волновался, буквы в глазах его прыгали и кончить письмо он был не в силах; дочка – понятна: ей всегда прочитать письмо успеют, а попрыгать от радости – это дело спешное. Мои 700 (точнее 634) ты получила на 10-й день, что уже достаточно прилично.

Теперь о деле: пошлет Бог дочку, назовем ее, конечно, Ольгой, а если невзначай появится сынок (ты его почему-то считаешь менее вероятным… впрочем, у тебя уже опыт, и я спорить не смею), то мы его назовем Георгий, в честь моего тройного боевого патрона. Именины его мы будем справлять 26 ноября, когда у отца к тому же также будет праздник. Будет он страшный озорник и отчаянный («победоносец», ничего не поделаешь, мать, терпи), искричишься ты по его адресу: «Жоржик, куда полез; Жоржик, зачем кошке хвост крутишь; Жоржик, в пятый раз штаны испортил, не настачишься и т. п.» Но ничего, мать, не поделаешь: вышла бы за другого, были бы у тебя ласковые телята или мокрые цыплята, а теперь имеешь дело с другой породой… твой выбор – твоя и доля, помнишь, как я с тобой рассуждал на эти темы.

Ты до сих пор еще не получила те из моих писем, в которых я касался вопроса о Генюше. Теперь, когда Петроград стоит под угрозой голодовки, бунта и осады, думать о посылке туда Генюши совсем не приходится. Правда, и у вас длительность учения аховая, от 1 сент[ября] по 1 декабря 3 месяца, да, может быть, с 1 февраля до 1 мая 3 месяца; итого 6 месяцев вместо обычных 8 месяцев, но в Петрограде будет не больше, если еще вообще-то состоятся какие-либо занятия. Вы надумайте с Алешей и Нюней какие-либо дополнительные занятия дома (особенно, время 1 дек[абря] – 1 февраля), чтобы мальчики не одичали окончательно. Если все прежние мальчики у вас поселятся, то давка будет порядочная, но ведь можно будет поднанять 1–2 комнаты в ближайшем доме. Во всяком случае, от мальчиков отказываться не стоит: 1) они дают Нюне известный доход, а 2) если начнется голодовка, родители мальчиков прокормят вас всех привозом из деревень. Да и шум-то будет продолжаться три месяца, а затем вновь отдых на два месяца. Конечно, я рассуждаю, как человек вне наблюдающий, таким рассуждать много легче, чем кипящим в котле забот и труда, но я ведь на непреложность своих рассуждений и не претендую.

А в Петрограде кавардак уже и теперь порядочный; и забавные же люди эти «товарищи»: они всё со своими комитетами, митингами, борьбой против контрреволюции и т. п., и похожи они на лисицу, которая вместе с журавлем (или там еще с кем-то) попала в яму и имела тысячу дум, как выскочить… я, вероятно, страшно перепутал, но помню о тысяче дум, когда кто-то имел одну и спасся… У них может быть одно решение: выбрать человека (независимо, конечно, от партий, хотя бы Маркова II) сильного волей и знающего, дать ему полную власть, самим разойтись, а человеку сказать: «Властвуй и спасай», и он (только такой, а никто другой), может быть, и спасет.

Я рад за папу с мамой, что они живут «хорошо, а едят иногда очень обильно и вкусно». Иметь возможность теперь есть сносно (не говоря уже про обилие) – дело самое первое. Шульгин правильно говорит в своей газете, что скоро все мы будем повторять слова вечной молитвы: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь».

Я со своим домом все стою на тех же местах; вчера у нас была служба в малюсенькой, но очень уютной церкви; солдат была масса, пел маленький хор (шесть чел[овек]) простые напевы, но благодаря хорошим голосам (особенно один бас) пели славно и трогательно. Вообще, ребята начинают поворачивать к Богу, догадываясь, что без него ровно ничего не выходит: ни победы, ни порядку, ни духовного покою. По вечерам, когда тухнет заря, я вновь начинаю слышать «Отче наш», которое поют роты, собравшиеся на поверку. А то ведь по первоначалу (это мне доложено только на днях, когда уже стали петь) молиться отказались – это старый, мол, режим. Не идиоты ли! Я приказал сказать, что все мы, и наши дети, и наши внуки давно будем гнить в земле, а этот режим – Слово Божие – будет также раздаваться по церквам и полям, как он несется теперь, как он несся сотни лет назад… не старый, а вечный режим. На полях приступают к уборке кукурузы… последнее слово жатвы.

Давай, золотая моя, твои губки и глазки и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню и деток. А.

Вчера с нами обедал один генерал и дивился нашей застольной дисциплине: офицеры раньше меня не сядут, курят по разрешении, раньше выходят – спрашивают моего разрешения и т. п. Он все удивлялся: «А у нас (в другой дивизии) всякий сам по себе: курит, уходит…» Я мог только ответить: «Вы, генерал, прогрессивны, а мы – народ ретроградный». А.

Я все жду, не черкнет ли мне что-либо Нюня про твое состояние и про твое поведение… по твоим словам, ты все бегаешь; как бы ты не забежала слишком вперед. Скажи-ка Нюне. А.

31 августа 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Твое последнее письмо от 19.VIII я должен сейчас перечитать еще раз, чтобы вспомнить, так быстро и рассеянно я прочитал его сегодня утром. Ты живешь еще сведениями об обществен[ном] заседании в Москве, между тем как нас жмут уже новые события, более сильные и более грозные. Ты поймешь мое настроение, настроение человека, который неясно (или почти совсем не) представляет, что сейчас происходит, особенно под углом военным. До нас доходит «Киев[ская] м[ысль]», но это с военной точки зрения что-то дикое по военной безграмотности. Она берет сведения отовсюду без проверки, без специального критериума. В одном и том же номере кавалерия Корнилова подходит к Луге, а его обозы и «почта» в Гатчине. Каким это он порядком идет на Петроград, что это за отдел или часть колонны, называемая «почтой»! Из такого сумбура никак не выберешь приличного вывода. Одно только ясно, что все трусят страшно, мечутся как угорелые, а это не способ защитить свои идеи и связанный с ними порядок вещей. Сегодня же из газеты узнал, что Вирановский был уже удален Корниловым из корпуса, а теперь он принял место начальника штаба Киевского военного округа вместо удаленного Оболешева (последний одного со мною полка, но дрянь страшная, начиная со слабости к мальчикам). Газета прибавляет, что Корнилов прогнал Вирановского за его приверженность к армейским организациям, а между тем он о них иначе как с красным русским словом и говорить не мог… И откуда это газеты собирают подобный мусор: Вирановский – поклонник армейских организаций!

Ты уже знаешь, что арестован Эрделли, отнявший у меня когда-то 64-ю дивизию, скоро получивший корпус, еще скорее армию, чин полного генерала, потом «удаленный», потом «убитый» и теперь упразднивший под арест… очень сложно.

Письма 2–3 пред этим я тебе писал про намеченного тобою кума, чтобы его звать, если он и упадет; это, дорогая, не первое из моих пророчеств… увы, при знании истории и вообще при запасе знаний пророчествовать теперь не трудно. Хороши у вас будут члены в городской управе, если они будут напоминать указанных тобою двух экземпляров – портного и сапожника… лихая будет управа и лихо она заработает.

Характерны думы и взгляды наших православных по поводу хода Корнилова: те, что на легком труде, телефонисты, писари, члены комитетов ругательски его ругают. Когда разбираешься, почему, то 1) из подражания газетам, как контрреволюционера и 2) – это глубже и естественнее – как введшего смертную казнь. Те же, кто держится около окопов, разбросались в своих настроениях; как виновника смертной казни, ругают многие его и в этой группе, другие течения разнообразны и причудливы; вот тебе к примеру: а) Корнилов – это второй Ленин; он не бежал, а его нарочно выпустили, а теперь он и работает для германцев; б) Есть такие, у которых заговорил в душе Стенька Разин и которые заинтригованы смелостью и удалью попытки. «А кто с ним пошел-то? А далеко он еще до Петрограда?» – этими вопросами они одолевают всех, кто может им объяснить. Они же чаще всего и повторяют: «Ну и покажет он большевикам! Наклепает он Керенскому по первое число!» И т. п. в) Немало думающих, что Корнилов пошел защищать Россию от «большевиков» и от «жидов»… почему они спаривали партию с нацией – это секрет их наивного миросозерцания. Среди этой группы попадаются восторженные поклонники Кор[нило]ва, которые говорят, что на него надо молиться… Вот тебе, золотая моя, шкала настроений, целая гамма, отражающая бездонное море темноты, исканий и стуканий лбами. Да и все ли я еще заметил?

Относительно Гени ты мне все еще не пишешь, так что я не знаю, получила ли ты мои письма, в которых я высказывал мысли против его взятия в Петроград.

Сегодня выезжал верхом в поле посмотреть занятия одного из моих полков; ребята мне и видом, и ответом понравились, пришлось похвалить. Насчет подробностей (я участвовал на ученьи одной роты) пришлось и объяснять, и ругаться.

И еще эти дни я не один раз вспомнил твою мысль: «Я бы хотела порою, чтобы тебя забыли». Меня сейчас, с моей маленькой дивизией, находящейся на покое, действительно забыли, и буря прошла мимо нас, засыпая нас разве только листвою с осыпающегося леса. Сейчас 19 1/2 часов, но я уже дописываю тебе это письмо при свечке. В комнате моей полутемно, полутемно и у меня на душе. Давай, моя ненаглядная, твои глазки и губки, и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

2 сентября 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Получил твои письма от 21, 21 и 22 авг[уста] и от 31 июля в письме Валериана Ивановича. Относительно последнего я сбит с толку тем, что и ты, и он говорите о штабе, а не о полках, а между тем в штабе все имеющиеся вакансии занимаются прапорщиками, подпоручиками, и только Агапитов – штабс-капитан, а Вал[ериан] Иванович только по недоразумению поручик и не сегодня-завтра будет штабс-капитаном или капитаном. Поместить его на какое-либо место в штабе будет для него и слишком низко, и слишком неинтересно. Да едва ли после долгой педагогической деятельности он будет удовлетворен бумажной штабной работой. Напиши ему и выясни этот вопрос. Другое сомнение, возникающее у меня в связи с его просьбой, в том, что я-то едва ли долго останусь на 159-й дивизии, а уже после 6 декабря (когда В[алериан] И[ванович] только освободится от школы) много шансов, что не буду. Я бы мог определить его в один из полков на должность командира батальона, понаблюдать за ним и поддержать его положение. Если он наляжет, то может получить 1–2 чина, а тогда его можно было бы провести в помощники командира полка. Напиши, пожалуйста, все это В[алериану] Ивановичу, и как он решит, так и сделаем. Мне, к сожалению, психика его просьбы не ясна: может быть, за долгим стоянием вне строя его уже не тянет в таковой, может быть, он не хочет служить в строю при теперешней обстановке, и поэтому его тянет в штабную обстановку плюс туда, где я. Это очень существенная сторона дела. Под огнем, насколько помню, он себя держал прекрасно, но бывает, что по получении Георгия с людьми происходит перелом, и притом с людьми хорошими и храбрыми. Повторяю, его душа для меня темна, и мое решение в вопросе поэтому неустойчиво.

Осип тебя не удовлетворил своими рассказами, это мне более или менее понятно. В женитьбе он, кажется, разочарован, и это грызет его и угнетает; живет он от меня отдельно и появляется только к нам с Игнатом как гость: узнав, что я заболел или что я получил Георгия от офицеров, или найдет хорошие сливы и принесет мне… В результате, он живет своею жизнью, поглощенный своими думами, пересудами с товарищами, озабоченный кормежкой лошадей и т. п., и наблюдать меня вплотную ему не приходится. Он меня определяет под теми углами, под которыми находит в минуты посещения, а в эти минуты я мог петь, а уж посмеяться над ним никогда не забуду… особенно на тему, чтобы он особенно не хорохорился: теперь он человек подневольный, и не он один верхом ездит, а поедут и на нем.

Только что получил сведение, что начал[ьником] Верх[овного] главно[командую]щего назначен Алексеев; говорят, что его уговорили кадеты. В этом есть драматизм, но и немало комичного. Мих[аил] Васил[ьевич], дошедший до вершины лестницы, ушедший с нее и вновь возвращающийся на вторую ступень! И это делает человек уже немолодой, больной и растрепанный 30-летней тяжкой работой!

И все же его ругали и вновь будут ругать за то, что он любит родину не по трафарету, но в той платформе, в которой разрешается теперь любить.

О твоем куме сведений нет, и никакого вывода сделать нельзя. У меня в доме спокойно, и всякий занимается своим делом. Твоя вырезка «Письмо с фронта» Р. Новина была прочитана очень хорошим чтецом и произвела фурор; она действительно замечательно написана. Бывший в нашей группе корнет, неоднократно принимавший участие в укрощении строптивых, не один раз повторил: «Это с натуры; все это так и бывает; фигуры вижу как живые».

И Н[иколай] Ф[едорович], и Агапитов очень тронуты твоим вниманием и шлют тебе свой почтительный привет. У нас уже начинает попахивать осенью: ночи холодные, перепадает дождь, небо – сухо-голубое, постоянный ветер. Я уже начинаю чаще и чаще надевать свою шведскую куртку, так как ходить в ней часто бывает в самый раз.

Ты все мне не пишешь, как ты решила вопрос о Генюше; напиши, так как я все-таки ничего не знаю, как ты решишь дело. Игнат мой поправился, но зубы у него болят, и он страшно с ними мучается. Сейчас он доложил, что меня ждут офицеры на обед.

Давай, моя золотая, твои глазки и губки, и наших малышей, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, мальчиков; пусть бы они черкнули мне 2–3 слова о моей супруге. А.

4 сентября 1917 г. [Зачеркнуто название места на Д…]

Дорогая моя женушка!

Описался своим местопребыванием, что не разрешается. Вчера получил твои письма от 12.VIII и от 23.VIII, последнее вместе с папиным; третий конверт, подписанный твоей рукой, заключал лишь одни вырезки из газет с прекрасной, между прочим, публичной лекцией Евгения Трубецкого.

Мы с тобой, женушка, частенько повторяем слова (я за тобою): «Что ни делается – делается к лучшему», но яркой проверки нашего общего с тобой верования еще не было. Теперь вот тебе картина: ты помнишь, что 31.VII мне ком[андую]щий 1-й армией Ванновский предложил место начальника штаба его армии. Я согласился, но товарищи (без кавычек) задержали мой ответ на девять дней и… лишили меня новой должности. Это тебе пролог. Два дня тому назад в твоем письме от 21.VIII я по этому поводу читаю твою мысль, что к «неудаче» неполучения штаба ты относишься равнодушно, и затем, как и всегда, фразу о «что ни делается…» Через несколько часов по прочтении твоего письма мне подают «Киев[скую] мысль», и в ней я читаю, как был арестован Ванновский. И подумал я о своей роли в качестве его начальника штаба! Как я лично поступил бы при той обстановке, по которой тогда делали заключения и затем шаги, уверенно сказать не могу, но думаю, мое положение уже было бы пиковым, потому что мое начальство (возможное) заявило себя на стороне Корнилова… Но… товарищи задержали мой ответ на девять дней и в лучшем случае освободили меня от необходимости ломать свою голову и щупать свое сердце. Теперь и пишу, и думаю я об этом спокойно, но два дня тому назад и над твоим письмом, и над газетой я подумал немало.

У нас сейчас прохладные осенние дни, и я приказал свое легкое одеяло заменить теплым красным. Теплого нижнего белья еще не надеваю и хочу сделать это возможно позднее, с наступлением более ясных холодов. Мы всё на том же месте, у нас тихо, и время течет однообразно серо.

Ребята на внутренние события реагировали слабо, довольствуясь тем сумбуром рассказов и легенд, которые создавались их темным бытовым обиходом. Получил твои номера «Русского слова», и все события, связанные с московским собранием, читаю как бы впервые и с большим интересом. И мне теперь достаточно ясно, что какая-то группа лиц или люди подвинули Корнилова на его роковой шаг, использовав его горячность. Кто они и где теперь, никто не знает; остался одинокий Корнилов перед лицом суда. Все теперь заняты линией поведения со стороны Временного правительства. Она, по-моему, очень трудная: если Правительство обнаружит непреклонную решимость и строгость (шаги, правильные с государственной точки зрения), оно заденет и навсегда оттолкнет ту массу, которая симпатизировала Корнилову и, по-видимому, даже помогла ему (хотя бы нравственно), а значительность этой массы признают и сами члены Правительства; если же, с другой стороны, оно проявит слабость и полумеры – оно потеряет свою силу (ее и так у него мало) окончательно и свой государственный лик сделает совершенно туманным. Куда оно пойдет, покажут нам ближайшие дни.

Из письма Осипа я не понял ничего о твоем состоянии, хотя просил его прежде всего написать мне об этом, и подробно. Из его анализа, что ты будешь рожать в этом месяце, а его жена в октябре, мне интересен только второй вывод, так как я лично не мог бы его вывести, не имею к октябрьскому эпизоду никакого касательства. Все остальное содержание его письма, интересное само по себе, особой остроты для меня не имело.

Мой Н[иколай] Ф[едорович] за последние дни исхудал и поугрюмел, стал молчалив и даже обнаруживает попытку к уединению. Скучное стояние дома и шаги кума делают его состояние нервным и тоскливым. Это человек определенный. «После войны, – говорит он, – так как у меня отберут последнюю землю, а на военной службе по ее унизительной оценке я остаться не могу, заниматься же более ничем не умею, я сформирую шайку разбойников и начну работать по большим дорогам, благо желез[ных] дорог к тому времени не останется… и будут говорить – «по старой Калуцкой дороге на 49-й версте»… ребенков-то я убивать не буду, а кое-кому покажу». Свою идею он создал не без моего влияния. Я как-то вечером стал набрасывать картину культурно-хозяйственного состояния России после войны, без жел[езных] дорог, шоссе, с дурной почтой и т. п., и сказал, что я предвижу запустение районов и появление шайки разбойников, и все это в пределах бывшей Московии, не более. Начал знакомиться с коммунистическими евангелиями, прочитал Манифест коммунистов (Маркса и Энгельса) и подивился невежеству и самоуверенности этих двух пророков… некоторые страницы нельзя прочитать без улыбки.

Давай, моя золотая, твои глазки и губки, и наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, мальчиков. А.

6 сентября 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Только что объехал поля, где производятся занятия двух моих полков. Утро было прохладное, по небу бежали тучки, то закрывая, то открывая солнце, в лицо при сильном ходе дул небольшой ветерок. Картина занятий современная: вялая, небрежная, с отбыванием номера. Поговоришь там, объяснишь здесь, как будто даже погорячишься, но каждый раз засосет сердце: к чему все это, никто не хочет ни работать, ни воевать, и та внимательность лиц, которую ты видишь, это – минутная игра, не оставляющая у себя на душе никакого проследа. Была у солдата нашего душа, да еще какая душа – беззаветная, мужественная, стойкая, мировая, а теперь кто-то подкрался к нашему солдату и выкрал – нет мало – вырезал его душу, и осталась там пустота. И как к этой пустоте подойти, как ее взволновать, как ее поднять на подвиг, как в нее всунуть лик родины, никто не знает: секрет потерян.

Я тебе уже раз писал и повторю еще: если Бог пошлет сына, назовем его Георгием, в честь моего боевого патрона и покровителя, а если пошлет дочку, то назовем Ольгой в честь бабушки. Во втором мы с тобой сходимся, а в первом ты проектируешь имя Александр; за мною в этом случае давность, так как уже в декабре прошлого года говорил тебе на счет Георгия. А кроме того, 26 ноября все равно придется праздновать Георгиевский праздник, заодно уж будем праздновать и именины младшего сына. По этому вопросу ты обязательно не забудь мне ответить.

В газетах полная неразбериха. Наши православные упорно твердят, что во всей истории Керенский был заодно с Корниловым, но дело не вышло и первый предал второго. Конечно, это одна из миллионных легенд, летающих среди сонма теперешних воинов; с ума можно сойти, если еще перестанет работать фантазия, но все же есть какая-то муть во всем этом процессе: Керенский говорит, что Корнилов послал к нему Львова, а Корнилов утверждает, что Керенский послал к нему Львова и Савинкова, прибавляя, что с ним сыграли провокацию. Вот и разберись. Среди офицерства ходит догадка, что оба – и К[еренский], и К[орнилов] – хотели просто-напросто избавиться от Петроградского совета, но это не удалось… В вечер[нем] выпуске «К[иевской] мысли» за 2 сент[ября] имеется интересный ряд телеграмм (в утреннем выпуске не повторенный), который вносит совершенно новое и особое освещение событий. Там видно, что все трое главнокомандующих фронтами категорически высказались против удаления Корнилова; мало этого, высказались так и все командующие армиями, до которых дошли весть или какое-то постановление. Словом, удаление Корнилова как-то предшествовало его последующему шагу. Для меня все это полный туман, который я лишь до некоторой степени проясняю, читая «Русское слово», присланное тобою. Уже в Москве определилась непримиримость между Корниловым и Советами, и, вероятно, уже с 15 авг[уста] начали зреть: у одних – мысль удалить Корнилова, а у него – бороться с этим. Я думаю, что ближайшие дни хотя и не откроют всех карт, но для понимающих многое сделают ясным.

