Владимир Топилин

Тропа бабьих слез

© Топилин В.C., 2013

© ООО «Издательство «Вече», 2013

* * *

Медленно идет караван. Тяжело поднимаются в гору выносливые лошади-монголки. Упрямо погоняют уставших иноходцев терпеливые всадники. Изнемогая от усталости, бредут по колено в снегу женщины. Слышны частые крики недовольных воинов. Не прекращается плач, стоны подвластных пленниц.

От ветра гудят невидимые вершины гор. Плотная стена лохматых снежинок забивает глаза. Холодный, пронизывающий ветер бьет в лицо идущим. Крутая тропа на невидимый перевал забирает последние силы людей.

Впереди, указывая дорогу, верхом на крепком скакуне едет старший лучник. За ним, привязанный накоротке, шумно дышит молодой, сильный мерин. На его спине тяжелый груз. Дальше, на некотором расстоянии, отстали еще три груженные золотом лошади. После них, связанные в одну цепь, шагают двадцать обреченных женщин. Сзади и сбоку их подгоняют четыре вольных кочевника.

Сквозь непрекращающийся плач пленниц слышны резкие окрики захватчиков. То и дело свистит плетка. Воины бьют женщин, подгоняя их вперед. Угасающий день торопит расстояние. До ночи надо преодолеть непокорный перевал. Но силы пленниц на исходе. Связанные воедино прочными путами, подгоняемые безжалостными воинами, женщины идут шесть дней.

Слезы и стоны женщин не имеют границ. Их горькие стенания об утрате Родины, навсегда потерянном доме, убитых кочевниками братьях, отцах, сынах, детях. Никогда им не видеть знакомых мест. К их губам не прикоснутся любимые губы мужей. Руки не почувствуют хрупкие тела детей. Никто больше не скажет доброго слова. Их будут любить силой. Подневольный плен навсегда разорвал связующую нить родственных уз.

Вот одна из женщин не выдержала, упала, не может встать. Другие пытаются ей помочь, но это плохо получается. Негодующий кочевник, разрезая воздух плеткой, бьет, не разбирая, всех, кто находится под лошадью. Крики, стоны, плач… Голоса женщин все сильнее, громче, дружнее.

Вдруг, где-то вверху раздался резкий, смертельный хлопок. Старший лучник испуганно кричит. Коренастый иноходец вьется под ним, выбирая путь к спасению. Воины в страхе мечутся по женским телам. Но поздно. Оглушительный грохот со скоростью мчащегося во весь опор скакуна приближается на обреченных путников. Безбрежная полоса непроглядной волны надвигается на них как ураган. Беспощадная снежная лавина движется немыслимой массой, сметая все на своем пути. Одно мгновение, и караван накрыла толстая плоть хладнокровной смерти.

Двести лет спустя

1

Шкурой снежного барса раскинулись рубчатые гольцы. Над заснеженными полями альпийских лугов чернеют каменные осыпи курумов[1], рваные пики преобладающих вершин, седые плешины продуваемых ветрами ягельников. Чуть ниже, на границе тайги, замерзли махровые колки мохнатых кедров. Из глубоких распадков к ним подступают матовые, в снегу, языки вековой тайги. С большого расстояния при движении глаз человека предлагает сознанию сказочные картины восприятия. Белые увалы пестрят пухом играющих куропаток. Серые плантации оленьего мха-ягеля волнуются табунком жирующих сокжоев[2]. Туполобые, оскольчатые вершины напоминают притаившихся горных козлов. В визуальном измерении горный мир живо напоминает огромного, притаившегося кота, ирбиса, готового прыгнуть на добычу. Отдельный, средний белок рисует выгнутую спину зверя. Вон те далекие возвышенности – голова и уши зверя. А глубокий, вырезанный снежной лавиной лог-игривый хвост. Человеку кажется, еще мгновение – и огромный кот взорвется лопнувшей тетивой лука, прыгнет вперед, сомкнет острые клыки на добыче. В какой-то миг кажется, что блестят искры глаз, а на загривке зверя играет густая шерсть.

Остановился Егор, что за напасть? Неужели перед ним снежный барс? Он схватился за нож, присел, ожидая прыжка, но усталый голос напарника отрезвил, привел в сознание:

– Что, Егорка, опять мерещится?

Вздрогнул охотник, повернул голову, узнал Семена. Вспомнил, что идут они по охотничьей тропе за соболем. Вокруг них горы, лес, далекие и близкие гольцы, а глаза снежного барса – ранние, яркие звездочки между синими пиками. Нет никаких куропаток, оленей, круторогих архаров, есть дикий, безбрежный мир тайги. А видение – не что иное, как удручающая галлюцинация от однообразного, постоянного пейзажа и усталости.

Седьмой день охотники ночуют под деревьями. Январь трещит морозами. Глубокий снег холодит смертью. Ночь длинна, как след росомахи. День короток, как шерсть летнего сохатого. Приготовленных дров едва хватает до рассвета. От костра мало тепла: один бок греется, другой мерзнет, какой тут сон? Не сон, а глубокое забытье, в котором отдых, желаннее красивой женщины. Усталость накапливается с каждым часом. Однообразный мир тайги фокусирует реальность. Вот и чудятся человеку сказочные птицы-звери, да порхают перед глазами пестрые мотыльки да бабочки.

Очнулся Егор от кумара[3], заткнул нож назад, в ножны. Сейчас бы лечь здесь, на снегу, да проспать много часов, пока сердце не успокоится. Но нельзя. Стоит расслабиться – уснешь навсегда. Сладкий покой скует мышцы тела в считанные минуты. За ним придет ласковая, добрая, незаметная, коварная смерть.

Собравшись с силами, Егор шагнул вперед. Легкие, таловые лыжи кажутся непослушными оглоблями. Ему хочется присесть под мерзлый кедр, развязать юксы[4], снять ичиги, вытянуть занемевшие ноги, но надо идти дальше. День близится к вечеру. Слепое, желтое солнце заваливается за соседний хребет. Скоро ночь, а мужики не знают, где им предстоит ночевать. Не зная усталости, упрямые четки соболя ведут за собой охотников вот уже четвертый день.

Примелькались в глазах однообразные следы зверька. Вот аскыр[5] большими прыжками перескочил через поляну, залез под снег в старую колодину, проверил кряжистый кедр, заглянул в россыпь, пошел мелким шагом перед утренней лункой глухаря. Кажется, нет конца бесконечному движению соболя.

Надо торопиться. Не дай бог, уйдет зверек за гребень перевала, а там обширные, километровые каменные осыпи. Залезет кот в курумы, как в таймень в воду скользнет, поминай как звали! Достать его оттуда не представится возможности, а значит, все труды охотников будут напрасны.

Однако нет, видит наметанный глаз промысловика перемены. С каждым часом аскыр идет все медленнее. Опытный соболятник улыбнется, сверкнет азартными глазами: отяжелел!.. Прыжки зверька стали короткие, ровные, прямые. Сразу видно, сытый, идет на лежку. Вероятно, остановится вон в той кедровой колке. Если это так, то надо быстрее шевелить ногами, засветло успеть расставить обмет.

И откуда только силы взялись? Пошли охотники быстрее, увереннее. Семен, на правах старшего, вышел вперед, лыжню пробивает. Сейчас важен опыт. Надо с первого раза определить, как лучше и быстрее зверька обложить, чтобы он не убежал, пока они будут сеть расставлять да дрова готовить. Иначе опять все труды насмарку.

А собольи четки – веление времени действительно тянутся в заросли деревьев. Вон, в стороне, припорошенные снегом, его старые следы. Понятно, что аскыр здесь был не раз, идет к себе домой.

Последние двести метров соболь бежал ровно, как по линейке. Его прыжки были короткие, тяжелые. Вероятно, сытый желудок сковывал движения: быстрее бы добраться до теплого, уютного гнезда, свернуться калачиком, да уснуть крепким, безмятежным сном. Перед входом в дупло соболь остановился, долго стоял на задних лапках, слушал тайгу, ожидая преследования. Последние две ночи для зверька были ужасны. Люди хотели его поймать, и только случай, ловкость и быстрота ног помогли избежать ему смерти. Убедившись, что он в безопасности, соболь неторопливо, мелкими шагами прошел к входу в нору и залез под теплые своды корневища.

Прочитав соболью летопись, Семен радостно выдохнул: здесь! Оба охотника быстро, но без лишней суеты взялись за дело. Разгребая таяком[6] снег, Семен добрался до дупла и наглухо заткнул его своей шапкой, чтобы зверек не выскочил раньше времени. Ловко орудуя острым ножом, Егор рубил прутики для обмета. На постановку ловчей сети ушло не больше десяти минут. Когда сорокаметровый обмет полукругом занял свое место, охотники вернулись назад, к кедру, топорами ошкурили (сняли кору) дерево со всех сторон на высоту человеческого роста, чтобы соболь ночью не запрыгнул на дерево, и только после этого позаботились о себе.

Жаром знойного солнца пыхнула длинная нодья. Горячие языки пламени охватили смолистые накаты высохшего кедра. Без треска, отдавая равномерное тепло, с мягким шипением запел песню продолжения жизни верный друг людей тайги костер. Подхваченный ладонями огня, беспокойно зашумел закопченный котелок. Расплавленный в воду снег закипел проворным ручейком. Над полянкой потянулся духмяный запах свежезаваренного чая.

Егор положил на котомку походный ужин: большие куски вареной оленины, промерзшие лепешки, разлил по кружкам чай. Расположившись на перевернутые лыжи, охотник долго смотрел в темноту за дерево, потом негромко позвал:

– Семен! Все готово, айда на трапезу!

– Иду! – был ответ старшего товарища. За этим донеслась тяжелая поступь широких, камусных лыж[7] и, как объяснение своих действий – короткое дополнение: – Сейчас, колокольчики проверю…

На правах старшего товарища Семен третий раз проверяет обмет. Не доверяя Егору, опытный в очередной раз обошел расставленную за кедром полукругом сеть, ощупал кошели, насторожил колокольчики, отоптал подозрительные кочки, срубил мелкие деревца. Но на этом не успокоился. Вернувшись к костру, присаживаясь подле костра, промысловик все еще недовольно бурчал себе под нос упреки:

– Нехорошее место… плотное. Деревьев много. Как пойдет соболь верхом, опять ложкой снег хлебать будем…

Егор молчит, одним ухом слушает наставника, другим караулит темноту, звонкие колокольчики. Хитрый аскыр может выскочить в любое мгновение, скрываясь за деревьями, неслышными прыжками заскочить на пихту, перепрыгнуть на соседнюю рябину, через обмет – и поминай как звали. Так было в первую ночь, когда Семен не срубил прогнувшийся в дугу куст черемухи. Надеялся промысловик, что зверек пойдет вниз, к россыпи. Однако, на удивление, соболь пошел наискось, влево, вдоль горы, через черемуху. О том, что зверек убежал еще в первой половине ночи, охотники узнали утром, когда рассвело. Ох и корил себя Семен за свое попустительство. «Стоило один раз махнуть топором, и соболь был в котомке!» – ворчал он весь последующий день. А вот после второй неудачной, пустой ночи досталось Егору! Не сбил молодой охотник со старого пня снежный гриб, думал, до обмета далеко, зверек не допрыгнет. Но хитрый соболь перескочил через сеть именно там, преодолев в прыжке под уклон около четырех метров. Семен ругал его отборными словами, считая виноватым. Егору ничего не оставалось, как, удивляясь прыти аскыра, молча слушать наставника. Таков уж характер у Егора, промолчит, когда на него ругаются, слова не скажет, все в себе сохранит. А Семен этим пользуется.

Второй сезон вместе ходят Семен Пономарев и Егор Подольский. Так уж получилось, что от интереса, молодой парень согласился идти в тайгу с опытным Семеном. Зимой работы по хозяйству не так много, что в окошко глаза пялить? Верная жена Наталья с надеждой смотрит в глаза: «Что же ты, Егорушка, сидьмя сидеть зимой без дела будешь? Сходил бы в гольцы, может, хоть одного соболя добудешь, так все кусок хлеба в дом!»

Пошел Егор с Семеном. Тот был очень рад случаю промышлять с таким напарником. У Егора характер добрый, покладистый, натура работящая. Что ни скажи, все делает безропотно. Мужики говорят, из таких пельмени лепить можно. Хорошие напарники в тайге на вес золота. А Семен пользуется этим, хоть и старше годами ненамного, но командует Егором, как может, ссылаясь на промысловый опыт. Егору еще невдомек, почему с Семеном в тайгу ходить никто из мужиков не хочет.

Плотный, сытный ужин длился долго: куда торопиться? Ночь длинная, как бесконечная лыжня. Соболь обметан, главное, вовремя услышать мягкий перезвон колокольчиков.

Семен неторопливо жует мясо, с шумом хлюпает чай, косо смотрит на Егора. Молодой напарник, наоборот, не пережевывая пищу, быстро глотает поджаренные лепешки, тут же сует в рот оленину, не замечая взгляды старшего, допивает вторую кружку терпкого купца. Молодые годы требуют силы. Тяжелый день в постоянном движении забрал энергию, высушил мышцы, притупил разум. Горячее желание утолить голод притупило чувство холода и тепла. Егор не замечает, как мерзнет поясница, а от близкого огня потрескивают волосы на лбу. Семен сочувствующе отодвигает ногой огонь в сторону, усмехнулся в бороду:

– Ну, парень, ты и притомился сегодня! Горишь ведь, и не чуешь!…

Егор слепо посмотрел на старшего, отодвинулся дальше от костра, тяжело соображая от усталости, что творится вокруг. Росомаший аппетит принес быстрое насыщение. Сытый желудок требовал отдыха. Сейчас бы уснуть хоть на несколько часов. А остальное, гори синим пламенем!

Семен понимающе покачал головой, указал на колотые на снегу у костра нары:

– Давай, парень, ложись. До полуночи я караулить буду, а потом ты. Сможешь ли?

За полночь не спать – всегда тяжелее, это понятно. Однако, соглашаясь, Егор молча кивнул головой: смогу! Лишь бы сейчас уснуть, а потом будь что будет. Отвалившись на колотье, молодой охотник повернулся спиной к нодье[8], прикрыл колени кухлянкой, положил голову на котомку и тут же уснул, как в яму провалился.

Семен тяжело поднялся, сделал шаг, накрыл молодого товарища своей курткой, – пусть спит, сам такой был, – вернулся назад, налил в кружку чай и зябко передернул плечами. Холодно, да что поделать? Спящему одежда сейчас важнее. Самому можно у костра и так коротать.

Прилег Егор на доски, еще голову не положил, в пропасть упал. Полетел в черную яму, нет сил остановиться, за что-то зацепиться. Холодное равнодушие сковало сознание, будь что будет! Лишь бы телу было легко, приятно, никто не трогал. А бесконечный полет, благодать парящей души. Кажется, Егору, что так хорошо ему в жизни не было никогда.

Долго ли, коротко так было, в голове стало что-то проясниваться, радужные, разноцветные полоски заметались. Потом, как из тумана, стали вырисовываться отчетливые картины прошедшего дня. Вокруг горы, тайга, скалы, снег. Все это плавает, раскачивается из стороны в сторону. Он идет на лыжах по целику, а фокус зрения не может точно поймать картинку ясного изображения. Вот и носки камусных лыж из-под снега выскакивают, то правая, то левая. Равномерно так, с хрустом сухого снега, будто купец мерой пшено отсыпает. Егор сует купцу под нос обмороженный кулак: смотри, не обмани! А это и не купец вовсе, баба какая-то, вся в белом, негромко, но ласково зовет: «Пойдем, Егорушка, со мной! У нас хорошо!» Хочет Егор узнать, где это хорошо, да не может слова сказать, горло горчицей перехватило. А от женщины веет благодатью, добротой, нежностью: так хорошо на душе, будто на проталине подснежник увидел. Пошел Егор за бабой, дорога все в гору. Лыжи тяжелые. Да и не лыжи это, а еловые, сырые сутунки к ичигам привязаны, сил хватает ноги переставить. Несмотря на это, идет он быстро, белая женщина едва успевает дорогу показывать. Вокруг гольцы, хребты, тайга незнакомая, распадки, ни одной ровной полянки, все круче и круче. Хочет Егор остановить бабу: «Давай остановимся, отдохнем!» А та тихо смеется: «Что отдыхать-то? Пришли уж!..»

Глянул Егор по сторонам, увидел: да, точно, пришли! Перед ним на заснеженном поле горит жаркий костер, а вокруг него женщины хоровод водят, песни поют. Мягкие напевы сердце ласкают, душу теплым, медовым соком обливают. Каждая на него мягко смотрит, глазами приглашает: «Становись Егорушка к нам в круг! Нам здесь очень хорошо!» Шагнул Егор в женский круг, взял за холодные ладони, пошел направо, запел одну, незнакомую песню, но, к своему удивлению, признал, что хорошо слова знает. Прошел круг вправо – бабы его назад потянули, другую песню завели, более ласковую. И опять он слова знает, поет вместе с ним, однако своих слов разобрать не может.

Сколько так Егор с бабами ходил, не помнит. Да только вдруг захотелось ему к костру руками прикоснуться. Высвободился охотник от женских рук, протянул вперед ладони к огню… а не огонь это. Перед ним статуя стоит! Точно такая, как в легенде: вся из золота отлита!.. Сидит на ногах, высотой вполовину человеческого роста, глаза холодные и пустые, руки перед грудью ладошками слепились, голова гордо поднята, лицо строгое, грустное, вперед смотрит. Так это же тот самый, буддийский Бог!..

Протянул Егор к нему руки: «Что же ты грустишь, Бог?» «Как же мне не грустить-то? – отвечает тот. – Лежу я в темноте да холоде. Немыслимая кладезь надо мной, как могила. А мне хочется видеть белый свет, людей! Ты мне в этом поможешь!» И засмеялся чистым, детским смехом.

Испугался Егор, страшно ему стало. Помнит охотник наказы бывалых промысловиков, худые наветы, предупреждения: кто золотую статую видел, того беда не обойдет.

Хотел Егор убежать, да лыжи к снегу примерзли, ледяной корочкой покрылись. Сзади, за спиной, белые бабы, послушницы буддийского Бога, руки сцепили, не пускают из круга. А золотая статуя руки к нему тянет и смеется, заливается веселым, колокольным смехом. Закрутился Егор на месте, присел на корточки, хотел юксы на лыжах развязать, ноги от пут освободить, да случайно прикоснулся запястьем руки о ноги золотого Бога.

Колкая, жгучая боль разбудила охотника. Егор подскочил на досках, не может понять, где он, что происходит. Вокруг могильная ночь, в черном небе рассыпалась соль ярких звезд. Жаркая нодья в расцвете сил, гудит жарким пламенем. Вокруг стоянки сгрудились косые, одетые в бальные платья деревья: кто такие, что вам здесь надо? За костром на перевернутых лыжах сгорбился мешок. В воздухе веселится паленый запах, будто на собаке шерсть горит.

Поднес Егор больную руку – ожог. Пока спал, спонтанно окинул руку в сторону, да на горячие языки пламени. Понял охотник, где он, что с ним, узнал в сутулом мешке сгорбленную фигуру Семена. Не усидел старший товарищ положенного времени, уснул у костра от усталости и не чувствует, как плавится, горит на голове мохнатая, росомашья шапка.

Подскочил Егор на ноги, бросился на помощь старшему другу, затушил шапку, стал тормошить, будить, да все без толку. Спит Семен святым сном праведника, храпит открытым ртом, только борода трясется. Умаялся за тяжелые дни мужик, будить бесполезно. Завалил Егор Семена набок, на лыжи, подложил под голову тощую котомку, накрыл своей курткой. А в голове куражный сон так и не проходит. Грезится Егору золотой Бог, все заливается тихим, колокольным звоном.

Бросил Егор на лицо охапку холодного снега, наконец-то встрепенулся от дремы, прогнал прочь суровую напасть. Да только отступают золотые переливы, в ушах ручеек булькает. И вдруг Егор дрогнул телом, вконец пришел в себя, повернулся прыжком к непроглядной темени: обмет! Соболь!..

Взорвался Егор, как глухарь из лунки! В мгновение ока лыжи перед собой бросил, ноги в юксы пихнул, левой рукой лямки затягивает, правой факел схватил, бересты на огонь бросил. Закрепились ичиги на камусках, ярко пыхнул огонь, отбрасывая в глубь тайги пропитанный смолой свет. Егор уже на ногах, скользнул на лыжах на колокольные переливы: только бы не выпутался! Лишь бы успеть!..

Пока бежал Егор на колокольчики, два раза споткнулся о кочки, ткнулся носом в снег, да выдержал палку на вытянутой руке. Горит факел, далеко разбивая ночь. А вон там, под выворотнем[9], бьется, мечется, запутавшись в сплетенную мотню, черный клубок. Урчит озлобленный соболь, пытаясь освободиться из прочной путанки[10] на волю. Однако охотник оказался быстрее! Набросился Егор на аскыра коршуном, накинул на зверька холщовую мешковину, замотал драгоценную добычу в мешок, опутал со всех сторон плотными узлами: поймал!.. Теперь не вырвется!

Бьется в молодой груди горячее сердце. Радость удачи сушит горло, жжет пчелиным ядом щеки. Назад к костру Егор шагал медленно, с каждым шагом переживая триумф долгожданной победы. Вот он, дорогой, труднодоступный, желанный соболь в его руках! Небольшой, охристый, под цвет коры молодого кедра хищный зверек. Итог долгих ночевок у костра, километры трудных переходов по морозной тайге, потраченные силы, комковатая воля, липкое упорство!

Эх, поделиться бы сейчас пережитыми впечатлениями минутной борьбы, да не с кем. Спит Семен, свернувшись рыжим колонком на своих лыжах, ничего не слышит, храпит мордовскими напевами, как старый мерин в пригоне. Хотел Егор разбудить товарища, осчастливить доброй вестью, да пожалел. Отдыхай, Семен, набирайся сил! Долгая ночь не скажет, что знает утро.

Присел Егор на свое место, уложил соболя в котомку, до утра, подживил огонь. Дело сделано, можно и самому спать лечь, да не спится. Разве можно спать с такой добычей? Да и мысли разные в голову лезут. Как некстати, с памятью вернулся недавний сон. Махнуть бы на него рукой, да нельзя. Нечасто охотники в тайге со снежными бабами хоровод водят. К чему бы это все?

Поставил Егор на костер чайник, стал смотреть в огонь, объясняя видение. Вспомнил охотник свою бабушку, ее наветы, потемнел душей. Золото – зло; гора – горе; снег да лед – к долгой, вечной разлуке… не к добру все это. Если так, то не стоит говорить кому-то о сне, может, пронесет.

Посмотрел Егор по сторонам, перекрестился, бросил от себя щепоть навета: «Куда ночь – туда и сон!»

2

Большое охотничье зимовье залито полумраком. Маленькое оконце слепо пробивает тусклый, дневной свет. Толстые накаты стен дышат высохшей смолой. От каменки веет каленым теплом. На широких нарах, от стены до стены – комковатые тела спящих людей. Тяжелое дыхание перемешивается с тонким свистом. Кто-то храпит, другой бурчит себе под нос, но никто не замечает этого: уставшие охотники в глубоком забытье после трудного промысла. Многодневные ночевки у костра измотали людей. Никто не слышит соседа, лишь бы самому выспаться, да набраться сил.

Тяжелый воздух напитан стойким запахом пота, грязной одежды, табаком и неповторимым, триумфальным наветом соболей. Прошедший сезон оказался удачным. Каждый охотник прячет под своей головой, в котомке, три-четыре заветные шкурки, хотя не говорит о добыче никому. Не принято у людей тайги раньше времени раскрывать секреты фарта. Суеверные промысловики молчат о своем хлебе насущном, опасаясь спугнуть удачу.

Время бежит быстро. День меняет вечер, за ним пролетает ночь, растекается утро, растворяющееся в теплый, мартовский бал. Но никто из мужиков не замечает триумфального шествия весны. По неписаному закону тайги, собираясь вместе перед выходом домой, охотники пребывают в ностальгическом забытье. После долгих ночевок у костра, простая избушка кажется теремом, деревянные нары – пуховой периной, а мягкий хлеб – птичьим молоком.

Отдыхая вволю, набираясь сил, спят мужики. Однако каждый из них все еще тропит соболий след, шагает на лыжах, вершит перевалы, рубит деревья, радуется и переживает, добывая соболя во сне. Кто-то дрыгает ногами, изображая движение на широких камусках. Другой, тяжело и шумно дышит, поднимаясь в гору. Третий ругается на напарника за то, что тот по какой-то причине упустил заветную добычу. Четвертый резко вскрикивает, провалившись в холодную купель речной отпарины[11]. Молодые мужики более импульсивны, чаще других предаются эмоциям, вскрикивают, ворочаются. Более опытные соболятники степенны, спонтанно, настойчиво отталкивают молодежь с лучших мест, подгребают под себя чужие куртки, вжимают молодежь в стены, и даже сталкивают с нар на пол. Обиженный просыпается, вскакивает, возмущенно тормошит конкурента, но поздно, тот уже важно развалился на спине, занимая два места, храпит и не слышит. Какое-то время, пытаясь вернуть теплую постель, малой прыгает вокруг, но, так и не добившись своего, лезет под нары: место занято, а спать хочется…

Хитрый дедушка Тит Нилович Трапезников поступает просто. По какой-то причине, лишившись своего места, старый таежник знает много способов, как выкурить конкурента с теплой лежанки. Он может случайно приоткрыть дверь, пусть мерзнут! Кто-то не выдержит, встанет, ругаясь, а нары заняты дедом. В другой раз, Тит Нилович жировик в печь поставит, будто огонь горит. Просыпаются мужики, смотрят, печь топится, сейчас тепло будет. Однако, наоборот, в зимовье все холоднее. Самый теплолюбивый, наконец-то, подскочит за дровами, а дед уже на нарах стреляным глухарем развалился, с места не сдвинешь. Можно еще, наоборот, в избушке так каменку натопить, что все куртки да спальники откидывают. А дедушка рад, набрал одежды – и под нары! В хорошем спальнике под одеялом можно спать и на голой земле!

Сегодня не спится пожилому Титу. То и дело, встает старый охотник, присаживается у печки, сворачивая самокрутку. Чувствует дед, что, возможно, последний год в тайгу ходил. Слишком уж тяжело стали даваться крутые перевалы, ноги не могут передвигать легкие, таловые лыжи, а ночи у костра стали невыносимо длинны и тяжелы. Каждый год говорит Тит, что в следующий сезон на зимовку за соболем не пойдет. Однако охота пуще неволи. Семьдесят семь лет дедушке Трапезникову, сам не помнит, какой сезон промышляет, а все равно ноги на хребты смотрят.

Сидит Тит Нилович на чурке перед печкой, неторопливо, бережно смолит самокрутку, ждет, когда закипит чайник. Каменная печь тонко поет свою веселую песню. На плите недовольно трещит закопченный чайник, закипает вода. За окном на улице над низким перевалом играет лучами долгое, веселое солнце. В приоткрытую дверь веет свежестью подтаявшего снега. Где-то далеко, за рекой, скрипит кедровка. На плоском хребте праздно долбит сухое дерево большой черный дятел-желна. Тайга благоухает оттаявшей смолой хвойных деревьев. Протаявший перекат булькает живой водой. Навет изменившихся звуков и запахов наполняет душу старого охотника светлыми красками бытия: весна! В добавление к этому сердце охотника заполнено радостью возвращения: завтра домой! Два зимних месяца собольего промысла всегда порождают ностальгическую тоску по родным и близким: как там, все ли хорошо?..

Испил Тит Нилович бодрую купель крепкого чая, приободрился, ожил. Как в далекой молодости, захотелось старому охотнику движения, общения, торжественной суеты:

– Что лежите, как тюлени? Солнце вон садится, на улице подмораживает. Снег коркой-настом взялся, пора выходить!

Первым голову приподнял Васька Тулин. Сонно простреливая заспанными глазами светлое окно, охотник недовольно завалил скатавшиеся волосы пятерней на затылок, долго чесал грязную, давно не стриженную бороду и только после этого ответил глухим басом:

– Что, старый, не спится? На дворе день-деньской, отдыхать надо, а ты людей почем зря тормошишь! Что, не набегался по тайге за зиму? К бабке торопишься? Все равно тебе на старости лет ничего не причитается!

– Ну и што? Я свое отгулял, а тебе, за собой надо смотреть: женато, молодая, глядишь, не дождет с тайги, – прищурил глаза Тит Нилович и закашлял в кулак, – кудась тогда шкурки девать будешь?

– На то не твое дело… других, вон, баб много, только свистну!.. – недовольно ответил Васька и встал с нар. – Раз такое дело, наливай чай!

Тит Нилович проворно подал Ваське кружку и уже по-дружески, располагая собеседника к разговору, спросил о другом:

– А что, под Фигуристыми белками соболишко-то держится?..

Понемногу разговорились. Старый охотник все выспрашивал молодого о знакомых местах, где он когда-то промышлял соболя, но по причине своих лет и далекого расстояния отказался от дальних переходов. Ходит Тит Нилович здесь, неподалеку, рядом с домом, «куда пуля долетит». Однако все равно, забираясь на высокий перевал, с тоской смотрит на далекие гольцы, где остались его живые, молодые годы. Девять дней тащить за собой нарты с грузом под Фигуристые белки. Нет, не дойти теперь туда старому охотнику, как не вернуть молодость.

Скупой на слова Васька Тулин, мало, что расскажет про тайгу. Однако на вопросы деда разговорился, отвечает, хотя с расстановкой, обдумывая каждое слово. Шутка ли, в переходном зимовье четырнадцать человек, двадцать восемь ушей. Может, кто-то и спит, а другой, притаившись, слушает. Не дай бог лишнее сказать, тайну какую-то! Потом локти кусать будешь…

Постепенно нары ожили. Зашевелились комковатые мешки, мужики поднимали головы, друг за другом вставали, выходили на улицу. Тихий, теплый вечер звал охотников в дорогу. До первой таежной деревни идти несколько часов. Однако днем не пойдешь: теплое солнце начинает припекать, мокрый снег липнет на лыжи, идти невозможно. Приходится охотникам передвигаться ночью, по насту, а днем спать в избушках, ожидая ночной прохлады. В такие дни, возвращаясь домой, выбираясь из тайги по притокам к Большой реке, на переходных избах могут встретиться до десяти пар промысловиков. Где уж тут расположиться всем на одних нарах? Приходится хитрому дедушке Трапезникову сыпать на печку перец да поскорее, пока остальные чихают и кашляют, занимать уютное место в углу зимовья.

Наконец-то все встали, высвобождаясь из тесного плена зимовья, вышли на улицу. К бирюзовому небу взметнулся большой костер. По округе поплыл манящий запах разогреваемой еды. В котелках закипел незатейливый ужин. Общая масса охотников разбилась на пары, кто с кем ходит в тайгу, с тем и еду делить от начала до конца. Так заведено у промысловиков: с кем тянешь лямку, с тем и сухарь пополам! Однако делиться не забывай с просящим! Может статься, так сам завтра просить будешь.

Тит Нилович, на правах уважаемого возраста, с ровесником Михаилом Ивановичем Котовым в избушке за столом трапезничают. Братья Сторожевы, из Тюхтят, в сенях на лыжах стол накрыли. Добрынин Иван, Мальцев Гришка да Тулин Иван, сваты между собой, тоже свои котомки развязали у костра. Семен Пономарев с Егоркой Подольским особняком, на чурке, за костром пищу принимают. Где-то в избушке, у оконца, Просвирины, отец с сыном ужинают. В углу зимовья староверы братья Мурзины Михаил и Федор притихли, не дай бог кто на них табаком дыхнет либо к чашке притронется.

Ужинают охотники, не спешат, есть еще время до темноты. Надо подождать, когда наст подмерзнет, чтобы лучше идти было, не проваливаясь. Кто-то из мужиков редкие шутки да прибаутки отпускает, в основном деда Тита на старости лет потчуют, помнят, что трубу закрыл, всех из зимовья выкурил, а сам на царское место прилег, у теплой стены. Дедушка Трапезников на реплики не обращает внимания: «Эх, что там?! Тешьтесь, ребятки, над старым. Потом будет что вспомнить! В этом году последний раз на промысел выходил!..» Мужики наперебой возмущаются: «Ты, старый, об этом еще двадцать лет назад говорить начал, однако с тех пор уже третью пару лыж дохаживаешь! Нам всю кровь выпил, спать не даешь!..»

В словесной перебранке нет злобы. Каждый из промысловиков уважает Тита Ниловича, прощая ему все чудачества, как своего отца. Каждый знает, что пройдут годы, сам таким будешь. А что слова, так это все шутка, есть с кем пообщаться после долгих дней одиночества. К дедушке Трапезникову привыкли, как к горному воздуху, без которого нельзя дышать. И никто не может представить, как все будет, если на будущий сезон с ними не будет Тита Ниловича.

Вот и ужин на исходе, мужики по последней кружке чая пузырят, в оконце да на солнце посматривают: пора в дорогу собираться. У всех настроение поднялось, вместе, гуртом, идти веселее. Всегда так ходят соболевщики при заходе в тайгу и обратно. Однажды сговорившись, выходят из дома все разом, ранним утром, постепенно разбредаясь по рекам и распадкам. Назад, в деревню, возвращаются так же, к означенному дню собираясь в переходном зимовье. Понятно, что так легче попеременно лыжню топтать, в критическую минуту помочь друг другу, да и безопаснее. В памяти промысловиков остро живы воспоминания, когда худые люди убивали охотников из-за соболей…

Собравшись в путь, мужики присели на дорожку, кто перекурить, другие, примету подтвердить. В молчании вдруг все приподняли головы, прислушались, не показалось ли? На реке, за поворотом, послышался тяжелый шорох. Шаги! Переглянулись между собой охотники: зверь или человек? А может, лед провалился, наледь поверх наста пошла?

Нет, не наледь весной питается. Чуть позже, повторилась тяжелая поступь, идет кто-то, теперь уже явно, не зверь. Молодая корка под грузным телом наждачной бумагой шуршит, олень да сохатый так не ходят. А звук ни с чем не спутаешь: человек на лыжах шагает!

Стали гадать промышленники, кто бы это мог быть? Ясно, что кто-то из соболятников домой возвращается. Но кто, так и не могут представить.

– Может, Стрельниковы, из Тюхтят? – почесал затылок Васька Тулин. – Так нет же, они еще доселе, в конце февраля вышли…

– А не Скотниковы ли, из Бугуртака? – козыряет ладонью лоб Тит Нилович. – Да вряд ли тоже. Скотниковы, отец с сыном, по Поперечке ходили, след был, тоже домой ушли…

Ответ напросился сам собой. Из-за поворота показались две плотные, сбитые, бородатые фигуры. Первый человек тянул лямки с гружеными нартами. Второй, сзади, на лыжах, подталкивал тяжелый груз оглоблей, помогая напарнику. До зимовья от поворота расстояние полета пули, но все, кто сейчас был здесь, узнали путников. Однако это не вызвало должной радости от встречи в тайге, как это бывает, когда люди долго не видятся. Многие из присутствующих нахмурили брови, сурово переглянулись, стали молча собирать котомки. Было видно, что кто-то не желает встречи с охотниками, поэтому старается избежать приветственных речей.

Дегтярев Матвей – потомственный охотник из знаменитого рода Дегтяревых. Со времен Столыпинской реформы, освободившись от кабального помещичьего гнета, влившись в ряды переселенцев, в поисках лучшей жизни потянулись Дегтяревы в далекую, суровую Сибирь. Трудными оказались первые годы на новой земле. Наспех срубленные поздней осенью землянки, теснота, холод, голод, долгая зима, глубокий снег унесли жизни многих людей. Поредела и семья Дегтяревых. Однако переселение не было напрасным. Уже первая весна вольной рукой мудрой матушки Природы определила превосходство задуманного. Богатые плодородные земли, тайга-кормилица удивили людей своей необычайной щедростью. Посеянной ржи хватило на зиму. Мясо, рыба, несоизмеримый урожай кедрового ореха навсегда прогнали голод. Новые, построенные из ядреных накатов кедра дома вселили тепло и уют. Промысел пушного зверя принес достаток. За несколько лет, освоившись на новых землях, Дегтяревы, как и десятки других семей-переселенцев, стали жить праведной жизнью тружеников: не ленись, работай, и ты будешь сыт и одет!

Основным промыслом жителей глухих, таежных деревень всегда считалась добыча соболя. Бесконечная тайга, высокие хребты, голубые перевалы, мраморные гольцы были исконной вотчиной обитания дорогого зверька. За полосатую, шоколадную шкурку купцы не жалели денег. Мудрая пословица – день год кормит! – оправдывала себя устами младенца. Занимаясь охотой на соболя полтора-два месяца, охотники безбедно жили оставшееся время года. На том и крепился образ жизни Дегтяревых.

Проверенный способ добычи аскыра – ловчая сеть, или обмет, – всегда считался главным, едва ли не единственным. Промышляя по старинке, дедовским уроком, охотники не желали менять процесс охоты. Однако Матвей Дегтярев изменил опыту. Однажды побывав в уездном городе, он увидел небывалое чудо промышленности, железный капкан. Купец Колыванов, скупивший у Матвея соболей, рассказал, как работает «железная собака», рассказал о способах охоты зауральских промышленников, предложил купить несколько самоловов. Пребывая в изрядном веселье, опытный охотник согласился на сделку, приобрел чудный механизм. Позже, отрезвев, Матвей корил себя за потраченные деньги, – лучше бы жене купил цветной платок! – но поздно. Зимой охотник все же решил испытать обнову на собольей тропе, и был немало удивлен! Результат превзошел все ожидания и надежды. За короткий период времени, без особых усилий, Матвей один поймал четырех соболей, в то время как другие охотники, с обметом, вдвоем добыли по два-три аскыра.

Небывалая удача, что бельмо в глазу, хочешь, чтобы никто не видел, да спрятать не удается. Стали к рукам Матвея деньги прилипать, в доме роскошь появилась, на подворье хозяйство увеличилось. Первое время в кругу охотничьей братии проявилось уважение к фартовому промысловику, которое быстро переросло в бородавчатую жабу. Не любят люди тайги, чтобы кто-то в их окружении жил богаче. Коварная зависть переросла в недовольство, отчуждение, в итоге, в ненависть. Волчий закон общества – будь таким, как мы, промышляй, как мы! – превзошел границы противостояния. Стал Матвей Дегтярев изгоем: мало кто из бывших друзей руку при встрече подает, да разговаривает. Измениться бы Матвею, бросить капканы, вернуться к обмету, да возросший уровень жизни породил спрос: не хочет Матвей больше с мужиками под гармошку плясать, подавай граммофон! А люди в поселке, и того тошнее. Бабы между собой шушукаться стали: «Матвей по соболям мужиков облавливает… нашим меньше достается!» А злой слух, что бурная река весной, со временем любой неприступный берег подмывает.

Возвращается Матвей Дегтярев домой, за лямку нарты тащит. Не шутка, очередной охотничий сезон закончился удачно! Сзади, тяжелую поклажу напарник Иван Лукин оглоблей подталкивает. Тяжелые нарты, мясом, рыбой да соболями плотный снег полозьями давят. Полмарала, центнер мороженого хариуса на нартах заметно тормозят передвижение. Да только что мужикам груз? Своя ноша не тянет. К тому же двенадцать соболей душу охотников греют: не зря сезон отошел! От этих шкурок хватит граммофон с трубой купить, еще одного коня, жене пальто модное, дети босиком бегать не будут. По шесть соболей на каждого по настоящим временам – дело не шуточное! Если учесть, что любой другой промысловик за сезон по две шкурки из тайги приносит, Матвея и Ивана можно считать богачами.

Вышли охотники из-за поворота к переходному зимовью, увидели дым, быстрее пошли. В тайге с людьми повстречаться – большое событие. Наскучались мужики по общению, языки чешутся, хочется о себе рассказать, да других обо всем расспросить, что да как. Однако видно, что им не рады… Узнали временные постояльцы избы своих конкурентов…

Васька Тулин с Гришкой Мальцевым зубами скрипят: идут! Иван Добрынин зло газами стреляет, на них покрикивает:

– Что копаетесь? Выходить пора!..

Братья Сторожевы из Тюхтят нервно котомки увязывают, тоже торопятся. Семен Понамарев на Егора Подольского недобро смотрит, как тот кружку чая ласкает. Тит Нилович встал, подбоченясь, смотрит навстречу идущим:

– Этить!.. Глякося, как хорошо лыжи передвигают! В силе мужики, ноги не поизбиты!..

– Что им, ноги по косогорам бить? – глухо отозвался Добрынин Иван. – С капканами-то, что не промышлять? День подрезал, ночь на избе спи, у костра не мыкайся…

– Этить!.. А что тебе мешает? – встрепенулся дедушка Трапезников. – И ты с капканами промышляй!

– Кабы были…

– Купи! Вон, на соболях-то, можно сколько-то приобрести, на будущий сезон окупятся!

– Ишь, приобрести… а на кой шиш я семью кормить буду?! – раскалился печкой Иван.

– Меньше в горло заливай, и как раз на капканы хватит! – не унывает Тит Нилович.

– Да уж, если все с капканами промышлять будут, где же столько соболей на всех взять?! – огрызается Добрынин. – Скоро и так всех выдавим.

– Этить! На твой век, Ванька, хватит. Ноги длинные, подальше ходить будешь, к монгольским перевалам. Говорят, там соболя еще много!

– Ишь, мне… учитель нашелся… – шипит змеей Ванька, – куда ходить, да как ходить… без тебя знаю, что да как!

К этому времени Дегтярев и Лукин подтащили нарты, перебранка закончилась. Вновь прибывшие громко поздоровались со всеми, заговорили. Кто-то ответно кивнул головой, другие отвернулись. Тит Нилович поочередно протянул охотникам руку, за ним Егорка Подольский, потом нехотя Семен Понамарев. Другие постарались избежать необходимого этикета.

Дедушка Трапезников живо пригласил мужиков к столу, налил чаю, стал расспрашивать, как прошел промысел. Матвей Дегтярев охотно, живо заговорил о своих приключения, нарочито уклоняясь от ответа о числе добытых шкурок: не время, да и не место. Однако по веселому голосу, настроению да суете всем понятно, что Матвей с Иваном идут с «богатым грузом». А что о соболях, так потом, к Пасхе, все и так будет известно, кто и сколько добыл: бабы расскажут…

Пока суд да дело, опустело переходное зимовье. Кажется, вот недавно была толпа народа, штабелем в избушке на нарах спали, не протолкнуться. А тут, на́ тебе, охотники молча друг за другом ушли вниз по реке Хазыр-суг, ближе к дому. За столом, у печурки остались пять человек, во главе с дедушкой Трапезниковым, старым охотником.

Матвей Дегтярев насупил брови, шумно выдохнул махоркой:

– А ведь недолюбливают нас мужички-то…

– Да уж, нашла коса на камень, – в тон ему подтвердил старожил.

– И что кому худого сделал? – почесал затылок Матвей.

– Этить, однакось, из-за капканьев… – навел мысль Тит Нилович.

– Так я что, кому запрещаю? Пусть и другие, как я, промышляют, никому не запрещено. Капканы, вон они, свободно в городе продаются.

– Все это так, – крякнул гусем Тит Нилович, – однакось люди привыкли по старинке соболя ловить, с обметом. Другого способа не допускают…

– И что, по старинке? – удивился Матвей. – Времена меняются, другая жизнь наступает. Да оно и видно, что хорошая жизнь в тайгу идет! Вон, возьми, музыка какая есть: раньше только в присядку под меха плясали. А теперь… сама играет, а из трубы поет!..

– Ан нет! – приосанился Тит Нилович. – Музыка, может, и меняется, да люди старые остаются, со своими характерами да верой. Чтобы по-новому жить, надо время выждать, чтобы все разом поняли, что и промышлять надо по-другому. Один глухарь на току всех капалух[12] не перетопчет! Этить, завсегда так было, еще и тятя мой говорил. А он-то, Нил Иваныч… Царствие Небесное, – перекрестился, – с давних лет промышленником был, и многое на своем веку повидал. Мы ить еще до вашего рода сюда пришли. Мой прадед от Катерины в Сибирь сбежал за дела вольные, ну, тут и обрусели. Так вот отец рассказывал, еще мальцом был, с дедом ходил за соболем, такоже, смутные времена были. Раньше охотники кулемками[13] промышляли, другого способа не знали. А вдруг, вот как у тебя с капканами, новость пришла: обмет! Что за чертовщина? В кулемку как соболь ловится? Когда голод гонит. А с обметом полная гарантия. Ну, этить, сегодня убежит, так ты завтра его по следу все равно догонишь, да в котомку положишь. Так вот, я про то хочу сказать. И тогда промышленники обмет признавать не хотели, по старинке, кулемами охотились. А тех, кто сеточкой заправлял, бывало, в тайге хоронили… Зависть, она, паря, со злом в обнимку ходит. Таежный человек темный, забитый, своей вере да опыту предан беспощадно. Пока до всех дошло, что обмет, дело правильное, много мужиков по тайге пропало…

– Не пугай, Тит Нилович, – усмехнулся Матвей, – я тоже не лыком шит. Да и род мой знаменит да уважаем: все меня знают в округе! А что капканами промышляю, воля каждого, никому не запрещено…

– Этить, оно, может, и так… – задумчиво ответил старожил, – да вот я опять же про ту зависть глаголю: не пришло еще время «железной собакой» управлять… подождал бы ты, паря, чуток, год-два… а потом, глядишь, все и исправится…

– Вот еще! – Матвей хлопнул себя по колену, покраснел лицом. – Некогда мне ждать. Вон, сын большой, хочу на учебу определить. А где денег взять? За пару соболей только брюхо набить можно. А когда в котомке мягко, – хитро улыбнулся, – то и на душе весело! – и подмигнул Ивану Лукину.

Тот ответно засмеялся. Тит Нилович хмуро посмотрел на обоих, но больше ничего не сказал. На том разговор был окончен.

На Масленицу в таежном поселке двойной праздник! Оживление кипит во всех дворах: мужики из тайги вышли! Такое бывает только раз в году, когда после очередного промыслового сезона все соболятники вместе собираются. По старой традиции, с раннего утра до позднего вечера, неделю и больше в домах шум и суета, неугомонное застолье, гармошка надрывается, сапоги яловые из пола каблуками щепу выколачивают, слух режут отборные частушки, да разговоры на одну тему: кто и где ходил за пушным зверем, как прошла охота, да каков результат.

Бражничают соболятники после тяжелого, долгого промысла. Так уж заведено с давних времен, после выхода из тайги мужик должен стряхнуть с себя пепел костра после долгих ночевок; раздробить зыбкую немоту сибирского холода душевным общением; насладить истосковавшееся сердце любовью с родными и близкими; притупить зачерствевшую боль и усталость от физического перенапряжения; растопить солоделый воск загустевшей крови; покаяться в возможных грехах под чарку сладкого меда.

В такие дни в домах охотников нет границ и запоров. Гостеприимна и щедра закостеневшая душа соболятника от хмельной кружки – заходи в гости всяк, кто хочет! Будь ты настоящий мужик, или знакомая женщина, распахивай дверь настежь без стука, садись за стол рядом, отведай купель чудесного напитка, поддержи разговор, расскажи о своем. Если пришел с добром и миром, всегда желанный гость. А ну, как недоброе слово поперек, дело до мордобоя запросто дойти может. Крепок кулак, жилиста, тяжела рука соболятника, как праведное слово: сказал – сделал! Попросил – получи! В отношении гостеприимства разговор особый. Бывает, соберется в доме весь поселок, присесть негде, лавок не хватает. Хозяин доволен: осчастливили вниманием, уважают! Жена рада: муж дома, нигде не бродит. Да только застолье длится недолго, покуда в лагуне хмельная бражка плещется. А как выжали гущу до последней капли, сосед уже рукой машет, бородой трясет, зазывает:

– Айда, мужики, ко мне! У меня с осени бочка медовухи томится!..

Все, кто за столом был, дружно встанут, гуськом перейдут в другой дом, там какое-то время почивают, бочку осушают, за ним, в третью избу, четвертую, и так далее. Пришлому человеку нетрудно найти общее собрание. Где собаки да ребятишки возле дома крутятся, там и промышленники заседают.

Неделю-другую длится «приход» охотников из тайги. До тех пор пока жены роптать не начнут: «Уж вы, черти окаянные! Вон, все хозяйство дома стоит, никакое дело не делается, пора баню топить, бороды брить!» Хмельные мужики затылки чешут, и то правда, сколько можно гулять? Во всем поселке логушки[14] опустели. Бросают пить да бражничать мужички, знают, делу время – потехе час. У каждого свои семьи, дела. Надо как-то дальше жить, хозяйство вести.

– Это вон у Гришки никого нет, ему заботиться не о ком и не о чем, – говорит один.

– Что ему, одному-то? – глядя вслед гуляющему охотнику, скажет другой промысловик.

– Да уж… – тяжело вздохнет третий. – Для кого ему стараться? У него никого нет.

Бросают соболятники праздник да веселье, расходятся по домам. Только Гришка Соболев, возможно, спасаясь от одиночества, продолжает бродить по поселку в поисках общения.

Едва встанет милое солнце над шумными хребтами, Гришка шагает с пустой котомкой в лавку к Агею, покупает спирт, сухую колбасу, сушки, пряники, консервы, всевозможные сладости. Денег у Гришки – полные карманы, куда девать скомканные бумажки? Закупив на день разных яств, охотник неторопливо шагает по улице: улыбка до ушей, из добрых глаз летят огоньки щедрости, смятая борода во все стороны топорщится, из-под росомашьей шапки грязные клочки спутанных волос торчат. На голом теле видавшая тысячи костров росомашья телогрейка, волчьи штаны, на босу ногу рысьи тапочки. За Гришкой тянется пестрая ватага ребятишек, от мала до велика. Любят дети Григория за простоту души, за доброту разгульную! Тот, в свою очередь, их обожает! Кого не увидит, щедро улыбается, руки медвежьи раскинет, сгорбится сохатым, глаза блестят:

– Иди ж ты, малый, ко мне!.. Это каков же ты будешь? Чей мужик растет?.. Ну неужто сам Мурзин-младший? Во как! Это ж ты когда успел вырасти?! Ну же, иди ближе, что-то дам…

Пацан к нему тянется, хитро смотрит на громадного дядю низу вверх, будто не понимает:

– Что, дядя Гриша?

Гришка нарочито тянет время, улыбается, медленно шуршит рукой в котомке, таинственно цокает языком и, наконец-то, вытаскивает полную горсть конфет да печенья. Малый от угощения едва дыханием не заходится, счастлив, шапку подставляет, у ног вьется. Горсть Гришкиных лакомств как раз в детский головной убор вмещается. Пацан не знает, что делать, куда сладости девать, собаки вокруг крутятся. Гришка легко поднимает малого на руки, шагает дальше:

– А что, отец-то дома?

– Тятя тебя в гости звал! – торопливо отвечает малый. – Мамка пирогов напекла… бабка корову доит… дед трубку курит… Наська дрыхнет… Васька пошел за глухарями…

Гришка нарочито хмурит брови, оценивающее смотрит на дитя:

– Ну ж ты, поди! А что же Наська дрыхнет?

– Так, она еще маленькая! Ей только три года… А мне уже целых восемь! – гордо отвечает малый, заталкивая в рот медовый пряник.

– А Ваське сколько же тогда?

– У-у-у!.. Васька у нас уже здоровый! – едва ворочая языком от пряника, отвечает тот. – Он уже выше ружья! Вот настолечко, – показал пальцами размер со спичечный коробок. – Дед ему свою фузею дал, потому как сказал: ты уже вырос… так вот он на ток и поперся, – обиженно скривил губы, – а меня не взял…

– Что же так, не взял? – хохочет Гришка.

– Говорит, маленький… я вот вырасту, пойду за зверем!.. Его тоже не возьму…

Гришка доволен, теребит пацана за чуб, твердо переставляет ноги:

– Говоришь, тятя звал?.. Ну, так, пойдем к вам!

Пока большой да малый идут к дому Мурзиных, рядом собралась куча ребятишек. Гришка всех угостил из своей котомки, никого не обидел! Как подошли к воротам, дети наперебой голосят:

– Дядя Гриша, нарты тащить?

Тот нехотя машет медвежьей рукой:

– Тащите… – и неторопливо вваливается в староверческую избу.

Пока Гришка заседает в хате Мурзиных, гурьба ребятишек терпеливо дожидаются, когда дядя Гриша из дома вывалится. Они его тут же на нарты, на медвежью шкуру укладывают и везут через весь поселок по улице к своему дому. Хмельной Гришка, как барин, песни мычит, шутит, да ногами дрыгает, помогает ехать. А как доедет до дома, облапит детвору, да в дом ковыляет, спать. В избе тепло, детвора печь заблаговременно истопила, девчонки малы есть наварили, полы подмели. Гришка благодарит всех, широко блестит рядами белых, здоровых зубов, валится на кровать и затихает. Когда все уходят, стонет Гришка как раненый зверь так, что стены гудят. Плачет здоровый мужик, когда никто не видит, не слышит. Тяжело Гришке одному в пустой избе жить.

Наутро все повторяется снова. Ходит Гришка по друзьям-товарищам, каждый день в другой дом, никого не забывает. Никто его никогда не выгоняет, все рады. Не часто Гришка в гости так приходит, раз в год. Мужики уважают его, потому что он никогда никому ни в чем не отказывает. Женщины в голове не держат мысли выгнать прочь, знают, что такое одиночество.

Была когда-то у Гришки семья: отец, мать, жена, дом, хозяйство, все, как полагается. Крепкий, кедровый пятистенок на берегу Казыра виден издалека. Свой дом рубил Гришка основательно, три года, собираясь прожить долгую, счастливую жизнь. В первое лето заготовил лес, на второй сезон поставил стены под крышу, и лишь на третью осень, к Покрову, вошел с молодой супругой Глафирой за невысокий, широкий порог. Стал жить молодой охотник праведной жизнью: себе в дом нес, но и других не забывал. Что возьмет в тайге соболятник, все в дело пускал и с соседями делился, чем мог.

Однако не сложилась у Гришки жизнь. Может, этому послужил слишком добрый характер парня: не любят жители глухих, таежных, староверческих поселков, чтобы среди них кто-то отличался. Или виной тому стал дурной сглаз местных колдовок, ревновавших Глафиру к своим дочерям. На третий год после шумной свадьбы Григория и Глафиры в тайге потерялся отец Николай. Пошел старый таежник с товарищем за Пайдабу (Священный перевал) желтый металл искать, да и сгинул с концами. Долго искал Григорий с товарищами родной след, нашел место, где старатели мыли золото, какие-то мелкие вещи, а более ничего. Исчезли мужики, как старый дым затухающего костра. Может, седой зверь тела по косточкам растащил, или росомаха плоть изгрызла. И все же опытным глазом по брошенным в шурфе лопате да заступу понял Гришка, что отца и друга его убили злые люди. Николай не имел привычки бросать в грязи и сырости инструмент, выкидывал его наверх даже тогда, когда выходил на обед.

Найти виновных в смерти отца Гришка так и не смог. Велика тайга, да слишком много времени прошло с кровавого дня. Много людей в тайге теряется, одни за золото, другие – за соболей. Найти убийцу тяжело, как снежинку в лавине. Человеческая жизнь не стоит занюханной табакерки. Тайга все спишет, да и спрашивать никто не будет.

Потеря отца – первое несчастье в Гришкиной семье. Ровно через год, к Святой Троице, от тоски умерла матушка. Непонятно почему, высохла женщина, ослабла духом, ослепла глазами, стала заговариваться, все шептала:

– Зовет меня мой Коленька!.. Умру я сегодня…

А утром не поднялась.

После второго удара верная подруга Глафира не смогла разродиться первенцем. Три года прошло, прежде чем любимая жена отяжелела. Долго молодые ждали ребенка, да не дождались. В тайге был Григорий, когда у Глафиры сроки подошли. Одна была женщина в доме, некому было помочь головку поправить. Нашли Глафиру мертвой утром. Вернулся Григорий домой, а в хате пусто, будто сель прошел…

3

Пять лет прошло с тех пор. Изменился Григорий, стал другим. От одиночества и горя в тайгу подался, одичал, в поселок выходит три раза в год, за продуктами, да в гулянке душу расслабить. И все же свои чувства Гришка умело скрывает в густой бороде. Как пойдет соболятник по поселку, кого не увидит, всех с улыбкой приветствует, старость и отечество уважает, друзей да соседей чествует, детей любит. Возможно, никто не слышал от него дурного, плохого слова. В любом скандале Гришка умело охладит пыл зарвавшихся. Если надо, возьмет вину на себя. Всем хорош Григорий. А только нет, бывает, выстрелят в человека недобрые, холодные, пустые глаза, будто зверь к прыжку готовится. И непонятно, что в них выражено: боль, обида, зло или даже ненависть. Испугается собеседник: что на уме у дикаря? А Гришка тут же опять переменился, глубоко, щедро улыбается, будто хочет подарить всю теплоту открытой души.

В свои двадцать восемь лет к богатству и наживе Григорий не стремится. Все, что он добывает в тайге потом да ногами, быстро растрачивает направо и налево. Выпивает Гришка не больше, чем другие охотники. В хмельном веселье раздает банковские билеты всем, кто попросит, не считая сумму и не вспоминая долги. Старая бабка Абакумиха говорит правильно:

– У Гришки вся деревня в долгах, только он об этом знать не хочет!

Предусмотрительная половина человечества, женщины, завистливо стонут:

– Ах, бабоньки! У Гришки карман, как вымя у хорошей коровы: чем больше молока, тем лучше выдаивается! Эх, такие деньжищи бы да в путные руки!..

Пытались женить Гришку много раз. Бывало, выйдет он из тайги с соболями, а свахи ему женщину нашли: красива, молода, тиха, честна, работящая… со стороны посмотреть – сама невинность! В хмельном угаре Гришка на сожительство соглашается, однако уже утром, будто очнувшись, гонит новоявленную невесту прочь:

– Рот нитками зашей, говоришь много!..

Другая не нравится потому, что храпит во сне. Третья спит больше его. Четвертая полы не так метет. Пятая готовит неправильно.

После очередного сватовства соседки рассердились, плюнули Гришке под ноги:

– Живи, как хочешь!

Тот не обиделся, засмеялся:

– Я вас не просил. Живу так, как могу.

На том и отступились свахи. И только старая бабка Абакумиха дала ситуации мудрую оценку:

– Не трогайте его, бабы. Женился Гришка на тайге, теперь не удержишь!..

Так и живет Гришка Соболев один в своем пустом доме-пятистенке: комнат много, а душа одна! Большую часть жизни мужик проводит в тайге, возвращается только для того, чтобы пополнить запасы продуктов, да утешить истосковавшуюся по людям душу хмельными разговорами.

Как уйдет Гришка в тайгу, дверь на палочку – никого нет! В его отсутствие в дом никто не ходит, ничего не воруют. Все вещи на местах, как есть после смерти Глафиры. Лишь в сильные морозы, зимой, добрая соседка ходит печь топить, чтобы картошка не замерзла.

Одинок в своей жизни Григорий, как перст, и в тайгу один ходит. По соболям, с обметом ему равных нет, с сетью ловко управляется, двоим не угнаться. Однако за добычей не стремится, поймает в сезон три-четыре соболя – и хватит! Да и как не хватит? По настоящим временам, в пересчете на хлеб одна шкурка аскыра стоит 180 пудов хлеба. За такие деньги мужику можно весь год на кровати валяться, бражничать, да в потолок плевать. Да только не таков Гришка, дома сидеть – как в поле ветер! Когда он уходит – никто не знает; где ходит – никто не видит. Сейчас уже никто из мужиков не помнит, кто и когда дал ему меткое определение – Одинокий Соболь. На свое прозвище Гришка не обижается:

– Может, так оно и есть…

4

Проснулся Гришка как всегда рано. Мудрая привычка «топтать рассвет» волной взрывного адреналина ударила охотнику в голову: «Подъем! Весь зверь на ногах, один ты спишь!» Он открыл глаза, посмотрел в высокий потолок, вспомнил, что находится дома, а не в избушке, можно поваляться на мягкой кровати, но кровь не позволила. Горячие потоки побежали по телу, прогоняя сон, призывали плоть к движению.

Григорий пружинисто поднялся на постели, опустил ноги на пол, посмотрел по сторонам. За светлым окном – занавески тихого рассвета. В избе мягко, тепло, уютно.

Он вскочил на жилистые ноги, прошел по комнатам, толкнул дверь, босой вышел на крыльцо. Невидимое солнце покрасило вершины гор цветом жарков[15]: солнце встает. Прохладный воздух дохнул заледеневшим настом, распустившейся вербой, свежей водой из протаявшей полыньи. Длинные сосульки с крыши напомнили ему о прошедшей зиме. Заваленные спрессованным снегом, покосившиеся, пустые пригоны для скота на минуту остудили радость зарождающегося дня воспоминаниями. Гришка отвернулся к реке, послушал противоположный хребет. Где-то далеко, назначая глухариный ток, заквохтала капалуха. В колком ельнике отрадно трещали дрозды. Перебивая журчание стремнины, над прозрачной водой Казыра гонялись юркие оляпки. Гришка потянулся руками до хруста медвежьих суставов, вверх, в стороны, втянул полной грудью воздух, на выдохе гаркнул что есть силы:

– Эх, ты!.. Хорошо-то как!..

– Нудыть… и мне хорошо! – ответило эхо.

– Кто ты? – замер взъерошенной бородой Гришка.

– Так я, кто же боле… – донеслось из-за угла дома.

– Егорка, ты ли? – поднял правое ухо охотник.

– Я, боле нет никого…

– Что так рано рыкаешь?

– Дык, как рано? Вон, уже все собаки по насту давно в тайгу ушли, пора и нам вставать… – был ответ соседа.

Гришка, как был, босиком, в грязных шароварах, теплой рубахе, не повернувшись, чтобы закрыть дверь, шагнул по тропинке к воротам, да на улицу. Навстречу ему Егор Подольский шагает. На груди распахнутая телогрейка, короткие, не по росту, штаны до колен. На ногах, дыроватые валенки, большие пальцы о промерзший снег брякают. Вышел сосед на двор на минутку, да грех с Гришкой не поздороваться.

Встретились соседи, поприветствовали друг друга:

– Здоров живешь!

– И тебе туда же!..

– Как ночевалось?

– Дык, сильно душно… у костра лучше, – зевнул Гришка, – во рту сушит…

– Что так? – равнодушно спросил Егорка, переминаясь с ноги на ногу.

– Вчера у Мурзиных заседал… – тепло поведал другу Гришка и улыбнулся, – ребятишки опять на нартах привезли. Сам понимаешь, почему… – и потянулся в карман за деньгами, – к Агею, что ли, в лавку сходить?..

– Дык, можно и сходить… барыши на шкалик есть…

– И у меня есть! – разбирая ворох скомканных бумажек, улыбнулся Гришка. – Сегодня еще погуляем, а завтра – хватит!.. Пора в тайгу собираться.

– Ну, если хватит, так и ладно. А заседать ко мне пойдем, у меня Наталья пироги печет…

Не сговариваясь, мужики молча пошли вдоль забора по улице. Егор в дыроватых валенках. Гришка, как есть, босиком. Зачем тапочки одевать? Тут недалеко…

Сбоку откуда ни возьмись вырос Мишка Плотников. Сосед в нижнем белье. На теле кальсоны да майка. На голове задвинутая на затылок драная, похожая на коровью лепеху заячья шапка. На ногах валенки по колено. Отпросившись из объятий сдобной супруги во двор по нужде, Мишка, кстати, увидел товарищей по крови, сообразил, куда они направляются, тут же присоединился рядом:

– К Агею?.. Я с вами!..

Гришка и Егорка разошлись в стороны, пустили смышленого соседа между собой, чтобы крикливая Матрена, Мишкина жена, не сразу заметила исчезновение проворного мужа. И вовремя! Сзади громко треснула дверь Мишкиной избы, а за ним закудахтал тревожный голос Матрены:

– Мишка, сыч, и где ты?..

– И что ей от меня надо? – приседая в коленях, прибавляя шаг, побелел лицом Мишка. – Ну ить как есть всю ноченьку рядом проспал, мужнин долг исполнял! Так ить хочет еще утром душу вытряхнуть…

Все трое прибавили шагу, свернули за угол. Вон, прямо, небольшая, приземистая избенка с закрытыми изнутри ставнями, лавка Агея. Рядом с лавкой, на завалинке, Чигирька сидит, в редкую бороденку плачет, хмель по лицу размазывает. Любит и хочет хакас выпить, да денег нет, бабка не дает, по причине той, что он всех соболей после сезона за две недели спустил. Как примет Чигирька стакан на душу, любит жену свою за космы по избе таскать. А если где с православными к столу присел, так все на свете расскажет за стакан водки! Нет у коренного хакаса, представителя малых народов, чувства меры в восприятии спиртного. Будет пить до тех пор, пока наливать будут. А если хозяин добрый, может в долг на два года вперед нагулять в беспамятстве.

Подошли мужички-охотнички к хакасу, участливо спросили:

– Здоров ли живешь, Чигирька, по какой причине двери заведения оплакиваешь?

– Так вот не дает, слодей, вина!.. – грубо хлопнул по ставням хмельной Чигирька и загремел на всю улицу: – Акей! Кристом Боком прошу: дай чарку! Деньки потом отдам… у меня пила карошая есть, новая… Борька Кирпичников говорил купить, сегодня продам, деньги принесу! Зачем мне в тайге пила? Топор есть…

– Не дам! – глухо зарычал в ответ хозяин лавки. – Бабка твоя ночью прибегала, обещала керосином лавку облить и запалить! Мне это надо? Вдруг и правда пожар устроит?

– Да ты что, Акейка? – взмолился хакас. – У бабки керосина нет! Всю зиму лучины ношом ресала… – едва не плачет Чигирька. – Душа горит, все горит, больно весте… нутри плохо, голова кружится!..

Мужикам все понятно. Засмеялись охотники не потому, что Чигирька смешной, а оттого, какую проблему не может разрешить. Для Гришки и Егора все просто. Любой из них, кто захочет, может из Агея душу вытрясти, если надо будет. В долг взять у купца проще простого. Ну а за деньги товар прикупить в метель и мороз, ночью и днем – всегда пожалуйста! Потому что промышленники для Агея – желанные гости!

Ударил Егор кулачищем в ставни, едва творило не выбил, слышно, как с другой стороны петли жалобно запищали:

– Открывай, хозяин!.. Я пришел!

Этого знака будто ждали. Изнутри звякнула щеколда, дверь лавки широко распахнулась. В узком окне нарисовалась круглая, засаленная физиономия Агея. Недовольный взгляд заменила лощеная улыбка, довольная приходу покупателей:

– Доброго вам утречка, Егор Варфоломеевич! И вам, Григорий Николаевич желаю здравствовать! О! Кого я вижу!.. Михаил Иваныч… пошто без портков? Никак разлюбезная супруга ваша из дома не выпускала?

Доволен Агей безмерно: опять выручка пришла! Ради такого случая купец готов охотникам сапоги чистить. Не зря предприниматель тащил в тайгу свой товар за сотни километров. Удачная торговля бывает только два раза в году. В таежном поселке Агей появляется к Покровам, когда старатели-золотари сезон оканчивают, да к Масленице, когда соболятники с пушниной из-под гольцов выходят. Сегодня, сейчас, такой случай. Не ленись хозяин, не проспи свой час! Выставляй свой товар напоказ, деньги сами в руки плывут! За прилавком в теплых валенках стоять, это не по горам да хребтам рыскать, ноги бить, да спину рвать.

– Шкалик нам! – ударил кулаком по прилавку Гришка. – И занюхать что-нибудь…

– Шкалик один? – заметался по лавке Агей.

– Ну уж!.. – гневно сверкнул глазами охотник. – Как всегда…

Звякнули литровые бутылки со спиртом, глухо затукали жестяные банки консервов с ветчиной, килькой, да мореными ананасами. Дохнула плесенью копченая колбаса, посыпались пряники, конфеты, леденцы, да прочие устаревшие, просроченные датой употребления яства. Это в молодой Стране Советов, новой, зарождающейся республике разруха да голод. Здесь, в тайге, за валютных соболей заморские капиталисты готовы передать чалдонам все, вплоть до бананов, лишь бы была прибыль.

Гришка небрежно свалил продукты в мешок, что-то вынюхивая, пошевелил носом:

– Селедки дай! Хариус надоел…

Агей проворно отвесил на косых весах ржавой, вонючей рыбы, завернул в папиросную бумагу, одной рукой отдал пакет охотнику, другой стал проворно отсчитывать скомканные деньги.

– Не хватает… – мелькая костяшками счетов, хитро заверил лавочник и на встречный вопрос Гришки стал быстро объяснять, что и сколько стоит.

Гришка разочарованно вывернул карманы штанов, уныло развел руками:

– Нету… кончились. В долг пиши…

– Не надо в долг, – перебил его Егор, выкидывая на прилавок свою горсть банкнот. – Считай, да еще шкалик добавь!

По меркам местных таежников, шкалик умещается в три литровых бутылки спирта. Агей это знает, поэтому живо выставил на прилавок необходимое количество горячительных напитков.

Егоркиных денег хватило, однако у мужиков не осталось ни гроша. Но все довольны. Покупатели – в ожидании живого разговора, Агей – от прибыли.

– Куды пойдем? – озираясь по сторонам в поисках позора, кутаясь в нижнее белье, спросил Мишка Плотников.

– Давай ко мне! – поочередно приподнимая босые, красные как у гуся ноги, позвал Гришка.

– До тебя далеко… – разочарованно протянул Егор и укоротил дорогу. – Однакось до меня ближе. Наталья квашню завела, сейчас пироги печь будет… айда ко мне!

– Пироги, это хорошо! – поддержал Мишка. – Только вы шагайте по улице, а я за вами, огородами…

– А Чигирьку куда?

– Пусть с нами шагает! – позвал Егор и положил свою тяжелую руку на плечо радостного хакаса так, что тот присел в коленях. – Пойдешь с нами, Чигирька?

– Чигирька всегда рад! – освобождаясь из-под руки, засуетился тот. – Пойду, однако, пока бабка спит! Чигирьку зови, он всегда помогать будет… бабку за волосы таскать потом буду, когда домой приду!

Все засмеялись, пошли по улице. Мишка, копируя зайца, побежал за прясла в гору, задами.

Таежный поселок быстро оживал. Деревенские люди просыпаются с рассветом. Охотники, до первых петухов. Где бы ни проходили мужики, у ворот встречали соседей, бодро приветствовали друг друга, кланялись, поздравляли с праздником, задавали простые вопросы:

– Где были? На охоте?

– А ну, как вам пофартило!..

– Гришка, нудыть твою, опять последние деньги спускаешь?!

Последние отвечали несложно, просто, подчеркивая дань уважения старости и осаждая завистников:

– Здорово живешь!.. Айда с нами!.. Не на твое пью, на свое!..

По дороге охотники вовлекли в свою компанию еще одного. Старовер Варлам Никитич Мурзин видел мужиков, когда они шли к лавке Агея, и теперь ожидал их у ворот, тайно надеясь на участие в мероприятии.

Позвали и его. Старый охотник, несмотря на строгие правила старообрядческой веры – не сидеть за одним столом с чужими, не есть из общей посуды – на искушение согласился, пошел рядом. Любит дед Мурзин про охоту поговорить, да огненной воды внутрь принять. А чтобы единоверцы не заподозрили грех, пояснил соседке, бабке Казарихе:

– Ты моей-то передай: щас, мол, приду! К Егорке пошел я… он мне картечи обещал на глухаря!..