Прости меня, мой милый жен, что я увлек тебя в область политики, хотя она для нас – картина вне, в которой мы – не действующие лица. Ты пишешь о вашем будущем распределении комнат. Оно будет тесновато. Но разве нельзя поискать помещение – хотя бы комнату в ближайшем доме, это бы сильно освободило комнаты. Против вас через дорогу – огромный пустой дом, там можно найти, сколько влезет. Если вы возьмете пять мальчиков, да вас восемь, получается 13 на пять комнат, т. е. почти три человека на комнату, а с будущим человеком и почти полных три. Для спанья, когда все угомонятся, это еще ничего, но днем, когда все это будет кричать и ссориться, это очень и очень шумно. Конечно, твоя мысль платить Ане 350 руб. лучше всего, что можно выдумать, но она сложна и, вероятно, ставит Нюню в несколько щекотливое положение; с мальчишками труднее, но зато она будет иметь успокоение, что заработает лишним трудом и беспокойством.

Я чувствую, что монотонная жизнь моего домостояния начинает мне надоедать, может быть, уже надоедает и командование дивизией. Этой я командую вот уже пять месяцев, да тою прокомандовал три месяца, итого восемь. Достаточно. Конечно, генерал Павлов (Каменецкий), прокомандовавший дивизией уже три года, несколько больше утомлен, чем я, но все же и я попрактиковался немало. Если получу корпус и хотя немного буду в силах завернуть к вам, попробую… хотя обычно это очень трудно. Игнат, у которого перестали болеть зубы, начинает зубоскалить: врет, смеется над Осипом, который ни одной секунды не может быть неженатым и т. п. Давай, дорогая моя и золотая, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, малых. А.

7 сентября 1917 г.

Дорогая моя женушка!

Вчера вечером получил твое письмо от 28.VIII (777). Первая страница его полна тревоги; ты почему-то думаешь о моем «нездоровье». Я, голубка, здоров, по крайней мере телом: ем с аппетитом, много гуляю по своему садику, хорошо сплю. Что касается до моего настроения, то о нем я постоянно что-либо тебе черкну. Конечно, это тебе дает каждый раз облик того душесостояния, которое я ношу в минуты писания или во время, близкое к этим минутам: твой образ, встающий в моих глазах, наши малые и вся та обстановка, которая вас окружает, все это налетает на «Можно войти?» – «Войдите». Входят три солдата, делегаты от роты, которые (с разрешения командира полка) пришли поделиться со мною своими невзгодами. Они – члены ротного комитета и никак не могут уговорить роту, которая бушует, нервничает, волнуется, страдает, ломает руки и жалуется Господу Богу на несправедливости мира сего. Я не пишу, моя роскошь, о каких-либо институтках, слабонервных, малокровных, с глазами на болоте; нет, пишу о сотне дюжих молодцов, упитанных и прочных, как хорошие пни, но они теперь все расслабли, разнервничались, способны глубоко страдать от укуса мухи. Мы начинаем рассуждать, и я (игрою слов или мысли, иногда нарочитой) прижимаю их порою к такой стене, что они, как сазаны, молча начинают смотреть друг на друга. Я не выдерживаю и начинаю хохотать, и они. В конце концов, мы находим какой-то вывод, и они, видимо, примиренные, уходят. Их уже нет, но приходит вновь прибывший в дивизию батюшка, и мы поговорили с ним немного о делах и завтрашней службе. Потом с маленьким докладом заворачивает Н[иколай] Ф[едорович] (он замещает теперь начальника штаба), и я что-то подписываю. После него вваливается Игнат с заявлением, что идут гонять Ужка на корде; одеваюсь и выхожу за ними. На пути мне представляются два новых подполковника, прибывших в мою дивизию. Я обмениваюсь с ними рядом фраз и иду на круг, где мы трое (Шинкарчук, т. е. Авксентий, Атласюк, т. е. Игнат […] и я) гоняем бедного Ужка: понукаем, ругаем, щелкаем кнутом и пальцами и т. п. И вот только теперь, когда без десяти минут 19, я могу вновь продолжать мысль, прерванную на первой странице.

Итак, «все это налетает» на меня, и в мое повседневное настроение вносятся такие придатки, что от повседневного, может быть, ничего и не остается; короче, я хочу сказать, что отражающееся в моих писаниях не может быть тем, с чем живу я постоянно, изо дня в день. Но что я скажу об этом постоянном, если я попробую на нем сосредоточиться? Оно грустно, во всяком случае оно близко порою к отчаянию и, наконец, в нем много беспомощного фатализма: «Пусть будет, что будет, что же я могу сделать?» Для всякого благомыслящего и смотрящего несколько вперед картина ясна: страна идет к экономическому и политическому краху, и нет сил и нет ресурсов спасти ее; те, что могли бы еще по пониманию вещей, патриотизму и политической добросовестности задержать крах, – или бессильны, или слишком малодушны; те же, что власть имеют, фанатичны, больны куриной слепотой, невежественны, а некоторые и заведомо недобросовестны. Брошенный на произвол судьбы русский рубль, катящийся в пропасть и теперь даже в Персии расцениваемый в 7–8 коп., лучше всего показывает, что в нас потеряли веру, и даже Англия перестала нас поддерживать в финансовом смысле, что еще так недавно делала. И наша судьба – стать второстепенной державой, а может быть, и третьестепенной, очутиться под пятою Вильгельма и нести на шее кабалу экономической зависимости. Может быть, я, к счастью для моей страны и моему личному, и ошибаюсь, но я понимаю, как сказал, и это чувство я ношу в моем сердце больше двух месяцев (раньше я еще питал надежды), и каждый день, как капля за каплей горького яду, подтверждает мне мои думы и делает мое горе глубже, сильнее и определеннее.

Вот основной фон, на котором, как здание на фундаменте, строится мое ежедневное настроение. Дневные детали в связи с личными переживаниями делают фон немножко веселее, немножко грустнее, но… «рана глубока и каждый день течет. Не тронь его, оно разбито…» В мои годы и с моим кругозором трудно человеку замкнуться в личное счастье; судьбы общего, большого, страны, властно стучатся в сердце, кричат: «Открой, дай доступ», – и, по словам Евангелия, стучащему открывают. Но подумай, моя единственная и дорогая, если в мое сердце – маленькое и ограниченное, как в сердце всякого человека, нашла себе дорогу общая скорбь, массовое горе, необъятная болезнь, переживаемая страной, что же тогда делается с моим бедным сердцем, как ему скорбно, как ему тяжко, как ему страшно. И что же удивительного, что сны – неясно-спутанные, дикие – тревожат мой сон, что ночью я просыпаюсь внезапно, как от кошмара, и долго лежу с открытыми глазами; хожу я по садику, пробую думать или о пустяках, или о чем-либо веселом, облегчающем сердце, и вдруг налетит опять оно – злое, большое, выдавит все текущие мысли и ляжет на сердце тяжелым смеющимся гнетом: и тогда встану я у какого-либо дерева, стою минуту за минутой и смотрю в голубое небо, туда, где мысль простых людей располагает стопы Создателя миров, и мои сухие губы шепчут: «Спаси и сохрани, Ты, пострадавший за нас на кресте».

8 сентября. Письмо прерывал. Был сегодня в церкви и по своему нервозу, по дрожащим нервам в некоторые моменты молитв я чувствовал, как и церковью это нечто пользуется, чтобы залезть и отравить сердце. Певчие пели очень хорошо, некоторые вещи очень тихо. Батюшка сказал краткое слово о Богородице как защитнице всех страждущих и трогательно закончил свое слово фразой: «Царица небесная, спаси русскую землю». Я обернулся в это время на ребят: у многих в это время на глазах были слезы.

И как многие теперь выбиты из колеи. Н[иколай] Ф[едорович], напр[имер], повторяет, что у него нет родины, что после войны он уедет в Африку и т. п. Все это, конечно, слова, и свою родину – бедную, падающую, растерзанную невзгодами, он любит больнее и сильнее тех, которые готовы от нее отказаться, если она окажется не в наряде «свободы», но сколько он, как и многие другие, переживает ныне душевных мук.

Может быть, я нехорошо сделал, моя ненаглядная женушка, что написал тебе все написанное выше, но ты определенно просишь написать тебе о моем настроении, значит, оно для тебя неясно, значит, я до сих пор ходил взад-вперед, значит, я маскировался. Тебе будет грустно, но зато тебе будет ясно.

Ты, может быть, не обратила внимание на сообщение из Ставки, как «несколько» офицеров и два стрелка пошли на разведку со своим батал[ьонным] командиром шт[абс]-капитаном Ященко, как этот был убит и тело его не могли вынести. Офицеров было шесть. Это тебе картинка того же непоправимого состояния. В теперешней стадии, когда нет боев, нужна разведка, нужна во что бы то ни стало, но солдаты – демократы и революционеры – не хотят идти… Нечего делать, идут офицеры – «контрреволюционеры», – идут и гибнут. Тяжкая картина.

Давай, моя золотая, твои губки и глазки, и наших малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

10 сентября 1917 г.

Дорогая женка!

Черкну тебе несколько слов, пока за письмом не придет оказия. Вчера из штаба моей армии был запрос, нет ли препятствий к назначению меня командиром 12-го корпуса. Из армии ответили, что препятствий нет. Если дело не сорвется, то я дней через 4–5 получу этот корпус, и тогда мой адрес: командиру 12-го арм[ейского] корпуса и дальше, как прежде. Это меня устроило бы больше, чем получение какого-либо другого, так как 1) все дивизии этого корпуса мне хорошо знакомы и 2) так как в него входит моя природная, давшая мне Георгия III степ[ени]. В случае действительного получения буду тебе телеграфировать. Несколько необычна форма предложения: не спрашивают моего согласия, а лишь об отсутствии препятствий. Мой штаб в нервозе, точно также и некоторые из командиров полка, как, напр[имер], Шепель.

У нас период свадеб, и большей частью женятся наши солдаты. Была здесь одна «красавица» – вдова, делали ей предложение два здешних, затем наших два солдата; всем отказала и вышла за третьего солдата. Другой случай пикантнее: девка с парнем все обговорили, все приготовили и вот-вот, скажем, послезавтра, должны были играть свадьбу; девка отдала даже будущему своему «мужу» 100 руб. и кожух, а завтра она тайно венчается с солдатом и исчезает… Не дьявол ли девка! Ведь мы здесь уже три недели, и значит, с солдатом она все обдумала давным-давно, а с другим все время играла. Третий случай был такой: девка тайно от отца и матери перевенчалась с нашим телефонистом, из церкви зашли в халупу, где помещается мой комендант, и не знали, что делать дальше. На сцену выступили мы: комендант устроил чай, я послал коробку конфет, Н[иколай] Ф[едорович] также, притащили еще что-то из нашего собрания, и начался у них пир горой. Затем стали пробовать притащить отца с матерью: ни солдатам, ни младшим офицерам это не удалось, но Н. Ф. уломал. Старики пришли, поплакали, пожурили, а затем все пошло как по маслу. Сегодня родители устраивают гулянье уже у себя и меня только что приглашали. Но у меня сегодня в одном полку солдатский спектакль, и я дал свое обещание быть там.

А отдал я коробку с теми конфетами, которые имеют форму плоского эллипса, и каждая конфета завернута в бумагу. Долго коробку таскал Игнат, и все как-то она не попадала в полосу моих настроений; теперь она попала, так как через два часа в коробке ничего не осталось. Свадьбы сохранили много интересного этнографического материала, и не будь я первой персоной, которая своим появлением всех запугивает и все путает, я занялся бы внимательно сводкой всех этих пережитков.

А возможное мое назначение берет мои думы, и мы с Игнатом уже набрасываем наши планы: как мы потребуем два автомобиля – легкий и грузовой, как заедем в армию, как нам «все будут рады» (слова Игната) и т. п. Конечно, я мог бы получить теперь не только корпус, но уже и армию, и для этого твоему супругу нужно было бы сделать самый пустой политический жест, но… «нет расчету», говорит он языком гостинодворца. Ты знаешь, как, напр[имер], в окопной офицерской среде называют Черемисова, Верховского и им подобных? «Революционные бл…и, которые в конце концов наделят Вр[еменное] правительство сифилисом».

Оказия требует письма. Давай, моя ненаглядная и исключительная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.

Ваш отец и муж Андрей.

Целуй Алешу, Нюню, деток. А.

23 октября 1917 г.

Дорогие мои папа и мама!

Посылаю в Петроград Осипа и Передирия за нашими вещами; они вам все подробности, с этим связанные, и расскажут. От Женюши имею последнее письмо от 12.X и телеграмму от 18.X; из последней значится, что все здоровы (Женюша 13–14 хотела подниматься), мальчиков крестили 17.X и назвали: старшего Георгием (мой выбор) и младшего Александром, имя выбрано матерью. Подробности, вероятно, написала Женюша в том письме, которое везет Осип. Я командую 9-м корпусом с 19.IX, приказом армии и флоту от 12 окт[ября] произведен в генерал-лейтенанты и утвержден в должности. Корпус мой расположен между Выгановским озером и пунктом против Ст. Барановичи; входят дивизии 5-я, 42-я и 15-я Сибир[ская] стрелковая; мой фронт имеет 66 верст, т. е. почти равен фронтам некоторых армий. Всего же ртов у меня более 100 000, а лошадей более 35 тыс[яч]. Корпус имеет хорошую репутацию в прошлом и считается довольно спокойным теперь. Командовали им до меня Щербачев, Абрам Драгомиров, Киселевский и Тележников (Шнейдер [Шрейдер]); последний удален и фрукт слабый, а остальные – люди крупные. Сначала мне предложили XII и я согласился, но потом приказали экстренно ехать сюда. Работы у меня много (до флангов корпуса надо ехать 40 верст), и, конечно, она бы не страшила, если бы меньше было этой подлой политики, которая так нервирует моих помощников, да и на людях отзывается тяжело, хотя внешне они часто являются зачинщиками. Самое трудное в моей роли – добиться личного влияния, а это невозможно при огромности корпуса и при огромной территории, на которой он раскинулся; для этого надо, чтобы тебя хотя раз увидали и услышали твой голос, а это прямо недостижимо. Несмотря на мое упорство, я еще и теперь не обошел все окопы, хотя большинство их и важные участки осмотреть успел. Я уже заранее все тыловое – госпитали, лазареты, обозы, хлебопекарни, всякие мастерские и т. д. и т. д. – решил пока не посещать и вообще – занимаюсь только строевыми и боевыми задачами; даже политику стараюсь спихнуть на своего начштаба. Боевыми же задачами приходится много заниматься, так как фронт (Зап[адный]) два года уже мертв и опытов не имеет, разве 1–2 отрицательных, а это сказывается на всем: на войсках, офицерах, окопах; везде отсталость, везде отсутствие боевых навыков. Приходится, ходя по окопам, начинать с азов – со стрелковой бойницы или пулеметного гнезда – и кончая оборонительным планом командира полка. Когда говоришь с офицерами, то на их плечах лежит пять – много 10 боев, лишь один, напp[имер], упомянул о пережитый им 35 боях, и они очень бывают озадачены моим заявлением, что я участник 76 боев, не считая малых дел, и притом участник в наиболее опасных и страшных местах многих из них.

Если у тебя будет, папа, время, то моя просьба такая. 1) Я до сих пор не получил казенного Георгия III степени и ношу подаренный товарищами; скажи, кому там надо, чтобы мне присылали, или возьми и сам вышли; хорошо бы взять и мою Анну I cт. 2) За отступление со своей 159-й дивизией я представлен в ген[ерал]-лейтнанты со старшинством с 20 июля этого года. Теперь я получил этот чин с корпусом. Узнай, какова судьба представления (рапорт ком[андую] щему VII армией командира XXII [или XVII] корпуса от 27 июля 1917 года № 11153). Или пусть мне дают старшинство, или пусть заменяют моей очередной наградой – Владимиром II степени с мечами. Имея теперь вместо двух сыновей четверых, я не намерен кому-либо делать уступки. 3) Я подал заявление в Капитул орденов о зачислении меня пенсионером по Гергию III ст., какова судьба этого заявления? Желательно там же получить список георг[иевских] кавалеров этого ордена. А пенсию я потому хочу получать скорее, что обещал ее дочери, и тоже не склонен идти на какие-либо уступки.

Сначала мое новое положение меня несколько смущало: обилие генералов в моем подчинении, из которых трое – генерал-лейтенанты и многие – старше меня годами, подтягивание всюду, куда ни появлюсь, необходимость все-таки и приказать, и подтянуть… все как-то меня стесняло, а теперь привык и думаю, что человек вообще-то скоро привыкает к власти и ее престижу, гораздо скорее, чем к сумме и существу новых обязанностей. И мне, папа, приходит в голову, как ты когда-то рассуждал со мною на ту тему, что мне не расчет принимать второочередную дивизию, так как с демобилизацией она будет распущена и я остаюсь не у дел. Теперь я успел уже откомандовать и второочередной дивизией (пять месяц[ев]) и уже получил первоочередной корпус, и, вероятно, имеюсь в виду и на армию, если все будет благополучно и не случится что-либо неожиданное. Так быстро вертится ход событий, и обстановка меняет свой нервный лик!

С офицерами, уезжавшими из дивизии, я часто вам слал весточки, но теперь ответ ваш они завезут далеко от меня. Напиши мне, папа, поподробнее о своем житье-бытье и насколько вы цепко держитесь за Петроград; я думаю, что к весне, если в армии не будут внесены коренные и глубокие реформы, надо вам будет его покинуть. Да и сейчас опасность совсем еще не вычеркнута. Напиши о состоянии и настроении мамы. Мне издалека жизнь в Петрограде почему-то рисуется очень нервной.

Крепко вас, мои милые и дорогие, обнимаю и целую.

Ваш любящий и никогда не забывающий подумать о вас сын Андрей.

Знаешь ли ты, папа, размеры итальянской катастрофы? Судя по германским радиотелеграммам, за 10 дней германцами взято в плен 220 тыс[яч] человек и 1800 орудий; остальная добыча – неисчислима. Потерянная область равняется 100–120 верстам длины и 60 верстам ширины. А.

Сейчас от Женюрки получил письмо от 16.X; она еще в постели, но 17.X предполагала встать. От малышей в восторге; считает, что они понятливее и внимательнее старших. Я посылал к ней отсюда человека, и он прибыл 15.X. Тон письма очень веселый и живой. Все живы и здоровы. А.

От Женюши письма получаю на 8–10-й день, а телеграммы на 20-й час, т. е. они идут меньше суток. Я пишу через день всегда, а в промежутках нередко одному из старших сыновей или дочери, а Женюша пишет почти всегда каждый день; телеграммы шлет не менее одного раза в неделю. Целую. А.

Мой адрес: Дармия. Командиру IX арм[ейского] корпуса.

14 марта [1918 г.].

Дорогие папа и мама!

Ваше письмо от 5.III получили два дня тому назад. Почти одновременно получили письма от брата Павла, сестры Каи, племянницы Нади. Обстановка всюду однообразно безотрадна, и сгущение красок зависит от степени впечатлительности пишущего. Кая пережила дни новых завоевателей прилично, хотя между строк можно понять немало ужасного. У Павла история течет, как в каждом лечебном заведении теперешнего времени: вторжение всюду низшего служилого персонала, отобрание «лишних» комнат у врачей, запущенность общей санитарии и т. п. Паша переживает всю эту картину с большим трудом; «Работать никак нельзя», – говорит по этому поводу Женя. Брат готов куда-либо бежать – в Америку или Англию – и спрашивает у меня маршрута через Афганистан. Хотя такая мысль может быть подсказана только безумием, но, вероятно, в обстановке есть многое, что толкает на безумные шаги.

Буду писать ответ и советовать самообладание; покинуть Родину можно, и для этого найдутся пути и более близкие, чем афганский, но с кем же страна останется и что с нею будет?

Что касается до нас, то мы живем тихо и благополучно. Женюша вот более месяца как отняла, и наша пара идет теперь на молочном иждивении коровушки, пока что высматривают хорошо, особенно старший. Женюша к концу кормления стала было подтаптываться, но теперь, подкрепленная мышьяком и какими-то пилюлями, стала заметно поправляться. Генюша заметно укрепляется в науках и, вероятно, закончит год уже успешным учеником. Я сижу… и отдыхаю; обстановка такая запутанная и сложная, что никаких пока нельзя сделать предположений относительно будущего. Поживем и посмотрим; я, как завзятый оптимист, надежд не теряю. Из сказанного вы, дорогие, видите, что мы, да и другие родичи переживаем невзгоду прилично, чего, увы, не можем сказать о вас. То обстоятельство, что вы застряли в Петрограде и не можете из него выбраться, составляет предмет нашего с Женюшей постоянного беспокойства. Нам грустно тем более, что сейчас мы не в силах послать к вам кого-либо… если кто-либо из моих людей меня посетит (что ими всеми обещано), я попробую снова послать к вам кого-либо. Будьте здоровы и бодры, мои славные, крепко вас обнимаю и целую.

Ваш любящий сын Андрей.

[Далее приписка рукой Евгении Васильевны.]

Крепко, крепко целую моих родных и ненаглядных папульку с мамулькой. Ждем с нетерпением к себе. Как у вас дело с провизией? Это нас очень беспокоит. Мы живем здесь прекрасно во всех отношениях. Весна еще не входит в свои права. Выпал снег, и температура на днях была – 18.

Будьте здоровы и спокойны, наши горячо любимые. Ваши дети.

Именной список

Авдеев Николай Васильевич – генерал-лейтенант, начальник 2-й казачьей Сводной дивизии (1910). Уволен в 1913 г., с сентября 1914 г. на тыловых должностях

Авксентий – см. Шинкарчук.

Авров (вероятно, Сергей Николаевич) – знакомый В. Н. Зайцева, полковник в резерве чинов при штабе Киевского военного округа (с 13.07.1916 г.)

Авчинников

Агапитов – штабс-капитан (сентябрь 1917 г.), сослуживец А. Е. Снесарева

Агоев Константин Константинович (1889–1971) – хорунжий 1-го Волгского полка Терского казачьего войска (1910), георгиевский кавалер. Участник Белого движения, в дальнейшем – генерал-майор. Умер в эмиграции

Адариди Август Карл (Михаил Михайлович) (1859–1938) – генерал-лейтенант, закончил Академию ГШ в 1888 г. Начальник штаба 12-й пехотной дивизии с 1909 по апрель 1914 г., затем начальник 27-й пехотной дивизии. Ушел со службы в марте 1916 г. Участник Белого движения. Умер в Париже

Акутин Павел Тимофеевич – подпоручик 8-го Финляндского стрелкового полка (1910). В годы войны служил со А. Е. Снесаревым в штабе 12-й пехотной дивизии (1916). В 1918 г., вероятно, был офицером штаба А. Е. Снесарева в Царицыне

Александр II (1818–1881) – российский император (1855–1881)

Александр III (1845–1894) – российский император (1881–1894)

Александр Михайлович – см. Григоров.

Александра Федоровна (1872–1918) – российская императрица, жена Николая II (с 1894 г.), урожденная принцесса Алиса Гессен-Дармштадская

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) – известный военный деятель России, русский генерал от инфантерии (1914). В 1-ю мировую войну – начштаба Юго-Западного фронта, главнокомандующий армиями Северо-Западного фронта, с августа 1915 г. – начальник штаба Верховного главнокомандующего; с марта по май 1917 г. – Верховный главнокомандующий. С 1917 г. – член Донского правительства, один из организаторов Белого движения

Алексеева А. В. – жена генерала М. В. Алексеева

Алексеенко Михаил Мартынович (1847–1917) – депутат 3-й и 4-й Государственной думы, автор курса лекций по финансовому праву. Председатель думской бюджетной комиссии. Примыкал к «Союзу 17 октября», но сохранял по многим вопросам независимую позицию

Алексей Викторович – см. Родионов.

Алексей Ефимович – см. Терехов.

Алек. Федорович

Алеша – см. Тростянский.

Алиса – см. Александра Федоровна.

Альбертини – член итальянской военной делегации, которую в феврале 1916 г. принимал А. Е. Снесарев, будучи командующим 64-й пехотной дивизией

Альвици – маркиз, член итальянской военной делегации, посетившей в 1916 г. 64-ю пехотную дивизию

Аля – см. Вилкова Валентина Михайловна.

Ананьев Сергей Онисимович – подполковник, офицер 133-го пехотного Симферопольского полка

Анатолий Иосифович (вероятно, Калишевский) (1870–1937) – генерал-лейтенант (1917), товарищ А. Е. Снесарева по Академии ГШ (выпуск 1899 г.). С 1908 г. – полковник, начальник штаба 2-й Казачьей сводной дивизии (перед Снесаревым). С 1910 по 1914 г. преподавал военные науки в Павловском военном училище, затем командир 4-го Финляндского стрелкового полка. С июля 1915 г. – в резерве. Позже начальник штаба 2-й Туркестанской стрелковой дивизии, затем начальник Финляндской дивизии. Находился в распоряжении военного министра. Работал цензором. С января 1917 г. в распоряжении начальника ГШ, с марта 1917 г. начальник штаба III Кавказского армейского корпуса, с апреля 1917 г. начальник отдела Главного управления ГШ. В сентябре 1917 г. был командирован в Данию по вопросу о военнопленных. С 1918 г. в отставке. С сентября 1919 г. в распоряжении Верховного главнокомандующего. Эмигрировал в Японию, с 1921 г. – в США. Основатель и председатель Общества русских офицеров, председатель Союза русских военных инвалидов. Умер в США

Андреев Леонид Николаевич (1871–1919) – русский писатель

Андрей Агапитович – см. Гавриленко.

Андрей Александрович – см. Костров.

Андрей Михайлович – см. Труфанов.

Андрейчук – починенный А. Е. Снесарева в бытность его начальником штаба XII армейского корпуса

Анна, Аня – см. Тростянская Анна Евгеньевна.

Антипин Понтелеймон Алексеевич – старший врач 133-го пехотного Симферопольского полка

Антипин (вероятно, Иван Алексеевич) (1885–1931)

Араканцев (вероятно, Александр Петрович) – товарищ по Академии и земляк А. Е. Снесарева. В 1910 г. командир 13-го Донского казачьего полка

Артюков – офицер, сослуживец А. Е. Снесарева

Архангельский Алексей Петрович (1872–1959) – генерал-лейтенант, окончил Академию ГШ в 1898 г. Помощник дежурного генерала Главного штаба (с апреля 1917 г.). Начальник Главного штаба (с мая 1917 г.). С декабря 1917 г. на подпольной работе в ГШ Красной армии. Участник Белого движения. В эмиграции председатель Общества офицеров ГШ. В 1938–1956 гг. начальник РОВС, в 1949–1957 гг. председатель Совета российского зарубежного воинства. Умер в Брюсселе

Архип – вестовой генерала А. А. Павлова.

Архип – см. Сидоренко.

Арцыбашев Михаил Петрович (1878–1927) – известный писатель, масон, после 1917 г. эмигрировал

Атласюк Игнат Касьянович – денщик А. Е. Снесарева, родом из Волынской губ., Старо-Константиновского уезда, село Западницы.

Афанасьевна – хозяйка, на квартире которой жил Андрей Снесарев, когда учился в Нижне-Чирской прогимназии

Бабур – «лев», Шоир-Эддин-Магомет (1483–1530) – первый великий могол в Индии, потомок Тимура, покоривший области Кашгар, Кандагар, Кабул. В 1528 г. завоевал Индостан и избрал Дели своей резиденцией

Базанов Николай Иванович – подполковник, офицер 47-го Украинского пехотного полка 12-й пехотной дивизии (март 1916 г.)

Бальзак Оноре, де (1899–1850) – крупный французский писатель, реалист

Бандаликов – офицер 133-го Симферопольского полка

Баратов (вероятно, Дмитрий Иванович) – князь, участник Русско-японской войны, командир 118-го пехотного запасного батальона (сентябрь 1915 г.), командир 622-й пешей Томской дружины (апрель 1916 г.)

Бардин Николай Васильевич – адъютант А. Е. Снесарева в бытность командиром 1-й бригады 34-й пехотной дивизии

Баташев Никита Михайлович (1854–191…?) – генерал-лейтенант, Академию ГШ закончил в 1887 г., командир бригады 34-й пехотной дивизии, в 1916 г. был отправлен в резерв

Безобразов – вольноопределяющийся, сын генерала Безобразова Владимира Михайловича, командующего войсками Гвардии

Безродный Александр Сергеевич – офицер 2-го Линейного полка

Беличевы – знакомые семьи Снесаревых

Бенаев Андрей Михайлович – командир 404-го пехотного Камышинского полка (с июля 1916 г.), полковник (с декабря 1908 г.)

Березин Алексей Андрианович (1870–1916?) – товарищ А. Е. Снесарева по выпуску из Академии ГШ, командир 43-го Сибирского стрелкового полка, погибший на войне

Богданов

Богданович

Богорад – врач 133-го пехотного Симферопольского полка

Бойко – писарь

Бокаччио Джованни (1313–1375) – итальянский писатель, гуманист эпохи Возрождения. Главное произведение «Декамерон» (1350–1353) проникнуто духом свободомыслия и жизнерадостности, а подчас фривольным юмором

Болховитинов Леонид Митрофанович (1871–1927) – генерал-лейтенант, Академию ГШ окончил в 1898 г., сослуживец А. Е. Снесарева по Главному управлению Генерального штаба. В 1-ю мировую войну – на Кавказском фронте, затем на Юго-Западном фронте командовал I Армейским корпусом. Служил в Красной армии, попал в плен к белым, после военно-полевого суда – рядовой в Добровольческой армии. Через год был восстановлен в генеральском чине. С 1920 г. – в эмиграции

Бондарь – унтер-офицер

Борзяков Владимир Алексеевич – офицер штаба 64-й пехотной дивизии (1916)

Боровский Федор Николаевич – штабс-ротмистр, офицер штаба 64-й пехотной дивизии

Бранкевич Антон Юлианович – офицер для связи в штабе 12-й пехотной дивизии (март 1916 г.)

Бревнов Георгий Степанович – подполковник 133-го пехотного Симферопольского полка

Броецкая – видимо, жена Александра Ефимовича Броецкого, управляющего Подольской казенной палатой в 1914 г

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926) – генерал от кавалерии, под его началом А. Е. Снесарев служил с 1910 г. и почти всю 1-ю мировую войну. В 1916 г. Брусилов провел известную операцию, вошедшую в историю под двумя именами: Луцкого и Брусиловского прорыва. С мая по июль 1917 г. – Верховный главнокомандующий. В 1920 г. вступил в Красную армию. До конца жизни был в дружеских отношениях со Снесаревым

Будков Михаил Федосеевич – артиллерист, офицер для поручений 12-й пехотной дивизии, исполняющий обязанности старшего адъютанта штаба

Быленко

Бырка – прапорщик 133-го Симферопольского полка, Георгиевский кавалер

Бычков – поручик, летчик-истребитель

Валериан Иванович – см. Собакарев.

Вамбери Арминий (Vambery) (1832–1913) – ориенталист и путешественник. В 1861–1864 гг. путешествовал в образе дервиша по Армении, Персии и Средней Азии, с 1865 г. – профессор в Будапеште. Знал около тридцати языков. Автор словарей, сочинений о Востоке, путевых очерков, а также статей, направленных против русской политики на Востоке. После выступления А. Е. Снесарева со статьей «Англо-русское соглашение 1907 г.» с оценкой соглашения как неискреннего и поэтому невыгодного для России Вамбери резко выступил против автора в английской прессе. А. Е. Снесарев, как и многие другие, видимо, считал его британским агентом

Ванновский Глеб Михайлович (1862–1943) – генерал-лейтенант, Академию ГШ окончил в 1891 г., с июля по сентябрь 1917 г. – командующий 1-й армией. За поддержку Корнилова был арестован и отправлен в резерв. С конца 1917 по февраль 1918 г. – в Добровольческой армии. Эмигрировал во Францию

Ваня – сын Ивана Ивановича Курбатова, родственник А. Е. Снесарева

Ваня, дядя – см. Курбатов Иван Иванович.

Василеску – румынский военачальник

Василий Иванович III (1479–1533) – великий князь Московский с 1505 г., сын Ивана III

Василий Игнатьевич (вероятно, Степченков) – офицер Главного штаба, служивший в управлении Дежурного генерала (январь 1910 г.)

Василий Степанович

Васкевич

Васнецов Виктор Михайлович (1848–1926) – известный русский живописец, передвижник. Автор жанровых, а также монументальных эпических картин на темы русской истории

Вася – см. Лихачев.

Ватман Владимир Владиславович – офицер 12-й пехотной дивизии, служивший в 47-м Украинском полку

Вележов Сережа – Вележев Сергей Георгиевич (Ведерников) (1885–1972) – двоюродный брат А. Е. Снесарева по матери, участник 1-й мировой войны с 1915 г., прапорщик, в дальнейшем один из руководящих работников органов госбезопасности. С 1918 г. в Красной армии, член РКП(б). В 1923–1929 гг. сотрудник центрального аппарата ОГПУ, затем начальник Главного управления пограничной охраны и войск ОГПУ, начальник Высшей пограничной школы ОГПУ. В 1930 г. был переведен в аппарат ЦК ВКП(б), затем директор киевского завода «Арсенал»

Венера – в римской мифологии первоначально богиня весны и садов, затем богиня любви и красоты, аналог греческой богини Афродиты

Вера – см. Стефанова Вера Евгеньевна.

Вербицкая Анастасия Алексеевна (1861–1928) – русская писательница

Веретенников Алексей Порфирьевич – генерал-майор, военный инженер, генерал для поручений при Главнокомандующем армиями Юго-Западного фронта. С апреля 1916 г. – в резерве чинов при штабе Киевского ВО

Верещагин Василий Васильевич (1842–1904) – русский живописец, автор реалистичных батальных картин

Верн Жюль (1828–1905) – знаменитый французский писатель, один из создателей жанра научно-фантастического романа

Верховский Александр Иванович (1886–1938) – генерал-майор (1917), окончил Академию ГШ в 1911 г. Ст. адъютант штаба 3-й финляндской стрелковой бригады (1913), в этой должности вступил в войну, затем в частях морского десанта, и.д. начальника штаба отдельной Черноморской морской дивизии (февраль – март 1917 г.). После Февральской революции командовал войсками Московского ВО. С августа 1917 г. – военный министр Временного правительства. С 1919 г. – в Советской армии на штабной, преподавательской и научно-исследовательской работе

Визенталь – вероятно, портной в Каменец-Подольске

Виктор Иммануил III (1869–1947) – итальянский король (1900–1946)

Виктор Михайлович – см. Савченко.

Виктор Михайлович – см. Фролов.

Вилков Михаил Павлович (?–1918) – племянник А. Е. Снесарева, сын его сестры Лидии. Под влиянием А. Е. Снесарева окончил физико-математический факультет Московского университета, затем артиллерийское училище в Петербурге. Воевал. В 1918 г. был убит по приказу Киквидзе вместе с отцом – священником Павлом Вилковым и братом Сергеем

Вилков Павел Алексеевич (?–1918) – муж младшей сестры А. Е. Снесарева Лидии, священник станицы Филоновской, зверски убитый по приказу Киквидзе. Дети: Михаил, Сергей (были зарублены вместе с отцом), Павел, Клавдия, Елена

Вилков Павел Павлович (?–1958) – племянник А. Е. Снесарева, сын его сестры Лидии. Энтомолог, кандидат наук

Вилков Сережа – Вилков Сергей Павлович (?–1918) – племянник А. Е. Снесарева, сын сестры Лидии. Окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, затем артиллерийское училище в Петербурге. Воевал. В 1818 г. был убит вместе с отцом и братом Михаилом.

Вилкова Елена Павловна – племянница А. Е. Снесарева, дочь его сестры Лидии Евгеньевны.

Вилкова Валентина Михайловна, Аля (1913–1999) – внучка Лидии, сестры А. Е. Снесарева, дочь ее сына Вилкова Михаила Павловича. Работала редактором в издательстве «Молодая гвардия» и в журнале «Наш современник»

Вилкова Клавдия Павловна (Кая) (в замужестве Смольянникова) – племянница А. Е. Снесарева, дочь его сестры Лидии Вилковой

Вилкова Лидия Евгеньевна (1968–1921) – сестра А. Е. Снесарева, жена священника станицы Филоновской отца Павла Вилкова, зверски убитого по приказу Киквидзе в 1918 г. Дети: Михаил (Миня), Сергей (были убиты вместе с отцом), Павел, Клавдия (Кая), Елена (Леля)

Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1941) – германский император и прусский король в 1888–1918 годах, сын Фридриха III. Был свергнут ноябрьской революцией 1918 г

Вильсон Томас Вудро (1856–1924) – 28-й президент США (1913–1921). Инициатор вступления США в 1-ю мировую войну и их участия в антисоветской интервенции

Виноградский

Вирановский Георгий Николаевич (1867–19…?) – генерал-лейтенант (апрель 1917 г.), командующий 12-й пехотной дивизией в бытность А. Е. Снесарева начальником ее штаба. В дневниках А. Е. Снесарева часто именуется «стрелком». Участник Белого движения

Вицнуда Константин Александрович (1872–1915) – товарищ по выпуску из Академии ГШ (1899). Полковник, командир 116-го пехотного Малоярославского полка (февраль 1914 г.), погиб 6 (19) февраля 1915 г. в бою при попытке прорыва войск XX армейского корпуса, окруженного в Августовких лесах

Волнянский Сергей Григорьевич – офицер 133-го Симферопольского полка, штабс-капитан (1915), в январе 1917 г. – подполковник, командир 2-го батальона

Володин – офицер 2-й казачьей сводной дивизии

Воробьев – младший офицер 2-й роты 1-го батальона 253-го Перекопского полка (октябрь 1916 г.)

Воронков

Врубель Михаил Александрович (1856–1910) – известный русский живописец

Вячик – вероятно, Вячеслав, сын Якова Ратмирова, брат Надежды Ратмировой

Гавриленко Андрей Агапитович – штабс-капитан, командир 1-го батальона 253-го пехотного Перекопского полка, отличившийся при Орлином гнезде. В дневниках и письмах Снесарев часто называет его «тезка»

Гаврилов – врач 136-го пехотного Таганрогского полка, однокашник по гимназии Павла Евгеньевича Снесарева, брата А. Е. Снесарева

Галицинский Александр Николаевич – командир 11-го Туркестанского стрелкового батальона, базировавшегося в Андижане, полковник (в 1910 г.), во время войны командир 62-го Суздальского (Суворовского) полка 16-й дивизии. Возможно, знакомый А. Е. Снесарева по Туркестану

Гамлет – герой одноименной трагедии В. Шекспира

Гамсун Кнут (настоящая фамилия Педерсен) (1859–1952) – известный норвежский писатель, лауреат Нобелевской премии 1920 г

Ганя – девочка из деревни Сюлко, где в апреле 1917 г. находился штаб 159-й пехотной дивизии; в доме, принадлежащем ее семье, жил А. Е. Снесарев

Гедин Свен Андерс (1865–1952) – известный шведский путешественник. Исследовал Тибет и Синьцзян (1893–1908), Китай, Монголию, Восточный Туркестан (1927–1935). Во время своей первой экспедиции 1893–1897 гг. останавливался в Оше в семье Зайцевых, просил руки Е. В. Зайцевой, будущей жены А. Е. Снесарева. Во время 1-й мировой войны занимал открыто антироссийскую позицию. Во время 2-й мировой войны сотрудничал с фашистами

Гейден Димитрий Федорович (1862–1926) – граф, полковник ГШ. В 1891 г. окончил Николаевскую Академию ГШ и после русско-японской войны вышел в отставку полковником. Был избран депутатом в Государственную Думу. Во время Первой мировой войны с 1914 г. до конца 1917 г. – и. д. дежурного генерала в штабе 8-й армии генерала Брусилова. С 1918 г. служил в Добровольческой армии. В июне-августе 1919 г. и. д. начальника гарнизона города Царицына. В 1920 г. эмигрировал в Сербию, где преподавал в кадетском корпусе. Оставил воспоминания

Генюша, Геня – см. Снесарев Евгений Андреевич.

Георгий – см. Снесарев Георгий Андреевич.

Георгий Михайлович (1863–1919) – великий князь, третий сын великого князя Михаила Николаевича, внук Николая I, генерал-лейтенант, состоял при Ставке Верховного главнокомандующего

Гершельман Владимир Константинович – подполковник ГШ, штаб-офицер для поручений при штабе XII армейского корпуса (с августа 1915 г.). Возможно, брат Гершельмана Сергея Константиновича, московского генерал-губернатора в 1906–1909 гг. В бытность А. Е. Снесаревым начальником штаба XII армейского корпуса был его помощником. С августа 1917 г. – полковник, начальник штаба 64-го пехотной дивизии

Гильшер – поручик, летчик-истребитель

Гинденбург Пауль фон (1847–1934) – германский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал (1914). С конца августа 1914 г. командовал 8-й германской армией, а с ноября – войсками всего Восточного фронта. С августа 1916 г. – начальник полевого генерального штаба, фактически главнокомандующий. В 1925 г. – президент Веймарской республики. В 1932 был вновь избран президентом. В 1933 г. передал власть в руки фашистов, поручив Гитлеру формирование правительства

Гиппиус (Гиппус) Зинаида Николаевна (1869–1945) – русская писательница, идеолог декадентства

Гладынюк – ресторатор в Киеве, владевший зданием на Фундуклеевской улице

Глушановский Сергей Георгиевич – офицер 12-й пехотной дивизии, служивший в 47-м Украинском пехотном полку

Гобечиа – функционер в составе Временного правительства, военный комиссар

Голубинская – вероятно, жена или мать Голубинского

Голубинский – хорунжий 2-й Казачьей сводной дивизии, убит под Бучачем 10 августа 1914 г

Голущенко – офицер 12-й пехотной дивизии

Горнштейн – офицер 133-го пехотного Симферопольского полка в бытность командования им А. Е. Снесаревым.