Идут мужики по деревне: хорошо! Дышится легко и просторно, солнце встает, пахнет плотным снегом, вербой, холодной водой от реки. По всему поселку петухи поют, коровы мычат, дым из печных труб на запад валится. Где-то брякает железо, глухо стучит топор, да над улицей разливается тонкий, пронзительный визг Матрены:

– Мишка, крохаль! И где ты?! А ну, появись, голову топором враз оттяпаю!..

Началось утро в деревне!..

5

Дом Егора стоит на краю села. С нижней стороны просторную усадьбу подмывают холодные воды таежной реки. Верхнюю часть забора окаймляет густая тайга. Рядом, по соседству, расположилась вотчина Гришки Соболева. С другой стороны от деревни проживает тесть Егора, строгий, но справедливый Никита Карабаев.

Три года назад власть Советов сослала вольного казака Егора Подольского из Суздаля в Сибирь. Неугодны молодой республике верноподданные «Вере, Царю и Отечеству» бравые воины, готовые лихой удалью противостоять революции. Раздробили комиссары великое войско, разогнали по медвежьим уголкам преданных России солдат Отечества. Суровый приговор – «Живи, покуда, и носа не высовывай!» – под угрозой расстрела ограничил волю Егора до предела. Границы передвижения – три соседних поселка, без разрешения посещения районного центра, да суровое предписание обязательной, ежемесячной отметки в сельсовете сковали лихого казака по рукам и ногам. Единственной отрадой да отдушиной свободомыслия стала тайга, где Егор мог ходить и жить без надзора суровых прокураторов.

Поселили Егора в маленькой, ветхой, заброшенной, насквозь простреленной ветрами и дождем избенке поздней осенью. Наскоро справившись с условиями быта, трудолюбивый казак как-то пережил многоснежную, морозную зиму, чем немало удивил комиссаров: «Смотри же, не замерз!..» А весной стал поднимать свое ущербное, жалкое хозяйство.

Местные жители встретили ссыльного казака настороженно. Не сразу доверяют люди тайги новичкам, присматриваются, кто он и что. Если лодырь да тунеядец, нечего помогать, сам помрет. А ну как трудолюбивый, можно и дружбу завязать.

Егор оказался из тружеников, от зари до зари топор из рук не выпускал. Первым делом, как отеплило, у своей избушки крышу перекрыл, нижние, сгнившие венцы заменил, полы постелил, забор поставил, на заработки пошел. По настоящим временам на сплаве леса хорошие деньги выручают мужики. А те, кто «в стакан не заглядывают», зиму живут безбедно.

Удивились Егору местные жители: год как сослан, а уже в жилище свое посуду приобрел, кровать поставил, лес на новый дом заготовил. А как сходил Егор зимой на соболевку, стали доверять и уважать славного воина, не по своей воле потерявшего малую родину.

Ко второй весне своей ссылки Егорка купил коня, начал дом строить. Заговорили люди о нем:

– Смотри-ка, каков мужик: под ногами земля горит! Вторую зиму пережил, а уже хозяйством обзавелся, все в руках ладится! Не то что у нашего пролетария Ваньки Петрова, корова всю зиму простояла под навесом, а к весне снегом задавило, крыша упала… дык, ишо куры через стену в дом ходят… эхма, девку бы каку Егорке сыскать… такой парень пропадает!

Не пропал Егорка без семьи. Приглянулась парню соседская девчонка Наташка Карабаева. Стал Егорка скромно честь даме оказывать: улыбнется, слово ласковое скажет, шутку-другую, или цветочек подарит. Раз внимание уделил, другой, третий. У Наташки сердечко дрогнуло, влюбилась, бедная, первый раз. Как увидит Егорку, дыхания не хватает. Понял красивый казак-молодец, что добился своего, – жить без любви нельзя! – с первыми зазимками пошел с Гришкой Соболевым к Никите Карабаеву свататься. Недолго старовер упрямился. Однако для солидности выдержал паузу, налил гостям по ядреной кружке хмельной браги, суровым взглядом дал понять окружающим, кто здесь хозяин, и наконец-то рявкнул медведем, тряхнул бородой:

– А ну-ка, поди сюда, девка на выданье!

Наталья ни жива ни мертва – сердечко бьется синичкой в сенях, а ну, как тятя откажет? – подошла, встала рядом, опустила в пол глаза, едва не упала на руки матери, как выслушала свою судьбу:

– Скоко тебе, девонька, стукнуло? Ага, оно и верно. Так вот, мила моя, отдаю тебя я замуж за Егорку. И не смей мне перечить! – с этим словом Никита стукнул кулаком по столу. – Человек он, видно, хороший, не грех породниться! Да и на настоящий день, нет жениха виднее его… – И уже к сватам и Егору: – Значит, как договорились: на Покрова свадьбу сыграем!

Несмотря на разную веру и возраст, отдал Никита Наталью в шестнадцать лет замуж за Егора. Девять лет разницы в годах – не великий срок. Лишь бы жилось складно, да по-хозяйски, а о любви не заботились. Любовь сама придет, когда первое дитя криком напоет!

Скромная, по староверским канонам, свадьба прошла в назначенный день. Вошли молодые в новую, срубленную с помощью соседей-односельчан избу, и зажили теплой, сладкой жизнью в любви и согласии.

6

…Робко вошли мужички в Егоркину хату, голосами горницу наполнили, молодую хозяюшку приветствовать стали. Наташа в это время первые пироги с печи снимала, ответила улыбкой, пригласила гостей за стол. В голосе красивой, молодой женщины нет и тени намека на ругань: как Егор сказал, так и будет! Если привел людей в дом, значит, так надо. Однако немного пристыдила мужа, что в дырявых валенках по деревне гулял у всех на виду. А увидев единоверца, деда Мурзина, засмеялась:

– Что же это ты, дедушка, закон нарушаешь?

Тот слепо потупил глаза, но быстро нашел слова для ответа:

– Да уж, бес мне руки завязал, рот открыл, вино заливает. Хочу противиться, но душа с бесом заодно, вина просит… Ты уж прости, меня, внучка: отмолю грех сполна… – перекрестился, – может, простит… Токо бабке моей пока не говори, где я!

– Да как же не говорить-то? Вон, посмотри в окно, Казариха уже пальцем на наш дом указывает, твоей бабке объясняет, где ты…

– Ишь ты, и точно… – Дед Тит вытянул шею глухарем, и тут же спрятался за занавеску. – Щас, прилетит, утка карковая! А ну, Егорка, наливай быстрее, покуда арест не произвели…

Присели мужики за стол, продукты разложили, вино по стопке налили. Наталья пироги подала. Все выпили, стали хвалить хозяйку, но постепенно перешли к основной теме. Одни разговоры у таежников, о тайге-матушке, да ее прислужнице-кормилице Охоте. В знак уважения годам, все сначала слушали Варлама Никитича. Таежник, в свою очередь, пока бабка не пришла, хватив лишний стаканчик вина, увидев свободные уши, – с единоверцами вот так запросто не поговоришь, – разошелся, побежал по хребтам да перевалам, стал объяснять, где был. Стал учить, как соболей обметом ловить, да прочим премудростям таежного промысла. Однако наступила пора выслушать хозяина дома.

Не любил Егор много говорить, но в настроении, с хорошими людьми разговорился, вспомнил прошедший сезон, как они с Семеном Пономаревым соболя неделю тропили, да едва не проспали добычу. И еще вдруг вспомнил казак о своем странном сне. Почему так случилось? Никогда о нем раньше никому не рассказывал, а тут будто кто за язык потянул.

– А приснилось, мне, мужички, такое диво: будто хоровод я со снежными бабами водил… в центре, статуя из золота.!

На Гришку да Мишку этот рассказ особого впечатления не произвел. А вот дед Мурзин и Чигирька рот открыли. Знает Варлам Никитич значение сна. Чигирька, потомок древних охотников, хакас, вспомнил старую легенду.

– Неужто точно, ту фигуру из чистого золота видел?! – остеклился глазами дед Мурзин.

– Да уж, как тебя вот вижу, – равнодушно ответил Егор, разливая по стаканам вино.

– А что, за руку брал?..

– Нет, руки не подавал…

– И то ладно. Слава Богу, – перекрестился старовер, – может, все пройдет стороной…

– Что пройдет стороной? – подскочила к столу Наталья с испуганными глазами. – К чему сон тот?!

– Ничего, – успокоил ее дед, – все будет нормально! Сама знаешь, что золото – зло. Однако коли к нему не прикасался, это хорошо, все будет нормально…

– Говори, Игорка, где тот костер с бабами смотрел? – вдруг подал голос до этого молчавший Чигирька.

– Кажись, под перевалом Пайдаба дело было. Не помню точно… там, где тропа зверовая между засыпными гольцами проходит… – вспоминая место, ответил Егор. – Там еще скальник перед выходом из тайги.

– Зря туда ходили, – потемнел лицом Чигирька. – Охотники говорят, ходить нельзя: святое место! Давно дело было. Хан Алтыбай хакасов в рабство уводил, много женщин, детей угнал, лошадей, золото. Много раз монголы были, много мужчин убили. Мне бабка моя Аныкай говорила: пришел хан Алтыбай, много воинов, как туча! Хакасы в тайге скрывались, в горах, пещерах. Но и там монголы их находили, мужиков кололи, женщин и детей навсегда забирали. Бабка Аныкай говорила, под перевалом Пайдаба «Тропа бабьих слез» есть: бабы шли, плакали. Один раз, бабка Аныкай сказала: шли бабы с ребятишками, осенью, холодно, снег, мороз, помирать стали. Монголы били всех, хотели за перевал уйти, там снегу мало, тепло. Бабы плакали, дети кричали. Горы с бабами говорили, лавина с перевала сошла, всех завалило. Бабка Аныкай сказала, монголы тогда Алтыбаю золотую статую везли. Весной снег растаял, мертвые люди, лошади есть, а бабы нет! Куда баба пропала? Так никто и не знает! Моя бабка Аныкай сказала, потом там люди стали видеть костер, а вокруг бабы хоровод водят. В костре статуя из золота стоит. Кто статую видит, тому плохо будет…

Дед Мурзин во время рассказа хакаса успевал креститься, все кивал бородой:

– Правду Чигирька говорит! Этот сказ я тоже много раз слышал, есть «Тропа бабьих слез»! Кто ходил под Пайдабу, видел золотую статую, тот пропадал совсем.

– Что же мне Семен Пономарев ничего не сказал про это? – суровым голосом спросил Егор.

– Кто же его ведает… Может, он и сам не знает.

– Что же теперь будет?.. – подала голос Наташа, она слышала весь разговор от начала до конца, и теперь переживала за мужа.

– Что теперь? – дед Мурзин перекрестился в очередной раз. – Будем Бога молить! Так еще один мажор есть: ты же золотую статую за руку не брал, «здравствуй», не говорил?!

– Нет, такого не было! – заверил Егор.

– Что тогда печаль разводить?! – поднимая кружку, приободрил старовер. – На нет, и суда нет! Давайте, зеленым змием беду отобьем! – и опять к Егору: – Не думай обо всем: о семье думай, детях своих, вон у тебя малые, скоро еще народится, Наталья третьим ходит!..

Брякнули кружки, мужики выпили, опять заговорили о тайге, соболях, настоящих и будущих делах. Они нашли другую тему для спокойной, обстоятельной беседы, но Егор так и остался в напряжении: не выходит из головы тот странный, плохой сон.

Засели мужики в тот день надолго. Вот уж день к вечеру близиться стал. Яркое, гуляющее солнце прокатилось над деревней к синим горам. Собаки по растопленному насту из тайги вернулись. Бабка Казариха корову на водопой сгоняла, встала с полными водой ведрами у ворот, о чем-то судачит с соседкой Фешкой Мурзиной, на окна дома Егора заглядывает. Дед Мурзин возмущен до крайности, краем глаза в окно смотрит, когда бабы в коленях подогнутся:

– Глякося, как все происходит: целыми днями Казариха, да моя супруга благоверная на ноги да поясницу жалуются, травками протираются, да пятки в муравейнике зудят. А как посмотрю я, на реку за водой уйдут, незнамо через сколько времени возвращаются!

– А ты у Ваньки Петрова спроси, он скажет! – усмехнулся Гришка Соболев. – Я вот, не знаю, как по часам определиться, мне это не надо. А Ванька – скажет…

В глухом, таежном селении время никто не знает, потому что его нет. Главные козыри для жителей – петухи. Как утром в стайке пестрый закукарекал, значит, пора вставать. Вечер определяется по воронам: полетели черные над горами, ударили голосом в колокол, знать, ложиться надо. Единственные часы на весь таежный поселок есть у Ваньки Петрова. Как важный представитель пролетариата, носит он их на цепочке, в грудном кармане. Однако круглый механизм два года не тикает, сломалась пружина, не заводится. И все же Ванька, истинный коммунист, не упускает возможности похвастать перед односельчанами роскошью, – часы золотые, отобранные у какого-то барыги в районном центре, – пусть знают, что нынче он не какой-то бродяга, нищий с котомкой, а ответственное лицо, представитель Закона. На вопрос: «Который час?» – Ванька важно достает часы, но циферблат никому не показывает, наобум говорит какую-то цифру и гордо уходит восвояси: «Все равно ничего не понимаете!» Кажется Ваньке, что все его уважают, потому что он умный, грамоте в уездном городе обучался. Однако причина кроется в другом. Не уважают Ваньку, а боятся. На поясе, в кобуре у него револьвер висит, заряженный семью патронами. Любитель выпить, Ванька иногда имеет склонность показать свой нрав, разрядить барабан по чьим-то воротам. В селе любой житель знает, что коромысло, и то раз в жизни в лоб ударяет, а о револьвере, говорить нечего.

Вспомнили мужики про Ваньку Петрова, а он по улице шагает, в окна домов заглядывает. Дед Мурзин едва бороду свою не порвал от досады:

– Глякося! Дурака вспомнишь – появится!..

– Сейчас сюда зайдет! – кисло выдохнул Гришка.

– Давай, двери на засов закроем: нет нас, и все тут… – предложил Мишка Плотников.

– Да разве от него закроешься? Он через крышу залезет… ему проще сразу стакан спирта налить, чтобы с копыт свалить…

– Стакана мало…

– Трех тоже!

Между тем Ванька Петров подошел к бабкам, стал о чем-то спрашивать. Соседки живо указали на дом Егора – «Там!» – чем поставили точку на спокойном заседании охотников. Важно одернув на плечах кожаную куртку, пролетарий пошел к воротам. Казариха и бабка Фешка следом за ним, с коромыслами на плечах. Сзади, едва не выскочив из валенок, бежала Матрена Плотникова. Праздник был испорчен.

Ванька громко загремел сапогами в сенях, постучал в двери, после разрешения вошел в избу, поздоровался. За ним, выглядывая из-за спины, ввалились остальные представительницы женского пола. Увидев своего суженого, Матрена Плотникова округлила глаза, хотела закричать, но бабка Фешка одернула ее: пусть сначала Ванька скажет, зачем пожаловал.

Пролетарий важно посмотрел на присутствующих, улыбнулся, – повезло! – одобрительно кивнул головой на предложение Егора присоединиться к столу. Выпить Ванька был никогда не против, за этим пришел сюда, однако для пользы дела, все же решил довести до народа новый Указ партии. Выпив полный стакан водки, Ванька захрустел грибами, схватил пирог, едва не подавившись, – дома такой еды нет, – посмотрел на Наталью: спасибо!..

Когда-то Наташа нравилась Ваньке, хотел он ее взять в жены. Красивая Наталья девушка, хозяйка хорошая, молодая. Может, и не любил он ее, но хотел жить «как у Христа за пазухой». Однако все намеки и ухаживания настойчивого жениха не имели успеха. Наташе не нравился толстогубый, с лоснившимися глазками парень, не умевший сказать ласкового слова. Отец Наташи, Никита Карабаев, и мысли не допускал отдать на мучение работящую дочь в челядь: при всем своем желании Ванька с братьями за все лето не могли накосить на корову сена. Слух о лени семьи Петровых бегал по таежным поселкам быстрее сохатого, никто не хотел родниться с лодырями да тунеядцами. Люди тайги не сидят на холодной печи под дырявой крышей. Может, так и жили Петровы от черемши да картошки, да власть сменилась. Революция пригрела Петровых, дала бедным права, прикормила, обула, одела, вооружила. Теперь братья Петровы могут зайти в любой дом без стука, никто перед ними ворота на запор не закроет: с властью не шутят!

Наташа хорошо помнит времена, когда Ванька сидел у ворот их дома на бревне, просил молока напиться, да отец Никита его огрел по хребту оглоблей. В тот раз Ванька убежал, надолго пропал. В поселке думали, умер, однако губастый отпрыск приехал через год на вороном коне, в кожаном френче, с красным флагом в руках да револьвером на ремне. Вместе с Ванькой отряд из десяти человек. Проскакали красные по короткой улице, повесили красный флаг на огромном, кедровом доме купца Сотникова, написали на доске «Сельсовет». Сколько было водки да самогона выпито пролетариями, знает лишь своенравный Казыр, потому что все бутылки в реку выбрасывали. Местные жители были испуганы светопреставлением. Как так, голытьба да тунеядцы к власти пришли? Не может такого быть, где Бог, где Вера? Припомнил Ванька «оглоблю» Никите Карабаеву, по продразверстке свел со двора коня да корову. Может, он забрал бы молодую Наталью к себе в дом, да она к тому времени уже замужем за Егором была. Повезло…

Затаил Ванька Петров зло на местных жителей, все вспомнил. Никите Карабаеву грозит раскулачкой. Егору Подольскому, ссыльному казаку, предписал появляться каждую неделю на проверку. Другим мужикам наказал пошлину – страна голодает! – за проваленную агитацию. Хотел Ванька привлечь охотников во власть Советов, чтобы иметь горячую поддержку: как-никак, почти у каждого ружье есть. Да только кто пойдет штаны просиживать? Работать надо, сегодня одно, завтра другое. У соболятников забот полон рот: домашнее хозяйство, орех, соболя. Что не сделаешь сейчас, потом не вернешь. Никто Ваньку Петрова не поддержал. За то и был он сердит на весь поселок.

Вошел Ванька Петров в дом Егора вроде как по нужде: Закон до жителей новый довести надо, да еще раз показать, кто в поселке хозяин. Пока сюда шел, каждому встречному мнение праздничное высказывал, кулаками перед лицом махал. Однако Егору кулак не покажешь. За ним – железное прошлое, может и сам в лицо ударить. Одно слово – казак! Отшибет последние мозги, потом спрашивай, что это было… Хоть Ванька и обижается на Егора за невесту, но старается держаться от него подальше. Однако сегодня в дом сам зашел, и от угощения не отказался.

Хозяин принял гостя сдержанно, за стол пригласил, спирт налил, а заодно стал пытать: что надо?

Ванька не стал долго раскошеливаться, выложил все сразу, как есть:

– Разнарядка из города пришла, Закон вышел, с каждой обеспеченной семьи процент брать с дохода!

– Это с какого такого дохода?! – взвизгнула Матрена Плотникова.

– А вот с такого, – важно посмотрел на окружающих пролетарий. – Вы, таежники, люди обеспеченные, почитай, все хорошо живут. Кто с тайги приходит, большие деньги имеет, с продуктами проблем нет… на телегах колеса сливочным маслом смазываете… а страна голодает! В Петербурге да Москве люди умирают…

– Это что за процент такой? – хмельно удивился Гришка Соболев. – Откуда его взять-то?!

– За соболем в тайгу ходишь, вот и давай! Мед, рыбу, орех продаешь, лес плавишь – все нажива! Вот и думай, что Ленин сказал.

– Ленин сказал?! Интересный закон, голь да нищету обирать, – усмехнулся Егор. – Помню, при царе такого не было, крестьянина обирать.

– Ну, ты это, брось, политику разводить! – сурово пригрозил Ванька. – Про простых речь не идет, разговор идет о зажиточных.

– Эт-то хто же зажиточный среди нас? – хмельно раскачиваясь на табурете, удивился дед Мурзин.

– Так все, кто в тайгу ходит, те зажиточные…

– Вон как! – вступил в разговор Мишка Плотников. – Эт-то что же у нас такое наживное, ноги, руки да спина?!

– Почему же… – не ожидая такого напора высказываний, заерзал на стуле Ванька. – У кого два коня да две коровы есть, те в разряде.

– Дык, у нас, почитай, у всех, кто в тайгу ходит, по две коровы да два коня.

– Почему у всех? Вон, у Чигирьки нет ничего… у Семена Бородина или у нас, братьев Петровых… а у Егора вон – граммофон новый!

– Он как! – развел руками Гришка Соболев, и засмеялся. – Чигирька после тайги все в лавку Агею уносит…

– Сенька Бородин – лень вперед его родилась! – сорвалась бабка Казариха. – А у вас, братьев Петровых… мухи и те передохли, потому как вы топора в руках держать не умеете!

– Што?.. – позеленел от злости Ванька Петров. – Эт-то кто топора в руках держать не умеет?!

– Ты! – спокойно ответила в лицо пролетарию бабка Казариха, нисколько не пугаясь представителя власти за свои слова. Ванька был для нее не больше чем воробей в амбаре, воровавший ячмень. Таким она знала его с детства и говорила только правду. – Ты хоть помнишь, где у вас забор стоял? Перед тем как немца бить, отец ваш забор менял, так после него из вас никто жерди не рубил!

– Врешь, старая!.. – взорвался Ванька, но не договорил, подруге помогла бабка Фешка.

– Вы хоть без отца когда-то хозяйство держали?! – заглядывая в лицо пролетарию, спросила она.

– Да всю жизнь!..

– Ну да, втроем на одного кролика накосить сена не можете! – вставила слово Матрена Плотникова.

Ванька покраснел, как лапы у гуся:

– Вы это с кем разговариваете?!

– С тобой! – хором ответили бабы смеясь.

– Я представитель власти!..

– Это, может, в городе ты представитель власти, а здесь, в деревне, лодырь, всю жизнь побирался да кур по сараям воровал! Мы тебя знаем!..

Ванька вскочил, затопал ногами, не зная, что сказать, выскочил из дома, с улицы закричал:

– Ну, старые коряги!.. Запомните вы у меня этот день!

– Граммофон забери! – гаркнул вслед Егор.

– Зачем граммофон? – удивился дед Мурзин.

– Чтобы зажиточным не быть, все равно сожрет, я на таких людей насмотрелся.

– Вот еще! – подбоченилась бабка Казариха. – Ты его с таким трудом добывал, столько тайги поломал, а ему так просто отдать?!

– А ему все равно, каким фертом музыка досталась! Не знаешь ты, мать, как у нас, под Суздалью, простых мужиков разбивали! Есть косилка – враг народа! Работает на дворе сезонный рабочий – кулак! Ну а как мельница, можно и пулю получить…

– Ну, это там, у вас… – нараспев протянула бабка Казариха. – Там до Москвы ближе, порядки другие.

– А у нас, тутака, даже царя не знали, как его зовут! Тайга – дом родной, медведь хозяин! – довольный своим высказыванием, затрепетал бородой дед Мурзин.

– До нас не докатится… – поддержал его Мишка Плотников.

– У нас, в Сибири-матушке, всегда спокойно было: хочешь жить – работай, никто тебе не указ! Ан не хочешь, шагай, поганки собирай… – размахивая руками, вскочил из-за стола старовер.

– Уж ты раскрылатился! – осадила его бабка Фешка. – Не пора ли домой, из одной чашки с Чигирькой окрошку лопаешь?!

– А мне што, Чигирька не человек? Да он мне лучше сто крат какого-то Ваньки Петрова, потому как в тайге у всех одна вера, один Бог: Спаси, Помоги, Сохрани! А Ванька Петров какому Богу верит? Хто такой Ленин? Не знаю такого Бога!

– Уж ты старый! Язык-то придержи, как лопата! – бабка Фешка потянула мужа домой, схватила за шиворот, вытащила на улицу.

Однако хмельной дед не унимался, развязал язык принародно.

– А ну, покажись, Ленин! – размахивал старовер кулаками в небо. – Ястри тя, водки выпьем, с одного стакана, зараз по полному!.. Как хорош, ты, Ленин, в тайгу тебя возьму, за соболями, посмотрим, каков ты жук! А ну, как нет у тебя прыти, знать, лопух ты! Если работяга, умеешь соболя с обметом добывать, мороза не боишься, буду на тебя молиться! А на лыжах ходить не умеешь, грош тебе цена… лошадиная морда… не стоишь ты Пасхальной свечки!..

Бабка Фешка тащит мужа домой. На крики деда Мурзина вся деревня высыпала, смотрят, смеются, пальцами показывают. Единоверцы деду под ноги плюют: напился, старый, опозорил род!

Егор угрюмо смотрит соседу вслед в окно:

– Эх, Варлам Никитич, простая твоя душа: семь котят, да пень с опятами… Увидишь ты еще Ленина… но не пойдет он с тобой в тайгу! Тебе самому бы от него в глухомань-гольцы бежать не пришлось!

7

За синими распадками притаилось дикое, горное озеро. Сдавленное с двух сторон туполобыми белками, оно вытянулось во всю длину долины. Если смотреть сверху, с Горбатого перевала, Медвежье озеро напоминает перо глухаря из хвоста, такое же прямое и ровное. По берегам озера опушились вековые деревья, преимущественно вековой кедрач. В верхней его части, по всей ширине лога, будто вылизанные языком коровы отпечатались пустые, чистые поля-покосы. Внизу, в ногах таежного водоема, под сводом густых деревьев с трудом просматриваются квадратные строения отшельнической заимки.

Как давно в глухой тайге появились люди, знают только угрюмые горы. Дикий зверь, вслушиваясь с перевала в собачий лай, рвущуюся речь человека, вынюхивая предупреждающий, едкий дым, пугливо обходит озерную долину стороной. Редкий в этих местах путник, благодарно удивляется находке, точно так же, как мореход погибшего корабля видит в безбрежном океане очертания острова.

Своим появлением таинственная заимка обязана постоянным репрессиям и гонениям, длившимся на Руси со времен появления летописи. Во все времена неприязнь, вероисповедование, власть порождали войны, в которых страдал простой человек. В поисках лучшей жизни переселенцы уходили в глухие места, прятали себя, род свой, веру для продолжения жизни. С давних времен Сибирь была надежным защитником угнетенных, своеобразным крылом спасения, где свобода мысли шагала в одну ногу с волей.

Не счесть по Сибири староверческих заимок и скитов. Неизвестно точное количество людей, скрывавшихся за стенами маленьких монастырей, за огражденными от лихого глаза, зверя лютого кольями поселениями, как не знать истинный смысл появления человека на планете Земля. В каждом из них своя правда, разочарование или возрождение. Однако какими ни были законы затворничества, во все времена страждущему бродяге из приоткрытых ворот подадут кусок хлеба, протянут тлеющую лучину для костра. Таковы законы тайги: дай просившему, вернется благодарностью!

По выверенным временем, горем и лихолетьем правилам живет на Медвежьем озере род Погорельцевых. Старые люди рассказывают, что во времена раскола церкви пришли Погорельцевы в Сибирь, оставив за собой пепелище, огнем уничтожив непосильное добро, которое могло достаться православной церкви. Перебравшись на новое место, старообрядцы отстраивались вновь, но их догоняло время: церковь шла по пятам. Не задумываясь, староверы опять жгли жилье и уходили дальше в тайгу. Так было несколько раз, пока Погорельцевы наконец дошли до берегов Казыра, заново обжились, но и здесь задержались ненадолго. Столыпинская реформа дала свободу крестьянину. В поисках лучшей, сытной жизни в Сибирь потянулись сотни освобожденных рабов. Многие из них пожелали тоже поселиться на красивой, спокойной реке. Подобное соседство Погорельцевы не потерпели, опять уничтожили огнем нажитое трудом и упорством хозяйство, и ушли дальше, на малоизвестное Медвежье озеро.

Два дня перехода по дикой тайге значительно отлучили староверов с миром людей на какое-то время. Но горячие времена, смута, война с Японией, Первая мировая схватка, революция докатились и до медвежьих уголков. Цивилизация жалом острого топора вонзилась в строй отшельников. Раскол в роду разбил семью на части: шесть сынов и две дочери Погорельцевых ушли жить к людям. На Медвежьем озере осталось жить пять человек.

Самый старый из всех, восьмидесятилетний представитель рода Погорельцевых, дед Лука Власович был настоящим наследником веры старообрядцев. Своей строгостью, властью, иногда граничившей с долей жестокости, глава семейства держал под контролем остатки некогда многочисленного рода. Подобный характером своему отцу, пятидесятилетний сын Фома Лукич не отличался складом от предка. Такой же суровый, требовательный, он строго спрашивал со всех о возложенных обязанностях. Его дорогая супруга Мария Яковлевна пунктуально выполняла заветы веры и следила за порядком в доме. Племянник Маркел к своим восемнадцати годам был настоящим хозяином Медвежьего озера и округи. Большой любитель и знаток тайги, он не ушел к людям, как братья и сестры, а остался верен родным просторам. Пятая, возможно, обиженная жизнью душа, была дочь Фомы Лукича и Марии Яковлевны, давно засиженная в старых девах Софья.

Несколько лет назад, тогда еще молодая, на выданье девушка – у староверов выходят замуж рано, в 16 лет – пошла весной за березовым соком. Ее привлек жалобный детский крик. Софья бросилась на голос. Она увидела неподалеку, на поляне, естественную в природе картину охоты: стремительный ястреб теребил раненого зайца. Софья поспешила на помощь, отбила косого, жалея, подняла на руки. Переживая очередную трагедию, – заяц думал, попал в руки охотника, – длинноухий попытался вырваться, стал отчаянно бить задними лапами и разорвал девушке когтями задних лап лицо. Трагедия была непоправимой. У девушки была изуродована левая часть лица, вытек глаз, порваны губы, нос, щека. Мать не смогла помочь дочери естественными, природными средствами. До конца своей жизни Софья осталась изуродованной страшными ранами. О предстоящей свадьбе не было речи. Увидев девушку, жених тут же отказался от совместной жизни. Обреченная быть вечной невестой, Софья покорно приняла свою судьбу одиночества. Чтобы не привлекать к себе внимания людей, теперь она больше старалась быть одна. В свои двадцать три года Софья ни разу не была в поселке.

Три года назад на заимку приходил Андрей Сердюк с напарником по охоте. В свое время, в японскую, Сердюк воевал на крейсере, видел море и всех ее обитателей. Увидев Софью, флотский мужик живо присушил девушке обидное прозвище – Камбала. Сердюк с товарищем ушел, а имя осталось. Теперь все, кто приходил на заимку, уже звали Софью Камбалой, а не по имени. Отец Софьи Фома Лукич, то ли от досады или сожаления, жалостливо косился на дочь, про себя шептал: «Хучь бы забрюхатела от первого… дедом сделала… да кто ж на тебя посмотрит? Эх, жисть…»

Тиха, спокойна, размеренна жизнь таежной заимки. Каждый день похож на предыдущий. Трепетное, раннее утро начинается рано, до рассвета, с глубокой, проницательной молитвы. Завтрак длится в полном молчании. После трапезы Погорельцевы расходятся по своим делам. Лука Власович неторопливо обходит хозяйство, проверяя в постройках каждую мелочь: насколько прочно подходят ворота, ладно ли прикрыт мшаник с пчелами, погрызли или нет мыши сети. Сын Фома Лукич всегда при деле: чинит нарты, стругает лыжи, шьет хомут для мерина. Женская половина заимки в доме: надо выскоблить стол стеклом, приготовить еду, починить одежду и прочие мелочи, к чему не должна притрагиваться мужская рука.

На заимке нет лишь одного человека. Маркел без завтрака уже в тайге. Конец апреля – пора глухариных свадеб. На соседнем хребте токовище древних птиц. До зари парень побежал проверять с вечера расставленные петли. По насту это сделать легко, но надо успеть до восхода солнца, пока не прокис снег. Стоит задержаться, проспать, будешь проваливаться по пояс.

Позднее утро. Солнце пересело на пятый сучок кедра. Прозрачное, безоблачное небо дышит здоровьем жизни. Говорливый ветер прилег отдохнуть на выступе скалы. Где-то на озере глубоко, глухо разговаривает полынья. Морозный воздух напитан смолой оживающих деревьев, набухшей вербой, плотным настом, ледяной скалой за домой, парным тесом на крыше дома, дыханием коня, пригоном для коровы. На лужайке, перед времянкой, вчерашнее солнце съело кусок слежавшегося снега. Первая проталина тут же окрасилась робкими ростками молодой травы. Дед Лука присел на корточки, отодвинул в сторону пышную, седую бороду, задвинул на затылок шапку, вскинул брови:

– Ишь ты! Едва оттаяла, а уже ползет!..

– Кто полезет? – отозвался из-под навеса сын Фома.

– Ну так, букашка. Вчерась тут снег был, к вечеру высох, а ныне уже букашку пригрело!

Фома Лукич подошел к отцу, присел рядом, улыбнулся:

– И точно, смотри-ка, ожила! Знать, к теплу…

– Тепло будет, – оглядываясь на озеро, заверил отец. – Вон со скалы шапка снега упала. Скоко лет замечаю: как шапка со скалы упадет, так вровень через неделю озеро провалится.

– Это так, – подтвердил сын. – Знать, надо коптилку готовить, рыба пойдет.

– До рыбы рано ишшо. Рыба тепло любит! Как трава на заберегах пойдет, так, знать, нерест начнется: икру надо в теплую воду метать!

Отец с сыном помолчали, выбирая слова, о чем говорить. Фома Лукич знает обо всем с рождения, однако не желает перебивать Луку Власовича: старость надо уважать!

– Гляко ты! – перевел разговор сын. – А паучок-то к тебе ползет!

– Ну! И точно! – выдохнул Лука Власович. – К чему бы то?!

– Дык, как к чему? Гость, однако, будет!

– Гость? Откель ему взяться-то сейчас?! Вроде не время: ни пешком, ни на лыжах! Никогда такого не было, чтобы к Пасхе люди были. Надо первых ходоков ждать к Троице, не раньше…

– Это так, – подтвердил сын, – в распутицу к нам не добраться.

На этом разговор был окончен. «Старый да малый» разошлись по двору. Фома к верстаку, кедровую колодку пчелкам подгонять. Дед Лука полез на сеновал, посмотреть, хватит ли сена корове да коню до первой травы. Потом вернулся, сел на чурке подле дома.

На цепи приподнялся зверовой кобель Ингур. Пес закрутил головой, несколько раз предупреждающе гавкнул на тайгу. Дед Лука приподнял ухо у шапки, стал всматриваться по сторонам. Где-то далеко, в займище, послышался шорох быстрых шагов. Вон между деревьев мелькнул силуэт человека. Из-за деревьев к дому подошел Маркел. Дед Лука убрал руку ото лба, равнодушно спросил:

– Что так мало?

Маркел проворно подошел к крыльцу дома, снял со спины пару глухарей, положил их на вид, отряхивая с одежды перо, басовито ответил:

– Не разыгрались еще… рано… – и в избу: – Соня! Выйди!

На его зов тотчас выскочила Софья, поправила платок на голове.

– Прибери, – указал Маркел на птиц, а сам присел рядом с дедом.

– Ну-ну, – тем временем продолжал Лука Власович, поучая внука. – Надо было на каменистой гриве петельки между полянок раскинуть. Там иной год хорошо петухи собираются!

– Был там сегодня, ставил. Росомаха двух штук съела…

– Росомаха? – переспросил дед Лука, будто слышал имя этого зверя первый раз. – Ишь ты! Пакась ненасытная, – и уже поучительно, глядя куда-то на гору: – Помню, однако, давно было! Так же силки ставил на глухаришек, а она за мной по следам ходила, всех, кто попадется, ела, перо не оставляла. Долго меня томила, пока я подвалку не сделал, да на нее же петельку спроворил – там она и попалась! Старая была, ни одного зуба…

Дед Лука говорил что-то еще, показывая пальцем в небо, как надо промышлять зверя, но его никто не слушал. Случай, о котором говорил старожил трехсотый раз, Фома и Маркел знали наизусть. Тофаларский способ ловить росомаху в петлю по наклоненному дереву известен по всей Сибири. Дядя и племянник смотрели друг на друга, спрашивая глазами: «Ты слышал?» Пока дед Лука продолжал напутственный речи, оба утвердились: «Точно! В займище кто-то есть!»

За озером слышалось движение. Ингур подал голос. Помогая ему, из-под крыльца, от щенков, выскочила поджарая сука Айба. Собаки залаяли на тайгу, точно определяя присутствие постороннего рядом с заимкой.

Дед Лука вскочил с чурки, вытянул глуховатое ухо, спешно переспросил:

– Медведь али человек?!

– Щас посмотрим… – негромко ответил Фома, приложив ладонь ко лбу против солнца. – Вроде человек… зверь бы убег!

Все разрешилось очень скоро. На опушку леса перед озером друг за другом выскочили две пестрые, черно-белые, с заваленными на спину в калач хвостами лайки. Своей породой они сильно походили на собак Погорельцевых Ингура и Айбу. Такие же поджарые, короткие телом, но высокие на ногах, они выдавали чистую кровь тофаларских соболятниц.

Сразу все встало на свои места. Погорельцевы шагнули навстречу гостям.

Следом за собаками на поляну выплыли четыре седых оленя. На двух из них всадники, другие, ведомые, под грузом. Не останавливаясь, маленький караван свернул к дому.

Остановив оленя, первый всадник проворно спешился, отдал повод младшему спутнику, а сам протянул руку:

– Торова, Лукин Влас! И ты, Фомка, трастуй, и Маркелка, трастуй!

Староверы по очереди подали правую руку друзьям: здороваться с пришлыми не возбраняется, а вот есть с одной посуды, грех.

– Здорово, Оюн, бродячая твоя душа! – в свою очередь, с удовольствием пожимая руку тофаларам, улыбались Погорельцевы. – Каким ветром занесло?

– Ветром не несло, олень ноги сам ехал! – показывая прокуренные зубы, радовался Оюн. – Тарога плахой, ночь надо ехай, день спи. День олень на прюхо валится, шагай не может! Ночь карашо, снег карашо, ходи далеко, много! Быстро к вам ехай!

Оюн полез за пазуху за кисетом, достал трубку, подкурил. Староверы отошли на должное расстояние, спасаясь от греховного дыма. Тофалар, не обращая на них внимания, глубоко затягиваясь табаком, сразу стал рассказывать о наболевшем:

– Тавай, Лукин Влас, табак! Сапсем табака нет, худо без табака, шипко худо! Маненько осталось, – показал кисет, – другим не давай никому, баба не давай, сын не давай. Баба сапсем шипко много курит…

В доме Погорельцевых держать табак нельзя, вера не позволяет, грех большой. Однако для друга Оюна Фома Лукич специально садит несколько кустов зелья. Раз-два в год Оюн приезжает в гости к Погорельцевым, табак всегда кстати.

Вредная привычка курить – не единственное искушение Оюна. Не имея границ воздержания от алкоголя, тофалары готовы идти в любой конец тайги за предложенным угощением, стоит позвать в гости и обещать «огненной воды». Погорельцевы держат для себя пять ульев с пчелами. Этого хватает на еду и достаточное количество медовухи, которую Оюн очень любит. На угощение тофа староверы не скупятся. Чистокровные тофаларские лайки Ингур и Айба – прямые потомки таежных собак кочевников. Своей работой по медведю и соболю они давно доказали жителям заимки свою пользу в тайге и стоят гораздо дороже бочонка с медовухой.

И все же в этот раз появление гостей тофаларов вызвало у Погорельцевых удивление. Обычно Оюн приезжал к ним после того, как растает снег, до большой травы, или поздней осенью, перед охотой, после первых заморозков. Сейчас же, в распутье, когда весна борется с зимой, а в тайге не пройти ни пешком, ни на лыжах, преодолеть дальний путь из-за границы гольцов по жидкому насту было странным. Погорельцевы не спешили узнать причину визита. Они знали, надо будет, Оюн расскажет сам, однако чувствовали, что такую даль за неделю дороги на оленях тофалар ехал не зря.

Между тем Оюн не спешил. Раздобрев от крепкого самосада, охотник передал трубочку сыну Тулюшу, подождал, когда тот затянется два раза, отобрал ее назад и только после этого заговорил:

– Гостить пуду толго! Назад хода нет, тепло путет семь дней. Патом маненько холодно будет, наст пудет, тогда пойду. Гольцах снега много, долго лежать пудет. Холодно будет, карашо будет олень шагать, тогда поетем… – и уже сыну, указывая рукой рядом с домом: – Чум там ставь, однако много с другом пить путем, говорить путем, патом спать путем и опять пить путем.

Тулюш проворно повел оленей к указанному месту. Ему не надо повторять дважды, что и как делать. Он приезжал на заимку несколько раз и знает, под каким деревом стоят их шесты для чума.

Маркел пошел помогать Тулюшу. Младший Погорельцев уверен, что гостям бесполезно предлагать место во временном домике (захожей времянке), – в дом приглашать нельзя по вере – все равно откажутся: «Шипко шарко! Как спать можно?..»

Лука Власович крикнул женщин. На крыльцо выскочила Софья, поняла, что от нее требуется, исчезла в доме, но быстро вернулась с туесом и кружками, в котором что-то плескалось. Оюн расплылся в глубокой улыбке. Фома Лукич тут же налил, – «пока бабы стол готовят» – себе в отдельную посуду, тофаларам в другую. Оюн на такое разделение не обижается нисколько, давно знает: «Вера такой!»

Через некоторое время за домом вырос меховой чум из шкур, загорелся костер, все собрались неподалеку от огня. Софья накрыла на чурках небольшой стол, принесла соленые грибы, мед и прочие закуски. Оюн достал из своей котомки вяленую оленину, вареного глухаря, копченого тайменя:

– Польше нет ничего, промышлять нато…

Сели, налили, выпили: каждый из своей кружки. Женщины в застолье участие не принимали, у староверов не принято. Оюн все время смотрел на Софью, потом на Тулюша, на Фому и деда Луку и опять на Софью. Так длилось долго, пока Лука Власович не заметил его поведение.

– Ты что, никак свататься пришел? – с усмешкой спросил старовер, подливая в кружку тофалару.

– Хотел, однако, да за Соньку денег нет давать: просто так нельзя!

– Вот те разлука! И за кого же ты ее хотел сватать? – удивились Погорельцевы.

– Вот, однако, за Тулюша.

– За сына?! – в голос переспросили староверы.

– Так, да, – угрюмо кивнул головой Оюн.

– А сколько ему лет?! – дед Лука почесал за ухом.

– Шеницца нато, много уже! – заверил охотник и поднял глаза к небу. – Тулюш сапсем пальшой. Не знаю, как пальшой, однако на пальцах так будет, – и показал на руках сначала десять, а затем еще пять пальцев.

– Ишь как! Так он же ей еще в пуп дышит!..

– Какой пуп? – вытаращил глаза Оюн. – Никакой пуп, как раз карашо…

– Так она ж его на десять лет, почитай, старше!..

– Это карашо, баба пальшой. Репятишки здоровый путут!

– Ну ты и спросил… – смеются дед Лука и Фома. – Да ты посмотри на ее лицо: все, кто не смотрит, боятся здороваться!

– И што? Пускай лицо! Баба тайга красивый не надо быть. Баба тайга работай надо. Сонька работай карашо, долго смотрю. Как еду, всегда смотрю: ходит пыстро, тихо, кушай варит, шьет одежды, собаку любит.

– Вон как?! Это как понимать, собаку любит?!

– Баба собаку любит, значит, муша любить путет! – пояснил Оюн серьезным тоном. – Смотреть надо так: баба собаку к груди жмет, будет муша всегда любить. А как к ногам жмет, гулять будет… Сонька всегда возле Ингура сидит, к груди жмет: кароший баба Сонька будет… верная!

– Вот те раз! Кто же это тебе такое сказал? – смеются староверы.

– Никто не сказал, – нахмурил брови тофалар. – Все так говорили. Бабка мой говорила, мать мой говорила… люди старые говорили, давно такой примета есть!

– Ну, не обижайся! – попытался обнять друга немного захмелевший Фома. – И как они жить будут вместе?

– Шить? Карашо шить! Сополь, белка, капарга стреляй! Тайга туда сюда ходи! Тайга много – месяц едешь на олене, не приедешь. Другой сторона едешь, опять не приедешь. Олень Соньке кароший дам, у бабы моей кароший олень, пальшой. Мой баба много кушать хочет… тяжелая, толстая, как медведь на орехе. Олень идет под ней, на колени падает. Сонька худой девка, пусть на олене едет, а баба пешком идет!..

Все смеются: рассмешил Оюн! Простой тофалар, как ребенок, дитя тайги, но честный, чистый, как новая монета. В любом слове нет намека на обман и лесть, все говорит так, как есть. Отказать Оюну – обидеть, а обидеть – грех! Что делать? Как быть староверам? Не пойдет Софья замуж за кочевого охотника, не тот уклад жизни, да и вера не та. Никто не согласится на ее свадьбу с Тулюшом. Не выдержит девушка такой жизни. Тофаларам что? Сегодня здесь, завтра там: движение впитано с молоком матери. А Софья, девушка русская, привыкла к постоянству. Пусть заимка стоит в тайге, рядом с медвежьими берлогами, однако это не значит, что у нее нет дома. В лучшем случае Софья недалеко ходит, по охотничьим избушкам, и назад, на заимку. Да что там говорить? Глупо отдавать дочь и внучку на верную гибель!

Однако как отказать Оюну, не обидев его? Об этом стоило подумать.

Дед Лука и Фома переглянулись: как быть? В таком случае нельзя обещать на будущее. Может, сказать, что Софья уже посватана? Оюн спросит, кто жених. А если определится, что это неправда?

Думают староверы про себя, а Оюн в это время разошелся после третьей кружечки, заплакал:

– Промышлял с сыном сополя на Искерки таг…

– Это где Тропа бабьих слез?

– Так, правильно говоришь, Фрол. Тулюш хотел тебе сополя за Софью давать, чтобы ты рат был, Лука Влас рат, Софья рата, Маша рата. Всем карашо, и нам карашо!

– Что ты, Оюн! Какое приданое? Все равно Софья за Тулюша не пойдет…

– Теперь, наверно, правда не пойтет… – подтвердил Оюн, поник головой и опять пустил слезу.

– Что с тобой, дорогой? Успокойся, найдешь ты Тулюшу новую невесту… – стали его успокаивать староверы, думая, что причина слез тофалара только в этом.

– Не найтет Тулюш жену… русские сополя украли на лабазе!

– Как украли?! – в голос спросили Погорельцевы.

– Так, однако. Был сополь – нету! Оюн ходил, смотрел, еще столько ложил, – показал два пальца – было столько, – показал два раза по десять и еще три пальца, – патом пошел, нету сополь… украли русские!..

Погорельцевы ахнули: вон в чем причина несвоевременного приезда Оюна! И Софья здесь ни при чем: договариваться о свадьбе можно и в июне, когда снег растает, ход хороший. Да уж, дела… и соболей немало, двадцать три штуки! Целое состояние!.. Наверно, долго Оюн с Тулюшом собирали приданое, несколько лет. Вероятно, соболя были самые отборные…

У староверов хмель вылетел из головы. А ну как на них подумает?! До хребта Искерки таг (тайга черноспинных соболей) по Тропе бабьих слез, где охотился Оюн с Тулюшом, от заимки недалеко, на коне ехать три дня.

– Почему ты знаешь, что русские украли соболей?! Видел кто?! – осторожно спросил Лука Власович.

– Как не видел? Глаза мой видел! – поднял брови Оюн и посмотрел на друзей строго, серьезно.

Погорельцевы знают, что тофалары, дети тайги, могут прочитать любой след зверя и человека. Врожденное искусство следопытов привито им с молоком матери, в тайге замечают любую мелочь. Опытный глаз видит то, на что русский даже не обратит внимание. И все же дед Лука не замедлил узнать точную причину обвинения.

– Оюн зимой ходил, когда пальшой снег падал, все было! Я сополь ложил, снег мой след закрыл. Недавно опять ходил, снег таять начал, нет соболя! – жестикулируя руками, объяснял охотник.

– Ну, знаешь ли… – переглянулись Погорельцевы. – С декабря по апрель четыре месяца прошло… столько снега зимой было… как понять, кто соболей украл?

– Клупый ты, как молодой олень! Неужели не видно? Все видно! Лесницу русский не так ставит, всял, залес, патом убрал на место кте всял. Наши так не делают. Наши лесницу взял, поставил, салес, украл, а лесницу оставил: пусть думают, что хозяин забыл, а росомаха пакастила.

– Почему так думаешь? А может, русские тоже лестницу под лабазом оставляют?

– Нет, не так. Тоф знает, где чей лабаз и когда придет хозяин. Тоф никогда не полезет чужой лабаз, когда рядом хозяин. Русский убирает лестницу, не знает, что хозяин далеко или рядом. Русский думает, украл, придет хозяин, смотрит, нет лесницы, значит, никто не был, опять уйдет, так много будет дней… уйти далеко можно…

– Ишь ты… ну у тебя и представления…

– Да, я так думай. Патом, на лапазе хитрость есть. Я уздечка весил для оленя. Тоф уздечку никогда не возьмет: зачем? Каждый охотник сам уздечку делает, сам узлы шьет, жилы оленя сурочит. У каждого своя уздечка. Наденет вор уздечку на своего оленя, другой сразу увидит: «Уздечка Оюна! Вот он вор!» Тоф не возьмет уздечку, зачем ему на себя говорить вор? Русский обязательно уздечку на лапазе возьмет, скашет, пусть хозяин думай, тоф вор!

– И что, осталась на лабазе уздечка?..

– Нет, уздечки нет, русский взял, потом, наверно, выкинул… еще на лапазе посуда не так лежит… продукты украли, табак… следы на снегу…

– Следы?! Какие могут быть после четырех месяцев следы?!

– Ну, точно глупый! – рассердился Оюн. – Смотреть надо, куда вор идти хотел. Вор следы путать бутет, по-разному ходить. Тоф на олене опязательно поедет туда, где олени по горам ходят, чтобы следов много было. Русский без оленя на лышах пойдет по хребту, чтобы ветер след кушал, а потом уйдет вниз, где много снег падай. Я на лапазе понял, что сополь русский взял, стал смотреть, куда вор по хребту пойдет. Там два хребта: один смотрит, где солнце встает, другой, где солнце садится. Где солнце встает, там тофалары живут: зачем туда идти? Я пашел, где солнце садится, стал смотреть, где русский мог лучше вниз, к реке уйти… нашел! Русский на лышах катился, патом думай, Оюн не найдет, стал костер делать. Однако я костер нашел!

– Костер?! А костер-то как нашел под снегом?

Оюн посмотрел на Погорельцевых, как на детей малых, покачал головой: что с такими делать? Ничего не понимают!

Фома постарался, подлил тофалару медовухи для лучшего разговора. Все подождали, когда тот выпьет. Наконец-то Оюн продолжил:

– Найти, где костер был под снегом, мошно. Смотри, где ветер не дует, где ручей близко, где сухое терево смола есть. Там и костер путет.

– Ты нашел такое место?! – Лука Власович вытер пот на лбу, взмок от нетерпения.

– Нашел!.. – с удовольствием посмотрел на своих друзей охотник и немного выпил из своей кружки. – Там, пальсой кедр был, старый, сухой. Смолы много! Русский смолу рубил, костер зажигай.

– Почему ты думаешь, что это тот же русский кедр тесал, а может, это кто другой был? – спросил Фома Лукич.

– Ты, однако, Фомка, опять молодой олень! – развел ладони Оюн, шумно вздохнул и стал объяснять: – Только русские смолу топором стругают. Тофа маненько ножом ковыряй, хватит! Другим оставляй надо. Русский всегда много готовит дров, пальшой костер делает. Тоф маленький костер делай, зачем пальшой? Пальшой шарко шипко! Котелок на маленький огонь быстрее закипай, надо думать, как котелок весить на огонь…

Молчат Погорельцевы, слушают Оюна, что скажет дальше. Очень уж интересно, как это все ему легко дается разгадывать следы давно минувших дней. Между тем тофалар совсем захмелел, язык развязался, на сына покрикивает, учит, как надо чум ставить, да оленей привязывать. Тот косо смотрит на отца, но перечить не смеет, почитает старших. Потом догадались Погорельцевы, что Тулюш на табакерку отца смотрит, курить хочет, но спросить не смеет, ждет, когда последний спать ляжет, чтобы использовать его кисет по назначению.

Фома Лукич протянул Тулюшу табак в мешочке: ничего не сделаешь, он и без него курить будет. Тулюш схватил табак, поблагодарил Фому, тут же вытащил из-за пазухи свою, новую, сделанную своими руками и ножом трубочку, набил ее табаком и прикурил от костра. Хмельной Оюн не без гордости качнул головой, – мой сын! – отобрал у него остатки махорки, положил себе в карман и отмахнулся как от комара:

– Скажи завтра рано, там… курить маненько нато, табак беречь нато!..

Тулюш равнодушно отодвинулся к чуму, ближе к Маркелу, тот обещал налить втайне от всех немного медовухи и дать еще табаку.

Сдружились юноши, одной души, таежной. Тулюш плохо знает русский язык, но зато отлично объясняется жестами рук. Маркелу есть чему поучиться у Тулюша. Молодой тофалар в совершенстве знает повадки зверей и всевозможные способы охоты на них «без железа и пороха». Стоит удивиться, как Тулюш точно бросает в дерево нож или стреляет из винтовки на огромное расстояние.

У Луки Власовича нетерпение, тянет Оюна за рукав куртки:

– И как, что дальше было?

Тофалар покачивается из стороны в сторону, – выпил лишнего с дороги – однако о разговоре помнит. Еще выждав немного времени, будто сопоставляя все точности, Оюн продолжил:

– Патом, снег маненько копай, костер ищи… нашел костер! Все хорошо смотри, опять следы находи. Мой снег резал, смотрел, как падай, думай, когда костер гори… там, глубоко, снег чистый, как сахар. Так бывает, когда холодно, чум сильно топи…

– Значит, до этого морозы были, снег перемерз, – пояснил Фома.

– Так, наверно… правда. Патом костер гори… над ним, серый снег…

– Надувной, значит… метель, что ли, была? – наморщил лоб Фома.

– Ты, однако, Фомка, уже лучше оленя думай! – улыбнулся Оюн. – Правильно говоришь! Вор, кто разводил этот костер, украл соболей до большого ветра…

– Метель!.. Когда же у нас зимой была большая метель?.. – глядя куда-то вдаль за озеро, вспоминал Фома, однако, Лука Власович перебил сына.

– А что тут думать? Надо Софью спросить, она дни и погоду отмечает! – освежился умом старовер и крикнул во весь голос: – Сонька! Поди сюда!..

На его крик из дома на крыльцо проворно выскочила Софья, немым взглядом спросила, что надо.

– Неси сюда свои талмуты, где ты погоду отмечаешь…

Девушка пожала плечами, однако ослушаться не посмела, ушла в дом и вскоре вернулась с толстыми, церковными тетрадями. Фома подождал, когда она подойдет рядом, с гордостью попросил:

– Скажи нам, дочь, когда зимой большая метель была?

Софья, напряженно прикрывая страшную часть лица платком, стала смотреть бумаги, что-то перебирая губами, наконец-то ответила:

– В эту зиму две метели больших было, одна до Рождества, вторая, под весну.

– Две? – удивленно поднял брови Лука Власович, будто не знал, что в зиму иногда метет несколько раз, и долго. – Так как же нам теперь определиться?

– А ну, дочка, смотри, что перед метелями было?

Софья опять посмотрела на бумаги, зашевелила губами, через некоторое время пояснила:

– Перед рождественской метелью долго снег шел, две недели, вот, записано. А после Крещения морозы стояли три недели, а потом опять метель была.

– Вот, наверно, эту, вторую метель, нам и надо! – довольно воскликнул Фома Лукич. – Когда это точно было?

– 7 февраля метель началась, пять дней длилась…

– Вон как!.. Значит, Оюн, соболей у тебя вначале февраля украли… – значимо подняв указательный палец, сказал Фома, и скорбно пошутил, – осталось узнать, кто украл…

– Вот такой русский, – Оюн привстал на согнутых ногах, и ладонью показал примерный рост подозреваемого человека, на голову выше себя.

– Вот как!.. – удивились все, и даже Софья, которая хотела уйти, но дед Лука остановил ее жестом руки. – А это ты как определил?!

– Там где костер был, ряпина вот так клонись, – тофалар показал, как было изогнуто придавленное снегом дерево. – Русский снег бил с ряпины, патом рятом костер зажигай. Патом на лышах в ручей шагай за водой, и как раз под ряпиной хорошо ходи…

– А если он нагибался, когда под ней проходил? – прищурил глаза Лука Власович.

– Смешной ты, как сова, – развел руками Оюн и засмеялся. – Где рябина, горка ехай нато, как наклоняйся носом снег?.. Русский так ехай, – показал, как человек катился на лыжах. – Наклоняйся плохо, лучше пройти стороной. Но русский ходи пот ряпиной…

– Понятно… – соглашаясь, протянул Фома и посмотрел на отца, который так ничего и не понял из объяснения Оюна.

– Оюн патом смотри, снег тихо убирай, мало-мало гляди, – продолжал Оюн, показывая руками, как он осторожно убирал у костра снег, – русский кури тва раза, чай вари, мясо кушай, тальше шагай…

– А почему два раза курил, а не три? – пожал плечами Фома.

– У русский привычка табак туши… дави так, – охотник показал, как человек давит тлеющий табак о дерево, перекрывая огню кислород. – Привычка кароший, пожар не будет. Русский два раза табак рябину дави… Русский трубка нет. Русский табак бумага крути. Патом смотри карашо, русский кушай мясо, жила попадай. Русский жуй, так не мог кушай… тогта русский жилу плюй, Оюн жилу находи, смотри, жила на шея марала, – показал себе на затылок, откуда был кусок мяса. – Патом Оюн смотри, чай русский много пей густой… не шалко, чай, тапак мой лапаз бери, не шалко, много кури, пей… – закончил Оюн грустным голосом, выпил из кружки и вспомнил: – русский ногой вот так делай, – тофалар привстал и стал крутить правой ногой на носке, будто старался задавить в землю камешек.

– Почему это он так делал? – удивлению Погорельцевых нет предела.

– Я не знай. Там, где костер, место твердо, долго крути ногой, патом стоял, тоже крути… может, нога боли, мосоль… ичиги маленький, ноги когда морозил шипко… не знай. Только видел, как он это делай. А патом вор сюда ходи, к вам! Мы за ним с Тулюшом сюда пришли…

Для Погорельцевых эта новость как нож в сердце:

– Ты думаешь, что это кто-то из нас твой лабаз ограбил?

– Сто ты, сто? Не думай так! – замахал руками Тулюш. – Лукин Влас не вор! Фомка не вор! Маркел не вор! Мой так не говори, знаю… кто вор, кури много! Вы, однако, не кури. Никто ваш так ногой не крути! Зачем думай зря? Лукин Влас труг! Фомка труг! Маркел труг! Оюн хотел за Тулюша Софку сватай! – при этих слова у Софьи дугой выгнулись брови от удивления. – Кто вор, мимо ходи. К вам гости заходи, трастуй говори, и тальше ходи…

– Ишь, как все разложил… – успокоившись, покачал головой Лука Власович. – Как по бумаге писано!.. Значит, говоришь, кто у тебя соболей украл, через нашу заимку проходил?!

– Так, наверно. Мой след смотрел. Русский три раза ночуй под терево, там, в другом месте. Патом нет следа, снег вали. Однако мимо сюда не ходи… негде ходи… тарога одна… тут шел!

– Вон что, значит… было дело… выходили из тайги мужички после охоты. Только вот не видел у кого-то из них я много соболей! – вспоминая, задумчиво проговорил Фома.

– Разве кто покажет… – почесал затылок Лука Власович.

– Это точно, – подтвердил сын. – А что, Софья, есть ли у тебя записи, кто к нам этой весной заходил?

– Да как же, батюшка, – ответила девушка, – есть такое дело. Меня матушка не зря письму учила, да наставления дала значимые записи каждый день делать, – и открыла толстую, набухшую от частого использования книгу.

С детских лет, едва познав старославянскую азбуку, Софья научилась писать. Мария Яковлевна обязала дочь к записям значимых событий семьи Погорельцевых, которые отмечались в тетрадях. Немного позже, с двенадцати лет, Софья сделала первую запись в Святой книге летописи рода Погорельцевых, которая велась со дня раскола Церкви и времен переселения семьи в Сибирь. К настоящему времени книга была изложена в пятом томе и имела внушительно толстый, уважаемый вид.

Софья листала недолго, открыла нужную страницу, подняла на отца половину открытого от платка лица:

– От какого числа читать, батюшка?

– А вот, от метели и читай!

– Знать, от седьмого февраля?

– Да уж, будь добра…

– Здесь первая запись после метели через месяц, пятого марта первые охотники заходили, трое: Добрынин Иван, Мальцев Григорий и Тулин Василий.

– Вон как! Помню, – посмотрел куда-то вдаль Лука Власович, – было такое дело, большие нарты на троих тащили. Но то ить они свои: Ванька Добрынин, свояк по бабе приходится, как подумаешь?

– Свояк он или не свояк, а думать придется… – хмуро заметил Фома и опять обратился к Софье: – Дальше читай, кто еще был?

– За ними Семен Пономарев. С ним, из ссыльных, казак, Егор Подольский. Это было на два дня позже…

– Да, заходили, было дело, – подтвердил Фома. – Семен сказал, под Фигурными гольцами соболя промышляли. Это тоже в той стороне, где у Оюна лабаз… может, и наткнулись…

– Может, однако, ткнулись, сополя промышляли, лапас находи, шкурки бери, – насыпая в трубку табак, проговорил Оюн.

– Ладно, хорошо, этих тоже заметим, хотя тоже непохоже, что Семен вор… пусть у него характер своенравный, но чтобы что-то чужое взял, вряд ли… про Егора не скажу, он из новых… – размышляя, потянул бороду Фома и опять спросил: – Кто еще был?

Софья уткнулась в книгу, потянула руку вниз, опять назвала фамилию:

– Гришка Соболев последний заходил, в середине марта. Он один был… и вот еще… – назвала другие фамилии. – Всех – двенадцать человек.

– Кришка Сополев?! – переспросил Оюн. – Нет! Кришка – кароший охотник, один тайга броди. Кришка чесный окотник, сополя не бери!

– Не знаю, Оюн, на кого думать… После Гришки еще мужики были. Всех было двенадцать человек. Ну, за свояка я поручиться могу: Добрынин Ванька не возьмет, да и своим напарникам не даст. Остаются другие: Пономарев, Подольский, Соболев, еще шесть поселковых. Из них, думаю, вора проще найти, все равно, кто-то деньгами сорить будет! Двадцать три соболя – дело не шуточное, деньги большие, – хмуро высказался Фома и вдруг ободряюще похлопал тофалара по плечу: – Не переживай, Оюн! Покажут себя твои соболя! Найдем вора! Будет время, выкупим мы тебе невесту! – и покосился на дочь. – Только не Софью!

– Пашто так? – хмельно качаясь из стороны в сторону, удивился Оюн.

– Да не родятся у русских баб дети от тофаларов! Не будет у тебя внуков, – грубо соврал Фома, – седло не то!

– Как то?! – выкатил глаза Оюн.

– А вот то!.. Софья на коне верхом ездит, а у коня седло не то, на оленя не подойдет… значит, не сможет Софья на олене ездить.

К широко открытым глазам Оюн добавил рот. Было видно, что из сказанного он ничего не понял, однако в хмельном восприятии все же хотел казаться умным. Важно нахмурив брови, Оюн обреченно покачал головой и скромно выдавил:

– Мой понял! – и Тулюшу: – Однако, сын, Софья нам не надо, седло не так. Поедем, однако, к Табаргаевым. У них пять точка замуш надо. Табаргаев говорит, у моей девка любой седло как раз!..

8

След соболя – триумфальное шествие дорогого пушного зверя по Великой сибирской тайге! Небольшие, размером с деревянную ложку четки приводят в восторг любого промышленника, следопыта за мягким золотом. Простые, косые метки на холодном, безжизненном снегу, а как много они значат для человека, хоть единожды испытавшего фарт охотничьей удачи! Несведущему барину, городскому дилетанту мало что станет известно от первого взгляда на цепочку небольших ямок на поверхности зимнего покрывала. Иной не сможет различить, кто оставил следы. Другой равнодушно вскинет плечи: «Ну и что? Может, пробежал заяц или лиса…» А настоящий профессионал-соболятник в волнении склонит голову низким поклоном (будто в дань уважения перед проворным хищником!), проверяя следы зверька. И сразу все станет ясно. Через минуту у охотника найдутся все ответы на скрытые вопросы: кто, куда, зачем, для чего прошел, и есть ли смысл преследовать зверька. Опытный глаз быстро, без сомнения отличит кота от кошки; сытый соболь или голодный; ищет мышей (мышкует), кормится или возвращается на лежку в теплые корни кедра; проходной или местный; молодой или старый; больной или здоровый; сильный или слабый и прочие тонкости. В итоге старый, опытный промысловик может даже определить цвет шкурки зверька и не ошибиться на одно слово. Кто-то спросит у соболевщика с затаенным дыханием: «Откуда ты это все знаешь?» На что охотник просто, без гордости, степенно подкуривая самокрутку, ответит: «Годы, ноги, да здоровье!..»

Обитая только на одном континенте земного шара, соболь всегда был дорогостоящей валютой в торговле. С незапамятных времен шоколадные шкурки служили козырем при обмене товара. Цари, короли, шахи, вельможи, богатые люди разных стран никогда не скупились расчетом с русскими купцами за естественное великолепие природы. Любой был готов отдать баснословные барыши за мягкий, неповторимый по красоте ворох полосатых шкурок. Никто не жалел золото, шелк, зерно, оружие и прочие редкие товары за искушение иметь богатую шубу. На том держалась торговля с заморскими делопроизводителями «от рода начального». Это подтверждает имя хищному зверьку, что в переводе с древнеиндийского переводится как соболь – полосатый.

Старые люди помнят от своих предков, какими щедрыми и богатыми были края сибирские по наличию соболя. Иной старожил, степенно бодрствуя остатки лет своей жизни на завалинке, масляно щелкал языком, вспоминая прошлое: «Соболя было, как бурундуков на орехе!» С этим нельзя не согласиться, так как всего полтора столетия назад шкурки соболей считали сороками (связка в сорок штук), а примитивные орудия ловли кулемы добывали в сезон по два, три и более зверьков каждая.

Легко объяснимо, что исконные места обитания соболя – Сибирь – не осталась без внимания предприимчивого глаза. Многотысячная армия охотников за мягким золотом опутала просторы тайги паутиной беспощадного промысла. Чтобы прокормить себя и свои семьи, «простые смертные», переселенцы голодного запада, люди из-за Каменного пояса (Урала) заполонили некогда девственные места Сибири, добывая соболя в таком количестве, насколько позволяла охотничья котомка. Промысел без границ хаосом вездесущего шелкопряда нанес поголовью хищного зверька ощутимый урон. За сто лет массового истребления (XIX – начало XX века) соболь стал настолько редким для родных мест, что встретить знакомую чету следов – большая редкость, а добыть – настоящая удача. Дефицит шкурок соболя породил настоящий бум пушной лихорадки. Цена на соболя возросла в десятки раз. Добывая две-три шкурки в сезон, соболятник мог безбедно прожить с семьей год. Вот только какой ценой, силой и упорством доставались промысловику шкурки соболя, знает суровая зима, бессонные ночи, избитые ноги да здоровье охотника.

Чтобы хоть как-то облегчить промысел, любой соболятник заранее «готовит себе почву»: строит новое зимовье, ладит ловушки, затаскивает в тайгу продукты. Иначе потом будет некогда. Наступит зима, выпадет снег, ударят морозы, у костра долго не проживешь. А в стенах избушки можно отдохнуть, восстановить силы, подготовиться к очередной охоте.

«Готовить почву» надо летом, едва сойдет слежавшийся снег. Летние дни длинны, как линия горизонта. Пока светит солнце да празднует июнь, можно пройти и сделать столько, что не хватит сил и духу. Опытные охотники в такие дни всегда в тайге. Кто-то валит лес на новое зимовье. Другие закрепляют на деревьях верховые ловушки-кулемы. Третьи караулят в скрадках зверя. Отдельно от всех, под высокими, скалистыми гольцами, рубят новое зимовье Гришка Соболев и Егор Подольский.

Два месяца прошло с памятного дня, когда мужики сговор решили: этой зимой идти в тайгу с обметом вместе. Было дело, за праздничным столом Егор свой сон рассказал. Гришка тогда эпизод выслушал внимательно, спросил у товарища, как сезон отошел, а потом долго усмехался над тем, как Семен Пономарев во время раздела добычи себе двух соболей взял, а Егору одного сунул: «Ты молодой в нашем промысле, тебе и меньше причитается. Я тайгу больше знаю. Зимовье мое, обмет мой, значит, мне больше отходит!..» Ничего Егор Семену не сказал, пусть будет так, как есть, один соболь, тоже неплохая добыча! А вот Гришке такой фарт явно не понравился.

– Обманул тебя Сенька, как простофилю! – гремел тогда на всю избу громким голосом Гришка, для важности ситуации помогая кулаком по столу. – Как есть надул!.. А ты согласился… а еще казак!

– Отчего же не согласиться?! – пожал плечами Егор. – Один соболь – и так достаток.

– Ну да. Сенька себе коня купил, а тебе на сапоги не хватило! А знаешь ли ты, что Сенька – пройдоха первой гильдии? С ним всегда так, никто в тайгу идти не соглашается, а ты пошел!

– Отчего же не пойти? Он мне всю тайгу показал, где, что и как!

– Хе, тайгу… – покачал головой Гришка. – Подумаешь, за поскотину один раз сходили, и только…

– Почему за поскотину, – растерялся Егор, – вон где были!.. Аж под Крутыми гольцами соболя гоняли…

– Хе, – не унимался хмельной Гришка, – под Крутыми гольцами… четыре дня спокойного хода на лыжах. А хочешь, с тобой пойдем?! Вместе?! Покажу тебе настоящую тайгу, куда мало кто ходит?!

– Отчего же не сходить! – не раздумывая, согласился тогда Егор, сомневаясь, что хмельной Гришка вспомнит об этом разговоре.

– Тогда по рукам! – протянул Соболев руку через стол и пожал жилистую руку казака. – Готовь чуни, чтобы ноги до пахов не мозолить!

– Да уж готовы… – улыбнулся Егор, чувствуя, какая сильная рука у Гришки.

В тот день Григория опять ребятишки увезли из дома Запольского на нартах, спать уложили, печь истопили. На следующий день Гришка бросил пить, отлежался два дня, куда-то сходил по крепкому насту в тайгу на неделю, а потом, вернувшись, вдруг зашел к соседу.

– Разговор помнишь? – спросил он у Егора, глубоко заглядывая ему в глаза.

– Помню, – ответил Запольский, пыхая сердцем, – не забыл…

– Тогда понемногу собирайся. После Троицы пойдем, под Курбатым гольцом избу срубить надо, там зимой с обметом промышлять будем!

Курбатый голец для Егора – все одно что созвездие Гончих Псов на небе: слышать слышал, говорили мужики, а где находится, не имел малейшего представления. Однако побывать там пришлось. Привел Гришка напарника в глухое урочище, за четвертый водораздел. После шестого дня пути на лошадях, когда в густых облаках перед ними вдруг выросли низкие горы, остановил Григорий своего уставшего, спотыкающегося коня, осмотрелся, довольно заключил:

– Вот здесь, Егорка, будем с тобой промышлять. Мало кто сюда хаживал, места глухие, соболем богатые! Приходил я сюда как-то, был немного, да не выдержал, ушел. Высоко здесь, горы, у костра много не проживешь… избу рубить надо!