Горький Максим (Алексей Максимович Пешков) (1868–1936) – известный русский писатель, один из создателей Союза писателей в СССР

Гостев – офицер 133-го пехотного Симферопольского полка, штабс-капитан (апрель 1917 г.)

Государыня императрица – см. Александра Федоровна.

Государь император – см. Николай II.

Грибовский – владелец гимназии в Петрограде

Григоров Александр Михайлович (1868–1916?) – товарищ А. Е. Снесарева по службе в Туркестане в 1901–1903 гг., где служил старшим адъютантом штаба ТуркВО. Окончил Академию ГШ в 1897 г. Во время 1-й мировой войны попал в плен, будучи командиром 2-го пехотного Софийского полка. Погиб во время войны

Груббе – офицер штаба 64-й пехотной дивизии

Грузинов Александр Евграфович (1873–1919?) – полковник (1917), член Московской губернской земской управы 1907–1909 гг. и 1910–1912 гг., с октября 1915 г. – председатель земства Московской губернии, был избран командующим Московским военным округом с сентября до 2 ноября 1917 г. Затем губернский комиссар

Грундштрем Александр Георгиевич (1872–19…?) – сослуживец А. Е. Снесарева по Главному управлению Генерального штаба. Окончил Академию ГШ в 1902 г. В июле 1916 г. – командир 8-го Особого пехотного полка (воевал в Салониках в составе экспедиционного корпуса), сентябрь 1917 г. – в распоряжении начальника штаба Главнокомандующего армиями Западного фронта. В начале 1918 г на службе в Красной армии.

Грушевский Михаил Сергеевич (1866–1934) – ученый и общественный деятель, один из организаторов движения за суверенитет Украины. С 1897 по 1913 г. возглавлял научное общество им. Т. Г. Шевченко. Первый глава Центральной Рады. Репрессирован в 1931 г

Гульдиев Константин Дмитриевич – офицер 1-го Волгского полка Терского казачьего войска 2-й Казачьей сводной дивизии, хорунжий (1910). После октября 1917 г. – в эмиграции, где учился в Русском институте сельскохозяйственной кооперации в Праге, был членом Союза горцев Кавказа в Чехословакии. Принимал участие в издании журнала «Кавказский горец»

Гурко (Ромейко-Гурко) Василий Иосифович (1864–1937) – сын фельдмаршала Ромейко-Гурко, героя России и Болгарии. Окончил Академию ГШ в 1892 г. Участник Памирской экспедиции 1892 г. Участник Русско-японской войны. С 1905 по 1911 г. был председателем Комиссии по описанию Русско-японской войны. Перед войной командовал 1-й кавалерийской дивизией (с марта 1911 г.). В 1915 г. командовал VI корпусом. В феврале 1916 г. – командующий 5-й армией. генерал от кавалерии (1916), С октября 1916 по февраль 1917 г. являлся начальником штаба Верховного главнокомандующего, затем – Главнокомандующий армиями Западного фронта. В мае 1917 г. был смещен на должность начальника дивизии, а в сентябре 1917 г. выслан за границу по распоряжению Временного правительства. Ему было предложено возглавить Белые армии – отказался. Похоронен в Риме

Гусак – оружейный мастер 159-й пехотной дивизии

Гуславский Петр Лукич (1863–19…?) – генерал-лейтенант (1915), Академию ГШ закончил в 1892 г., начальник Новочеркасского казачьего военного училища (1906–1910), генерал-квартирмейстер штаба Казанского ВО (1910–1913), командир 1-й бригады 2-й Казачьей сводной дивизии с августа 1913 г. В распоряжении войскового начальства Войска Донского (май 1917 г.). Затем в резерве чинов Киевского военного округа

Гутор Алексей Евгеньевич (1868–1938) – генерал-лейтенант (1914), окончил Академию ГШ в 1895 г., командовал X армейским корпусом, начальник штаба 4-й армии, в 1915 г. – начальник штаба 12-й армии, в 1916–1917 гг. – генерал от инфантерии, командующий 8-й армией, в 1917 г. – командующий Юго-Западным фронтом. С 1918 г. в Красной армии. С 1931 г. в отставке

Гучков Александр Иванович (1862–1936) – один из основателей партии октябристов, депутат 3-й Государственной думы, ее председатель (с марта 1910 г.), председатель Центрального военно-промышленного комитета (1915–1917), член Государственного совета (с 1915 г.), участник Особого совещания по обороне, военный и морской министр Временного правительства (март – май 1917 г.). Своими приказами способствовал разложению дисциплины и подчиненности в армии. С 1918 г. – в эмиграции

Далила – библейская героиня, филистимлянка, возлюбленная древнееврейского богатыря Самсона, обрезавшая его волосы и лишившая его тем самым волшебной силы

Данилов – солдат, связист

Данилов Владимир Иванович – подполковник, служащий в отделе военных сообщений Главного штаба (март 1917 г.)

Данте Алигьери (1265–1321) – великий итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка

Дездемона – героиня знаменитой трагедии В. Шекспира «Отелло»

Дементьев Александр Александрович – начальник команды связи 133-го пехотного Симферопольского полка (1915)

Демидов Игорь Платонович (1873–1946) – общественно-политический деятель, журналист, прозаик. Окончил Демидовский лицей в Ярославле и юридический факультет Московского университета. Депутат 4-й Государственной думы, член ЦК кадетской партии. В феврале 1917 г. назначен комиссаром в Министерство земледелия, комиссар Временного правительства на Юго-Западном фронте, член Предпарламента, член «Национального центра». Эмигрировал во Францию. Умер в Париже

Дмитреков (вероятно, Дмитрюков Павел Емельянович) – офицер 1-го Волгского полка Терского казачьего войска 2-й казачьей сводной дивизии

Дмитрий – священник 46-го пехотного Днепровского полка 12-й пехотной дивизии

Дмитрий – солдат, вероятно, 466-го пехотного Малмыжского полка

Днепровский В. – псевдоним корреспондента газеты «Армейский вестник» Швец-Шевченко Ивана Даниловича, написавшего статью о боевой деятельности А. Е. Снесарева и А. Л. Носовича после посещения окопов в феврале 1917 г

Добророльский Сергей Константинович (1867–193…?) – генерал-лейтенант (с августа 1917 г.), окончил Академию ГШ в 1894 г., командир 165-го пехотного Луцкого полка (1910), в начале войны – начальник мобилизационного отдела Генерального штаба. С июня 1915 г. – начальник 78-й дивизии, с июля по август 1917 г. – командир 45-го, а затем – 10-го Армейских корпусов. Затем начальник штаба 3-й армии у генерала Радко-Дмитриева. Участвовал в Белом движении. В Гражданскую войну командовал войсками Черноморского побережья. Работал в редакции журнала «Война и мир», издававшегося в Берлине. В 1923 г. вернулся в СССР

Довгирд Стефан Агатонович (1871–19…?) – генерал-майор, товарищ А. Е. Снесарева по выпуску из Академии ГШ (1899). Начштаба 8-й Сибирской стрелковой дивизии (1907–1913). С мая 1913 г. – командир 18-го Туркестанского стрелкового полка. В 1916 г. – начальник штаба Гренадерского корпуса. С июня 1917 г. – начдив 2-й Гренадерской дивизии

Доре Гюстав (1832–1883) – французский график, автор уникальных иллюстраций к «Дон Кихоту» Сервантеса и к Библии. В архиве А. Е. Снесарева сохранилась Библия с рисунками Г. Доре

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881) – великий русский писатель, один из любимых писателей А. Е. Снесарева

Драгомиров Абрам Михайлович (1868–1955) – генерал от кавалерии, старший сын известного генерала от инфантерии Драгомирова Михаила Ивановича. Во время 1-й мировой войны занимал различные командные должности, в том числе Главнокомандующего войсками Северного фронта. Георгиевский кавалер. Участник Белого движения, с 1920 г. – в эмиграции в Югославии, Франции

Дубнов Симон (Шимон) М. (1860 (1862?) –1941) – активный сионистский деятель, теоретик еврейского автономизма, историк, основатель в 1906 г. Еврейской народной партии, с 1909 г. – редактор журнала «Еврейская старина». В 1922 г. эмигрировал из России

Думброва Лев Трофимович (1865–1917) – сослуживец А. Е. Снесарева по Главному управлению генерал-квартирмейстера. Окончил Академию ГШ в 1901 г. С 1910 г. начальник штаба 48-й, с 1914 г. – 34-й пехотной дивизии. Генерал-майор (1915). С апреля 1916 г. состоял в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа

Дуров Алексей Алексеевич – кадет, член Государственной думы 4-го созыва, после Февральской революции выезжал в войска с целью агитации за продолжение войны

Дуся – см. Кришинская.

Евгения Васильевна – см. Снесарева Евгения Васильевна.

Евстафий Константинович – см. Истомин.

Егоров Егор (псевдоним Егора Егоровича (Георгия Георгиевича) Елчанинова) (1873–1920) – военный писатель-юморист начала XX века, брат профессора Академии ГШ А. Г. Елчанинова. В 1914 г. – командир 3-й батареи 37-й артиллерийской бригады, полковник (с июля 1915 г.). В Белой армии – генерал-майор. Начальник гарнизона г. Севастополя в 1920 г

Ейка (Евгения) – см. Снесарева Евгения Андреевна.

Екатерина II Алексеевна (1729–1796) – российская императрица с 1762 г., урожденная Софья Фредерика Августа Ангальт-Цербстская

Ерыгин Владимир Никифорович – офицер 1-го линейного полка Кубанского казачьего войска 2-й казачьей Сводной дивизии, сотник (1910), позже офицер 2-го Линейного полка

Ефанов Осип (Иосиф Павлович) (?–1964) – урядник, приказный и вестовой А. Е. Снесарева еще со времен Каменец-Подольска, женившийся на служанке Снесаревых Татьяне Проскуряковой. Связь между потомками семей Снесаревых и Ефановых поддерживается до сих пор. Потомки Осипа и Татьяны Ефановых живут в Минеральных водах, а также в Хандыге.

Ефанова Татьяна Антоновна (урожденная Проскурякова) (?–1972) – домработница Снесаревых, жена Осипа Ефанова.

Ещенко Николай Димитриевич – штабс-капитан Владивостокского крепостного минного батальона (1910). В годы 1-й мировой войны был начальником штаба 159-й пехотной дивизии во время командования А. Е. Снесаревым

Жданко Александр Ефимович (1858–19…?) – генерал-лейтенант, Академию ГШ окончил в 1887 г. В 1910 г. – генерал-майор, командир 2-й бригады 34-й пехотной дивизии. В 1916 г. числился командиром 64-й пехотной дивизии в то время, когда А. Е. Снесарев был временно командующим. Уволен со службы по болезни в августе 1917 г

Жданов Лев (псевдоним Льва Григорьевича Гельмана) (1864–1951) – романист и драматург, наиболее известный своими историческими романами, популярный в начале XX века

Женюрок, Женюша – см. Снесарева Евгения Васильевна.

Жигалин Леонид Иванович – генерал-лейтенант (1913). В 1910 г. командир Лейб-гвардейского Сводно-казачьего полка, базировавшегося в Петербурге. Командовал 2-й казачьей Сводной дивизией с 1913 г. до августа 1914 г. В годы войны – на тыловых должностях

Жилин Антон – офицер 133-го Симферопольского пехотного полка, погибший во время войны

Жуков – офицер 2-й казачьей Сводной дивизии

Жуков Сергей Васильевич (1870–1915?) – товарищ А. Е. Снесарева по выпуску из Академии (1899), до войны – помощник военного губернатора Ферганской области, полковник (1916), погиб на войне

Завадовский Алексей Федорович – офицер 1-й Кавказской казачьей дивизии (1910), затем 2-й казачьей Сводной дивизии, в 1916 г. офицер 2-го линейного полка

Зайончковский Андрей Медардович (1862–1926) – русский военный историк, генерал от инфантерии (1915). Академию ГШ окончил в 1888 г. Участник Русско-японской войны, был контужен. С 1912 г. командовал 37-й пехотной дивизией, с 1915 г. – командир XXX армейского корпуса. С 1919 г. в Советской армии, состоял при начальнике Полевого штаба РВСР. С 1922 г. – профессор Военной Академии РККА. Автор трудов по 1-й мировой войне

Зайцев Василий Николаевич (1851–1932) – генерал-майор (1906), тесть А. Е. Снесарева, отец Е. В. Зайцевой. Большой знаток истории и культуры Средней Азии. В 1893–1894 гг. был начальником Памирского отряда, затем начальником администрации Ошского уезда. Автор «Руководства для бригадных, полковых и батальонных адъютантов по всем видам их деятельности», выдержавшего 15 изданий. С 1904 г. тесно связан с семьей Снесаревых. В 1907–1910 гг. активно участвовал вместе со Снесаревым в издании газеты «Голос правды».

Зайцева Евгения – см. Снесарева Евгения Васильевна.

Зайцева Ольга Александровна (1865–1942) – мать Е. В. Зайцевой.

Зайцева Стефания Фирсовна – см. Зайцевы.

Зайцевы – вероятно, родственники жены А. Е. Снесарева, знакомые по Петербургу, Василий Алексеевич (?) и Стефания Фирсовна

Захер-Мазох Леопольд (1836–1895) – немецко-австрийский писатель

Зимин Константин – сослуживец А. Е. Снесарева по 2-й казачьей Сводной дивизии, убит под Монастыржеской 12 августа 1914 года

Зимин Михаил Иванович – сослуживец А. Е. Снесарева по 2-й казачьей Сводной дивизии, хорунжий 1-го Волгского полка Терского казачьего войска (с 1910 г.). В 1917 г. – есаул, был награжден Георгиевским оружием

Зимин Николай – адъютант в 1-м Волгском полку Терского казачьего войска (1916)

Зотов – детский врач, услугами которого Снесаревы пользовались в Петербурге

Зубов Платон Александрович (1767–1822) – последний фаворит императрицы Екатерины II (с 1789 г.), отношениям с которой посвящен роман Льва Жданова

Иван – денщик Н. В. Бардина

Иван Иванович – условное название лица, установить которое не удалось.

Иван Иванович – см. Курбатов Иван Иванович.

Иван Львович – см. Чарторижский.

Иваницкий Борис Евгеньевич – сенатор, член Государственного совета, член Главного управления Российского общества Красного креста (РОКК)

Иванов – вероятно, упоминается один из Петроградских кондитеров

Иванов Евдоким – девушка Иванова Авдотья, воевавшая солдатом в одной из строевых рот. Была награждена двумя Георгиевскими крестами

Иванов Николай Иудович (1851–1919) – генерал-лейтенант, в 1904–1905 гг. командовал III Сибирским корпусом, начальник Кронштадта (1906–1908), генерал-адъютант (1907), генерал от артиллерии (1908). Командовал Киевским военным округом (1908–1914), Юго-Западным фронтом (1914–1916), в 1917 г. командовал войсками Петроградского военного округа. Умер на Дону от тифа

Ивашина Сергей Иванович – офицер 133-го Симферопольского полка

Игнат (Игнатий) – см. Атласюк.

Игнатенко – священник

Игнатьевы – вероятно, семья подольского губернатора графа Игнатьева Алексея Николаевича

Инютин Матвей Васильевич (1880–1918) – подполковник ГШ (август 1916 г.). Окончил Академию ГШ в 1912 г. В 1913 г. состоял в комплекте Донских казачьих полков. В 1916 г. – старший адъютант отдела генерал-квартирмейстера штаба 8-й армии. Исполнял должность начальника штаба 64-й пехотной дивизии, затем 1-й Кавказской казачьей дивизии (авг.1917 г.)

Иоанн Креститель – пророк, возвестивший о пришествии Христа, а потом крестивший его в водах Иордана

Иржаковский – офицер штаба 12-й пехотной дивизии

Истомин Евстафий Константинович – Управляющий акцизными сборами Подольской губернии (март 1914 г.)

Истомина Соня – дочь Е. К. Истомина

Истомины – семья Е. К. Истомина

Кавелин Константин Дмитриевич (1818–1885) – историк, философ, публицист, правовед, один из идеологов либерализма в России. Участник подготовки крестьянской реформы 1861 г

Казбек Георгий – старый генерал, трое сыновей которого погибли в период 1-й мировой войны

Каледин Алексей Максимович (1861–1918) – генерал от кавалерии (1916). Командовал кавалерийской дивизией, XII армейским корпусом, в 1916–1917 гг. – 8-й армией, в 1917–1918 гг. – донской атаман. Застрелился после разгрома антисоветского мятежа на Дону в феврале 1918 г.

Каменецких – священник

Канецкий [Конецкий] Павел Игнатьевич – офицер 12-й пехотной дивизии, служивший в 47-м Украинском полку, подполковник (март 1916 г.)

Капустин Александр Николаевич – офицер штаба 64-й пехотной дивизии

Кара-Георгий – конюх, ухаживавший за лошадьми А. Е. Снесарева

Караулов (вероятно, Николай Александрович) – офицер штаба Кавказского округа (1909), и.д. начштаба 7-й Кавказской стрелковой дивизии (сентябрь 1916 г.), и.д. начштаба Казанского военного округа (март 1917 г.), в распоряжении военного министра (октябрь 1917 г.)

Карл Великий (742–814) – король франков из династии Каролингов с 768 г., с 800 г. – император

Карпенко М. И. – сослуживец А. Е. Снесарева

Карпик – вероятно, офицер 47-го Украинского пехотного полка

Карпов Владимир Александрович (1872–191…?) – товарищ А. Е. Снесарева по выпуску из Академии ГШ (1899), полковник (1908), служил по линии военных сообщений. Умер в годы войны

Кастарский Геннадий – священник 145-го Азовского полка (1916)

Катаринча – девочка из деревни Сюлко, где в апреле 1917 г. находился штаб 159-й дивизии; в доме, принадлежащем ее семье, жил А. Е. Снесарев

Катя – жительница Каменец-Подольска, возможно, хозяйка квартиры, в которой жили Снесаревы

Кашкин Константин Николаевич – бывший студент Физико-математического факультета МГУ одного года выпуска с Андреем Евгеньевичем (1888). В Петрограде работал в Демидовом переулке, 1, в Правлении общества Железнодорожного ведомства

Кая – см. Вилкова Клавдия Павловна.

Кая – см. Клавдия Евгеньевна Комарова.

Келеповская Елисавета Аркадьевна – сестра милосердия 74-го передового отряда Красного креста, дочь Келеповского Аркадия Ипполитовича, губернатора ряда областей России, фрейлина императрицы Александры Федоровны. За работу под артиллерийским огнем была награждена Георгиевской медалью

Келлер Федор Артурович (1857–1917) – генерал-лейтенант (1915), граф, начальник 10-й кавалерийской дивизии, с 1915 г. командир III кавалерийского корпуса. Убит петлюровцами осенью 1917 г. в Киеве

Келчевский (у А. Е. Снесарева ошибочно Кельчевский) Анатолий Киприанович (1869–1923) – генерал-лейтенант (сентябрь 1917 г.), товарищ А. Е. Снесарева по Туркестану. Окончил Академию ГШ (1900). Заведующий обучающимися в Императорской военной академии (1909), генерал-квартирмейстер штаба 9-й армии (ноябрь 1915 г.), и. д. начштаба 9-й армии (апрель 1917 г.), командующий 9-й армией (сентябрь 1917 г.). Начальник штаба Восточного (Царицынского) фронта (февраль 1919 г. – март 1920 г.). В эмиграции (с мая 1920 г.) редактор журнала «Война и мир» в Берлине, распространявшегося в том числе и в Советской России

Керенский Александр Федорович (1881–1970) – русский политический деятель, адвокат, масон.

Кивекэс Карл-Эдуард Карлович (Эдуардик) – офицер российской армии, финн по национальности, один из первых начальников Памирского отряда, друг А. Е. Снесарева и хороший знакомый В. Н., О. А. и Е. В. Зайцевых. Во время 1-й мировой войны – командующий 113-й артиллерийской бригадой

Кивекэс Наталья Николаевна – жена Эдуарда Карловича

Кириленок, Кирилка – см. Снесарев Кирилл Андреевич.