Зимовье мужики ладили недолго: на третий день к вечеру венцы из круглого леса под крышу загнали, дверь и оконце вырубили, нары на двоих да стол слепили, черную печь из камня выложили. Под конец работы, убедившись, что все задуманное сделано, Гришка наконец-то воткнул топор в чурку и облегченно вздохнул:

– Вот, однако, теперь будет куда зимой прийти! – и к Егору: – А ты ничего, молодец в тайге! Проворный, как горностай, да не ленивый. С таким в паре ходить можно…

– Что там, – обрывая похвалы, равнодушно ответил Егор. – Всегда так надо, по-хозяйски, чтобы прочно да крепко было. На моем месте любой таежник так сделает!

– Да нет, не ставь в один ряд коня с коровой! Конь работает, а корова, знай себе, только сено жует! – усмехнулся Гришка. – Человек человеку рознь! С одним пойдешь – одно не нравится. Второй на себя права старшего берет. Третий учит, как промышлять зверя. Четвертый, как начнешь соболей делить, хочет себе поболе урвать. А я так думаю: в тайге все равны! Будь ты хоть сам Иван Царевич, а с другими считаться надо. И добычу делить по справедливости! Однако не каждый это понимает… поэтому я хожу в тайгу всегда один. Тяжело одному-то, да что поделать? Вот с тобой ныне сходим, посмотрим, как все будет. Если ты мужик, значит, честь тебе и хвала. А коли что не так, опять один бродить буду…

Остановили работу Григорий и Егор, стали ужин готовить. Последний вечер под Курбатым гольцом проводят, завтра утром надо в сторону дома продвигаться. Дома тоже работа ждет. Подрядились мужики по реке Казыру лес плавить через Гуляевский порог. Заработки хорошие, да летом в тайге большой работы нет. Главное, на зиму зимовье поставили! Однако одним обметом сыт не будешь: Егору семью надо кормить.

Горит костер. Редкий дым поднимается столбом и рассеивается высоко в воздухе: к хорошей погоде! Вокруг, куда ни посмотрит глаз, красота высокогорий! Грязные плешины не растаявшего снега перемешиваются с молодой зеленью. Густая трава пестрит яркими эдельвейсами и жарками. Ароматный воздух несет свежесть подступающего вечера. Запах молодой смолы растворяется в терпкой прохладе оттаявшей земли. Холод ледников несет сырость промозглых каньонов. Вершины господствующих пиков разбивают визуальное представление о близости предметов. Кажется, стоит протянуть руку, и можно дотянуться до отдельной гряды камней. На самом деле, курумники находятся на расстоянии полета пули. В горах все по-другому, чем в глухой тайге. В глубоких долинах празднует бал жаркое лето. Здесь, под Курбатым гольцом, еще весна.

Егор любуется красотами гор. Второй день, как на пиках гольцов растворились облака. Он не знает, не помнит дороги, как Григорий привел его сюда. Все дни, пока они шли сюда, над тайгой стояла плотная пелена туч, по горам нельзя было определиться, где находишься. Мелкий, моросящий дождь вымотал силы. Сильный, волевой Егор под конец пути горел желанием отказаться от перехода, идти назад. И только спокойная, безмолвная спина Гришки тянула и звала его вперед. Иногда выносливый проводник останавливался, строго смотрел в глаза напарнику, будто проверял дух Егора. Егор молчал, знал, испытывает его Григорий. А тот равнодушно отжимал мокрую кепку, укрывал на спинах лошадей груз и опять продолжал шагать вперед:

– Сегодня дождь, завтра хорошая погода! Не сахарные, не растаем!..

Так и получилось, не растаяли. Однако когда пришли на место, ночь проспали у потухшего костра, не было сил проснуться, подживить огонь. Утром встали от холода, на одежде снег. Кое-как справившись с волей, стали работать, готовить лес для постройки. А лошади, после перехода, еще день не могли встать на ноги…

Любуется Егор красотой диких гор, удивляется: как могла природа создать такое чудо? Смотришь пики, глаз не отвести, будто бабка ворожея взгляд присушила! Горы, распадки, поляны луговые, гривы каменные, ущелья черные, будто из сказки про Кощея Бессмертного. Если смотреть долго, разыграется воображение: вот они, чертоги злодея! И станет немного не по себе, кажется, выйдет из-за пика страшный демон, спросит: «Зачем пришли? Уж не за той ли красавицей, что спрятана в горном каньоне?» А навстречу Кощею добрый молодец на лихом коне: «Вот он я! Долго я к тебе ехал, отдавай мою красавицу! Не отдашь добром, будем биться!..»

Егор много раз задавал себе вопрос: как Гришка шел без какого-то ориентира шесть дней и не ошибся в направлении? Проводник на его немой вопрос лишь тяжко вздыхал: «Коней жалко… ноги по камням набили!» Лошадей Егору тоже жаль, однако и о себе подумать не грех, как поднимались последний хребет, ноги судорогой свело, не разогнуть. Гришка на боль Егора вопрос решил быстро, ткнул острием ножа в мышцы, судорога отступила, легче стало.

– Я себе всегда так делаю, когда ноги заламывает! – смеется Гришка, толкая нож в ножны. – В таких случаях главное – острие под рукой держать… вдруг где на переправе такой случай произойдет!

Переправ было много, Егор со счету сбился. За один день несколько речек преодолели, где вброд, а где и за лошадьми, вплавь. За ними хребты, перевалы, спуски, водоразделы… наконец-то пришли! Умный бы сказал: «Макар телят не пас!» Наверно, так и получается. В таких местах пастухам не место, медведи в вид друг за другом по луговым полям ходят, квадратные головы на людей смотрят. Егору не по себе, зверям со счету сбился, а Гришка смеется:

– Не трусись, мужик! Они нас сами боятся!

Медведя Егор не боялся, не из робкого десятка, одно слово – казак! Казакам трусость неведома. Другое дело, интересно знать, куда пришли, где они находятся. Гришка, будто понимая состояние друга, при хорошей погоде стал объяснять.

– Вот, перед нами бугор каменный, в скалах: это и есть Курбатый голец. Это он со стороны кажется высоким да неприступным, самый высокий в округе. А сейчас маленький потому, что мы рядом с ним на высоте, все время, сколько дней шли, постепенно поднимались. Зачем поднимались? Так, паря, чем выше в горы, тем соболь чернее, дороже стоит!

– Можно было в логу избу срубить, а за соболями сюда подниматься, – высказал свое мнение Егор.

– Неправильно думаешь, – усмехнулся Гришка. – А ну, как снег задавит? Вниз по снегу проще уйти, чем в гору подняться. Опять же, с другой стороны, изба наша стоит на перепутье, вот он, перевал. Отсюда можно легко уйти в вершины четырех рек, туда или сюда. По вершинкам соболь всегда держится. Что было бы, если бы мы с тобой зимовье в логу срубили? Одно направление, по займищу, вдоль реки. Там соболя мало, тропить тяжелее… думать надо, паря!

Егор молчит, понимает, что словами Гришки говорит истина: он опытный, потомственный охотник, ему и карты в руки. Раз он так делает, значит, все правильно. А Григорий дальше показывает, рассказывает да объясняет, где какие места, называет господствующие гольцы, куда ручьи бегут, чтобы лучше было ориентироваться Егору не только в хорошую погоду. Как-никак, промышлять здесь придется, а в тайге всякое бывает…

Наконец-то дошла очередь до далеких рубчатых гор, что сзади. Гришка повернулся вполоборота, привлек внимание напарника, стал показывать пальцем:

– А вон, видишь, три пика вместе? Да, те, что самые низкие? Вот, за ними, с той стороны вы в прошлом сезоне с Семеном Пономаревым соболятничали…

– Да ну!.. – не поверил Егор. – Это мы так далеко зашли?! До них отсюда, на лошадях дня два хода… и там, еще… на лыжах домой три дня шли зимой! Мне казалось так далеко…

– Так и есть, – смеется Григорий. – Где вы ходили, след моих лыж давно растаял под солнцем. Семен в этих краях никогда не был, для него это далеко!

– А он говорил, что всю тайгу исходил…

– В первом водоразделе… а мы – за четвертым! Ну да ладно, видно, ему здесь и не бывать: смелости от юбки оторваться не хватит! – хладнокровно ответил Гришка и стал объяснять дальше: – А вон, левее, видишь высокую узкую горку? Это и есть белок Пайдаба. За ним Тропа бабьих слез… вот оттуда кочевники гоняли хакасов в Монголию через Саяны в рабство… где-то там ты и видел сон про золотую статую.

– А что, правда, говорят, была та золотая статуя?!

– Да кто ее знает!.. В общем-то, в старые времена буддисты из золота идолов отливали, было дело. Может, кто и додумался золотого Бога создать, а монголы отобрали… не зря же сказки рассказывают!.. – мешая в котелке кашу, заключил Гришка и попросил: – Однакось недосол… неси соли, добавим.

– Где? – вставая с места, спросил Егор.

– Там… наверно, в моей котомке, в кармане мешочек…

Егор зашел в новую избу: вечер, сумеречно, Гришкина котомка висит в углу на деревянной палочке. Он сунул руку в карман, сразу нашел пухлый мешочек, потрогал на ощупь, – твердые крупинки, похожие на соль, – понес хозяину. Гришка, не глядя, взял мешочек, перевернул его, вытряхнул на ладонь бирюзовые бусы. Егор слепо уставился на женское украшение, не понимая ситуации: зачем Гришке в тайге бусы? Медведю дарить собрался? И тут же вспомнил, что видел эти бусы в лавке у Агея. Много мужиков и женщин рассматривали украшение, намереваясь купить, однако, цена была несоизмеримо высока. Редкой красоты камушки, под цвет перевернутого в озеро неба, были дорогими, не каждому охотнику по карману. Расхваливая свой товар, Агей клялся, что бусы сделаны из редких камней хризолита, изготовлены, отшлифованы в Амстердаме. Затем были куплены золотопромышленником Багровым в самом Париже и наконец-то, перепроданы купцу Бродникову в случае неуплаты долгов.

Врать Агей умел, тут уж ничего не скажешь! Иной раз, бывает, забитому таежнику селедку представит кетой или горбушей. Что значат для деревенского мужика фамилия Багров или Бродников? Таковых, может, и на свете никогда не было, фантазия лавочника. Но какой эффект производят на покупателя выпученные глаза Агея, поднятый к потолку указательный палец да змеиный шепот:

– Да ты что, не знаешь, кто такой Багров?! Да это же тот самый!..

Знамо дело, тут не только в Багрова поверишь, но и в черта. В такой момент лучше поскорее что-то купить у Агея да быстрее уйти восвояси, пока тот еще тухлой муки в долг не записал.

Понятное дело, Егор не верил Агею, что бусы из настоящего хризолита. Таежный поселок не то место, куда можно везти драгоценности. Не такой уж он дурак, чтобы покупать стекляшки, и зачем они ему? Наталья украшения не любит, ей подавай внимание и ласку. А вот Гришка, поди ж ты, украшение приобрел. И зачем ему бусы?

Вывалил Григорий на ладонь бусы и тут же спрятал назад.

– Соль в другом мешочке… – смущенно ответил он, бережно заталкивая содержимое во внутренний карман куртки.

Егор сделал вид, что ничего не заметил. Не хочет человек говорить, незачем и спрашивать, надо будет, сам расскажет.

Рано утром, когда стеклянная роса рассыпалась осколками хрусталя на траву, Григорий и Егор уже были в дороге. Отдохнувшие за неделю лошади, без груза, ходко понесли на спинах своих хозяев. Добрая, хорошая погода сопутствовала быстрому передвижению охотников. До восхода солнца они уже были перед крутым спуском, на краю огромной, подбелочной чаши. Здесь Григорий потянул за уздечку, остановил своего Мишку, повернулся к Егору:

– Смотри по сторонам, запоминай местность. Может, одному ходить придется, – и, определяя будущее направление, махнул рукой влево, в обход скалистых гольцов. – Так поедем, по Тропе бабьих слез.

– Но там же дальше! – попытался возразить Егор.

– Зато тут дорога лучше… по белогорью, да тропой, быстрее будет. Я так всегда назад домой возвращаюсь.

Егор равнодушно пожал плечами: «Как скажешь! Поехали!»

9

Дня не проходит, чтобы Софья за озеро не вышла. Едва начинает солнце на вершину старого кедра садиться, девушка незаметно уходит из дома своей тропинкой в лес. По берегу озера, к заимке идет добрая, натоптанная копытами лошадей, оленей, ногами людей дорожка, но Софья ходит отдельно от всех, между высокоствольными деревьями, кустами и колодинами. Никто из семьи не знает о ее тропке. Даже вездесущий следопыт Маркел, знающий в округе каждую кочку, наблюдая, как Софья исчезает в тайге, в испуге осеняет себя крестом: «Ушла как в воду канула!..»

Сколько лет ходит Софья своей тропинкой, знает только ветер да деревья. Может, все началось с того дня, когда она поняла, что жизнь отнеслась к ней строго. Люди смотрели на нее в страхе, родные и близкие – с сожалением. Братья молча игнорировали ее присутствие. Некогда близкие сестры вышли замуж за единоверцев, отдалились и стали чужими. Давно выплаканы все слезы. Где-то глубоко в душе засохло горе. Лучшей подругой и спутницей в жизни Софьи стало постылое одиночество.

Несколько лет назад на заимку в гости верхом на лошади приезжала бабка Варвара Мурзина. Поддерживая родословные связи, смелая старушка иногда посещала Погорельцевых одна, невзирая на расстояние и возможные препятствия. Дикого зверя бабка не боялась – «Бог знает, кого хранить, а кого в ад пустит!» – в свои почтенные годы с лошадью управлялась с завидным упорством. Единственной бедой бабки Варвары была забота о муже, чтобы тот, «хрящ окаянный, не напился с неверными в ее отсутствие». Пребывая в гостях, старушка всегда тяжело вздыхала: «Нет ничего страшнее слепоты, паралича да одиночества!» Долгое время Софья не придавала ее словам особого значения, а в один из вечеров, поняла, что эти слова бабка Варвара говорила ей.

Дикая тропинка Софьи проходит неподалеку, параллельно дорожке, идущей вдоль озера. Когда девушка идет по ней, ей хорошо слышно, а местами видно, что происходит на берегу водоема, в то время как она остается невидимой для других. Софья всегда ходит в одном направлении, вдоль озера, вверх по займищу. Эту дорогу она выбрала специально. Там, за границей густого кедрача и ельника, есть небольшая горка с площадкой. С небольшой возвышенности хорошо видно половину озера, большую поляну перед заимкой, крышу дома, лес за речкой, далекие горы на западе. А еще с площадки далеко просматривается Тропа бабьих слез. Иногда Софья видит на тропе диких животных, путников, таежников, случайно или намеренно оказавшихся в этих краях. Люди летом здесь появляются часто. Нередко на тропе можно увидеть бредущего медведя и не удивиться его присутствию. И обрадоваться живой душе, из последних сил старающейся дойти до человеческого жилья.

В последние дни Софья ходит на пригорок ежедневно. Матушка Мария Яковлевна тяжело вздыхает ей вслед, – «Зачастила!..» – как будто знает причину поведения дочери, но никому ничего не говорит. Софью угнетает свое состояние. Она догадывается, о чем думает мама, но пока что боится поговорить с ней.

К назначенному часу Софья старается справиться с возложенной работой, бежит по своей тропке, боясь опоздать. Несколько часов бесполезного ожидания, до вечерней молитвы, опять несут тоску и грусть, в которой бьется яркий лучик надежды: может, завтра…

Год назад, ранней весной, в марте, Мария Яковлевна отправила Софью за рябиной:

– Сходи, дочка, поищи мерзлых ягод… может, где есть, птицы не поклевали… десны болят… надо бы отвар испить.

Девушку не надо долго упрашивать, встала на широкие, камусные лыжи отца, пошла потихонечку вдоль озера. Софья знала, что сейчас рябину можно найти в лучшем случае на старой гари, за озером, вверх по реке.

Идти пришлось долго. Высокое, ласковое, весеннее солнце подогрело воздух. На лыжи стал налипать снег. Софье приходилось часто останавливаться, чтобы сбить палкой налипшие куски мокрого, зимнего покрывала. До старой гари девушка шла долго, еще дольше искала остатки рябины и только лишь под вечер, когда солнце упало за плоский перевал, уставшая и голодная Софья вышла назад, на свою лыжню.

Думая о чем-то своем, негромко разговаривая с собой, считая, что здесь она одна, девушка едва не лишилась чувств, когда вдруг услышала рядом грубый, мужской голос:

– Здравствуй живешь! А я думаю, кто это тут по гари стук да стук?!

Софья так и стояла, испуганная, с приоткрытым ртом, выронив на снег гроздья рябины, забыв закрыть платком от человека изуродованную половину лица. Он неторопливо поднялся с нарт, шагнул вперед, наклонился, поднял алые гроздья ягод, подал ей. Она спонтанно взяла их, но так и осталась стоять, плохо соображая, кто перед ней. Он улыбнулся, над короткой бородой образовалась добрая, приветливая улыбка, и это приободрило ее. Она упокоилась, собралась с силами и тут вдруг вспомнила про свое лицо, хотела закрыть его, но он остановил ее:

– Не надо, не закрывай… нежли я не видел?.. Что есть, то есть… Лучше вон помоги нарты до заимки дотащить!

Наконец убедившись, что перед ней хороший человек, а не бродяга, Софья засуетилась, не зная, что делать, схватила лямку, перекинула через плечо, потянула, но он остановил ее:

– Так дело не пойдет! Лучше давай я потяну, а ты сзади стягом помогай. Рябину-то, вон, на нарты положи…

Она сделала так, как он просил: зашла сзади, уперлась телом в палку, стала толкать тяжелые нарты. Он потянул – дело пошло! Нарты поехали.

Через некоторое расстояние он остановился, дал ей передохнуть:

– Не торопись, тут уж недалеко осталось! А я вот третий день, как волок тащу… зверя добыл, рыба да соболя, – объясняя ситуацию, рассказывал охотник. – А сегодня вот, в квашню попал: солнце снег подогрело, идти нет мочи. Хотел встать на день, да, думаю, до заимки дойду-таки… – и уже ей: – А ты сильная! Смотри, как вдвоем быстро дело получается!

Прошли еще немного. Вот уже дым чувствуется, но остановились, так он захотел.

– А ведь я тебя знаю, – вдруг сказал он, посмотрев на нее. – Ты Софья Погорельцева, дочь Фомы!

– То что я меченая, это не значит, что ты должен меня знать, – наконец-то за все время ответила девушка и, нахмурившись, прикрыла лицо платком.

– Что ты?.. Я не то хотел сказать… при чем здесь твое состояние? Главное в человеке – душа и сердце! В них вся красота! Вот ты согласилась мне помочь, значит, есть в твоем сердце доброта и отзывчивость. Другая, может, убежала, бросила… а ты, нет, вот со мной мучаешься…

Первый раз за все время общения Софья посмотрела на него удивленно: слова какие говорит, непонятные…

Взяли разом, протащили нарты еще. Вон уже дом видно, собаки навстречу бегут. Софья подала голос, Ингур и Айба узнали, закрутились рядом, стали чихать, потом побежали назад.

– А ты и впрямь хорошая, смотри, как тебя собаки любят! – сказал он. – Не каждая собака у ног хозяина от радости чихает!..

У Софьи от волнения сердце бьется: никто из мужчин такие слова не говорил раньше. Почему дыхание рвется?!

Еще прошли немного, можно за один рывок нарты к дому подтащить, но он остановился почему-то опять:

– Давай передохнем немного, сил нет, садись, посидим!..

Он сел на передок нартов, она боком, с краешку, сзади. Она косо смотрит на него, что еще скажет. Он задержал свой взгляд на ее целой половинке лица дольше обычного, наконец-то наклонил голову:

– А ты привлекательная!

– Да уж! – с недоверием пыхнула она. – Особенно вторая сторона лица.

– Не унижай себя. Если о тебе говорят хорошо, не отказывайся от этих слов.

– Ты врешь все, – обиделась она и отвернулась.

– Тебе часто врали?!

– Нет, мне не врали, а говорили, что я уродина.

– А ты не слушай никого: скажи себе, что я красивая, и все увидят твою красоту!

– Как же, увидят…

– Постарайся!

На крыльцо дома вышел Фома Лукич, крикнул издали:

– Эй, кто там? Нашей веры или чужой?

– Хозяин! Пустишь ночевать православного? – вставая на голос, отозвался охотник. – Я тут не один, Фома Лукич, дочь твоя рядом, помогает нарты везти.

– Что-то не могу признать, кто таков будешь?

– Гришка я, Соболев! Знаешь ли такого?

– Знать не знаю, но слыхать слышал, – удовлетворенный ответом, ответил Фома и приказал, – ночевать вон в захожей хате будешь! Дрова там, лучины на столе, печь истопишь, нары разложишь, – и уже дочери. – Софья! Домой шагай, вечерню служить! – и ушел в дом.

Девушка послушно встала, склонила голову, хотела идти. Он взял ее за запястье, приостановил на мгновение:

– Спасибо тебе! Меня Гришкой зовут…

– Я уже поняла, – улыбнулась Софья уголками губ, высвободила руку и быстро ушла к себе.

С того дня все началось. Возвращаясь домой, Григорий теперь обязательно заходил на Погорельцевскую заимку, ночевал в захожей избе, благодарил хозяев, уходил так же внезапно, как и появлялся. Лука Власович и Фома Лукич в его визитах ничего странного не видели: мало ли людей ходит по тайге? Отказывать в приюте – грех! А только однажды кто-то заметил, что охотник неспроста к ним заходит. Пригляделись, и правда, Гришка-то внимание Софье оказывает! Старый Фома Лукич встретил подозрение в штыки: «А ну, как девку испортит?» Фома оказался умнее отца: «Будя уж… насиделась. Может, внуком обрадует…» Мария Яковлевна, завидев Гришку, в напряжении качала головой: «Ах, девка, мужик-то хороший! Кабы у вас сладилось хоть на ночку, я бы ему только спасибо сказала!»

Однако Гришка не спешил. Редкие визиты, раз в два-три месяца, не приносили конечного результата. Все было как в первый раз: разговоры, шутки, не более. Казалось, Гришка чего-то ждет или присматривается к девушке. А между тем в сердце Софьи загорелся костер.

Появится Гришка у Погорельцевых, спросит разрешения на ночлег, займет свое место, вечером выйдет перед домом, поговорить с хозяевами, начинает разговоры вести, где был, да что видел. Рассказчик из Гришки хороший, слушать не переслушать. В запаснике Гришкиной памяти много случаев, что в тайге творится. Он может смешно описать медведя, который с пнем боролся. Тут же, прыгая, по поляне, вспомнит оленя, который боится тени от тучи. Другой раз просмеет жадного таймешенка, который прыгнул из воды за трясогузкой, но не рассчитал силы и выскочил на песчаный берег. Вытянув шею, ни дать ни взять правда, изобразит глухаря на току, как тот попал лапой между сучков, не может высвободиться, а вокруг – восемь капалух.

Все свои истории Гришка преподносит со свойственным его разговору юмором. Старый Лука Власович смеется до слез: артист, да и только! Фома тоже не держится, пыхтит от удовольствия в бороду. Маркел всегда с Гришкой рядом, впитывает разговоры как мох дождевую воду: «Как так? Столько интересного вокруг! А у меня ничего не происходит…» Гришка пожимает плечами, бодрит юношу: «У тебя все еще впереди! Смотри внимательно – и увидишь!»

Софья довольна общением с Гришкой больше всех. Никто еще не оказывал ей столько внимания. Голос Гришки ласковый, как теплый ветер в сенокос; взгляд проницательный, будто глубина озера; внимание мужика цепкое, как первый морозец на легкую одежду. Как стоит Гришка рядом, у Софьи колени подрагивают, на спине капельки пота собираются. Всякий раз, как заходит Гришка из тайги, всегда какую-то диковинку несет. Один раз подарил камешки плоские, вместе слепленные, а между ними, крючок. Ну ни дать ни взять глаза филина и нос между ними! В другой день принес белый, чисто-прозрачный камень кварц, размером с кулак. Внутри него величиной с царский червонец золотой кап-самородок. Если держать кварц в тени, он молчит серой смолой, стоит вынести на солнечный луч, затомится камень желтым цветом, будто оживет и подарит тепло! Смотрит Софья на подарки, не налюбуется. Не потому, что все имеет какую-то материальную ценность, а оттого, что их нашел, принес и подарил Григорий.

Бегает Софья на свой пригорок каждый вечер: Григорий должен прийти со дня на день!.. С высоты хорошо видно большую тропку от озера вдоль реки. Приближение человека к заимке можно увидеть издалека, вон от того, третьего поворота. Как увидит девушка Григория, сразу, спустится на тропу, наденет платок новый, цветными нитками вышитый, сарафан чистый, что отец из поселка привез, в косу гребешок кедровый заправит. Чем не девица-красавица? Пойдет Софья по тропке, навстречу милому. Он удивится, спросит: «Откуда ты, как знала, что я пойду?» Она смущенно пожмет плечами, покраснеет щеками: «Так просто, гуляла, о тебе не думала…» Он засмеется: «Ой, ведь врешь! По глазам вижу, что врешь!» Потом шутливо, осторожно обнимет ее за плечи! Может быть, даже, поцелует ее в щеку… Потом, пойдут они по тропинке вдоль озера рядышком. Он как всегда будет Софье что-то рассказывать, она слушать. И не будет в это время никого счастливее их!

Мечтает Софья, сидя на своем пригорке. Однако мечты не сбываются. Нету Григория, все сроки прошли. Обещал к коренной воде вернуться, зайти обязательно, но скоро июнь кончится, а его все нет.

Томится девушка, скучно ей без милого дружка. В голову разные мысли лезут: а вдруг случилось что? В тайге всякое бывает. Ходит Гришка один, подвернул, сломал ногу, лежит, бедный, помочь некому…

Вскочит Софья на ноги, ревниво послушает горы, побежать бы, да куда? Никто не знает, в какой стороне ходит Григорий.

Снова сядет Софья на место, притихнет, слезу пустит. Жалко девушке Григория, всю жизнь один, нет семьи. Люди с таежного поселка приходили, рассказывали, как у него вся семья друг за другом «ушла». Кажется, все о Григории знает Софья, а вот в душу посмотреть не может. Обо всем он рассказывает, только себя не раскрывает, замкнутый, как зверь. Иногда в голову Софьи черные мысли лезут: раз скрытный, значит, хитрый, свои цели преследует. Закрадется в голову девушки подозрение: а ведь не зря ее отец Фома Лукич Григория подозревает в воровстве. Может, это он у Оюна соболей с лабаза украл?! И тянется драная ниточка словесного наговора: откуда у Гришки столько соболей? Не может один охотник столько пушнины добыть!..

Однако вскоре чаша весов правды быстро перевешивает. Не может Гришка быть вором, неправда это. В представлениях Софьи вор всегда выглядит жадным, коварным, хитрым человеком. А какой же из Григория вор? Он последнее отдаст. Деду Луке, вон, куртку со своего плеча подарил, чтобы не мерз. Куртка с меховым подкладом, почти новая, наверно, больших денег стоит, а он не пожалел, снял с плеч и передал старому: «Носи, грей косточки!» Отцу Софьи Фоме Лукичу однажды сапоги яловые отдал: «Зачем они мне? Купил вот, по случаю, теперь избавиться не могу. Мне в броднях[16] по тайге ходить лучше!» Маркелу вон нож охотничий передал. Матери – платок цветной. Одна Софья без подарка осталась. Однако и ей обещал на этот раз, что обязательно что-то принесет. Но зачем Софье подарки? Ей и так хорошо, лишь бы Григорий сам появился.

Так проходит день за днем. Опять наступил вечер. Сидит Софья на своем утесе, все глаза проглядела вверх по реке. Скоро вечерня, пора идти назад, а не хочется. Вдруг Григорий в это время без нее появится? Тогда нарушатся все планы девушки.

Сзади, за спиной, послышался шорох. Софья притихла, повернула голову, улыбнулась, успокоилась. Из-за кустов осторожно крадется Айба, нашла хозяйку по следам, пришла за ней. Сзади, за матерью, след в след, ползет такой же, похожий по масти четырехмесячный щенок. Это благодарность отца Григорию за яловые сапоги. Обычно Фома Лукич чужим, не из своей веры, собак не дает: нельзя, иначе.

Прилегла Айба у Софьиных ног, голову на колени положила, язык вывалила, тяжело дышит, бегала где-то по тайге. Ее сын в отличие от матери прилег в нескольких шагах. Характер у щенка гордый, ласки не допускает, как и отец Ингур. Ингура где-то нет, вероятно, не пошел сюда, а сразу отправился домой, на заимку. Знает, что там его ждет сытный ужин.

Софья обняла горячую Айбу, стала теребить уши. Девушка знает, что любит собака. Для нее руки хозяйки – вершина блаженства! Прижимая Айбу к груди, Софья негромко говорит с собакой, как с лучшей подругой, расспрашивая и тут же отвечая на свои вопросы. Айба ее внимательно слушает, смотрит преданными глазами, лижет языком руки. Все понимает собака, только сказать не может.

Вот уже и вечер, солнце падает. Знает Софья, пора идти домой. Пока спустишься с пригорка, да по тропке пройдешь, как раз к вечерней молитве успеешь. Стоит остаться, опоздать, строгая матушка выговор сделает, заставит читать молитвы до утра. Хотела Софья встать, легко толкнула Айбу, а та вдруг сама вскочила, повернула остроухую голову к заимке, насторожилась. Там, в займище, остро заговорил голос Ингура: без сомнения, кобель облаивал чужих людей. Айба и ее гордый сын сорвались с места, бросились на лай, быстро скрылись в густой траве в направлении заимки. Оставшись одна, Софья растерялась: а вдруг это Григорий пришел? Она ждала его здесь, а он пришел с другой стороны, от поселка. Эх, незадача…

Девушка побежала вслед за собаками. Скорее увидеть милого дружка! Сердце дрожит от волнения, щеки покраснели: а ну, как плохие новости? Очень скоро она вышла на поляну перед домом, в нерешительности придержала шаг, пошла спокойно, рассматривая пришлых людей, заправила на щеку платок: нет, не Григорий…

Четверо человек перед крыльцом снимали с лошадей вьюки. Двоих из них Софья узнала сразу. Сваты Добрынин Иван и Тулин Василий хладнокровно посмотрели на нее, даже не поприветствовав, продолжили разговор с отцом. Двоих других девушка не знала, однако по строгой выправке и военным кителям с погонами было несложно догадаться, что они имели прямое отношение к «служивым людям». Преданных воинов царю и отечеству Софья видела несколько раз в течение последних трех лет. Чувствуя свое поражение, убегая от советской власти, золотопромышленники, купцы, казаки и офицеры переходили через их заимку в Монголию, а дальше, в Китай, по Тропе бабьих слез. Во всех случаях проводником по Саянам был Добрынин Иван. За определенную плату он уводил господ и служивых за кордон. Вероятно, это была подобная ситуация.

Господа офицеры обратили на Софью большее внимание, чем родственники, учтиво поздоровались. Простое внимание подчеркивало их культуру общения с людьми и придавало честь и уважение. Девушка ответила скромным поклоном и быстро прошла в дом мимо.

Через некоторое время, определив господ офицеров в захожий дом, осеняя себя крестом через порог, в избу вошли остальные: дед Лука, Фома Лукич, Маркел, Добрынин Иван и Васька Тулин. Единая вера приветствовала родственников в стенах заимки: Иван и Василий трапезничали с Погорельцевыми за одним столом и проводили время в гостевой комнате, на широкой постели на глухариной перине.

Помолившись перед едой, староверы присели за стол ужинать. Мария Яковлевна и Софья стали подавать пищу. Негромко брякая деревянными ложками, мужики обсуждали новости.

– Что, опять поехал через перевал? – равнодушно спросил Фома у Ивана.

– Нет, этот раз господа офицеры укрытия на время просят… неспокойно в уезде. Слух идет, адмирал Колчак под себя Сибирь подбирает. Вот, недолга, красных забьют, опять хорошо жить будем!..

– А нам-то што? Лучше ли, хуже? – удивился Лука Власович. – Мы, люди своей веры, здесь, в таежной глуши, всех переживем. Мы сами по себе, они сами с собой. Нас никто не трогает, и мы никому не мешаем. С давних времен Петра-Екатерину не знали, француза не слыхивали (Наполеона), царя не видели! Тутака Ленин какой-то пришел: хто таков будет? Неизвестно. Пусть они там между собой сундуки да трон делят, а мы уж тут как-нибудь, в валенках ходить будем…

– Однако не прав ты, сват, – покачал головой Иван. – Это вы тут сидите, ничего не видите. А у нас, по таежным поселкам, недовольство идет. Раньше был царь-государь: мы его не видели, и он нас не трогал. Жили себе не тужили! Что заработал горбом да ногами, все в дом, все твое. Раньше был один урядник, пусть водку да самогон пил, но зато по чести с мужиками за ручку здоровался, по имени-отчеству величал. А ныне как, при красных? Смотреть стыдно… голытьба да тунеядцы с пистолями по дворам ходят, закон новый правят… у кого телку забирают, у другого коня. У меня вон мерина-трехлетка забрали, сказали в милицию, а сами в Курятах его закололи. Что получше мясо по себе растащили, а кости в реку скинули… Где правда? А сейчас, говорят, еще интереснее будет! Какие-то хозяйства будут совместные, все общее: коровы, кони, куры! Орех, рыбу да соболя будем добывать в общий котел, всем поровну… а зачем мне это надо? Если, к примеру, я осенью, весь месяц в тайге был, триста пудов чистого ореха вывез домой, так что, должен его с Оськой Ерохиным делить?! А он, сыч, в то время, самогон пил, да девок местных щупал (женщины перекрестились), где ж тогда правда?!

– Ишь ты! – завелся Лука Власович. – Общее все, говоришь? Что, и вера общая? И бабы тоже?!

– Про баб не знаю, не слыхивал. А вот веры не будет никакой!

– Как то?! – все, кто сидел за столом, бросили ложки.

– А вот так. Ленин сказал, нет никакого Бога, ни у нас, ни у православных!

– Ишь, чего удумали! – закипел дед Лука. – Веры нет никакой… Всю жисть, сколько помню себя, двумя перстами осенял (перекрестился, за ним все, кто был здесь) и отец мой, и дед, и прадед… а теперь что, образа на помойку?!

– Выходит, что так… – ответил Иван.

– Нет уж, тут ничего не получится у них! Как верили, так и будем жить своею верой! – гремел твердый голос старожила. – А доберутся сюда, запалю все, чтобы никому ничего не досталось!..

Луку Власовича едва успокоили, увели, уложили на кровать. Однако старому не спалось, он все вставал, кашлял, шлепал босыми ногами к двери и обратно и лишь под утро утихомирился.

После ужина Фома, Иван и Васька вышли на крыльцо подышать свежим воздухом. После некоторой паузы Иван негромко спросил у Фомы:

– Так что с господами офицерами делать? Пустишь ли к себе на временный постой или за Глухариную гриву на зимовье вести?

– Коли временно, значит, надолго… – задумчиво ответил Фома, глядя куда-то в темноту.

– Что?! – не понял Иван.

– Пусть живут. Только я им не нянька, сами по себе приходную избу занимают, в дом – ни ногой! Может, потом, когда веру нашу поддержать помогут.

10

На перевале, на краю небольшого горного озерка, Гришка остановил своего коня, опустил повод. Егор догнал его, встал рядом, спешился, давая своему мерину передохнуть.

– Вот он и есть Перевал бабьих слез, – качнул головой Гришка, указывая на хаотическое нагромождение скал вокруг.

– Да уж, угрюмое место, – заметил Егор, оглядываясь вокруг.

– Это точно, красоты мало… все какие-то страшилки, не как в других местах.

Они какое-то время рассматривали серый, хмурый пейзаж. Горная, скалистая страна, неприступная и тяжело проходимая с двух сторон, разрывалась небольшой, продолговатой седловиной. Овальная чаша с небольшим озерком посередине предавала перевалу серые краски отчуждения. Черная, безжизненная вода навевала неприятное давление. Нагромождение курумов по берегам озера в некоторых местах разрывалось мягкими полянками с вялой травой, но это не давало взгляду облегчения. Тяжелый, прохладный ветер пронизывал тело. Григорию и Егору хотелось как можно быстрее уйти отсюда прочь, спуститься вниз, в долину, где было светло и праздно от вольного лета.

– Смотри, лошади воду из озера не пьют! – удивился Егор.

– Где же тут пить, коли вода прогоркла, – ответил на замечание Гришка.

Егор наклонился, захватил воду из озера ладошкой, поднес ко рту, попробовал, тут же выплюнул. Вода имела отвратительный, кисло-гнойный запах, будто в озере разложился труп умершего животного.

– Источник из-под земли где-то бьет… мне изыскатели говорили, что бывает, если горы молодые, а вулканы не потухли до конца. На поверхность сера и водород выходят, вот и травят воду, – пояснил Григорий, поворачивая своего коня. – Вниз поехали, под гору, там, у ключика чай пить будем.

Они тронули лошадей вперед, объезжая озеро по хорошей, набитой сотнями ног тропе. В густой грязи печатались старые и свежие копыта сохатых, оленей, маралов; большие и мелкие медвежьи лапы; продолговатые следы росомахи и тоненькие, размером с большой палец человека, копытца кабарожки. В одном месте Гришка приостановил коня, показал на большой след кошки: «Ирбис… снежный барс! Редкий зверь…» А перед самым выходом к спуску, по краю грязи теснился размытый дождями отпечаток человеческих ног.

– Скорее всего, тофалары, – заключил Гришка и стал пояснять: – Следы маленькие, в кожаных чунях… идут оттуда, из-под горы. Вероятно, человек в гору шел пешком, оленя в поводу вел, а здесь вот, сел на него и поехал… видишь? Копыта стали больше проваливаться. Да он не один был… двое… на двух оленях!

– Куда это они поехали? – поинтересовался Егор.

– А кто же их знает! – развел руками Гришка. – Тофы – народ непредсказуемый, скрытный. Сегодня туда едут, завтра обратно. Куда ветер дует, туда и двигаются. Тайга для тофа – дом родной! А какая разница, в каком углу дома ночевать? Им все одно, что тут, что там… чум на глазах выставят, костер внутри разведут и спят себе, пока дождь или снег пройдет. Как погода встала, быстро соберут манатки, и опять едут. Эти… – Гришка показал на следы, – недавно проехали, может, дня четыре назад, – и пояснил: – Большой дождь четыре дня назад кончился. Если бы раньше или в дождь прошли, следы размочалило, ничего не осталось. А так, поди ж ты, хорошие ступни, на солнце подсохли… вероятно, утром поднялись сюда, после восхода солнца… земля задубела, а роса не смогла растворить.

Через некоторое расстояние, на взлобке, тропа изломилась, круто пошла вниз, вправо. Каменистые осыпи, курумы и пустой глинозем заменила редкая растительность, кустарники, стланик, низкорослые, карликовые березки. Еще ниже, на границе альпийских лугов и тайги, на определенной высоте стоял одинокий, приземистый кедр. Заметив его, издали, Егор удивился необычной, цветной окраске ветвей. Григорий тут же пояснил:

– Пайдаба. Святое дерево!.. Все, кто мимо проходит, что-то оставляет. Кыргызы верят, что если задобрить духов, будет удача!

Охотники подъехали ближе. Пестрая окраска ветвей кедра было нечто иное, как разноцветные тряпочки, привязанные к сучкам тут и там. Старые и новые, растрепанные на ветру, яркие и наполовину сгнившие, из разного материала, они придавали дереву несравненный вид, как будто дети готовились к Новому году, разодели елку в ленты, но еще забыли повесить игрушки. Впрочем, игрушки были уложены под деревом. На нижних сучках кедра, придавленные камнями лежали наполовину истлевшие шкурки соболей, белок, была даже одна старая, скоробленная, облезлая росомаха. Тут же рядом лежали старые рога сохатого, две пары маральих пантов, задубевшая шкура медведя и еще какие-то непонятные, подверженные времени охотничьи трофеи.

– Интересный факт, заметь! – продолжил Григорий. – Что положишь под это дерево, ни одна тварь не возьмет! Много раз был здесь, все, как есть, так и висит и лежит! А ведь рядом зверовая тропа. Медведь по ней ходит, росомаха… никто ничто не трогает! Вдругорядь возьми: в тайге к лету ни одних рогов зверем сброшенных не найдешь, все мыши источат, или зверь погрызет. А тут… вон, смотри, какие рожищи – по тринадцать отростков! Сколько лет тут прохожу, еще с тятей бывали, а они все лежат.

– Может, кыргызы какую тайну знают, запах отбивают? – предположил Егор.

– Любой запах со временем выветривается, здесь, на ветреном месте, быстрее во много раз! Нет, тут дело в другом… – спешиваясь с коня, покачал головой Гришка. – Вот, смотри: будто граница перед деревом. Тут следы медвежьи есть, вот подошел, остановился, а дальше шагу не мог ступить, повернулся и ушел.

Егор подъехал ближе, стал рассматривать следы. Действительно, на определенном расстоянии следы любого зверя будто находили преграду, за несколько метров сворачивали в сторону или пятились, и это вызывало удивление.

– А теперь еще интереснее, – нахмурил брови Гришка и приказал: – Давай, подъезжай к дереву на коне!

Егор тронул Рубина вперед, но тот закрутил головой, захрипел, стал топтаться на месте, отказываясь сделать шаг.

– Ну, Рубин! Шагай, говорю! – подбивая бока ногами, повторил Егор, но мерин продолжал крутиться, присел на задок, хотел встать в дыбы и едва не сбросил своего хозяина на землю.

– Не мучай животное, – покачал головой Гришка, – все одно не пойдет! Даже если за повод потянешь за собой, ничего не получится. Его можно только силой затащить… или мертвого.

– Ну и дела! – прыгая на землю со спины Рубина, почесал затылок Егор.

– Вот и я тоже говорю, дела! – подтвердил Гришка. – Мне еще об этом тятя говорил… вот так же когда-то подвел к дереву, стал рассказывать: «Гляди, сынок: человек может в круг зайти, а собака нет!» «Почему?» – спрашиваю. «А потому, что человек оставит вещь Духам да помолится. А собака ничего не оставит, знать, ей под деревом делать нечего!» Так, видно, Духи Гор велели! – и уже шуткой: – Самый надежный лабаз: продукты можно смело оставлять, никто не возьмет и не съест!

– Так почему же никто не оставляет запас?!

– Так отсюда назад уже ничего не возьмешь! Нельзя брать от святого дерева то, что оставил, это уже не твое, – сурово посмотрел Гришка и недвусмысленно показал на небо и вокруг: – а их! А если у них что украдешь, горе тебе большое будет!..

– Ты в это веришь?!

– А как же!..

– Но ведь мы же с тобой православные!.. Здесь Духи, у нас – Бог!..

– Какая разница? Я думаю так: Бог один, да просто у разных народов называется по-разному. Вот, к примеру, четыре дня назад тофалары проехали, останавливались: видишь, тряпочки свежие? Они здесь по своему Богу молились, как вера подсказывает, как от предков идет. Мы вот с тобой тоже тряпочки повяжем, помолимся, посидим… староверы придут, тоже дань верности поднесут. А Он, – Гришка опять посмотрел на небо, перекрестился, – нас всех услышит, и воздаст по заслугам!.. Это, как Святое причастие, здесь, на перевале, у Святого дерева в грехах покаяться – лучше, чем в церкви! Люди сюда специально за сотни верст едут и идут! Святое дерево на Перевале бабьих слез – знаменитое место! Любой кыргыз сюда хоть раз в жизни попасть обязан!

– А русский?!

– Русский?.. Так не каждый про это место знает, только мы, охотники. Да и русские тяжелы на подъем: далеко, тайга, горы… пешком не пойдет, коня дай! Русский по породе мужик ленивый, быстрее в церковь сбегать, батюшке червонец сунуть, да и дело с концом. А чтобы сюда прийти, подумать над своими грехами, недосуг! А я так думаю: сюда идешь в грехах каяться, о грехе своем думаешь. Пришел, отмолил, простит не простит, это дело другое. Зато здесь с чистой душей, по-настоящему о грехе думаешь! И назад идешь, тоже думаешь. Надолго процесс запоминается, потом, прежде чем согрешить, вспомнишь, подумаешь, сделать или нет. А в церкви что? Зашел – вышел, наутро забыл, в чем каялся. И опять по новой заповеди нарушаешь.

Егор посмотрел на товарища с интересом: первый раз такое вероисповедание слышит. И что удивительно, не согласиться с Григорием нельзя, он зрит в корень! Хоть своя у него правда, не каждому понять, но опирается Гришка на опыт вольного народа. А малые народы Сибири, хоть и далеко отсталые от цивилизации, далеко не глупые люди во всех отношениях.

Подошли мужики ближе, Гришка первый на колени встал, по волосам ладонью провел, указал Егору место рядом:

– Если хочешь причаститься – вставай рядом!

– Так кому молиться-то? Ни образа, ни иконы…

– А вот на дерево и молись! Думай о своем, и Бог тебя услышит!

Встал Егор рядом, так же склонил голову, вместе с Гришкой стал читать «Отче наш». В один голос заговорили мужики, но какой эффект произошел в душах охотников! Кажется обоим, что весь мир замер вокруг, ветер перестал шалить, горы притихли, тайга насторожилась! Их сознание сковал непонятный страх, в какой-то момент показалось, что сердце останавливается. Однако все это было недолго. Очень быстро все стабилизировалось. На чистые, открытые, идущие от души мысли снизошла благодать, телу стало легко и свободно, душа стала легкой и светлой, а по жилам, в крови пробежал такой сгусток адреналина, что каждому показалось, оба очутились в славной юности, полные сил и энергии!

Сколько продолжалась молитва, никто не знает. А только кончилось все полным удовлетворением. Егор и Григорий встали разом, еще раз перекрестились на все четыре стороны света, поклонились кедру, подвязали по цветной тряпочке, у кого что было, опять перекрестились, поклонились и пошли.

Через какое-то расстояние, наконец-то собравшись с мыслями, Егор задумчиво заметил:

– Да уж, такого в церкви не испытаешь!

– А то! И я говорю, – подтвердил Гришка. – Как побываю здесь, будто заново родился! Долгое время маралом бегаю, пока в поселке в гулянку не попаду. А где гулянка, там, сам знаешь, богохульство, разврат, да и прочие грехи. Утром проснешься, а сознание уже сюда тянет, быстрее бы на Перевал бабьих слез подняться… очиститься!..

От святого кедра тропа пошла круто вниз, будто с печки. Гришка с Егором боком спускаются, кони на задках плывут по гравию.

– Был бы снег, уехали вон туда, под обрыв… – заметил Гришка и предупредил: – Мерину своему разбег не давай! Покатится – не остановишь и тебя за собой потянет… кости не соберешь!

Вокруг визуальная картина изменилась. Горы на глазах выросли, горизонт приблизился, тайга позеленела, воздух посвежел. Снизу разом пахнуло жизнью, а не навязчивой черствостью, как это бывает на высоте. Огромные камни измельчали, языки длинных осыпей-курумов заменил редкий кустарник, а за ними низкорослые, кедровые колки. Постепенно склон перевала выправился, стал пологим. Идти стало легче.

На первом прилавке Гришка остановился, стал смотреть по сторонам, на высокие пики гольцов над головой, под обрыв с нижней стороны тропы. Егору тоже пришлось остановить шаг: на узкой тропе передового не обойти, узко.

– Что там? – спросил он, выглядывая из-за крупа лошади на товарища.

– Да вот, на камне рисунок выбит. Шагай ближе, посмотрим. Сколько раз хожу, постоянно останавливаюсь.

Егор как-то протиснулся между камнем и конем Гришки, к своему удивлению, увидел на плоской скале высеченные фигурки людей и животных. Во всю ширину плоскости тянулась человеческая цепочка: по краям всадники с плетками, между ними женщины, а посредине, лежа на спине лошади, во весь рост человеческая фигура.

– Эт-то еще что за художества?! – удивлению Егора не было предела.

– А вот, однако, и есть та самая сцена, когда монголы женщин в рабство гоняли…

– Наверно, много времени надо, чтобы выбить в камне такую оказию…

– Да уж, кыргызы на историю время не жалеют… – угрюмо подтвердил Гришка.

– Так это что, выходит, правда все?!

– Что, правда?!

– Ну, помнишь, когда у меня заседали перед Пасхой, я свой сон рассказывал. А Чигирька с дедом Мурзиным какую-то байку глаголили…

– А ты что, не поверил? – усмехнулся Гришка. – Все правда, мне об этом еще отец вот на этом самом месте эту легенду поведал, да все обстоятельно предположил… вот, видишь, – указал на два пика над головой, – голец высокий, шапка падает. Склон голый, ни одно деревце не растет… почему?

– Почему? – переспросил удивленно Егор.

– Да потому, что каждый год здесь снежная лавина сходит, и не раз! – многозначительно подняв ладонь, пояснил Гришка. – Я сам пробовал однажды, пришел вот так, ранней зимой, надо было мне через перевал уйти. Вон туда подошел, – показал рукой далеко вниз, к кедровой колке, – смотрю, карниз висит под макушкой, надуло так, смотреть страшно. Тошно мне стало, долго я стоял, насмелиться не мог… а потом все же решил подстраховаться, не пожалел патрон, выстрелил!

– И что?!

– Надо сказать, страшная картина! Карниз оторвался, лавина снежная пошла, будто гора поехала! Ох и напугался я тогда… хорошо, что далеко стоял, до меня закрайка не дошла метров двадцать, пылью обдало, засыпало, лыжи не мог выдернуть. А здесь, где мы стоим… ужас!.. Страшно смотреть! Тут, на это место, такая масса налепилась: толщина, может, метров двадцать, а то и больше! Нечем мне было замерять, да и незачем, и так все понятно. Вон туда, – Гришка показал пальцем под обрыв, – столько снега уехало – страх! Как лавина сошла, прошел я тогда по ней, как по земле, такой плотный слой, палкой не пробьешь… представляешь, что было бы, если здесь люди стояли?!

– Так они, наверно, тут и стояли…

– Кто? – не понял Гришка.

– Ну, бабы, которых в рабство гнали.

– Да, наверно… не зря сказка придумана. Да и не сказка это, а правда была… тут, наверно, сразу мгновенная смерть, все кто был, – посмотрел под обрыв, – вон туда улетели, а там всех снегом задавило…

Егор тоже посмотрел вниз – голова кружится. Высота – метров сто или больше. На дне ущелья, пробив в плотной массе снега дорогу, ручей гремит. Кое-где камни обозначились, протаяли от солнца: конец июня, а снег до конца так и не растаял. Если учесть, что сторона склона солнечная, сложно предположить, сколько лавин здесь сходит за зиму.

– Тот снег, наверно, только к концу лета растает, – показывая вниз, предположил Гришка.

– Не раньше, – поддержал его Егор.

– Перед тем как растает, так опять новый навалит. Здесь в конце августа первый снег падает. Вот и ищи ее!

– Кого? – удивился Егор.

– Ну, так статую ту, золотую, которую на коне везли…

– А… если она и была, ее, наверно, давно нашли.

– Да нет, в сказке говорится, что пропала баба, как сквозь землю провалилась. Монголы такое дело не оставили бы, весь снег перетопили, да чужими руками землю разгребли. Кыргызов в те времена здесь толпами гнали, так говорят…

– Может, поищем? – пошутил Егор. – Авось повезет!..

– Вряд ли… ты думаешь, один такой умный?!

– Это точно. Не сомневаюсь, что тут до нас тысячи человек побывали… искали…

Они постояли еще какое-то время, пошли дальше. Тропа выгнулась, выровнялась, пошла вдоль хребта. Гришка сел верхом, Егор последовал его примеру. Поехали быстрее, через луговые поля, вдоль кедровых колок, по закрайкам подгольцовых курумников, все ниже, спускаясь с гор в глубокую, но узкую долину.

На краю широкой, вытянутой вдоль гольца поляны Егор вдруг приостановил коня, удивленно посмотрел вокруг:

– Что за черт?! Кажется, я уже тут был…

– Чего? – не понял Гришка, повернувшись к нему боком.

– Место знакомое…

– Немудрено, вы с Сенькой Пономаревым в этих местах промышляли соболя зимой.

– Да это я понял, что в этих краях, вон горы знакомые, под тем белком стояли, – показал рукой вдаль, – там изба есть!

– Правильно, есть там зимовье братьев Сторожевых. Они дальше, на Абакумиху ушли, а Сенька тут сразу место занял, в их избушке поселился.

– Не про то я говорю… на этой поляне был я. Вот, голец рядом… колки кедровые, ключ сбоку. А вон, посредине луговой поляны, бугор. Только это все под снегом было, зимой… с кем я тут был? С Сенькой? Не помню… – рассуждая, показывал пальцем Егор и вдруг хлопнул себя по лбу ладонью, будто комар укусил: – Итишкин хвост!.. Дак… я ж это место во сне видел!..

– Как это во сне? – побелел лицом Гришка. – Однако врешь…

– Сам не знаю, что говорю, но точно помню, каждую мелочь! Вон там, в кедраче, ниже, есть незамерзающий родник!

– Ишь ты… и правду говоришь, есть там родник: зимой из-под земли парит, не схватывается.

– А вон там, на опушке, дерево поврежденное, медведь когтями кору драл! Поехали, проверим…

Поехали охотники, на лошадях быстро, недалеко, да интересно, правду ли Егор говорит. Выскочили быстрым шагом на границу леса, точно есть пихта, наполовину высохшая, звериными когтями порванная, медведь территорию метил. Постояли мужики рядом какое-то время, а Егор опять вспомнил:

– А вон там, под гольцом, есть скала. А в скале – ниша небольшая. В ней что-то лежит!..

– Ну, это ты, брат, хватил лишка… – испуганным голосом прошептал Гришка. – Что там может лежать?!

– Поехали, проверим, – позвал Егор и обогнал товарища, показывая дорогу.

Они пересекли альпийский луг, свернули за пригорок, объехали кедровую колку и остановились в нерешительности. Вот она, та самая скала, про которую говорит Егор. На небольшой высоте, в скале, черная дыра, углубление. Сверху и с боков не попасть никак. Залезть туда можно только снизу, но как?

Егор остановился в нерешительности: хочется посмотреть, что там, на площадке, да веревки нет. А Гришка смеется: «Вот те, пень-голова! А топор на что?»

Спешились оба, срубили невысокую пихту, вместе поднесли к скале, приставили сбоку. Гришка первый вызвался подняться. Егор поддержал дерево, чтобы не крутилось, товарищ белкой выскочил на край ниши, замолчал, некоторое время стоял на сучках, потом начал спускаться вниз.

– Что там? – глядя на холодное лицо товарища, спросил Егор, но тот молча указал глазами: «Лезь, сам все увидишь…»

Егора не надо заставлять, вскарабкался по сучьям наверх, подтянулся на сильных руках о край и тут же замер, подавленный увиденным.

Площадка была небольшая, зимний пригон у коровы больше. Нависшая сверху над площадкой каменная плита исключала попадание каких-то осадков и служила надежным убежищем от любопытного глаза. У наклонной стены, вытянувшись во весь рост, уложенные в один ряд, лежали пять покойников, или то, что от них осталось. Одетые в конические шлемы, легкие доспехи, при оружии – кривые клинки, луки, колчаны со стрелами и копья, – кости хорошо сохранились. Потемневшие от времени черепа пугали пустыми глазницами. Плоские, широкоскулые лица без труда подсказывали о происхождении воинов к народам Востока. В головах каждого стоял небольшой, средних размеров сосуд. Два из них развалились от времени, на камни вывалились какие-то потемневшие украшения. Тела покойников были обращены головами на юг, в сторону Перевала бабьих слез. Егор хотел задержаться еще, чтобы рассмотреть останки, но Гришка гаркнул на него снизу:

– Увидел?! Слазь!..

Егор послушно соскочил вниз. Гришка один схватил срубленную пихту, волоком утащил ее в густую тайгу, чтобы не привлекала внимания чужих глаз. Когда он вернулся, Егор молча смотрел на него, потом неуверенно спросил:

– Что это?!

– Это? Могила, – залезая верхом на своего коня, ответил тот и уже приказал: – Поехали быстрее отсюда! Нельзя нарушать покой усопших!..

Егор послушно последовал за товарищем. Очень скоро они спустились в лог, подальше от неприятного места. Григорий нашел место для обеда. Охотники остановились у ручья, развели костер, вскипятили чай, достали из котомок сухой паек: вяленое мясо, сухари да кусок меда в сотах.

– Однако с продуктами у нас… скучно. В лучшем случае до завтрашнего вечера хватит… – заметил Егор.

– А вот завтра на Погорельцевскую заимку выйдем, там спросим… в долг, – загадочно ответил Гришка, внимательно посматривая на товарища. – Я вот все кумекаю: откуда ты про все знаешь?!

– Про что? – не понял Егор.

– Ну, про родник, медвежью метку на дереве, про могилу?

– Сам не понимаю, откуда все в памяти появилось… говорю же, сон был, будто я по этим местам ходил. Потом бабы хоровод водили. А то, что с Семеном мы здесь не были, это точно!

– Это понятно. Кабы Семен тут побывал, на могиле уже горшков не было с монетами… – твердо качнул головой Гришка и вдруг вскинул брови: – ты, случаем, не провидец?!

– Как это?..

– Ну, вроде как предсказатель: что будет, как будет, когда будет. Это у нас в поселке бабка Зотиха была… померла, – перекрестился, – Царствие Небесное! Хорошая бабка была, лечила всех от разной хвори, гадала, предсказывала, всегда правду говорила. Вот эту революцию семнадцатого года за десять лет предсказала: «Смута, – говорит, – будет большая! Царя убьют, пойдет брат на брата…» Сама не стала ждать, когда лиходеи придут да ее на пики посадят… померла в шестнадцатом, на сто третьем году жизни… а лиходеев пока что нету…

– Нет, – усмехнулся Егор, – я не бабка Зотиха!

– А откуда тогда ты все знаешь?!

– Сам не понимаю… говорю же, сон был, будто кто за руку тянул, – неопределенно развел руками «провидец» и спросил о своем: – Как думаешь, кто там лежит?

– Кто их знает, – приступая к трапезе, задумчиво ответил Гришка. – Тятя мне рассказывал, с дедом еще промышляли, вот так же, в тайге, на скале находили одного покойника… но тот явно из охотников был, на животе лежал, лежал так, вроде как со скалы за местностью наблюдал… в руках лук и стрелы, нож на боку. Понятно, что одежка запрела, а тело выгнило… а эти, – он определенно махнул головой в сторону Перевала бабьих слез, – я так думаю, монголы… видишь, на головах шлемы, копья, луки, стрелы. Воины… наверно, недавно лежат: дерево не сгнило, тетива целая…

– Это потому, что не мочит, вода не попадает, – дополнил Егор.

– Продувает хорошо, сырость не держится, – добавил Григорий, и вдруг вздрогнул: – А может, это те…

– Кто?

– Кто баб в рабство гнал, да вместе с ними под лавину попал! – и взволнованно засверкал глазами. – А ведь правда! Как бы они сюда попали? Точно! Лавиной накрыло! А потом, летом, их свои же откопали да захоронили!.. Это факт! – радуясь своей догадке, засуетился Гришка и стал Егору объяснять: – Там до камня с рисунками сколько? Пуля долетит! Их нашли, перетащили, подняли наверх, уложили…

– А где женщины могут быть захоронены?

– Какие женщины?! – удивился Гришка и опустил голову. – А их-то кто хоронить будет? Кому они нужны были? Так, наверно, звери растащили… вот они тебе и снились, потому что не захоронены… бабка Зотиха так говорила: «Потеряется охотник в тайге, всю жизнь сниться будет, потому как неприкаянный, без могилы! Душа без века бродить будет, место свое искать…» Так же и они, женщины: водят по тайге хоровод со своей золотой статуей… кстати, эту золотую статую, наверно, тоже не нашли, раз она вместе с ними в круге стоит.

– Да уж, работает у тебя фантазия, – с уважением покачал головой Егор. – Складно говоришь.

– А что тут складного? – думая о своем, шумно прихлебывая чай, ответил Гришка. – Все, как по следам расписано, иначе, и быть не может! А статуя эта, ну, золотая, – таинственно оживился охотник, – она тоже где-то здесь, рядом с этим местом! Если бы ее нашли тогда, в байке было бы сказано, что нашли!

– А где она может быть? Не иголка… представляешь – статуя из золота, в полный рост?! Здесь, наверно, тысячи искателей побывали, все перерыли!

– Наверно, не там рыли! – загадочно улыбнулся Гришка.

– А где искать надо? – отставив кружку в сторону, развел руками Егор.

– Думать надо! – ответил тот, подняв палец кверху. – Все может быть проще, чем это кажется. Всегда так бывает: великое всегда просто!

11

Грустно капитану Маслову, тоска съедает, заняться нечем и незачем. Тривиальная ностальгия затмила разум молодого офицера царской армии. Воспоминания прошлой, счастливой жизни впились в сердце острыми клыками безысходности. По ночам Маслову снятся счастливые дни юности: родительский дом, безмятежная, красивая жизнь, учеба в кадетском корпусе, шикарные балы под музыку духового оркестра, обворожительные дамочки с культурными реверансами, да милые письма матушки. Спокойная, уравновешенная жизнь, блестящая карьера, мягкое кресло в штабе артиллерийского полка, безмятежная старость – вот что ждало молодого, темпераментного офицера в будущем.

Октябрьская революция нашла Маслова в глухом, сибирском городе Красноярске, куда он был временно отправлен перед повышением звания. Дорогой батюшка, генерал Маслов, точно рассчитал будущее единственного отпрыска: один год командировки сыграет огромную роль в прыжке по карьерной лестнице сына. В штабе московского гарнизона положительно учитывают службу в отдаленных округах. При подаче прошения на очередное воинское звание год службы в Сибири беспрепятственно наденет на плечи Сергея первые погоны высшего офицерского состава. К тридцати годам дослужиться до полковника – это не семечки на лавочке щелкать! А там, глядишь, лет через семь-восемь не за горами генеральские лампасы.

И вдруг, в одночасье, разом, все рухнуло. Сергей хорошо помнит то зловещее, черное утро. Так и не дождавшись, когда адъютант подаст ему чистые сапоги, он, сердитый и взвинченный поведением подчиненного, вышел из своей комнаты в коридор. К своему удивлению, и там никого не было. В трехэтажном доме хозяина небольшой судоходной компании немца Штрайберга, у кого он проживал все это время, стояла капризная тишина. Лишь где-то далеко, в комнатах первого этажа, слышался чей-то беспрестанный смех. Сергей поспешил вниз по лестнице, пересек гостиную, подбежал к приоткрытой двери комнаты прислуги и… к своему огромному недовольству, увидел всех служащих хозяина судоходной компании вместе со своим адъютантом. Дворник, денщики, чернорабочие, кучера, горничные, прачки, кухарки дружно восседали за одним большим, просторным, праздничным столом. Их было человек двадцать. Все с красными бантами на груди. На столе – изысканные запасы деликатесов из кладовых хозяина, начиная от красной икры, до копченой ветчины. Нагромождение различных видов бутылок вин и водки перед чернью доставляли широкий простор полету мыслей Маслову. В какой-то момент ему показалось, что все это капризный сон, однако валявшиеся в углу грязные с вечера сапоги привели Сергея в бешенство: не более как через полчаса ему предстояло ехать в штаб корпуса, а пьяный адъютант и не думает о своих обязанностях!

– Эт-то што такое?! Почему сапоги не чищены? – закричал он, сверкая злыми глазами.

– Сам почистишь: власть переменилась! – усмехнулся адъютант нагло, на глазах у всех, поднял стакан с водкой и проглотил его в один глоток.

Сергей лишился дара речи, какое-то время стоял с широко открытыми глазами, пока не понял, что все, кто находился здесь в комнате, смеются над ним. Нисколько не думая о последствиях, Сергей подскочил к своему подчиненному и нанес ему удар кулаком такой силы, что последний сковырнулся со стула, на котором сидел. На этом можно было довольствоваться: он видел, насколько высоко оторвались от пола ноги адъютанта, это могло закончиться только нокаутом. Однако порхнувшие мотыльки в глазах принесли Сергею медовую, безразличную слабость, гармонирующую с шоковым наследием. Не контролируя свои действия, как во сне, он вдруг перелетел от стола в угол, больно ударившись затылком о ведро с золой. Сергей не видел, как дворник Илья, сбоку, завинтил ему в лицо такой удар, что он оказался рядом со своими нечищеными сапогами.

Потом все было, как в страшном сне. Временами, напрягая память, Сергей помнил, как адъютант бил его в лицо грязными сапогами: «Ты у меня теперь портянки стирать будешь!» А дородная, рябая кухарка Авдотья со всего маху лупила его босыми пятками по бокам: «Шти ему, видите ли, не нравятся!..» За Авдотьей, по кругу, прошлись все, кто был идейно прикован к «перемене власти». В комнате смеялись, кому-то было весело, другие охали, кричали, плакали.

Он не помнит, кто и когда перенес его на второй этаж, в свою комнату на постель, сколько пролежал и как долго длилось его врачевание. Как в кошмаре, он видел белый халат доктора, перепуганное лицо Штрайберга, белые глаза хозяйки дома и плачущую, ласковую Нинель. Через два дня, собравшись с силами, он попросил у Нинель зеркало, а увидев себя, ужаснулся. Черное, расплывшееся как сковорода лицо не оставило хоть одного белого пятнышка. Между четырех выбитых сбоку зубов вылетал увеселительный свист. Сломанные ребра и ключица несли колючую боль. Отбитые почки две недели отторгали сгустки крови. Так Сергей познакомился с революцией.

Последующие три недели, пока Сергей отлеживался и приходил в себя, он постоянно видел Нинель возле себя. Все это время она неотрывно ухаживала за ним, больше было некому, убирала, как-то научилась менять постель, кормила с ложечки, спала рядом с ним на стуле, положив милую головку ему на руку. Он в душе жалел ее, мысленно благодарил судьбу за помощь и проклинал тот день, когда первый раз вошел через порог этого дома на временный постой к Штрайбергу. Сергей чувствовал себя виноватым перед дочкой хозяина за то, что через месяц изысканного внимания, покорная, благовоспитанная немочка сама пришла к нему в комнату ночью в прозрачном платье. Может, этому послужило лживое обещание жениться на ней, взять с собой в Москву. Или же Нинель полюбила его первой, страстной любовью, почему не могла отказать коварному предложению: «Или ты сегодня ко мне придешь, или я завтра ухожу на постой в другой дом!..» Так или иначе, это случилось.

После первой ночи, удовлетворенно отвалившись с бедной девушки, он не думал, что с ней станется. У него не было жалости к плакавшей Нинель, так просто потерявшей свою невинность. Тогда она была для него никто, периферия, «валенки», которые он немного поносит, а потом снимет и оставит у старой печи. Его не волновали капиталы Штрайберга. В Москве у генерала-отца был свой винодельный завод. Он не льстился соком молодости юного тела, не гордился взятой честью. Временами у Сергея даже возникали к ней отвратительные чувства, так как Нинель была далеко не красавица. Вглядываясь сбоку в ее нежное лицо, он видел Гуго Пекторалиса из «Железной воли» Лескова, с длинным, горбатым, как у кеты, носом и ржавыми веснушками, которые она все время старалась замазать сахарной пудрой. В очередной раз, владея ею, он вяло целовал Нинель в упругие губы, но думал о другой и считал дни, когда кончится срок его «ссылки».

И вдруг все переменилось! Новый мир заставил Сергея посмотреть на Нинель другими глазами. Он увидел в ней не просто объект вожделения, которым можно было овладеть в любой час. Девушка предстала перед ним с другой, реальной стороны милосердия. Час за часом, ухаживая за ним, как за маленьким ребенком, Нинель без настойчивости проникалась в его сердце. В душе Сергея выросли другие чувства, о которых он и не подозревал в своей прошлой жизни. Всегда вежливая, покорная, ласковая, заботливая Нинель предстала перед ним во всеоружии безответной любви, которая принадлежала только ему. Теперь она не казалась ему отвратительной, использованной вещью. В то время, пребывая, ухаживая за ним, она стала единым целым, без которого рушится весь мир. Полюбил ли он ее? Сергей до сих пор не знает. А только вздрогнет сердце, доставая из внутреннего кармана черно-белую фотографию, с которой на него смотрят добрые, милые глаза, а сознание взорвется: где же ты, Нинель?

Между тем, пока он лежал избитый своей революционной прислугой в доме Штрайберга, в сибирском городе бушевали серьезные перемены. Разгулявшиеся толпы мужиков с красными бантиками громили все на своем пути, били морды, срывали погоны с «белой крови», праздновали свой день и не хотели что-то делать. Разбушевавшееся воровство и мародерство поднялось на пик эйфории: бери все, что хочешь, все теперь общее! Комиссарам стоило больших усилий утихомирить зарвавшуюся, неподвластную толпу народа. Порядок был наведен только тогда, когда в магазинах и на складах закончилось спиртное. Протрезвевшие мужики, вслушиваясь в громкие речи своих вождей о равенстве и братстве, еще плохо понимали сущность переворота. Многие думали о работе – «Погуляли, и будя! Пора за дело браться!» – которой не было. В одночасье, остановившаяся промышленность парализовала размеренную жизнь обывателя. В городе начался голод.

Сколько всего прошло за последующие три года, Сергей не хочет вспоминать. Голод породил хаос. Ужас неизвестности будущего разбудил в людях дьявола. Теперь на улицах города не срывали пагоны, а могли просто расстрелять за то, что ты «белая кровь». Страх перед завтрашним днем загнал всех в угол: либо ты за нас, или против нас, третьего не дано! Разобраться, кто вы, а кто мы, было сложно. Предательство и донесения процветали на каждом шагу. Было время, когда капитан Маслов не мог сказать, проснется ли он утром живым. Страшная неизбежность заключалась в том, что он не мог вернуться в Москву, потерял какую-то связь с родными и близкими и существовал в положении загнанного в угол волка.

Начало восемнадцатого года разбудило противостояние. Белая, царская армия собрала силы для подавления красного бунта. Однако помощь Антанты была недостаточной для «плотной удавки для зарвавшейся черни». Красные появлялись как грибы после дождя, их становилось все больше, на их сторону переходили вчерашние солдаты царя и отечества. Почему так происходит, Сергей не мог дать ответа.

Последующие три года войны со своим народом измотали силы Маслова. Порой он уже не понимал, что делает. Еженедельная перемена командования угнетала состояние. Постоянно новые лица, кому он должен был отдавать честь, отторгали в нем уверенность в справедливой, кровавой бойне. Задыхающаяся белая армия была в постоянном движении. То наступая, то убегая в тайгу, редеющие на глазах ряды воинов недоверчиво сверкали глазами в сторону командования. Он в кого-то стрелял, и в него стреляли. Сергей бил, и его били. Ему приходилось убивать, и его пытались убить.

И вот он здесь, в тайге, на глухой, далекой, таежной заимке. Все такой же молодой и старый капитан, у которого теперь не было блестящего будущего. Рядом с ним пехотный полковник без своих подчиненных, такой же одинокий и затравленный несбывшимися идеями и задохнувшимися победами над своим народом. Зачем они здесь? Для чего? Что ждут они от будущего и будет ли у них завтра?.. На эти вопросы Сергей теперь уже не мог ответить.

Каждый новый день, как две росинки, походил на вчерашний. Просыпаясь с зарей, подчеркивая строгую, офицерскую закалку, они вставали, приводили себя в порядок, завтракали, курили и весь день до вечера чего-то ждали. Он, Сергей, молодой, поседевший, тридцатитрехлетний артиллерийский капитан. И постаревший, измученный потрясениями, скоропалительными перемещениями, без армии, полковник Громов. Вечером, укладываясь спать, капитан и полковник молчали, отвернувшись друг от друга лицом к стене. Теперь они уже не желали товарищу по оружию спокойной ночи, как это принято у культурных, цивилизованных людей, и не приветствовали с добрым утром. Череда добрых восходов для них кончилась. Каждый из них чувствовал и видел впереди затухающий закат, подкрадывающуюся ночь, где ничего не было видно.

Полковник Громов ждал ежедневного появления вестового с добрым донесением: «По всему сибирскому фронту началось успешное наступление армии адмирала Колчака! Этим письмом приказываем Вам срочно явиться в штаб фронта для последующего участия в военных действиях!» Лично ему, полковнику Громову, дадут неограниченные полномочия в управлении соединением, где, как и прежде, до октября семнадцатого года будут править только строгая дисциплина, Устав, честь и достоинство. Вот тогда полковник покажет себя во всеоружии! Опыт боевых действий, организация тактики, своевременная дислокация войск принесут должный результат. Ох и покажет он, полковник Громов, краснозадым, когда зайцы линяют. Уж он установит во всей России власть и порядок!..

Сергей про себя горько усмехался над платоническими фантазиями своего очередного командира. Он был на порядок умнее пунктуального, дотошного служаки, хотя ничем не выдавал свое превосходство. Если местные партизаны, Щетинкин и Кравченко, разогнали по болотам да медвежьим углам славное войско отечества, что тогда говорить о более сильных ополчениях советской власти?! Сергей видел правду: адмирал Колчак погнал из Красноярска на Дальний Восток золотой эшелон, значит, в Сибирь он уже не вернется никогда. Всем ясно, что Советы пришли надолго. Простые смертные так просто власть не отдадут: спущенная с цепи собака всегда живет свободой! Кстати, было очень интересно знать, куда девался тот золотой эшелон адмирала Колчака? По Сибири гуляли слухи, что поезд потерялся где-то между Красноярском и Иркутском. Тысячи комиссаров сейчас ломают головы в поисках несметного богатства. Молодой Республике нужна валюта. Отыскивая след золотого эшелона, комиссары не жалеют патронов на тех, кто так или иначе был связан с золотым фондом Сибири.

Каждый из офицеров несуществующей армии был занят своим делом. Полковник Громов, чувствуя скорые перемены, строчил на бумаге образцы новых указаний и приказов; тщательно изучал крупномасштабную, наполовину в белых пятнах, карту района; в определенный час, поддерживая физическую форму, занимался гимнастикой и ежедневно, перед сумерками, выпускал три пули из своего револьвера по тлеющей лучине на расстоянии двадцати шагов.

Сергей Маслов большую часть дня проводил с хозяевами заимки. Может, от нечего делать он научился ловить в озере рыбу; задыхаясь от дымокура, помогал Фоме Лукичу управляться с пчелами; от деда Луки потихоньку учился столярному делу; носил в ведрах воду; косил на заре сено; возил на коне из тайги дрова. За короткий период времени своими степенными, спокойными действиями Сергей проникся некоторым уважением к жителям заимки. Всегда замкнутые для чужаков староверы иногда улыбались ему доброй, приветливой улыбкой: человек славен делами своими! Лучшим товарищем в беседах и работе для Сергея был Маркел. Как-то так случилось, что, однажды предложив юноше свою помощь, он стал постоянным ему спутником в «благих делах». И неизвестно, что служило причиной беспрекословной услуги жителям заимки: святая благодарность за предоставление угла, или еще один представитель семьи Погорельцевых, к кому Сергей относился с чувством ностальгической памяти.

Первый раз он увидел ее вечером, когда они приехали на заимку, однако должного внимания не обратил: обыкновенная, молодая девушка. Сергей даже не придал значения закрытой части лица. Может, этому способствовала долгая дорога, усталость или полное безразличие к многочисленным людям, в последнее время появляющимся и исчезающим из его жизни, как вода в ручье. Утром было все иначе. Сергей возвращался от озера после утреннего туалета, хотел войти в захожую избу, где они остановились с полковником, как вдруг дверь заимки распахнулась, и на порог вышла она. Увидев ее, он почувствовал, как сознание пробила молния, а сердце застонало от радости встречи. Она стояла к нему правой стороной. Открытая часть лица, голова, шея, плечи, взбитая грудь, мягкие, но сильные руки, формы тела показали ему до боли в груди знакомого, милого человека. Сергей не смог удержаться от порыва чувств, бросился к ней, успел схватить за руку:

– Нинель!.. Что ты здесь делаешь?!

Софья испугалась, отскочила, отдернула ладонь, еще мгновение смотрела на него испуганным взглядом, а потом убежала назад, в дом.

Увидев ее лицо, Сергей вздрогнул от горя, понял, что обознался, успел крикнуть вслед: «Извините…» – потом в подавленном состоянии присел на крыльцо. Память, как удар ножа: разрезала, доставила боль, лишила сил. На какой-то миг он был там, в прошлой, счастливой жизни, которая тут же потухла, как спичка. Досадная ошибка привела Сергея к горькому, безутешному прошлому: не может быть здесь Нинель, потому что ее нет в живых. Погибла его славная, дорогая девушка в черном восемнадцатом году от ножа мародеров.

Представляя себе ее смерть, Сергей всегда содрогался от ужаса неизбежности. Великая революция в своем начале породила беспощадную волну преступлений. В городе процветало воровство, разбои, убийства. Простого обывателя могли зарезать за кроличью шапку.

В тот роковой зимний вечер Нинель была дома одна. Потрясенный потерей судоходной компании, Штрайберг искал правды за дверями новой демократии. Мать Нинели, добрая, милая фрау Марфа, пребывала в гостях у свояченицы на другом конце города. Он, Сергей Маслов, был на тайном собрании будущего штаба белой армии. Будучи в плохом самочувствии, Нинель не поехала с матушкой в гости, осталась ждать его, Сергея, но нашла свою смерть.

Когда он вернулся, нашел ее в дверях своей комнаты. Вероятно, заслышав шум в коридоре, Нинель подумала, что он вернулся, вышла встречать и была убита одним точным, сильным ударом ножа в грудь. Она так и умерла, не понимая, что с ней случилось. В спокойных, открытых глазах все еще светились огоньки нескрываемой ласки и нежности, обращенной к своему любимому человеку. В правой руке Нинель оплавилась догорающая свеча. Левая ладонь покоилась на округлом животе, где развивался и рос плод их любви на шестом месяце беременности.

Тогда на висках Сергея появилась первая седина.

Так и не было Сергею покоя при встрече с Софьей. Хоть и знал, что это не Нинель, ничего сделать не мог. Очень уж похожа Софья профилем на его милую подругу, и с этим нельзя было не считаться. Всякий раз при общении Сергей надолго задерживал на ней свой взор. Привыкшая к его жалостливому взгляду, Софья старалась не обращать на него внимания, однако потом вдруг заметила, что глаза у молодого офицера совсем не жалкие, а проницательные, сравнивающие, может быть, оценивающие. Она сказала об этом матери, та, в свою очередь, отцу. Фома Лукич разложил все по своим местам: «Этот не посмеет… кровь не та!»

Заметил поведение подчиненного и полковник Громов. Выбрав момент остаться наедине, старший офицер сделал Сергею замечание:

– Ваш похотливый взгляд, господин капитан, не делает вам чести! Даже не думайте! Мы находимся в гостях, так-с что, будьте добры вести себя прилично!..

Наконец-то сообразив, что от него ждут, Маслов рассмеялся полковнику в лицо, достал из кителя фотографию Нинель, показал старшему по званию:

– Эта девушка похожа на мою невесту… которой нет в живых! Видите сходство? В том, что я благоволю Софье, не значит, что я хочу уложить ее в постель. Не та ситуация…

– Извините, – подавленно попросил прощения Громов, – я был не прав, соболезную…

На этом инцидент был исчерпан.

Однако благодаря критическому, безысходному положению у полковника таки очень скоро начали сдавать нервы. Ожидание неизвестности затягивалось и могло продлиться долго. Всегда привыкший к беспрекословным командам полковник Громов искал повод для собственного утверждения, но так как командовать было некем и незачем, все свое недовольство он обратил на единственного в этом глухом краю подчиненного. Однажды утром полковник сделал Сергею замечанию по поводу грязного воротничка. Потом указал на нечищеные сапоги. В следующий раз повысил голос по поводу расстегнутой верхней пуговицы. И наконец-то взорвался, когда Сергей отсутствовал на заимке целый день.

Все жители заимки в это время отдыхали у дома после тяжелого, трудового дня. Сергей с Маркелом с утра готовили в тайге дрова, вернулись поздно и теперь с чувством исполненного долга спокойно сидели, наслаждаясь тихим летним вечером. Сергей что-то рассказывал староверам о прошлой жизни в Москве, шутил, внимательно слушал других и, кажется, не замечал отсутствия старшего по званию. Полковник Громов не заставил себя долго ждать. Недовольный тем, что всем без него хорошо и никто не обращает на него внимания, полковник выскочил из дома, обрушил свой гнев на Сергея.

– В чем дело? – вставая с места перед старшим по званию, спокойно спросил Сергей.

– Господин капитан, почему не выполняете распорядок дня? Где вы были в течение дня? Почему такое разгильдяйство?!

– Что я должен делать тут, когда людям требуется моя помощь там?

– Вы пока что еще военнообязанный, под присягой царю и отечеству, должны выполнять требования Устава, проводить занятия, ну и, наконец, спрашивать разрешения у старших о своем намеренном убытии!

– Это какие такие занятия я должен проводить и у кого обязан спрашивать разрешения выйти за огород рубить дрова?! – удивленно вскинул брови Сергей.

– Я старший по званию, значит, разрешения надо спрашивать у меня! – белея лицом, заикаясь, ответил полковник. – А занятия… хотя бы надо ежедневно упражняться в боевой и физической подготовке!..

– В подготовке?! – начиная раздражаться, нахмурил брови Сергей. – Это, значит, из пистолета стрелять? Пожалуйста… это мы можем…

Сорвавшись с места, он заскочил в дом, принес свой маузер, быстро посмотрел вокруг, куда бы выстрелить, потом под ноги, поднял стреляную гильзу из револьвера полковника, выставил ее на угол дома к себе донышком, отсчитал двадцать шагов и, почти не целясь, выстрелил. Гильза исчезла – попал! Все удивленно охнули: вот это выстрел! Лука Власович по своей старости вообще не видел мишени. Фома Лукич едва различал точку. Маркел с уважением смотрел на Сергея: вот тебе и простой офицер!..

Сергей, не обращая внимания, разгораясь от негодования, опять осмотрелся вокруг:

– Что, господин полковник? Гимнастику показать?! Сейчас, будет вам гимнастика… – подскочил к деду Луке, осторожно приподнял его с места, схватил чурку, на которой он сидел и, не размахиваясь, с ходу, перекинул ее через крышу захожего домика.

Среди староверов – полное оцепенение. Ну, пусть крыша избы невысокая, пусть чурка легкая, не толстая… однако… чтобы перекинуть чурку на высоту трех метров, надо иметь силушку!

Господин полковник «каши манной наелся», глазами лупит, сказать ничего не может. Сергей подошел к нему, встал лицом к лицу, на губах уголки от волнения подрагивают:

– Ну а насчет подчинения, здесь разговор особый! То, что мы с вами бежали от красных вместе, это не значит, что я должен перед вами по струнке ходить. Я – капитан кавалерии. Вы – советник штаба. У нас разные компетенции. Я в атаку ходил, вы в это время поросят жрали… встретились мы с вами волей случая, в поле… никто меня не обязывал за вами ухаживать…

– Да как вы смеете!.. – взвизгнул полковник, хватаясь за кобуру пистолета. – Да я вас… под трибунал! Да вы… расстреляю как собаку!

– А вот этого делать не советую: кто вас отсюда выводить будет? – как можно спокойнее ответил Сергей и повернулся, хотел уйти, но что-то вспомнил: – А патроны по пустякам жечь не советую: потом застрелиться нечем будет…

Среди обывателей заимки – полное затишье, что же дальше будет? Однако все кончилось не так, как это предполагали.

– Эй, хозяин! Почему чурками раскидываешься? Мерина моего едва не убил, рядом упала… – послышалось сзади.

В кругу людей – переполох. Дремавшие собаки, чувствуя вину, что проспали путников, с резким лаем бросились на чужаков. Полковник Громов, не разобравшись в ситуации, думая, что заимку окружили красные, бросился за угол дома:

– Занять круговую оборону!

Сергей тоже в неведении подкинул маузер. Староверы в напряжении встали в кучу, стараясь узнать пришлых.

– Эй, не стреляйте! – долетел знакомый голос. – Это я!.. Дед Лука, не узнал, что ли?

– Вот те, ястри тя! – хлопнул по бокам Лука Власович. – Да это же Гришка Соболев! Ну и напугал ты нас, паря, думали… – косо посмотрел на полковника дед, – Бог знает, кто, что подумал… а енто, кто с тобой будя? А! Егорка Подольский! Знаю такого, бывал у нас…

– На постой пустишь? – приближаясь к староверам, дружелюбно спросил Гришка.

– На ночку али как?

– На ночку… а там видно будет, – приветствуя всех по очереди, ответил Гришка и боковым взглядом посмотрел на Софью. Та покраснела, опустила голову, отвернулась на плечо матери.

– Кто это? – спросил у Фомы Сергей.

– Наши, местные. Охотники…

– На ночку, мобуть, и пущу, – приглаживая пышную бороду, согласился Лука Власович. – А вот боле, не знаю. Постояльцы у нас в захожем доме, как сговоритесь, да уместитесь. В дом, сам знаешь, не пущу по каким причинам: вера у нас разная! Наша – праведная, ваша православная!

– А что щенок-то мой, растет? – оглядываясь по сторонам, выискивая глазами собак, спросил Гришка.

– Растет, куда ж ему? – качнул головой Фома и ласково позвал: Куть-куть… Ге ж ты?!

Из-за угла дома выбежали собаки, Гришка удивленно выдохнул:

– Вот те… так он уже с мамку ростом! И когда успел?..

– Нудыть… по тайге надо больше шлындать! Пришел бы через полгода, он бы тебя за ляжку хватил, – развел руками Лука Власович. – Так и не узнаешь, как дети выросли!..

Все засмеялись: шутка деда Луки разрядила обстановку. Стороны успокоились, Сергей первым протянул руку для знакомства:

– Маслов Сергей… – и косо посмотрел на полковника. – Можно сказать, любитель природы…

Гришка Соболев ответил крепким рукопожатием, однако на реплику нового знакомого недоверчиво свел брови к переносице:

– Однако непохожи вы на любителей природы… на красных тоже нет. Осмелюсь предположить – офицеры царской армии?!

– Угадал, – дружелюбно ответил Сергей и поинтересовался, как он догадался.

– Да уж, не пальцем рисован: два года в германскую в окопах кашу с котелка ел, не одну сотню патронов на немцев извел… бывало, и газ нюхал…

– Вон как! – вступил в разговор полковник Громов. – Так ты, оказывается, славный воин! – протянул Гришке ладонь и поинтересовался: – Ну а сейчас на чьей стороне?

– Как это?

– Ну, сам понимаешь, время какое, Гражданская война, в данное время надо быть убежденным патриотом своего государства, или…

– Или кем?!

– Смутьяном, осмелюсь назвать это слово.

– Я так предполагаю, вы настоящий патриот своей Родины?

– Да! Смею представиться: полковник Громов!

– Вон как!.. Ишь ты… а я в германскую полковников только на построении видел. А тут, гляко, Егорка, за ручку здоровкаться пришлось! – и спокойно: – Нет, ваше благородие, не из красных я… и не из белых!

– А к кому соизволите иметь склонение?!

– А ни к кому. Мы сами по себе. Не знаю, как Егорка, а я из охотников, птица вольная: сегодня здесь, завтра там!

– Осмелюсь предположить, анархия? – нахмурил брови Громов.

– Нет, – засмеялся Гришка, – даже не анархия. Мы люди тайги, лесом живем, за власть не цепляемся. Потому как всяка власть до сумы жадна напасть!

– Как это? – не понял Громов.

– А вот так, ваше высокородие: как хотите, так и понимайте, – спокойно ответил Гришка, развьючивая и пуская на волю своего коня.

Пока между ними шел встречный разговор, никто не стоял без дела. Егор прибирал вещи под навес, староверы с интересом слушали Гришку и полковника, Мария Яковлевна и Софья находились в доме, доставая гостям скромное угощение из запасов кладовой.

В минуту вынужденного молчания, дед Лука подал голос:

– А что ж ты, Гишка, игде был, что творил?

– Так вот с Егоркой нынче решили зиму обметом промышлять вместе! Загодя ходили избу ладить новую, под Курбатым гольцом!

– Игде, говоришь?! – округлил глаза дед Лука и посмотрел на сына. Гришка повторил свой ответ.

Отец с сыном опять переглянулись, потухли глазами: это же те места, где у Оюна лабаз ограбили… После этих слов подозрения в воровстве пушнины у тофолара на Гришку только усилились.

– Далеко забрался… – стараясь не выдать свое настроение, проговорил дед Лука. – А что, тофалары встречаются?

– Было дело, – не скрывая, ответил охотник. – Приходят по следам, спрашивают, кто такие, зачем да почему. Любознательный народ, добродушный. Смеются, как мы соболей ловим. Что же, их понять можно: дети тайги! Нам до них еще… ох как далеко!

– А кого из них знаешь? – задал наводящий вопрос дед Лука.

– Как же: сколько лет уж Оюн с семьей на оленях приезжают. Я для них специально фляжку со спиртом берегу. Хорошие люди, только напьются, дерутся друг с другом! Смех да и только… разнимать бесполезно. Утром просыпаются, все в синяках, а зла не имеют, опять все мирком да ладком.

Староверы притихли: неужели Гришка вор? Фома замолчал надолго, а дед Лука не выдержал, хотел знать реакцию Гришки, что ответит, куда глаза смотреть будут, как бы между делом заметил:

– У Оюна ноне соболей украли…

– Как украли!? – спокойно посмотрев на староверов, искренне удивился Григорий. – Когда?..

– Так, ныне зимой, с лабаза.

– Вот так новость! – притих охотник, хладнокровно посматривая то на деда Луку, то на Фому. – А кто ж такое мог сделать?

– Поди, спроси у ветра!

– А вы откуда знаете?!

– Он сам и сказал, был тут…

– И много украли?!

– Два десятка с гаком! – внимательно изучая Гришкино лицо и глаза, покачал бородой дед Лука.

– Да уж… – переживая известие, качал головой охотник. – Немалое число… кто ж такое мог придумать?

– Оюн говорит, русские украли. То есть кто-то из наших.

– Русские? Откуда он знает? – удивился Гришка, но тут же осекся. – Ну да тоф и в речке следы найдет… и что, есть подозрение?

– Да нет, пока не на кого думать, – рассеянно развел руками дед Лука, пряча глаза, но Гришка понял все, напрягся лицом:

– Да ты что… думаешь, что я мог соболей украсть?!

– Нет… что ты… кто же на тебя думает! – уже сожалея о разговоре, заволновался старовер. – Тутака, знаешь, сколь народу побывало?! – и, стараясь загладить подозрение, стал жестикулировать руками. – Ох, как пошли после обмета, одни за другими, целая армия! И не знашь, на кого думать…

– Ну да, и я тоже проходил… – подавленным голосом проговорил Гришка. – А на меня большее подозрение… ходил я один, в той стороне, где Оюн промышлял… значит, ветер в мою сторону дует…

– Што ты, милок… – не зная, куда деваться после сказанного, суетился дед Лука. – Да никто… да никогда!.. – и спрятал ладони под мышки: – Вон и Егорка с Семеном Пономаревым проходили!..

– И я на мушке?! – тяжело выдохнул Егор, хлопая себя кулаком в грудь.

– Знать, и ты, друже… – с горькой усмешкой покачал головой Гришка.

– Да вы што… да я не то хотел сказать… да не думайте… – проклиная свой язык, пытался оправдаться дед Лука, однако настроение от встречи было испорчено, да еще как! Никто из промысловиков не хочет оказаться в такой ситуации, таская на своем горбу клеймо вора, зная, что для тебя отлита пуля.

Надолго замолчали. Староверы, все еще оправдываясь, пошли в дом, на вечернюю службу. Остальные, – полковник Громов, Сергей, Гришка и Егор, – присели за летний стол на ужин.

Тихий, летний, теплый вечер оплавил горы светом догорающей свечи. Горбатые силуэты хребтов нахохлились телами затаившихся зверей. Первые, яркие звезды засверкали фосфорическим отторжением глаз хищника перед прыжком. Где-то далеко, равномерно продолжая тревогу, шумит река. В холодном озере, то тут, то там, бьет хвостом по воде дерзкий хариус. Воздух насыщен ароматом благоухающих трав; терпкой, тонизирующей смолой; свежестью вечернего тумана над водой; пересохшим, прогретым за день деревом с крыши дома; уставшими после долгого перехода лошадьми; подсобным хозяйством в пригоне; остатками догорающего костра. Обычная картина таежного мира несет ясные представления бытия: что есть сейчас, и неизвестно, что будет завтра. Уставшему путнику стоит насладиться тишиной и покоем первозданного мира. Однако на душе Григория и Егора кипит горящая смола. Обоим кажется, что все, что окружает их, обращено против них.

Мужики молчат, каждый думает о своем. После сытного ужина, на свежем воздухе, никто не хочет спать. Охотники гоняют стойкий чай со смородиной. Полковник Громов и Сергей неторопливо курят последние запасы дорогих папирос. Офицеры желают завести разговор, но Гришка и Егор, вяло отмахиваясь от редких комаров, кажется, не замечают их. Так продолжается достаточно долго, пока наконец-то щепетильный полковник не пытается отыскать свою правду.

– А вы, уважаемый, – неожиданно спокойно, с должным вниманием обратившись к Егору, начал полковник, – осмелюсь предположить, тоже воинскую закалку имеете?

– Как вы догадались? – в тон ему хладнокровно ответил Егор.

– Выправка, знаете ли, у вас… не ошибешься! Движения тела, корпус, постановка ноги…

– Да, вы не ошиблись: я казак!

– Вон как?! – радуясь, подскочил полковник. – Из чьих, осмелюсь предположить?

– Ссыльный… из-под Суздали…

– Даже так?! И давно?

– Сразу же, после суздальских волнений, как красные нас разогнали по углам, так сюда и отправили этапом, – неторопливо, прихлебывая чай из своей кружки, стал рассказывать Егор. – Хорошо, не расстреляли… случай представился: рубали мы как-то комсу (комсомольцев)… окружили хутор, кого покрошили, взяли троих… Мне и еще двум хлопцам сотник приказал их в яр увести, расстрелять… повели мы их. Один из них, видно старший, коммунист. Два других, молодые, сопли ниже губы, комсомольцы. Однако смотрят храбро: никто не плачет, слова мудрые говорят, вроде как мы за народ, а народ не победишь! Дивно нам стало: не боятся смерти, храбрые воины! А у нас, казаков, такое дело ох как приветствуется! Тут еще оказалось: один, что самый сопливый, дальний родственник Мишке Стрелкову, ну, хлопцу, что с нами был. В общем, отпустили мы их… Вдогон постреляли вверх из винтарей для острастки, вроде как убили, значит. Вернулись в хутор, сотник спрашивает: расстреляли? Да, говорим… сотник, видимо, что-то заподозрил, отправил караул, проверить тела. Те съездили, не нашли. Сотник приказал нас высечь шомполами, по двадцать ударов каждому за непослушание. Ну, значит, разложили нас на площади на козлах, на спинах живого места не оставили: ни пошевелиться, ни вздохнуть! А ехать на коне тем более. Ушла сотня дальше, по хуторам, красных выбивать, а нас оставили у бабки одной в хате, отлеживаться.

Наутро, наскочили красные, мы и охнуть не успели: откуда взялись? Как соколы налетели, нас еще теплых, в постелях прихватили. Стыдно признаться, кони под седлами стояли, а никто верхом не успел быть!.. Построили нас перед церквушкой, стали смотреть. Видим, те, трое, кого вчерась отпустили, на нас смотрят: вот эти, говорят, за нас! Развязали нам руки, однако в конюшню посадили, вроде как под арест. Мы ночью с Федором Багровым бежать задумали вдвоем, а Мишка Стрелков, тот нет, с красными, говорит, останусь. Мы, значит, вдвоем с Федором, подкоп вырыли, вылезли, побежали, но нас тут же догнали на лошадях: Мишка, гад, предал! Красные опять нас в конюшню, а Мишку уже в хату перевели, вроде как в свои ряды приняли. День мы сидим, второй, третий. Мишка к нам заходит, предлагает перейти на сторону красных. Мы молчим, негоже присягу нарушать. А утром как-то, на заре, слышим, стрельба: наши на хутор влетели, красных выбили, нас освободили, и Мишку уже в красной одежонке спутали. Стали разбираться, как так, да кто и что. Ну и рассказали мы с Федором про него, что он-де, сука, на сторону комиссаров переметнулся. Наш сотник строгий был: Мишку сразу на площадь, к забору, да под пули. Только, перед тем как его расстреляли, успел он на нас голос подать, повернул голову в нашу сторону, плюнул так и проклял обоих. Так и крикнул на все село: проклинаю!..

Расстреляли Мишку, закопали… мы тут сотней пока стояли, красные наутро опять налетели, как саранча! Откуда их только взялось столько? Тучи, да и только… со всех сторон стрельба, непонятно, где свои, где красные. Много наших тогда полегло. Наутро, оставшихся в живых опять на площадь согнали, человек тридцать осталось. И опять, те трое, кого мы по своей жалости на волю отпустили. Встали, посмеиваются: «Вы еще живые? Ну, ничего, все одно с нами будете!» И опять нас, двоих, в сторону, а оставшихся к забору, под пули. Сотник, как увидел, что нас в живых оставляют, посчитал, что мы за красных, тоже проклял, как и Мишка.

Опять нас в конюшню под арест закрыли. У Федора нервы не выдержали, пока я дремал, под утро повесился на кальсонах… а меня за то, что не пошел с красными, сюда вот, в Сибирь, сослали.

– Вот видите, что бывает за невыполнение приказа командира! – воскликнул полковник Громов. – Если бы вы тогда тех троих расстреляли, ничего не было, вы сейчас были на своей Родине, в рядах царской армии, на защите отечества!

– Вряд ли… – угрюмо заметил Егор. – Слухи иногда доходят, что из настоящих казаков в живых остались только те, кто с красными пошел. Остальных или в распыл, или, как меня, по медвежьим уголкам…

– Это потому вы так говорите, что каждый сам по себе: расстреливать надо склоняющихся на сторону Советов, сразу и немедленно! Тогда будет дисциплина и порядок! – отчеканил полковник и показательно одернул на себе китель.

– Все уж у вас, господ, как-то быстро: бить да расстреливать… не в дисциплине дело, не в порядке…

– А в чем же?! – удивлению Громова не было предела. – Каждый солдат, матрос, казак давал присягу государю и отечеству! Так что, будьте довольны, выполнять!..

– Давать, конечно, давали, – не уступал Егор. – Да только и вам, господам да царю, надо было с народом дружить. Глядишь, все бы сейчас было на своих местах: царь на троне, и мужик в законе!

– Как это?! – округлил глаза полковник.

– Слишком уж вы, господа, зажирели, да на чужом горбу в рай уехать хотели! Может, жили бы с мужиком в дружбе, вся Россия была у государя на службе! А так, посмотреть со стороны, господа жили в балах да золоте, а чернь – в заботах да холоде.

– Ну, это вы уж слишком!..

– Слишком ничего не бывает! – вступил в разговор Гришка. – Почему, к примеру, мужик от вас, господ, в Сибирь бежал, прятался? Да потому, что от господ никогда ничего доброго не было: ни слова, ни дела! Все только по своим карманам растаскивали, да брюхо набивали, а мужику, чуть что, сразу в морду: знай свое место, быдло! Я про чужих говорить не буду, про своих вспомню, по какой причине мы сюда переселились. Это еще мой дед рассказывал, как прадед с Наполеоном воевал. Как было плохо господам, в народ бежали: мужички, помогите врага разбить! Как победа будет, все зачтется: надел земли будет, каждому воля, да денег из казны по две горсти золотом! Распустили мужики уши, обрадовались, с вилами да топорами за отечество, землю русскую, по уши в снегу, в болотах да у костерка с французами хлестались, не жалея сил и жизни! А как победили, ни земли, ни воли, ни денег. Господа после разгрома французов шикарные балы закатывали в честь победы русской армии, пиршества утраивали, ордена до пахов вешали, звания да чины примеряли. А мужики как были под помещиком, так и остались. За кого воевали? Непонятно. Приехал барин на розвальнях. Где был, пока мужик с французом бился? Так, подальше от сражений, чтобы, не дай бог, штыком кишки не выпустили. Мужики в кучу: «Господин! Ты земли обещал, волю, денег…» – «Что? А ну, брысь отседова! Земли захотели… я вам и земля русская, и отечество, и хозяин ваш! Будете на меня как всегда работать, иначе в Сибири сгною!» Посмотрел мужик, деваться некуда: что тут клин, что там гроб до смерти. Мой прадед так порешил: раз в Сибирь, так лучше самому уйти. Собрался и переселился семьей. Сначала за Урал, а потом, потихонечку, сюда. С тех пор как стали жить здесь волей, прадед всем потомкам наказывал: «Никогда, ни за что, ни под каким предлогом за господ не воюйте. Они себя отечеством считают, законом, потому что их сами состряпали для себя. Господа, как та трусливая собака в тайге: увидит зайца – гонит на всех парах, человека не спрашивает. А почует медведя на соседней горе, сразу под ноги хозяину прячется. А хозяин, это народ, за него надо стоять!» – закончил длинную речь Гришка и, привлекая внимание, поднял палец: – Это не я так говорил, а прадед мой!..

– Ну, уж ты и хватил… – не зная, что ответить, после некоторого молчания заговорил полковник. – Народ в России всегда один! Все мы духом едины!

– Да нет, уважаемый, – сурово покачал головой Гришка. – Это только на словах, как прижмет, господа к мужику – друг-брат! Помоги! Да как все пройдет, век не забуду!.. А как прошло все, никто и не вспоминает. Стоит мужику в городе в неположенном месте появиться, сразу в морду: куда прешь, быдло?! Никому не секрет, какие дворцы, замки, дома у вас, господ, выстроены! Сколько богатства: одежда, золото, посуда разная, лошади породистые… Для кого? Только для вас! Потому как простому мужику во дворец никогда не пройти, рылом не вышел, в лаптях, да воняет трудовым потом! Чураетесь вы, господа, своего же народа, хотя напрямую от него и зависите: без него вы никто! Да ладно, я уж не говорю о должном, можно мужика во дворец и не вести. Так хоть какое-то внимание ему оказывайте, помощь в хозяйстве, средства какие-то, где доброе слово. Тогда потянется за вами мужик, будь здоров! Красные, вон, умные. Бросили лозунг: заводы – рабочим, земля – крестьянам! И все! Сразу всю Россию на свою сторону переманили. Вы бы, господа, так сделали, и вы были непобедимы! А сейчас…

– Что, так-с сказать, сейчас? – уныло спросил полковник.

– А сейчас, думаю, власть вам не забрать никакими шанежками: с народом воевать нельзя, да и бессмысленно. Это все равно, что палкой по воде бить.

– Н-да уж, – горько усмехнулся Громов. – Это настоящий саботаж, политика! Где-то в другом месте за такие слова тебя бы расстреляли…

– Но здесь, как видите, господин полковник, вам не другое место. Здесь тайга… Меня здесь каждый знает: за Гришку Соболева мужики любого на портянки порвут!

– Может быть… – соглашаясь, ответил полковник, и сделал горький итог своей агитации: – Я так понимаю, что склонять вас на нашу сторону бесполезно…

– А где она, ваша сторона? – удивлению Гришки не было предела. – Вы вон сами сидите в голой гимнастерке, говорите, что полковник, а где ваши пагоны? Вон, у Сергея, точно вижу, капитан царской армии, в различиях понимаю, воевал. А вы же что?! Сняли свой аккредитив так, на всякий случай, чтобы первая пуля не вам досталась?! Н-да уж, господин полковник… это не делает вам чести.

– Да как ты смеешь! – взорвался тот. – Да я сегодня гимнастерку стирал!

– Не оправдывайтесь, – равнодушно махнул рукой Гришка. – Нам все равно, мы с Егоркой с вами воевать не собираемся, у нас своих забот хватает: как бы жизнь в сытости прожить, да с голоду не помереть. Для этого у нашего брата, таежного человека, главное – ноги да голова на плечах!

– Вижу, что у вас есть и то и другое, – заметил полковник.

– Это как сказать: пока молодые, да здоровье есть! А как годы подойдут, если доживем, все одно, на завалинке в валенках сидеть на картошке… таков уж итог любого промышленника: сегодня ты с полной сумой, а завтра больной да хромой!

После слов Гришки все опять надолго замолчали. Сергей, так и не сказав за все время ни единого слова, равнодушно смотрел куда-то за озеро, то, уклоняясь от напахнувшего дыма, либо отмахиваясь ладонью от надоевшего комара. Егор, внимательно слушавший весь эпизод противостояния сторон, молча прихлебывал чай из кружки, вероятно, дожидаясь своей очереди.

– Н-да уж… – вероятно, что-то переосмыслив, подкуривая папироску, опять заговорил полковник. – Не думал я, что в России есть еще одно направление свободомыслящих людей… даже не знаю, к кому вас, людей тайги, отнести. Вы не за белых, ни анархисты, ни эсеры, вероятно, и к красным не благоволите…

– А у нас своя партия: армия таежников, свободных людей! Эх, господин полковник: кабы вы, господа, в свое время нас не обижали, сейчас имели серьезную защиту… однако сами себе сук подрубили, пока вы там, в своих дворцах, брюхо гусями-поросями набивали, вино-водку жрали, в золоте шиковали, мы, переселенцы, пни да коряги корчевали, с погодой воевали, зверя добывали да судьбину прозябали…

– Что ж ты, если в своей армии, а с немцами воевать пошел?

– Тут уж вопрос другой: всех под гребенку чистили… либо идешь, либо тюрьма да рудник. Вы же, господа, знаете, как народ на колени поставить… эх, да что там говорить… – махнул рукой Гришка, поднялся, пошел в сторону.

Полковник Громов переключился на Егора:

– Ну а ты что, ведь ты же казак: кровь, сила, честь! Вы же, казаки, верные слуги государя! Неужели и ты предал отечество?

– Еще неизвестно, кто предал свое отечество, я или вы… по делам судить надо, а не по погонам.

– Это как понимать?

– Разве вы не видите, что творится вокруг? За царскую армию, без царя, уже никто не идет. А за комиссаров, что им землю дали, все стеной встали. Я Советы тоже не хвалю, там тоже дерьма хватает, дали власть тем, кому ее давать совсем нельзя, кто пользуется ей только в своих личных целях. К чему это приведет, еще пока непонятно, но одно ясно, что господа на трон уже не сядут…

– Ну и как, чиста у тебя совесть после таких слов?! – полковник пренебрежительно отвел взгляд от Егора, давая понять, что он предатель.

– А вот, представьте себе, чиста моя совесть! Немного я пожил в Сибири, всего четыре года, но видел больше, чем там, под Суздалью. Здесь, в Сибири, народ другой, морозами да испытаниями каленный. Я не ровняю всех под одну гребенку, и здесь мрази хватает: вон, слышали, что староверы говорят, у охотника соболей украли! Бог весть сейчас на кого думать… а только таких единицы. На воровство да убийство не каждый решится, потому как знает, что за это будет. В основном тут люди такие, что, если обещал, разобьется, но сделает. А если стал товарищем, то это навсегда, такой уже никогда не подведет и не бросит!

Молчит полковник Громов, плохо понимает Егора. Ему, кадровому, штабному офицеру, не понять характер простого мужика. Он не общался с ними никогда, с кадетского корпуса был переведен в исполнительную секрецию, где мужиками не пахло. Другое дело Сергей: три года с солдатами в окопах кашу с одного котелка ел, до сих пор вшей вывести не может… Он понимает Григория, Егора и знает, что словесной моралью полковника Громова сейчас не переубедить. Чтобы понять смысл жизни простого человека, а не господина, надо побывать в его шкуре, быть какое-то время рядом с ним, пережить, его проблемы. Поэтому молчит сейчас Сергей, не тратит слова попусту, видит, все это бесполезно.

Полковник Громов все еще пытается преподнести свою правду. Это ему не удается. Сергей, отвернувшись, улыбается уголками губ. Егор старается не обращать внимания, коротко отвечает «да» или «нет».

Дверь дома тихо приоткрылась, на крыльцо тенью вышла Софья. Кончилась вечерняя служба, девушка поспешила на улицу. Здесь ее уже поджидал Григорий, протянул свою кружку:

– Софья! Дай квасу напиться!

Софья зашла в дом, очень скоро вышла с берестяным туесом в руках. Пока она наливала Гришке квасу на березовом соку, тот ей негромко, но быстро что-то говорил, потом, встав спиной к костру, незаметно от всех вытащил из внутреннего кармана сверток, передал девушке. Та быстро спрятала подарок у себя в ладони, птицей порхнула назад, в дом.

Для всех эпизод был не более чем обыкновенное общение. Полковник все еще приставал к Егору своими вопросами. Сергей в это время подкуривал папироску. И только Егор вдруг понял, для кого Гришка купил в лавке у Агея хризолитовые бусы.

12

Гремит Гуляевский порог! Глухой, пугающий рык недовольного, несвоевременно разбуженного демона бьется в близстоящие горы и возвращается назад сбитым, пугающим эхом. От сильного, плотного, резкого потока дрожит земля, колеблется воздух, качаются ветви деревьев. Зажатый в узкую в теснину Казыр прыгает по скрытым камням неукротимым зверем. Вальяжные валы вздымаются на высоту трех метров и тут же падают вниз, образуя бурную стремнину. Резкий сбой вздымает радужные брызги. Кипящий удар потока варит шипящую пену. Плотный, тугой напор реки неукротимо давит массой воды на возможную преграду, постепенно разбивая камень в пыль. Гладкие лизунцы-окатыши с едва слышным щелканьем передвигаются по дну русла. В своенравный, уверенный, постоянный хаос противостояния законов природы вливаются десятки различных голосов. Здесь предупреждающее шипение сотен змей; дыхание холодного, осеннего ветра; шорох падающих снежинок; танец запоздалого листопада; угроза приближающейся лавины в горах; феерия водопада и еще десятки других, обычных сравнений, знакомых человеческому уху.

В своем триумфальном существовании Гуляевский порог имеет веские причины уважения к себе. Не зная покоя, бушующая вода мечется от камня к камню, бесформенно искажая избранную матеру. Сумбурный сбой плотной воды о подводные камни порождает хаотическую пляску смерти. Увлеченное стремниной живое существо имеет маловероятные шансы на спасение. Десятки животных ежегодно гибнут в стремительном потоке, разбиваясь о коварные валуны, захлебнувшись фонтанами брызг или увлекаясь беспощадным водоворотом стремнины. Не каждая рыба принесет в тихую заводь, на нерест, свою икру. О том, сколько людских душ забрал в свои объятия неподвластный, непокорный порог, покажут и расскажут старые и свежие затеси на деревьях на скалистом берегу. Подлинную картину коварства природного явления дополнят могильные кресты, выставленные то тут, то там на всем протяжении порога.

Свое имя Гуляевский порог получил из-за непокорного нрава. Скрытный зимой, бушующий весной, непонятный летом, злой, невыносимый осенью, он чем-то похож на того разбитного рубаху-пареня, принявшего большую, лишнюю дозу мутной браги и теперь неконтролирующего свои действия. В любую минуту Гуляевский порог может изменить цвет воды, из прозрачного стать непроглядным, как патока, и наоборот. Плотная вода может быть разряженной, мягкой и тут же упругой, прочной как сталь. В холодное время года, поздней осенью липкая шуга или снежница в одночасье забивает русло и без того опасной реки, поднимая воду на высоту нескольких метров. Лишь одному провидению известно, в какой момент Гуляевский порог наденет на себя ледяной панцирь осенью. Никто не знает точный день весеннего ледохода, потому что причина сумбурных перемен порога зарождается там, в истоках Бурной реки[17]. Где-то в верхах пройдет обильный дождь. До Гуляевского порога большая вода дойдет лишь через сутки. Пригреет жаркое солнышко весной, начнут таять на гольцах ледники, взыграется коренной паводок. Захлестнет грязная жижа берега на глазах, только успевай, разворачивайся. Поплывет через порог подмытый лес, в головке в сучьях да коре, а внизу, на сливе, выскочит голый, избитый на камнях, ошкуренный ствол. Увидит несведущий человек страшную картину, побелеет лицом, выйдет из лодки-долбленки на берег: «Ну уж нет, лучше я пойду пешком…»

Рыбаки, охотники, да сплавщики леса относятся к Гуляевскому порогу с почтением. Лишь дурак не боится пройти порог с первого.

Опытный лоцман, не единожды проходивший порог на плотах и лодках, в первую очередь следит за погодой. Как почернеют «верха» в тучах, значит, надо торопиться пройти Гуляевский порог сейчас, пока не поднялась вода. Разогреется в чистый день весной солнышко, все, спеши удалиться от воды, будет паводок. А ну как ударит мороз в октябре, вытаскивай лодку, жди шуги. Не каждый мужик пойдет в порог наобум. Если ты гонишь плот, как можно лучше закрепи струги да шканты. А ну как собираешься пройти опасное место на долбленке, правильно распредели груз, да высади лишних пассажиров. Об этом каждому говорит мудрый, житейский опыт, цена которому – человеческие жизни.

Этим летом через Гуляевский порог Егор Подольский гоняет плоты в паре с Мишкой Плотниковым. Шутник и балагур Мишка, под стать своему характеру трудолюбив и проворен. Несмотря на средний рост, он силен в плечах, жилист руками и ногами. Подобные качества хорошо сочетаются в деле, одно другому не мешает. Как пойдет плот в головку порога, Мишка, как пружина капкана, готов к движению. Ударит в левый бок волна, пойдет лес вправо, на камни, он уже на рулевое весло наваливается грудью, давит массой тела на воду, поворачивая неповоротливый плот в струю, а сам, перебивая грохот потока, кричит во все горло: «Не журись, моя вода, мы поплыли не туда! Подавай-ка нас обратно, чтоб по руслу было складно!» В другой раз наскочит на лес тугой вал, поставит плот на ребро, желая его перевернуть. А Мишка, как бурундук, в одном прыжке меняя центр тяжести, уже сидит с верхней стороны, стараясь задавить половинку обратно на пласт: «Ты куда желаешь встать? Нам не время утопать. Ты назад поворотись, дорога нам наша жисть!..»

Хорошо Егору с Мишкой в паре работать, они понимают друг друга с первого жеста и взгляда. Оба без слов знают, как и когда плот под углом к течению поставить, где подводные камни обойти, сколько взмахов веслом сделать, чтобы половинка в повороте шла строго над матерой. Срок сплава учитывается годами. Гоняет Мишка плоты с малых лет, с отцом начинал. К своим тридцати годам он имеет богатый опыт прохождения Гуляевского порога, поэтому считается среди сплавщиков одним из лучших лоцманов.

Каждый лоцман выбирает себе напарника сам, имеет на то полное право. С Егором Мишка гоняет половинки через порог третий сезон. Такой срок работы говорит о многом: доверяет Мишка Егору, как самому себе!

Звал в этом году Егор Гришку Соболева пойти на сплав: работа веселая да заработки хорошие. Как вернулись товарищи из тайги, с Погорельцевской заимки, Егор сразу же пошел на работу. Звал он за собой и Гришку, да только тот хмуро насупил брови: «Тайгу жалко… не смогу лес губить».

В словах Гришки горела горькая правда. Рубили ядреный кедрач бригады лесорубов по берегам Казыра без запретов. Покатые горы до самой реки светились позорными лесосеками: вместо тайги пеньки да колодник. С каждым годом безжалостные деляны упрямо забирались выше и выше в горы, обнажая пустые вехи приходящей цивилизации. Бесконтрольно вырубая ценные породы деревьев, веселые лесорубы безалаберно махали рукой на далекие горы: «До Монголии далеко, на наш век хватит!» Однако слова оправдания были бесполезным утешением работодателей. Упрямая пустошь следами вездесущего шелкопряда упорно забиралась все дальше в горы. Маленький Гришка хорошо помнил плотные, сбитые стены зрелого кедрача далеко ниже Гуляевского порога, где они всем поселком промышляли кедровый орех. За несколько лет успешного труда лесорубов желтые, под цвет высохшей травы, лесосеки продвинулись вверх по реке на десять верст. Теперь за кедровым орехом приходилось ездить на коне за третий перевал.

Неблаговидную картину видели все мужики. Каждый понимал, что рубит сук, на котором сидит: сумбурные вырубки леса, что жестокий пожар, когда теперь все зарастет снова? Но изменить положение было невозможно. Ежегодное, твердое повышение работодателей цены на лес закрывало недовольным рот, слепило глаза. Вчерашний защитник тайги утром шел в контору наниматься вальщиком: «Что делать?.. Работы нет никакой, а тут… хорошая деньга… как-то надо кормить семью…» И тянулись за Гуляевский порог бригады наемных рабочих, которым было безразлично, что рубить и как рубить, лишь бы были кубометры. Гектары ядреного кедрача степенно, но быстро, уверенно уплывали по Казыру в неведомую даль, в далекие города Минусинск и Красноярск, оставляя угрюмому взгляду современника бренную плешь бытия.

Гоняет Егор с Мишкой через Гуляевский порог половинки плотов. Расчет человеческого ума имеет опыт. Целый, широкий, двадцатиметровый плот через порог не пройдет, разобьется о камни. Потом отдельные бревна собрать по реке непросто. Ниже Гуляевского порога «городские, профессиональные сплавщики» вяжут, сколачивают половинки вместе и уже по спокойным плесам гонят плоты дальше.

Перегнав половинку, Егор и Мишка на лошадях по берегу вновь возвращаются на площадку лесосеки, вяжут новый, узкий плот, и опять несутся по стремнине через коварный порог. Приученные кони бегут вслед за своими хозяевами на видимом расстоянии до спокойного лимана, где вяжут плоты, ждут, пока те сядут им на спину, и вновь везут их до лесосеки. Так бывает каждый день по два-три раза, все лето, пока не кончится сезон.

Был обычный рабочий день. Конец июля – горячая пора сенокоса. Последние, добрые, солнечные дни. Как проклюнется август, задождит, не жди хорошей погоды. Тогда сено убрать тяжело, можно остаться на зиму без кормов домашним животным. У местных мужиков с работодателем договор: работают до обеда, потом все на покос. Егор и Мишка не исключение, у каждого свое хозяйство. С утра до положенного срока мужики успевают перегнать две половинки. Это лишь полнормы, сильно бьет по карману, однако ничего не поделать, надо как-то к зиме готовиться.

Ближе к обеду собрали Егор и Мишка плот, встали на весла, хотели плыть, но лоцман хитро улыбнулся:

– А что, Егорка, давай, еще одну половинку сзади привяжем, да одним зарядом двух глухарей убьем?!

– Ты что?.. Не получится, – противится Егор. – Разобьет плоты, многие так пробовали…

– Вода маленькая, струя не сильно давит… проскочим, – настаивает Михаил. – Зато, – похлопал по карману, – в карман положим по лишнему рублю!

– Как бы этот рубль поперек горла не встал…

– Не бойся, мужик! Ты же казак: где наша не пропадала?! – настаивает Мишка, зная, что сказать товарищу.

Прямое назначение к роду привело Егора к решительности: да нет же, я не трус! Недолго поколебавшись, он согласно махнул рукой: давай!

Быстро разобравшись по своим местам, они вагами выбрали со штабеля десять внушительных накатов, спустили их в воду, стали крепить шкантами.

Со всех сторон к ним стали подходить другие мужики, сплавщики и лесорубы: «Ишь, что удумали!.. Смерти захотели?»

Но Мишка не обращает на них внимания, будто не слышит. Он закрепил веревкой вторую половинку к первому плоту, схватил пешню, встал сзади, скомандовал Егору:

– Отходи!..

Егор на первом плоту отвалил нос на воду, подправил середину. Михаил веслом заправил корму, перекрестился: «С Богом!»

Выгнали Мишка и Егор две половинки плотов на середину реки, попали в струю, пошли вниз по течению. Вода малая, скорость небольшая, разогнаться трудно. Егор кликнул лошадей: Рубин и Вожак пошли следом за ними по берегу.

Вот первый поворот прошли, все складывалось удачно. Плывут половинки спокойно, уверенно, под веслом отлично слушаются. Мишка от удовольствия стал мурлыкать себе под нос песенку. Егор, посмотрев на него, недовольно покачал головой:

– Не гневи порог, не пропустит…

Мишка, вероятно, из-за шума воды не услышал его слов, продолжал петь, спокойно подправляя хвост в нужном направлении.

Так же плавно, без сбоя вошли во второй поворот, за ним – в третий. Вон внизу уже слышен шум Гуляевского порога. Все ближе и ближе порог, в чистой воде видно, как по дну веселее побежали камни, по недалеким берегам запрыгали наполовину засохшие после шальной вырубки деревья. В головке порога Мишка заранее отвел корму в сторону, рассчитывая, что задняя, вторая половинка вытащит за собой на струю между камнями связку плотов. Однако своей силой он не рассчитал запас: первый плот зашел слишком далеко от струи, под напором воды увлекая за собой вторую половинку. Егор на корме изо всех сил пытался выгрести назад, на середину реки, но попытки исправить положение были безуспешны. Медленно разворачивая плоты поперек реки, их все быстрее тащило на камни.

Михаил, с округленными глазами что-то кричал Егору, бил пешней по воде. Из-за шума воды Егор не слышал своего лоцмана, все еще как-то стараясь избежать столкновения с валунами. Краем глаза он заметил, как по берегу реки, под скальным прижимом бегает, размахивая руками человек. Егор узнал его, удивился: откуда здесь Гришка? Он должен быть в тайге!.. Ах да, обещал помочь с покосом…

На большее у него не хватило мыслей. Резкий, сильный удар снизу сбил его с ног. Потеряв равновесие, Егор упал на спину, сильно ударившись затылком о ствол дерева. Он понял, что плот наскочил на огромный подводный лизун. Один его край тут же выскочил из воды вверх, другой, под напором потока ушел под воду. Половинка Егора стала быстро переворачиваться. Прихлопывая ее как ладошкой сверху, на нее стал наплывать плот Михаила. Стараясь избежать быстрой смерти, Егор вскочил на ноги, прыгнул в кипящую пучину холодного потока. На лету он увидел, как Михаил кувырком летит вниз головой с плота на подводный камень.

Оказавшись под водой, Егор как-то справился с течением, метнулся за Михаилом, краем глаза замечая, как с берега в реку прыгнул Гришка. Грохот воды, треск ломаемых деревьев, крики людей – все смешалось в хаосе водоворота порога. В кипящей пене взбитых пузырей, стараясь избежать пляшущих валунов, Егор наконец-то увидел Михаила. Размахивая руками, не справившись с плотной водой, он ударился в камень головой, оглушенный обмяк и закрутился мешком в водовороте. С большим трудом, оттолкнувшись от валуна, Егор поспешил на помощь товарищу.

Он догнал его тут же, в забое за камнем, одной рукой схватил его со спины за грудь, стал выгребать на поверхность. Навстречу – Гришка! Без слов, понимая, что и как, он схватил Михаила с другой стороны и помог Егору справиться с течением. Вместе они с большим трудом вытащили Михаила на берег, положили через бревно на грудь, вылили из легких воду, потом стали откачивать горе-лоцмана. Михаил дрогнул телом, стал кашлять, задышал, пришел в себя, слабо открыл глаза:

– Ух, ну и ударился же я о камень…

– Гришке спасибо скажи, помог тебя вытащить, – восстанавливая дыхание, ответил Егор и посмотрел на Григория. – Как ты тут очутился?

– Так, на покос к тебе пришел… – сверкая глазами, осматривая разбитые плоты, пожал плечами Гришка. – Знал, что вы лес плавите… Думал, дай, подожду на пороге. А тут, видишь, какая оказия вышла… Вовремя, видать, подошел, – и вдруг спросил: – Дашь коня в тайгу сходить?

– Да уж, вовремя подошел… – еще не понимая, о чем просит товарищ, ответил Егор.

– Спасибо, мужики!.. – поднимая голову, со стоном перебил Мишка. – Ух, голова болит!.. Будто кувалдой огрели… – тяжело поднялся, пошел к воде.

– Мало тебе, надо было покрепче, чтобы думал лучше! Кто же по две половинки через порог гоняет? Одни мы с тобой… – снимая мокрую рубаху, отозвался Егор – и уже Гришке, – как же я тебе коня дам, если у меня покос идет? На ком я сено подвозить буду?! На Наталье, что ли?!

– Ну, покос я тебе отвоевать помогу, вместе быстро справимся. А потом как? Дашь или, может, вместе поедем?

– Надолго?.. Куда?..

– Может, дней на десять… на Перевал бабьих слез сходить надо… – не отрывая горящих глаз от порога, где еще вода выворачивала разбитые о камни бревна, понизил голос Гришка.

– Нет, сейчас не пойду… – отказываясь, замотал головой Егор. – Тебе что? Ты как глухарь, куда захотел, туда и полетел. А у меня, семья… на работу не выйду, кто их кормить будет?!

– Что работа?! – косо посматривая на Мишку, как тот моет в реке разбитую голову, негромко заговорил Гришка. – Если у нас с тобой все получится, нам и работать больше не надо будет никогда!

– Ну, уж… что, святым духом питаться будешь?

– Нет. Но голодными не будем.

– На соболях, что ли, подфартило?

– Эх, друже, что соболя? Соболя супротив моей задумки, это мелочь! Думай выше!.. Тут такое дело… нам с тобой на всю жизнь хватит… и детям!

Егор удивленно посмотрел на Гришку: «Пришел помогать покос убирать, и тут же опять в тайгу рвется, коня просит! Что случилось за десять минут?!» А Гришка таинственно улыбается, косо смотрит на Мишку, не хочет, чтобы тот слышал лишних слов, склонился к голове Егора, зашептал на ухо:

– Кажется, я понял, где золотая статуя находится!

– Какая золотая статуя?! – еще не понимая, о чем тот говорит, еще больше удивился Егор.

– Та, что на Перевале бабьих слез.

13

Светится лицом Софья! Как перелетная птица летает душа! Сознание простреливают колкие молнии! Сердце бьется идущей на нерест рыбой!.. Движения девушки быстры, как порывы ветра. Выполняя по дому свои обычные дела, Софья торопится, будто боится что-то недоделать, живо переставляет ноги при ходьбе, проворно работает руками. Ее настроение меняется каждую минуту. То она торопится растопить печь и тут же, затихая, надолго задумывается, глядя на молодые языки пламени. В другой раз Софья бежит на озеро с ведрами за водой и тут же, остановившись, смотрит на горы. В третьем случае, процеживая молоко, вдруг перельет его через край туеса, засмеется давним, приятным, детским смехом. Дед Лука сердито теребит бороду: «Ты што, девка, паука проглотила?..» Строгий отец Фома Лукич не раз делал дочери замечание: «Шевелись, Софья! На молитву поставлю!..» Маркел удивленно вскидывает брови: «Что с тобой, сестра? – и шутит: – Кукушки в августе не кукуют, веселиться нечему!» И только мать Софьи Мария Яковлевна знает настоящую причину поведения дочери. Она поняла, почему Софья бывает веселой и хмурой; взрывной, как упавший в воду камень, и спокойной, как гладь озера; рассеянной, как убежавшее тесто, и собранной, как пчелиный рой. Мать видела состояние дочери, потому что когда-то ей пришлось пройти через это. Потому что сама дала благословение на свершение греха:

– Иди смелее, дочь моя, все будет хорошо!..

– Я боюсь, мама…

– Ничего не бойся: то, что будет, должно было свершиться давно!

– Что скажет отец?

– Он ничего не скажет, будет только рад!

– Но как же люди?..

– Он тебя не бросит, будет жить с тобой!

– Ты думаешь?..

– Я знаю! – улыбнулась Мария Яковлевна и поцеловала Софью в лоб.

Тиха и прекрасна была их первая ночь! Стенами уютного дома молодым служили густые, толстые деревья. Теплым покрывалом сверху наплывала черная, таинственная ночь. Мягкой постелью лежала густая, перегоревшая хвоя двухсотлетнего кедра. Мерцание ярких звезд с чистого неба излучало постоянный, загадочный свет. Идиллию восходящего настроения поддерживало редкое, спокойное пение ночных птиц. Его сильные, но ласковые руки бережно повторяли каждый изгиб ее нежного тела. Губы вновь и вновь искали горячий цвет ее лица, осторожно касались уголков губ, чутко проходили плавные изгибы шеи и плеч, с королевским величием пили бархат влажной, волнующейся груди, где, кроме хризолитовых бус, ничего не было.

В очередной раз все переживая снова и снова, Софья понимала, чувствовала, что происходит что-то непонятное, таинственное, будущее. В какое-то мгновение она хотела отстраниться, но не могла повиноваться единым чувствам, сковавшим ее и Григория в одно целое, головокружительное, как первый глоток весеннего воздуха. Наверное, это могло сравниться с взлетом качели, или степенной поездкой на спине спотыкающейся лошади, когда захватывает дух от неизвестности. Софья искала, но не находила сравнения рукам Григория, его уверенным действиям, настойчивости и спокойствию, как он ее любил. А может, и не надо было что-то сравнивать?!

В редких перерывах, прижавшись к нему телом, Софья бережно прикасалась к его груди левой, изуродованной частью лица. Она стыдилась его взгляда, своей белоснежной наготы, робкой, ответной ласки, но тут же понимала, что от всего происходящего, запретного, открытости, исходят томительные, желанные чувства, которые ей хотелось пережить опять и опять.

Григорий ответно улыбался ее дикости, пытаясь рассмотреть красоту тела, отстранялся в сторону, шутил, играл, ласкал, обнимал… и все начиналось снова.

Глубокой ночью, уставшие и слабые, прижавшись телами друг к другу, они были не в силах сделать хоть одно движение. Счастливая Софья не верила в происходящее. Разум девушки переполняло томление. До этого никогда и никем не ласканное тело стонало от легкой боли. Однако она терпела, согласно переживая: так надо! Иначе быть не могло. Она сама назначила Григорию встречу здесь, на своем пригорке, знала, куда, к кому и зачем идет. И не удивилась, когда увидела рядом с кедром развернутую походную постель Гришки, робко присела на краешек спальника, сама протянула навстречу его рукам свои мягкие ладошки.

Поздняя ночь принесла легкий ветер перемен. Где-то внизу, под Софьиным пригорком, тяжело вздохнул Рубин. Сытый конь Егора, взятый Гришкой в поход, изредка встряхивал головой, отгоняя редких комаров. Рядом, положив лапы на одежду хозяйки, выставив уши, дремала Айба. Верная девушке собака и в эту минуту была рядом, будто утешала бытие происходящего: «Не грусти! Подумаешь, дела… это должно было давно произойти!»

Софья молча пустила запоздалую слезу. Григорий бережно вытер соль переживаний, глубоко вздохнул:

– Что случилось?

– Как мне теперь жить? – робко прошептала она.

– Так и будем жить, – не двигаясь, с закрытыми глазами ответил Григорий.

– Почему мы? – приподнявшись на локте, настороженно переспросила Софья.

– Потому, что пойду назад, буду просить у твоего отца разрешения.

– Какое?

– Взять тебя в жены.

– В жены? А разве я могу быть твоей женой?! Ведь я же уродливая, некрасивая…

– Ну и что? – не открывая глаз, Гришка равнодушно пожал плечами. – Пусть ты будешь хоть горбатая, да без ног! Нравишься ты мне, и все тут! – и приподнял голову. – Заберу тебя к себе в поселок, у меня дом большой…

– В поселок… – счастливо повторила она. – А я в поселке последний раз была еще до того… потом стыдно было людям показаться… – и вдруг вздрогнула, – а зачем к тебе в дом?

– Ну, так в жены тебя возьму! Будешь со мной жить?!

– У нас воли детей не спрашивают, как родители скажут, так и будет.

– А у нас спрашивают! Вот я тебя сейчас спрашиваю: пойдешь?

– Пойду! – тихо выдохнула Софья, счастливо прижимаясь к его груди, но после взрыва эмоций, потухла. – Только вот, наверно, тятя не разрешит…

– Почему так? – прижимая ее к себе, удивился он.

– Сомневаются они в тебе, Гриша, думают плохо…

– Это ты про тех соболей, что украли?

– Да… отец с дедом думают, что это ты там был!..

– Понятно, что думают, – поворачиваясь к Софье лицом, угрюмо выдавил Гришка. – Я в тех местах ходил, знаю, где лабаз… по рассказу Оюна ростом подхожу… только вот одна оказия получается. Оюн говорил, что определил, кто соболей украл, курит самокрутку. А я, – перекрестился, – в жизни табака не нюхал! – и Софье: – А ты веришь, что это не я соболей украл?!

– Верю, Гриша! – в подтверждение своих слов Софья бережно прижалась к нему головой, робко поцеловала в щеку.

Григорий ответно обнял ее, стал благодарно ласкать, почувствовал, как тело наливается новой силой…

Он уезжал рано утром, по свежей, серебристой росе. Последний раз, прижав ее к себе, Григорий бережно поцеловал Софью в щеку, потом в лоб и ободряюще напомнил:

– Вернусь через десять дней! Жди меня здесь! – и показал на пригорок, где они провели эту ночь.

Она шумно, счастливо вздохнула: всегда твоя! Потом, отстранившись, вдруг почувствовала, как отрывает от себя что-то необъяснимо дорогое, может, часть своего тела. От этого ощущения ей стало не по себе, однако Софья не подала вида, что ей плохо, отступила на шаг в сторону. Гришка устало вскочил в седло Рубина, принял из ее рук котомку, ружье, молодого щенка, посадил его на колени, улыбнулся последний раз, тронул поводья.

Отдохнувший за ночь конь уверенно шагнул в указанном направлении, умело прошел мимо кустов с росой, осторожно перешагнул через колодину, вышел на тропу. Еще какое-то время Софья видела, как растворяется в речном, утреннем тумане темный силуэт. Она долго слушала удаляющуюся, тяжелую поступь лошадиных ног, чавканье копыт по грязи, крики потревоженных птах и, наконец, напряженную тишину. Было и не стало. Непонятная тревога за Григория наполнила сердце девушки, в голове мелькнула мысль, что она не увидит его больше никогда. Софья прогнала ее, как надоевшего слепня, но она возникла вновь и больше не покидала сознание все последующее время.

…Светится лицом Софья, и в то же время терзается сомнениями. Десять дней ожидания тянутся хуже вечности, что суровая, длинная зима. Все ей кажется навязчивым и надоевшим, как черная, бессонная ночь. Девушке кажется, что дед Лука стал невыносимо сварливым, все время точит ее нравоучениями. Отец Фома Лукич стал более чем требовательный, то не так, другое неладно. Маркел постоянно над ней подшучивает. Постояльцы захожего дома, офицеры царской армии излишне надоедливы: старший всегда чего-то боится, другой пристает с разговорами. Одна отдушина для Софьи, родная матушка понимает ее без каких-то слов. В то же утро Софья рассказала ей о том, что было ночью. Мария Яковлевна выслушала дочь с должным пониманием, привлекла к себе, обняла, поцеловала, успокоила:

– Все будет хорошо! Такова уж наша женская доля, ждать!

Софья прониклась словам матери. Переживая свою новую, женскую долю, девушка уже видела, представляла себя хозяйкой в новом доме, как все будет, грезила переменами. Обычная жизнь на заимке вдруг стала для нее другой, непонятно чужой. Родной дом казался старым и неуютным. Кухня и комнаты низкими, неудобными. Даже мягкая кровать, где она спала все время, была твердой, сбившейся. Надлежащую работу Софья теперь выполняла быстро и безответственно, абы как, к хозяйству относилась холодно, с некоторым равнодушием, перестала следить за чистотой и порядком. Понятно, что все это не осталось незамеченным. Каждый житель таежной заимки заметил в ней перемену, но только не все знали об ее истинной причине.

Единственной отдушиной для успокоения сердца Софье оставался все тот же любимый пригорок. В любую свободную минуту девушка незаметно, быстро уходила в тайгу, пробегала своей тропинкой между кустов и валежин, быстро взбиралась на высоту и, осмотревшись по сторонам, наконец-то становилась довольной. Каждый сантиметр площадки ей говорил о любимом. Вот здесь, в корнях могучего кедра, лежали их головы. Тут было разложено одеяло. А вот сюда Гриша клал, снимая с нее одежды… Здесь, на этом пригорке, произошло самое заветное, незабываемое для Софьи событие, которое она теперь уже не забудет никогда!

Вспоминая, сопереживая ту ночь, девушка, кажется, забывала обо всем на свете. Она не слышала, как журчит, переливаясь, речка; шумят от ветра горы; шелестит трава; качаются ветки деревьев; слышны ли где-то далеко, на заимке человеческие голоса. Все внимание Софьи было обращено на тропу вверх по реке: вдруг на ней раньше срока появится Григорий?

Однако по тропе никто не шел. Лишь один раз тот самый медведь, все лето желавший посетить пасеку Фомы Лукича, перешел вброд реку, вышел на тропу, какое-то время стоял на ней, но, почувствовав запах Софьи, поспешил удалиться в тайгу. В это лето мало кто ходит в сторону Перевала Бабьих слез, да и на заимку редко приходят люди. Один Григорий бывает часто, за все лето появился пятый раз. Из приходящих Софья может еще назвать свояка дядьку Ивана Добрынина. Это он привел на заимку офицеров, а потом с Мальцевым Григорием и Тулиным Василием ушли куда-то в верха. Дядька Иван звал с собой в тайгу отца. Софья слышала их разговор за стеной дома, как свояк шепотом зазывал Фому Лукича: «Айда с нами! Нам как раз пары не хватает. Эх, и жилку прихватили, тут неподалеку!.. Пошуршим лоточками, не пожалеешь!» Что такое «пошуршать лоточками», Софья знает не понаслышке. Неподалеку от дома, в горном ключе Погорельцевы сами моют золото. Софья сама на лотке отмывала самородки размером с ноготь большого пальца. Не отпустил Фома с Иваном и племянника Маркела, сказал, работы много. Зачем же он его отпустит? Кто будет ему помогать подносить на колоду золотоносный песок? Какой смысл идти незнамо куда, бить ноги да гробить лошадей, если неподалеку, в горе своя золотая жила, где они вдвоем, не торопясь, отмывают по двадцать и более золотников? Понятно, что про золотую жилу знали только обыватели заимки. Явную причину занятости Маркела Фома Лукич утаил от Ивана. Какой бы он ни был свояк, а дело разное. Кто знает, как завтра повернется жизнь?

Ушли свояки мыть золото больше месяца назад. Куда ушли, знает только ветер. После них на тропе след оставил только Григорий, да тот проказа медведь, кто ходит вокруг заимки, желает меду, но боится собак.

На пятые сутки ожидания, на заимке случилось небольшое происшествие. Глубокой ночью, в кромешной темноте, вдруг взорвались, заорали, залаяли собаки. Погорельцевы вскочили на ноги, не зажигая керосинок, подскочили к окнам, пытаясь что-то рассмотреть. Фома Лукич схватил ружье, выскочил в дверь на крыльцо, крикнул:

– А ну, кто тут, зверь или человек, отзовись?!

После его голоса так же разом, как переполошились, умолкли собаки, вернулись назад, к дому. С ними, радуясь встрече, чихая и закручивая в приветствии хвостом и задницей, под ноги подбежал Кыргыз. Фома Лукич удивленно потрепал пятимесячного щенка за ухом, размышляя, заговорил:

– А ты как тут? А Гришка где? Что, убежал от него, еще не привык к новому хозяину?! Или вместе пришли? – и уже в темноту: – Гришка! Ты ли это?..

Ответом ему была тишина. Собаки Ингур и Айба смотрят куда-то в темноту. Из пригона негромко, призывно заржал конь, но потом и он смолк. Фома еще долго слушал ночь, несколько раз показалось или точно услышал, как по грязи чмокнули копыта, и все стихло.

Из темноты построек вышли полковник Громов и Сергей Маслов. Опасаясь внезапного появления красных, за время своего проживания на заимке, – надо отдать должное, за очень короткий срок, десять дней, – офицеры выкопали из захожего домика на зады узкий, но длинный, около сорока метров подземный ход. Теперь, при любом появлении чужих людей, Громов и Маслов всегда в первую очередь прыгали в подпол, пробирались в тайгу и лишь потом, разобравшись в ситуации, возвращались назад. Какое-то время, прослушивая ночь, офицеры, с оружием в руках стояли за углом дома, потом подошли к хозяину.

– Зверь или человек? – хладнокровно спросил Сергей.

– По всем приметкам, кажись, человек… – растягивая слова, о чем-то думая, ответил Фома Лукич и пояснил: – Вон, щенок прибежал наш, Гришке Соболеву отдавали… а самого Гришки нет! Что-то непонятное творится… может, Кыргыз убежал от него?.. Однако вроде я как лошадь слышал… да и собаки говорят, что на тропе еще кто-то есть!

– Надо распределиться по номерам! – тревожным голосом приказал полковник Громов.

– Зачем? – зевая, спросил Фома.

– Есть вероятность появления красных!

– Ну да, как раз за вами тут сотню пригнали!.. – усмехнулся хозяин. – Кабы были красные, чужие, собаки за ушами не царапали… – и опять повторился: – Здесь что-то не так! Кто-то знакомый есть, чей запах собаки знают, – и, опять зевая, махнул рукой: – Ладно… пошли спать! Утром разберемся… – и ушел в дом.

Сергей Маслов, кутаясь от прохлады в китель, пошел назад, в подземный ход: иначе в дом не попасть, дверь изнутри заперта на прочный, черемуховый засов. Полковник Громов хотел его остановить, но, понимая, что давно потерял над подчиненным власть, горько выдохнул:

– А я тут… на посту постою. Вдруг чего…

– Что стоять? Комаров кормить? – сухо спросил Сергей через спину. – Хозяин знает, что говорить, идемте спать.

– Нет. Я принял пост, – упрямо повторил полковник.

– Ну, как желаете… я засов открою… зайдете, после себя дверь не забудьте запереть…

Едва забрезжил рассвет, дед Лука, облачившись в теплую одежду, пошел на тропу. До самого утра не спал старожил заимки, все ждал часа, пока не упадет роса, рассмотреть следы ночного происшествия.

Осторожно, чтобы не разбудить остальных, дед Лука открыл входную дверь, вышел на свежий воздух, тихо, в мягких тапочках прошел мимо спящего на чурке полковника, приютил к ногам собак и ушел на расследование.

Его не было достаточно долго. Дед Лука вернулся назад лишь тогда, когда на землю опустилась первая свежесть утренней росы, на хребте обозначились деревья, а на озере стал играть молодой хариус. Первыми на заимку неторопливо пришли собаки, легли на свои места. За ними, не спеша переставляя ноги, согнувшись под тяжестью бороды, подошел старожил. Так же беззвучно, как тень от облака, дед Лука подошел к полковнику, осторожно взял из рук наган, отошел в сторону, и уселся неподалеку от часового на крыльцо, рассматривая пистолет.