Киселевский Николай Михайлович (1866–1939) – генерал-лейтенант (1914), командир IX армейского корпуса (август 1916 г.), командующий 10-й армией (апрель 1917 г.), затем в резерве чинов при штабе Минского ВО. Георгиевский кавалер. Активный участник Белого движения. Умер во Франции

Киска – см. Снесарева Евгения Андреевна.

Китченер (Kitchener) Горацио Герберт (1850–1916) – английский военный деятель, фельдмаршал, в 1914–1916 гг. – военный министр

Киященко Георгий Титович (1872 – после 1938 г.) – генерал-майор (1919), окончил Николаевскую академию ГШ в 1908 г., штаб-офицер в управлении генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем (после июля 1916 г.). Участник Белого движения. Эмигрировал в Америку

Ковалев – офицер 2-й казачьей Сводной дивизии

Ковалевская Людмила Николаевна (урожденная Лейсек) – жена офицера-туркестанца Ковалевского Александра Николаевича. В Ташкенте была постоянной партнершей А. Е. Снесарева по музыкальному обществу «Лира»

Кознаков [Казнаков] Николай Николаевич (1856–1929) – генерал-лейтенант (1911), затем генерал от кавалерии, командир бригады 5-й кавалерийской дивизии, затем в распоряжении Главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа (с января 1910 г.). Командующий XII корпусом (с марта 1916 по апрель 1917 г.), начальником штаба которого был А. Е. Снесарев (с февраля по сентябрь 1916 г.). Кознаков был отстранен Временным правительством от командования корпусом. Участник Белого движения. Эмигрировал

Кознакова Эмилия Леопольдовна – жена Н. Н. Кознакова

Колосков

Колотухин – солдат

Колумбов Алексей Михайлович – подполковник, командир 3-го батальона 133-го пехотного Симферопольского полка (январь 1917 г.)

Комаров Яков (Яша) – муж Клавдии (Каи), сестры А. Е. Снесарева. В 30-е годы был репрессирован

Комарова Мария Петровна – исполнительница русских песен начала ХХ века

Комарова Клавдия Евгеньевна (Кая) (1872–1971) – любимая сестра А. Е. Снесарева, которой он адресовал многие письма с Памира, из Индии, с фронтов Мировой и Гражданской войн, благодаря рассказам которой Евгенией Андреевной Снесаревой была восстановлена большая часть его биографии.

Кондаков Николай Петрович – прапорщик 133-го Симферопольского полка

Кондакова Варвара Ильинична – жена Н. П. Кондакова

Кондзеровский Петр Константинович (1869–1929) – генерал-лейтенант (декабрь 1916 г.), окончил Академию ГШ в 1895 г., дежурный генерал Главного штаба (март 1909 г. – июль 1914 г.), затем дежурный генерал при Верховном главнокомандующем. С апреля 1917 г. – член Военного совета. В марте 1918 г. уволен. С 1919 г. – член военно-политического центра в Финляндии, затем начальник штаба и помощник главнокомандующего Н. Н. Юденича. В эмиграции в Финляндии, с конца 1920 г. – во Франции. Начальник канцелярии великого князя Николая Николаевича и председателя РОВС

Коппе Франсуа Эдуар Жоакен (1842–1908) – французский писатель. Член Французской академии с 1884 г

Корба – денщик М. В. Ханжина

Корганов Гавриил Григорьевич (1880–19…?) – генерал-майор (ноябрь 1917 г.), Академию ГШ закончил в 1905 г., штаб-офицер для поручений при штабе I Кавказского армейского корпуса (1913), командир 15-го драгунского Переяславского полка (октябрь 1916 г.), начальник штаба 15-й кавалерийской дивизии (сентябрь 1917 г.), и. д. дежурного генерала штаба Главнокомандующего войсками Кавказского фронта (октябрь 1917 г.)

Корней

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) – генерал от инфантерии, широко известен по военным и политическим событиям 1-й мировой и Гражданской войн. Верховный главнокомандующий (июль – август 1917 г.), руководитель «корниловского мятежа», один из организаторов Белого движения. Сослуживец А. Е. Снесарева по ТуркВО. Был в дружбе с его семьей, крестный отец двух сыновей А. Е. Снесарева – близнецов Георгия и Александра.

Король Италии и Албании – см. Виктор Иммануил III.

Корольков – командир 48-го пехотного Одесского полка

Корсак – вторая жена М. В. Ханжина

Кортацци Георгий Иванович (1866–1932) – генерал-майор, сослуживец А. Е. Снесарева по Главному управлению генерал-квартирмейстера. Академию ГШ закончил в 1896 г., командир 133-го Симферопольского полка (1910), дежурный генерал штаба армий Юго-Западного фронта (март 1915 г.), дежурный Ставки Верховного главнокомандующего с июня 1917 г. В Добровольческой армии и во ВСЮР. С февраля 1919 г. – в резерве чинов. С июля 1919 г. – ставропольский губернатор, главный начальник снабжений ВСЮР с ноября 1919 г. В эмиграции с 1920 г. в Югославии и во Франции

Корф – поручик, летчик-наблюдатель

Корф Наталья Александровна – баронесса, сестра милосердия 3-го хирургического передового отряда, вероятно, дочь барона Корфа Александра Александровича, одного из инициаторов создания «Общества ревнителей военных знаний» и введения военной социологии как раздела военной науки

Корягин (Карягин) Степан Семенович – полковник, командир 2-го линейного полка (март 1916 г.). С мая 1916 г. – в резерве чинов Киевского военного округа

Костров Андрей Александрович – прапорщик, один из офицеров штаба 12-й пехотной дивизии (февраль 1916 г.), исполнял обязанности старшего адъютанта при Снесареве

Кострова Мария Николаевна – мать прапорщика Кострова

Котарбинский Вильгельм Александрович (1854–1921) – живописец, символист, автор образов и картин в Киевском соборе св. Владимира

Котов – подпоручик, Георгиевский кавалер, убит во время войны

Кременчутский (Кременчуцкий) Климентий Тарасович – поручик, начальник команды разведчиков 133-го Симферопольского полка (ноябрь 1915 г.)

Кремлевы – вероятно, семья Кремлева Юрия Николаевича, производителя Управления съемки Санкт-Петербургской губернии и Финляндии (1910), знакомые семьи Снесаревых

Кривой – клоун, солдат

Кривошей – казак 2-й казачьей Сводной дивизии

Кришинская Евдокия (Дуся) – сотрудница газеты «Голос правды», в издании которой в 1906–1910 годах принимали участие А. Е. Снесарев и В. Н. Зайцев

Крузенштерн фон Николай Федорович (1854–1916?) – генерал от кавалерии (май 1913 г.), закончил Академию ГШ в 1881 г., командир XVIII армейского корпуса (с декабрь 1910 г.), член Военного совета (октябрь 1916 г.)

Крылов – подполковник, командир первого батальона полка 159-й пехотной дивизии

Ксения Николаевна – см. Минкович-Петровская.

Ктитор – унтер-офицер 133-го Симферопольского пехотного полка (с января 1915 г.)

Кудряшов Павел Николаевич – житель Камышевской станицы

Кузьмин Андрей Петрович – житель Камышевской станицы

Кузьмина Мария Федоровна – супруга А. П. Кузьмина

Купер Фенимор (1789–1851) – американский писатель, наследие которого вошло в золотой фонд детской литературы

Куприн Александр Иванович (1870–1938) – известный русский писатель

Курбатов Иван Иванович – дядя А. Е. Снесарева, брат матери Екатерины Ивановны, управляющий Полтавской казенной палатой. Имел двух сыновей – Ивана и Сергея

Куроки Никанор Александрович – японский капитан генерального Штаба Японской службы, племянник знаменитого генерала, командующего 1-й японской армией в Русско-японскую войну. Возможно, именно он впоследствии оказался замешанным в историю с пропажей «золотого вагона Колчака» в 1919 г.

Куропаткин Алексей Николаевич (1848–1925) – генерал от инфантерии (декабрь 1900 г.). С начала мировой войны – член Государственного совета. С августа 1915 г. – командир гренадерского корпуса, затем командующий 5-й армией. С февраля 1916 г. – главнокомандующий армиями Северного фронта. С июля 1916 г. – Туркестанский генерал-губернатор и командующий войсками Туркестанского ВО. После революции отправен в отставку и поселился в своем бывшем имении

Кухарь Иван Тихонович – прапорщик

Лаппо-Данилевская Надежда Александровна (1874–1951) – писательница, имевшая успех в начале XX века. Была известна своей благотворительностью

Лаптев Владимир Николаевич – батальонный командир 133-го пехотного Симферопольского полка, погибший на войне

Лаптева – жена В. Н. Лаптева

Лапшин (вероятно, Алексей Александрович) – письмоводитель Вещевого склада Московского военного округа

Ларионов (вероятно, Евгений Николаевич) – действительный статский советник, директор Канцелярии Государственного контроля (1910)

Ларко Андрей Иванович – подполковник, начальник штаба 159-й дивизии, эстонец

Лев – священник 134-го Феодосийского полка

Лев X (Джованни де Медичи) (1475–1521) – Папа Римский с 1513 года

Леля – см. Вилкова Елена Павловна.

Лемонье Камиль (1844–1913) – бельгийский романист, представитель реализма XIX века

Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1870–1924) – революционер, организатор партии большевиков, первый глава Советского государства

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841) – известный русский поэт, один из любимых поэтов А. Е. Снесарева

Лерхе Герман Германович – камергер, член Совета министра торговли и промышленности (1910), особо уполномоченный Красного креста 8-й армии (апрель 1915 г.)

Лечицкий Платон Алексеевич (1856–1923) – генерал от инфантерии, командовал войсками Приамурского военного округа, командующий 9-й армией (1914–1917). С апреля 1917 г. – в отставке. После большевистской революции перешел в РККА; был арестован и умер в тюрьме в Москве

Лида – вероятно, одна из дочерей А. Н. Ковалевского и Мули (Людмилы Николаевны)

Лида – жена Саши, вероятно, дочь Якова Ратмирова

Лиля (Лида) – см. Вилкова Лидия Евгеньевна.

Линевич Николай Петрович (1838–1908) – участник войны 1877–1878 гг., с 1895 г. генерал-майор, командир Южно-Уссурийского отдела, в 1900 г. в Китае, генерал-лейтенант, с 1903 г. генерал от инфантерии, командующий Приамурским военным округом и генерал-губернатор Приамурья. В 1904 г. – командующий Маньчжурской и 1-й Маньчжурской армиями, с 1905 г. – главнокомандующий на Дальнем Востоке. Смещен в 1906 г

Липковская Лидия Яковлевна (в замужестве Маршнер) (1884–1958) – украинская и русская оперная певица, лирическое сопрано

Лист Ференц (1811–1886) – венгерский композитор, пианист, дирижер

Лихачев Василий Васильевич – подполковник (1916), поручик 57-го пехотного полка (1910), командир 2-го батальона 253-го пехотного Перекопского полка, под Орлиным гнездом (октябрь 1916 г.) исполнявший должность командира того же полка, входящего в состав 64-й пехотной дивизии. Георгиевский кавалер. 482, 504, 527, 564, 605, 613, 617, 631, 695 Лобза Петр Степанович – офицер 12-й пехотной дивизии, служивший в 47-м пехотном Украинском полку

Ломновский Петр Николаевич (1871–1956) – генерал-лейтенант (май 1916 г.), Академию ГШ закончил в 1898 г. Генерал-квартирмейстер штаба Киевского ВО, начальник штаба 8-й армии (1914–1915), начальник 15-й пехотной дивизии (июль 1915 г.), затем командир VIII армейского корпуса (с апреля 1917 г.), командующий 10-й армией (1917). Затем в сентябре 1917 г. – в резерве чинов при штабе Киевского ВО. В Добровольческой армии в Киевском центре с июня 1917 г., представитель армии в Киеве (1917–1919). В эмиграции в Болгарии и Франции

Лонгена Ромеи (Longhena Romei) – граф, генерал-адъютант короля Италии

Лондон Джек (настоящее имя Джон Гриффит) (1876–1916) – американский писатель

Лопухин Дмитрий Александрович (1865–1914) – генерал-майор (1914), приятель А. Е. Снесарева по университету, Академию ГШ окончил в 1900 г. Командовал Бугским уланским полком (с 1911 г. по февраль 1914 г.). Погиб на войне, будучи командиром лейб-гвардии Конно-гренадерского полка

Лотиев

Лукомская Зинаида Александровна – сестра милосердия 3-го Хирургического передового отряда, дочь генерала А. С. Лукомского

Любимова Людмила Ивановна – сестра милосердия, попечительница 74-го Передового отряда Красного креста, жена директора департамента (возможно Дмитрия Николаевича Любимова)

Любовь Юлиановна – жена С. М. Пуцилло

Люльчишен – прапорщик

Люткевич Михаил Григорьевич – полковник, ставший командиром 133-го Симферопольского полка с января 1916 г., после А. Е. Снесарева

Макионек – поручик, летчик-истребитель

Македонов – офицер штаба 64-й пехотной дивизии, исполнявший обязанности старшего адъютаната

Мальчевский Павел Адамович – подполковник, командир 2-го батальона 133-го пехотного Симферопольского полка, был ранен в бою 3 ноября 1914 г

Мама – см. Зайцева Ольга Александровна.

Мама – см. Снесарева Екатерина Ивановна.

Мамайлов – прапорщик из 1-й бригады 34-го пехотного полка

Маня, тетя – вероятно, Вележева (Курбатова) Мария Ивановна, сестра матери А. Е. Снесарева

Маринча – девочка из деревни Сюлко, где в апреле 1917 г. находился штаб 159-й дивизии; в доме, принадлежащем ее семье, жил А. Е. Снесарев

Мар Анна (Анна Яковлевна Леншина) (1887–1917) – известная русская писательница-беллетристка, которую современники называли «Захер-Мазох в юбке», окончившая жизнь самоубийством

Мария Федоровна – жена Е. К. Истомина

Марк Семенович – см. Черкесов.

Марков (Марков 2-й) Николай Евгеньевич (1866–1945) – один из лидеров «Союза русского народа», «Союза Михаила Архангела» и крайне правых в 3-й и 4-й Государственных думах. С 1915 г. – член Особого совещания по обороне. В России был крупным помещиком. С 1920 г. – в эмиграции, с 1921 г. – председатель Высшего монархического совета

Маркс Карл (1818–1883) – основоположник учения о коммунизме, автор «Капитала» и «Манифеста Коммунистической партии» (совместно с Ф. Энгельсом)

Мармеладов

Маруся – вероятно, одна из дочерей А. Н. Ковалевского и Мули (Людмилы Николаевны)

Маслов – старший повар 34-й пехотной дивизии

Машуков Владимир Дмитриевич – подполковник 133-го Симферопольского полка

Машукова – жена В. Д. Машукова, классная дама Мариинской женской гимназии в Екатеринославле

Медзведский (Медзвецкий) Николай Афанасьевич – полковник, начальник военно-топографического отдела Главного управления ГШ

Мельников Владимир Владимирович – штабс-капитан Симферопольского 133-го пехотного полка, командир 12-й роты (ноябрь 1914 г.). Георгиевский кавалер

Менелик Абессинский II (Мынилик) (1844–1913) – эфиопский император с 1889 г. Проводил политику централизации государственного управления

Меньшиков Михаил Осипович (1859–1918) – русский мыслитель, публицист и общественный деятель

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1866–1941) – русский писатель, брат биолога К. С. Мережковского. Автор критических работ, стихов, романов, проникнутых религиозно-мистическими идеями

Меркурий – древнеримский бог плутовства и торговли, аналог древнеримского Гермеса – вестника богов

Мещерский Николай Павлович – князь, офицер штаба 64-й пехотной дивизии

Микеланджело Буонаротти (1475–1564) – великий итальянский скульптор, архитектор, живописец, поэт эпохи Возрождения

Милитонович (Мелитонович) Владимир – знакомый А. Е. Снесарева, партнер по игре в карты

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) – политический деятель, историк, публицист. Один из создателей (1905), теоретик и лидер Конституционно-демократической партии. В 1917 г. – министр иностранных дел Временного правительства 1-го состава (до 2 мая). После октября 1917 г. в эмиграции

Минкович-Петровская Ксения Николаевна – сестра милосердия 74-го передового отряда Красного креста

Миня – см. Вилков Михаил Павлович.

Митя – младший сын Анны и Алексея Тростянских

Митя – см. Слоновский.

Михаил – мальчик-сирота, привезенный в Петербург с мест боевых действий

Михаил Васильевич – см. Ханжин.

Михайлов – писарь

Михаэллис Софус Август Бертель (1865–1932) – датский писатель, один из представителей неоромантики. Автор пьес, переводов

Михельсон Александр Александрович (1864–19…?) – генерал-лейтенант (август 1917 г.), окончил Академию ГШ в 1893 г., военный агент в Берлине (январь 1910 г.), командир лейб-гвардии Московского полка (март 1913 г.). В распоряжении начальника канцелярии военного министерства (с августа 1916 г.), начальник Главного управления по заграничному снабжению (с мая 1917 г.)

Моисей – библейский пророк, выведший народ Израиля из Египта

Мопассан Ги, де (1850–1894) – французский писатель

Мордовцев Даниил Лукич (1830–1905) – русский и украинский писатель, историк. Автор исторических романов, повестей и научных трудов

Муля – см. Ковалевская Людмила Николаевна.

Мучинок

Мэри – баронесса, знакомая Евгении Васильевны в Петербурге

Мясоедов Сергей Николаевич – герой нашумевшего «дела Мясоедова», в 1907 г. – подполковник, начальник жандармского отделения Санкт-Петербургско-Варшавской железной дороги, был вынужден уйти в отставку. Вместе с братьями Б. и Д. Фрейбергами организовал акционерное общество для перевозки эмигрантов из Америки в Россию. С сентября 1911 г. был наблюдающим за состоянием революционной пропаганды в армии при военном министерстве. В 1912 г. подал прошение об отставке и был уволен. В войне был переводчиком 10-й армии, работал в тылу немецких войск. В феврале 1915 г. был арестован по обвинению в шпионской деятельности в пользу Германии, предан суду и, несмотря на спорность обвинения, приговорен к повешению. В марте 1915 г. казнен

Надсон Семен Яковлевич (1862–1887) – русский поэт

Надя – см. Солдатова Надежда Евгеньевна.

Надя – см. Ратмирова Надежда Яковлевна.

Назаренко – офицер, старший по бомбометам 1-й бригады 34-й пехотной дивизии.

Найда – унтер-офицер 8-й роты 133-го Симферопольского полка

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) – французский император в 1804–1814 гг. и в марте – июне 1815 г. Всемирно известный полководец

Наранович (вероятно, Александр Николаевич) – поручик 41-го пехотного полка 11-й пехотной дивизии

Наследник цесаревич – см. Романов Алексей Николаевич.

Наталья Александровна – см. Н. А. Корф

Наташа – знакомая Снесаревых по Туркестану

Наумов – артиллерист, был ранен под Монастыржеской 12 августа 1914 г

Наумов – знакомый А. Е. Снесарева по Нижне-Чирской прогимназии

Невадовская – жена Д. И. Невадовского

Невадовский Дмитрий Иванович (1850–?) – генерал от артиллерии, начальник артиллерии управления III армейского корпуса (1910), инспектор артиллерии XII армейского корпуса (с августа 1915 г.). В 1917 г. – временно командовал корпусом

Невадовский Николай Дмитриевич (1878–1939) – сын генерала Д. И. Невадовского, генерал-лейтенант (с февраля 1919 г.). В 1916 г. – командир 3-го Сибирского горного артиллерийского дивизиона, защищавший Орлиное гнездо. Был командиром дивизиона 15-й артиллерийской бригады, в мае 1917 г. – генерал-майор и командующий 64-й артиллерийской бригадой. В конце 1917 г. – инспектор артиллерии XII армейского корпуса. Георгиевский кавалер. Участник Белого движения. Поступил сначала рядовым, затем командовал артиллерией отряда Дроздовского. В Добровольческой армии, с мая 1918 г. – инспектор конной артиллерии, инспектор артиллерии I армейского корпуса, затем – Кавказской добровольческой армии, затем Крымско-Азовской добровольческой армии, затем – войск Северного Кавказа. Заведующий артиллерией ВСЮР. С мая 1920 г. – инспектор артиллерии Сводного корпуса Русской армии. В эмиграции во Франции, основатель и председатель Союза добровольцев, редактор газеты «Доброволец». Погиб в 1939 г. под Парижем

Некрасов Николай Виссарионович (1879–1940) – один из лидеров левых кадетов, инженер-технолог, профессор. Депутат 3-й и 4-й Государственных дум. В годы 1-й мировой войны член Особого совещания по обороне государства. В 1917 г. министр Временного правительства, затем генерал-губернатор Финляндии. С 1921 г. работал в Центросоюзе. Был репрессирован

Нельговский Василий Николаевич – офицер 12-й пехотной дивизии, служивший в 47-м Украинском полку, капитан (март 1916 г.)