Прошел короткий срок, дверь дома широко распахнулась, на улицу вышел Фома. Резкий звук разбудил полковника. Громов, в суматохе посмотрел по сторонам, соображая, где он, потом стал ловить руками воздух, изыскивая наган, а увидев его в руках деда Луки, сконфуженно предупредил:

– Уважаемый!.. Он заряжен…

– А мне што? – просто ответил дед. – Я из него стрелять не собираюсь, – и с некоторой насмешкой, – я свою шкуру и так чутко берегу… – и передал оружие хозяину, – смотри, голову не проспи, воин…

– Что там? – потягиваясь до хруста костей, качнул головой в сторону озера Фома.

– Дело антиресное! – для внимания поднимая кверху палец, ответил дед Лука и, после некоторой паузы, стал рассказывать о своем расследовании. – Гришка на коне проехал ночью, оттуда, сверху! – показал пальцем в сторону Бабьего перевала. – След свежий, туда, вниз по реке.

– Откуда вы знаете, что это был Григорий? – поинтересовался полковник.

– На копытах написано. Одна подкова, с левой стороны на задней ноге, новая. Да и щенок вон его, от нашей суки… видно, отбился.

– Да, – потягиваясь, подтвердил Фома. – Гришка мне сам говорил, что за день до этого Егорка Подольский мерина ковал.

– Это мне известно, – задумчиво проговорил дед Лука. – Другое непонятно: почему Гришка не заехал?.. Может, случилось что?

– Что может с Гришкой случиться?!

– Ну, там, медведь напал… али ногу подвернул… или в речке потоп, продукты уплыли… – стал рассуждать старожил.

– Какой там? Что, Гришка медведёв не бил? Ногу тоже, подвернул бы, все одно на коне приехал, тем более к нам! А в речке где сейчас тонуть? Август на дворе, дождей не было, любую реку с конем вброд перейти можно.

– Уважаемые! – вставил свое слово полковник. – Извините! А если ногу подвернул или сломал, как на коня сядет?

Староверы опять посмотрели на Громова как на ненормального:

– В тайге каждый иноходец команду знает – рядом ложиться! Конь – умное животное, может, умнее собаки, человека понимает. Как попадет хозяин в беду, никогда не бросит, любое желание выполнит! – качая головой в сторону дилетанта, пояснил дед Лука и опять поднял к небу крючковатый палец. – Жить захочешь, не токо на коня залезешь…

– А если конь один шел, без хозяина? – предположил Сергей. Он услышал разговоры и вышел на улицу. – У нас много случаев было: убьют казака, а конь домой бежит… если дом есть…

– Может и такое быть… – после некоторой паузы, почесав затылок, подтвердил Фома. – Надо толком следы посмотреть… – и пошел к озеру.

За ним потянулись остальные. Никто не обратил внимания, как в приоткрытую дверь послышался тяжелый стон отчаяния.

Софья слышала весь разговор от начала до конца. Шокирующая мысль – «Проехал мимо…» – как удар колота, оглоушила, сковала, прибила. Софья верила и не верила своим ушам, как можно говорить одно, а делать другое? Ведь Григорий обещал!.. Сказал, что на обратном пути будет разговаривать с отцом… заберет ее с собой. И так жестоко обмануть! Она поверила ему, полюбила, открыла сердце, протянула руки навстречу. Он был у нее первый мужчина, и это о многом говорило. Может, все было по-другому, если не было сказано много обещающих слов, Софья приняла все как должное, стала жить прежней, старой жизнью. Но рухнувшие надежды, какими Григорий ее зажег, теперь оказались не горячим костром, а неукротимым палом, сметающим все на своем пути.

Слепая в безутешном горе, Софья ушла к себе в комнату, бросилась головой в подушку, захлебываясь слезами. Сзади подошла мать, прикоснулась к плечам дочери: что с тобой?

– Матушка! Он проехал мимо… он обманул! – пояснила Софья и, плохо сдерживая рыдания, рассказала все, что слышала.

Мария Яковлевна выслушала ее короткий рассказ, перекрестилась, стал успокаивать:

– Не убивайся раньше времени. Может, тому были причины. Время расскажет!

Софья притихла: наверно, правда, рано придаваться. Срок, означенный Григорием, еще не вышел. Прошло только пять дней, а он обещал вернуться на десятый. Или не проезжал он вовсе, а остался там, в тайге, а коня отправил домой? А может, с ним случилась беда, несчастье, и он лежит сейчас раненый, беспомощный?!

Софья в страхе подскочила на кровати:

– Матушка! А как с ним худо сталось?

– На все воля Божья! – покорно перекрестилась Мария Яковлевна. – Что есть, не изменишь. А то, что было, узнаем!

Софья успокоилась, тут же предалась молитвам, обращаясь к Богу с защитой любимого человека.

Через какое-то время на улице опять заговорили. Рассмотрев следы лошади, все вернулись назад, горячо обсуждая ночное происшествие. Дед Лука говорил, что Рубин прошел налегке, без седока. Фома Лукич робко протестовал отцу, ссылаясь на глубокий отпечаток копыта в грязи: так ноги ставит тяжелый конь, с человеком на спине. Офицеры в сторонке молчали: люди тайги сами разберутся. Однако отец и сын так и не пришли к единому соглашению, критикуя плохие погодные условия, так как обильная, утренняя роса быстро смазала ночные следы лошади.

Для Софьи данное определение не принесло покой. Девушка осталась в неведении, как и все жители таежной заимки: где Григорий? Проехал или остался в тайге? Но так как вопрос оставался неразрешимым, все опять положились на будущее, разумно считая, что время все расставит на свои места: «Сегодня – завтра, день – два, и все встанет ясно. Придет Гришка, никуда не денется! Вон, один на полгода уходил, да возвращался. А тут, поди, где ж его искать?! Мильён народу надо, чтобы все распадки просмотреть».

На том и порешили. Каждый стал своими делами заниматься, на заимке у староверов столько работы, за день не переделать! В хозяйстве корова, подросток, теленок, кобыла с жеребенком, семь ульев с пчелами, десятка полтора куриц. А тут еще кедровый орех на носу. Конец августа, скоро падалка пойдет. Рыбы в бочки надо на зиму засолить, к зиме готовиться. У рабочего человека каждый день на учете, только успевай, разворачивайся! Некогда просто так, без дела, по перевалам ходить.

Незаметно пролетает день. После утренней молитвы староверы расходятся кто куда. Фома Лукич идет на пасеку, к пчелам. Маркел с Сергеем Масловым сено на сеновал перекидывают. Мария Яковлевна готовит на всех обед. Софья стирает. Дед Лука дрова в поленницу перебирает. Даже полковник Громов без дела не сидит, носит в ведрах на коромысле воду из озера: и то дело!

Однако как ближе к вечеру, управившись с обязанностями, Софья исчезает. Офицеры растерянно смотрят вокруг: вот только была, и нету! Маркел смеется: «Как корова языком слизнула». Дед Лука с Фомой неопределенно пожимают плечами: «Диво, а не Софья. Странная какая-то стала в последнее время». И только Мария Яковлевна молчит. Она знает, где сейчас находится дочь.

Опять Софья сидит на своем пригорке, подавленно смотрит на затухающий закат. Вот уже солнце присело на пики длинных деревьев на вершине перевала. Играя в теплых лучах, столбиком толкутся комары. На озеро с шумом упали утки. Рябуха-кедровка, провожая уходящий день, трепетно рвет крыльями прохладный воздух. Где-то в траве, собирая шишки, бегают бурундуки. Свежий воздух напитан сухостью перезревших трав, выстоявшейся смолой, теплом земли, прелыми иголками под корнями кедра.

Небольшой промежуток времени, отпущенный Софье до вечерней молитвы, красит сознание девушки настойчивым ожиданием. Что бы ни происходило вокруг, Софья связывает с Григорием. Зашумит ли трава от ветра, девушка думает, это он, увидев ее, осторожно подкрадывается сзади. Где-то на речке послышится всплеск воды, ей кажется, конь переходит реку. Там, за поворотом, закричат тревожно птицы, она уверена, что их испугал Григорий.

Софья вскакивает с места, напряженно вытянувшись телом, приложив ко лбу ладонь, смотрит вверх по реке, в тайгу. Проходит время, все становится на свои места. Стихает ветер, по-своему, как и прежде, разговаривает речка, а неугомонные птицы, разобравшись на своем языке, разлетаются по своим местам. Девушка опускается на место, клонит голову и опять долго, терпеливо ждет перемен в природе. Она понимает любое изменение в равномерной жизни тайги: что-то новое, необычное всегда сопровождается тревожными сигналами со стороны. И этого не изменить.

На горы опустился вечер. Быстрое солнце завалилось за далекий перевал. Гладь озера окрасилась в серый цвет. Река притупила свой бег. Ветер прилег отдохнуть на пушистые лапы деревьев. Незаметно отсырела трава. Перед наступлением черной ночи умолкли птицы. Пора и Софье идти домой: скоро вечерняя молитва, но перед ней еще надо управиться по хозяйству.

Софья встала, подвязала платок, оправила фартук, шагнул вниз, но вдруг задержалась. Она услышала чавканье копыт по грязи. Девушка вздрогнула, насторожилась: почудилось?.. Еще какое-то время она стояла в напряжении, готова идти дальше, но опять различила ясное фырканье лошади. Сомнений не оставалось: по тропе, сверху, кто-то шел. А кто может идти, как не Григорий? Да! Вон, на далеком повороте, в просвете между деревьев, мелькнула и исчезла тень!.. Софья различила силуэт лошади!.. Это он!..

К щекам девушки прилила горячая кровь. Сердце взлетело и упало, сознание порхнуло сорвавшейся птицей: что делать? Остаться здесь и ждать, когда Григорий подъедет сам? Нет! Лучше выйти навстречу, встать рядом с тропой, а потом, когда он будет проезжать мимо, неожиданно выйти из кустов. Вот будет смеху!

Софья быстро спустилась с пригорка вниз, умело, скрываясь в кустах, поспешила навстречу Григорию рядом с тропой. Наконец-то добравшись до обильного куста жимолости, она спряталась, присела на колодину, стала ждать.

А шаги все ближе, дыхание лошади громче, шум разгоряченного тела мерина явственнее. Софья представляет, где идет конь: вон, сейчас у той разлапистой ели, а тут, у куста заломленной рябины. Еще немного, и он выйдет здесь, между трех кедров… тогда можно будет выбегать из кустов!

Софья собралась силами – самое время! – да тут же присела назад. Из-за дерева выехал Добрынин Иван… за ним Григорий Мальцев… третий – Тулин Василий. Все трое верхом на лошадях, за спинами ружья, по бокам коней небольшие котомки. Софья едва не задохнулась от разочарования: вот те раз, сейчас бы выскочила… напугала. Точно смеху было бы, только не ей, а для них. Родственники и так, нет да и, бывает, потихоньку посмеиваются над ней. А тут был бы основательный казус: Софье бы высказали все, что о ней думает весь поселок, начиная от «Камбалы» заканчивая «Бабой Ягой». Софья затихла, притаилась: пусть пройдут мимо, а потом уж она, следом, по тайге придет на заимку.

Наверно, все так и было, да только Гришка Мальцев вдруг застопорил ход: «Тппрру-у!..» Гришкин конь остановился, вместе с ним остановились все.

– Что у тебя? – повернувшись в седле, спросил Иван Добрынин.

– А… чтоб ее… эти тофаларские ремешки: опять подвязка лопнула.

Все трое спешились, разминаясь, отошли к кустам. Гришка стал возиться постромкой.

– Говорил тебе, зачем эти оленьи подвязки? Что, не можешь ремень задубить?.. – ворчал Иван.

– Знаю… сам давно пожалел… Васька, помоги!

Васька Тулин подошел сзади, помог поддержать и опустить вьюк на землю, отошел рядом, стал заворачивать самокрутку. Софья удивилась: курит! Никогда раньше за ним этого не замечала.

– Вечно у тебя семь пятниц на неделе… – продолжал скрипеть Иван. – Не мог дотянуть до заимки… два шага осталось.

– Ну уж, не гунди, одолел своими учениями… все у тебя так да не так. Все одно, на заимку надо затемно выйти, кто знает, как конь пойдет…

Софья, как мышка в норке перед соболем, молчит, чтобы не заметили, лишь бы скорее ушли.

Все закончилось положительно. Недолго задержавшись, свояки поехали к заимке конной тропой вдоль берега. Софья вернулась домой своей тропкой немного позже. Когда девушка пришла, во дворе происходила обычная встреча. Дед Лука приветствовал родственников своими рассказами о делах на заимке. Фома Лукич давал распоряжения Марии Яковлевне по поводу вечернего ужина. Офицеры степенно стояли чуть в стороне. Поздоровавшись с прибывшими одним поклоном головы, Софья прошла в дом на помощь матушке.

Позже, глубоким вечером, перед сном, она ненадолго вышла на улицу. Под покровом темноты из-за угла Софья случайно подслушала разговор Гришки Мальцева и Васьки Тулина. В надежде, что их никто не слышит и не видит, докуривая самокрутки, мужики негромко делились новым впечатлением.

– А гляко, Камбала-то наша суетная стала! – заметил Васька.

– Да уж, что-то не так… – подтвердил Гришка.

– Никак офицер подкрался…

– Дык пора бы уж, – неприятно засмеялся Гришка. – Сколько можно кобылой ходить?.. Глядишь – и разродится…

Понимая значение этого разговора, Софья почувствовала, как от стыда в голову ударила кровь.

Тихий, теплый вечер застал Григория на перевале Искерки-таге. Преодолевая последний, крутой взлобок, он шел пешком, жалея уставшего коня. Взбитая многочисленными копытами диких животных тропа еще раз ткнулась в пригорок, запетляла между поваленных деревьев, обошла россыпь курумов и неожиданно привела путника на плоский прилавок. Впереди, между стволов деревьев, проявился долгожданный просвет. Густой, черный пихтач поредел, стал низким, мохнатым. То тут, то там насторожились толстые, приземистые кедры. Под ними, путаясь и переплетаясь цепкими прутьями под ногами, потянулся упругий стланик, предвестник альпийской зоны высокогорья. Здесь же, с двух сторон, будто из ниоткуда, выросли угрюмые пики каменных вершин. В чаше между ними сверкнуло серебряным глазом горное озеро.

На границе тайги перед выходом на открытое место Григорий замедлил движение, осмотрелся. Большая, заросшая высокой травой поляна открыла обзор глазам. На левом берегу водоема, на расстоянии полета пули, над травой вырос горелый пень. Гришка остановился, приложил ладонь ко лбу, стараясь рассмотреть объект внимания. Память подсказывала охотнику, что там ничего не было. Он проходил здесь весной, по маленькой траве и не видел постороннего предмета. Это дало повод для размышления.

Простая загадка разрешилась быстро. Легкий ветер изменил направление, принес знакомый запах псины. Вдохнув навет зверя, захрипел, попятился Рубин. Вторя ему, подал голос Кыргыз. Удерживая коня за повод, Гришка проворно снял из-за спины ружье, но поздно. Почуяв человека, пень превратился в медведя, осел в траву и, оставаясь невидимым в высокой дурнине, поспешил прочь. Молодой щенок, оскалив клыки, зарычал, побежал за зверем, но Гришка позвал, остановил его: «Ко мне, Кыргыз! Не ходи, одного задавит!..»

Молодой кобель послушно остановился, грубо залаял. Медведь рявкнул в ответ, затрещал сучками, скрылся в чаще кедровой колки.

Встреча с медведем не была новой. За время своего перехода Григорий сталкивался с разными зверями уже несколько раз. В этом не было ничего из ряда вон выходящего. Хозяин тайги волен гулять где ему вздумается. Это были встречи разного характера. Иногда какой-то медведь шел по тропе навстречу человеку; либо, увлеченный сбором ягод или корешков, не вовремя услышал движение; или зверь просто дремал после сытного обеда в чаще, не чувствуя постороннего запаха. В большинстве случаев Григорий не видел хозяина тайги. Зверь заблаговременно убегал от смертельной опасности, уважая своего кровного врага. Однако сегодня был тот редкий случай, когда Гришка «видел зверя в лицо», что случалось не так часто.

Убивать медведя Гришка не хотел. Летняя шкура зверя еще не имеет ценности, он не нагулял достаточно жира, а в Гришкиных котомках было достаточно продуктов. Возможно, возвращаясь назад, домой, охотник воспользовался бы случаем померяться силами со зверем. Однако Гришка шел в гольцы и убивать медведя просто так, для счета, не имел привычки. В голове Григория роились другие мысли, о чем он не забывал все последнее время. До Перевала бабьих слез оставался день пути, и тратить время зря он не желал. И все же эта встреча с медведем заставила его изменить планы.

Дождавшись, когда зверь убежит, Гришка пошел дальше по тропе, в обход горного озера к той кедровой колке, где он всегда останавливался на ночлег. Наступивший вечер требовал отдыха, а лучшего места для ночевки найти трудно. В озере было много рыбы, в кедраче – готовый запас дров. В добавление к этому легкий ветерок-тянигус постоянно относил в сторону гнус-мошку, а на полянах, вдоль берега, росла сочная, густая трава для коня.

В предвкушении скорого, беззаботного сна Гришка быстро прошел поляну, хотел войти в кедровую колку, но задержался. Поведение своих спутников заставило его остановиться. Рубин стал упрямиться, захрипел, вытянул уздечку, не желая идти вперед. Молодой Кыргыз злобно оскалился под голец, в ту сторону, куда ушел медведь, давая хозяину знать о возможной опасности. Гришка приготовил ружье, понял, что зверь где-то неподалеку, рядом. Он был удивлен наглости медведя. Обычно после встречи с человеком зверь убегает или, проверяя след, делает круг, но здесь скрывалось явное коварство хозяина тайги.

Григорий знал несколько причин медвежьей смелости. Возможно, зверь был ранен, претендовал на любовь медведицы или караулил падаль. Медвежьи свадьбы кончились в июне. Если зверь ранен, стоило подумать о своей безопасности. Однако острый затхлый запах быстро развеял все сомнения.

Медведь был большой, старый. Григорий определил это по многочисленным отпечаткам когтистых лап на тропе, оставленных зверем в разное время. Он жил здесь уже несколько дней, после того, как поймал и убил на берегу озера средних размеров оленуху, самку сокжоя. Оленуха приходила на водопой. Медведь подкараулил ее в прибрежных зарослях ольхи, набросился сзади, ударом могучей лапы перебил ей хребет и затащил в кедровую колку. Об этом говорили глубокие, вдавленные в ил отпечатки копыт бедного животного, примятая трава, где зверь тащил свою жертву, и место, где квасилось мясо. Свою добычу медведь спрятал тут же, неподалеку, под огромную колодину у старого кедра. Там зверь завалил оленуху разным мусором, травой, мхом. Из-под кучи хлама торчали копыта добычи. Стойкий запах протухшего мяса подсказывал о готовности «медвежьего блюда», однако отсутствие костей и рваной шкуры доказывали, что медведь еще не притрагивался к добыче, ожидая положенного часа. Григорию было понятно, что от добычи медведь не откажется, назначенное время наступит сегодня ночью, зверь вернется за оленухой, несмотря на человека, и неизвестно, чем все может кончиться.

Впрочем, хозяин тайги не собирался уходить совсем. Он был где-то рядом, неподалеку, чутко слушая, что происходит на берегу. Зверь находился на уважительном, невидимом Григорию расстоянии, может, вон там, в густых переплетениях стланика, на краю большой каменной россыпи. Вероятно, медведь понял, что человек нашел его добычу, глухо, угрожающе зарычал, стал фыркать, крушить и ломать деревья, рвать кустарник, бросать камни. Настроение зверя не обещало ничего хорошего. Разъяренный хозяин тайги в полной темноте мог решиться на крайний шаг, убить коня или даже броситься на человека.

Избегая неприятного соседства, Григорий пошел прочь от опасного места, силой удерживая за уздечку дрожащего от страха Рубина. Рядом, огрызаясь ответным лаем, бежал Кыргыз. В силу сложившихся обстоятельств Григорию пришлось сменить благодатное место ночевки.

Стараясь уйти как можно дальше, Григорий обошел озеро, по тропе спустился в неглубокую чашу под гольцом, вновь поднялся на невысокий увал, «свалил» в гремящий ключ. Он прошел достаточное расстояние, чтобы не бояться медведя. Рубин успокоился, пошел ровно. Кыргыз снова закрутил хвост в колечко, побежал впереди.

Седая ночь пролила на горы серую тень, по небу рассыпался бисер разноцветных звезд, а Григорий все не мог выбрать место для ночлега. Тропа пошла круто вниз, в глубокий, изрезанный водой и временем лог. Гришка хорошо знал эти места. Спуститься до реки стоило большого напряжения и сил. Зверовая тропа таила в себе много препятствий, проходила по краю больших каменных россыпей. Десятки упавших деревьев, ямы и обвалы могли искалечить ноги коня. Григорию следовало сейчас, здесь искать пристанище до утра, иначе все могло окончиться плохо.

Григорий думал недолго. Справа, за обширным, глубоким каньоном, находилась небольшая луговая поляна. В кедровой колке можно было найти дрова для костра. Из-под ледника вытекал говорливый, холодный ключ. Обилие сочной травы – хороший корм для коня. Каменная грива закрывала место ночлега от холодного, пронизывающего ветра. Там можно было как-то провести время до утра.

Григорий свернул к кедровой колке, под первым удобным кедром нашел приют, привязал мерина на длинную веревку, отпустил его на волю, приготовил дрова, развел огонь. Ему осталось сходить на ручей за водой.

Гришка подхватил котелок, направился к говорливому ручейку. Набрав воды, охотник хотел вернуться назад, но остановился. Его внимание привлек маленький, крохотный огонек в глубокой долине. Его слабое мерцание не могло сравниться с далекой звездой. Это не было отражением матовой луны в воде. Далекий огонь мог принадлежать только человеку.

Костер находился между двумя остроконечными гольцами, посредине хребта. Временами огонек горел ровно, затем вспыхивал спичкой и опять на мгновение затухал. Было понятно, что рядом с костром ходят люди, бросают в огонь дрова, передвигаются, закрывая его телами, но кто там мог находиться, оставалось загадкой.

Напрямую до одинокого костра было недалеко, может, около десяти верст. Дойти туда сейчас, ночью, было сложно. При тусклом свете позднего месяца Григорий с сожалением рассмотрел возможный путь перехода, глубоко вздохнул. Ему предстояло спуститься по зверовой тропе вниз, затем, преодолев реку, подняться на хребет и только потом, вырезав угол по тайге, добраться до нужного места. В светлое время суток для передвижения потребуется несколько часов. Если идти к костру сейчас, дорога могла оказаться в три раза длиннее.

Григорий какое-то время думал, размышляя о людях у костра. Как человеку тайги, одинокому путнику, ему хотелось встретиться с таежниками. Скованная душа всегда ищет общения. Возможно, это был кто-то из его поселка или дикие дети тайги, тофалары, пребывая в постоянном движении, коротали ночь. А может, это были просто бродяги-золотари, выискивавшие благородный металл в глухомани медвежьих уголков. Так или иначе, присутствие человека интересовало Гришку. Вполне вероятно, это был Оюн с семьей, с кем Гришка желал встречи для объяснения. Охотник понимал, что для встречи с людьми ему придется потерять много времени. Мудро решая все вопросы одним разом, Григорий вернулся к костру, оставив планы на утро.

Ночь прошла спокойно. Отдыхая телом, Гришка слушал окружающий мир ушами. Когда рядом находятся верные друзья, человеку не нужны глаза. Собака и лошадь вовремя скажут об опасности. Кыргыз и Рубин видят ночь лучше хозяина.

Над скалистыми перевалами девственной тайги Искерки-таг взбодрилось тихое, прекрасное утро. Ароматом свежей чистоты вздохнули ясные, четкие горы. Покрывалом фаты невесты упал в глубокие распадки мягкий, матовый туман. Безмерные дали тайги окутала прозрачная, синяя пелена. Над рваными хребтами шумел волнующий душу странника зов неизведанного. Томительный запах торжества природы придавал сознанию неукротимую энергию действий. Глухой перекат невидимой реки в глубине ущелья окрылял сознание волнующим приветствием. Стойкий аромат сочных трав в хрустальной росе, терпкий запах напитанной смолы, прохладный поцелуй восточного потока воздуха томил сердце искомой волной адреналина. Настойчивая рука восходящего солнца окрасила вершины пиков оранжевым крапом. В столь ранний час, прогоняя ночь, уступая место торжеству дня, сама мать-природа шептала в ухо человеку: «Просыпайся! Тебя ждут великие дела!»

Как это было всегда, Гришка резко поднялся с теплой, хвойной лежанки, осмотрелся вокруг. Все было так, как когда он уснул. Рядом, с другой стороны потягивался Кыргыз. Неподалеку на поляне, поджав под себя ноги, дремал Рубин. Услышав движение на стане, приветствуя человека, конь довольно тряхнул густой гривой, резко потянувшись, встал на передние, потом на задние ноги, стал есть траву.

Убедившись в обстановке, Гришка сгреб в кучу тлеющие угли прогоревшего костра, бросил на него сухие ветки, взял котелок, пошел к ручью за водой. С медвежьей твердостью ступая босыми ногами по холодной росе, охотник довольно растянул лицо в улыбке: зябко… прохладно… скоро осень!

Подгольцовый ручей встретил его как старый, добрый, неподкупный друг. Веселый разговор потока отогрел сердце добрыми речами. Холодная, чистая вода прогнала путы сладкого сна. Обжигающие струи придали сил и энергии, разогрели кровь. Сняв куртку, Гришка плескался, набрасывая на себя ладонями живительную влагу, мылся, фыркая, как зрелый жеребец, довольно керкал глухарем. Потом, зачерпнув воды, хотел идти назад, но вспомнил о вчерашнем костре в логу, посмотрел назад.

Он не ошибся. На том месте, где это было вчера, в разрыве мягкого тумана, на противоположной стороне хребта вился густой, плотный дым. В свете разгулявшегося утра огня не было видно, однако синий, ни с чем не сравнимый навет костра не спутаешь ни с чем. Плотные, густые потоки дыма были налицо. Вероятно, люди там тоже только что проснулись и спешили согреться после прохладной горной ночи.

Недолго задержавшись, Гришка вернулся к себе на стоянку, развел свой костер, разогрел завтрак. Не выпуская мысли о возможной встрече с людьми, он думал, размышлял, как много времени уйдет на переход. Для того чтобы добраться в тот лог, ему предстояло спуститься по тропе с перевала, переправиться через реку, какое-то расстояние пройти вниз по течению, и лишь потом преодолеть две небольшие горы. Тропа к Перевалу бабьих слез вела вверх по реке. До намеченной цели осталось идти всего полдня, возможно, сегодня вечером он уже откроет свою тайну. Идти вперед или вернуться? Над этим стоило задуматься.

Через некоторое время он уже спускался вниз под перевал по тропе. Где-то впереди, показывая дорогу, предупреждая хозяина о возможных опасностях, бежал Кыргыз. За Гришкиной спиной, на веревке, осторожно переступая по камням, умело, удерживая вес тела под уклон, шагал Рубин. Охотник вел коня в поводе, оберегая его от возможных препятствий. В некоторых местах от крутого спуска скользили ноги. Рубин садился на круп, выдерживая вертикальное положение, какое-то расстояние ехал на хвосте с округленными глазами: «Хозяин! Куда мы идем?..» Гришка молчал, не торопил Рубина, – пусть шагает спокойно, лишь бы ногу не сломал, – про себя удовлетворенно отмечая правильное решение, что не пошел здесь вчера ночью.

Спуститься в долину стоило времени. Когда Гришка вышел в узкий, зажатый между гольцами лог, солнце осветило все уголки глубоких распадков. Крутая, каменистая тропа уперлась в долину, стала ровной, потянулась вверх, вдоль реки. Гришка свернул на берег, вышел на песчаную отмель, дал коню напиться. Так или иначе, здесь ему предстояло выбрать решение, куда идти. До Перевала бабьих слез оставалось несколько часов перехода. Вон в просвете высокоствольных кедров виден левый пик гольца. Левее его проходит тропа с камнем. Если он пойдет через реку, к людям, вероятно, потеряет день или даже два. Однако встреча и разговоры в тайге дороже времени. В добавление к этому непонятное, душетомительное ожидание открытия не торопило Гришку, звало протянуть время. Так бывает всегда, когда человек стоит на пороге открытия. Он полон любопытства, сил, желания, стремления, энергии. Стоит познать истину, и наступает полное безразличие к результату. Это состояние подобно горячей, страстной любви, когда молодой муж, добившись результата, вдруг холодеет к своей половине. Такое чувство живет в охоте, когда следопыт, выслеживая зверя, горит желанием добычи, но, добившись трофея, становится равнодушным. Уже через год молодой мужчина плохо помнит первую ночь с любимой девушкой, а охотник морщит лоб, стараясь пережить эпизод своей охоты. Если молодой муж не переживет ночь любви со своей девушкой, он будет помнить ее до последних дней своих с сожалением: «Ах, какая была женщина!» Так же и следопыт, по каким-то причинам упустивший добычу, до старости будет вспоминать того марала, который убежал: «Ох, и зверь был, как конь! Рожищщи – во!..» Таковыми нас сделала природа, и изменить здесь что-то невозможно.

Сегодня Гришка стоял на пороге большого открытия. Он уже не сомневался в том, где находится золотая статуя. Все последнее время Гришка находился в эйфории триумфа. Он мало ел, плохо спал, о чем-то шептал сам себе, непонятно почему улыбался. Возможно, это было сравнимо с взрывным импульсом молодости, когда рано утром, просыпаясь неизвестно отчего, хочется бежать непонятно куда, искать неизвестно что, добиться великого и любить королеву. С годами, очень быстро это состояние проходит, человек стареет. Однако, стараясь пережить подобное еще и еще раз, кто-то находит это состояние в вине, сигаретах, наркотиках. Гришка научился повторять это состояние в познаниях неизведанного: «Голубые дали манят!» Волей случая ему представилась возможность искать золотую статую. И он нашел ее! Григорий был уверен, где она находится! Теперь Гришка находился в состоянии ожидания момента, когда наконец-то увидит ее. Сейчас в нем остро жили те самые чувства импульсивной молодости. Он желал, чтобы они продлились как можно дольше! Да, случится так: сегодня он придет под Перевал бабьих слез, откроет золотую статую А завтра что? Утром наступит обыкновенный день, где все будет просто и понятно. Так же будет светить солнце, дуть ветер, бежать вода, шуметь тайга. Но в нем умрет то прекрасное чувство, ради которого Гришка ходит по этой глухой, первозданной тайге. Деньги и золото его не удовлетворяют. Он знает, что завтра у него будет столько денег, сколько ему надо на продолжение жизни, не больше. Если бы он хотел разбогатеть, давно разменял бы те монеты из сосудов мертвых воинов под Перевалом бабьих слез.

Да, Гришка знал о захоронении вольных кочевников задолго до Егора. Нишу в скале с пятью покойными ему показал отец, а отцу дед. Когда-то давно, когда Соболевы начали знакомиться с этой землей, прадед Григория случайно нашел это захоронение во время охоты на кабаргу. Возможно, с той поры прошло около ста лет. За все время род Соболевых не взял из горшков ни единой монеты, как бы ни было трудно в жизни. Свято почитая законы христианства, они достойно верили в завет, что то, что положено в гроб с покойным, нельзя забирать из могилы.

Предсказания Егора были удивительны Гришке. Вещий сон казака еще раз доказывал ему, что золотая статуя находится где-то тут, рядом с Тропой бабьих слез, под перевалом, иначе и быть не может. Гришка пошел с Егором в тайгу потому, что видел в нем сильного духом, преданного, смелого, вещего человека. Такие люди встречаются очень редко, но остаются друзьями до гробовой доски. Гришка был немало шокирован, когда Егор предсказал захоронение воинов, но не сказал ему, что знает о нише от отца. Это была своеобразная проверка на вшивость: возьмет Егор монеты или нет, жадный он человек или равнодушный к богатству.

В тот день, когда они переходили через Перевал бабьих слез, Гришка надеялся на дар всевидения Егора. Он верил, желал, что, легко обнаружив могильную нишу, Егор покажет место, где находится золотая статуя. Однако это случилось позже, когда в Гуляевском пороге разбило о камень плот.

Золотая статуя – мечта всей жизни Григория. Найти ее во все времена желал весь род Соболевых. Если это случится в его жизни, фамилия его семьи навсегда останется в памяти народа Сибири.

Гришка не знал, что будет делать с золотой статуей: отдаст, продаст, поменяет или сохранит где-то в пещере и будет молиться на нее, как на Бога. Это было неважно. Главное – поиск! Поиск – это цель! А достигнутая цель – это смысл жизни. В этот час он хотел быть в состоянии триумфа как можно дольше. Гришка знал, был уверен, что очень скоро прикоснется руками к находке, но специально тянул время, выбивая из каждой мысли взрывной адреналин. Может, поэтому, еще раз посмотрев на Перевал бабьих слез, он с улыбкой махнул рукой:

– Что там? Лежала двести лет на одном месте, за один день ничего не сделается!..

Проворно вскочив на спину Рубина, Гришка направил коня через переправу. На середине реки, на ровном, песчаном дне, мерин споткнулся, упал на колени. Гришке стоило больших усилий удержаться верхом. Он не придал этому значения, выискивая причину переполоха в скользких камнях под прозрачной водой, поехал дальше.

На первом пригорке дорогу всаднику преградила широкая, каменная осыпь – курумник, скрытый под толстым слоем мха в тени высоких кедров. Гришке потребовалось много времени, чтобы обойти непредсказуемое место стороной.

Дальше, на первой гриве, перед ним выстроилась скалистая гряда. Григорий долго вел мерина в поводе, выискивая проход через невысокую, но непроходимую стену. Последним препятствием оказался старый, частый ветровал. Наваленные друг на друга деревья создавали впечатление хаоса, от которого стоило повернуть назад.

В голову Гришке приходила мысль, что кто-то сурочит[18] ему дорогу. Возможно, он уже повернул бы назад, ушел по тропе под перевал, но гордая настойчивость – добиваться цели, что бы это ни стоило! – силой непокорного дьявола давила, толкала в спину только вперед.

Лишь к вечеру Григорий добрался в тот лог, где вчера видел огонь. В силу сложившихся обстоятельств или намеренно, он выехал ниже по ручью и сразу понял, кто был хозяином костра. Ржавая, желто-грязная вода выдала старателей, промывавших вверху под перевалом золотоносный песок.

Гришка задержался, переосмысливая цель задуманной встречи. Общение со старателями не сулило ничего хорошего. Золотари народ скрытный, бдительно хранят секреты месторождения и не любят, когда кто-то находит их в тайге на жиле. Лишь глухая тайга знает, по какой причине и как пропадают люди…

Григорий сам из потомственной старательской семьи, по надобности моет золото в своих родовых местах и не желает, чтобы в его отсутствие ему «кто-то помогал». Со своей стороны, он никогда не бутарит (моет) в чужих ручьях, считая подлостью. За подобное воровство можно схлопотать пулю. Однако как человек любопытный, тихо, незаметно подкравшись к старателям со стороны, Гришка всегда проверял «новых старателей». На то были причины. Он свято чтил память потерявшегося в тайге отца, догадывался, из-за чего и как это случилось, поэтому верил, что рано или поздно виновник смерти родной крови будет найден.

Какое-то расстояние Гришка осторожно ехал на Рубине вверх по ключу. Чувствуя напряжение седока, конь шагал тихо, не спеша.

К старательскому стану Гришка подобрался незаметно. Последние метры ему пришлось ползти на четвереньках неподалеку от ручья, чтобы шум воды забивал шорох его движения. Предупреждая возможное присутствие собак, ему пришлось ловить встречное движение воздуха. Подтверждая тонкие навыки скрадывания, кажется, он предусмотрел все, но забыл о своей собаке.

Всю дорогу, пока Григорий ехал к этому месту, Кыргыз бежал где-то рядом, появляясь и скрываясь в поле зрения. Показывая отличные качества охотничьей лайки, молодой кобель всю дорогу следовал за хозяином, редко, предупреждая зверя, подавал голос, где-то пропадал, опять догонял коня по следу и вновь исчезал в тайге. Наблюдая за Кыргызом, Григорий уже видел в нем отличного помощника в охоте и не переживал, когда тот отлучался надолго. За несколько дней такого движения он привык к поведению молодого кобеля, уверенно успокаивая себя мыслью «придет, никуда не денется». В результате этого Григорий больше уделял внимание коню, – как лучше пройти, обойти, провести, – вспоминая о Кыргызе тогда, когда тот появлялся на глаза. Привязывая Рубина там, у ручья, Гришка забыл о собаке и вспомнил о нем только сейчас, когда он залаял на людей впереди него.

Укоряя себя в попустительстве, Гришка чертыхнулся, встал на ноги. Скрываться дальше не было смысла. Кыргыз выдал себя и его. Так или иначе, встреча с людьми неизбежна. На всякий случай приготовив ружье, Григорий смело пошел вперед.

Когда он вышел из тайги на открытое место, ему предстала обыкновенная картина старательского промысла. Неподалеку от ручья был устроен примитивный стан. Под высокими кедрами разместился приземистый балаган-трехстенка, чуть дальше – отвал перемытого песка. На пригорке паслись три лошади. На месте работы стояли, озираясь, два бородатых мужика.

Его появление вызвало у старателей переполох. Мужики испугались лая собаки, теперь ждали появления людей, хотели прятаться, но не знали, куда бежать. Когда Гришка вышел на поляну, лошади увидели его, повернули головы. По их поведению мужики поняли, откуда исходит опасность, бросились в кусты, но было поздно. Гришка узнал их.

– Куда бежите? Стойте!.. Да это же я… Гришка Соболев! – закидывая ружье на плечо, обрадованно приветствовал старателей Григорий, делая шаг навстречу.

Он прошел мимо знакомых лошадей, спокойно приблизился к стану, снял ружье, приставил его к стене балагана, взял кружку, налил из котелка чай, сделал несколько глотков. Его действия выдавали уверенность. Он чувствовал себя здесь своим, как дома. С этими мужиками он был знаком близко, не раз встречался в тайге. Гришка всегда давал им в долг деньги, бывали случаи, бражничал по праздникам. Старатели-золотари были его односельчанами.

Гришка показательно, уверенно ходил на стане взад-вперед, выдавал себя громким голосом, звал хозяев вернуться. Однако перепуганные мужики скрывались, молчали, что вызывало на его губах довольную усмешку: эх, напугал зайцев!

Не скрывая настроение, Гришка присел у костра, снял бродни, вытряхнул из портянок мусор, повесил обувь сушить на вешала. Все еще подавая голос, он внимательно посмотрел по сторонам. Что-то привлекло его внимание, но он не мог вспомнить причину своего любопытства, перевел взгляд на одежду, нарочито стал хлопать руками по вещам:

– Выходите! Вот уж, у страха глаза велики… сами удрали, а золото бросили! А ну, как медведь выйдет?!

Но и на эти укоры ответом ему был тишина. Подбежал Кыргыз, смотрит на тайгу, нюхтит, сердится, чует людей. Вероятно, мужики убежали так далеко, что не слышали его голос. Недоумевая от трусости, Гришка встал, прошел к ручью, теперь уже крикнул громко, приложив ко рту ладони.

Опять никаких признаков жизни… что за дела? Пожимая плечами, осторожно переступая босыми ногами по камням, Гришка прошел по отвалу, опять крикнул. Никто не выходит. Он прошел еще дальше, вверх по ручью, к свежему, грязному, недавно промытому песку, встал на край приямка, еще раз закричал.

Молчит тайга. Лишь в кронах кедров шумит ветер, на поляне храпят кони, да негромко рычит, посматривая по сторонам, Кыргыз.

Гришке не по себе: что происходит? Все же ожидая хорошего, он равнодушно смотрел во все стороны, на высокие горы, угрюмый лес, холодный чистый ручей. От нечего делать он толкнул ногой кирку, перевел взгляд на брошенный лоток… В голову будто кто плеснул кипящий свинец! Гришкины щеки опалили горячие языки пламени, а между лопаток приложили лед. Гришка узнал знакомый лоток для промывки золота!..

Когда-то давно, в пору познавательного отрочества, в тот год, когда Гришка добыл своего первого медведя, отец брал его с собой к далекому Искерки-таг. Много дней ушло на увлекательное путешествие. Сейчас он не помнит, сколько ночей им пришлось провести под открытым небом, какими долгими и крутыми казались первые перевалы и хребты и как болела спина и ноги юного мальчугана от спины коня без седла в долгой дороге. Отец показывал сыну дикую тайгу, ненастойчиво учил тонкостям и премудростям промысловой жизни, показывал гольцы и распадки, рассказывал, где и как лучше пройти в том или ином месте. Гришка трепетно воспринимал уроки мудрости, – «Внимательно смотри вокруг, и увидишь!» – сухим мхом впитывая в себя любой секрет, который мог оказаться во благо. Как прилежный ученик, он быстро научился разводить костер без спичек, находил вонь-траву, отпугивающую комаров и мошку, умело разбивал стан на открытой местности, знал, из чего лучше приготовить веревку, если порвалась лямка у котомки. Когда они возвращались домой, отец вдруг остановился перед старым, корявым, изогнутым ветрами, высотой и временем сухим кедром. Осмотрев умирающее дерево со всех сторон, довольно улыбнулся находке:

– Вот, Гришка! Смотри, какой хороший получится лоток песок промывать!

Он тогда был немало удивлен его словам, но, так как против отца не смел перечить даже бровью, стал беспрекословно помогать ему осуществить задуманную идею. Гришка хорошо помнит, как долго они пилили ствол в нужном месте, потом кололи сутунок на прогонистые отщепы, добираясь до болони. Сейчас он не может подсчитать точное количество рябиновых клиньев, вырубленных им для работы.

Прежде чем вбить в дерево очередной клин, отец долго изучал направление волокон, высматривая, куда пойдет направление раскола. Потом, осторожно забив рябинку в толщу, он бережно, осторожно попеременно подбивал один, другой, третий, пятый клин в свое время, давая задуманному одновременную трещину. И каковым удивительным был конечный результат, когда в последний момент, отделившись от основной массы кедра, у него в руках осталась тонкая, овальная, вогнутая пластина.

Лоток получился небольшой, продолговатый, размером с таз. Он был тонкий – с палец; глубокий – в него входило около ведра воды; прочный – за счет ненарушенных, целых волокон; и удивительно легкий – не тяжелее топора. Позже в работе при промывке песка Гришка был доволен качеству промытого золота. В заборах лотка, между волокон, вместе с самородками и «спичечными головками» отлично задерживались кропалики и шлихи, в то время как ненужная грязь и легкие присадки полностью вымывались водой. Такого лотка, как у отца, Гришка не видел ни у одного старателя. Все эти годы Гришка мечтал сделать себе такой же, но так и не мог найти подходящего дерева.

В тот год, когда отец потерялся в тайге, лоток был вместе с ним. Отца он так и не нашел. А лоток – вот он, перед его глазами!..

Трудно передать Гришкино состояние в ту минуту. Ему казалось, что чья-то безжалостная, коварная рука вырвала его сердце. Простые, обыкновенные люди, кого он знал, с кем жил рядом, доверял, оказались врагами, убийцами его отца. Подобное открытие – как шаг в ад, где нет пути назад.

В притупленном, шоковом состоянии Гришка опустился на колени, не своими, чужими руками взял лоток дрожащими пальцами, поднес к лицу. Взгляд Гришки выражал боль: как можно? Сознание разбивалось осколками льда: зачем?

Как долго и больно все продолжалось, он не знает. Из шокового состояния выбил резкий, жгучий удар хлыста в спину. За ним, через мгновение в уши ударил колкий грохот грома.

Гришка упал на землю, лицом на лоток, тут же пришел в себя. Метнувшийся по горам раскат выстрела отрезвил, вывел его из забытья. Он понял, что произошло.

Отточенное чувство самосохранения огненной стрелой пронзило разум. Пружиной сработавшего капкана Гришка вскочил на ноги, сорвался с места, побежал в спасительную тайгу. Он не обращал внимания на испуганных лошадей, на бежавшего за ним Кыргыза, на камни и сучья под босыми ногами, на хлеставшие по лицу ветки. Спасительная мысль, как можно быстрее скрыться от врагов, гнала его очерненное сознание прочь от цепких лап смерти. Он понял, что находится на краю гибели и продлить жизнь могло только бегство.

Гришка плохо помнит весь путь стремительного возвращения. Перед глазами мелькали деревья, кусты, коряги, камни. Используя всю свою силу, он прыгал через колодины маралом, ломился напрямую сквозь молодую подсаду медведем, метался от стволов пихт и кедров зайцем. Перед знакомым местом Гришка резко остановился, затаил дыхание, ожидая погоню. Стеклянная тишина влилась в уши. Притихшая тайга была угрожающим ответом. За ним никто не бежал, и это на какое-то время укрепляло положение.

Рядом привязанный к дереву стоит Рубин. Конь поднял уши, странно смотрит на него: что случилось? Только сейчас Гришка понял, что в подсознательном состоянии выбрал правильный путь, прибежал сюда, к коню. Неподалеку насторожился Кыргыз, смотрит назад, но не рычит, значит, погони пока нет. В Гришкиных руках лоток отца. Он так и не выпустил его из рук. Гришка быстро запихал его в котомку, отвязал Рубина, хотел вскочить на спину коня, однако заметил неладное. Правая нога непонятно тянется, плохо слушается. На бедре липкая мокрота. Григорий хватил ладонью по спине – кровь. Попали… Сняв с себя рубашку, Гришка изогнулся, стараясь рассмотреть рану. Справа, ниже лопаток, рваная дырка. Из нее сочится красная, густая масса. Вероятно, задета печень или даже почка. Понимая это, Гришка горько выдохнул: это конец!..

Стараясь продлить свою жизнь, Григорий взобрался на спину Рубина, направил его своим следом, откуда пришли. Чувствуя напряжение хозяина, конь осторожно пошел вперед, стараясь обходить густые заросли и чащу. Сзади, прикрывая движение, все еще оборачиваясь, бежал Кыргыз.

Не останавливая коня, Гришка достал из котомки чистую рубаху, разрезал ее ножом на ленты, как мог, перевязал рану. Повязка тут же намокла, пропиталась кровью. Гришка поморщился: до Тропы бабьих слез не доехать… Он потеряет силы, свалится с коня раньше, чем этого хотелось. С этим восприятием у него вдруг остро заболел бок, закружилась голова, онемела ступня правой ноги. Гришка хотел вставить ногу в стремя, но у него это не получилось. С кровью уходили силы. В добавление к этому, вероятно, пулей были задеты какие-то нервы, влияющие на движение нижних конечностей.

Проехав еще какое-то расстояние, Гришка опять пощупал повязку. Кажется, крови стало меньше. Но тогда почему так сильно кружится голова, а в руках все меньше силы? Он тут же усмехнулся себе: рана не сквозная, пуля сидит внутри него, а кровь разливается внутри. Гришка представил себе тяжелую, свинцовую пулю. Он много раз видел ее последствия рваного разрушения в теле убитого им зверя. Сейчас он сам оказался на месте раненого зверя и представлял, что творится в его плоти. Да, ему стоило торопиться. С подобной раной даже самый сильный медведь уходит не так далеко. Гришка не человек, много слабее любого зверя, умрет быстрее. Значит, стоило искать место.

Чувствуя свой последний час, Гришка торопился. Он направил Рубина к ручью, остановил его на берегу, мешком свалился со спины на землю. Странное ощущение слабости заполонило все его тело. Куда девалась сила и выносливость?.. Где пружинистая поступь крепких ног? Где резкая реакция цепких рук? Вместо этого непонятные, дряхлые движения столетнего старика, которому надоело жить.

Первым делом, он снял с себя окровавленную рубаху, с дыркой под лопатками. Положил ее в свою котомку, рядом с лотком отца: если Рубин дойдет до людей, они поймут, что его убили из ружья и чей это лоток. Соображая, как лучше показать, Гришка посмотрел по сторонам, нашел две небольших палочки, с одной стороны намотал на них еловую бороду: должны понять… Он сильно жалел, что никогда не брал с собой в тайгу карандаш и бумагу, сейчас бы они были очень кстати. Хотя!.. Ему в голову пришла обыкновенная мысль, написать имена на чистой рубахе кровью, но это не поможет. Впереди у Рубина две переправы, вода размоет кровь. На то, чтобы вырезать ножом буквы на дереве, нет времени: топор увязан во вьюк так глубоко, что трудно достать, а приклад… ружье, осталось там, у балагана. Но можно это сделать на рукоятке ножа! Опять же чем вырезать или нацарапать? На раздумье времени нет. И тут вдруг он вспомнил, что привлекло его внимание там, на старательском балагане!..

Он достал из кармана спички, взял несколько штук, поджег и тут же затушил, придавил огонь в ручку ножа. Подобное он проделал несколько раз, зажигал и тут же тушил спички. Когда ожидаемый результат удовлетворил его старания, он положил нож в котомку, к окровавленной рубахе.

Вот вроде и все, можно отпускать коня… Но нет, еще остался последний почерк: мечта! Тайна, секрет, который он так и не успел открыть: золотая статуя на Перевале бабьих слез. Пусть она достанется Егору, возможно, единственно верному другу, оставшемуся в этой жизни! Потому что верить никому нельзя… Но как ему рассказать, где находится золотая статуя?! Опять же нет карандаша, бумаги, писать не на чем и нечем. Даже нет захудалого уголька, нацарапать на котомке. Впрочем, за время перехода кожу котомки нацарапает столько сучков, что вряд ли будет понятно, что там написано. В Гришкиной голове опять возникла мысль, что нельзя написать, можно рассказать вещами. Так всегда говорил Гришкин отец, любитель разгадывать таежные ребусы. Тогда это все было не больше, чем поучительная шутка. Сейчас Гришке не до шуток. В его голове уже возник план, как рассказать о местонахождении золотой статуи.

Слабыми руками, покачиваясь на ногах, Гришка распахнул другую, подвешенную с правого бока Рубина котомку, положил в нее веревку. Затем, собравшись с силами, вырвал кусок материи из своей чистой, белой, нательной рубахи, поднял из-под ног небольшой камень, обернул его в тряпку и бросил туда же, в конскую суму. Завязать котомку ватными пальцами доставило большого труда, но он сделал это, выискивая в себе последнюю волю. Еще раз, попробовав прочность вязки, Гришка удовлетворенно качнул головой: «Готово! Чужой не поймет… Тайну золотой статуи разгадает умный!» Последний штрих напряжения… Он приблизил голову Рубина, высвободил уздечку, чтобы конь не зацепился в дороге за кусты, глядя коню в глаза, властно приказал:

– Домой, Рубин!.. Шагай домой… своим следом. Иди так, как пришел… – и несильно хлопнул мерина по крупу.

Рубин сделал несколько шагов вперед, остановился, посмотрел на Гришку. Умный конь понимал, что с человеком происходит что-то неладное. Большие, красивые глаза животного наполнились печалью. Возможно, он догадывался, что Гришка скоро умрет, и понимал значение его последних слов к нему. Так или иначе, данная команда действовала на Рубина безотказно. Он знал значение слова «домой». Этому его научил настоящий хозяин. Если где-то в тайге с вьюками, полными орехом или мясом, Егор приказывал ему этим словом, он покорно шел туда, куда ему сказали. Сейчас слово «домой» произвело на мерина двоякое чувство. Он видел, что человек попал в беду, ему надо помочь, и не мог ослушаться приказа. Ожидая дальнейших действий, конь стоял неподалеку, не бросая человека, но Гришка слабо закричал на него:

– Что встал?.. Не понял?! Я тебе сказал, иди домой! Что неясного? Пошел домой!..

Понуро опустив голову, Рубин медленно зашагал прочь. Его уши были повернуты назад: вдруг человек скажет обратное? Иногда на ходу он поворачивал шею, смотрел назад, но, не дождавшись каких-то слов, делал очередной шаг. На дальнем пригорке Рубин остановился, повернулся боком, последний раз посмотрел на Гришку. Он видел, как тот сидит, прислонившись спиной к дереву, прикрывая ладонью спину, смотрит ему вслед. Глаза Рубина наполнились слезами. Наверно, он сейчас понимал лучше самого Гришки, как тяжело оставлять обреченного человека. Но твердость данного слова, как крепость кремня, его надо было исполнять.

Последний раз, увидев стоящего коня, Гришка опять повелительно махнул рукой, громко крикнул, удивился своему хриплому голосу. Ему показалось, что он шепчет, не более. Или у него что-то с ушами? Да и зрение подводить стало. Вон, на пригорке только что стоял Рубин, а теперь уже нет. Ушел…

Рядом кто-то негромко скулит. Гришка повернул кивающую голову: Кыргыз, щенок сидит подле. А он что тут делает? Ах да, караулит хозяина. Но зачем караулить? Ведь он сейчас все равно умрет.

Гришка сделал сердитое лицо, стал гнать собаку прочь:

– А ну… пошел за конем… говорю… – взял с земли палку, припугнул: – Пшел говорю!..

Кыргыз отскочил в сторону, обиженно опустил хвост. Первый раз хозяин сердится на него. Бедный пес не знает, что от него хотят. В его сознании уже закрепилась преданность к Григорию. Врожденным чувством Кыргыз понимает, что происходит что-то плохое, с хозяином случилась беда, и не желает бросить его в трудную минуту.

А Гришка уже не видит Кыргыза. Перед его глазами стоит Софья. Милая сердцу девушка покорно тянет ему свои сильные, но ласковые руки. Чувство глубокой вины сжимает его сердце в тиски: обманул, не вернулся…

Глаза Гришки наполняются скорбью. Он знает, что Софья будет его ждать, долго, терпеливо, но не дождется. Скорее всего, она больше не познает чистой, святой любви мужчины. Возможно, было бы лучше, если он не ласкал ее своими ладонями, не дарил ей жар горячих губ. Суровая память не простит ярких воспоминаний ночи, Софья будет помнить его всегда, скучать об утраченном счастье. На всем протяжении оставшейся жизни гнетущая тоска будет точить ее душу шелкопрядом безысходности мелькнувшего счастья.

Гришка тоже не видел большой радости в своей жизни. В его сознании ярко живы короткие моменты: счастливая молодость, отец, матушка, молодая семья и, наконец-то, Софья. Добрые минуты всегда затмевают суровые краски. Он не помнит три года войны, смерть родных и близких, постоянное одиночество, истосковавшуюся душу, то, что на нем закончился род Соболевых. Каким бы ни был суров жизненный путь, на пороге смерти Гришка вспоминал только хорошее. Все было не так уж и плохо. Он родился, вырос, прожил жизнь в тайге. И так же, как и все предки его рода, здесь умирает. В душе Гришки жив дух единения с природой. Он свято верил, что, делая свой последний шаг в этих диких горах, под сводами густых кедров, навсегда останется здесь в следующей жизни, будет бродить по знакомым распадкам, промышлять зверя, наблюдать таинство бытия. Такова вера охотничьего рода Соболевых. Так говорили его прадед, дед и отец. Скоро он встретится с ними, и от этого на душе Гришки становилось легко и спокойно. В последнюю минуту ему казалось, что он слышит их голоса, видит движение теней. Да, действительно, вон из-за дерева вышел отец, позвал за собой. Гришка вдруг почувствовал облегчение. Непонятно когда и куда ушла боль, в ногах появилась сила, тело наполнилось жизненной энергией. Он встал, посмотрел вокруг, пошел за отцом…

14

На вечерней заре яростным лаем взорвались собаки. Таежная староверческая заимка напряженно насторожилась: люди идут! Дед Лука проворно вскочил со своей чурки, вглядываясь в тайгу, приложил над глазами ладонь. С пасеки подошел Фома Лукич. Маркел поставил на крыльцо пустые ведра, хотел идти за водой, но временно отменил работу. Хлопнув дверью, из дома выскочила Софья, за ней – Мария Яковлевна: кто там? Дед Лука недовольно махнул рукой, женщины скрылись назад. На ходу, поправляя одежду, потянулись к оружию офицеры царской армии: вдруг это едут красные?..

Ожидание было недолгим. Вскоре на тропе, среди деревьев, мелькнули силуэты двух всадников. Спешно приблизившись к заимке, люди издали приветствовали хозяев. Все облегченно вздохнули, успокоились, узнав гостей из поселка.

Егор Подольский и Чигирька уверенно подъехали к заплоту, грузно спешились с уставших лошадей, привязали их к коновязи.

– Здорово ночевали, хозяева! – степенно приветствовал всех Егор. – Остановиться можно?

– Сдарова! – стараясь подражать спутнику, коротко вторил хакас и заблестел глазами. – Долго ехали, пить охота, давай квас хороший!..

– Ишь как! Не успел ноги размять, уже медовухи просишь?! – язвительно урезал Чигирьку дед Лука, выпячивая грудь навстречу просителю. – А может, тебе еще бабу надо?!

– Нет, папу не надо. Своя надоела. Ругается, как Чигирька водку пьет, палкой бьет. Надоела папа. Егорка позвал, Чигирька в тайгу с ним поехал, пускай папа дома скучает. Квас давай, – серьезно ответил хакас, не понимая шутки.

Поздоровались еще раз. Почитая веру, Егор на расстоянии склонил голову перед староверами, подал руку полковнику Громову и Сергею. Чигирька последовал его примеру.

Выдерживая надлежащую паузу при встрече в тайге, все присели, кто где мог: староверы на крыльцо дома, дед Лука на чурку, офицеры на лавочку, радом с ними Егор. Чигирька опустился где стоял, скрестив под себя ноги, на траву. Кто-то потянулся за табаком, староверы, презирая вредную привычку, отвернули бороды.

– Куды путь держите? – в нетерпении ожидая разговора, нарушил молчание дед Лука.

– Вот, приехали узнать, что с Григорием, – как ножом по сердцу, ответил Егор.

– С каким Григорием?! – удивились все.

– Соболев… Гришка Соболев, – неопределенно посмотрев на хозяев, повторил казак и дополнил: – А мы думали, он у вас… конь один под седлом пришел.

Староверы встревоженно посмотрели друг на друга, потом на коня: точно, это же Рубин, мерин, на котором Гришка заезжал в тайгу!..

– Как так пришел?.. – вскочил с места Фома. – И правда… когда пришел?!

– Три ночи назад, под утро.

– Вон как! – догадываясь, заволновался дед Лука. – Так он мимо нас прошел, когда темно было. И Кыргыз, видно, с ним прибег…

– А мы решили, Гришка мимо проехал… – побелев лицом, предчувствуя недоброе, поддержал отца Фома.

– Я торопился, думал, у вас он… – рассеянно продолжал Егор. – В котомке рубаха в крови, нож, лоток… думал, это знак какой мне… нарочно коня отправили одного, знали, что домой придет… а рубаха, чтобы я за ним приехал, случилось что… – и как приговор закончил: – Где же он может быть?!

– Эх, братец!.. Знать бы, где… тайга большая!.. – ответил Фома. – Шагай, ищи ветра в поле… все следы солнцем да дождем убрало. После того по тропе много людей прошло. – И стал вспоминать: – Сколько дней прошло, как он отсюда уехал?

Общими усилиями подсчитали, когда последний раз Григория видели здесь, на заимке. После того памятного дня прошло девять ночей… Все понимали, что теперь искать его в тайге так же бессмысленно, как черпать вчерашнюю воду в проточной реке. Было понятно, что с Гришкой что-то случилось, а что, оставалось только предполагать. Мужики знали, что он поехал на Перевал бабьих слез. От староверческой заимки до перевала два дня пути. Это небольшое, по таежным меркам, расстояние, однако в дороге может случиться все.

– Что было в котомках? – в очередной раз поинтересовался Фома.

– В правой, моей, поверх продуктов – веревка, камень да чистая белая тряпка. В левой, той, что его, – лоток, нож да окровавленная рубаха.

– Вон как! С собой знаки?!

– Да, все привез, как было.

– Показывай…

Егор подошел к коню, вытащил из котомок нужные вещи, передал присутствующим. Все стали рассматривать вещи, но никто не мог сказать что-то вразумительное. Неизвестно, как долго все продолжалось, если бы дед Лука не догадался привлечь к разгадке секретов Чигирьку. Все это время хакас оставался преспокойно на своем месте. Невозмутимо восседая на траве со скрещенными ногами, представитель малых народов невозмутимо курил свою трубочку. На вопрос старовера Чигирька хитро посмотрел на своих благодетелей, важно выбил пепел о заношенные бродни и направленно приложил ладонь ко рту:

– В горле сухо… квасу дай!

Фома Лукич коротко ругнулся в бороду, что-то сказал Маркелу. Тот быстро ушел в дом, вернулся с берестяной кружкой медовухи. Чигирька живо вскочил на ноги, принял угощение, жадно выпил половину напитка, довольно крякнул и лишь после этого заговорил:

– Что тут думать? Мало тайги ломали. Тут любой охотник скажет: веревка – это дорога. Нож – смерть. А рубаха в крови – значит, ее хозяин ранен, – и опять припал губами к кружке.

– А ведь и правда! – воскликнул Фома. – Что же это я сразу не догадался? Веревка – тропа… нож и рубаха – убийство, не иначе. Кабы зверь на Гришку напал, он не успел знак подать. Значит, люди здесь в смертном грехе имели причастие, не иначе!.. – все перекрестились. – Но зачем камень, лоток и тряпка?!

Следствие опять зашло в тупик. Никто больше не мог сказать что-то определенное. Все, включая офицеров, высказывали разные предположения, но было понятно, что все далеко от разгадки.

Опять вспомнили Чигирьку. Захмелевший хакас в это время забивал трубочку табаком. Довольная от возлияния чудесного напитка улыбка замаслила его щеки. Соловые глазки Чигирьки блестели, настроение требовало эмоций. На очередное внимание со стороны хакас нарочито выдержал паузу, хитро крякнул капалухой – в горле сухо! – и подал Маркелу пустую кружку:

– Квас давай!

Пока парень ходил в дом, Чигирька развязал язык. Без всякой скромности, восхваляя свой опыт следопыта, представитель малых народов, с покрасневшим лицом эмоционально махал руками, доказывая свою значимость:

– Егор правильно сделал, что меня с собой взял! Чигирька в поселке плохой, водку пьет. В тайге Чигирька хороший охотник, все скажет, все следы распутает. Никто так долго в тайгу не ходил, как Чигирька! Один Гришка Соболев тайгу знает. Гришка Соболев друг Чигирьке, много денег давал так, вином поил. Чигирька поможет искать Гришку, Гришка хороший охотник, никогда чужого в тайге не возьмет!

– Ты про лоток скажи… – перебил его Фома. – Что думаешь про лоток и камень?

– Лоток?! – с видимым удовольствием принимая от Маркела медовуху, приподнял брови хакас и нахмурился на кружку. – Почему половина?!

– Расскажешь, зачем лоток, потом еще нальем, – успокоил его дед Лука, давая понять, кто здесь хозяин.

Чигирька сделал два маленьких глотка, больше не мог осилить, закачался на ногах, но вспомнил, что от него хотят:

– Чигирька Егору говорил: лоток хороший, легко золото мыть. Такой лоток редко увидишь, – и как громом ударил, – это лоток отца Гришки Соболева! Чигирька видел его давно. Больше такого лотка Чигирька нигде не видал. Тут понятно: Гришка искал лоток, нашел!.. Однако Гришка знает, у кого этот лоток был. У кого лоток был, тот отца Гришки убил.

Присутствующие замолчали. Староверы знали Гришкину историю, хорошо помнили его отца Николая, знали, что тот потерялся в тайге. Полковник Громов и Сергей удивились объяснению хакаса: вроде все сложно и одновременно удивительно просто!

– И как я сам не смикитил? – схватился за бороду дед Лука. – Эдак точно: лоток-то Николая! Помню его, и лоток тоже помню! Это что же получается? Гришка таки вышел на убийц, однако сам от них пострадал?!

Догадываясь, о чем говорит старожил заимки, все побелели лицами. На какое-то время в окружении воцарилось молчание. Лишь изрядно захмелевший Чигирька запел свою долгую, монотонную песню.

– Камень… камень зачем?.. – спохватившись, бросился к хакасу Фома.

– Камень зачем – не знаю, – посматривая на просителя пространными глазами, ответил Чигирька, – ходить надо… в тайгу надо… Гришке худо, Гришку искать надо. Найдем Гришку – узнаем, зачем камень.

Больше от Чигирьки в тот час добиться что-то было бесполезно. Испив хмельную купель крепкой медовухи в объеме полутора кружек, представитель малых народов пал на землю, где стоял.

Среди присутствующих встал вопрос, как быть, что делать дальше. После недолгих совещаний было решено отправляться на поиски Григория. Все понимали, что прошло много времени, искать человека в тайге будет очень трудно, может, даже бесполезно, но никто в ту минуту не сказал слова «нет».

Сейчас же стали собираться. Главный вопрос, кто пойдет на поиски, был неоспорим: ехать вызвались все, даже дед Лука. Однако ввиду досточтимого возраста старожила заимки, его кандидатуру мягко отклонили, быстро выискав причину: «А кто дома за хозяина останется?» Дед Лука хмуро насупил брови, но перечить не стал. Он понимал, что песочные годы измотали былую силу, выдержать в седле многодневный переход тяжело, за молодыми не угнаться, да и лошадей на всех не хватает. Фома Лукич в приказном порядке указал Маркелу на пасеку: «Следи за пчелами». Маркел не желал слышать наказ: «Поеду с вами!.. А за пчелами дед последит». Фома промолчал, понимая, что опытный, молодой охотник лучше полевых, армейских офицеров: чем больше народу, тем лучше! Все сразу встало на свои места.

Из пасеки решили выходить вшестером – Фома Лукич, Маркел, Егор, Чигирька, Сергей и полковник Громов, – а там, в тайге, при надобности можно разбиться на три группы по два человека. Может, все так и было бы, да только из-за спины вдруг послышался негромкий, но твердый голос Софьи:

– Тятя! Я с вами поеду!..

Все удивленно посмотрели на девушку, не зная, что сказать. Никогда в жизни еще не было случая, чтобы Софья высказала свое мнение в присутствии мужчин и тем более о чем-то попросила. В данный момент ее желание больше походило на требование, чем на просьбу, что вызвало у окружающих растерянность.

– Эт-то еще зачем?.. – наконец-то нашелся Фома, сердито посмотрев на дочь исподлобья, давая понять, что ей слово не давали.

– Надо мне… – подавленным голосом тихо ответил дочь, потупив прикрытое платком лицо в землю.

– Нечего делать! Бабам не место с мужиками! – рассердившись, повысил голос Фома. – Вон, дома работы много!

Однако Софья в этот раз была неуправляема, ее дальнейшее требование привело отца в растерянность:

– Не возьмете, я следом пойду.

Мужики молча смотрели на ситуацию, готовую разразиться в конфликт поколений. Фома Лукич был готов взорваться яростью, хотел закричать на Софью: как это, на людях дочь перечит отцу? И был еще больше удивлен, когда из-за спины Софьи выступила Мария Яковлевна.

– Возьмите ее с собой, Фома! Она вам сурьмой не будет, где поможет у костра, еду приготовит, дров нарубит.

– Вот еще!.. Что, сами не нарубим?.. Цыц, бабы!.. – выражая недовольство уже против жены, топнул ногой Фома. Главе староверческого семейства было крайне неудобно, как с ним разговаривают женщины при посторонних людях, и это кипятило его воспаленный разум.

Все молча наблюдали за семейной сценой. Многие догадывались о настоящей цели похода Софьи в тайгу, у нее появились первые сторонники.

– Что уж, Фома Лукич: пусть идет с нами Софья! – проговорил Сергей.

– Правильно, в таком деле женская интуиция нужна! – поддержал его Егор. – Женщина сердцем видит лучше любой собаки!

– Это как понимать? Что он ей, Гришка, муж, что ли? – все еще артачился отец против дочери, но тут же осекся, подозревая любовь Софьи.

– Ну, уж, муж не муж, а… внимание оказывал, сам знаю, – спокойно продолжал Егор. – По моим предположениям, Гришка хотел просить тебя отдать Софью замуж, а это не картошка с черемшой. Тут, однако, надо понимать, любовь была, – и к девушке: – Так ли, Софья? – Та покраснела, еще ниже опустила голову, а Егор продолжал: – А знать, поэтому сознание к искомому дорогу должно найти!

Опять все замолчали. Все внимание на Фому: что скажет? Софья застыла заломленной сушиной, ожидая ответ, который не заставил себя долго ждать.

– Что тут попишешь? Такой казус я предполагал, знаю Гришку, хороший мужик… желал бы такого зятя иметь… – переворачивая руками тот самый лоток, ответил Фома и согласно кивнул головой: – Пусть идет! Но только успеет ли за нами, безлошадная?!

– А мы его высокородь попросим! – щелкнув пяткой, нашелся Сергей и повернулся к полковнику: – Иван Гаврилович! Уступите даме свою кобылицу!

– Я?! – вскинул брови полковник и насторожился. – А сам что же, пешочком, сзади?!

– Никак нет-с!.. – Сергей опять нарочито щелкнул босой пяткой по пятке и вытянулся перед старшим по званию. – Просим вас остаться дома, то есть здесь, на заимке!

– На заимке?.. Но… как же вы без меня…

– Дык, что же! Понятно, обязательно без вас будет трудно, командовать некому. Но поймите! Долгие дни в седле, по тайге, через перевалы… комары… ночевки у костра. Думаю, командовать движением группы мы найдем кого, опытные проводники имеются! Софья тоже просится в путь: ей нужнее! А вы, так сказать, поберегите силы для будущего времени. Сами знаете, скоро нас ждут большие перемены! Да и к тому же кто-то должен присматривать за полковым архивом, – отчеканил Сергей, стараясь отвязаться от досадливого командира.

Полковник свел брови на переносице: не смеется ли над ним подчиненный, как это бывает иногда? Потом он вспомнил дорогу сюда, на заимку, как у него сводило судорогой ноги от ретивой кобылы Маньки, поэтому тут же решился:

– Вы правы, капитан! Пожалуй, я останусь в качестве официального хранителя полковых документов! Но только и вы там, смотрите, долго не задерживайтесь! Здесь всякое может быть…

– Слушаюсь, господин полковник! – резко, по уставу ответил Сергей и про себя усмехнулся: «Слава Богу! От лишнего мешка с овсом отделались!»

Все разошлись по своим углам, стали собираться. Выход в дорогу назначили на раннее утро. Довольная, взволнованная, объятая тревогой Софья поспешила к себе в комнату, стала собирать необходимые вещи. Каждая клеточка мысли девушки была заполнена молитвой о спасении любимого человека. Подлая мысль коварно смеялась, щипала нервы: прошло девять ночей, чудес на свете не бывает!.. Но горячее сердце желало верить: Григорий сильный, он живой!

15

На перевале Искерки-таг у озерка потянуло трупным запахом. Фома остановил коня, приложил руку ко лбу, всматриваясь вперед. Опыт подсказывал, что в тайге все так просто не бывает. В данном случае, если где-то рядом падаль, то у этой падали должен быть хозяин. Остерегаясь медведя, Фома хотел задержать караван, но Чигирька позвал за собой:

– Что встал? Шагай дальше, зверя нет.

Сергей, всю дорогу удивляющийся поведению хакаса, опять обратился к Маркелу:

– Откуда он знает, что зверя нет?!