Неминущий Михаил Даниилович – офицер, подполковник (май 1915 г.), знакомый семьи Снесаревых, служивший в Туркестане

Нестеренко

Нестеров Михаил Васильевич (1862–1942) – русский живописец, писавший поэтические, религиозные сюжеты

Нечволодов Александр Дмитриевич (1864–1938) – генерал-майор (1909), Академию ГШ окончил в 1889 г. Участник Русско-японской войны. Перед войной выполнял секретную миссию в Скандинавии. Начальник штаба XXV армейского корпуса (1913), комендант Михайловской крепости (с декабря 1913 г.), автор известного исторического труда «Сказания о русской Земле». В марте 1917 г. Временным правительством уволен из армии. Участник Белого движения. В эмиграции в Париже

Николаенко – офицер штаба 12-й пехотной дивизии

Николай II – см. Романов Николай Александрович.

Николай Алексеевич – см. Петровский.

Николай Димитриевич – см. Ещенко.

Николай Николаевич – см. Кознаков.

Николай Петрович – см. Кондаков.

Николай Федорович – см. Станюкович.

Нина – жена Михаила Вилкова, до замужества Гришина (1894–1922)

Ница – офицер штаба 12-й пехотной дивизии (август 1916 г.)

Нишкур Михаил Евдокимович – унтер-офицер

Новик – офицер 2-го Линейного полка (март 1916 г.)

Новин Р. – корреспондент газеты

Новицкий Бронислав Иванович – офицер, служивший в 47-м Украинском пехотном полку

Новицкий Василий Федорович (1869–1929) – генерал-лейтенант, сослуживец А. Е. Снесарева по Главному управлению генерал-квартирмейстера. Совершил поездку в Индию годом раньше А. Е. Снесарева. В годы войны – командующий 73-й пехотной дивизией (октябрь 1915 г.), командир II Сибирского армейского корпуса (июль 1917 г.), помощник военного министра (март 1917 г.). В Красной армии с 1918 г., профессор Академии ГШ РККА в бытность ее начальником и профессором А. Е. Снесаревым

Носович Анатолий Леонидович (1878–1968) – генерал-майор, ученик А. Е. Снесарева по Академии ГШ, которую окончил в 1910 г., с 1916 г. – командир лейб-гвардии уланского его величества полка. В марте – сентябре 1917 г. командир 466-го Малмыжского пехотного полка. Георгиевский кавалер. С мая 1918 г. в Красной армии, начальник штаба Северо-Кавказского военного округа, военным руководителем которого был А. Е. Снесарев. Был арестован в июне 1918 г. по подозрению в контрреволюционных действиях, затем освобожден. Затем советник командующего Южным фронтом П. П. Сытина. В 07–09.1918 г. возглавлял военный совет СевероКавказского военного округа и РВС Южного фронта. 11 октября 1918 г. бежал, взяв секретные документы, после чего был арестован весь штаб округа. Это бегство помогло обеспечить успех Добрармии в боях 1919 г. на юге России. С того же числа – в резерве чинов при штабе Главнокомандующего ВСЮР, затем начальник тылового района по борьбе с партизанским движением. В эмиграции во Франции. Умер в Ницце.

Нюня – см. Тростянская Анна Евгеньевна.

Оболешев Николай Николаевич (1868–19…?) – генерал-майор (декабрь 1910 г.), сослуживец А. Е. Снесарева по 1-му лейб-гренадерскому Екатеринославскому полку, окончил Академию ГШ в 1894 г., командующий 6-й Финляндской стрелковой дивизией (март 1917 г.), и. д. начальника штаба Киевского ВО (апрель 1917 г.). Потом в резерве чинов штаба Московского ВО

Обручев Николай Афанасьевич (1864–1929) – генерал-лейтенант (февраль 1915 г.), окончил Академию ГШ в 1892 г., обер-кватирмейстер Управления генерал-квартирмейстера ГУ ГШ (1910), начальник 1-й Финляндской стрелковой дивизии (с мая 1915 г.), командир XXII армейского корпуса (март 1917 г.), потом в резерве чинов Киевского ВО. Участник Белого движения. В эмиграции

Овечка – офицер 2-го Линейного полка

Одиссей – герой поэмы Гомера «Одиссея»

Ольга Александровна – см. Федченко.

Ольга Анатольевна (урожденная княжна Долгорукая) – жена С. И. Соллогуба

Ольга Евдокимовна – вероятно, родственница А. Е. Снесарева

Ончоков Александр Николаевич (1866–19…?) – полковник (с 1912 г.), командир артиллерийской батареи, затем командир 1-го Оренбургского казачьего артиллерийского дивизиона (октябрь 1914 г.). Участник Белого движения, генерал-майор. Начальник 3-й Оренбургской казачьей дивизии (с июля 1918 г. по январь 1919 г.), затем – в канцелярии Военного министерства

Ориго – итальянец, маркиз, подполковник, известный скульптор, получивший 2-ю премию за проект памятника Александру II

Орлов – поручик, летчик-истребитель

Орлов Павел Александрович (1872–1915?) – товарищ А. Е. Снесарева по Академии (выпуск 1899 г.), командир 7-го Финляндского стрелкового полка (1914). Погиб на войне

Орлов Николай Александрович (1855–19…?) – генерал-лейтенант, Академию ГШ окончил в 1881 г. Участник Русско-японской войны, где командовал 54-й пехотной дивизией. Начальник 3-й пехотной дивизии (до января 1910 г.), затем начальник 12-й пехотной дивизии (XII Армейского корпуса) (1914)

Осип – см. Ефанов.

Островский Роман Карлович – штабс-капитан 133-го Симферопольского полка (1915), поляк

Отелло – герой одноименной трагедии В. Шекспира

Офелия – героиня трагедии В. Шекспира «Гамлет»

Павел Тимофеевич – см. Акутин.

Павлов Александр Александрович (1867–1935) – генерал-лейтенант, командир 2-й бригады 2-й казачьей Сводной дивизии, под командованием которого начал войну А. Е. Снесарев. Георгиевский кавалер. Во ВСЮР. С 1918 г. – командующий Астраханской армией, затем Астраханским корпусом, затем в распоряжении командующего ВСЮР. С января 1920 г. – командир IV Донского корпуса, а также командир конной группы из частей IV и II Донского корпусов. С конца февраля в резерве чинов. В эмиграции в Югославии

Павский Иван Владимирович (1870–1948) – генерал-лейтенант, Академию ГШ окончил в 1896 г. Начальник военных сообщений Армий Юго-Западного фронта (1914). С конца 1917 г. начальник военных сообщений ВВД, затем в Добровольческой армии. С начала 1919 г. начальник санитарной части ВСЮР. С 1920 г. – в Югославии, с 1944 г. – в Германии. Умер под Гамбургом

Падецкий – прапорщик, офицер-толстовец

Панаев Борис Аркадьевич – ротмистр Ахтырского гусарского полка, друг А. Е. Снесарева, погибший 15 августа 1914 г., один из первых Георгиевских кавалеров, награжденных посмертно. После него осталась рукопись, датированная 27 июня 1911 г., под заглавием «Конные заметки», которую А. Е. Снесарев высоко ценил и использовал при написании курса лекций «Огневая тактика»

Панкратов Федор Иванович – сотник 1-го Волгского полка Терского казачьего войска (1910). Погиб на войне

Панька, Паша – см. Вилков Павел Алексеевич.

Паня, Паша, Павлуша – см. Снесарев Павел Евгеньевич.

Павлуша – см. Вилков Павел Павлович.

Папа – см. В. Н. Зайцев

Параньча – девочка из деревни Сюлко, где в апреле 1917 г. находился штаб 159-й дивизии; в доме, принадлежащем ее семье, жил А. Е. Снесарев

Паука Иван Христианович – эстонский офицер, Академию ГШ закончил в 1914 г., капитан из 3-го Финляндского полка (1914), старший адъютант штаба XII Армейского корпуса (июль 1916 г.). В апреле 1917 г. – подполковник, штаб-офицер для поручений по авиации отдела генерал-квартирмейстера в августе 1917 г

Пацапай Яков Федотович – полковник (1915), войсковой старшина 1-го Хоперского полка Кубанского казачьего войска (1910)

Пацапай, мадам – жена полковника Я. Ф. Пацапая

Певнев Александр Леонтьевич (1875–19…?) – генерал-майор (с декабря 1916 г.), старший адъютант Окружного штаба Северо-Кавказского военного округа (1910. Окончил Академию ГШ в 1900 г. В январе 1914 г. – командир бригады 2-й Кавказской казачьей дивизии. 2-й обер-квартирмейстер Главного управления ГШ (1916). В распоряжении начальника ГШ (июль 1917 г.)

Пегушин Шурка (Александр Андриянович) – сослуживец А. Е. Снесарева по 2-й казачьей Сводной дивизии, хорунжий 1-го Волгского полка Терского казачьего войска (1910)

Пенелопа – верная жена Одиссея, героя поэмы Гомера «Одиссея»

Передирий – конюх А. Е. Снесарева

Перонко – командир 8-й роты 2-го батальона 133-го Симферопольского полка, в апреле 1917 г. – штабс-капитан

Петр Великий (1672–1725) – русский царь, с 1721 г. – первый Российский император, младший сын Алексея Михайловича (Романова). Выдающийся политический и военный деятель России

Петр Иванович – знакомый семьи Снесаревых

Петр Константинович (вероятно, Кондзеровский)

Петров – капитан

Петровские – семья, жившая в Каменец-Подольске, вероятно, родственники. Сестра отца А. Е. Снесарева Екатерина Петровна вышла замуж за Петровского Николая. Среди Петровских у А. Е. Снесарева было четыре двоюродных брата и три сестры

Петровский Николай Алексеевич (1882 – после 1922 г.) – полковник (1917), окончил Академию ГШ в 1911 г. Старший адъютант штаба 2-й казачьей Сводной дивизии (с ноября 1913 г.). Штаб-офицер для поручений при штабе XXIX армейского корпуса (с декабря 1915 г.), и.д. начальника штаба 7-й стрелковой дивизии (март 1917 г.). С ноября 1919 г. – во ВСЮР, начальник штаба 6-й Донской казачьей дивизии, с марта 1920 г. – в резерве офицеров Генштаба при штабе Донского корпуса, к августу 1920 г. – в Русской армии. В эмиграции

Петровский Арсений Петрович – подполковник 145-го Азовского пехотного полка 12-й пехотной дивизии

Петровский Саша – вероятно, Александр Николаевич Петровский, двоюродный брат А. Е. Снесарева, сын сестры его отца Петровской (Снесаревой) Екатерины Петровны

Пимоненко Николай Корнильевич (1862–1912) – украинский живописец, передвижник

Пирогов Николай Иванович (1810–1881) – русский анатом, хирург, педагог, основоположник военно-полевой хирургии, член-корреспондент Петербургской АН

Пирс (Перс, Пэрс, Перес) Бернард (Pares Bernard) (1867–1947) – английский историк, литературовед, профессор. В 1899–1900 гг. учился в Московском университете. В годы Гражданской войны состоял при адмирале А. В. Колчаке в качестве представителя правительства Великобритании. Автор ряда книг по истории России

Писанский – офицер 133-го Симферопольского полка, ротный командир, подпоручик (март 1915 г.). Был ранен в бою 3 ноября 1914 г

Писарев Иван Иванович – урядник

Платов Сергей Александрович – командир 7-го Донского казачьего полка (1910). Знакомый семьи Снесаревых

Плен – полковник штаба XII Армейского корпуса

Покровский Григорий Васильевич (1871–1968) – генерал-майор, генерал-квартирмейстер, окончил Академию ГШ в 1899 г., в 1913 г. – командир 129-го пехотного полка. В войну – начальник штаба 8-й армии. Георгиевский кавалер. С сентября 1918 г. – в Добровольческой армии, с 1919 г. – в резерве чинов при штабе Главнокомандующего. Эмигрировал во Францию. Председатель Общества офицеров ГШ. Председатель правления Российских кадетских корпусов

Покровский Николай Васильевич (младший) (1878–19…?) – окончил Академию ГШ в 1907 г., офицер для поручений при штабе ТуркВО (1913). Начальник штаба 16-й пехотной дивизии

Полищук – унтер-офицер.

Половцева – сестра милосердия, вероятно, жена Н. П. Половцова

Половцов Николай Петрович (1873–1941) – генерал-майор, товарищ А. Е. Снесарева по Академии ГШ выпуска 1899 г., начальник штаба 37-й пехотной дивизии (1908), начальник штаба VIII армейского корпуса (сентябрь 1916), командующий Заамурской конной дивизией (июль 1917 г.). Участник Белого движения. Эмигрировал

Помазков Николай Петрович – первый учитель математики А. Е. Снесарева

Пономаренко Трофим – денщик А. Е. Снесарева

Поплавский Шура – ученик А. Е. Снесарева по Ташкентскому реальному училищу

Попов – полковник 318-го Черноярского полка, в мае 1917 г. назначен командиром 133-го Симферопольского полка

Попов Саша – вероятно, Александр Васильевич Попов, двоюродный брат А. Е. Снесарева.

Поповы – семья из Каменец-Подольска, вероятно, родственники. Сестра Евгения Петровича Снесарева, отца А. Е. Снесарева, Ольга Петровна вышла замуж за Василия Попова. У А. Е. Снесарева было четыре двоюродных сестры и два брата среди Поповых

Портянко Семен Иванович – сотник 1-го Волгского полка Терского казачьего войска (1910). Георгиевский кавалер. В годы войны – офицер 2-й казачьей Сводной дивизии

Потапов Алексей Степанович – генерал-майор, в 1-ю мировую войну – командир бригады 64-й пехотной дивизии (январь 1916 г.), генерал для поручений при военном министре (март 1917 г.), начальник 62-й пехотной дивизии (сентябрь 1917 г.)

Потоцкая, графиня – возможно, Софья Константиновна Клавона (1765–?) – гречанка, вышедшая замуж сначала за коменданта Каменец-Подольска Иосифа Витта (1779), который продал ее фельдмаршалу Потемкину, а позже графу Потоцкому, за которого она вышла замуж. Софиевская улица в Одессе носит ее имя. Возможно также, что речь идет о ее потомках

Праведников – почтарь в 34-й пехотной дивизии

Прево Эжен Марсель (1862–1941) – французский писатель

Преображенская Ольга Иосифовна (Осиповна) (1870–1962) – артистка балета, педагог. С 1921 г. в эмиграции. Преподавала в Милане, Лондоне, Буэнос-Айресе, Берлине. С 1923 г. жила в Париже. Оставила преподавательскую деятельность в 1960 г

Просвирин Петр Петрович – хорунжий 1-го Ейского полка Кубанского казачьего войска (1910), офицер 2-го Линейного полка (апрель 1916 г.)

Протопопов – полковник 2-го Линейного полка

Псара-Псарский – знакомый семьи Снесаревых

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870–1920) – один из лидеров «Союза русского народа», «Союза Михаила Архангела», фракции крайне правых во 2–4-й Государственных думах. Участвовал в убийстве Распутина. Не издававшаяся в России брошюра Пуришкевича «Без забрала» переписана в дневник А. Е. Снесарева женой Евгенией Васильевной

Пуришкевич М. М. – знакомый В. Н. Зайцева, возможно, брат В. М. Пуришкевича

Пуцилло Сергей Михайлович – бухгалтер Управления руководителя опытом по ведению войскового хозяйства чинами интендантского ведомства, капитан (1910). Дивизионный интендант 2-й казачьей Сводной дивизии с июня 1911 г

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) – великий русский поэт, писатель

Пшибышевский Станислав (1868–1927) – польский писатель, писавший на немецком и польском языках

Пюлль – капитан, офицер штаба XII Армейского корпуса

Разин Стенька (Степан Тимофеевич) (ок. 1630–1671) – донской казак, предводитель крестьянской войны 1670–1671 гг

Раскольников – главный герой романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание»

Ратмиров Яша (Яков) – двоюродный брат А. Е. Снесарева

Ратмирова Татьяна Яковлевна – дочь Якова Ратмирова, двоюродного брата А. Е. Снесарева

Ратмирова Надежда Яковлевна – дочь Якова Ратмирова, двоюродного брата А. Е. Снесарева

Ратмировы – семья Якова Ратмирова

Раттэль Николай Иосифович (1875–1938) – генерал-майор (1916), окончил Академию ГШ в 1902 г. Участник Русско-японской войны. Во время 1-й мировой войны – помощник генерал-квартирмейстера штаба армий Юго-Западного фронта (июнь 1916 г.), генерал-квартирмейстер штаба армий Юго-Западного (апрель) и Западного (август 1917 г.) фронтов. Начальник военных сообщений театра военных действий. С марта 1918 г. – начальник военных сообщений, с июня – начальник штаба Высшего Военного Совета, затем штаба РВСР, затем Всероглавштаба. С 1920 г. председатель военно-законодательного совещания при РВС республики и член Особого совещания при главнокомандующем. С 1925 г. – на хозяйственной работе

Ратушняк – унтер-офицер

Рафаэль Санти (1483–1520) – великий итальянский живописец и архитектор эпохи Возрождения

Рид Томас Майн (1818–1883) – английский писатель, автор увлекательных приключенческих романов для юношества

Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) – один из лидеров октябристов, председатель 3–4-й Государственных дум. В 1917 г. – Временного комитета Государственной думы. Эмигрировал

Родионов Алексей Викторович – генерал-лейтенант (1911). Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. В 1899–1902 гг. командир 8-го Донского казачьего полка, затем генерал для особых поручений при атамане Войска Донского; в 1904–1907 гг. командир лейб-гвардии Казачьего полка. В 1905 г. зачислен в Свиту его величества. В 1907–1911 гг. командир 3-й бригады 1-й гвардейской кавалерийской дивизии; с 09.1911 по 12.1913 г. начальник 2-й казачьей сводной дивизии. Затем уволен от службы, но в марте 1914 г. принят вновь и назначен почетным опекуном Санкт-Петербургского присутствия Опекунского совета учреждений Императрицы Марии

Родионов Иван Александрович (1866–1940) – выходец из казаков, известный журналист, писатель, автор книги очерков об истории донского казачества «Тихий Дон» (1914). В годы 1-й мировой войны – редактор ежедневной газеты Юго-Западного фронта «Армейский вестник» (до октября 1916 г.), где в феврале 1917 года были опубликованы статьи В. Днепровского, в которых описан А. Е. Снесарев. Участник корниловского выступления и Белого движения. С 1922 г. – в эмиграции, где опубликовал ряд книг. Умер в Берлине

Родионовы – вероятно, семья Родионова Ивана Александровича

Романенко Димитрий Савостьянович – поручик, адъютант по хозяйству штаба 64-й пехотной дивизии

Романико Матвей Константинович – командир 255-го пехотного Аккерманского полка в период командования 64-й пехотной дивизией (с декабря 1916 г.)

Романов Алексей Николаевич (1904–1918) – сын последнего Российского императора Николая II. Убит вместе со всей царской семьей.

Романов Николай Александрович (1994–1917) – последний российский император. Во время 1-й мировой войны с 23 августа 1915 г. – Верховный главнокомандующий. Свергнут Февральской революцией. Расстрелян вместе с семьей в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 г

Романовы – царствующая фамилия

Романович Вера Михайловна – сестра милосердия передового отряда в 34-й пехотной дивизии

Романовский

Рубинштейн Антон Григорьевич (1829–1894) – русский пианист, композитор, дирижер, музыкально-общественный деятель. Основатель Русского музыкального общества и первой русской консерватории

Рудаков – офицер 2-го Линейного полка

Рузский Николай Владимирович (1854–1918) – участник войн 1877–1878 и 1904–1905 гг., генерал-майор, начальник штаба 2-й Маньчжурской армии, генерал-лейтенант, командовал корпусом (1906–1909), генерал от инфантерии (1909), разрабатывал устав 1912 г. В 1914 г. командовал 3-й армией, с сентября – Северо-Западным фронтом, с 1915 г. член Государственного Совета, командующий 6-й армией и Северным фронтом (1916–1917). С апреля 1917 г. в отставке. В сентябре 1918 г. казнен как заложник по приказу штаба Красной Таманской армии

Румянцев Порфирий Алексеевич (1866–1916) – товарищ А. Е. Снесарева по выпуску из Академии (1899), командир 54-го пехотного Минского полка (1913), умерший от болезни во время войны

Русанов – поручик, ученик А. Е. Снесарева по Ташкентскому реальному училищу. Военный летчик

Рыбальченко Евграф Григорьевич – генерал-майор, в годы войны командир артиллерийской бригады 12-й пехотной дивизии (1916). В 1916 г. уволен в отставку

Рыгнацкий – офицер 133-го Симферопольского полка, погиб в бою

Саввич (Савич) Сергей Сергеевич (1863–19…?) – генерал от инфантерии (1917), окончил Академию ГШ в 1890 г. Командир XVI армейского корпуса (октябрь 1915 г.), в октябре 1916 г. – главный начальник снабжений армий Северного фронта. Временно командовал XVIII корпусом. Участник Белого движения. Генерал для поручений при штабе командующего союзными силами. Инспектор военных школ, начальник Национального ополчения, начальник снабжений железнодорожных сообщений

Савин Николай Иванович – офицер 133-го пехотного Симферопольского полка. Погиб в бою

Савинков Борис Викторович (1879–1925) – с 1903 г. – один из лидеров партии эсеров, руководитель многих террористических актов. Комиссар Временного правительства при Ставке. Комиссар Юго-Западного фронта. Зам. военного министра. В 1917–1918 гг. активный борец с Советской властью, эмигрант. В 1924 г. арестован при переходе границы, покончил самоубийством в тюрьме

Савченко Виктор Михайлович – поручик, адъютант 133-го Симферопольского полка.

Савчинский Леонид Афанасьевич – помощник Военно-прокурорского надзора Варшавского военного округа (1910), военный следователь Киевского ВО (1911). В годы войны работал в войсковых штабах

Садовский – священник

Саллагар – полковник австро-венгерской армии, знакомый А. Е. Снесарева по работе комиссии по разграничению границы между Австро-Венгрией и Россией в 1910–1913 гг., в которой полковник Саллагар был председателем с австрийской стороны, а Снесарев – с русской. В январе 1915 г. был начальником штаба V корпуса, который стоял напротив 34-й пехотной дивизии, одним из полков которой командовал Снесарев

Салтыкевич Дмитрий Иванович – прапорщик (март 1915 г.), художник, рисовавший штаб 133-го пехотного Симферопольского полка для А. Е. Снесарева. Один из его рисунков сейчас находится в музее А. Е. Снесарева в Старой Калитве

Самойло Александр Александрович (1869–1963) – генерал-лейтенант (1940), окончил Академию ГШ в 1898 г., сослуживец А. Е. Снесарева по ГУ генерал-квартирмейстера, помощник генерал-квартирмейстера штаба армий Западного фронта (1915). В 1-ю мировую состоял в оперативном отделе ГШ и Ставки. Генерал-квартирмейстер штаба 10-й армии (сентябрь 1917 г.). В Гражданскую войну – помощник военрука Западного участка отрядов завесы, начальник штаба Беломорского ВО. С 1918–1920 гг. командует 6-й армией, в мае 1919 г. – Восточным фронтом. С 1920 г. – помощник начальника штаба РККА, одновременно начальник Всероглавштаба, начальник Московского управления военно-учебных заведений, с 1923 г. – инспектор ГУ военно-учебных заведений РККА. Затем на преподавательской работе

Самохин Михаил Иванович – офицер 2-го Линейного полка (1916)

Сароли Чарльз – бельгийский писатель, профессор Эдинбургского университета

Саша – муж Лиды, знакомые Снесаревых и Зайцевых

Саша

Сведомский Павел Александрович (1849–1904) – исторический живописец и жанрист. Во Владимирском соборе в Киеве его кисти принадлежат сюжеты: Воскрешение Лазаря, Вход в Иерусалим, Тайная Вечеря, Моление о чаше, Христос пред Пилатом, Распятие и Вознесение

Свиньина – жена генерала Свиньина, имевшего имение в Старом Алексинце. Возможно, имеется в виду Свиньин Александр (1831–1913), участник Русско-турецкой войны, командующий корпусом до 1908 г. За штурм Плевны был удостоен золотого оружия. С апреля 1908 г. – член Государственного Совета. Награжден всеми императорскими российскими орденами, включая звезду ордена святого Александра Невского с бриллиантами, а также иностранными орденами, среди которых – французский орден Почетного легиона

Сегеркранц Владимир Карлович (1972–1914) – товарищ по Академии ГШ выпуска 1899 г., командир 171-го пехотного Кобринского полка (1913). Убит на войне

Сегюр Филипп Поль, де (1780–1873) – граф, адъютант Наполеона. Член Французской академии. Автор книг «История России и Петра Великого», «История Наполеона и Великой армии в 1812», «Мемуары». Имеется несколько переводов на русский язык работы Сегюра о походе Наполеона: «Бородинское сражение» (Киев, 1901), «Поход в Москву в 1812 г.» (Москва, 1911), «Поход в Россию» (Москва, 1916) и др

Семенов – офицер штаба 12-й пехотной дивизии

Семен Иванович – см. Портянко.

Серао Матильда (1856–1927) – итальянская писательница, журналистка, снискавшая мировую известность мещанскими сентиментальными романами

Сергеев – офицер 133-го пехотного Симферопольского полка, убит на войне

Сергеев Михаил Михайлович – штабс-капитан, командир батальона 633-го Ахалкалакского пехотного полка 159-й дивизии (в июле 1917 г.), служил с А. Е. Снесаревым в 64-й дивизии.

Сергей Валентинович

Сергей Иванович – см. С. И. Соллогуб

Сергей Михайлович – см. С. М. Пуцилло

Серебряков – летчик, прапорщик, погиб 12 мая 1917 г

Сережа – см. Вилков Сережа.

Сережа – жених родственницы А. Е. Снесарева Нади Ратмировой

Сидоренко Архип – урядник, ординарец А. Е. Снесарева из 2-й казачьей Сводной дивизии, Георгиевский кавалер.

Скобелев Матвей Иванович (1885–1938) – общественный деятель. В 1906–1912 гг. в эмиграции. Депутат 4-й Государственной думы, один из лидеров социал-демократической фракции. После Февральской революции 1917 г. – член Исполкома и заместитель председателя Петроградского совета, в мае – августе 1917 г. – министр труда во Временном правительстве. В 1920 г. эмигрировал во Францию

Скобельцын Владимир Степанович (1872–1944) – генерал-лейтенант (1919), окончил Академию ГШ в 1899 г., командир 2-го Финляндского полка (1913). В октябре 1914 г. – генерал-майор, начштаба XVII армейского корпуса (декабрь 1915 г.). В марте 1917 г. – командующий 2-й Туркестанской стрелковой дивизией, в 1917 г. – командующий 1-й Финляндской стрелковой дивизией. Участник Белого движения. С июня 1919 по март 1920 г. – командующий войсками Мурманского района. Член общества офицеров ГШ. Умер во Франции

Скознев Николай Иванович – офицер ГШ, близкий друг А. Е. Снесарева в Академии

Слепец – унтер-офицер

Слоновский Митя (Дмитрий Анатольевич) – в январе 1915 г. временно исполнял обязанности адъютанта 133-го пехотного Симферопольского полка, позже капитан, командир батальона

Смирнова – дочь командующего 2-й армией, сестра милосердия 74-го передового отряда

Снесарев Александр Андреевич (1917–1941) – сын А. Е. Снесарева, брат-близнец Георгия, будучи студентом Литературного института, ушел добровольцем на фронт, погиб в окрестностях Наро-Фоминска

Снесарев Георгий Андреевич (1917–1999) – сын А. Е. Снесарева, брат-близнец Александра, профессор МГТУ им. Баумана

Снесарев Евгений Андреевич (1905–1933) – старший сын А. Е. Снесарева, по образованию – адвокат. Умер от туберкулеза.

Снесарев Кирилл Андреевич (18.03.1908–25.07.1931) – второй сын А. Е. Снесарева, востоковед. Умер от туберкулеза.

Снесарев Павел Евгеньевич (1876–1954) – младший брат А. Е. Снесарева, известный психиатр и нейроморфолог, один из основоположников отечественной гистопатологии нервной системы и патологической анатомии психических болезней. Во время войны России с Японией работал на фронте врачом. В 1908 г. защитил докторскую диссертацию. С 1911 г. – главный врач Костромской ПБ. В 1922 г. возглавил прозектуру Преображенской ПБ в Москве, а в 1931 г. – ПБ им. Ганнушкина. С 1939 г. руководил отделом морфологии Московского института психиатрии и одновременно заведовал гистологической лабораторией Института мозга АМН СССР. Заслуженный деятель науки РСФСР (1945). Награжден орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. Автор более 150 научных работ, основная из которых «Теоретические основы патологической анатомии психических болезней».

Снесарева Евгения Андреевна (29.12.1911–15.06.2002) – единственная дочь Снесаревых. Была активной помощницей А. Е. Снесарева, больше года провела в местах заключения отца, работая санитаркой в лагерном госпитале. Вела дневник, ухаживала за отцом во время болезни. Сохранила личный архив А. Е. Снесарева, подготовила и опубликовала часть его материалов. Более 40 лет работала преподавателем английского языка МГУ, доцент.

Снесарева Евгения Васильевна (урожденная Зайцева) (6.05.1885–15.02.1940) – жена А. Е. Снесарева, дочь генерал-майора Василия Николаевича и Ольги Александровны Зайцевых. У Снесаревых было шесть детей: Евгений (1905), Кирилл (1908), Евгения (1911), близнецы Георгий и Александр (1917), Андрей (1928).

Снесарева Екатерина Ивановна – мать А. Е. Снесарева

Собакарев Валериан Иванович – подпоручик 133-го пехотного Симферопольского полка

Собинов Леонид Витальевич (1872–1934) – знаменитый певец, крупнейший представитель русской вокальной школы. В 1890–1894 гг. учился в Московском университете на юридическом факультете, затем в Московском юнкерском пехотном училище, где пел в одном хоре с А. Е. Снесаревым. В 1897–1933 гг. – ведущий солист Большого театра. В 1917–1918 гг. и 1921 г. возглавлял Большой театр. В 1934 г. – заместитель руководителя художественной частью Оперной студии К. С. Станиславского

Соколов Н. Д. (1870–1928) – левый эсер, адвокат, выступал на политических процессах. Сотрудничал в журналах «Жизнь», «Образование» и др. Член Исполнительного комитета Петроградского совета, один из авторов приказа № 1. По этому приказу в воинских частях и подразделениях выбирались солдатские комитеты, контролировавшие политическую деятельность военнослужащих, использование вооружения и боеприпасов. Отменялось титулование офицеров и подчинение им во внеслужебное время. 20 июня 1917 г. Соколов, агитировавший на Юго-Западном фронте за наступление, был избит солдатами, о чем и идет речь в письмах А. Е. Снесарева. После этого А. Ф. Керенский назначил его сенатором. После Октябрьской революции работал юрисконсультом в различных учреждениях

Соколовский (вероятно, Евгений Евст[игнеевич?]) – офицер 12-й пехотной дивизии, в 1910 г. – подполковник 46-го пехотного Днепровского полка, в 1914 г. – командир полка

Солдатова Надежда Евгеньевна (урожденная Снесарева) – старшая сестра А. Е. Снесарева

Соллогуб Сергей Иванович (1885–1939) – капитан (сентябрь 1916 г.), и.д. начальника штаба 64-й пехотной дивизии при А. Е. Снесареве. Подполковник (с августа 1917 г.), был в распоряжении начальника Генштаба с февраля 1917 г., и. д. штаб-офицера при штабе XL армейского корпуса (март 1917 г.), и. д. начштаба 37-й пехотной дивизии (октябрь 1917 г.). С 1920 г. – в Польше, известен как Станислав Довойно-Соллогуб (Stanisіaw Soііohub-Dowoyno). С 1927 г. – польский бригадный генерал.

Соловьев Всеволод Сергеевич (1849–1903) – известный русский литератор, мистик, автор многих известных исторических романов, сын известнейшего русского историка Сергея Соловьева и брат русского философа-западника Владимира Соловьева

Солодкий Георгий Александрович – офицер штаба 133-го Симферопольского полка, штабс-капитан (январь 1916 г.), некоторое время являлся адъютантом А. Е. Снесарева

Соломон (970–938 до Р. Х.) – библейский израильский царь, сын царя Давида, известный своей мудростью, по преданию, автор книг Библии: «Притчи Соломона», «Екклезиаст» и «Песнь песней»

Соня – племянница Броецкой

Сотников

Спиваков (Спеваков) – ротный командир в 253-м Перекопском полку 64-й пехотной дивизии

Станюкович Константин Михайлович (1844–1903) – русский писатель, был на морской службе

Станюкович Николай Федорович – капитан, офицер ГШ, который при А. Е. Снесареве служил некоторое время в штабе XII армейского корпуса.

Степа – родственник, возможно, Стефан Африканович Стефанов, муж сестры А. Е. Снесарева – Веры

Степанов – адъютант А. Е. Снесарева в бытность командующим 1-й бригадой 34-го пехотного полка

Стефанова Вера Евгеньевна (урожденная Снесарева) – младшая сестра А. Е. Снесарева

Стрелецкий – офицер разведывательной команды133-го Симферопольского полка, убит на войне

Стыков Михаил Петрович – офицер штаба 12-й пехотной дивизии

Суворов Александр Васильевич (1729–1800) – великий русский полководец, один из основоположников русского военного искусства, генералиссимус (1799)

Суворов Борис – знакомый Е. В. Снесаревой из газетного мира

Суворов Владимир Александрович – офицер 12-й пехотной дивизии, служивший в 47-м Украинском полку, вероятно, родственник А. В. Суворова

Сухина Ксения Николаевна – знакомая Евгении Васильевны Снесаревой по женской гимназии – Оренбургскому институту императора Николая I

Сухомлинов Владимир Алексеевич (1848–1926) – генерал, военный министр (1909–1915). За неподготовленность к войне был арестован и приговорен к пожизненному заключению. Был освобожден в 1918 г. и эмигрировал. Умер в Берлине

Таисия Владимировна

Таня – младшая дочь Е. К. Истомина

Таня – см. Ратмирова Татьяна.

Таня – см. Ефанова Татьяна Антоновна

Тарарин Иван Стефанович – житель Камышевской станицы

Татьяна Ипполитовна – знакомая Е. В. Снесаревой в Петрограде

Твен Марк (Сэмюэль Клеменс) (1835–1910) – известный американский писатель

Тележников (Шрейдер) Петр Дмитриевич (1863–19…?) – генерал-лейтенант (сентябрь 1914 г.), окончил Академию ГШ в 1890 г., начальник офицерской Стрелковой школы (1909–1913), начальник стрелковой бригады (1913). Начальник 17-й пехотной дивизии (март 1915 г.). С апреля 1917 г. – в резерве чинов, затем командующий IX армейским корпусом, затем опять в резерве

Терехов Алексей Ефимович – командир 430-го пехотного Валкского полка в 1915 г., знакомый А. Е. Снесарева по 3-му Финляндскому полку

Терешкин Михаил Данилович – житель Камышевской станицы

Терешкина Ирина Осиповна – супруга Михаила Даниловича Терешкина

Тетруев Николай Гаврилович (1864–1916) – товарищ по выпуску из Академии ГШ (1899), полковник (с 1911 г.), начальник штаба 20-й пехотной дивизии (1912), командир 121-го Пензенского пехотного полка (июль 1915 г.), погиб на войне

Теффи (Надежда Александровна Лохвицкая (Бучинская)) (1872–1952) – писательница-юмористка, автор стихов и песен. В 1919 г. эмигрировала, умерла в Париже

Тиша (Тихон) – дядя А. Е. Снесарева по линии матери

Ткач – унтер-офицер 133-го Симферопольского полка

Толоконников Илья Максимович – полковник (май 1914 г.), войсковой старшина 17-го Донского казачьего полка (1910), с августа 1914 г. – командир 41-го Донского казачьего полка. Бригадный командир (с июля 1917 г.)

Толстой Алексей Константинович (1817–1875) – граф, русский писатель, поэт, член-корреспондент Петербургской АН. Один из авторов, писавших под псевдонимом «Козьма Прутков»

Толстой Лев Николаевич (1828–1910) – граф, великий русский писатель, член-корреспондент и почетный академик Петербургской АН

Толстой-Милославский – корнет

Томашевский (возможно, Сергей Владимирович) – генерал-лейтенант (1915), начальник 2-й Кубанской казачьей дивизии (октябрь 1915 г.)

Тоник – Антоний, старший сын Анны и Алексея Тростянских

Торнгилл (Торнхилл) – майор Британской армии, помощник военного агента, родом в Индии. С 1914 г. – на войне, восемь месяцев на фронте, далее – начальник английского отделения

Тринев (Тренев) Василий Александрович – штабс-капитан, командир 12-й роты 133-го пехотного Симферопольского полка. Вырос на Дону, учился в Константиновской станице. Убит на войне.

Тростянская Анна Евгеньевна (урожденная Снесарева) – младшая сестра А. Е. Снесарева. Имела двоих детей: Антония (1904 г.р.) и Дмитрия (1908 г. р.).

Тростянский Алексей Иванович – муж сестры А. Е. Снесарева Анны, священник Богоявленской церкви в г. Острогожске, зверски убитый 13 ноября 1918 г. за то, что приказал звонить в колокола. Имел двоих детей Антония (1904 г.р.) и Дмитрия (1908 г. р.).

Трофим (Трохвым) – см. Пономаренко.

Трубецкой Евгений Николаевич (1863–1920) – князь, российский религиозный философ, правовед. Брат С. Н. Трубецкого

Трусевич – знакомая Снесаревых по Каменец-Подольску

Труфанов Андрей Михайлович (средний?) – есаул 1-го Линейного полка Кубанского казачьего войска (1910). В 1915 г. – командир 3-го Хоперского полка Кубанского казачьего войска

Труфанов Георгий Михайлович (младший) – офицер 2-го Линейного полка (1916)

Тушин Аристарх Николаевич – полковник (1912), в годы войны командовал 47-м Украинским полком 12-й пехотной дивизии (с августа 1915 г.)

Тэн Ипполит (1828–1893) – французский литературовед, историк искусства, философ

Ургачев – старший унтер-офицер 133-го Симферопольского полка

Усачев Киприан Яковлевич – генерал-майор (1915), командир 2-й бригады Донской казачьей дивизии (с декабря 1915 г.)

Усольцева Женя – знакомая Евгении Васильевны по Оренбургской Женской гимназии – Институту Николая I

Устинов – вахмистр, служивший под командой А. Е. Снесарева

Ушаков Митрофан – офицер 16-го Донского полка 2-й казачьей Сводной дивизии

Фавр Г. – член французской палаты периода 1-й мировой войны

Фауст – герой немецких народных легенд, символ человеческой тяги к знаниям, герой всемирно известных произведений «Фауст» И. В. Гете, «Доктор Фаустус» Т. Манна

Федоров Иван Васильевич – сотник 1-го Линейного полка Кубанского казачьего войска (2-я казачья Сводная дивизия) (1910)

Федоров Александр Митрофанович (1868–1949) – поэт и беллетрист, переводчик. Был близок с А. П. Чеховым и И. А. Буниным. Эмигрировал из России в 1920 г

Федорова – знакомая семьи Снесаревых

Федченко Борис Алексеевич (1872–1947) – ботаник и путешественник. Путешествовал по Тянь-Шаню, Памиру и в Шугнану. Коллекции и работы по флоре Средней Азии. Сын знаменитого ученого и путешественника Алексея Павловича и Ольги Александровны Федченко, в молодости сватавшийся к Евгении Васильевне Зайцевой

Федченко Ольга Александровна (1845–1921) – жена А. П. Федченко, российский ботаник, член-корреспондент Петербургской АН с 1906 г. Член-корреспондент Российской АН (1917). Вместе с мужем путешествовала по Средней Азии (1868–1871). Автор трудов по флористике и географии растений. Федченко были хорошо знакомы со Снесаревыми и Зайцевыми

Федя (Маслов) – доктор из 34-й пехотной дивизии

Фердинанд Франц (1863–1914) – австрийский эрцгерцог, племянник императора Франка Иосифа I, наследник габсбургского престола. С 1898 г. – заместитель главнокомандующего. Один из инициаторов аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины (1908). Выступал против удовлетворения требований южнославянских народов о независимости, за превращение Австро-Венгрии в триединое австро-венгеро-югославянское государство. Убит в Сараеве агентами сербской националистической организации

Фесенко

Фигаро – центральный персонаж знаменитой трилогии П. О. Бомарше – комедий «Севильский цирюльник, или Тщетная предосторожность» (1775), «Безумный день, или Женитьба Фигаро» (1784) и драмы «Виновная мать» (1792)

Филатьев Дмитрий Владимирович (1866–1932) – генерал-лейтенант (1918). Академию ГШ закончил в 1898 г., профессор Николаевской Академии ГШ (1914). Помощник начальника канцелярии Военного министерства (1916), помощник военного министра Временного правительства. Участник Белого движения. Умер в Ницце

Филоненко Максимилиан Максимилианович – адвокат, масон, верховный комиссар Временного правительства в Ставке (1917). Вместе с Б. В. Савинковым помогал писать закон о смертной казни, сопровождал М. В. Алексеева, ехавшего арестовывать Л. Г. Корнилова

Фламмарион Камиль (1842–1925) – французский астроном, исследовавший Марс, Луну, двойные звезды. Автор известных научно-популярных книг

Флобер Гюстав (1821–1880) – французский писатель

Фокин – начальник команды связи 133-го пехотного полка, подпоручик (март 1915 г.)