Тот, в свою очередь, хладнокровно посмотрел по сторонам, равнодушно пояснил:

– Вон, видишь, вороны на кедре сидят и молчат? Значит, медведя нет. Был бы зверь здесь, они вели бы себя по-другому… да и собаки… кони спокойны, значит, ничего не чувствуют, никого нет, можно ехать.

Караван тронулся дальше, береговой тропинкой обогнул озеро, приблизился к зарослям пихтача. Острый запах падали и псины взволновал лошадей, те захрипели носами, не желая идти в курослеп. Чигирька потянул за уздечку, остановил своего мерина, потянулся за трубочкой, подкурил и лишь потом спрыгнул на землю. Остальные стали терпеливо ждать, когда следопыт разберется в следах и сделает свои выводы. Стараясь не мешать Чигирьке, все остались сидеть на лошадях: так надо, а то хакас опять будет ругаться на всю тайгу!

Между тем, внимательно оглядывая каждый метр тропы, Чигирька углубился в густую подсаду пихтача, недолго ходил там и вскоре вернулся, объясняя ситуацию:

– Медведь оленя давил, потом парил… потом жрал. Гришка тут ехал, старый след коня есть туда, назад нет. Назад мерин вон там шел, – показал ладонью на перевал, – стороной. Гришки тут нет… Гришка дальше, там… – махнул рукой вперед и дополнил: – Скоро, наверно, костер найдем, он где-то там, за увалом ночевал…

С этими словами Чигирька опять проворно вскочил на своего коня, тронул поводья. Небольшой караван покорно потянулся за ним.

Приоритет Чигирьки неоспорим! Коренной житель тайги, родившийся под кедром, выросший в горах, он знает все. Ничто не скроется от внимательного глаза следопыта. Любой след, предмет, причина имеют свое место и зависят друг от друга. Когда Рубин вышел из тайги один, без Гришки, с котомками, в которых находились сплошные загадки, Егор сразу обратился к Чигирьке. Удачный случай, что охотник в это время был дома, а не в тайге. Пребывая в скучном, после продолжительного веселья похмельном настроении, предприимчивый следопыт не отказал в просьбе Егора. Рассмотрев пропитанную кровью рубашку, Чигирька сразу высказал мнение, что с Гришкой случилось неладное, и вызвался идти на его поиски. А к кому обратиться, как не к Чигирьке? Никто не знает тайгу так, как знает ее он. Это в поселке Чигирька мот да пьяница, пропивающий всю добычу в лавке Агея, а потом валяющийся на улице в пыли и грязи. В тайге Чигирька – король Саянских гор! Куда бы ни пошел, везде ему будет фарт и удача, потому как только он знает, когда, куда и зачем мигрирует соболь, где в этот год будет богатый урожай ореха и как рано выпадет или растает снег. В обычное время русские пренебрежительно зовут его чалдоном, то есть коренным жителем Сибири, представителем малых народов. А как случись беда, любой бежит к нему с почетным именем Иван Иваныч. И он не помнит прошлых обид, потому что таков от природы. Да, Чигирька не знает бани, пропах потом и дымом, не ведает культуру речи и не имеет чувства противостояния алкоголю, пьет столько, сколько будут наливать. Такова уж бродяжья жизнь таежного хакаса: пользоваться малым, но отдавать все, что у него есть. Пропадет, затеряется корова. Куда идти? К Чигирьке, он обязательно найдет! Нарушит пасеку медведь. К кому обратиться? К Чигирьке! Только он сможет за три дня наказать проказника. А если потеряется человек, здесь уж, здесь и места нет иному решению: надо советоваться с Иваном Ивановичем.

Никто в поселке не знает тайгу лучше, чем Чигирька. Ну, разве что Гришка Соболев. Да только, кто же сравнивал умение познания природы того или иного? Оба пропадают в горах столько, что иные женщины забывают лицо. Каждый день что-то приносит следопыту. А что? Знает только он сам. Сколько раз поили Чигирьку дешевой водкой хитрые братья Сторожевы! Иван Иванович не знает чувства корысти, в пылу возлияния алкоголя все равно расскажет, где в этом году есть соболь. А потом, глядишь, пока он продолжает пить, те уже место заняли, с обметом промышляют. Обидно Чигирьке, да только что поделать? Идет хакас на другое место, где собольи четки можно за день не увидеть. А вот Гришка Соболев никогда Чигирьку не обманывал, всегда денег давал на похмелье и долг не спрашивал. В праздники с ним за одним столом сидел и не пытал, куда миграция аскыра пошла. Потому и любит его Чигирька, как родного, по крови брата! И в тайгу, на зов Егора искать Гришку, он сразу пошел. Никто не пошел, ссылаясь на неотложную работу, да необъяснимое оправдание: сам придет, куда денется? А Чигирька пошел. Поэтому и есть он такой, Чигирька, отдавать добро даже тогда, когда тебе сделали зло.

За все время следования каравана по тропе, чувствуя опыт познания тайги, никто не сказал хакасу слово противостояния: как Чигирька сказал, так и будет! Спокойно восседая в седле своей невысокой, но необычайно выносливой лошади монгольской породы, перекинув через спину свое старое, видавшее виды шомпольное ружье, охотник мирно покуривал свою неизменную трубочку из маральего рога и, казалось, ничего не замечал вокруг. Бесконечное, казалось бы, нудное передвижение не казалось ему скучным и бесцельным. Чигирька внимательно наблюдал вокруг за обстановкой, следил, как ведут себя собаки, лошади, если надо, останавливал свою монголку, спешивался и смотрел следы. К вечеру первого дня перехода, с его немногословного согласия караван сделал лишь одну остановку на обед, но никто не роптал, не говорил слова против. Все понимали: надо торопиться! Промедление смерти подобно.

Впрочем, о промедлении речи не было. Прихватив в дорогу кусок ночи, путники вышли рано, задолго до рассвета, и к концу дня прошли большое расстояние, вышли на перевал к озерку, где Григорий когда-то столкнулся с медведем, задавившим оленя. По таежным меркам, это было солидное, около пятидесяти верст, расстояние. Проехать его по пересеченной местности в тайге на лошади было непросто. Другие люди, преодолевавшие Тропу бабьих слез, обычно останавливались на ночлег внизу, под перевалом, но Чигирька повел своего иноходца в гору, решая сегодня, к ночи, выиграть еще какое-то расстояние.

На всем протяжении тропы Чигирька легко находил след Рубина: туда, под Перевал бабьих слез с Гришкой, и назад, одного. Предварительно вспомнив погоду, хакас без труда ориентировался в прошедшем времени, учитывая ход коня, время дня и условия передвижения. Если по какой-то причине следы старой, левой подковы терялись в отпечатках других копыт, Чигирька тут же находил их дальше по тропе, довольно кивал головой и негромко говорил за спину:

– Правильно едем. Гришка едет, мы за ним…

К подобному изречению хакаса привыкли. Все шесть всадников, растянувшись по тропе, уверенно следовали вперед, полностью доверяя охотнику: в итоге, Чигирька приведет их туда, куда надо.

На спуске, под перевалом, Чигирька остановил караван. В глубоком распадке чернела темная ночь. Спуститься вниз засветло было себе дороже. В любой момент на камнях лошадь могла оступиться, сломать ногу. Поэтому Чигирька показал рукой в сторону каньона справа:

– Гришка там ночевал, вниз не ходил.

Все поехали за ним и очень скоро нашли стоянку, где Григорий провел ночь под кедром. У староверов и Егора не возникло вопросов, как и почему Чигирька видит каждый шаг Григория, как будто он ехал с ним. Но Сергей Маслов, у костра, не замедлил «навести справки» по этому поводу. Как и подобает в подобной ситуации, желая узнать как можно больше интересного, Сергей обратился к охотнику с уважением, на вы, и добился небольшого, но поучительного ответа.

– Иван Иваныч! Скажи, а почему ты легко видишь каждый шаг Гришки?

Чигирька в этот момент находился в прекрасном расположении духа. Фома взял с собой небольшую емкость с медовухой и вечером, чтобы иметь крепкий сон, налил всем без исключения добрую сотку живительного напитка. Изрядно захмелев с устатку, Чигирька опять развязал язык, как и вчера, но не более, поэтому отвечал офицеру достаточно охотно:

– Как не видеть? Гришка по тропе хорошо ехал, не прятался, следы не путал… как не видеть?!

Удовлетворенный ответом, Сергей негромко крякнул в кулак: да уж действительно куда понятней, но не замедлил со вторым вопросом:

– Тогда почему там, у озерка, ты решил, что назад Рубин шел один и стороной?!

– Вот те речка Енисей! – повторил охотник услышанную где-то, заученную поговорку и развел руками. – Как не понять? Гришка там девять ночей назад ехал. Медведь тогда, как сейчас, оленя квасил. Гришка наткнулся на медведя – зверь пугал его и коня, конь боялся. Гришка хотел там ночевать, но уехал сюда, здесь спал. Потом утром Гришка дальше ехал, – хакас махнул рукой вниз, в черную яму глубокого лога, – там что-то было… назад конь один шел, без Гришки. Конь боялся медведя, озеро стороной далеко прошел, на тропу дальше вышел. Если бы Гришка назад на коне ехал, он своим следом ехал, вдоль берега. Зачем Гришке медведя бояться? Гришка медведя не боится. А конь боится. Значит, назад конь один шел! – закончил Чигирька и протянул Фоме пустую кружку: – Фома! Лей на палец! Спать тепло будет!

– Нет! – наотрез отказал Фома Лукич, убирая заветную фляжку глубоко в котомку. – Завтра утром опять с коня падать будешь!

– Нет, Фомка! – сконфуженно лопотал хакас, вспоминая, как свалился по дороге с лошади с похмелья. – Больше падать не буду! Сегодня голова кружилась просто так…

Однако хозяин чудесного напитка был непреклонен. Дав понять, что разговор окончен, Фома демонстративно положил котомку себе под голову и вытянулся спиной во всю длину костра. Обиженный Чигирька, как конь, зафыркал носом, поднял с земли свой спальник, пошел спать под бок к своему иноходцу. Короткой командой, уложив монголку набок, охотник раскинул спальник рядом и, притулившись к теплому коню спиной, тут же уснул под открытым небом. Фома не обращал на его капризы внимания. Он отлично знал характер хакаса: что тот утром опять проснется как ни в чем не бывало и не будет помнить, что ему вчера недолили спиртного.

Утро нового дня приветствовало путников первым снегом. Мягкая, легкая, белая опалюшка накрыла гольцы тонкой фатой невесты. Красота голубых гор, с высоты птичьего полета возымела неповторимый цвет первозданности, где непокорная невинность крутобоких гольцов вверху слилась в зеленый бархат мохнатой тайги под ногами. Было в этом очаровании что-то неповторимое, сказочное, как изысканная картина талантливого художника «Невеста на выданье», предоставившего на своем полотне чудо бытия, которое можно увидеть только в горах. Ясные, четкие краски фокусировали естество природы, приближали неповторимую прелесть очарования. Казалось, стоит протянуть руку – и можно дотянуться вон до того остроконечного пика, погладить ладонью холодный распадок или перенести красочное полотно с одного места на другое.

Однако опытный глаз таежника, созерцающего подобные виды часто и постоянно, различает в этой прелести только свои, невидимые дилетанту приметы. Любой охотник привыкает к красоте гор как к очевидному и постоянному. Ежедневно пребывая в круговерти голубых далей, человек тайги воспринимает все это как само собой разумеющееся, как коренной горожанин, не замечающий грацию небоскребов. Единственное, что может вызвать улыбку на лице следопыта, чистота открытой местности, где за один опытный взгляд познается обширная, ранее неведомая территория, да переменчивый, непостоянный прогноз погоды на ближайшее время.

Снег в августе в горах – явление обычное. Бывает, падет мягкая перенова[19] глубокой ночью, накроет затухающие краски лета двадцатисантиметровым покровом, а при первых лучах солнца растает, как не было. В этом есть смысл. Предупреждает Мать-Природа окружающий мир: пора готовиться к долгой, суровой зиме! Здесь, в горах, она наступает рано. Кто не успеет перестроиться – погибнет. С первым предупреждением начинается направленное движение.

Неизвестно, кто в это утро встал первым. Белый, чистый свет от снега отбелил долгий рассвет раньше обычного. Сергей поднял голову от движения. Софья развела костер, варит в походном котелке душистую кашу. Рядом, растирая натруженные ноги, прежде чем обуться, сидит Фома Лукич. От ручья с водой идет Егор. За спиной, у костра, сопит Маркел. На поляне под открытым небом бугрится комок снега. Спит Чигирька, в ус не дует. Голодная монголка встала ночью от хозяина, пасется рядом, а он продолжает питать сладость покоя, не чувствуя холода. Сергей зябко вздрогнул плечами, приветствовал всех:

– Доброе утро! – и в сторону Чигирьки: – Ему там не холодно?

– Было бы холодно, проснулся, – равнодушно ответил Фома, с трудом натягивая на ноги ссохшиеся бродни. – Им, хакасам, что? Где хлеб, там и Родина! Какая разница, где спать? Посреди поляны или на завалинке. Такой уж народ, привыкший к природным условиям, не то, что мы, русские, все у костерка, да на теплой постельке… – однако сжалился над охотником, позвал: – Иван Иванович! Вставай, тут еще во фляжке булькает!

Чигирька в ту же секунду подскочил на месте, посмотрел вокруг, отряхнулся от снега, заворчал на своего коня и поспешил к костру:

– Наливай!..

Фома сконфуженно достал фляжку. Делать нечего, обещал, значит, слово надо держать. Однако налил охотнику так мало, на полпальца, что последний обиженно отстранил кружку:

– Зачем будил тогда?! Лей больше!..

– Опять с коня падать будешь.

– Нет, наверно, не буду.

Чигирька выпил, повеселел: наливай еще!..

– Хватит! – разозлился Фома Лукич. – Остатки – Гришке… для поддержки сил.

Озадаченный ответом, Чигирька сразу притих, вспомнил, зачем идут, закурил трубочку.

Неподалеку, умываясь в холодном ручье, плещется Сергей. Раздевшись по пояс, бравый офицер бросает на себя ледяную воду, довольно фыркает, придавая бодрость телу, прогоняя сон и набираясь сил. Чигирька небрежно морщится, искоса смотрит на него, наконец-то спросил:

– Зачем фыркает, как жеребец? Холодно…

– Чтобы быть здоровым и свежим, – пояснил Егор.

– Как, Серешка хворает?! – удивился хакас, выронив трубочку. – Зачем в тайгу пошел?..

– Нет, не болеет, – подбирая правильные слова для объяснения, ответил Фома. – Солдаты так всегда делают: положено по уставу быть чистым, свежим и опрятным.

Чигирька какое-то время недоверчиво смотрел на Сергея, на Фому и Егора, потом тихо встал, пошел к ручью. Когда Сергей закончил водные процедуры, хакас так же наклонился над водой, окунулся в воду с головой, стал бросать ладонями на себя воду.

– Ты что делаешь?! – в изумлении спросил Сергей. – Куртку сними!

– Зачем снимать? – невозмутимо закряхтел тот. – Так хорошо, долго мокрый будешь! – и продолжил дело. – Чигирька тоже устав знает!..

Смеялись долго и весело. Затем, вспомнив, зачем они здесь, замолчали, наблюдая со стороны за охотником, как тот, незадачливо кутаясь в мокрую одежду, прыгает как глухарь на току.

Софья позвала ужинать. Все присели вокруг большого казана с кашей, повали Чигирьку, но тот еще какое-то время смотрел куда-то вниз, возможно, запоминая местность. Когда хакас наконец-то пришел к костру, ему уступили место подле, а Маркел, все еще заглушая смех, спросил:

– Чигирька… откуда такое имя? Ну, Иван Иванович, это я понимаю, значит, от Ивана. А это слово как понимать?!

Мерно загребая деревянной ложкой вкусную перловку с мясом, Чигирька какое-то время думал, как лучше объяснить, потом вдруг отошел в сторону, запахнул на голову свою куртку, присел на корточки, вытянул над головой руку и зацокал губами всем знакомую песню. Все удивленно переглянулись, узнав два колена токующего глухаря. Поет Чигирька свадебную песню токовика, да так четко, ясно, чисто, что все про кашу забыли:

– Тэ-ке… Тэ-ке… тэ-ке…тэкетэке-тэк… скчигирчи-скчигирчи-скчигирчи…

Походил охотник по поляне, сделал круг. Собаки подскочили к нему, встали рядом, хотели хватить добычу, да не осмелились: человеком пахнет!

Показал Чигирька концерт, выпрямился, стал пояснять:

– Давно было, маленький был, с бабкой Аныкай на ток ходил. Бабка Аныкай меня так манить глухаря учила. Сама там сидит, под елкой, трубку курит, я по поляне бегаю. Темно, чуть светло утром. Глухари бегут драться на меня. Как налетит глухарь, хватаю его за шею, да в мешок! Вот где куча!.. Одного в мешок толкаю, а на меня еще три глухаря драться лезут. Так и гляди, чтобы глаз не выбили, – и улыбнулся широкой, добродушной улыбкой. – Так и назвали, как глухаря хорошо умел манить – Чигирька! Одно плохо было… как капалуху в мешок затолкаю, бабка Аныкай палкой била больно: не лови матку!..

Все уважительно посмотрели на хакаса: чудной этот Чигирька! На первый взгляд посмотришь, на звереныша похож. А как начнет рассказывать, откроет секреты – душа человек! Тайгу знает прекрасно, повадки животных чувствует сердцем. Ну а как кому помочь – незаменимый друг!

Быстро покончив с завтраком, путники собрались в дорогу. Пока укладывали котомки, из-за недалеких гольцов выглянуло яркое, по-летнему теплое солнце. Его проворные лучи быстро обогрели воздух, оплавили снег. Под тяжестью влаги поклонилась к земле, пала на глазах высокая трава-дурнина. Напитываясь водой, веселее побежал, зашумел крутой ключ. Нагреваясь от солнечного светила, зашумел в каменных вершинах-перевалах свежий ветер. Новый день принес в мир тайги сочные краски триумфального бытия – была холодной ночь, да кончилась. Однако белые заплатки на северных склонах гор предупреждающе сквозили будущим: скоро осень.

Осторожно повторяя каверзные повороты крутой тропы, маленький караван спустился в глубокую долину. В узком займище Чигирька остановил движение путников. Следы Рубина сворачивали к реке. Дальше на тропе, кроме маральих копыт и медвежьих отпечатков, следов не было. Опытный охотник спешился с коня, доставая трубочку, предался рассуждениям, спросил у Егора:

– Куда, говоришь, хотел ехать Гришка?

– Говорил, на Перевал бабьих слез… – рассеянно ответил тот.

– Тропа на перевал ведет так, – пояснил Чигирька, указывая рукой вверх по реке. – Следы коня идут через реку. Гришка ехал туда. Назад нет. Назад конь шел один.

– Почему ты так решил?

– Не решил, а вижу, – уверенно ответил охотник и стал показывать старые отпечатки копыт: – Вот тут Гришка ходил, смотрел переправу… конь долго стоял. Назад конь быстро шел, не останавливался. Некому было останавливать, конь был один, – и махнул рукой на другую сторону реки. – Гришка там остался.

Все молчали. Никто не мог предположить ход мыслей опытного следопыта, поэтому ждали ответа от Чигирьки, который, кажется, знал каждый шаг Григория. Между тем тот продолжал рассуждать:

– Гришка хотел ехать так, – опять показал рукой вверх по реке, – но поехал так, – махнул за реку. – Значит, не зря поехал. Так ехать на перевал, два дня дольше! А поехал так, что-то знал… глядел… наверно, так, – сумрачное лицо хакаса вдруг посветлело, – Гришка что-то видел оттуда, где ночевал… – показал назад, откуда они только что спустились. – Он ночью видел костер! Знал, что там, за речкой люди! Гришка поехал к людям!..

Логическому рассуждению Чигирьки, кажется, не было предела. Путники взволнованно заговорили между собой: а ведь, правда, зачем Гришке ехать за реку без пользы? Значит, на то были причины!

Чигирька между тем подошел к Софье, позвал ее в сторону, тихо спросил:

– Что говорит твое сердце?

– Он где-то недалеко, и ему очень плохо… – был негромкий ответ девушки, на что хакас скорбно опустил голову: иначе и быть не может…

Все в ожидании смотрели на следопыта, что скажет старший. В том, что в настоящий момент Чигирька имел безграничные права командира, в этом не было упреков. Это случилось как-то само собой, когда он на первом повороте от заимки встал во главе каравана, не доверяя кому-то смотреть следы. Все сразу поверили в его неоспоримое совершенство познания тайги и не ошиблись в этом. И до этого момента Чигирька не обманул надежды своих спутников.

Сейчас Чигирька переменился. Если в начале пути дорога казалась забавной дружбой с фляжкой, которая лежала в котомке Фомы, – всю дорогу он просил выпить, пел песни, громко разговаривал, шутил по поводу и без, – то теперь дело возымело серьезный настрой. Он стал спокойным, уравновешенным, сосредоточенным. Чигирька знал, что близится развязка поиска Гришки, которая, в связи с обстоятельствами, исходя из богатого опыта охотника, могла сложиться отрицательно. Скорее всего, так это и было, иначе Григорий дал бы о себе знать давно.

Чигирька понимал, чтобы найти Гришку, надо, прежде всего, найти причину, почему он потерялся. Если они узнают, почему Григорий потерялся, отыскать его будет гораздо легче и быстрее.

Опять же опираясь на опыт былых поисков, Чигирька решил разбить караван на две группы. Григорий говорил, что цель его пути – Перевал бабьих слез. Зачем он туда хотел попасть, было известно только ему. Но, так или иначе, он сейчас мог быть там, на перевале, выйти туда без тропы, тайгой, стороной, под гольцами, и, если с ним случилась беда, ждать помощи от людей там.

Для этой цели Чигирька выбрал Маркела и Сергея. Охотник знал, что Маркел, для своих лет тайгу знает хорошо, и не сомневался, что он не собьется с дороги:

– Ходил на перевал?.. Видел камень с рисунком?.. Ходи с Сергеем, смотри следы. Ждите нас там. Как Гришку найдете, худо ему, к людям надо, на камне оставь метку… топором отруби щепку, клади на камень. Мы будем знать, что вы ушли назад… один ружье давай нам, вам другой ружье хватит…

Последний приказ Чигирьки Маркел отказался выполнить наотрез. Всю дорогу он ехал с карабином полковника за плечами, чувствовал себя настоящим следопытом, а небезусым юнцом. Грозное оружие придавало ему вид настоящего мужика, охотника, и он не желал расставаться с этим восприятием:

– Мне Громов ружье дал, никому не дам! – был ответ, что вызвало улыбку на лице окружающих.

Сергей исправил положение, снял из-за спины свой карабин, – маузер в кобуре не хуже карабина! – отдал его Егору. Тот принял винтарь с волнением, – неужели доверяют? – ссыльным иметь оружие запрещалось. Однако никто слова поперек не сказал. Егор – потомственный казак, славный воин! Кому, как не ему, иметь грозное оружие?

Разъехались. Маркел и Сергей Маслов ушли вверх по тропе. Чигирька, Фома, Егор и Софья направили коней через переправу. По задуманному Чигирькой расчету собаки – Илкун, Чирва и Кыргыз – побежали с ними, за Фомой и Софьей. Это обстоятельство было важным при поиске человека по следам.

На другом берегу реки Чигирька соскочил с монголки на землю, что-то залопотал на своем, хакасском языке, призывая остальных к себе. Там, за густыми прибрежными зарослями ольшаника, печатались глубоко врезанные в мягкую почву следы лошадиных копыт.

Чигирька наконец-то справился с волнением, заговорил по-русски:

– Вот, однако, и причина…

Хакас долго ходил вокруг, что-то высматривая и разглядывая. Прошло немало времени, пока он наконец-то дал точную оценку неизбежно произошедшему:

– Люди… верхом на лошадях. Трое. Коня тоже три… они ехали за Рубином, следили. Рубин пошел в реку, на ту сторону, – махнул рукой на другой берег, – они за ним не пошли, поехали вниз по реке.

– Зачем они ехали по следам?.. Почему не пошли дальше за конем?.. – перебивая друг друга, поинтересовались Фома и Егор.

– Пока не знаю… надо дальше, в пяту идти. Там все будет видно, – сурово ответил Чигирька и уверенно махнул рукой вперед. – Скоро Гришку найдем!..

Все четверо быстро поехали вперед, повторяя глубоко изрытую лошадиными копытами землю, более походившую на новую, недавно проложенную тропу. Здесь дважды – туда с Гришкой и обратно один – проходил Рубин, за ним, по его следам, ехали трое неизвестных всадников. Местами тропа упиралась в завалы, россыпи курумов, петляла в зарослях пихтача и подсады. Когда-то испытывая направление, не зная дороги, здесь шел Григорий. Теперь на его поиски ехали его друзья.

За неглубоким распадком, перед мохнатой, кедровой гривой следы разделились. Двойной след Рубина потянул вправо, трое всадников проехали слева. Чигирька остановился, что-то недолго думал, потом уверенно кивнул головой:

– Однако трое след резали (искали) тайгой… так пойдем, как Рубин ходил.

Тронув поводья, друг за другом, они поехали по следу Рубина. Глубокие в мягкой земле отпечатки копыт спускались с кедровой гривы. Перед выходом наверх Чигирька вдруг остановился, привстал на стременах, поднял руку: тихо!.. Все последовали его примеру, замерли, прислушиваясь, и ясно различили глухой, рвущийся, далекий, гуляющий под гольцами звук: ой!.. ой!.. ой!.. Чигирька посмотрел на Фому, тот уверенно качнул головой: собаки!..

Поторопив лошадей, они быстро выехали наверх каменистой гривы, теперь уже ясно, отчетливо различили яростный, напористый лай собак.

– Зверь?! – посмотрев на хозяина, спросил Чигирька.

– Однако медведь, – твердо ответил Фома и, спустя несколько секунд, дополнил: – Держат!..

– Так я и думал, – скорбно покачал головой Чигирька, потемнел лицом и спокойно предупредил: – Тихо поедем, зверя надо добывать!

Они осторожно пустили лошадей вперед, на ходу подготавливаясь к предстоящей охоте. Чигирька на ходу снял со спины свое длинное, громоздкое, шомпольное ружье, достал рукой мерку пороха, высыпал в ствол, сверху забил пулю, насадил на пенек капсюль и положил фузею на колени. Фома переломил двустволку шестнадцатого калибра, проверил в стволах пулевые патроны, щелкнул казной, стал серьезным. Егор заученно щелкнул затвором, убедился, что в патроннике стоит остроконечная пуля, задавил рычаг назад и поставил затвор на предохранитель.

А лай собак все громче, яростней, напористей! В колких переливах злобных голосов рявкнул недовольный бас осаженного медведя. Услышав звериный рык, разом заупрямились, захрюкали лошади. Чигирька спешился на землю, крепко привязал монгольского иноходца за уздечку, велел то же самое сделать с другими лошадьми:

– Здесь скрадывать будем…

Оставив Софью караулить коней, трое охотников осторожно пошли вперед против ветра, скрываясь в густых зарослях подсады, за стволами деревьев вдоль шумного, говорливого ручья, заглушая свои шаги. Им далось немало времени подобраться к месту драки медведя с собаками. Зверь попался осторожный, чуткий, постоянно крутил носом и ушами, стараясь услышать человека. Однако охотникам предстала хорошая возможность последние пятьдесят метров проползти на расстояние верного выстрела за толстым, давно упавшим на землю, поросшим толстым слоем мха стволом кедра. Когда все благополучно добрались к означенному месту, Чигирька первым выглянул из-за колодины и остался доволен.

Медведь сидел на задних лапах, прижавшись спиной к дереву, оберегая зад. Ярости зверя не было предела. Широко размахивая могучими лапами, зажатый храбрыми собаками в кольцо, хозяин тайги делал стремительные выпады. Стараясь поймать какую-то собаку, он делал отвлекающий маневр, подавался вбок, но тут же бросался назад, желая разорвать Ингура. Едва он освобождал место, сзади, жесткостью острых зубов за штаны его хватала Айба. Свирепый зверь, пронизанный болью, поворачивался за ней, но тут его с другого боку трепал Кыргыз. И так по очереди, пока медведю хватило ума прижать свой жирный зад к дереву. Зверь сообразил, что лучше хорошо сидеть, чем предаваться острым клыкам.

Собакам этого и надо. Полностью осадив медведя, они терпеливо, настойчиво ждали хозяина. Каждая из них знала, чем все кончится. Они дружно звали к себе Фому: «Иди быстрее! Мы свое дело сделали, для этого рождены и выучены!» Таков образ жизни медвежатниц: искать, кружить, держать и добывать. И этим все сказано. Опытные в охоте на медведя Ингур и Айба знали это правило давно, на их клыках остались острые метки зубов далеко не на одном медведе. Кыргыз тоже не отступал от родителей. Подчеркивая вязкую кровь, молодой кобель доставлял зверю немало боли, хотя это была всего лишь его первая охота.

Полностью приготовившись, сговариваясь знаками и жестами рук, охотники осторожно, тихо выложили свои ружья поверх колодины, замерли в ожидании единой команды. Она не заставила себя долго ждать. Выручив подходящий момент, Фома громко крикнул одно короткое слово: «Уйди!» Голос хозяина собаки ждали давно, поэтому разом, пружинами сработавшего капкана прыгнули в стороны, открывая место пулям.

В один голос, дружно, разом рявкнули стволы ружей. Три оглушительных выстрела слились воедино, распороли воздух ударом неведомого грома. Шоковое эхо вонзилось в крутые стены каменных гольцов. Обреченный медведь, услышав голос человека, был готов к прыжку и бегству. Для спасения оставались доли секунды: сгруппироваться, собраться, сделать молниеносный прыжок. Путь к спасению был открыт, однако он не успел им воспользоваться. Три горячих пули пронзили его тело, перебивая жизненно важные пути движения. Так и не поняв, что с ним произошло, зверь разом, обмякшим мешком ткнулся головой в землю. Сверху на него навалился пестрый клубок собачьих тел.

На ходу, перезаряжая ружья, охотники побежали к медведю. Напряженная ситуация желала осторожности, но каждый из них был настолько смел и отважен, что без тени сомнения мог броситься с ножом на раненого зверя. Добивать медведя не пришлось. Взвинченные азартом добычи, задыхаясь в шерсти, собаки рвали уже безжизненное тело хозяина тайги. По спине медведя, вниз и обратно пробежала колкая судорога: зверь был мертв.

Фома старался отогнать собак, да где там! Чигирька выхватил нож, изловчился, ткнул медведя в грудь. Ответной реакцией было полное безразличие развалившейся туши. Только теперь охотники могли спокойно приставить к стволу дерева свои ружья.

Чигирька достал трубочку, закурил. Егор с восхищением рассматривал медведя, это пятый в его жизни! Собрав ладони ко рту, Фома гаркнул во весь голос, призывая Софью с лошадьми. Наконец-то, насытившись азартом победы, разошлись по сторонам собаки. Чигирька стал наблюдать за Кыргызом. Он знал, что молодой кобель был здесь, знает больше, чем они. Кыргыз не может сказать, что здесь было несколько дней назад, но покажет, стоит только подождать. И он в этом не ошибся.

В то время как Илкун и Айба находились рядом с добычей, ожидая законной подачки, Кыргыз неторопливо побежал в сторону, за ручей. На бегу, разбираясь в набродах медвежьих следов, молодой кобель правильно выбрал направление. Он шел туда, где в последний раз видел Григория. Иногда останавливаясь, Кыргыз смотрел назад, предлагая охотникам последовать за собой. Его взгляд выражал глубокую тоску. Опущенная к земле голова, упавшие уши, распрямленный хвост, движения тела говорили о скрытой боли, чувстве вины за то, что он когда-то оставил здесь своего хозяина.

Чигирька поспешил за Кыргызом, стараясь не выпустить из вида, и очень скоро нашел его сидящим рядом с кучей таежного хлама. Когда хакас подошел туда, кобель виновато прилег рядом с могилой, стал жалобно скулить, давая понять, что здесь находится. Чигирька подошел, позвал Фому и Егора. Когда все собрались, хакас без слов объяснения разгреб мусор, открывая скорбным глазам ужасную картину. Гришка лежал на боку, в полусогнутом состоянии, как когда-то сидел под кедром, где умер от ранения. Медведь не успел разорвать тело, только съел внутренности, перетащил его сюда, в укромное место, и закопал, ожидая положенного часа.

Мужики молча вытащили тело из ямы. Чигирька со всех сторон рассмотрел Гришку, нашел под лопаткой рану.

– Кто его?.. Медведь?! – глухо спросил Егор.

– Нет, – твердо ответил Чигирька. – Вот тут пуля была, Гришку стреляли. Медведь потом Гришку нашел, когда он умер, перетащил сюда… – и стал рассматривать следы.

Подъехала Софья. Увидев страшную картину, она застонала, упала перед Гришкой на колени, охватив руками голову, заплакала. Егор пытался ее успокоить. Молча, опустив голову, Фома стоял без каких-то слов объяснения.

Чигирька отсутствовал долго. За это время Егор и Фома нашли место для Гришкиной могилы: на высоком бугре, под разлапистым кедром. Отсюда открывался прекрасный вид на два неподалеку стоящих гольца. Земля оказалась хорошей, глинозем, без камней, что не составило трудностей выкопать яму положенной глубины.

Наконец-то пришел Чигирька, присел рядом с покойным, спокойно достал трубочку, закурил, стал рассказывать:

– Гришку там стреляли, – показал рукой вверх по ручью. – Там люди золото мыли. Гришка тихо ходил, коня тут оставлял. Его там стреляли, он сюда бежал, коня отвязал, под деревом умирал. Потом его медведь нашел, кишки кушал, тушить завалил, и мы пришли.

– Сколько людей на прииске было? – сухо спросил Фома.

– Трое. У них тоже лошади были. Потом, как они Гришку стреляли, ехали на конях там, стороной, – Чигирька показал рукой за пригорок, – след резали. Они не знали, что Гришка тут умер, думали, он на коне уехал, но догонять не стали.

– Сдается мне, Гришку стреляли из-за лотка, – высказал свое мнение Егор.

– Так, правильно говоришь, – довольно кивнул головой Чигирька. – Гришка видел лоток отца, поэтому его стреляли. Тот, кто убил Гришку, убил его отца.

– Вон как все получается… – вступил в разговор Фома. – Значит, Гришка видел и узнал их! Но кто это?!

– Тут надо думать, – просто ответил Чигирька. – Гришка не успел писать, умирал быстро, однако лоток отправил, нож, рубаху, две палочки с бородой в одну котомку. В другую клал камень, веревку, белую тряпку. Палочки с бородой, думаю, это люди. Два человека с бородой. Наверно, человека два было на лошадях. Третий конь под груз, сзади ходит. Однако надо по следам ходить быстро, смотреть, куда поехали, – забеспокоился хакас, – погода ломается, дождь будет, потом не найдем след.

Похоронили Гришку быстро, без особых почестей и должных салютов из ружей. Так уж сурова жизненная необходимость обряда трагических случаев в тайге, все происходит просто и обыденно. Любой охотник знает, что каждый ходит по краю обрыва: сегодня Гришка, завтра – кто-то другой. Возможно, Гришке повезло. Его нашли, предали тело земле, похоронили по-человечески. Он имеет свое последнее пристанище на высоком бугре с видом на гольцы. Его плоть не успел съесть медведь.

Егор выровнял земляной бугорок. Фома вырубил топором на кедре свежий могильный крест. Когда все было закончено, мужики пошли на ручей, где Чигирька свежевал убитого медведя. Фома позвал за собой Софью. Егор негромко оборвал его:

– Пусть посидит…

На их разговоры Софья не подняла головы, так и осталась сидеть рядом со свежим холмиком, под которым покоился ее любимый человек.

Чигирька к тому времени уже снял шкуру, вскрыл брюшину и теперь орудовал ножом в кишках. То и дело, откидывая собакам очередные куски медвежатины, охотник прощупывал каждый сантиметр ворвани, что-то просматривая. На удивленный вопрос Фомы, зачем ему это надо, Чигирька молча насупил брови, не ответил, продолжая заниматься грязной работой. Фома и Егор переглянулись, отступились от него. Один развел костер, другой поставил в котле варить мясо.

Их занятия прервал довольный голос Чигирьки:

– Нашел!..

Мужики удивленно придвинулись к нему, стараясь понять, что он держит своими пальцами. А хакас, по-детски радуясь своей находке, бережно обмыл круглую свинцовую пулю в проточной воде и теперь уже достаточно полно дал стоящую оценку находке:

– Однако шестнадцатый. Самодельная. Тут, сбоку, на пуле ямка… после выстрела осталась. Так бывает, когда ствол маленько ударенный. Кто Гришку стрелял, ружье битое, на стволе «жук» снаружи… как ружье найдем, тогда знать будем, кто Гришку убил.

16

К вечеру погода сломалась. Куржаком чела медвежьей берлоги захмарились пики гольцов. На обширных альпийских полянах, под властной ладонью свежего ветра поникли заросли густых трав. Ветви деревьев отяжелели от влаги, засеребрились пыльным налетом мокроты. Тяжелый в горах воздух напитался сыростью, запахло прелью, мокрым камнем, прохладным снегом ледников. Непонятно откуда появившиеся облака закрыли небо и солнце, утопили в молочной пелене линию горизонта. Видимость ограничилась до нескольких сотен метров. С вершины перевала подул прохладный, пронизывающий ветер.

Маркел остановил коня, спрыгнул на землю: пойдем пешком, так теплее! Сергей последовал его примеру, взял лошадь за уздечку, пошел сзади.

Чем дальше они шли вперед, тем круче становился подъем. Преодолевая очередной прилавок, тропа металась из стороны в сторону, падала в ложбины и вновь уходила в крутизну, слепо пробиралась между скал, тянулась вдоль курумов, обходила завалы и ломняки, уводя путников в поднебесную высь. Сергею было не видно, как высоко они забрались. Вот уже несколько часов они шли в облаках. Однако плотный, сжатый, перенасыщенный влагой воздух давал полное представление о значимом уровне перевала. С каждым очередным подъемом дыхание становилось труднее, в ушах стоял непроизвольный шум, сердце отбивало ударами колота. Насквозь промокшая одежда отяжелела древнерыцарскими латами. К обуви, казалось, привязали пудовые гири.

Сергей стал отставать, тяжело дышал, то и дело отбивал от тяжеленных сапог налипшую грязь. Маркел, впереди, то и дело останавливался, терпеливо ждал его, настойчиво предлагая пройти еще какое-то расстояние:

– Это все из-за погоды: дождь, слякоть, тяжело идти, – говорил он без всяких эмоций, как будто сидел на чурке с удочкой в руках. – Там, наверху, легче будет.

– Какой же тут дождь?.. – обливаясь потом, тяжело дышал Сергей. – Никакого дождя… пыль какая-то стоит…

– А это и есть дождь, потому что мы в облаках идем. Там, внизу, сейчас ливень, а нам повезло. Вот как выйдем на луга, там ветерок облака гоняет, сухо будет.

– Откуда ты все знаешь? – недоверчиво спросил Сергей, удивляясь свежести состояния Маркела, на лице которого не было хоть капли пота, а дыхание было свежим и спокойным.

– Не первый раз тут. С отцом два раза был, потом один приходил… – и загадочно: – Людей проводил за перевал… – опять махнул рукой вверх. – Тут немного осталось, всего три прилавка. А там, вдоль альпийских лугов, по ровному месту до родника за один присест доехать можно. А у родника ночевать будем, – и опять пошел вперед.

Что такое «три прилавка», Сергей узнал судорогами ног да фанфарами войскового оркестра. Не в силах больше передвигаться, он сел на землю под ноги коня, радостно улыбаясь полету мысли: откуда музыка? Вдруг видит на себе парадную форму, а рядом прапорщик Ветров зубы скалит: «Кадет Маслов! Что за оказия? А ну, встать в строй!» С другой стороны его за плечо трогает милая Нинель: «Сережа, ты устал! Приляг, отдохни!..» Откуда они взялись? У Сергея полное недоумение, потом просвет в голове. Он видит рядом Маркела, тот трясет его за плечо: «Ты что?..» Рядом его конь скалит зубы: «Ну и слаб ты, хозяин».

– Голова кружится? – волнуясь, спросил у него Маркел. – Все понятно… горная болезнь. Ничего, пройдет! Это у многих так бывает, кто первый раз на такую высоту поднимается, – и протянул фляжку: – На вот, хлебни, легче станет.

Сергей взял слабыми руками посуду, хлебнул раз-другой медовухи, посидел немного, и правда, лучше стало. Голова перестала кружиться, давление стабилизировалось. Маркел поторопил его:

– Пошли, здесь немного осталось, поднимемся, а там, по равнине, до родника, рукой подать!

Сергей встал, потащил за собой коня. Тот, скользя копытами по грязи, нехотя пошел за хозяином: тоже устал…

Перед выходом на альпийские луга Маркел радостно объявил, что, вон, вроде как впереди облака порвались, просвет, Бабий голец видно, скоро дождь кончится. Однако рано радовался. Дождь и правда кончился, но повалил густой, размером с куриное перо, снег. Сергей жалко засмеялся. Он впервые видел такие перепады давления и температуры. Еще никогда ему не приходилось бывать в такой передряге. Единственным желанием было лечь на землю, где он стоял, и не двигаться, пусть хоть молния пронзит или медведь сверху присядет. Маркел видел состояние своего товарища, чувствовал отрицательное настроение, где на границе безразличия человек мог легко погибнуть, не добравшись до цели. Главное в такой ситуации, не упасть духом, собраться с силами, чего бы это ни стоило. И тогда все получится! Поэтому молодой охотник настойчиво тянул Сергея за собой, добиваясь намеченной цели.

Последний отрезок пути Маркел вез Сергея верхом, вытягивая его лошадь за уздечку. Сергей в это время опять пребывал в пространном отчуждении, с диким смехом вспоминая Сибирь, революцию, любимую Нинель и своих солдат, разбежавшихся по домам. Горная болезнь давала знать о себе чаще, чем этого хотелось. Маркел знал, что Сергею сейчас нужен хороший отдых, к утру состояние стабилизируется, и все будет как обычно.

Наконец-то добрались до родника. Маркел помог Сергею спуститься с коня под своды густого, коренастого кедра, расстелил спальник, уложил товарища на постель, сверху накрыл своим одеялом, развел костер: пусть спит, набирается сил! За последние двое суток они сделали большой переход по горам, мало отдыхали. Усталость давала о себе знать, но Маркел держался, понимая, что надлежащие обязанности за него не сделает никто.

До полного наступления ночи было еще достаточно времени. Густые облака вокруг и липкие, густые снежинки придавали уходящему дню неприятную, раннюю серость, однако видимость вокруг была хорошая. Временами снег прекращался, стихал, потом вдруг валил с новой силой. Вершины гор разговаривали спорными голосами рвущегося ветра. Восточный поток из-за Бабьего гольца давил на слабый западник, и это давало хорошие надежды, что к утру, дурная погода уступит место обычному солнечному дню.

Маркел освободил лошадиные спины от котомок, привязал их на длинные веревки, пустил на траву. Подживив костер, он взял котелок, хотел идти на родник за водой, но вдруг от неожиданности присел в коленях. Где-то неподалеку разрядом молнии ударил резкий выстрел.

Маркел испуганно посмотрел по сторонам: что это?! Однако громкий раскат подхватили соседние горы, вернули хлесткое эхо и тут же заглушили в облаках. Сомнений не было: выстрел порожден рукой человека, значит, здесь они не одни.

Быстро сориентировавшись, Маркел определил правильное направление. Стреляли неподалеку, может быть, там, за невысокой, скалистой гривой, расположенной чуть ниже тропы. Первая мысль, что пришла ему в голову, стреляет Григорий, зовет на помощь! Однако последующие события заставили Маркела немного думать.

Через короткий промежуток времени из-за гривы выскочили несколько сокжоев (оленей). Не задерживаясь на вершине пригорка, звери бросились вниз, через поляну, в его сторону. Было очевидно, что олени убегали от опасности. Вероятно, человек стрелял в них: один олень заметно отставал, спотыкался и хромал задней ногой. Посреди поляны звери остановились, недолго смотрели назад, но тут же побежали снова. Там, на пригорке, появился темный силуэт. Выбравшись из укрытия, охотник замер на месте, вероятно, прицеливаясь для нового выстрела.

Маркел не терял времени даром. Быстро оценив ситуацию, он подбежал под кедр, где стоял его карабин, щелкнул затвором и теперь уже целился в крупного рогача, бежавшего к нему.

Охотник на гриве выстрелил. Хлесткий удар опять расколол воздух. Жалобно свистнув, невидимая пуля пропела где-то в стороне, далеко за раненым оленем, ткнулась в землю. Было видно, что человек с ружьем был неважным стрелком. Маркел решил ему помочь. Когда расстояние между ним и оленями сократилось до полутора десятков шагов, он взял небольшое опережение, нажал на курок. Карабин рявкнул свинцовой пулей. Крупный бык упал на месте, где его настигла смерть. Другие олени, не ожидая подобного, растерянно остановились, закрутились на месте, определяя новый источник опасности. Маркел не стал ждать, когда последние убегут за перевал, щелкнул затвором, прицелился в раненого, последнего оленя, выстрелил второй раз. Задний сокжой, подобно первому, завалился набок, где остановился. Остальные шесть оленей, поняв, откуда летит смерть, бросились в голец и очень быстро исчезли в каменистых осыпях.

Маркел был доволен. Он первый раз в жизни стрелял из карабина по зверю. До настоящего времени ему приходилось пользоваться старым ружьем отца, больше на заимке оружия не было. Из гладких стволов шестнадцатого калибра можно было охотиться на небольшом расстоянии. Сейчас же Маркел добыл сразу двух бычков. Первый был рядом, на небольшом расстоянии, а вот второй, раненый, доставлял глазу молодого охотника удивление. Когда Сергей рассказывал ему о достоинствах нарезного оружия, учил стрелять, Маркел верил с трудом, что такая маленькая пуля летит на огромное расстояние. По приблизительным подсчетам, до второго сокжоя было не меньше двухсот шагов, и, вероятно, это был не предел. Еще он помог Григорию, – Маркел был уверен, что человек на каменной гриве был он! – и это доставляло молодому охотнику дополнительное, положительное настроение.

С чувством важно-исполненного долга Маркел вышел из-за кедра, подошел к оленю, ожидая, когда подойдет Григорий. Однако каково было его удивление, когда от каменистой гривы отделилась одна фигура человека, за ней, вторая и третья. В нерешительности, как это бывает при встрече в тайге с незнакомыми людьми, Маркел выдернул из патронника стреляную гильзу, добавил в магазин два новых патрона, один загнал в патронник, стал ждать: в такие времена всякое может быть…

Между тем трое охотников торопливо шли к нему. С большого расстояния, в разрывах плывущих облаков Маркел видел, что все они с длинными ружьями на плечах, в серой одежде, бородами на лицах. Это давало ему еще большую пищу для размышления. Люди не походили на тофаларов, хакасов, русских или сойотов (тувинцев), что еще больше настораживало. В голове Маркела возникла осторожная мысль: может, убежать, скрыться от греха? Однако люди с ружьями, наоборот, желали с ним встречи. Первый из них, быстрым шагом приближаясь к нему, размахивал руками: стой, не бойся!.. Двое других, вероятно, более слабые, сильно отставали.

С более близкого расстояния Маркел различил воинскую форму. Солдат царской армии… что он тут делает?

А тот наконец-то подошел к нему, радостно улыбаясь, протянул для приветствия сухую, жилистую руку, тут же опустился рядом с оленем, хлопая его по бокам – еда! – и начал свой спонтанный, объяснительный рассказ.

– Василий! – представился солдат и, перехватывая слова с пятого на десятое, продолжил скоропалительную речь: – Вот хорошо, что мы тебя встретили!.. Два месяца людей не видели!.. Блудим по горам, не знаем, как из тайги выйти!..

Подошли два других солдата, устало, изможденно упали на колени перед оленем. Один из них выхватил нож, ткнул сокжою в горло, пустил кровь, стал жадно пить:

– Месяц как продукты кончились… на корешках да травках всю дорогу…

Маркел с удивлением и жалостью смотрел на голодных людей, воинов царя и отечества, разбитой белой армии, так и не добившихся победы. Жалкий вид мужиков, грязная, оборванная одежда, стоптанные, прохудившиеся сапоги, заросшие бородами, похудевшие лица давали повод к размышлению. Оказалось, что солдаты Н-ского полка адмирала Колчака несколько месяцев назад были переброшены в Туву для поисков разрозненных отрядов Щетинкина и Кравченко. Передвигаясь по долине, взвод попал под пулеметный огонь красных, большая часть солдат была перебита на месте, а оставшиеся разбежались по горам. Волей случая им представилось быть вместе. Опасаясь возмездия комиссаров, Василий, Максим и Иван решили уходить через Саяны к людям, вернуться домой мимо многочисленных кордонов красных. Понятно, что тайги из них никто не знал, очень скоро солдаты заблудились, бродили по горам в поисках следов человека два месяца, лошади пали, продукты кончились, и теперь они были рады встречи с Маркелом.

– Хватит, навоевались! – довольно продолжал Василий. – Четвертый год как дома не были… домой проводишь?! Все для тебя сделаем! Винтари? Да на, забери их, надоело таскать, все плечи оттянули… правда, патронов маловато, со всех штук тридцать наберется. Остальные по оленям расстреляли, да все без толку, вот, сегодня первого ранили… видно, плохие с нас стрелки, руки без еды ослабли… в глазах туман. Ох и молодец, что оленя завалил! Сегодня вволю наедимся!.. Спички есть? У нас кончились… может, у тебя случаем, табачок имеется?! Дыхнуть бы…

– Сам-то я не курю, а вот Сергей со мной, папиросы имеются.

– Ты не один? Кто с тобой? – насторожились они.

– Да так… вон, у костра, спит человек. Офицер.

– Из комиссаров?!

– Да нет, из ваших.

– Тоже заплутал?

– Нет. Дело у нас тут. Человека ищем, потерялся в тайге, конь пришел, а он нет. Случаем, не видали?

– Не видели, – пожимая плечами, ответили мужики. – Даже следочка не пересекли за два месяца, ты первый.

По очереди, напившись крови сокжоя, солдаты вскрыли у оленя брюшину, добрались до печени, стали резать ее, тут же глотали, не жуя, до того были голодны.

– Хоть бы на костре поджарили… – предложил Маркел, нервно вздрагивая плечами от видимой картины.

– Ничего… и так сойдет! Вот бы, соли немного… – отвечали те, без конца глотая кровавые кусочки: было в этом что-то дикое, первобытное. Впрочем, голод делает человека зверем!

– Есть и соль, лепешки… – предложил Маркел.

Солдаты приободрились, взяли с собой печень, перешли к костру. Маркел достал из котомки каравай, разрезал ножом хлеб, дал мужикам. Те долго, но теперь уже осторожно ели. Он знали, чем грозит перенасыщение на голодный желудок. Старший из них, с лычками на погонах, наконец-то отложил еду в сторону, приказал другим:

– Хватит жрать! Живот вспучит.

Вероятно, Василий еще имел веское слово, потому что Максим и Иван тут же послушались его, отложили еду в сторону. А тот тут же отдал новую команду:

– Пока чай закипает, берите лошадей, тащите оленей сюда. Скоро стемнеет, тут разделывать будем.

Солдаты медленно, устало, но беспрекословно поднялись со своих мест, взяли лошадей, пошли за оленями. Маркел хотел им помочь, но Василий осадил его:

– Сиди, сами справятся, – и попросил: – Лучше попроси у товарища курить.

Маркел стал будить Сергея, да где там! Тот спит как бурундук в корнях кедра зимой, никаких эмоций. Пришлось Маркелу брать из его котомки махорку без спроса: завтра все объяснится. Василий торжественно закрутил самокрутку, закурил от костра, стал добрым.

– А что, во всех поселках комиссары сидят?

– Я не знаю, – пожал плечами парень. – Мы на заимке живем, до первого поселка еще два дня хода. Люди иногда приходят, говорят, что Советы крепко осели. Вон, Сергей с Громовым у нас отсиживаются…

– Кто такой Громов?

– Тоже из ваших, вроде как полковник.

– Ишь как… всех по медвежьим уголкам разогнали. Знать, дело совсем плохо. – И уже с сожалением: – Говорили мужики, по домам расходитесь, амнистия будет! Так нет, господа землю обещали… хотелось как лучше, получилось как всегда. Мы ить, из крестьян, тайгой не венчанные. Где бы лучше землицу пахать, рожь да пшеницу сеять, коней разводить, хозяйством заниматься. А тут такое дело! Сколько гор туда-сюда исходили, черт ногу сломает. Кони от натуги сдохли. Как еще сами не сгинули… эх, вот еще бы к семьям вернуться, да пожить немного в спокойствии, – и Маркелу: – Как думаешь, расстреляют нас али нет?

– За что? – не понял парень.

– Ну что белые, царю служили, да воевали против большевиков.

– Не знаю, – пожал плечами тот. – Я не знаю, кто такие большевики, не видал. В поселке сам уже два года не был, дядька Фома не пускает, говорит, нечего делать, а то куда-нибудь заберут. Вон наши, староверы, кто в деревне, всех забрили: сначала на войну германскую, потом в революцию, кого к белым, других к красным. А мы семьей так и живем тут, в тайге, на заимке. Род наш – Погорельцевы, слышал про таких?

– Нет, – твердо заверил Василий, – не слыхивал… по тайге много кто по скитам живет, разве всех узнаешь, – и, глядя, как Маркел смотрит горящими глазами на оружие, опять предложил: – А ты забери винтовки-то, упрячь куда-нибудь. Ты в тайге живешь, зверем занимаешься. Вон как оленей положил: красота! А нам они ни к чему, все одно красные отберут.

Максим и Иван притащили лошадьми убитых оленей. Все вчетвером быстро освежевали туши, стали варить, жарить мясо на костре. Солдаты быстро наелись и, не докурив самокрутки, тут же уснули у огня, где сидели.

17

Маркел проснулся от непонятного, ласкового прикосновения: кто-то целовал его в лицо… Сладкий сон праведника изменил направление. Горы, тропа, лошади, бесконечная тропа растворилась, перед глазами предстало милое, нежное, улыбающееся лицо Тани. Он удивился видению: откуда она здесь? Последний раз юноша видел девушку два года назад, когда тайно приезжал в поселок ночью на праздник. Маркел до настоящего времени помнит мягкую речь, плавную походку, чистоту искрящихся глаз. Он всегда ее помнил маленькой шалуньей, девочкой-проказницей с растрепанной косичкой, ниспадающей на спину из-под платочка. И вдруг Таня выросла, предстала его взгляду в другом образе, который не забывается до конца жизни. Отец и мать Тани были не против свадьбы. Марекл был единоверец, спокойный, покладистый юноша. Единственным препятствием был возраст дочери. Староверы отдают дочерей в жены рано, однако стороны пришли к единому соглашению, подождать еще два года, когда Тане исполнится шестнадцать лет. Все это время Маркел терпеливо ждал означенного срока, до которого оставалось два месяца. Покров в октябре служил границей окончания холостой жизни парня. Молодая невеста снилась ему едва ли не каждый день, он скучал по Тане, как перелетные птицы ждут весны, чтобы вернуться на родную землю из далеких стран. И это ожидание превратилось в любовь.

Сейчас Маркел был в настоящем шоке: неужели наступил Покров? Он протянул любимой невесте руку – вот он я, твой навеки!.. Да только лицо Тани почему-то вдруг покрылось шерстью, глаза налились черным бисером, а медовые уста превратились в шершавую змею.

Маркел в страхе подскочил на месте: что такое? Вместо любимой невесты какой-то зверь стелется, извивается, его лицо лижет. Наконец-то освободившись от пут сна, парень узнал собаку: да это же Кыргыз!

А молодой кобель ластится, скулит, прыгает вокруг, рад встрече с хозяином. Маркел приласкал собаку, погладил по голове: «Ух, чертенок, ну и напугал ты меня! Откуда ты здесь?..» Будто понимая его слова, Кыргыз отскочил в сторону, посмотрел в темноту, чихнул от удовольствия: «Я не один». Маркел приложил ухо на холодную землю – дрожит, лошади по тропе идут. Вскоре где-то внизу послышалось тяжелое, шумное дыхание, тяжелая поступь взмыленных коней с всадниками на спинах. Подъехали на свет, остановились, спешились. Маркел подкинул в костер дров, огонь озарил лица людей: Егор и Софья!

– Откуда вы? – удивился Маркел. – Что по ночи ездите!? Глаза лишние?.. Так сучьев в тайге много!

– Что нам ночь? – сухо ответил Егор, присаживаясь рядом, своим поведением давая понять, что случилось что-то очень важное. – Конь дорогу ногами чувствует, деревья стороной обходит. Что по тропе не ехать? – и кивнул головой на солдат: – А это кто такие?

Маркел вкратце рассказал Егору и Софье о неожиданной встрече в тайге.

На шум и разговор зашевелился Сергей. Он поднял голову, осмотрелся, не соображая, где он и откуда вокруг него столько людей? Наконец-то проснувшись, он присел у костра, подрагивая телом, – замерз! – удивленно показал на солдат:

– Понимаю, что вы приехали на лошадях. А это кто?!

Маркел опять стал объяснять, теперь уже ему, вечерние события.

– Ничего не помню… – подавленно ответил тот, кутаясь в китель.

– Где уж тебе помнить, – сочувственно подтвердил Маркел. – Тебя скрутило, как ужа в бутылке. Горная болезнь, она шутить не любит. Здесь высота – кони задыхаются. Вот поэтому ты ничего и не помнишь! – и ободряющее: – Ничего! Это бывает только раз. Сегодня все пройдет, привыкнешь. – И к вновь прибывшим: – Так что за спешка в ночи?!

– Григория нашли… – сухо ответил Егор и, налив себе в кружку чай, начал повествование событий вчерашнего дня.

Он начал свой рассказ степенно, впечатлительно, шаг за шагом. Егор желал представить своим спутникам весь трагизм ситуации, чтобы Маркел и Сергей больше не задавали лишних вопросов, как это бывает при спонтанном объяснении с пятого на десятое. Он говорил долго, – времени хватало, – прихлебывая чай и блаженно протягивая ступни босых ног к огню. По ходу его рассказа Маркел и Сергей темнели лицами, все ниже опускали голову и уже не обращали внимания на Софью, которая плакала где-то в темноте за стволом кедра.

За это время проснулся Василий. Так же как и Сергей, он оторвал от полена голову, долго смотрел на окружающих, потом присел к костру, не перебивая и не мешая речи Егора. Солдат понял, что разговор идет о чем-то важном, поэтому даже не представился, уважительно решив оставить знакомство на потом.

– …вот так все и решилось. Похоронили мы Григория, а сами тот же час поехали назад, к переправе. Чигирька нас опять разделил: меня с Софьей в ночь отправил за вами, срочно ехать назад, на заимку. А сами они, Чигирька и Фома, поехали по следам… может, где что по дороге выясниться, следы куда-то приведут.

Когда Егор закончил, все долго молчали. Даже бывалый солдат Василий, повидавший в боях много смерти, не проронил хоть слово. Можно понять, когда солдат умирает у всех на глазах от пули или штыка за веру и отечество. Но нет объяснения коварному удару в спину в дикой тайге человеку человеком из корысти.

Никто не помнил, как на молчаливые горы подкрался серый рассвет. Где-то глубоко внизу, в глубоком логу томился густой, непроглядный туман. На холодных ветках уснувших деревьев искрилась легкая пыль вчерашнего снега. Невысокая отсюда вершина гольца окрасилась рубиновым цветом восходящего солнца. Новый день наполнил мир обычными красками и звуками природы. Все так же живо пели птицы, боевито гремели подгольцовые ручьи, в голубых далях настойчиво шумел далекий, вороватый ветер.

После продолжительного молчания уделили внимание солдатам. Все проснулись, представились друг другу. Василий вкратце поведал свою историю. Слушая ее, Егор и Сергей все больше мрачнели лицами, насколько тривиально сложилась судьба верных воинов России. Прошло не так много времени, когда они тоже служили царю и отечеству, любой из них жил верой и славой, у каждого были свои идеалы, а теперь, где все? Простой казак Егор – ссыльный. Сергей – бывший штабс-капитан без армии. Рядовые Василий, Максим и Иван – жалкие, истерзанные боями единицы некогда праведной силы. Что случилось с ними? Ведь каждый из них был предан Родине, верил в праведность своих действий, добивался определенной, намеченной цели. Вместе они жили одним целым, единым духом непобедимости. А теперь вот были не в силах смотреть друг другу в глаза…

Сергею было стыдно перед солдатами. Он не мог дать полное определение происходящему, как не мог обнадежить воинов в будущем. Все понимали, что Гражданская война проиграна, комиссары победили и пришли надолго, может быть, навсегда. В этой стране теперь не место былым традициям капитализма. Господа позорно бежали или изменили своему народу. Сам народ, после крепости и угнетения, вкусив плоды свободы, не желал возвращаться к прошлому. И изменить что-то было в данный момент невозможно.

Сергей понимал, что ему не место среди бывших солдат. Он – офицер, белая кость. Они – простые смертные, кого он отправлял в бой на смерть десятками. Когда-то беспрекословно повинуясь его командам, теперь они смотрели на него не более чем с жалостью. Это была начальная стадия новых отношений. Где гарантия, что кто-то из них, вернувшись домой, не выдаст его новой власти? Даже дорога назад ему теперь казалась страшной.

Глазами, полными тоски, Сергей подавленно смотрел на Перевал бабьих слез, обдумывая свой новый план. Лучше уж так, чем дурная пуля между лопаток. Выбрав момент, когда все были заняты, он негромко спросил у Маркела:

– Сколько отсюда до Тувы?

– Думаю, около трех дней… – еще не понимая, к чему он клонит, ответил тот.

– Что, ваше высокородие, драпать надумали?! – услышав вопрос, съязвил Иван.

Сергей промолчал на его слова, сила была не на его стороне. Однако Егор поддержал его:

– И то, Сергей, правильно! Уходи, пока не поздно. Тува рядом, конь, продукты есть, погода позволяет, доедешь по тропе. А там, в Монголию… говорят, тут недалеко. Не век же отсиживаться на заимке, все одно когда-то комиссары достанут…

– А как же Громов?!

– Что Громов? Он же тебе говорил, что как бы ни было, будет воевать с красными до конца… только вот, кто на его стороне будет, непонятно. Ну а коли надумает, проводим до перевала и его.

На том и порешили.

После сытного завтрака, жаркого из оленины, Сергей стал собираться в дорогу. Егор, Маркел и Софья помогали ему в этом, укладывая в котомки соленое мясо. Софья быстро напекла лепешек из оставшейся муки. Солдаты отрешенно смотрели куда-то по сторонам, не мешая.

Перед сборами куда-то уехала Софья, просила подождать. Ее отсутствие было недолгим, вернулась она через час и почему-то была довольна. Маркел строго посмотрел на нее: где была? Потом, вероятно, понял, удовлетворенно кивнул головой.

Наступила минута прощания. Егор, Маркел и Софья вызвались проводить Сергея на перевал. Солдаты хмуро молчали, неторопливо потягивая одну на всех самокрутку. Лишь Василий, слабо улыбнувшись, напутствовал офицера заученной фразой:

– Прощайте, ваше высокородие! Дай вам Бог!..

Когда они отъехали, Иван зло сплюнул на землю:

– Вот так они все, суки… пока суд да дело – Ванька, в атаку! А как туго стало, прижало, побежали, как крысы, и не думают о мужиках. Надо было его связать да сдать комиссарам! Все, глядишь, какое послабление было…

На перевал ехали молча. Впереди Маркел, за ним Егор, потом Сергей. Замыкала шествие Софья. Поднявшись в седловину, всадники остановились у спуска, не спешиваясь, какое-то время стояли, рассматривая горы. Было в этом состоянии что-то подавляющее, необоснованное, как предел возможностей выбившегося из сил путника. Сергей чувствовал себя виноватым. Он покидал Россию, свою родину, народ, верных друзей. Скорее всего, навсегда. Кто знает, как дальше сложится жизнь? Может, он погибнет вон там, под тем перевалом, или умрет от тоски на чужбине. В его сознании мелькали яркие, впечатляющие сюжеты: милое лицо Нинель, разбушевавшаяся революция, бои без правил и законов, староверческая заимка, где протекала тихая, замедленная жизнь. Может, надо было остаться здесь, просто жить в медвежьем уголке, не думая о благах цивилизации? Нет. Все это непостоянно. Времена изменились. Благополучие и спокойствие при царском режиме кончились. Советы не оставят без внимания отшельников. В стране началась политика уничтожения: все, что нажито трудом, сожрут ленивым ртом.

Чувствуя минуту расставания, Егор снял со спины карабин, хотел отдать его Сергею. Тот улыбнулся, отстранил руку:

– Как же казак без оружия?! Конь есть, карабин есть, будем надеяться, придут времена, шашку пристегнешь.

– А как же ты? Без денег, золота… продашь или обменяешь по дороге…

– У меня вот, – Сергей похлопал по кобуре, – маузер есть: не хуже любого ружья!

Пожали друг другу руки, посмотрели в глаза, Егор отъехал назад.

Наступила очередь Маркела. Парень тронул коня, встал рядом, также протянул руку. Сергей ответил тем же:

– Спасибо за все! Многому меня научил, ты настоящий мужик!

Последней была Софья. Закутав платком половинку лица, она низко опустила голову, перекрестила Сергея:

– Бог с тобой!

– И тебе счастья! – был ответ, после которого последовало признание: – Ты похожа на мою любимую…

– Я знаю. Догадалась… – и протянула небольшой, но тяжелый узелок. – Это тебе в дорогу.

– Что это? – удивился он, принимая подарок.

– Потом увидишь, сейчас не смотри. На первое время хватит, а там, как Бог даст!

– Спасибо! – благодарно ответил Сергей, склонил перед всеми голову в поклоне и бросил последнее слово: – Прощайте!

Заученно поправив на голове офицерскую фуражку, одернув китель без погон, Сергей тронул коня за уздечку. Послушный мерин нехотя сделал шаг по тропе, потом пошел увереннее. Егор, Маркел и Софья долго смотрели ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из глаз в кедровой колке. Подождав еще некоторое время, – не вернется ли? – они молча повернули своих лошадей и неторопливо поехали в свою сторону.

На крутом изломе каменистого спуска с белка к альпийским полянам Егор остановил Рубина перед камнем с рисунками петроглифа.

– Странно подумать, – задумчиво проговорил он, привлекая внимание Маркела и Софьи. – Вот недавно ехали здесь с Григорием… он мне говорил, как снежная лавина накрыла людей… и все-таки хотел бы знать, зачем он стремился попасть сюда, под Перевал бабьих слез?!

– Может, хотел промышлять зверя? – предположил Маркел.

– Нет, все не то. Зверя можно добыть там, на других гольцах. Он просил коня по другому поводу. Говорил, что знает, где находится золотая статуя! – неожиданно открыл тайну молодым людям Егор.

Не слезая с коня, он рассказал им все, что знал, начиная с того момента, как в Гуляевском пороге плот налетел на камни и они вытащили из воды Мишку Плотникова, до тревожной ночи, когда Рубин пришел в поселок один.

– Трудная загадка: веревка, камень и чистая тряпка сверху, – продолжал Егор. – Есть в этом что-то такое, близкое, знакомое… Чигирька сказал, веревка – это тропа. А вот зачем камень и тряпка, так и не могу понять.

– Тропа, вот она, мы на ней стоим, – поддержал его Маркел. – Камень с рисунками вот, – показал рукой, – тут ясно нарисовано, караван идет: женщины, воины, все как в легенде. Вон, на коне статуя лежит. А дальше что?!

– Вот и я думаю, что… – осматриваясь по сторонам, проговорил Егор. – Как заколдованный круг, ничего не понятно. А может, он хотел сказать про тот камень… – и осекся, проговорился.

– Про какой?! – прищурив глаза, переспросил Маркел.

– Да… и не знаю, какой…

– Нет уж, говори, раз начал.

– Гришка мне показывал…

– Что показывал?!

– Эх уж… язык мой, как лопата, – укорил себя Егор, тяжело вздыхая, однако открылся: – Да есть тут, недалеко, камень: в нише воины лежат.

Маркел переглянулись с Софьей, удивленно улыбнулись:

– Что, Гришка тоже про воинов знал?!

– Почему тоже? Вы знаете, где монголы в нише лежат?!

– Удивил… нас еще дед Лука туда десять лет назад водил с Софьей. Тех монголов еще наш прадед нашел.

– Ну и дела! – удивился Егор. – Два рода, Погорельцевы и Соболевы, знали о захоронении сто лет, но скрывали друг от друга и другим не говорили!.. В сказке не придумаешь!.. – и засмеялся. – Кому рассказать, не поверят…

– А не надо никому говорить, – вполне серьезно проговорил Маркел. – О таком нельзя никому говорить!

– Ну, это понятно, – поддержал его Егор и предположил: – Наверно, статуя золотая там где-то лежит… рядом. Стоит поискать…

– А зачем ее искать? – задала глубоко направленный вопрос Софья.

– Как это зачем? – растерялся Егор. – Так это… достояние истории, культуры, целого народа… для людей!

– Для каких людей?! И что ты с ней будешь делать?

Егор вконец растерялся. Действительно, если найти золотую статую, что с ней делать? Разрубить, продать… или отдать властям?! Каким властям? Кто сейчас власть?!

– Золотая статуя – Бог! Это буддийский Бог Тотан! – будто читая его мысли, продолжала Софья. – А Богов нельзя рубить, делить и продавать. В статуе живет Святой Дух целого народа. Сейчас ее нельзя показывать людям. Вокруг – смута и крах. Золотая статуя слепит глаза людей жадностью. Жадность несет зло. Сейчас на земле и так много зла и горя, ты хочешь, чтобы его было еще больше?

– Нет, не хочу, – подавленно ответил Егор, удивляясь ее словам, где скрывался глубокий смысл. – Просто, может, лучше передать ее в какой-то музей… чтобы люди видели…

– Нельзя ее показывать всем! – строго отрезала Софья. – Монголы везли ее к себе, но она потерялась в дороге, так гласит легенда. Значит, Бог не хотел, чтобы она была у них. И до настоящего времени золотую статую никто не может найти. Значит, так хочет Бог! И незачем ее искать… пусть она находится там, где ей положено быть!

Сказав эти слова, Софья коротко посмотрела на Маркела, дернула за уздечку, поехала вниз по тропе. Маркел последовал за ней.

Егор стоял на месте, переосмысливая ее слова. Ему показалось, что она недоговорила. Или не хочет говорить? Знает много больше?! Последняя фраза Софьи – «Пусть она находится там, где ей положено быть!» – имела вескую основу. В сознании Егора мелькнула мысль, да такая, что на лбу выступили холодные капельки пота: «Неужели… Софья знает, где находится золотая статуя?!»

…Спустившись с Перевала бабьих слез по южному склону в речную долину, Сергей остановился на берегу небольшой речки. Отпустив уздечку, он дал коню напиться, а сам вспомнил о Софьином подарке. Запустив руку в котомку, Сергей достал тяжелый мешочек, развернул его и… едва не свалился с седла. В его руках лежали два сочных, размером с кулак мужика, золотых самородка.

18

В субботний день угасающего августа, ближе к обеду, в дом Кузнецовых пожаловали гости. Остановившись у ворот, Ванька Петров и Захар Истомин спешились на землю, привязали коней к забору, поправили портупеи, залихватски заломили краснозвездные фуражки, окликнули хозяев. Бабка Даша выглянула в окно, спряталась, перекрестилась:

– Опять ентот сморчок пожаловал, будь он не ладен. Зачастил, видать, не к добру!..

Ее невестка Екатерина последовала примеру свекрови, осенила себя троекратным перстом, прогнала в комнаты дочерей, выскочила на улицу встречать гостей: может, уедут, не заходя в избу? Однако зря надеялась. Напирая на нее, Ванька с Захаром друг за другом бесцеремонно ввалились в дом, сняли перед входом фуражки, громко поздоровались с хозяевами. Женщины ответили спокойным приветствием, пригласили присесть. Охотно приняв приглашение, Ванька и Захар заняли место на красной лавке, степенно осматривая кухню и стараясь заглянуть в комнаты.

– А что, хозяева-то дома или нет? – спросил Иван, закидывая ногу на ногу.

– Нету-ка, с утра в тайгу подались, – махнула рукой Екатерина Семеновна в сторону гор, быстро соображая, что бы такое сказать по причине их отсутствия. – К деду, на пасеку уехали.

– Так-так… – равнодушно продолжал Ванька, пустым взглядом рассматривая образа на стенах. – А что, ныне медосбор хороший?

– Дык, какой ныне медосбор, Ваня? Дожди, да и только. А с весны холодно было. Дай Бог, самим на зиму хватило бы…

– Это так, дожди залили. Не у каждого в этом году мед будет, – холодно продолжал представитель власти, перебирая пальцами фуражку, и исподлобья: – Как дела по хозяйству?

– Так… как по хозяйству… – испуганно побелела лицом Екатерина. – Вроде все и ладно…

– Да где уж ладно? – перебила ее бабка Даша. – Корова, вон какая худющая, конь на одну ногу хромает…

– Так-так, – хитро усмехнулся Ванька, переглянувшись с Захаром. – А сколько у вас коров-то?

– Дык две, Ваня, – в страхе шлепая губами, негромко ответила невестка. – А как прожить-то без коров?! Никак…

– Это правда, тетка Екатерина: без коров никак! А кони живы-здоровы?! Сколько лошадей-то в пригоне, три?!

– Дык… почему три, Ваня, – качаясь на ногах от страха, лопотала Екатерина. – Один только мерин… кобыла хромая… жеребчик еще маленький…

– А у деда на пасеке, сколько коней?! Пара? – со смехом надавил Ванька Петров.

Катерина была не в состоянии что-то ответить: факт налицо, все знают, что у деда на пасеке живут еще два коня. Это слишком много для одной крестьянской семьи. Женщина понимала, чем это грозит, запишут в ряд зажиточных кулаков, отберут хозяйство или, того хуже, выселят туда, где даже черемша не растет.

Однако Ванька не спешил с раскулачиванием. Не спрашивая разрешения курить в староверческой избе, он пыхнул спичкой, зажег дорогую папироску, начал издалека. Речь его имела достаточно широкое обоснование. Он вспомнил, как в детстве дед Влас кормил его медом, а дядька Николай (муж Екатерины Семеновны) подарил валенки, а с Володей они вместе рыбачили. Еще не понимая, к чему склоняется дотошная ностальгия молодого комиссара, бабка и невестка молча переглядывались, соображая и предполагая, что за этим последует. Да, женщины хорошо помнили яркие моменты, когда дед по доброте своей простой души накормил всегда голодного, нищего Ваньку хорошим обедом и дал домой соты. Однако старый и предположить не мог, что, высмотрев, что где лежит, сорванец с братьями ночью украдет два бочонка с чистым медом. А тот случай, когда Николай подарил ему валенки: не ходить же босым! Ванька принял подарок с благодарностью, в новых валенках залез к ним в погреб и вытащил половину соленья и картошки. Да ладно, что не смог унести, оставил. Он же не закрыл погреб соломой, остатки продуктов замерзли. Кузнецовым пришлось занимать картошку на посадку у своих родственников. Да и с рыбалкой хорошие воспоминания. Напросился Ванька к Володьке в напарники сетью рыбу ловить, а потом эту сеть втихаря снял да продал сплавщикам за горсть махорки. А Володьке отец вихры подрал: непросто дается самовязанная рыбачья сеть. В общей сложности женщинам было, что вспомнить о Ваньке Петрове. Может, они сейчас и отметили его дружеские отношения с семьей, да только тот сейчас при исполнении долга – власть Советов! А Советы с зажиточными не вошкаются, у всего поселка лошадей да коров отобрали, а кого за Енисейск выслали, лиственницы лобзиком пилить.

Притихли женщины, согласно головами кивают: как не помнить Ванькины отношения? Да, было дело, друзья они с Володькой! Дед с Николаем его всегда хорошим словом поминают. Ага, хороший Ванька человек, добрый, честный, век бы с таким знакомство вести. И породниться не прочь! Точно так, хороший зять! Как с кем? Конечно, с Татьяной: вон какая невеста вымахала, высокая, стройная, красавица, да и только! А что вера? Сейчас на веру не смотрят, потому как революция Бога отменила. Что?!

Переглянулись невестка со свекрухой, да так и остались сидеть с открытыми ртами, как курицы на яйцах. Наконец-то поняли, зачем Ванька в их избу второй раз приперся. Свататься пришел, олух царя небесного. За Танюшку! Вот те раз! Такое в самом страшном сне не приснится!.. Было бы не обидно, коли кто другой из поселка дочь сватал, пусть не по старой вере, и то можно было бы поговорить. А то Ванька Петров… в прошлом вор, крынку на заборе не оставь на ночь. Лодырь первой гильдии: десять лет в доме разбитое оконце подушкой заткнуто. Корова зиму под навесом стоит, доски грызет, сена нет. Неряха, каких свет не видывал! Каблук на своем сапоге подбить не может, куртка кожаная по швам разошлась, а у него иголки нет. Всегда грязный, заросший, от Чигирьки лучше пахнет. И за такого Таню отдать?!

Были времена, когда Ваньку Петрова всей деревней по углам гоняли. Может, и сейчас бабка Даша холуя ухватом огрела бы, да власть переменилась. Нечего женщинам сказать. Зато Ванька себя царем на троне возомнил, грудь выпятил, фуражку на затылок заломил, перед тем как покинуть дом, важно закончил речь:

– Вы уж там дядьке Николаю передайте: как буду вам родным, Татьяну отдадите за меня, можно хозяйство в целости оставить. Потому как я из бедноты… а у бедных брать нечего!

Сказал Ванька последнее слово, вышел из избы. Захар Истомин, правая рука при исполнении, на побегушках, за ним следом. Бабка Даша и Екатерина слова вымолвить не могут от подобной наглости. Из комнаты выскочила Таня, вся в слезах, бросилась на колени, ткнулась матери в подол:

– Маменька, миленькая! Не отдавайте меня за Ваньку! Не хочу за прыщавого да вонючего идти, лучше в петлю!.. Да у меня и жених есть!

За Таней еще две сестры помладше выскочили, Маша и Аня, жалея старшую сестру, тоже слезам предались, стали мать уговаривать:

– Матушка, родненькая! Не отдавайте Таню за Прыща! Он на нее поспорил с уездным милиционером на Воронка нашего…

– Как это, на Воронка?

– Так вот, – наперебой защебетали сестры. – Захар Истомин сам слышал, Федьке, своему брату, говорил, а он Петьке Просвирину. А уж Петька нам. Сказывают, уездный смеялся над Ванькой, мол-де, начальник, а на кляче ездишь, не можешь путного коня у кого реквизировать. А Прыщ сказал, что не дальше как к осени у него наш Воронок будет. А тот спросил, как? А Ванька обещал жениться на Тане любым способом и коня под свое седло поставить…

– А на что поспорили-то? – сухо спросила Екатерина.

– На седло поспорили. Уездный оперативник обещал седло со своего коня отдать, как свадьба состоится. А ну, как не состоится, Ванька обязан десять семей по поселкам раскулачить.

– Вон как! Значит, ныне любовь седлами измеряется…

– Да какая любовь, матушка? – рыдая, выдавила из себя Таня. – Не люблю я его! И он меня не любит, а так просто, хочет и все!.. Сколько раз уже было, как где встретит, дорогу не дает, намекает, как нам в постели хорошо будет да как он меня ласкать будет…

– Понятно… – подавленно ответила мать, чувствуя, как на голову льют горячую воду: еще седых волос прибавится! – Не было горя, так печаль-туман глаза застит…

Бабка Даша помахала в окошко костлявым кулачком.

К вечеру с пасеки вернулись Николай и Владимир. Женщины к ним, как сороки, наперебой рассказали плохие новости. Те призадумались не меньше: как быть?

А Ванька Петров не отступает от задуманного. На следующий день наведался к Кузнецовым:

– Здорово живешь, Николай Власович! Как погода? Как здоровье деда Власа? – и напрямую, в лицо староверу, один на один: – Нравится мне твоя дочка! Наверно, возьму я ее в жены! Ты как, Николай Власович?! Ну, думай… – и ускакал на своей старой кляче вдоль улицы.

Николай от подобной наглости едва не задохнулся: ах, сукин сын! Телок-пятидневка! Не знает, как коня в телегу запрягать, а условия ставит: думай! Не быть тому! Не отдам дочь за сопливого сморчка!.. И коня не отдам!.. Пусть хоть все зерно выгребут!

Долго бегал по своей ограде Николай, топая ногами, кричал без причины на женщин, рвал на себе бороду, злился. Однако как соседи услышали, стали интересоваться, заглядывать за забор, – что случилось? – старовер остыл, притих: «Да вот, Катерина ворота забыла закрыть… корова в огород зашла, гряды потоптала!» Не говорит Николай правды той, что о советской власти думает, вдруг лишние уши его речь услышат да куда надо передадут. Времена-то нынче тяжелые. «О Господи! Прости мою душу грешную! Пронеси Мать Пресвятая Богородица!» – крестится Николай на заутрене и вечерне на коленях. Да только боги забыли Кузнецовых.

День Ваньки не видно, другой, третий. Николай уже успокаиваться стал: нежели забыл про Татьяну? Да где там! На четвертый день приходит Ванька пешком: сдохла кобыла по дороге в уезд, пришлось в дырявых сапогах по грязи пятьдесят верст чавкать. Злой Ванька, грязный, вонючий, голодный. Бесцеремонно ввалившись во двор, полномочный чекист без приглашения ввалился в грязных сапогах в дом, присел на красную лавку:

– Вот, Николай Власович, бумага тебе, – и протянул староверу свеженаписанный лист постановления. – Реквизирую я у тебя твоего коня в пользу государства.

– Как же так, Ванька? – едва не заплакал хозяин. – Я ж его за пять червонцев в Минусинске покупал… да четыре соболя сверху!.. За что такое наказание?!

– А мне что? – повысил голос царь поселка. – Разнарядка на вашу семью есть, потому как вы, кулацкое отродье, богатеи, захребетники и прочие отрицательные элементы (наслушался Ванька в уезде пламенных речей коммунистов, запомнил, повторяет), люди от голода в Поволжье умирают, а вы тут колеса на телегах сливочным маслом смазываете!

– Как же так, Ваня? – запричитала Катерина. – Ты же к нам в родню набивался, на Татьяне жениться хотел!..

– Долго думаете, – размазывая грязь по полу сапогом без каблука, сурово ответил тот. – Я вам что говорил? Породнимся – беду отведу. А вы об этом не думаете! За дурака меня держите? Не получится! – поднес к лицу Николая сжатый кулак. – Вот вы у меня где все, кулацкое отродье! Сегодня, для начала, Воронка забираю… – немного смягчился, – а завтра ответа не будет, за коровами наряд пригоню! – встал, пошел к выходу. – Где конь? В пригоне? – и через плечо: – И еще. В уезде набор в Красную армию идет. Володька-то у вас по годам как раз подходит. Думайте!..

Пошел Ванька в пригон, Николай за ним, бегает вокруг, суетится:

– Как же так, Ваня?.. Как же…

– А вот так! Как сказал: будет Танюха со мной рядом в кровати нежиться – верну Воронка! – играет на нервах Ванька. – Нет, готовь еще скотину да сухари Володьке суши!..

Сел на коня, и ускакал.

А Николай, как стоял у крыльца, так и прилип на пятую точку опоры, думать стал. А подумать, правда, было о чем. Куда ни шагни – всюду болото. Загнал Ванька Петров семью Кузнецовых, как маралов по насту, даже думать не моги. Ну ладно бы, одного коня, а то все хозяйство под корень извести хочет из-за одной девки.

Думал Николай долго, пока не завечерело. Вот уже и Екатерина с Татьяной коров доить пошли, а он все сидит, бороду в кулак зажал: знать, дело совсем плохо, раз с лица волосы рвет. Те мимо него, не дай бог, чем помешать, тогда еще хуже будет. Ох, и бегучий Николай в гневе, только держись! Прошли было жена и дочь мимо него, да он слово свое сказал.

– Стой! – бухнул он, будто по чурке колуном ударил.

Екатерина и Таня остановились, сжались в комок, что скажет. Слишком уж голос у главы семейства нехороший. А Николай будто приговор зачитал:

– Татьяна! Пойдешь замуж за Ваньку!

– Тятя, как можно?! – у девушки из рук подойник выпал. – Не хочу за него!..

– Мало ли, хочешь не хочешь? Сказал, пойдешь – и все тут!

– Но у меня свадьба на Покров! – заплакала Таня.

– Придется отменить. Найдет Маркел себе другую девку, парень неплохой. А ты… – опять ухватился за бороду, жалко дочь, да что поделать… – Готовь монатки! – И немного помягче: – Иначе, дочка, нельзя. Всем нам поруха будет, – и ушел в пригон, к лошадям, чтобы женщины не видели его слез.

Таня плачет, мать ее успокаивает:

– Не перечь отцу, дочка! Стерпится – слюбится!

– С кем слюбится?! С Ванькой?! – с тоской в глазах переспросила дочь. – Ты сама веришь, в то, что говоришь?..

– Живут люди… и похуже…

– Пусть живут, коли деваться некуда. А я не буду! – отрезала Таня и показала характер: – Чем так жить – удавлюсь!

– Бог с тобой! – в страхе перекрестилась мать. – И думать не моги! Бог дал жизнь – Бог возьмет! Грех это великий – на себя руки накладывать!

Какими бы ни были отрицательные эмоции Татьяны, да против отцовской воли не пойдешь. Нависла над девушкой угроза пагубной зависимости, и изменить ее мог лишь только случай.

А Ванька Петров уже на следующий день приперся за ответом. Лихо проскакав на Воронке беглой рысью по улице, представитель власти остановился у ворот Кузнецовых, браво спешился, накинул на штакетник уздечку и без стука открыл ворота. Ванька не сомневался в успехе задуманного дела, уже считал себя женихом Татьяны, хозяином зажиточного хозяйства, – что скажу, то и будет! – а работают пусть другие.

Николай Власович живо выскочил на крыльцо, лишь бы Ванька лишний раз в дом не входил, табачной мерзостью стены избы не захламлял. После вынужденного приветствия, оба сели на ступеньки для объяснения.

– Что, Власыч, надумал? – уверенно, с нескрываемой усмешкой спросил Ванька.

– Надумал, – ответил тот.

– И что?!

– Согласен.

– Отдаешь за меня Татьяну?

– Отдаю…

– Вот и славно! – радостно воскликнул Ванька, протягивая будущему тестю руку для пожатия. – Давно бы так! А то противился, как бык перед заколом!.. (Эти слова Ванька высказал специально, придумал давно и хотел унизить, надавить на хозяина дома, сразу давая понять, кто тут будет главный.) А оказалось-то все очень хорошо! Да не переживай ты, Николай Власович! Не пропадет со мной твоя дочь, будет жить, как у Христа за пазухой! – и засмеялся поднимаясь. – Однако поехал я, некогда мне. А для первого знакомства пошли ко мне домой сейчас Татьяну, пусть придет. Да не бойся ты: я человек честный, до свадьбы ни-ни. А придет пусть так, поговорим, может, в доме приберет, – усмехнулся, – надо же друг к другу привыкать! А то какая-то она у вас дикошарая: как увидит меня, убегает… – и пошел к воротам, – так я жду!..

Уехал Ванька. На черном, игривом Воронке. А у Николая все в груди кипит, бурлит, из сжатых кулаков вода капает: «Эх, и сучонок! Что ты знаешь о Боге?! Знал бы, что все так будет, взял грех на душу, утопил еще тогда в реке, когда с ворованными сетями поймал. Впрочем, и сейчас не поздно… да нет, сразу все поймут, не то время, видно, куда ниточка тянется. Жалко Татьяну, да что поделать? Слишком все далеко зашло… видно, свадьбы не избежать… Как же Погорельцевы? Надо будет извиниться, поймут, умные люди. Жалко Маркела, хотел его своим зятем видеть. А может, все потом изменится, придет другая власть, Ваньку сметут… Татьяна свободной будет! Тогда… А что тогда? Кому потом девка порченая нужна?!»

Скрипит Николай зубами, злоба расплавленным свинцом колышется. Схватил себя за волосы, вырвал клок, едва не плачет, пошел опять в стайку, чтобы женщины да сын его слабость не видели. Однако Володька заметил, торопился из-за поскотины, – жерди сочил на забор – к дому:

– Ты что, тятя? Опять этот прыщавый был? Что не крикнул? – сжимая кулаки. – Я бы ему оглоблю на шее завязал!..

– Раньше надо было завязывать. Теперь поздно.

Кликнул Николай Татьяну:

– Немного погодя пойдешь к Ваньке в дом!

– Зачем-то?! – в испуге всплеснула ладошками девушка.

– В гости. Ну, там, поговорить… что поможешь. Звал он. Да смотри, раньше срока не допускай!

– Не пойду! – пыхнула зажженной соломой Татьяна.

– Я вот те не пойду! – разозлился отец. – Сказано – будь! Значит, делай, и никак иначе. Отцу перечить? Щас вожжами отхожу… под монастырь нас всех подвести хочешь?! – и хотел схватить дочь за косу, да Володька не дал.

Из дома выскочили все. В ограде начался переполох. Николай рвется в руках сына, навести управу в доме. Женщины успокаивают его, да прячут Татьяну от тяжелого кулака отца. Крик, шум, свалка! Соседи из-за забора смотрят, испуганно крестятся: никогда Николая в ярости не видели! Видать, совсем плохо в семье.

Не смогла Таня противиться отцу. Как прошло время, высохли слезы, пошла к Ваньке Петрову. По лицу стыд плещется: где это видано, чтобы девушка сама на свидание ходила? Кажется ей, что соседи-единоверцы из всех окон на нее смотрят, вслед плюют: лихоманка, с кем спуталась?

Новый дом Ваньки Петрова стоит посреди улицы. Раньше это было поместье купца Сотникова. Старая, покосившаяся избенка Петровых стоит на берегу реки: стены в дырах, крыша поехала (как у Ванькиной матери) от того, что снег никто не сбрасывал, забор упал. А как у Сотникова амбары «подчистили», реквизировали, а самого купца увезли в Минусинск, перешли Петровы в его огромный, кедровый, двухэтажный дом всем «пчелиным роем». Всем братьям, Ваньке и матери досталось по большой комнате, да и еще место осталось для конторы. В зале, за широким, накрытым бархатной, праздной скатертью столом, заседает Ванька. На кухне, в груде грязной, немытой посуды командует важная мать Ваньки, Марфа Пыхтуга. На втором этаже храпят или пьют братья. Когда-то в теремке была чистота и порядок. Хороший хозяин купец Сотников прислугу жаловал. Были здесь гувернантки, прачка, кухарка, ямщик, скотники, приказчик. Теперь в доме годовая грязь, полы некому мыть, по грязным шторам мухи с китайскими темпами плодятся, в кладовой гора посуды грязной. А зачем мыть? От купца Сотникова всякого фарфора, горшков да чашек осталась уйма, на месяц хватит. А там, глядишь, Ванька чей-то другой дом прикупит.

Пришла Таня к дому: на стене красный флаг трепещется от ветра. На доске масляной краской неровными буквами написано «Сельский савет». Широкие, тесовые ворота распахнуты настежь: заходи, кто хочешь! По широкой ограде бродят куры, в грязи хрюкают поросята, отгоняя надоедливых мух, машут хвостами, фыркают лошади. Там и тут, вдоль забора валяются ржавые сенокосилки, конские грабли, веялки, молотилки, реквизированные у зажиточных крестьян: лучше пусть сгниют, чем кулачью достанутся.

Ее встретили достойно. На крыльцо выскочила полноватая, дурно пахнущая Марфа Пыхтуга, суетливо пригласила девушку в дом. Таня брезгливо передернула плечиками, вспомнила слова отца: «В конюшне чище, а на столе дохлого кролика не хватает!» Между тем будущая свекровь проводила молодую невестку на кухню, приставила к столу табурет, усадила Таню рядом, стала любезничать:

– Ох уж как хочется поговорить с молодой невестушкой!

Услышав голоса, из соседней комнаты вышел Иван, слабо улыбнулся, махнул рукой:

– Некогда мне тут с вами. Дело у меня государственной важности, – и ушел назад, за перегородку, откуда доносились громкие голоса.

– Уж и правда, дела, – пыхтела будущая свекровь. – Егор Подольский из тайги трех беляков вывел… сами вышли, Ваньке сдаваться, не знаю, что и будет. Интересно все, а ну, давай послушаем, – и тихо потянула Таню в соседнюю комнатушку за печкой, откуда было слышно лучше всего.

Таня прошла за ней, присела рядом на незаправленную кровать у тесовой перегородки. Марфа Пыхтуга хитро улыбнулась, приложила палец к губам:

– Я тута-ка всегда все слушаю, первая узнаю, что в поселке делается!

Таня покраснела: нехорошо подслушивать чужие разговоры, однако после знакомых слов тут же забыла об этом. В словах допроса она узнала знакомые имена, что были дороги ее сердцу.

– Как ты говоришь, звали того парня? – переспросил Ванька.

– Маркел, – ответил другой, незнакомый, грубый голос.

– Как встретились?

– В тайге, на костер вышли.

– Врешь! А вот товарищ твой, Иван, говорит, что он помог вам оленя убить. Так?

– Ну, может, и так… не помню.

– Врешь опять! – громкий хлопок, Ванька ударил кулаком по столу. – Из чего он оленей стрелял?

– Из ружья…

– А Иван говорит, что из карабина полковника!..

– Какого полковника?

– Который живет на староверческой заимке! – не сдержался, заорал Ванька (что-то загремело, несколько тупых хлопков, за ним стон). – Ты кому, сука, врешь?! То, что ты сейчас говоришь, я уже давно пережевал! Ты, Федорчук, сам себе расстрел подписываешь!.. Иван Скобелев все рассказал, а ты запираешься: кому хуже делаешь? (Опять несколько тупых хлопков, продолжительный стон.) Будешь говорить, шкура белая?

– Что говорит-то? – наконец-то собрался с силами допрашиваемый.

– Сколько на заимке живет белых?

– Один…

– В каком звании? Фамилия?!

– Полковник Громов…

– Где второй?

– За кордон ушел.

– Подольский помогал за кордон белых переправлять?

– Нет.

– Где винтовки?

– Не знаю… в тайге потеряли…

– Хорошо, ладно, Федорчук, пусть с тобой там, в уезде, разбираются, – и подчиненному: – Тащи его, Захарка, в амбар, к остальным: готовьте к отправке! И позови мне этого… Подольского.

За стеной послышались тяжелые шаги. Дверь хлопнула, молчание, потом в комнату к Ваньке кто-то зашел:

– Звал?

– Да, проходи, садись, – уже много мягче заговорил Ванька с новым собеседником, вероятно, уважая его. – Что в тайге делал?

– Ты что, Ванюха, не помнишь? Я же у тебя отмечался, спрашивал на неделю отходной!.. Людей просил на поиски Гришки, ты не дал.

– Ах, да… помню… нашли человека?

– Нашли… – глухо ответил Егор, и стал рассказывать о смерти Григория Соболева.

– Ну, ты это, не части, – перебил его Ванька. – В тайге вашего брата… каждый год пропадают. Тут уж ничего не поделаешь, позже, напишем свидетельство о смерти…

– А расследование?

– Какое расследование?! Тут бы без таежных заковырок дел невпроворот!

– Человек погиб!.. Улики есть!..

– Какие нахрен улики? О чем говоришь? Надо сначала власть установить, порядок навести. Белые кругом шастают, кулачье косится… что можешь сказать про полковника?

– Про какого полковника?

– Так, понятно. И про винтовки ничего не знаешь?

– Какие винтовки?..

– Ладно, Подольский, хрен с тобой, все одно ничего не скажешь… Живи пока, потом с тобой разберемся. А про белых мы и так все знаем, без тебя! Но это, уже не в твою пользу! Так или иначе, судить тебя будем за укрывательство!

– За какое укрывательство?!

– Там узнаешь. Все, шагай домой, и из поселка ни шагу! Три раза на дню сюда, на поверку!

– Зачем три? Всегда было раз в неделю…

– Я сказал три раза!.. – не сдержавшись, заорал Ванька так, что со стен известка посыпалась, и топнул ногой. – Пшшел вон!

Когда он ушел, Ванька крикнул Захара, отдал распоряжение:

– Этих троих – в район! Да, прямо сейчас! И передай там, пусть отряд конной милиции придет завтра к вечеру, человек десять… Кулацкую заимку громить пойдем… белогвардейский притон. Фамилию не забудь: Погорельцевы!.. Да, позови сюда хакаса! Я из него сейчас всю душу вытрясу, он мне все расскажет! – и ударил в стенку кулаком. – Мать! Бутылку спирта неси!..

Пока Марфа Пыхтуга бегала в кладовую, Таня зайцем выскочила на улицу, к воротам и побежала домой. Сердце девушки бьется пойманной в клетку птичкой: «…кулацкую заимку громить пойдем!..» В сознании врубилась острым топором знакомая фамилия: Погорельцевы!

Таня знает, что это такое, громить заимку. За укрывательство белого офицера в лучшем случае всю семью выселят на север. В худшем, у чекистов есть негласный приказ стрелять на поражение. Это значит, семья Погорельцевых под угрозой расстрела. Вместе со всеми под этот указ попадает Маркел.

Что делать?! Как быть?! У Татьяны кипит кровь: надо как-то предупредить. Но как? Сказать отцу? Но он мысли не допустит, чтобы кого-то отправить в тайгу, над своей семьей висит угроза ссылки. Кого-то попросить? Нельзя. Третья часть поселка – сторонники новой власти, донесут, пикнуть не успеешь. И тут, как молнией прострелило: К Егору Подольскому! Он решит, как предупредить Погорельцевых!

Дома мать встретила дочь тревожным взглядом:

– Как все, доченька? Поговорила со свекрухой?

– Все хорошо, матушка. Поговорила.

– На тебе лица нет: случилось что? Приставал?..

– Нет, не приставал. Так просто, разговаривали… – пряча взгляд, ответила девушка, а сама в дверь. – Пойду я, теленка посмотрю, как бы не запутался веревкой.

Выскочила Таня на улицу, да в огород, через прясла на зады мимо телка. Трехмесячный бычок узнал кормилицу, замычал, побежал к ней. Таня отстранилась от ретивого Буяна: не шали, не до тебя сейчас! А сама, оглядываясь и приседая в высокой траве, пошла за поскотиной к дому Подольских.

Дом Егора от Кузнецовых, шестой по счету, на одной стороне улицы. Добравшись до огорода, Таня пролезла между жердями, укрываясь в картошке, чтобы не видели соседи, проползла к ограде. На нее залаяли собаки. На крыльцо вышел Егор, увидел девушку, удивленно поднял брови:

– А ты что тут? Хорька гоняешь среди бела дня?!

– Нет, дядька Егор… – ответила та, позвала его ближе, и стала рассказывать то, что слышала час назад в сельсовете.

Сначала Егор хмурил брови, потом прищурил глаза и совсем потемнел лицом:

– Ишь, как все обернулось… Хочешь людям добро сделать – жди беды! – переосмысливая сказанное, задумчиво ответил Егор. – Помогли солдатам, дорогу показали, а они, вишь, как отплатили. И все из-за полковника: это он их на заимке хотел подчинить… Ваньке в морду дал… а он, видно, все это в отместку. Так-с, понятно! И винтовки выплыли… думаю, откуда это Ванька Петров все знает? А это Иван Скобелев язык распустил… ну и дела! – Спросил у Татьяны: – Когда, говоришь, отряд чоновцев придет?

– Завтра к вечеру.

– Значит, время есть: сутки! Это хорошо… но кого отправить предупредить Погорельцевых?! Сам я не могу: Ванька сказал три раза в сутки отмечаться… Чигирьку сейчас в сельсовете спаивают… кого-то из староверов, не дай бог, узнают…

– Я поеду! – вдруг сказала свое слово Таня.

– Ты?! – удивлению Егора не было предела.

– Да, я, – твердо, спокойно повторила девушка. – Вы мне, дядька Егор, только дорогу расскажите, как ехать. Долго ли, далеко?

– Дорогу-то расскажу… доехать одна сможешь, если конь хороший, на второй день, к вечеру там будешь… а ты знаешь, что тут будет, если красные узнают, что ты староверов предупредила?!

– Догадываюсь… – опустила голову Таня. – Меня Ванька Петров сватает: а я не хочу за него замуж идти!

– Знаю… весь поселок об этом только и говорит. И про Маркела знаю, что он жених твой… святое это дело, людей безвинных спасти. А только, думаешь ли ты, что будет, когда вернешься назад?!

– Я не вернусь.

– Почему?

– Здесь мне житья не будет: за Ваньку Петрова все равно не пойду, лучше удавлюсь. Останусь там, с Маркелом… он обещал жениться, может, возьмет меня… – тяжело вздохнула: – Ну а не возьмет замуж, по дороге удавлюсь…

– Вот, заладила: удавлюсь да удавлюсь!.. – засмеялся Егор, протягивая Тане руку. – Возьмет Маркел тебя в жены! Сам мне говорил, что как бы до Покрова дожить!

– Правда? – обрадовалась девушка.

– А то! – довольно пыхнул Егор. – Сколько ехали, в тайге были, одни слова о тебе: Таня, да и только…

Она радостно подпрыгнула, хлопнула в ладоши, тут же от стыда закрыла лицо руками, притихла:

– А на чем ехать?

– На этот случай моего Рубина возьмешь. Назад так пустишь, одного. Скажешь: домой! Он домой и уйдет, дорогу знает.

– Нет, – решительно ответила Таня. – Я сегодня ночью Воронка у Ваньки выкраду!

– Воронка? Да ты что, девка, совсем рехнулась?! Понимаю, людей тайно упредить – полбеды. Но коня из-под носа увести – это уже горе! Не простит Ванька тебе этого…

– Что же теперь? Воронка жалко, кто его кормить будет? К весне все одно сдохнет…

– Это так… братья Петровы умеют лишь вожжами крутить. А как литовку точить, это уже не для них, – задумчиво, тяжело проговорил Егор и высказал свое мнение. – Наверно, правильно ты делаешь, что бежишь к Маркелу в тайгу. С Ванькой у тебя все одно жизни не будет, рано или поздно загонит он тебя в гроб. Да и всей семье вашей, так или иначе сошлют… Это он так, для порядка, уши Николаю замасливает. Что вот, как женюсь, и вам хорошо будет. Нет, Таня, не будет хорошо. Мягко стелет, жестко спать. Жадный ворон много раз клюет. Хочешь узнать человека, дай ему власть. Дали Ваньке власть – он показал себя. Был простым чалдоном, стал зарвавшимся бароном. Думаешь, доверили Советы ему права, окажись рядом нормальный, соображающий мужик? Нет. Просто оказалось так, что идти в нашем поселке в комиссары некому, вот его и поставили. Однако думаю, как долго будет самоуправство чинить, дознаются там, в уезде, по головке не погладят. Иначе, что это за власть такая, народная?! Где это видано, чтобы девку силком замуж тащили, да еще на седло спорили? – усмехнулся. – Сдается мне, тут Ванька сразу несколько зайцев убить хочет: в твоем лице иметь жену, домработницу, прачку, служанку и прочие виды услуг. А от Николая – всегда сытое брюхо, потому как у вас в семье лодырей нет… А придет время, спросят с него, а он от вас отречется, я не я, и лошадь не моя.

– Откуда ты все, дядька Егор, знаешь? – с глазами, полными слез и удивления, спросила Татьяна.

– Я что, в прошлом году родился? У нас, такой же случай под Суздалью в восемнадцатом году был. Один ухарь, под шумок, себя на селе комиссаром возомнил, так сказать, власть в свои руки взял. Что получше, к себе в дом тащил, скотину продавал, зерно выгребал, девок портил. В общем, пока полная неразбериха была, успел напакостить.

– А потом что?

– Потом? Настоящие комиссары узнали, приехали разбираться. Ухарь тот, узнал как-то, убег через окошко, да мужики за околицей поймали… притащили. Суд был тут же, в деревне. В город не водили, времена не те: расстреляли на площади перед всеми.

– Ты хочешь сказать, что Ванька тоже своевольничает?

– А то как назвать? Выгреб зерно у староверов, свалил в амбар, пшеница горит, а он и ухом не ведет: самогонку гонит, зерно на спирт в городе меняет. Вон, сколько телят закололи да сожрали? Косилки видела, ржавеют в ограде? А мужики руками косят… нет, придет время, не за горами, сметут Ваньку, накажут! А ты, Танюшка, беги, пока не поздно, правильно решила!..

…Вечером, когда над западным перевалом растворилась слабая полоска зари, Таня осторожно прошла к сельсовету. Как и днем, ее встретили настежь распахнутые ворота: бери что хочешь, кого хочешь, никому ничего не надо. Может, так и надо было сделать, под покровом ночи растащить сельхозтехнику, перегнать реквизированных лошадей, вывезти гниющее зерно, да только не таков характер таежного мужика. Нельзя брать чужое, даже если это свое. Раз у Ваньки в ограде лежит, значит, как в тайге на лабазе. Ванька знает это, потому и беспечен в охране имущества. Если вдруг кто-то сегодня что-то украдет, завтра будет известно, есть в поселке свои уши да глаза.

В трех окнах дома горит свет. На кухне бродит Ванькина мать, Марфа Пыхтуга. Ванька и братья заседают в зале. На столе бутылка, стаканы, какая-то снедь на закуску. От папирос дым столбом! Через двойные рамы плохо слышно, о чем говорят братья Петровы, наверно, обсуждают план захвата белогвардейского офицера. Однако на довольной роже Ваньки явно написано, что за положительный успех операции (в этом из братьев никто не сомневался) он рассчитывает получить орден Красного Знамени.

Таня осторожно прошла к пригону. Старый, цепной пес Тришка вылез из-под навеса, хотел взбрехнуть, да узнал знакомый запах. Добрый сторож знает Таню давно, с детства. С незапамятных времен поселковые ребятишки и дети купца Сотникова имели общие интересы: купались, ловили рыбу, ходили в тайгу за орехом и ягодами. Добродушный купец общение своих отпрысков с поселковыми детьми не пресекал, наоборот, приветствовал, считая, что классовая дружба будет иметь только положительный результат. Будущий делопроизводитель должен хорошо знать свои корни, окружающих людей, относиться к ним с должным уважением. Сотников считал, что характер мудрости закладывается именно здесь, в глубинке, поэтому на все лето привозил сына и дочь сюда, в таежный поселок. Дети купца, ровесники Тани, погодки Гриша и Маша, проводили три месяца подобно перелетным ласточкам. Вольной ватагой все бродили по горам, пропитывались запахом дыма, зацепившись о что-то, рвали на себе одежду, бесцеремонно пачкались в грязи, угоняли у деда Трапезникова лодку и были бесконечно счастливы пойманной на реке рыбкой. В тех походах с детьми постоянно присутствовал тогда еще молодой, игривый пес Тришка. Благодарный кобель навсегда запомнил добрые руки Тани, как она делилась с ним сухариком, картошкой, гладила лопоухую голову или прижимала к себе прохладным вечером.

К настоящему времени, безвозвратно одряхлев, Тришка служил новым хозяевам. Теперь его уже не спускали с цепи на волю, заставляя караулить народное имущество. В благодарность за верную охрану Тришка получал пинки, да жалкие объедки со стола. Вспоминая счастливые годы, забившись от тяжелого сапога братьев Петровых под настил, Тришка молча плакал о прошедшей жизни. Где теперь строгий, но справедливый купец Сотников? Где добрые, отзывчивые дети? Где ласковая, приветливая хозяйка дома Клавдия, всегда угощавшая его вкусной косточкой от наваристых щей? Коварная память – как жало клеща, никогда не отпустит сознание от добрых воспоминаний. У животных это чувство развито более остро. Бывает, преданное человеку животное, потеряв хозяина, умирает от тоски.

Почувствовал Тришка Таню, закрутил хвостом, заскулил радостные признания. Девушка подошла к нему, присела, как это было когда-то, ласково прижала к себе, некоторое время молчала. Он ответил ей тем же, лизнул в лицо, дрожа от волнения, замер от дружеского прикосновения. Так продолжалось около минуты. В пригоне тяжело вздохнул конь. Воронок тоже почувствовал знакомый запах, насторожился.

Таня прошла дальше, нашла коня привязанным за уздечку к коновязи, под седлом. Пребывая в шумном застолье с братьями, Ванька забыл про Воронка, оставив его на ночь без корма в ограниченном пространстве в путах амуниции.

Осторожно ступая в грязи, Таня отвязала Воронка, повела его за собой. Тришка жалобно заскулил: я тоже хочу на волю! Девушка подошла к нему, расстегнула ошейник, дав собаке свободу. Довольный Тришка побежал рядом с ними.

За поскотиной Таню ждал Егор Подольский. Он помог девушке привязать какие-то вещи, еще раз рассказал дорогу, посадил в седло:

– Как там, по-вашему? В добрый путь шествовать?

– Так, – с улыбкой ответила Таня. – Спасибо!

– Ну, тогда с Богом! – и легонько хлопнул Воронка по крупу.

Осторожно ступая, конь плавно понес свою хозяйку на спине в темноту ночи. Тришка побежал за ними, но скоро вернулся назад. Старый пес виновато опустил хвост, склонил голову.

– А ты что же не идешь с ними? – спросил Егор.

Тот молча проследовал мимо, побежал в сторону сельсовета, домой. Весь его жалкий, понурый вид говорил за себя: я уйду, а кто же за меня будет дом охранять?..

19

Нет, не знала Софья тогда, где находится золотая баба. И не стремилась узнать. Зачем ей это? Черные мысли были заняты траурными восприятиями. Смерть Григория – невосполнимый удар в ее жизни. Казалось, вот оно счастье, рядом с тобой! Стоит протянуть руки, ухватить его ладонями, и до конца дней своих наслаждаться любовью. И так все жестоко окончилось…

В один день для Софьи изменился мир. Саянские горы стали грозными, вода в реке ледяной, бродяга ветер не целовал, а колол ее лицо жгучими иглами. Потускнело солнце, почернели листья, пожухли травы. Сознание Софьи отказывалось верить произошедшему. Холодные ладони искали горячие руки. А затухающее сердце ждало неизвестно чего. И только лишь упрямая память все возвращала ее к той страшной минуте, когда она своими глазами видела останки своего любимого человека. Софья понимала, что Григорий был единственный мужчина в ее жизни. Больше у нее никогда никого не будет. Таково было ее воспитание: быть и принадлежать только одному человеку, и никак иначе! Она была связана с Григорием неразрывной цепью прочных, чувственных уз. Все мысли были только о нем, и в этом было что-то непоколебимое, верное, преданное, как рассвет над горами, который никогда не изменит новому дню.

Могла ли Софья в те дни думать о постороннем, таинственном, интригующем, если смерть Григория была окутана более загадочными обстоятельствами? Гришку убили, Чигирька доказал это. Об этом говорили вещи в котомке: нож, лоток, две палочки с еловой бородой, окровавленная, простреленная пулей рубаха. Зачем ей какой-то камень, веревка да чистая тряпка? Не нужна Софье золотая статуя. Сознание ищет других объяснений. Она хочет узнать, кто убил Григория.

Софья понимает, что найти убийц любимого человека нелегко, как отыскать в тайге летом след росомахи. Да, нелегко… но возможно! Росомаха иногда оставляет отпечатки своих лап на песке, глине. Так и в этом случае, с Григорием, у них были какие-то улики. Они могли вывести на убийцу. Так или иначе, Софья надеялась, что это случится. Нет, в ней не было чувства мести. Она не желала зла или даже смерти человеку, сделавшему роковой выстрел. Софья хотела посмотреть в глаза тому, кто лишил ее счастья, узнать причину, почему он это сделал, задать один простой, и в то же время важный вопрос: «Тебе стало жить легче?!»

Постоянные мысли о случившемся, переживание безысходного, горький результат как точка отсчета не могли пройти бесследно. На третью ночь после того дня, как они нашли и похоронили Григория, ей приснился вещий сон. К той ночи они уже вернулись на заимку. Софья спала в своей комнате. События таежных походов утомили ее, последние ночи она плохо отдыхала. Как-то, добравшись после бани до постели, Софья успела положить голову на подушку, как вдруг увидела, что дверь распахнулась, и к ней в покои вошел Гришка. Это было так ясно и реально, что Софья не успела прикрыть изуродованную часть лица, как это было всегда, когда она видела людей. Немало удивившись его появлению, Софья приподняла голову: «Что с тобой случилось?» Гришка подошел к кровати, встал у ее ног, со спокойным лицом, не открывая холодных губ, ответил: «Тебе не понять!» «Тебя убили?» – спросила она. «Да», – так же спокойно сказал Григорий. «Как узнать, кто тебя убил?..» На ее вопрос Гришка тяжело вздохнул, покачал головой и не своим, чужим, каким-то отрешенным голосом проговорил: «Будет огонь!.. Будет прорубь!.. Будет камень!.. Будет пуля. И ты поймешь, кто меня убил». С этими словами Гришка повернулся, пошел к выходу. Софья потянулась за ним, но не смогла сдвинуться с места. «Возьми меня с собой!» – прошептала она немыми губами. «Тебе нельзя со мной идти!» – не поворачивая головы, удаляясь, ответил он. «Почему?» – закричала она от горя, понимая, что больше не увидит его. «Тебя ждет кровь!» – так же сухо сказал Гришка и ушел, закрыв за собой дверь.

Софья проснулась в страхе от представленной картины. За окном – ночь. Дверь на крючке. Она одна в комнате, за стеной храпит дед Лука. Переосмысливая сон, Софья стала быстро молиться, прогоняя от себя покойного. А в голове – искрами догорающего костра щелкали угольки пророческих слов: огонь, прорубь, камень, пуля. Но более всего Софье казались страшными последние слова Григория: «Тебя ждет кровь!» Это предначертание имело глубокую основу. Софье казалось, что он предсказал ей смерть. Это было ужасно.

Едва дождавшись утра, Софья дольше обычного молила на коленях заутреню. Мария Яковлевна с глубоким пониманием, переживанием отнеслась к поведению дочери: не каждому случается пережить в жизни подобное. Невезучая Софья, может, даже, сглаженная. Потому такая и несчастная. Сердце матери стонало от горя. Поднимая Софью с колен, Мария Яковлевна как-то старалась успокоить ее: на все воля Божья! Софья томилась в слезах, но о вещем сне, как это было всегда, ей не рассказала. Нельзя!..

После возвращения всех из тайги жизнь старательской заимки потекла своим руслом. Каждый занимался своим делом. Женщины хозяйствовали по дому. Фома Лукич пропадал на пасеке, с пчелами. Маркел готовился орешничать. Дед Лука контролировал всех, подсказывая и давая советы. Полковник Громов строил сказочные планы переворота.

О поведении полковника Громова стоит рассказать подробнее. Он видел поражение царской армии, чувствовал потерю власти. Это угнетало, давило на него суровой тяжестью безысходности. Стараясь как-то изменить ход событий, Громов понимал бесполезность своего стремления. Оставшись наедине с собой, без подчиненных, в глухой тайге, полковник терзался мыслью одиночества: некуда деваться!.. Новость о том, что Сергей ушел через границу один, не удивила его – он давно потерял над ним власть. Проживая вместе с ним в гостевом домике, он не раз ловил себя на мысли о скором противостоянии, которое могло закончиться очень плохо. Последнее время они не желали друг другу доброго утра, не пророчили приятного аппетита на обеде, разговаривали вынужденно, по надобности, и ложились спать с оружием под соломенной подушкой. В душе Громов был даже рад, что Сергея больше нет. Это давало ему некоторую свободу перед жителями староверческой заимки и полные права перед простыми солдатами из тайги.

Немало удивившись появлению трех изможденных, голодных, уставших воинов разбитой армии адмирала Колчака, полковник Громов тут же принял на себя законные полномочия старшего офицера. Как бы то ни было, трое солдат при исполнении служебных обязанностей – это некоторая сила, способная нанести какой-то урон Советам. У полковника возник план организации небольшого партизанского отряда, который будет вести скрытную борьбу с новой властью. Счастливая случайность встречи с солдатами окрыляла зачерствевшее сознание Громова будущими возможностями: «Пока вчетвером, а потом к нам присоединятся другие недовольные революцией… вероятно, со временем соберется полк… или подразделение, которым буду командовать я!.. Россия не забудет мои старания!» Воодушевившись радужными фантазиями, уже считая себя великим полководцем, Громов тут же приступил к своим обязанностям: приказал солдатам построиться, привести себя в порядок и выслушать первый приказ.

Однако на его громовой глас никто из солдат не обратил должного внимания. Солдаты не желали его слушать: хватит, навоевались! По старой привычке полковник решил наказать непослушных воинов. Размахивая револьвером, угрожая немедленным расстрелом, Громов пытался как-то восстановить справедливость беспрекословного подчинения. В слепой ярости он ударил Скобелева Ивана рукояткой пистолета. В результате все закончилось банальной дракой. Не обращая внимания на высокочтимые погоны старшего по званию, солдаты дружно надавали тумаков Громову, обезоружили, связали его по рукам и ногам, быстро предопределив дальнейшую судьбу: «Увезем его с собой… сдадим красным, все слабинка будет!»

Может, все так и было бы, если бы жители заимки не упросили мужиков отпустить Громова: «Пусть живет! Никому зла не сделал».

Послушались солдаты, отпустили Громова. Только Иван Скобелев грозно нахмурил брови, потрогал разбитую револьвером голову, да сурово пообещал: «Не дай бог встретиться. Ты меня еще вспомнишь!»

Выполнил Ванька Скобелев свою угрозу. Вечером шестого дня после драки на заимку на Воронке приехала Таня Кузнецова. Страшную весть принесла Погорельцевым девушка:

– Завтра к вечеру здесь будут чоновцы!..

Кто такие чоновцы, жителям староверческой заимки объяснять не надо. Это страшное слово каленым свинцом выжигало спокойный, тихий, мирный, размеренный уклад староверов. Более полувека Погорельцевы прожили здесь, в глубоком ущелье на берегу Медвежьего озера. Все, что нажито, отвоевано у природы тяжелым физическим трудом, будет разграблено, подвержено разорению неверными людьми. Эти дома, постройки, пригоны, зимники, теплицы, мшаники, ульи будут осквернены злым духом. Боги предадутся унижению и проклятию. У людей отберут веру и волю, уничтожат свободу мышления. Все будет так, как предсказано в Священном Писании: «… Да полетят по небу железные птицы! Да поплывут по морям железные рыбы! Пойдет брат на брата! Будет земля гореть и плавиться! А жизнь человеческая будет стоить невидимой горячей горошины!..»

Страх перед будущим завтра охватил каждого, кто в эту страшную минуту слышал слова девушки. Мудрый дед Лука однажды пережил переселение рода дальше в тайгу. Фома Лукич помнит суровые дни, когда в далеком детстве его привезли сюда, на Медвежье озеро, трехлетним ребенком поздней осенью, в пору глубокого снегопада. Он пережил ту суровую, голодную, морозную зиму. Проживая в тесноте, в мерзлом срубе, умерла половина рода Погорельцевых. Мария Яковлевна чтит рассказы старших, когда в Святых воспоминаниях большой семьи говорится о тяжком гонении церкви непокорных. Маркел и Софья, двоюродные брат и сестра, еще молоды, однако больше всех понимают угрозу жизни отшельников.

Давние гонения Погорельцевых не прошли бесследно. Предчувствуя беду, мудрый род был готов к новым событиям. Каждый из людей тайги знал свое назначение в предстоящем переселении. Староверам хватит времени, чтобы уйти на новые места незамеченными…

…Далеко и глубоко вниз по логу разнесся стойкий запах дыма. Командир верхового отряда чоновцев комиссар Мамаев догадывался о причине его возникновения, однако все еще тешил себя надеждой благополучного исхода дела. Полтора десятка красноармейцев устало следовали за своим командиром. Они ждали скорого окончания пути, когда можно будет спешится на землю, сытно поужинать, отдохнуть и славно, под вкус терпкой махорки насладиться жалкими рассказами арестованного полковника Громова.

Впереди, показывая дорогу, на старом иноходце ехал Ванька Петров. Сердце Ваньки щемило от недоброго предчувствия. Сознание трепетало от будущего наказания. Красное лицо поселкового блюстителя порядка имело жалкий вид. Ванька был зол на весь белый свет и тих как мышка под строгим взглядом Мамаева. Если бы он сейчас увидел свою нареченную невесту, без сожаления выпустил в нее пулю, как это сделал со сторожевым псом Тришкой вчера утром, когда узнал о пропаже коня. Ванька понял, кто увел Воронка, догадывался, где сейчас Таня, однако молчал, боялся рассказать Мамаеву о ночном происшествии. Как можно рассказать своему начальнику о том, что он ротозей, вместе с братьями пьянствовал всю ночь и у него украли коня, чтобы предупредить староверов? Вероятно, сразу всплывут все его самоуправства. Чем все это закончится, догадаться было нетрудно.

Перед заимкой отряд чоновцев остановился. Красноармейцы хотели рассредоточиться, окружить заимку, чтобы «разом прихлопнуть всех», как это было не раз, однако комиссар Мамаев махнул рукой: отставить!

Он неторопливо поехал вперед, потянул за собой остальных. Спешить было некуда. На огромной поляне перед озером дымились, догорая, останки староверческой заимки. В очередной раз, через полвека Погорельцевы доказали свою фамилию. Пустив «красного петуха» на все строения, оставив чоновцев с носом, люди тайги скрылись в неизвестном направлении.

Комиссар Мамаев слепо смотрел на пожарище: предупредили. Ругаясь избранными словами, пугая эхо, Ванька Петров метался на коне из стороны в сторону, отправлял группы красноармейцев по тропе вверх, в стороны. Угрожая смертельной расправой, он старался отыскать хоть какие-то следы беглецов. Однако все его старания были безуспешными. Следов было так много, что разобраться в них было так же тяжело, как вычерпать ситом воду из озера. Погорельцевы умели скрывать свое передвижение.

Приближались сумерки. Разместившись как-то под деревьями рядом, чоновцы решили оставить поиски беглецов до утра. Однако ночью пошел сильный дождь со снегом, который продолжался весь следующий день. О преследовании не могло быть и речи. У красноармейцев кончались продукты – расчет похода упирался на внезапность, при захвате заимки чоновцы надеялись на «обильное угощение» хозяев, – люди мокли под открытым небом, кто-то простыл.

Наутро второго дня комиссар Мамаев отдал приказ выдвигаться обратно. Услышав его слова, так и не добившись своего, Ванька Петров с угрозой взмахнул кулаком в сторону поселка:

– Ну, уж я этих Кузнецовых… всех на рудники отправлю!

– Кто такие Кузнецовы?! За что ты их отправишь на рудники?!

Ванька понял, что проговорился, замолчал, но Мамаев настаивал с ответом. Пытаясь как-то замять разговор, Ванька стал врать, путаться, чем еще больше осложнил ситуацию. Умело задавая наводящие вопросы, Мамаев открыл правду. Ванька рассказал, как у него украли ночью лошадь, кто украл и почему.

Комиссар Мамаев был взбешен новыми обстоятельствами событий. Ему стало ясно, что положительный исход похода изначально был обречен на провал. В ярости он хотел тут же пристрелить Ваньку, однако как-то сумел взять себя в руки: пятнадцать пар лишних глаз были некстати.

Вложив револьвер назад в кобуру, комиссар Мамаев оправил кожаную куртку и взял под козырек:

– Объявляю вам, товарищ Петров, строгий выговор с занесением в личное дело! На месте, в поселке, приказываю предъявить подробное объяснение сложившихся событий!

Холодея от ужаса, пропитавшись холодным потом, Ванька понял, что это начало конца его карьеры, или просто шикарной, вольной жизни.

20

К обеду расквасило. Теплое весеннее солнце превратило зимнее покрывало в липкую, медовую массу. Идти на лыжах невозможно! Каждый шаг дается с невероятным трудом. Снизу, на камус налипают килограммы мокрого снега. Егор поднимает ногу, бьет по широкой лыже палкой. Снег отваливается, но при следующей постановке ноги ситуация повторяется. «Пудовая гиря» налипает вновь. Очередной удар палкой по ребру лыжи. Снег отваливается и вновь налипает. Лямка нарт давит грудь, плечи. Тяжелый груз тормозит движение.

Охотники меняются местами. Егор сзади толкает нарты дышлом. Матвей встает вперед, тянет поклажу за собой. Стоит остановиться на некоторое время, полозья нарт склеиваются со снежной поверхностью, сорвать их с места требует огромных сил. Через короткий отрезок времени мужики меняются местами. И так весь день, много раз.

С раннего утра охотники прошли по займищу реки четыре поворота. В другое время года, при хорошей, натоптанной лыжне это расстояние можно преодолеть за час. Сегодня «ход» сродни поднятию целины на месте ветровала: в час по чайной ложке! Матвей и Егор понимают: надо остановиться, развести костер, переждать «припек», а к ночи, когда подморозит, идти дальше. Однако близость домашнего очага слепит глаза, туманит рассудок, разбивает кровь: «Идти как можно быстрее, в любое время дня и ночи, при любых условиях! Лишь бы скорее оказаться в родных стенах!»

Еще один рывок. Егор и Матвей протаскивают нарты очередные триста шагов, останавливаются, выбившись из сил. Притулившись к поклаже с обеих сторон, охотники долго восстанавливают дыхание.

– Тяжелые, черт… – слабо хлопая по увязанным на нартах котомкам, говорит Егор. – Надо было стегно не брать, все одно кости…

– Мне отец всегда говорил: не бросай в тайге добытого зверя, фарта боле не будет… – отозвался Матвей и приободрил: – Нам, паря, не привыкать! Что тут до дома? Завтра вечером в баньке париться будем! – И указал рукой вперед: – Вон!.. Под той горкой переходная изба. Дотянем до туда, а там, всегда зимник конный, проще будет.

Егор с тоской посмотрел за поворот, куда показывал товарищ, слабо усмехнулся:

– К вечеру бы дотянуть…

– Доедем! – поднимаясь, приободрил его Матвей. – Своя ноша не тянет! Не боись, паря! Ночь в тепле, на нарах почивать будем! А это уже дело! – и перекинул через спину лямку.

Егор уперся оглоблей. Вместе сорвали с места тяжелые нарты, потянули вперед.

На нартах – два центнера груза. Там, в верховьях Китата, в отпарине, они наловили около центнера хариуса. По дороге домой, по насту, добыли марала. Если к этому приложить двенадцать соболей, сезон прошел отлично! Эхма! Своя ноша не тянет!

Упираясь в оглоблю, Егор не жалеет, что последний отрезок пути собольего промысла выдался таким тяжелым. Он не чувствует вины и страха, что в этом году на сезон пошел с Матвеем Дегтяревым. Пусть многие мужики будут смотреть на него косо, а некоторые даже злиться, что они обловили всех по количеству шкурок. Матвей оказался отличным напарником, хорошим охотником, добрым другом. Может, таким только был Гришка Соболев: чистым, открытым, щедрым. До настоящего времени Егор не знал Матвея близко. Сталкиваясь с ним где-то на таежной тропе, кроме как здравствуй и прощай, они не могли сказать ничего. А здесь, вероятно, сама судьба распорядилась сходить в тайгу вместе.

В этом году Егор так и не нашел себе напарника на охоту. Гришку убили. С товарищем по прошлому сезону Семеном Пономаревым Егор не нашел общего языка. Понимая это, Сенька не стал приставать к сотоварищу, выбрал себе в други молодого, не по годам смышленого паренька из солдатской семьи Свиридовых. Оно и понятно, отец Леньки погиб в Первую мировую. Нет у Леньки верного ока, кто правду чинить будет? Будет Семен над пацаном палку держать. Отдаст за сезон с добычи тридцать рублей, и то ладно.

Под Курбатый голец идти, где они с Гришкой летом избу рубили, Егор не решился: далеко, да и не сподручно одному, тяжело. Взять на Гришкину территорию кого-то из поселковых не осмелился. Слишком жива память о товарище.

Может, так и просидел Егор в этот сезон дома, да был случай с Матвеем познакомиться. Напарник Матвея Иван Лукин перед самым заходом в тайгу по нетрезвому случаю ногу повредил. Както получилось, история умалчивает. А вот только оставшись один, стал Матвей суетиться, товарища в лямку искать: таскать за собой нарты и промышлять соболя тяжело. Охотник обегал в округе все поселки, да только бесполезно все. Все мужики парами давно под гольцы ушли. Решился было Матвей с одной котомкой недалеко идти, да подсказал кто-то:

– Так вон же, Егорка Подольский один сидит!

Прибежал Матвей в поселок, стал уговаривать:

– Пойдем, Егорка, со мной в паре в тайгу! Я соболей капканами хорошо промышляю, в обиде не останешься!

Думал Егор какое-то время. Он уже было в этот сезон не собирался идти. По хозяйству работы много, да жена молодая Наталья третьего ребенка два месяца назад родила. Как бросить? А тут еще старожилы, тюхтятские соболятники Юда Денисов и Влас Пеньков, на ухо шептать стали:

– Не ходи, Егор, с Матвеем!.. Он мужиков капканами облавливает!

– Так а я при чем тут?! – удивленно пожимал плечами казак.

– Думай… – был глубокий ответ, однако на этом дело не встало.

Решился Егор с Матвеем на промысел. Взялся за лямку, пошел по Казыру, в Верхний Китат, на Колькину речку соболей капканами промышлять. Не много ни мало с того дня прошло, два раза луна по небу круг сделала. Много охотники за это время перевалов вывершили, не одну сотню километров в лыжню превратили, не один десяток ночей под кедрами ночевали. И результат превзошел все ожидания. Хорошим охотников оказался Матвей Дегтярев, опытным, упорным, умным. Новым способом, во время собольих свадеб на сбежку[20] мужики добыли двенадцать соболей! Результат по настоящим временам небывалый. Не один сезон Егор в тайгу ходил, но к концу охоты в котомке больше четырех штук не видал. А тут!..

Добрались наши охотники к вечеру к переходному зимовью. Долго ли мало тащили за собой нарты, с утра до вечера, по липкому снегу. Из сил выбились, ноги не держат. Руки трясутся, в глазах круги. Может, как и хотелось друг друга приободрить, да голос ослаб, как у глухарей на току.

Подтащили Егор и Матвей нарты к избе. Из трубы зимовья дымок вьется, люди кто поумнее, по вечернему заморозку в дорогу собираются. Присмотрелся Егор, обрадовался, узнал односельчан: братья Сторожевы!

– Здорово ночевали!

– И вам того же, – хмуро посматривая на них, ответили братья.

– Далеко ли путь держите?

– Так, домой…

– А не услужите просьбой?

– Как не помочь? Что сделать надо?..

– Передайте моей жене Наталье, пусть завтра вечером на верхнюю заимку коня пришлет! И мы там к закату постараемся быть, – попросил Егор мужиков.

– Так и быть, – ответили те, – скажем!

С этими словами встали братья Сторожевы на лыжи, ушли в ночь, вниз по Казыру. Матвей и Егор остались ночевать.

Завечерело. На небе появились первые звезды. Подморозило. На набитой лыжне окрепла корка наста: идти хорошо и нарты тянуть легко!

– Вот когда выходить надо! – корили себя охотники. – А мы… день мучились, ночь спать будем…

Наконец успокоились мужики. Как словами не грызи, а живое дерево не свалишь.

Матвей и Егор расположились в зимовье, зажгли жировик, затопили печь, вскипятили чай, подогрели вареное мясо. Пока ужинали, на улице стемнело. Перед тем как определиться на отдых, охотники последний раз вышли на улицу, прибрали вещи, определили погоду на завтра, вновь вернулись в зимовье.

Дополняя блаженство представления скорой встречи с родными, Егор и Матвей наполнили кружки кипятком, расположились на нарах напротив друг друга, вспоминая и рассуждая:

– У меня вон сын Николка, пострел растет, – глубоко, счастливо растягивая слова, говорил Матвей. – Обучить бы сорванца грамоте!

– А у меня, третий, совсем малый: я в тайгу пошел, ему два месяца было, – задумался Егор. – Как там они?!

Страшный удар порвал уют вечернего благоденствия. Егору показалось, что от невидимой силы лопнула бревенчатая стена. Громовой поток оглушил сознание. Ударная волна шокировала разум. Стеклянные брызги плеснули на открытые части тела. Ослепительная стрела метнулась из маленького оконца и вонзилась в грудь Матвея. От сжатого воздуха полетела посуда, вышибло дверь, погас жировик. В избушке сразу стало темно, глухо и страшно. Ясно воспринимая ситуацию, Егор чувствовал, как, заваливаясь, падает с нар на пол тело убитого друга. Он слышал, как теперь, уже не таясь, за стеной тяжело ступают проворные ноги и щелкает металл курка.

Ожидая второго выстрела, спасая себя, Егор упал рядом с Матвеем. Над ним, повторяя путь безжалостной сестры, пролетела вторая пуля. Ослепительная вспышка выстрела обожгла ярким светом стены и тут же растворила зимовье непроглядной чернотой.

Понимая, что происходит, Егор в одно мгновение оказался на ногах. По памяти, на ощупь схватил в вешалки свою одежду, выбежал на улицу. Искать в темноте ружье, не было времени. Из-за зимовья, с обеих сторон к нему спешили шероховатые шаги врагов.

Раздумывать некогда. Промедление на секунду стоило Егору жизни. Прижимая руками какие-то вещи, как есть раздетый, босиком, он побежал по подмерзшей лыжне.

Двое сзади торопились. Егор спиной чувствовал их движение, слышал звук металла, за ним поспешный грохот запоздалых выстрелов: раз, второй, третий… Где-то сбоку, сверху, совсем близко запищали комары и слепцы. Стремительные стаи дроби и картечи пронеслись неподалеку. Один овод укусил Егора в лопатку, но небольно, не причинив ему вреда. В тот момент он не чувствовал боли. Единственная мысль – как можно дальше оторваться, убежать от убийц – безоглядно гнала его как можно дальше от места смерти.

Проваливаясь и спотыкаясь на неокрепшей на морозе лыжне, Егор быстро бежал вперед. Не чувствуя холода босыми ногами, не понимая всей ситуации событий, все еще находясь под критическим воздействием шока, он стремился вперед, спасая свою жизнь.

У поворота Егор замедлил бег: выбился из сил. На ходу, восстанавливая сбившееся, тяжелое дыхание, посмотрел назад. Ему казалось, что преследователи бегут на лыжах за ним. В ушах стоял ясный звон, последствия оглушительных выстрелов. Постепенно слух восстанавливался, приносил более отчетливые звуки окружающего мира. Егор ловил в них тяжелый шорох камусных лыж. Однако за спиной было все тихо. Вероятно, убийцы не спешили за своей жертвой, и это давало время на оценку ситуации.

Остановившись, Егор сел на снег, уравновешивая бешенный ритм сердца. Наверное, еще никогда в жизни он так не был близок к смерти. В очередной раз, оценивая ситуацию, Егор лихорадочно соображал, как и что случилось. Было ясно, что, подкравшись незаметно к окну, убийцы желали смерти им обоим. Матвей пал первым, Егор видел это своими глазами. Скорее всего, с расстояния двух метров ранение оказалось смертельным… Вторая пуля предназначалась ему. Он успел увернуться от нее, каким-то чудом избежал участи Матвея, убежал от убийц, но это не значило, что он полностью избежал опасности. Схватив какую-то одежду, он забыл про лыжи!.. Погоня может быть недолгой.

Справившись с дыханием, Егор опять прислушался: тишина. Сзади его никто не догоняет. Но это не значило, что можно расслабиться. Разобрав одежду, он надел на босу ногу один ичиг. Второго не было, наверно, потерялся по дороге или остался на вешалке. Сообразил завязать на вторую ступню шапку, запахнул на плечи куртку, пошел вперед. Времени на раздумье не было. Надо как можно быстрее добраться до людей. Там, внизу, на Верхнем зимовье – спасение! На переходной избе всегда кто-то есть.

До Верхнего зимовья – около пятнадцати километров. Путь неблизкий для одинокого путника без лыж, но выбора нет. Плотная, набитая охотниками лыжня как-то держит человека. Небольшой мороз еще не успел полностью сковать ее в твердую тропу. Местами, проваливаясь по колено и больше, Егор все же уверенно зашагал дальше.

Правая нога мерзнет. Шапка постоянно слетает, не держится на ступне. Останавливаясь через сто – двести метров, Егор менял обувь справа налево и обратно. Он догадался отрезать у куртки рукав, схватился за пояс: ножа нет, остался в избушке, на полке. Собравшись с силами, он оторвал рукав руками, замотал ногу. Вспомнил, что в кармане есть сыромятный шнурок. Сунул руку: да! Есть чем перевязать на ноге рукав.

Недолго задержавшись, Егор закрепил своеобразную чуню на ноге, встал, попробовал идти. Стало лучше, снег не попадает, ноге теплее.

Все это время, пока вязал обувь, Егор постоянно слушал погоню. Ответом была тишина. И это настораживало.

Черная темнота еще не успела полностью окутать безбрежный мир тайги. На фоне чистого, белого снега ясно видны силуэты деревьев, горбатые линии гор, постоянную змейку лыжни. В стороне, справа, большим полем, под толстым слоем льда раскинулся Казыр. Далеко впереди очередной поворот. За ним еще и еще. До Верхнего стана пятнадцать поворотов. Далеко, но ничего не поделаешь, идти надо. Впереди – жизнь. Сзади – смерть. Егор хорошо знает эти места, много раз заходил на лыжах в тайгу и обратно. Однако еще никогда дорога не казалась такой длинной и опасной.

Вдруг впереди после очередного поворота – огонек. Костер! Люди!.. Спасение!.. Кто-то остановился на ночь на Луговом ключе. Наверно, это братья Сторожевы. Кто больше? Кроме них, некому. Может, лыжи сломались или просто остановились на привале попить чай. Егор бросился вперед. Надо догнать, рассказать!..

Последние триста метров до костра Егор бежал полным шагом, иногда проваливаясь по пояс в снегу. На расстоянии он начал кричать, звать на помощь, размахивать руками: «Помогите!.. Человека убили!»

Его услышали, заметили. Рядом с костром появился человек, встал чуть в стороне, стал смотреть на него.

Оставшееся расстояние своего последнего пути Егор пошел медленно, уверенно. Человек у костра терпеливо, не перемещаясь и не двигаясь, все так же смотрел на него. Было в его поведении что-то странное, непонятное, настораживающее. Егор уже понял, что это не братья Сторожевы, а кто-то другой. Рядом с костром, палатка. Около нее – раскрытая котомка, лыжи. Над костром – котелок, чайник.

Приблизившись, Егор узнал его, обрадовался, как родному, стал объяснять:

– Там… в нас стреляли! Матвея убили… я убежал! – и осекся, увидев направленные на себя стволы ружья.

– Ты… с ними?! – наконец-то поняв, застонал Егор.

Щелкнул курок. Он медленно приложил к плечу приклад, прицелился.

– Пощади! – застонал Егор. – Ради детей моих… малые у меня… трое! Мальчонке последнему четыре месяца… как же так? Ведь мы с тобой из одного котла ели…

Ахнул выстрел. Егор упал, скошенный горячей пулей. В сознании, все еще не веря в случившееся, превозмогая боль, хотел встать. Убийца подошел рядом, выстрелил еще раз. Егор ткнулся лицом в снег, потянулся руками, замер навсегда.

Он спокойно разломил одностволку, вытащил дымившуюся гильзу, положил ее в карман, вставил новый патрон. Полностью убедившись в смерти Егора, убийца небрежно воткнул ружье прикладом в снег, взял покойного за ворот куртки, потянул к готовой проруби.

21

В мае, после ледохода, до большой воды, дедушка Трапезников ставил в Тихой курье сети. Столкнув рано поутру свою старенькую лодку-долбленку, он на шестике проплыл вниз по течению реки к знакомому месту. Там, за длинным островом, вдоль холодной струи Казыра, за линией прибоя было его самое рыбное место. Вот уже десять лет, после того как он бросил ходить в Искерки-таг (тайгу черноспинных соболей), дедушка Трапезников занимается только рыбалкой. По негласному закону жителей поселка, Тихая курья считается его законным местом. Никто не ловит хариуса, ленка и тайменя в его заводи, тем более не ставит сети. Глубокое уважение и почет старому охотнику, как подпертая палкой дверь: не входи, чужое! И с этим согласны все, кто знает именитого промысловика.

Плавно причалив из струи в заводь припая, дедушка осторожно ткнул нос лодки в тальники, куда был привязан конец сети, отвязал веревку и начал аккуратно выбирать пятидесятиметровую стенку. Вязкая, мягкая путанка в это утро не обрадовала в это утро старого человека. Для своих восьмидесяти лет дедушка был опытным рыбаком. Он знал, что в этот прохладный день рыба не идет на нерест. Постоянный уровень воды не дает желаемого стимула к продолжению жизни ленка и тайменя. Для богатого улова необходимо тепло, жаркий, солнечный день. Солнце начнет топить снег. Вода в реке потемнеет, поднимется. Это будет начальной точкой отсчета нереста. Вот тогда только успевай выбирать да ставить сеть! Дедушка часто вспоминает те дни, когда за одну ночь он снимал из своей заводи до центнера рыбы.

В начале сети рыбы вообще не было. Потом, ближе к глубине, попалось штук пять или шесть полукилограммовых хариусов. Однако ближе к середине дедушка вдруг ощутил знакомую тяжесть достойной рыбины. Такое бывает, когда в стенку запутается таймень весом до двух центнеров. Осторожно выбирая сеть, дедушка Трапезников нисколько не сомневался в богатом улове. Уж слишком тяжело подавалась веревка, поднимая из черной глубины тяжесть пойманной рыбы. Наконец-то увидев поднимавшееся к поверхности «бревно», рыболов удивился странной форме рыбины. А когда наконец различил руки, ноги и голову человека, упал в лодку на колени от страха.

Через час в Тихой заводи было полпоселка. Сталкиваясь бортами долбленок, мешая и ругаясь друг на друга, мужики осторожно вытащили из воды утопленника в лодку и, как есть, на шестах, погнали лодки к поселку. Добравшись до берега, они осторожно вытащили на камни труп, рассматривая вздувшееся, избитое лицо. Было видно, что течение воды долгое время тащило человека по дну реки, разбивая и раздирая открытые части тела. Однако как бы ни было обезображено лицо и порвана кожа, ни у кого не вызывало сомнения, что перед ними лежит Подольский Егор.

Жалость и сожаление отразилось на лицах людей. Из поселка прибежали женщины и дети. Вместе со всеми появилась Наталья. Узнав мужа, она залилась слезами. Над стремительной рекой Казыр потянулся горький, невосполнимый плач.