Фокин – офицер 2-го Линейного полка

Фома – денщик офицера из 133-го Симферопольского полка

Фонвизин (вероятно, Михаил Александрович) – декабрист, племянник Д. И. Фонвизина. Писал на военные-патриотические темы

Фофанов Александр Тимофеевич – полковник, офицер 47-го пехотного Украинского полка (март 1916 г.)

Франс Анатоль (Анатоль Франсуа Тибо) (1844–1924) – французский писатель-сатирик, член французской Академии, демократ и гуманист

Фрид – знакомый семьи Снесаревых по Каменец-Подольску

Фролова – жена В. М. Фролова

Фролов Виктор Михайлович – сослуживец А. Е. Снесарева по 2-й казачьей Сводной дивизии

Фукс – жена вице-губернатора Вологодской губернии Фукса Владимира Эдуардовича

Хабаев Даниил Васильевич – осетин, подполковник, штабс-ротмистр (1910), помощник командира Дагестанского полка по строевой части (1916)

Халепов

Ханжин Михаил Васильевич (1871–1961) – генерал-майор (1910), генерал от артиллерии (1919). Участник Русско-японской войны. С июля 1915 г. – командующий 12-й пехотной дивизией, и. д. инспектора артиллерии 8-й армии (с апреля 1916 г.). В письмах 1916 г. А. Е. Снесарев называет его, исполняя законы цензуры, «сожитель». Георгиевский кавалер. В 1917 г. – инспектор артиллерии в Ставке. После революции уехал в Сибирь. Участник Белого движения. Командовал армией у Колчака. В 1920 г. уехал в Китай. В 1928–1930 гг. – начальник Дальневосточного отдела РОВС. Был арестован в 1945 г. органами Смерш в Дайрене. Осужден на 10 лет. В лагерях был до 1956 г. Умер в Джамбуле.

Хмелевский Григорий Григорьевич – прапорщик 134-го пехотного Феодосийского полка, адъютант А. Е. Снесарева в бытность его командующим 1-й бригадой 34-й пехотной дивизии

Хмелевский Игнат Афанасьевич – офицер 47-го пехотного Украинского полка, капитан (март 1916 г.)

Хоперская Елена – знакомая А. Е. Снесарева, учившаяся в Нижне-Чирской прогимназии

Хохлов – офицер 47-го пехотного Украинского полка (март 1916 г.)

Худолей Николай Потапович – капитан, офицер штаба 12-й пехотной дивизии, исполнявший обязанности старшего адъютанта при А. Е. Снесареве (с июля 1916 г.). Помощник старшего адъютанта отдела генерал-квартирмейстера штаба 8-й армии (1917). И. д. помощника начальника отделения управления генерал-квартирмейстера штаба помощника Главнокомандующего армиями Румынского фронта (ноябрь 1917 г.)

Цапко – старший почтарь в 133-м Симферопольском полку

Цезаревская Зина – троюродная сестра А. Е. Снесарева; их деды были братьями

Цезаревская Лена – дальняя родственница А. Е. Снесарева.

Цезарь Гай Юлий (100–44 до Р. Х.) – знаменитый римский полководец и государственный деятель, ввел юлианский календарь

Церетели Ираклий Георгиевич (1881–1959) – общественный деятель, один из лидеров меньшевизма, депутат 2-й Государственной думы. В 1917 г. – министр Временного правительства, с 1918 г. – меньшевистского правительства Грузии. С 1921 г. – в эмиграции

Чарторижская Елена Ивановна (Леля) – сестра милосердия, дочь И. Л. Чарторижского

Чарторижский Иван Львович – Тарнопольский губернатор, в 1914 г. – Подольский вице-губернатор

Черемисов Владимир Андреевич (1871 г. – после 1934 г.) – генерал-лейтенант (апрель 1917 г.), генерал от инфантерии (август 1917 г.), закончил Академию ГШ в 1899 г., в 1908–1911 гг. – начальник штаба 7-й кавалерийской дивизии, с 1911 г. преподавал в Академии ГШ. В 1916 г. – командир бригады, генерал для поручений при командующем 7-й армией, командующий 159-й пехотной дивизией (март 1917 г.), командующий XII армейским корпусом (апрель 1917 г.), командующий 8-й армией (июль 1917 г.), затем Главнокомандующий армиями Юго-Западного фронта. В августе 1917 г. в распоряжении Временного правительства, затем командовал 9-й армией, армиями Северного фронта. Был арестован, эмигрировал в Данию. Умер во Франции

Черемухин – офицер 133-го пехотного Симферопольского полка, в апреле 1917 г. – штабс-капитан

Черкасов Петр Владимирович (1872–19…?) – генерал-майор (1915), товарищ А. Е. Снесарева по Академии ГШ, окончил ее в 1900 г., состоял при ТуркВО (1903–1904). В войну – командир полка в 34-й пехотной дивизии, начальник штаба 113-й пехотной дивизии (март 1916 г.)

Черкесов Марк Семенович – полковник, командир 9-го Донского полка, друг А. Е. Снесарева по Нижне-Чирской прогимназии

Черный Константин Константинович (1871–19…?) – генерал-майор (1915), окончил Академию ГШ в 1902 г. В 1911–1914 гг. – старший адъютант штаба Московского военного округа. С января 1914 г. командир 1-го Линейного полка 2-й казачьей Сводной дивизии. С сентября 1917 г. командующий 5-й Кавказской казачьей дивизией. Участник Белого движения. В 1918 г. главнокомандующий вооруженными силами Кубанского края

Чертков Владимир Григорьевич (1854–1936) – русский общественный деятель, издатель, друг и поверенный Л. Н. Толстого. В 1897–1907 гг. жил за границей, издавал газету «Свободное слово». В 1920 г. опубликовал «Письмо к англичанам», в котором протестовал против вмешательства Великобритании в русские дела. С 1928 г. редактировал полное собрание сочинений Л. Н. Толстого в 90 томах

Чистяков Сергей Дмитриевич (1860–19…?) – генерал-лейтенант (сентябрь 1916 г.), окончил Академию ГШ в 1888 г., командир бригады 46-й пехотной дивизии (октябрь 1912 г.). После февраля 1917 г. – начальник 156-й пехотной дивизии, затем в сентябре 1917 г. в распоряжении начальника ГШ

Чичерина Елена Андреевна – сестра милосердия 3-го Хирургического Передового отряда

Чуковский Корней (Николай Васильевич Корнейчуков) (1882–1969) – русский советский писатель, литературовед, доктор филологических наук. Автор классических детских стихов, переводов, критики, мемуаров

Чунихин Димитрий Львович – прапорщик 133-го Симферопольского полка, ротный командир, погибший в 1915 г.

Чунихина Таисия Николаевна – мать прапорщика Д. Л. Чунихина

Чхеидзе Николай Семенович (1864–1926) – общественный деятель, один из лидеров меньшевизма. Депутат 3-й и 4-й Государственных дум. В 1917 г. – председатель Петросовета, ВЦИК. С 1918 г. – председатель Закавказского сейма, Учредительного собрания Грузии. С 1921 г. – в эмиграции

Шамиль (1799–1871) – 3-й имам Дагестана и Чечни, руководитель освободительной борьбы против царских колонизаторов в Кавказской войне 1817–1864 гг., основатель имамата. В 1859 г. взят в плен русскими войсками и сослан в Калугу. Умер в Медине по пути в Мекку

Шапир Ольга Андреевна (1850–1916) – известная писательница, автор романов, повестей и рассказов на тему любви и семейных отношений

Шатыров – офицер 133-го Симферопольского полка

Шведов (вероятно, Николай Константинович) – генерал-лейтенант, причисленный к Главной Императорской квартире

Шекспир Уильям (1564–1616) – великий английский драматург и поэт. Крупнейший гуманист эпохи Позднего Возрождения

Шелепин Сергей Васильевич – офицер 12-й пехотной дивизии, служивший в 47-м Украинском полку, капитан (март 1916 г.)

Шепель Владимир Георгиевич – полковник, командир 2-го батальона 256-го Елисаветградского полка (1916)

Шерман, мадам

Шехерезада – персонаж произведения «Тысяча и одна ночь»

Шиманский – капитан 47-го пехотного Украинского полка (март 1916 г.)

Шимулевич – священник

Шингарев Андрей Иванович (1869–1918) – Земский деятель, по профессии врач, один из лидеров кадетов, депутат 2–4-й Государственных дум. Министр Временного правительства. Убит анархистами

Шинкарчук Авксентий – конюх, служивший при лошадях А. Е. Снесарева

Шишкин Володя – Шишкин Владимир Иванович – полковник (1916), и. д. начальника штаба 2-й Особой пехотной бригады, командир 313-го пехотного Балашовского полка (февраль 1917 г.), и. д. начальника штаба Гвардейской стрелковой дивизии (май 1917 г.), и. д. генерал-квартирмейстера штаба 2-й армии (август 1917 г.), затем в распоряжении начальника ГШ

Шлема – житель Каменец-Подольска

Шляхов (вероятно, Антон Иванович) – подполковник, прикомандированный к штабу 12-й пехотной дивизии, хорунжий 1-го Линейного полка (1910)

Шпонька – конюх, возница двуколки А. Е. Снесарева

Штанько Лука Григорьевич

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) – русский политический деятель, публицист, монархист, один из лидеров националистов в 4-й Государственной думе. С 1914 г. – один из руководителей «Прогрессивного блока». Принимал участие в формировании Временного правительства. Один из организаторов и идеологов Добровольческой армии. В 1920 г. эмигрировал в Югославию. В 1925–1926 гг. тайно побывал в Советской России. Автор ряда трудов по истории современной ему России, а также эссе об антисемитизме. В 1945 г. был арестован и приговорен к 25 годам заключения. В 1956 г. досрочно освобожден. Умер во Владимире

Щедрин Константин Федорович (1867 г. – после 1922 г.) – генерал-лейтенант, окончил Академию ГШ в 1897 г., командир 33-го пехотного полка (1911), начальник штаба XVIII корпуса, предшественник А. Е. Снесарева по штабу XII Армейского корпуса (с июня 1915 г.). Командовал 164-й пехотной дивизией (март 1917 г.). Участник Белого движения

Щербачев Дмитрий Григорьевич (1857–1938) – генерал от инфантерии (1914), окончил Академию ГШ в 1884 г., начальник Императорской Николаевской военной Академии (ГШ) (1907–1912), командир IX армейского корпуса (с декабря 1912 г. – 1915 г.), с апреля 1917 г. – помощник Августейшего главнокомандующего армиями Румынского фронта. Георгиевский кавалер. С декабря 1917 г. – главнокомандующий армиями Украинского фронта. В феврале 1918 г. заключил перемирие с Германией (в Фокшанах), в марте 1918 г. дал согласие на ввод Румынских войск в Бессарабию. В апреле 1918 г. – создал в Париже представительство ВСЮР. В 1919 г. главный военный представитель адмирала Колчака в Париже

Щукин – подпоручик, наблюдатель, погиб 12 мая 1917 г

Эверт Алексей Ермолаевич (1857–1926) – генерал от инфантерии (1911), Академию ГШ окончил в 1882 г. Участник Русско-турецкой и Русско-японской войн. С 1906 г. – начальник Главного штаба. С августа 1914 г. командовал 4-й армией. С августа 1915 г. – главнокомандующий армиями Западного фронта. После Февральской революции 1917 г. снят с поста главнокомандующего. Жил и похоронен в Верее

Эдуардик – см. Кивекэс.

Эйсмонд Леон Александрович – заведующий автомобильной частью в штабе XII армейского корпуса (1917).

Экк Эдуард Вильгельмович (1851–1937) – русский генерал от инфантерии (1910). Окончил Академию ГШ в 1878 г. Участник Русско-турецкой и Русско-японской войн. С 1912 г. командир VII Армейского корпуса (13-я и 34-я пехотные дивизии), с которым вступил в войну в составе 8-й армии генерала А. А. Брусилова. С октября 1916 г. – командир XXIII Армейского корпуса. После Февральской революции – в резерве чинов при штабе Киевского ВО. С 1918 г. – в Добровольческой армии. Эмигрировал в Югославию. С 1924–1933 гг. начальник 4-го отдела РОВС; был председателем Союза объединенных офицерских организаций. Умер в Югославии

Энгельс Фридрих (1820–1895) – друг и соратник К. Маркса, один из основоположников коммунистической теории, автор «Манифеста коммунистической партии» (совместно с К. Марксом), а также других работ по теории марксизма

Эрдели Иван Егорович (Георгиевич) (1870–1939) – генерал от кавалерии (1917). Окончил Академию ГШ в 1897 г. В годы 1-й мировой войны – начальник штаба 9-й армии, командир 14-й кавалерийской дивизии, командир 2-й гвардейской кавалерийской дивизии. Георгиевский кавалер. С ноября 1916 г. командир 64-й пехотной дивизии. Командовал XVIII корпусом, с мая 1917 г. – 11-й армией. Затем командующий Особой армией Юго-Западного фронта. Участник мятежа Корнилова, арестован. Бежал на Дон. Участвовал в формировании Добровольческой армии. В эмиграции с 1920 г. жил в Париже. С 1934 г. – начальник 1-го отдела РОВС. Умер в Париже

Юльянович – сослуживец А. Е. Снесарева

Юневич – сослуживец А. Е. Снесарева по 2-й казачьей сводной дивизии

Яковлев Владимир Семенович – полковник лейб-гвардии Финляндского полка (1916), знакомый семьи Снесаревых

Янковский – вольноопределяющийся из 133-го Симферопольского полка.

Янченко – поручик, летчик-истребитель.

Ярон Владимир Иванович (1872–1919) – генерал-лейтенант (сентябрь 1917 г.), товарищ по Академии ГШ выпуска 1899 г., начальник штаба 1-й Сибирской стрелковой дивизии (1912), начальник штаба I Сибирского армейского корпуса (сентябрь 1916 г.), начальник штаба 8-й армии в августе 1917 г., где служил А. Е. Снесарев. С октября 1917 г. – командир XVI армейского корпуса. Участник Белого движения. С ноября 1918 г. – в резерве чинов. Умер в Одессе

Яша – см. Комаров.

Яша – см. Ратмиров.

Ященко – штабс-капитан, батальонный командир, погибший в разведке в 1917 г

При составлении именного указателя были использованы материалы Большой Советской энциклопедии, Энциклопедии Брокгауза и Эфрона, Военного энциклопедического словаря, Малого энциклопедического словаря и других печатных справочных изданий. Также были использованы материалы Интернет-сайтов: www.hrono.ru, www.hronos.ru, www.wikipedia.ru, www.cultinfo.ru и многих других. Особую благодарность выражаю Александру Георгиевичу Кавтарадзе за предоставленные материалы и неоценимую помощь в составлении указателя.

Составитель А. А. Комиссарова

Примечания

1

Московский журнал. 1996, № 8; 1997, № 1; Философия войны. М., 2003; Афганские уроки: выводы для будущего в свете идейного наследия А. Е. Снесарева. М., 2003; Военно-исторический журнал. 2003, № 8–11, 2004, № 3, 4, 6–11; Наш современник. 2004, № 8.

2

Дудник В., Смирнов Д. Андрей Евгеньевич Снесарев. К столетию со дня рождения // Народы Азии и Африки. 1965, № 1. Их же: Вся жизнь науке // Военно-исторический журнал, 1965, № 2. Андрей Евгеньевич Снесарев (жизнь и научная деятельность) // Сборник статей. М., 1973.

3

Личный архив А. Е. Снесарева, хранящийся у внука Андрея Андреевича Снесарева.

4

Англо-русское соглашение 1907 года // Общество ревнителей военных знаний. Кн. 2. СПб., 1908. С. 24.

5

Первая тетрадь (за период командования полком и бригадой) военных дневников утеряна. Тетрадь с записями с октября 1917 года по май 1918 года была отдана Евгенией Васильевной Снесаревой А. И. Тодорскому; дальнейшая судьба этой части дневника неизвестна.

6

Военно-исторический журнал. 1999, № 1, 2000, № 1, 2001, № 12.

7

Снесарев А. Е. Этнографическая Индия. М., 1981. С. 3.

8

Орлов Н. А. – см. Именной указатель.

9

Лошадь А. Е. Снесарева в Каменец-Подольске. (Прим. ред.)

10

Общепринятое в то время в западных районах Российской империи и австрийской Галиции название евреев.

11

Газета «Голос правды» выходила в Санкт-Петербурге в 1906–1910 гг., в ее издании активное участие принимали А. Е. Снесарев и его тесть В. Н. Зайцев.

12

Palazzo Vecchio (Старый дворец) – достопримечательность площади Синьории во Флоренции. Автором Палаццо Веккио, известного также как Палаццо делла Синьория, считается Арнольфо ди Камбио (1245–1302). Здание долгое время играло роль главного общественного здания Флоренции. В настоящее время является резиденцией городских властей, а также музеем.

13

Имеется в виду роман Д. Мережковского «Петр и Алексей».

14

Василий Федорович – шутливое прозвище Вильгельма II, сына Фридриха III. См. именной указатель: Вильгельм II Гогенцоллерн.

15

Речь идет о труде «Огневая тактика», над которым Снесарев работал практически до конца жизни. К сожалению, одноименный курс лекций, прочитанный в Академии РККА, не сохранился.

16

«Вы ранены?» – «Прошу меня извинить, ваше величество, но я мертв». – франц.

17

Полдень в четыре часа – франц.

18

См. Ханжин М. В.

19

Пройдоха, проныра.

20

47-й Украинский полк 12-й пехотной дивизии на начало Первой мировой войны дислоцировался в Каменец-Подольске, почему Андрей Евгеньевич часто называет его офицеров «Каменцами», а полк – «Каменецким».

21

Так в тексте.

22

Имеется в виду, вероятно, 47-й Украинский пехотный полк, дислоцировавшийся в г. Каменец-Подольске в 1914 г.

23

Между прочим, наша с тобой Каменецкая слабость – имя не приходит в голову – назначен самостоятельным архиереем, а куда – не знают… обещали мне доложить, а тогда я тебе напишу: надо поздравить

24

Гунтер (от англ. hunter – охотник) – вид лошади, используемый для верховой охоты.

25

Парфорсная охота – заключается в том, что зверь травится и загоняется собаками до изнеможения.

26

Трынчики (перен.) – служаки, ушедшие в ремешки, пряжки, прическу, обмундирование и дальше этого ничего не видящие. (Трын-чик – деревянное цветное кольцо, часть кисти темляка.)

27

«Это какая-то обычная боль, хорошо известная людям. Но когда у нас тяжело на сердце, мы представляем себя более жалкими и безумными, чем мы есть. Как будто никто до нас не чувствовал боли». – франц.

28

«Гвардейская экономка» – так называли большой магазин военных вещей Гвардейского экономического общества, находившийся в Петербурге на Большой Конюшенной улице (сейчас магазин «ДЛТ»).

29

Вероятно, имеется ввиду антимистик – человек, не признающий мистику. (Прим. ред.)

30

В № 460 и 461 описан только мой первый обход 3.II; должно быть продолжение с описанием второго обхода 5.II.

31

Вероятно, речь идет о И. А. Родионове, см. Именной указатель.

32

Если вы идете против течения, оно вас ломает, если вы идете с ним, оно вас выносит перед собой, оно будет вас преследовать. – франц.

Content

Андрей Снесарев
Письма с фронта. 1914–1917

Гордость Академии

Герой Войны и Герой Труда

Письма с 27 июня по 22 октября 1914 года в бытность начальником штаба 2-й казачьей Сводной дивизии

Письма с 31 октября 1914 г. по 11 октября 1915 г. в период командования 133-м пехотным Симферопольским полком (34-я дивизия VII корпус 8-я армия)

Письма с 13 октября 1915 г. по 26 января 1916 г. в бытность командующим, а затем командиром бригады 34-й пехотной дивизии (134-й Феодосийский и 135-й Керчь-Еникальский пехотные полки) VII корпуса 8-й армии

Письма с 16 февраля по 2 сентября 1916 г. в бытность начальником штаба 12-й пехотной дивизии XII армейского корпуса 9-й армии

Письма с 8 сентября 1916 г. по 14 января 1917 г. в бытность временно командующим 64-й пехотной дивизией (в составе XVIII армейского корпуса)

Письма с 19 января по 31 марта 1917 г. в бытность начальником штаба XII армейского корпуса

Письма с 5 апреля по 7 сентября 1917 г. в бытность командующим, а затем начальником 159-й пехотной дивизии XXII корпуса 7-й армии

Именной список

Примечания