Более выносливые мужики нервно курили, крутили в руках шапки, горячо спорили и рассуждали по поводу случившегося. Было удивительно, как тело Егора занесло течением в Тихую заводь. Даже в самую большую воду туда не попадает ни единой коряги. Во все времена струя воды обходит курью, отбивая деревья, кустарники, топляк и прочий мусор. И почему тело утопленника принесло именно сюда, не выше, не ниже? Ведь место, где утонули Егор и Матвей, выше поселка на несколько десятков километров.

Да, это было так. До настоящего времени все знали, что Егор и Матвей утонули, провалившись в речную отпарину. Об этом говорила лыжня, кончавшаяся рядом с водной струей. Не дождавшись с лошадью возвращения мужа из тайги, Наталья забила тревогу. Навстречу охотником пошли несколько человек из поселка. Они увидели следы случайной трагедии.

Однако все изменилось, когда тело Егора перенесли домой, в баню. Подготавливая покойного к захоронению, кто-то насмелился переодеть утопленника в чистые одежды. Среди них был дедушка Трапезников. Снимая теплое белье, старый охотник обнаружил следы огнестрельных ранений. Нисколько не сомневаясь в их происхождении, он тут же сделал свой вывод:

– А ваш Егорка-то… убиенный!..

Тут же позвали Чигирьку. К счастью, пытливый хакас в этот день был дома и трезвый. Бесцеремонно переворачивая и проверяя тело, Чигирька подтвердил заключение дедушки Трапезникова:

– Точно так, Игорку стреляй два раза. Тут три дырки, одна пуля улетела. Другая там! – и похлопал по спине мертвого.

Тут же, не спрашивая разрешения у Натальи и других родственников, обыкновенным кухонным ножом Чигирька вскрыл труп и очень скоро достал пулю: она попала в позвоночник, поэтому не вышла навылет. Внимательно осмотрев ее, Чигирька был очень удивлен, заметив знакомый «почерк»:

– Вон как!.. Тут, сбоку, полоска. Кто стрелял, на стволе «жук», ружье битое. Такой пулей Гришку Соболева стреляли. Кто Гришку Соболева убил, тот и Игорку убил.

Восемь лет спустя

1

Тих и спокоен июньский, теплый вечер. Сочные восприятия подступающей ночи, что волнующая свежесть невесты на выданье. Неповторимое дыхание тайги несет стойкий, головокружительный навет. Ароматы и запахи волнуют сознание тонизирующей негой. Прохладный ветер с белков несет постоянное восприятие простора. Шум реки ласкает слух колыбелью возрождения. Темно-зеленые цвета тайги, черные пики гор на фоне чистого, синего неба определяют взгляду чувство таинственного полета. Бесконечная россыпь мерцающих звезд сопоставляет необъяснимую принадлежность к существующему миру: кто мы, откуда? Данное ощущение как машина времени. Кажется человеку, что все это было с ним давно, сотни, тысячи лет назад. Когда вот так же он сидел у жаркого костра в окружении своих соплеменников на этой поляне, на берегу таежной реки. Вокруг возвышались эти самые горы, точно так же шумела вода, над головой простирался искристый, Млечный Путь, а в отсветах матового пламени плясали пугающие тени лесных духов. Было в этом что-то таинственное, дикое, непонятное, удивительное, как старая сказка или легенда, рассказанная из уст представителя истории. И как в эту минуту не поверить в злых и добрых духов; зверей, разговаривающих человеческим голосом; воодушевленные камни, растения, воду, воздух и огонь. Как невозможно принять то, как велико и бесконечно время, в котором человек и его годы – всего лишь блеснувшая искорка в постоянстве Вечности.

В такие минуты легко ощутить прикосновение неизвестности, понять смысл бытия, загореться тайной неизведанного, поверить в потусторонние силы, оказаться под впечатлением необычных, непонятных обстоятельств. Возможно, в такое время, вечером, у костра, с начала появления речи у людей зародилась вера, а боль и страх перед существом необъяснимых сил вызвали преклонение перед существующим Всевышним. В разное время и в разных местах зарождалась разная религия. Однако всегда и везде у разных народов творилась вера в Единого Бога. Просто он назывался по-разному.

Сидят у костра люди двух родов. Первые из них русские, Погорельцевы. Вторые, тофалары, кости (рода) Чогду, семья Баканаевых. Каждый год, в одно и то же время, по приглашению Баканаевы приезжают в гости к Погорельцевым на праздник Святой Троицы. Вот где шум и веселье! Погорельцевы не скупятся на угощение. Баканаевы, в свою очередь, раздают подарки тайги хозяевам староверческой заимки: «Не скупись, душа и сердце! В клетке нет для птицы дверцы! Ведь на праздник будет жарко! Дед, налей хмельную чарку!»

Эту песню поет деду Луке тофалар Оюн. Где он услышал эти стихи? Неизвестно. Может, сам сочинил, или кто подсказал. Только эффект остается неповторим: дед Лука тотчас качает головой Софье. Та скоро наливает мужчинам по кружкам медовуху. Те в меру выпивают содержимое и продолжают степенный, обстоятельный разговор о жизни.

Женщины сидят по другую сторону стола. У них свои мысли. Насытившись разным угощением, дети играют неподалеку на поляне. Звонким смехом, шумом, гамом наполнен угрюмый лес. Восемь проворных ребятишек, мальчиков и девочек, русских и тофов заполняют окружающий мир идиллией продолжения жизни. Восемь лет прожито не зря! Так случилось, у русских и тофов по четыре ребенка: пополам. В тот памятный год, когда у Оюна Баканаева ограбили лабаз с соболями, он сосватал сыну Тулюшу Сыяну, дочь бедного охотника Табаргаева. С тех пор Сыяна родила Тулюшу четверых детей, двух мальчиков и двух девочек, последняя еще просила у молодой матери грудь. У Погорельцевых тоже четверо потомков, также двое мальчиков и две девочки.

Пока днем взрослые правят бал, дети дружно играют отдельно, не мешая и не навязывая внимание к себе. Но когда наступает вечер, наступают сумерки и родители разводят большой костер, малыши собираются вокруг, ожидая, когда кто-то из них начнет рассказывать сказку. Главным сказителем является Оюн. Никто из взрослых не может так живо и свободно преподнести животрепещущий мир тайги и животных, как он. Вот Оюн начинает говорить про кедр, показывать руками, как гнутся на ветру его ветки, качается пышная макушка и скрипят корни. Следующая сказка о быстром зайце. Вот уже малым потеха, как старый Оюн, приседая и подпрыгивая по поляне навеселе, падает в обе стороны. А ну, как начнет искусный сказитель ведать о злых, серых медведях да духах тайги, тут и взрослым становится страшно от волнительных, глубоких слов Оюна. Вот тогда наступает то самое время, когда в темноте, наблюдая тени пляшущих кедров, малые озираются по сторонам, а взрослые задумываются о своем назначении в этой жизни.

Сегодня Оюн добр больше обычного. Возможно, этому способствует старое, доброе отношение желанной встречи с дорогими сердцу людьми Погорельцевыми. Или детвора, лаская и тиская его со всех сторон, говорит, какой он хороший. А может, секрет заключается в таинственном настое золотистого напитка, который предлагает Оюну хитрый дед Лука.

Оюн не против угощения. Он благодарно принимает из рук хозяина староверческой заимки медовую купель, пьет с дедом Лукой из одной посуды, целуется, плачет от радости. А потом поет свою любимую песню о том, как прекрасна тайга весной, как девушка в молодости; как ему хорошо ехать на олене по Саянским перевалам; почему стоят горы, и прочие картины кочевой, промысловой жизни. В песнях Оюна нет склада и стихосложения, в куплетах нет рифмы, слова просты и примитивны, как сама душа честного, справедливого человека тайги. Однако в голосе Оюна выражен уклад жизни кочевого охотника, радость, боль, надежда, открытость, простота щедрость, незлопамятность. В них выказано то, что заложено в сознании, открытом сердце. Душа Оюна легковосприимчива, как у ребенка. Его легко обмануть, но тяжело обидеть. Тоф простит обман, но обиду никогда.

Дедушка Лука сегодня в «ударе»: к нему приехал самый лучший друг Оюн! Он пьет с ним из одной кружки, ест из чашки, грызет один и тот же вяленый кусок марала и принимает из рук тофа сладкий балык тайменя. Мария Яковлевна, Софья и Таня крестятся: свят-свят! Завтра утром, очнувшись, дед Лука сам будет плеваться, замаливать грехи свои, что так безбожно вел себя в общении с пришлыми людьми. Однако сейчас дедушке Луке все нипочем, вошел в образ, грозит женщинам кулаком и ругается нехорошими словами. Фома Лукич смотрит на отца хмуро, но делать нечего, сдерживается: нельзя детям перечить своим родителям!

Наконец-то пришло самое время. Дети гурьбой, как дрозды на рябину, наскочили на хмельного Оюна:

– Расскажи сказку!

Оюн смеется и плачет от счастья! Он любит ребятишек, всех их считает своими. А под влиянием чудесного напитка это чувство имеет троекратную силу.

– Какую сказку говорить? – едва удерживаясь на пятой точке опоры, спрашивает Оюн, протягивая руку за трубочкой.

– Про братьев-медведей! – наперебой кричат малые и тут же усаживаются подле, ожидая священнодействия.

Наконец-то все готово. Оюн набил трубочку табаком, подкурил от костра, значимо поднял кверху палец, так, что даже взрослые умолкли, и начал свой рассказ:

– Не знаю когда, давно очень, жили три брата тофа! Других тофаларов в тайге тогда не было. Не было в тайге и медведей. Братья жили дружно. Однажды они поссорились друг с другом, и дальше уже жить вместе не могли. Тогда один из них ушел в лес и сделался медведем – Ашкиняк, зверь-мужчина. А два других брата ушли вверх по реке, под белки, стали жить там, ловить рыбу и промышлять зверя. От первого брата получился весь медвежий род, заселивший тайгу. Второй брат однажды выловил в озере большую рыбу, женился на ней, и от этого рода пошел весь тофаларский народ. Однако ссора между братьями продолжается и у их потомства. До сих пор медведи и тофалары находятся в ссоре друг с другом. Все же теперь и медведь тофалару немного брат. Но если медведь встретит в лесу тофалара, то кто-нибудь из них должен быть убит. Когда тофалар убьет медведя, то прячет его кости в дупло, чтобы другой медведь не нашел их и не стал мстить убийце…

Оюн доволен. Его рассказ произвел надлежащий эффект. Дети притихли, испуганно озираясь на темный лес: вдруг там, за деревьями, стоит Ашкиняк? На взрослых слова тофа подействовали по-разному. Однако никто не смел перебить охотника. У каждого из присутствующего есть свой эпизод встречи с хозяином тайги. И не каждый из них приятен.

Оюн на минуту замолчал, пригубил из кружечки, пыхнул табаком. Дети не заставили его долго отдыхать:

– Расскажи, как Ашкиняк в братьев камни бросал!

Довольно улыбаясь, Оюн качает головой, начинает новую легенду:

– Вот один раз захотели братья подняться на самую большую гору. Там, под самой вершиной, была большая пещера. Говорят, в ней жил сам Хозяин гор. Но не было еще такого человека, кто бы добрался до этой пещеры. Многие пробовали, но только доберутся до половины горы – налетает ветер, тучи появляются, сверкают молнии, хлещет дождь, град, потом валит снег. И еще Хозяин гор приказал Ашкиняку караулить вход в пещеру. Подошли братья к подножию горы, попрощались со своими друзьями, выломали себе палки покрепче, проверили ножи на поясах, полезли вверх. Отвесные скалы загородили им дорогу. У подножия белели кости тех, кто раньше ходил сюда. Для братьев скалы были игрушкой. Перемахнули они через них, пошли дальше. Только ветер срывает с них одежду, толкает в бездонные пропасти да слепит глаза. Забираются братья все выше и выше. Вот уже пройдена половина пути, над головой видно пещеру. Тогда налетел дождь. Он лил без перерыва, и каждая его струя была точно ствол кедра. Струи сбивали парней с ног, пенилась в камнях вода, но парни привязали себя ремнями к скалам, и тучи ничего не смогли сделать. Пришел туман. Братья легли на землю и поползли. Тогда Хозяин гор напустил на них снег. Он валил много дней, преграждая братьям дорогу. Но братья вырыли под снегом ход, и наконец-то пробрались в пещеру. Они увидели там все богатства Саян: драгоценные камни, золото, невиданные металлы. Братья взяли немного золота, побежали вниз, хотели рассказать людям. Хозяин гор на них разозлился, велел Ашкиняку бросать в братьев камни. Ашкиняк стал бросать камни вниз. Они разбудили снег, много снега! За братьями побежала большая лавина. Она сметала все на своем пути, хватала на своем пути большие камни и катила их вниз. Два больших камня догнали братьев и задавили их сверху. С тех пор в Саянах, под горой Хайбыты, лежат два больших камня. Их зовут братьями. Никогда братья не смогут выбраться из-под камней. Так приказал Хозяин гор, потому что нельзя показывать богатства Саян людям. Богатство и золото делает людей злыми. Пусть люди всегда будут добрыми и дружными!..

Договорил Оюн, внимательно посмотрел на окружающих: кто как отреагирует? Дети наперебой просят рассказать следующую легенду. Мужчины между делом подливают в берестяные кружки золотой настой, предлагая рассказчику присоединиться к ним. Женщины потихоньку заговорили о своих проблемах. И только Софья, будто простреленная молнией, прикрывая платком половину лица, смотрит в землю. Ее мысли наполнены эйфорией познания: неужели?! Сердце женщины работает под неожиданным всплеском адреналина: не может быть!.. Сознание отказывается верить: почему не догадалась сама раньше… все так просто!

Поводом для неожиданного восприятия послужили последние слова Оюна из легенды: «Ашкиняк стал бросать камни вниз. Они разбудили снег, много снега! За братьями побежала большая лавина…, два больших камня догнали братьев и задавили их сверху!.. Никогда братья не могут выбраться из-под них… так приказал Хозяин гор, потому что нельзя показывать богатства Саян людям!..» В этой простой, самобытной, по-дикому примитивной легенде Софья услышала, увидела смысл Великой тайны, которую люди не могут и не должны знать вот уже двести лет. Тайна исчезновения золотой буддийской статуи Бога Тотан! Это было невероятно, но реально. Не ведая того, Оюн подсказал Софье, где лежит золотая статуя. Однако Софья благодаря своему скрытному, тихому характеру не торопилась кричать об этом на весь мир.

Наступила ночь. Женщины окликнули детей на отдых. Сыяна увела своих в чум. Погорельцевы, бабушка Мария Яковлевна, Софья и Таня позвали своих чад в дом. Последние, уставшие от беготни и суеты, просят бабушку Марию Яковлевну рассказать свою, русскую сказку, но время берет свое. Таня ведет малышей к себе в комнаты. Софья бережно берет сына за ручку и тянет в свою половину:

– Пойдем, сынок, отдыхать!..

Гришатка, усиленно потирая кулачками глаза, сонно бредет за матерью, ждет, когда она снимет с него верхнюю одежду, положит под теплое, пуховое одеяло.

– Маманя, а папка мой был храбрый охотник?

– Да, сынок! Твой отец был самый бесстрашный человек в Саянах!

– Он не боялся Ашкиняка?

– Нет, он не боялся медведя.

– Он не боялся ходить в тайгу один?

– Нет, он всегда ходил в лес один.

– Я тоже, когда вырасту… не буду медведя бояться! – зевая, закрывая глаза, говорит Гришатка.

– Ты у меня будешь самый смелый человек в лесу! – улыбаясь, Софья нежно целует сына в лоб.

– Как папка?

– Да. Как папка!

Мальчик тут же засыпает. Софья проворно обращается к образам, читает Вечернюю молитву, крестится сама и крестит сына. Потом осторожно ложится с Гришаткой рядом, бережно обнимает его и глубоко вздыхает. Софья счастлива!

2

Все время, пока они поднимались на Перевал Бабьих слез, шел мелкий, нудный дождь. На должной высоте он превратился в краповую, водянистую пыль. Плотное, непроглядное молоко ограничило видимость до нескольких метров, что подсказывало путникам о том, что они идут в зоне густых облаков. Напитавшаяся обильной влагой одежда сковывала движение. Грязь на тропе не держала шаг: лошади скользили, спотыкались. Путникам приходилось тянуть за собой наверх бедных животных за уздечку и как-то самим преодолевать крутой, бесконечный подъем. Дышать становилось все труднее, легким не хватало воздуха. В голове шумело, перед глазами плыли разноцветные круги. Даже собаки, тяжело дыша и высунув языки, шли рядом с хозяевами, не убегая далеко.

– Никогда мне этот перевал так тяжело не давался! – остановившись на минуту, с тяжелым дыханием заметил Фома Лукич. – Будто кто сзади держит, не пускает.

– Может, пустая затея? – в тон ему вторил Маркел.

– Ты хочешь вернуться назад? – спросила у мужа Таня.

И только Софья ничего не сказала, поправив на левой стороне лица платок, прошла мимо дальше, увлекая всех за собой вперед. Остальные медленно пошли за ней.

К камню с рисунком Погорельцевы добрались во второй половине дня. Впрочем, было непонятно, какое сейчас время суток. Густые облака застили небо. Солнца не видно. Серый мрак создавал полную неопределенность как в пространстве, так и во времени.

Привязав лошадей, немного отдышавшись, они достали рабочий инструмент. Фома Лукич и Маркел разобрали лопаты, заступы. Софья и Таня взяли в руки топоры. Перед началом работы все дружно прочитали молитву. Фома Лукич первым ударил заступом по земле.

Задуманное не казалось опрометчивым. Фома и Маркел должны сделать подкоп под камень с нижней стороны. Софья и Таня будут рубить жерди для укрепления, чтобы камень не свалился в яму и не задавил мужиков.

Работа спорилась. Мягкая земля легко подавалась на лопату. Один за другим в камень упирались прочные бревна. Очень быстро мужики углубились по пояс. Женщины за это время нарубили достаточно жердей, чтобы камень не сдвинулся с места под тяжестью.

В это время в погоде произошли удивительные перемены. После того как все прочитали молитву, вдруг прекратился дождь, с верховьев перевала подул легкий, мягкий ветерок. Он быстро прогнал дождевое облако. В дырявых тучах появилось яркое, по-летнему жаркое, июньское солнце. Природа ожила. Запели птицы, зашумели в распадках ручьи, по вершинам гор загулял теплый ветер, а на полянах раскрыли свои бутоны яркие горные цветы.

– Не иначе, как благость нам! – наблюдая необычное явление, перекрестился Фома Лукич. – Однако правильное дело делаем!

За ним перекрестились остальные, поклонились на все четыре стороны, продолжили работы.

Камень лежал на поверхности земли. Время и климатические условия придавили его в земную плоть лишь на несколько десятков сантиметров. Его вытянутая, граненая форма, – около пяти метров в длину, трех в ширину и двух в высоту, – заставляла задуматься, каким образом он мог оказаться здесь. Прикатиться сам он не мог, все равно где-то задержался бы среди нагромождения курумов, расположенных выше. Это доказывало предположения Софьи, что осколок скалы когда-то приехал сюда вместе со снегом, в лавине. В том, что это не просто камень, а оторвавшийся осколок скалы, подсказывали острые пики близстоящих каменных вершин. Светлые пятна на скалах – следы разрушений. Они говорили о том, что до настоящего времени скалы продолжают терять свой первоначальный облик под воздействием воды и температуры. И камень у тропы – это один из маленьких осколков, отколовшийся от единого монолита несколько сотен лет назад.

Выкопав удобную ямку, Фома Лукич и Маркел стали выбирать землю из-под камня. Чтобы докопаться до истины, им потребовалось немного времени и сил. Очень скоро под лопаты стали попадаться сопутствующие предметы: не успевшие сгнить от времени лошадиные кости, какие-то металлические предметы для упряжи, и даже кожаные ремешки. Вероятно, плотное прилегание камня к земле исключало доступ кислорода и воды, поэтому останки коня и упряжь сохранились под ним в удивительно целом виде.

Звякнуло железо. Лопата задела что-то металлическое. Осторожно, чтобы не повредить, мужики определили форму предмета, обкопали его со всех сторон, подрыли землю и… к их ногам вывалилась продолговатая, вся в земле глыба металла. Фома Лукич и Маркел взяли ее с двух сторон, немного очистили от грязи: проявилась фигура человека. Всем четверым было понятно, что они нашли. В сознании каждого нарастало возбужденные большого открытия. Она походила на нервную похоть золотой лихорадки, когда человек лишается рассудка при виде большого количества драгоценного металла. Однако Погорельцевы не были подвержены коварным, липким цепям-путам наживы. В их сердцах жила более богатая доля мировоззрения – вера в Единого Бога! А это чувство во сто крат сильнее слепой ярости семи заповедей.

Фома Лукич и Маркел взяли статую с двух сторон, подняли, но с первого раза не смогли вытащить ее из ямы на поверхность. Тяжелая! Вероятно, около шести пудов весом!.. Было понятно, что такая небольшая, около метра в высоту, форма отлита не из бронзы.

Со второго раза они подняли наконец находку наверх, вылезли сами, установили статуэтку в вертикальном положении. Софья и Таня долго чистили статую травой, мыли водой из котелка из недалекого ручья, потом протерли сухими, чистыми тряпками. Постепенно перед их глазами предстало настоящее произведение искусства, древнее изваяние буддийского божества – Тотан.

Как уже говорилось выше, высотой статуя была не больше метра. Сложенные в позу лотоса ноги, приложенные друг к другу на груди ладони подсказывали окружающим, что Тотан запечатлен во время ритуальной молитвы. Темно-желтый цвет не вызывал сомнения, из какого металла отлит буддийский Бог. Погорельцевым оставалось лишь догадываться, когда и где он отлит. Понятно, что для современной цивилизации Тотан имел большую ценность не только в цене, но и как предмет старины. Однако в глазах Погорельцевых не было коварства. Их сознание предвидело другие, простые, благотворительные планы.

Софья на вершине триумфа! Свершились все ее предсказания! Не зря было потрачено столько сил и времени. Не зря к ней во сне приходил Григорий, предсказал камень. Не зря добрый охотник тофалар Оюн поведал у костра свою старую сказку. Ей было дано найти Тотана! Сколько лет разные люди, опираясь на легенду народа кыргызов, искали золотую буддийскую статую. И не могли найти. А Софья догадалась, нашла. Отгадка старой загадки была простой и понятной, но найти на нее ответ не смог никто, кроме нее. Возможно, сердца тех, кто искал бесценную сокровищницу, были охвачены жадностью, корыстью, наживой. В сердце Софьи постоянно живет лишь только благость. И как не увидеть в этом провидение?

Послание потомкам – рисунок на камне был выбит не зря. Человек, рисовавший шествие отряда всадников с буддийской статуей, точно знал, что Тотан находится здесь, у тропы под камнем. Возможно, это был кто-то из представителей рода кыргызов, преклонявшийся перед ним. По какой-то причине человек – или люди – не мог достать Тотана из-под камня тогда. Сказ легенды охватывает суровые времена средневековых войн между кыргызами и джунгарами, когда захваченный народ уводили в рабство тысячами. Вероятно, поклонники веры в Тотана не хотели выказывать статую на свет, опасаясь, что последняя опять попадет в руки врагов и будет перемещена в чужую страну. Но в ожидании лучших времен нарисовали потомкам момент сокрытия Тотана: фигурка лошади со статуей на спине была выбита над естественным бугорком на камне. Сейчас, когда Погорельцевы вытащили на свет фигуру буддийского Бога, Софья увидела в рисунке другой смысл. Присмотревшись более внимательно, она вдруг поняла, что художник запечатлел последний момент падения камня на лошадь со статуэткой. Естественный выступ на камне – это и есть камень, который вот-вот упадет сверху на Тотана!.. Все было так просто!.. Многие люди, в том числе и она, смотрели на схематичный план сокрытия буддийского Бога – на рисунок на камне, – но не видели правды. И только провидение подсказало ей, где есть Тотан. Наверно, это было все не зря.

Софья вспомнила Григория. Он тоже понял, где находится золотая статуэтка. Егор Подольский рассказывал, как преобразился Григорий тогда, на Гуляевском пороге, когда разбило о камни плот. Григорий постоянно думал о статуэтке, и прозрение пришло к нему в виде разбитого плота: плот – это снежная лавина; камень в воде – это камень в лавине; а прообразом Тотана послужил Мишка Плотников, когда он слетел с плота, ударился головой и едва не утонул под этим камнем. В свой последний час, понимая, что умирает, Григорий вложил в одну из конских котомок веревку, камень и чистую тряпку. Веревка обозначала тропу; камень, это и есть камень, под которым лежала статуэтка; а чистая тряпка – снежная лавина, притащившая на тропу этот камень. Теперь Софье все просто и понятно. Жалко то, что эти загадки открылись так поздно. Может, все было бы иначе, если бы Григорий взял ее тогда с собой, когда поехал один под Перевал бабьих слез.

Недолго любуясь золотой статуей, Погорельцевы убрали за собой место. Взяв в руки лопаты, Фома Лукич и Маркел закидали назад землю, все до последней лопаты, сверху, уложили пласты дерна с травой. Софья и Таня утащили в сторону жерди, как можно дальше от людских глаз. Потом мужики сели на коней, проехали по тропе вперед, на перевал, путая следы, повернули в сторону, вернулись назад. Уложив коня, они прочно привязали Тотана поперек спины, собрались сами, закрепили инструмент, тронулись в обратную дорогу. На некотором расстоянии Фома Лукич повернулся, проверил, все ли ладно. Несведущему глазу непонятно, что происходило у камня. Никто не догадается, что здесь копали землю. Особенно, разъезд красноармейцев. В последнее время, охраняя границу с Монголией, чекисты часто – раз или два в месяц, – проезжают по тропе Бабьих слез и обратно. Правительство молодого Советского государства поставило охрану своих территорий на букву Закона. С одной стороны, это хорошо. Несколько лет из-за кордона уже не появляются купцы – перекупщики пушнины и золота, залетные старатели, кыргызские бандиты и бродяги. С другой – однажды красные, рано или поздно, обязательно найдут староверческую заимку Погорельцевых.

Назад караван шел неторопливо, будто желали продлить триумфальное шествие с бесценным грузом как можно дольше. Это понятно, не каждый день людям случается открыть тайну Саян. Погорельцевым такой случай представился. Однако они не желали использовать его в целях выгоды. Тотан должен служить людям тайги, коренному населению, тем, кто по-настоящему страдает и борется в противостояниях с сибирской природой; кто надеется жить в тайге лучше; кто чист душей, телом, помыслами и, не считаясь с личными невзгодами, не продаст свою веру под страхом смерти.

Где искать хозяина Тотана, Погорельцевы не знали. Себя хозяевами буддийского Бога они не считали. У Сибири суровая история. Древние летописи и легенды не знают строки, где бы человек не испытывал горе. Постоянные войны между племенами, монголо-татарская кабала, непосильные подати терзали культуру народа кыргызов. Помощи ждать было неоткуда. Единственная отдушина для страждущих была вера. Изменить ей – значит изменить своему народу.

За несколько сотен лет, пока Тотан лежал под камнем, умерло несколько поколений. Давно нет в живых тех или того, кто выбивал на камне рисунки. Вероятно, нет и того племени, кому служил золотой Будда. Однако Погорельцевы свято верили, что рано или поздно, может, через столетия, найдутся настоящие хозяева, потомки рода, поклоняющиеся Тотану. Иначе не может быть! Тотан должен принадлежать настоящим хозяевам. Об этом говорит сам Тотан. Все было не зря: снежная лавина, камень, годы большой тайны, наконец, провидение Софьи. Тотан сам выбрал своего спасителя. Однажды он сам найдет своих поклонников. В этом Погорельцевы не сомневались.

До того времени, когда это будет, буддийский Бог Тотан будет храниться в пещере святой горы Пайдаба (священный перевал). Сейчас верующие Сибири переживают нелегкие времена Великой смуты. Для всех, кто живет с Богом в сердце, идет нелегкая жизнь. Притеснения и гонения вероисповедования Советами подобны временам раскола при патриархе Никоне. Все же старообрядцам тогда можно было спрятаться в далекой Сибири. Теперь от внимательного взгляда чоновцев деваться некуда…

Что ждет древнего Бога Тотана, если он попадет в руки советской власти? В лучшем случае статуэтка займет место где-то в музее Петербурга или Москвы, где настоящие верующие, поклонники Будды, никогда его не увидят. Никто не узнает истинную цену изваяния, признание которому боль, кровь, страдания целого народа. На него будут смотреть другие люди, никогда не видавшие сурового края, не знающие чужой истории. Зачем кому-то чужая история? Рядовому обывателю будет достаточно надменных слов экскурсовода, объясняющего причину появления золотой статуи в галерее музея сокровищ: «Посмотрите сюда! Вы видите перед собой древнюю статую буддийского Бога, которому поклонялись неграмотные, забитые, обманутые племена… Статуя найдена знаменитым ученым Федоровым (или Ивановым) при таких-то обстоятельствах». В ритмике хладнокровного повествования не будет слов правды о том, кто истинный поклонник Тотана, как не будет упомянут род каких-то отшельников Погорельцевых, откопавших золотого Будду из-под камня в глухой тайге. Да и вообще вряд ли будет сам Тотан. Вероятно, это будет всего лишь муляж, полная копия статуэтки. А буддийский Бог, как большая ценность, будет переплавлен в золотые слитки, потому что шесть пудов золота – это не валенки на печке.

Возможно, Тотан попадет в руки какому-то частному коллекционеру; в руки мошенников, которые распилят его на части, перепродадут, обменяют. И за всем этим будет стоять только семь известных всему миру заповедей искушения.

Все это Погорельцевы понимают, предвидят. Так было всегда. У бесправной цивилизации коварные руки, подобные цепкой паутине мизгиря. Те, кто у руля, бездумно едут по дороге тщеславия. Обманутые навсегда остаются на обочине истории. Так не лучше ли иметь и хранить то, что имеешь, чем потерять и сожалеть о том, что было, но отдано?

Тотан занял свое место в небольшой, но удобной, сухой пещере Пайдаба. Много лет старообрядцы хранили здесь самые дорогие вещи, украшения, несгораемые иконы. В глубине каменных сводов золотая статуя возымела неповторимый, торжественный вид. Статую установили рядом с большой иконой Сына Божьего Иисуса Христа. Погорельцевы не видели разницы в поклонении. Они знали, что у разных народов разная вера, однако Бог для всех един.

Перетаскивая икону в глубину пещеры, Маркел обратил внимание на дно статуи, залепленное непонятной смолой. Недолго поковыряв ножом, Погорельцевы вскрыли тесненную пробку. Внутри статуэтки лежал кожаный свиток. На свитке, на непонятном Погорельцевым языке, вероятно, древне буддийском, был написан текст какого-то послания. О чем говорилось в этом письме, кому оно было написано и с какой целью, они не поняли.

Уважая культуру и веру незнакомого народа, Погорельцевы положили свиток обратно, внутрь Тотана, закрыли пробкой и так же прочно, как было, залепили дно статуэтки смолой.

3

С тех пор как Погорельцевы сменили местожительства, сожгли в пепел заимку на Медвежьем озере, в семье произошли большие перемены. В силу вынужденных обстоятельств староверам пришлось начинать жизнь заново. Все хорошо помнят ту тяжелую, суровую зиму, когда им как-то всем вместе удалось жить в одной, наспех срубленной избе. Теснота и скованность в строении размером четыре на четыре метра доставляли большие неудобства для семи человек. Двухярусные нары, для мужчин и женщин, небольшая печь-глинобитка, стол да лавка вдоль стены, земляной пол, предметы необходимого обихода, посуда – вот и все, чем был богат быт изгнанников с обжитой земли. Из-за нехватки кормов пришлось в корень ликвидировать поголовье скота, лошадей забрали единоверцы из прилегающих поселков. К весне погибли все пчелы. В морозы замерзла большая часть картошки. В январе кончились мука и крупы. Гнетущая обстановка перемены обжитого места давила напряжением. В своих постоянных молитвах и труде люди терпеливо переносили тяготы и лишения. Нервное напряжение и надуманная безысходность существования принесли горькие плоды. В суровом феврале застрелился полковник Громов. Не выдержало пылкое сознание славного офицера царской армии черной полосы в жизни.

Другое дело – семья Погорельцевых. Никто из них не сказал упрека на судьбу. Жить в тайге, значит, так угодно Богу! Переселенцы – терпеливый, выносливый народ. В их крови нет отрицательных чувств сожаления о прошлом. Все проходящее, постоянно лишь время! Не стоит уповать на каверзы настоящего дня, завтра обязательно будет лучше, было бы желание и стремление. В сочетании с верой дух семьи Погорельцевых оставался завидным все время года. Никто из них не плакал, не сокрушался об утраченном хозяйстве или предавался скорби прошлой, счастливой жизни на Медвежьем озере. Все знали: невзгоды вынужденного переселения – явление временное. Не далее как к осени следующего года все вернется на круги своя, единоверцы из поселка помогут в этом. Главное, в их сердцах роился новый расцвет молодой жизни – Софья и Татьяна к весне готовились стать мамами! Данное ожидание – добрый знак Всевышнего! Все, что происходит, не зря!

Место для будущей староверческой заимки Погорельцевы присмотрели давно. Предчувствуя перемены во времена Великой смуты, Фома Лукич не единожды бывал в тайге в долгих отлучках, все ездил на коне, высматривал, вглядывался в новые места, подолгу задерживаясь на марях и распадках. Много добрых мест было отвергнуто. Там зимой слишком много снега выпадает. Тут для скота корма плохие. Здесь весной паводок на разлив хваткий, топит низину. Где-то кедровая марь от тропы близко. То речка маленькая, рыбы нет. Где, наоборот, зверь-медведь держится, с таким соседом жить большая проблема. Может, долго еще происходили поиски, да только Маркел однажды под перевалом Узун-арга нашел большое озеро – Тигир-коль[21].

Озеро было небольших, по таежным меркам, средних, около полукилометра в длину и до двухсот метров в ширину размеров. Однако молодого старовера очаровала красота горного водоема. Окруженное со всех сторон белками, оно имело изысканный вид: опрокинутое в прозрачной воде небо, девственная тайга, преимущественно из молодого, столетнего кедрача, огромные луговые поля – корма для скота, – рыба, зверь водились в достаточном количестве. Это благотворно повлияло на совместное решение выбора местожительства. Поэтому восемь лет назад, при скоропалительном бегстве, у Погорельцевых не было сомнения, где обустраивать новый быт. Тигир-коль под перевалом Узун-арга стал новым, очередным домом изгнанников-старообрядцев.

Во времена первых весенних проталин к озеру потянулись хмурые бородачи-староверы. По тайному сговору родных и близких, дружно ударили топоры. Застонали, падая, вековые кедры. Звоном крепкой стали нарушились тишина и покой поднебесных вершин. Заметалось между каменными гривами пугающее эхо. С дружным говором да прибаутками, выпрашивая прощение за беспокойство у Хозяина гор, быстро, споро работали мужики. Как на опаре, выросли ядреные стены нового, шестикомнатного дома. Медовым цветом жизни наполнились светлые комнаты. Из глинобитной печи, над крышами застился густой, едкий дым человеческого жилья. Вместе с оживлением природы над новой заимкой разлетелся детский плач.

Софья родила Гришатку весной, когда над дальним лиманом на чистую полосу воды с неба упали первые гуси, а рыжеперые капалухи плотно присели на яйца после глухариных свадеб. Сынишка родился крепким и здоровым, как упругий ствол ольхи, который можно согнуть, но сломать нельзя. Дохаживая последние дни беременности.

За Софьей наступила очередь Татьяны. Срок рождения первенца Маркела и Тани пришелся на август. Новая староверческая заимка приобрела лицо продолжения жизни. Последующие годы несли семье только радость. К настоящему времени, через восемь лет после переселения, у Погорельцевых было четверо детей. Жизненный уклад людей тайги возымел благодатную стабильность и постоянство. По прошествии времени у староверов стали подживать рваные раны прошлого.

От Небесного озера до Перевала бабьих слез на коне два дня пути. До могилы Григория Соболева еще ближе. В теплый день угасающего августа Софья повезла сына на могилу отца. Семилетний Гриша к настоящему времени научился хорошо держаться в седле заметно постаревшего Воронка, управлять послушным конем и достаточно «плотно» чувствовать телом неровности таежных троп. Собираясь в дорогу, Софья с вечера сложила необходимые вещи – рассчитывала быть в тайге три ночи, – а рано утром, едва гольцы посинели от возрождающегося рассвета, была в дороге. Еще не проснувшись от сладкого сна, сонный Гриша недовольно куражился, собирая на лицо и одежды огромные капли росы с веток. Не обращая на сына внимания, строгая мать неторопливо гнала лошадь вперед: пусть привыкает в жизни. Ему предстоит выдержать не такие мелочи!

Очень быстро Гриша проснулся от встречных поцелуев восточного ветра, справился с чувствами, ожил и, созерцая вокруг животрепещущий мир, предался красотам окружающей тайги: «Это почему? Это куда? Это где?..» Софья улыбалась: весь в отца, такой же любознательный и пытливый. Это в семь лет. А что будет дальше?

Долго путая следы по белогорью, стараясь выехать на тропу незаметно, Софья нарочито гнала коня по топким мочажинам, по каменистым осыпям, по руслу длинного ручья и наконец-то, воспользовавшись переправой, выгнала коня в завал и долго ехала по глубокому мшанику. За годы изгнания в крови Погорельцевых выработался врожденный инстинкт самосохранения: путать следы даже тогда, когда ты один и далеко от заимки. Береженого Бог бережет! Для сына поведение матери вызвано глубоким пониманием. По рассказам старших, Гриша знает, что есть неверные люди, кто может изменить их жизнь в плохую сторону. Поэтому в данную минуту Гришатка молчит, стараясь провести Воронка след в след за лошадью матери.

Наконец-то они выехали на Тропу бабьих слез. Софья посмотрела под ноги лошади, взволнованно тронула уздечку. На тропе недавние следы копыт в одном направлении, вероятно, проехало много всадников. На первый взгляд не определишь, сколько человек, так избита подковами земля. Однако даже Софья понимает, что это не одинокие охотники, а большой, возможно, до десяти всадников отряд чоновцев. Последнее время красные взяли тропу под строгий контроль. У командира отряда есть приказ комиссара округа открывать огонь на поражение в случае неповиновения любого, кто отказывается подчиниться власти.

Софья облегченно вздохнула: следы лошадиных копыт идут навстречу. Чоновцы возвращались с охраны территории, из-под гольцов, в сторону населенных пунктов. Значит, назад отряд поедет не скоро, возможно, недели через две. За это время она успеет съездить с сыном на могилу Григория, потом, по просьбе Гришатки, на Пайдабу (Священный перевал) и вернуться назад, на заимку, до того как пунктуальные чоновцы поедут на границу. Недолго задержавшись на тропе, они уехали в сторону, к могиле Григория.

Много раз Софья задавала себе вопрос: почему пуля? Однажды явившись во сне, Григорий предсказал ей будущее: «Огонь!.. Прорубь!.. Камень!.. Пуля!..» Даже в минуту страшной просьбы, когда Софья просилась взять ее с собой, он отказал ей, предрекая кровь. Все его слова сбылись. Огонь был в тот год, когда Погорельцевы едва успели уйти в тайгу от отряда Ваньки Петрова: они сожгли заимку дотла. Прорубь была через год, когда убили и утопили Егора Подольского и Матвея Дегтярева. Камень сулил большое открытие, когда два месяца назад они откопали Тотана. Кровь была не что иное, как рождение сына Гришатки. Осталось последнее предсказание – пуля. Но что это будет, для Софьи пока оставалось загадкой.

Стоя у могилы Гришки Соболева, Софья мысленно просила покойного: «Приди!.. Объясни! Почему пуля?!» Так было каждый год, когда в день его смерти она приезжала сюда одна и с кем-то из семьи. Распустив косу на две, надев на грудь хризолитовые бусы, Софья долго сидела рядом с могилой, иногда выпрашивая правду. Однако Григорий был непреклонен, снился ей, улыбался, но не говорил каких-то объясняющих слов. Вечерами, перед сном, Софья вызывала его опять и опять, надеясь на провидение, но он почему-то стал сниться ей реже. Это угнетало ее, однако поделать что-то было невозможно.

В этом году она первый раз привезла на могилу отца сына. Гриша долго выпытывал мать, почему, как и где погиб его отец. Софья долго рассказывала о случившемся, но не могла объяснить настоящую причину смерти Гришки Соболева. Для семилетнего мальчика пока что лучше знать, что на отца напал медведь. В жизни не все так просто. Сейчас Гришатка не поймет, зачем, почему он был убит. Но главное, Софья не сможет сказать, кто сделал роковой выстрел в спину. Она до настоящего времени не знает, кто убил Григория. Тайна тайги так и осталась нераскрытой. Нож Григория холодной сталью в ножнах висел у нее на поясе на ремне. Однако и он не мог сказать правды. Возможно, для этого надо было время, но сколько? Прошло восемь лет. Это был большой срок для истории человеческой жизни. Что будет завтра? Неизвестно.

На следующий день, после посещения могилы Гришки Соболева, ближе к вечеру Софья с Гришаткой поднимались по Тропе бабьих слез на перевал. Долгими зимними вечерами, наслушавшись рассказов взрослых о дереве памяти, Гриша горел желанием увидеть знаменитый перевал, где стоит красивый кедр, обложенный всевозможными подношениями, и увешан разноцветными тряпочками. Для семи лет мальчуган был более чем любопытен. Ему хотелось знать, почему старый медведь (так рассказал дед Фома Лукич) проходит мимо кедра, не ворует жертвоприношения и не рвет когтями кору дерева. На подобный вопрос сына Софья улыбалась. Она и сама не знала ответ. Однако в его просьбе не отказала: почему бы и не проехать по тропе Вечности, где когда-то ездил его отец?

Их путь проходил по Тропе бабьих слез, мимо камня с рисунком. Два месяца прошло с того дня, когда они нашли и вывезли буддийского Бога Тотана в пещеру Пайдаба. Софье было интересно знать, что изменилось на месте раскопок, заметил «чужой глаз» перемены у камня, или все осталось по-прежнему?

Ответ на этот вопрос был для Софьи непредсказуем… Поднимаясь на перевал, с большого расстояния она почувствовала дым костра, наносимый легким ветром навстречу. Чувство предосторожности от встречи с незнакомыми людьми заставило ее остановиться. Софья хотела повернуть назад, однако непонятная сила позвала ее вперед. Оставив сына и лошадей в густом подлеске, скрываясь за деревьями, она осторожно прошла дальше пешком.

Увиденное сильно удивило Софью. Там, на другом конце альпийской поляны, у тропы, стояла большая армейская палатка. Рядом на траве паслись четыре лошади, а у камней, лихо орудуя лопатами, копали землю незнакомые люди. От этой картины Софья невольно покраснела. Она поняла, что это значит. Три мужика ковырялись под тем камнем, где они два месяца назад нашли Тотана.

На какое-то время Софья растерялась, не зная, что делать. А потом все же решилась тайно, тихо, незаметно, подойти ближе. Ее сознание загорелось желанием узнать, кто эти люди и действительно ли они ищут буддийского Бога.

Осторожно ступая по сухой траве, скрываясь за густыми деревьями, она подкралась к лагерю на очень близкое расстояние. Иногда Софья слышала обрывки разговора копателей, отчетливое потрескивание костра, тяжелую поступь ног переступающих с места на место коней, их шумное дыхание, звон железа о камни. Стараясь разобрать речь людей, Софья задержалась дольше положенного. Один из мужиков показался ей знакомым, где-то она его уже видела, но где, не могла вспомнить.

Люди разговаривали мало, больше работали. Иногда, на минуту остановившись, они менялись местами друг с другом, осматривались по сторонам, о чем-то негромко переговаривались и опять брались за работу. Подойти ближе Софья не могла. Перед ней была открытая поляна, да и лошади могли заметить ее присутствие. Так продолжалось долго, до тех пор, пока чужие лошади вдруг все вместе подняли головы.

Софья похолодела, подумала, что животные почувствовали ее запах. Однако встревоженные кони смотрели мимо нее, куда-то назад, за спину. Она повернула голову и… ужаснулась! Сзади, на Воронке, удерживая за повод ее кобылицу, на поляну выезжал Гришатка. Не дожидаясь матери, сынишка решил последовать за ней и обнаружил себя.

Чужой мерин подал голос. Воронок ответил ему призывным ржанием. Этого было достаточно, чтобы мужики у камня обратили на них внимание.

Реакция чужаков была предсказуема. Бросив лопаты, они схватились за ружья. Щелкнули курки. Три холодных ствола посмотрели на Гришатку. До непоправимых, роковых выстрелов остались считанные секунды. Спасая жизнь сына, Софья выскочила из укрытия, замахала руками, закричала:

– Не стреляйте!..

Три ствола тут же повернулись на нее, готовые вот-вот выплюнуть свинцовые пули. Однако в то же мгновение один из чужаков отдал резкую, короткую команду. После этого последовало непродолжительное замешательство. Софья успела подбежать к сыну. От мужиков отделился человек, пошел к ним. На некотором расстоянии, закидывая за спину ружье, он в волнении спросил:

– Софья?!

Софья узнала знакомый голос, повернулась, запоздало прикрывая половинку лица платком. Внимательно посмотрев на незнакомца, едва различая знакомые черты, она наконец-то узнала в чужаке Сергея Маслова.

Он изменился, заметно постарел лицом. Голова покрылась сединой. Некогда молодое, холеное лицо покрылось сетью морщин, осунулось, стало острым и вытянутым. От бравой осанки офицера не осталось следа: плечи повисли, спину согнули тяжесть восьми лет. Однако живой блеск глаз, те же степенные движения, культура речи предопределяли в нем того далекого, надежного товарища из прошлой жизни. Как и зачем Сергей Маслов оказался здесь и не один, Софье оставалось только предполагать.

Сергей был бесконечно рад встрече с Софьей. К удивлению своих спутников, он схватил Софью за руки, даже попытался ее обнять, суетливо приглашал к костру, усаживая ее на лучшее место. Скоропалительная речь бывшего офицера царской армии не имела каких-то границ и пределов. Объясняя, спрашивая и тут же отвечая на многочисленные вопросы, он не находил себе места от волнения, а сам все говорил, не скрывая эмоциональных порывов радости:

– Софья!.. Да как же ты тут?! Откуда? Зачем? Сколько лет!.. Я всегда вас вспоминал!.. – Представил ее остальным: – Господа! Это мой хороший, надежный товарищ, Софья!.. Это о ней я вам много рассказывал. У них, Погорельцевых, я прожил то последнее роковое лето! Трудно представить, господа, что могло быть с нами, если б не они! – И схватившись за Софьину руку: – Спасибо, Софья! Как здоровье остальных?! Как наш знаменитый дед Лука? Как Фома Лукич? А Мария Яковлевна?!

Быстрые вопросы Сергея сыпались перерыва. Добившись от Софьи короткого ответа, он тут же спрашивал о другом, пока наконец не вспомнил о товарище:

– А как же полковник Громов Иван Гаврилович?!

Софья ответила. Смерть полковника от собственной пули привела Сергея к траурному молчанию, которое все же длилось недолго. После непродолжительной паузы Сергей снял с головы фуражку и покачал головой:

– Впрочем, этого и следовало ожидать! – и тут же обратил внимание на другое. – Ну-с, а кто этот молодой человек? – и, улыбнувшись широкой, добродушной улыбке Гришатке, догадавшись, вдруг округлил глаза. – Это твой сын?! – и еще более восторженно: – Это… сын Григория Соболева?!

Минутная пауза. Софья молча смотрела на Гришатку и опять на Сергея, справляясь с чувствами. Потом наконец-то спросила:

– Откуда ты знаешь?!

– Так похож! Как есть похож!.. Вылитый соболенок, только маленький… и твоего много! Ну, точно, Гришка!

– Так его и зовут, Гриша.

– Вон как?.. Это что, знать, в честь отца?! Правильно имя дала: вырастет, настоящим мужиком будет! Знать, не умер род Соболевых! – и с хитринкой: – И когда это вы с Григорием успели? Вроде у всех все на глазах было…

Софья залилась перезревшей кислицей – покраснела, тут же перевела разговор на другую тему:

– А ты чего тутака? Как оказался?!

Вопрос Софьи застал Сергея врасплох. По его лицу было видно, что он ждал его, однако сейчас был не готов к ответу. И все же отвечать надо было, и только правду. Соврать – Софья все равно не поверит, будет только хуже. А так в какой-то степени ее помощь будет неоценима. Быстро переглянувшись со спутниками, Сергей решился:

– А мы вот тут… раскопками занимаемся.

– Какими раскопками? – изображая из себя несведущую дурочку, наигранно удивилась Софья.

– Помнишь легенду?!

– Какую такую легенду? – мастерски притворилась Софья.

– Как здесь, на Перевале бабьих слез, лавина задавила караван монголов, угонявших в рабство женщин? Так вот, там еще говорится, что в караване на лошади везли золотую статую, которую до настоящего времени не могут найти…

– Ну и?.. Враки все то… – наигранно махнула рукой Софья. – Может, и не было золотой статуи. Откуда ей взяться? А кабы была, давно нашли!

– Вот в этом весь сыр-бор и заключается! – от волнения Сергей даже вскочил на ноги, размахивая руками, забегал вокруг костра, объясняя ситуацию. – Помнишь, Егор Подольский говорил, что Гришка Соболев поехал сюда, под перевал Бабьих слез, после того, как там, на пороге, плот налетел на камень?! Так вот! – поднял кверху палец. – Там, – махнул рукой за перевал, – за кордоном, кыргызы тоже знают эту легенду. Так это не легенда совсем – а правда! Когда я уезжал отсюда, на шестой день пути, уже там, в степях, встретил семью пастухов. Был среди них старец, лет около ста или больше. Его на руках носили из юрты на солнце посмотреть и обратно, уже ходить не мог. Однако видел, как молодой! За разговорами он узнал, откуда я еду, оживился и сразу спросил: «А как там, на Перевале бабьих слез, лавина открыла Тотана?!» Я тогда ничего не понял из его слов, дальше он замолчал, ничего не говорил, вероятно, одумался, что проговорился. А я вроде как потом забывать стал… – немного поник голосом. – О том, как мы жили в Китае, говорить не стоит. Там, «нашего брата» – армия! Но все безоружные, и без средств к существованию. Билет на корабль купить невозможно, чтобы уплыть на Запад. Восемь лет нищенской жизни… Работал грузчиком, сторожем, на рисовых плантациях… эх, да что там говорить! А вот однажды был такой случай! Сидел я под деревом, укрываясь от дождя. Хороший дождь был, проливной. От больших капель с пригорка ручьи побежали. Да такие, что поток камни подхватывал. Случайно мой взгляд был привлечен вниманием к муравью. Несмотря на проливные струи, тащил он на себе мертвого жучка. И тут, к большому несчастию, потоки воды принесли камень, размером с кулак, и накрыли муравья вместе с жучком! Я хотел помочь муравью, быстро поднял камень, но тот был уже мертв, к сожалению. Мне ничего не оставалось, как опять накрыть муравья, камнем сверху, так сказать, похоронить. Этот случай, может, я и забыл, однако ночью, в фанзе у хозяина плантации, до меня дошло, где находится золотая статуя!

– И где же она? – затаив дыхание, спросила Софья.

– Она тут, – Сергей указал на камни у тропы рукой, – под одним из этих валунов!

– И что она там делает?!

– Ее накрыло камнем, который принесла лавина! Помнишь, в легенде: «…От женских слез содрогнулись горы! Огромные скалы поплыли по белым волнам! Белое море утопило человеческие души!» Вот в той лавине был один из камней, который задавил лошадь, на которой везли золотую статую!.. Тогда, на Гуляевском пороге, когда плот налетел на камень, Григорий понял простую истину. И старец тот, в юрте, знал, где лежит золотая статуя! И я вот понял, но только слишком поздно… однако же теперь, Софья, – радостно, взволнованно потирая ладони, – сбудутся все наши мечты!..

– Какие мечты?! – насторожившись, потухла Софья.

– Ты даже себе представить не можешь, Софья, как все будет по-другому! – загоревшимися глазами, вмиг погрузившись в зыбун золотой лихорадки, продолжил Сергей. – По моим подсчетам, Софья, там золота больше ста килограммов!.. Всем хватит!

– Всем, это кому?!

– Вам, Погорельцевым, и нам! Вам можно будет наконец-то вый ти из этой проклятой тайги! А нам уехать из проклятого Китая… открыть дело! Купить пароход… завод!.. да все что угодно! Ты даже не представляешь, Софья, какой мир может открыться для вас, отшельников тайги! Там, за границей, вам можно будет открыть свою Церковь! Там другие законы, ваше вероисповедование не запрещается!

– И как ты хочешь ее делить?!

– Тут уж очень просто, – с довольной улыбкой развел руками Сергей. – Можно расплавить… распилить. На худой конец – разрубить…

Софья поникла головой. Ей стало все понятно. Сергей – орешек с другого кедра. Как бы то ни было, он живет по другим законам цивилизации, у которой нет Святой Духовной Памяти. Если это так, у них разные дороги. И еще неизвестно, кому в этой жизни больше повезло.

Скорбно Софье, тяжело. Будто на сердце положили тот самый камень, под которым двести лет покоился Тотан. Неизвестно куда исчезли радость и торжество от встречи с Сергеем. Лучше бы не встречаться, не ездить на Перевал бабьих слез. Пусть бы в памяти остался добрый след славного офицера. Теперь ее сознание заполонено отрешением и грустью: она ошиблась в Сергее. Может, тому и надо было быть. Он – птица высокого полета, где властвуют роскошь и капитал. Она, простая отшельница, рабыня праведности и святости. Сергей живет в своем мире, где ценности порой превыше чести. Софья не знает другой правды, как нести на своих женских плечах, в сердце веру в Бога. А Бог призывает человека жить по Святым заповедям. Не понять Сергею Софьи, как не понять сытому голодного. Так какие могут быть общие мнения у верующего и страждущего, готового превратить Бога во благо личных интересов?

Упала Софья духом: зачем поехала на Перевал бабьих слез. Пусть бы Сергей остался в ее памяти добрым словом, чем горьким упреком. Не упрекает Софья действия Сергея, ни к чему это. Не вяжется разговор двух товарищей, будто огненная коса разрезала стежку старых, добрых отношений. Сергей, будто понимая это, старается исправить положение, приглашает к столу, предлагая невиданные староверам лакомства: копченую колбасу, леденцы да прочие яства. А у Софьи кусок в горло не лезет, стала собираться:

– Поедем мы, назад дорога долгая…

– Куда же на ночь глядя? – удивляются кладоискатели.

– Что нам ночь? – слабо улыбнулась Софья. – Конь и в темноте дорогу знает. Дома ждут!

– А где же вас найти? – стараясь как-то поддержать связующую нить дружбы, слабо спросил Сергей. – Может, придется свидеться…

Софья какое-то время думала, сказать или нет дорогу, потом все же решилась: не такой уж Сергей плохой человек, сам через границу тайно перешел.

– Вон за тем перевалом, – Софья указала на запад рукой, – налево поедешь. Там между белками есть Небесное озеро. Там мы теперь живем!

Сухо простились. Софья усадила Гришатку на Воронка, сама живо вскочила на свою лошадь, перед выездом напомнила:

– Через неделю будет разъезд красных, опасайтесь! – и тронула уздечку.

– Спасибо, Софья! – донеслись сзади слова благодарности Сергея. Товарищи негромко зашептались:

– Не скажет большевикам, что мы здесь?

– Нет, не скажет! – был твердый ответ.

Спускаясь с перевала, Софья долго осеняла себя и дорогу крестом, шепотом молилась, очищая с души неприятный осадок общения. В голову лезли нехорошие, непонятно-предупреждающие мысли: нехорошо все получилось… Однако в сознании теплился добрый огонек памяти к Сергею: «А, поди ж ты, не сказал сотоварищам о самородках, что я тогда давала ему в дорогу!»

Всю дорогу, пока они ехали по Тропе бабьих слез, в душе боролись чувства совести. Может, надо было сказать, что под камнем Тотана нет? Другое восприятие оправдывало: пусть копают, на все воля Божья!

4

Он приехал под вечер. В сером, потемневшем лице Сергея тлела слабая улыбка от встречи. Тусклые, виноватые глаза его выражали несоизмеримую горечь беды. Отрешенный вид, опустившиеся плечи, усталые движения тела предопределяли отрицательный настрой состояния. Софья удивилась, как он постарел за два дня после встречи на Перевале Бабьих слез.

Подъехав ближе, Сергей остановил лошадей, тяжело спрыгнул на землю, потянулся обеими руками для приветствия:

– День добрый, уважаемые! – поочередно обнимая всех, кто стоял перед ним, говорил он. – Долго вас искал… нашел-таки!

– Что же один? – степенно осматривая лошадей без всадников, осведомился Фома Лукич, переживая рассказ Софьи. – Где же сотоварищи?!

От его вопроса Сергей опустил глаза, стал скован в движениях, присел на чурку, первым делом спросил:

– Случаем, табачку не найдется?

Фома Лукич посмотрел на Татьяну, та поспешила под навес, принесла мешочек с табаком, подала Сергею. Тот благодарно посмотрел на нее, качнул головой:

– Незнакомая женщина… тогда тебя не было. – И Маркелу: – Кто это?

– Супруга моя! – улыбнувшись, с гордостью ответил за Таню Маркел. – В тот год на Покрова и женились!

– Вон как! А поколение, так-с сказать, тоже твое?!

– Трое – наши с Татьяной! Гришатка – Софьин.

– Про Гришатку знаю, знаком! – подавая руку ребенку, заметил Сергей.

Вспомнив об угощении, Сергей встал, полез в котомку, достал большую, железную коробку с леденцами, протянул малышам, – угощайтесь! – вновь присел на чурку, стал заворачивать самокрутку.

Дождавшись пока он закурит, староверы отодвинулись в стороны. Никто из Погорельцевых не переносил табачного зелья – грех! Однако в запас для пришлых людей табак все же высаживали.

Затянувшись пару раз, Сергей солово закрыл глаза, закашлялся, улыбнулся: хорош табак! Дед Лука тем временем, опираясь на посох, обошел привязанных друг к другу за уздечки лошадей вокруг, довольно цокнул языком:

– Хороши кони! Монголки! Енти по горам ходить до упаду будут, пока копыта не сотрутся! Выносливые!.. Не чета нашим.

– Забирайте трех коней, – не поворачивая головы, предложил Сергей.

Погорельцевы оцепенели:

– Как так, забирайте?! А как же хозяева?

– А нету, хозяев… – густым голосом ответил Сергей.

– Как так, нету?! – все посмотрели на Софью. – Софья глаголила, видела вас, трое было.

– Было… теперь – нет, – повторил Сергей и, выдержав паузу, сказал страшную новость: – Задавило моих товарищей камнем…

Погорельцевы переглянулись:

– Как задавило?! Когда? Почему?..

– А вот в тот вечер, как с Софьей виделись, и задавило, – глухим голосом подтвердил Сергей. – Копали мы под тем камнем, где рисунок. Под лопату начали какие-то останки попадаться: кости, ремни, железки разные… Спутники мои вдвоем в яме были, я наверху. Обрадовались находке, думаем, точно здесь золотая статуя. Мужики в азарт вошли, как кроты под камень залезли, вот-вот у цели будем! А дальше… разом все ухнуло… упал камень на моих товарищей, задавил разом, я едва отскочить успел. Вижу, у них ноги судорогой тянет… а потом затихли… заметался я вокруг, кабы помочь, да где там… видимо, смерть быстрой была.

– А как же вы работали, стяжками камень подпирали?! – в ужасе спросил Фома Лукич.

– Вот и да то, что нет, – подавленно ответил Сергей. – Это я потом понял, что надо было камень перед работой подпирать деревом… да поздно.

– И что дальше? – в нетерпении встряхнул бородой дед Лука.

– А дальше… такое тут на меня прозрение пришло, что и думу думать не мог. Не зря, видно, то все было. Вспомнил я, как по дороге у нас разные злоключения происходили. Один раз сойоты (тувинцы) напали на нас, хотели коней отбить. Долго мы отстреливались, едва ушли. Потом на переправе один из нас едва не утонул. В горах плутали три раза, будто черт дорогу путал. А последний день, хорошо на разъезд красных не нарвались, вовремя за гривой спрятались. И все это время, будто кто за ноги коней треножил, не давал идти. А в голове мысли плохие, как предостережение: не ходите на перевал!

Замолчал Сергей, завернул вторую самокрутку, закурил, продолжил:

– Такой там на меня страх напал, когда один остался. Вроде вечер хороший, обычный, а горы насторожились. Затихло все вокруг, птицы не поют, ветер не шумит, ручей притих. А на себе вдруг чувствую чей-то взгляд, будто кто смотрит. Долго я так сидел, по сторонам смотрел, потом все же решился. С другой стороны камня землю подкопал, думал, там золотую статую найду. Не нашел… нет там ее. Может, и не было, вся эта легенда – пустая байка. Докопался до товарищей своих – глаза открыты, а во взгляде ужас застыл, будто в последнюю минуту дьявола увидели. Так мне вдруг страшно стало, будто смерть свою в руках держу. Никогда в жизни так не боялся, хотя много раз под пулями в атаку ходил, да на саблях бился. А тут еще, так явственно, хорошо слышно, кто-то наверху, рядом прошел. Тяжелые шаги, не медведь, не зверь, а будто человек большой. Выскочил я из-под камня наверх – нет никого! А только кони почему-то по поляне кругом бегают по кругу, пена на губах. А с горы камни катятся… потемнело все вокруг, тучи со всех сторон, света белого не видать! Здесь мне и того горше, паника в душе. Схватил я лопату, быстро закопал товарищей своих… похоронил… поймал как-то лошадей, связал в связку, да к вам, сюда. Едва нашел! Две ночи по гольцам крутился, пока знакомый белок увидел.

Для Погорельцевых рассказ Сергея – еще одно доказательство в существование Всевышнего. Все, что произошло, было не зря. Случившееся не случайное стечение обстоятельств, а направленное убеждение в таинство бытия потусторонних сил. Староверы верят, Бог подсказал Софье ранее, где лежит Тотан, предал его в надежные руки, чтобы они забрали его, укрыли в надежном месте от посторонних глаз. Всевидящий знал, что очень скоро придут чужие, корыстные люди. Нельзя предавать Святого Будду на растление во благо чрева. Тотан – Бог целого народа. Он не должен покидать этот мир для созерцания неверных. Тотан должен жить здесь, как святыня постоянства. Покровитель сотен тысяч людей – усопших, существующих и потомков – имеет немыслимую силу защиты, которая была создана преданными душами поклонников веры в Будду. Он несет в себе направленную духовную кладезь совершенства. Уничтожить Тотана как святыню, значит, убить Бога. А что может быть ничтожнее вторжения в святость духовного мира, искоренение его святыни во благо личного чревоугодия?

На пороге зарождения древней веры люди знали преимущества драгоценных металлов. Тотан был изготовлен из золота не потому, что оно имело какую-то ценность, а во благо того, что благодаря своим свойствам невероятной устойчивости к всевозможным климатическим, природным условиям образ Бога Будды будет иметь первозданный вид многие века и даже тысячелетия. Цену золота люди установили сами, много позже того времени, когда Тотан возымел форму статуи. В силу корысти цивилизации, золотой образ, сам того не ожидая, стал невольником дьявольского пути обогащения. Бездумная человеческая жадность не знает границ между святостью и падением. Ступая на этот путь, человек обрекает себя на великий грех перед человечеством в целом, у которого покровитель и защитник Всевышний. Нарушение заповедей никогда не проходит бесследно. В определенное время отрицательные поступки догонят грешного человека. Винить в этом Бога нельзя. Бог не наказывает, а предупреждает. В своих деяниях человек наказывает сам себя. Доказательством этому существовала смерть товарищей Сергея. Все знали, куда, зачем, и для чего идут. В их сознании жила мысль обогащения, другой не было.

В силу своего безграничного могущества, Тотан давно обезопасил себя от неверных, предался в руки Погорельцевым. Сергей и его спутники наказали себя сами. В жаркой схватке с золотой лихорадкой они оказались слепыми в своих деяниях. Надо быть полными идиотами, копать себе могилу под камнем, зная, что в любую секунду он может на них упасть.

Легко понять Софью, ее подавленное состояние от некоторой вины за смерть людей. Тогда, на перевале, она могла предупредить Сергея, что Тотана под камнем нет, или подсказать, чтобы они установили опоры из леса. Однако в ту минуту ее сознание было заполнено восприятием видимой алчности. Она чувствовала, как ее существом руководит неведомая сила, заставляет молчать и торопит домой. Так стоит ли винить Софью в том, что уже было предначертано заранее?

Было видно, что Сергей подавлен свалившимся горем. Смерть товарищей, в прах сгоревшие планы очернили его сознание. Вероятно, надеясь на удачную экспедицию, он уже грезил мечтами о счастливом, безбедном будущем, лелеял надежды на возвращение в мир цивилизации, видел себя капитаном на корабле беспечного существования. И вот все разом рухнуло. Он опять остался один, у разбитого корыта. Бывший, славный офицер царской армии без солдат. Добрый сын своего Отечества без Родины и флага. Потомок дворянского гнезда без родных и близких. Неудачник в жизни без копейки денег в кармане. Просто одинокий человек без любимой женщины и друзей. Возможно, таковым себя считал полковник Громов в ту тяжелую, суровую зиму. Так стоит ли искать дальнейшего счастья в море безысходности, когда до курка и конечного выстрела одно лишь решение?

Нет! Сергей Маслов не такой! Есть еще силы в душе, порох в пороховницах, соль в турсуке, понюшка табака в кисете. Как бы то ни было худо, всегда можно найти выход из положения. Он еще не слишком стар для того, чтобы застрелиться. Сорок лет – не конец жизни. Еще можно и надо бороться с каверзами судьбы любыми способами, чего бы это ни стоило. Более того, он все еще не отказался от желания покинуть этот дикий мир тайги, страну, ставшую чужой. Где-то там, на далеком западе, он найдет единомышленников по духу и вере. Может быть, отыщутся следы семьи. И последние годы жизни не останутся в этих горах, откуда нет дороги к людям. Откуда некуда бежать.

Для осуществления задуманного надо немного, всего лишь билет на корабль. Для билета нужны деньги. Деньги можно обналичить через золото. Погорельцевы знают, где в тайге можно взять золото. Сергей благодарен Софье за тот случай, когда она за непродолжительный промежуток времени принесла из тайги два самородка. Если бы он тогда не задержался в Китае, ему хватило денег на дорогу. Да, если сейчас иметь точно такие же самородки, все было решено в один час!

Как бы тяжело ни было Сергею в эти восемь долгих лет, он никогда никому не говорил о щедрой услуге Софьи. Собираясь в экспедицию за Тотаном, он не проронил ни слова о самородках своим товарищам. Погорельцевы для Сергея были настоящими друзьями. Они открыли ему душу и сердце, дали кров, одежду, еду. Такое не забывается. Сергей Маслов был настоящим офицером, человеком чести и достоинства, никогда, ни при каких обстоятельствах, не предававший друзей своих. Рассказать о щедром подарке Софьи кому-то, значит, поставить семью под угрозу давления. За восемь лет Сергей видел достаточно случаев, когда бывшие соотечественники убивали друг друга за полмешка риса. Не исключено, что, узнав о богатом прииске, вооруженная группа людей придет сюда, в Саянскую тайгу, и найдет староверов…

Софья!.. Дорогая, милая сердцу женщина-друг, своим образом напоминающая любимую Нинель, девушку из далекого, счастливого прошлого. Единственный, неповторимый человек простой и чистой души. Согласится ли она помочь ему последний раз в разрешении последней просьбы? Покажет ли то заветное место, где он сможет взять необходимое количество металла для осуществления задуманного?! Ему надо немного, два-три килограмма золота. А там… Сергей еще успеет уйти за кордон, пока не закрылись перевалы, пока не наступила быстрая, слякотная осень. Пока не уплыл на запад его последний в жизни корабль.

Поговорить с Софьей Сергею удалось не скоро. Лишь на следующий день, вечером, он остановил ее на берегу озера. Софья набирала воду в ведра. Заметив, что Сергей желает с ней разговора наедине, она постаралась быстро уйти назад, к дому, однако он задержал ее:

– Софья! Я хотел с тобой поговорить, – не зная, с чего начать, волнуясь, начал он.

– Ты о чем?..

– Помнишь, ты мне дала самородки…

Сергей заметил, как дрогнула ее щека. Софья заметно заволновалась, посмотрела в сторону дома, тихо ответила:

– Помню…

– Они мне тогда очень помогли… – быстро продолжил Сергей, – спасибо тебе! Если бы не ты, я тогда вряд выжил первое время. Но я никому о них не говорил, где взял! – поспешил дополнить он. – Если бы я тогда знал, что так все затянется… может, сразу уехал…

– И что?!

– Я хочу уйти… уехать навсегда! Но у меня нет денег! Вот… если бы ты… помогла мне еще раз! Хоть немного… я сам буду мыть! Покажи, где… Клянусь, что об этом месте никто никогда не узнает! Еще есть время… я оставлю вам всех лошадей, возьму только одну… эх, если бы успеть уйти! Еще есть время!..

Выслушав его, Софья молча подняла полные водой ведра и, не говоря ни слова, пошла к дому.

Сергей понял ее отношение как отказ. Оставшись один, он молча погрузился в тяжелые мысли: почему вдруг староверы стали относиться к нему по-другому? Что произошло за эти восемь лет? В прошлых отношениях они были доброжелательны и просты, как дети, готовые отдать последнее. Однако в этот раз все стало иначе. Погорельцевы смотрят на него сурово, не прогоняя и не приближая его к себе. Общение стало напряженным, будто он причинил им какую-то боль. Все без исключения старались избежать долгих разговоров с ним, ограничиваясь однозначными фразами да или нет. В пище ему никто не отказывал, Погорельцевы кормили его отдельно, но со своего стола. Он жил в заезжем домике, спал в суровом одиночестве. День проводил в отшельничестве. Если Сергей предлагал кому-то помощь, любой сухо отказывал ему в этом. Сергей не мог понять, что случилось и происходит. И это неведение вызывало в нем чувство напряжения.

По поведению Софьи Сергей понял, что золота не будет: не покажут ему Погорельцевы россыпь по понятным причинам. Это значило, что жизнь его закончится в Китае, где-то на рисовых плантациях или где-то в портовом кабачке за стаканом рома после трудового дня грузчика. Остаться здесь, в тайге, с Погорельцевыми он не мог. Гнетущая обстановка также когда-нибудь приведет к отрицательному результату. У Сергея был только один выход – собираться в дорогу, чем он был занят следующий вечер после разговора с Софьей.

– Ты уходишь? – спросила она, увидев, как Сергей готовит в дорогу котомку.

– Да. Завтра утром.

– А как же твоя просьба?

– Но ты мне ничего не ответила.

– Однако не сказала нет.

– Как это понимать?! – с надеждой в голосе заволновался Сергей.

– Пойдем, с тобой отец хочет поговорить, – позвала Софья и прошла в дом. Сергей поспешил за ней.

Возможно, сегодня Сергей первый раз вошел в дом к Погорельцевым. Он помнил, что восемь лет назад его нога не переступала порог староверческого жилья. По законам старообрядцев «человек с ветру, неверный» не должен осквернять своим присутствием Благочестивые образа и Святой Дух покоев. Наверно, так и было восемь лет назад. Они с полковником Громовым жили в захожей избе, там же и столовались и ни разу не открыли дверь своих благодетелей: грех! Теперь же по какой-то непонятной причине его призвали к разговору. И не к крыльцу, на чурку, как это было всегда, а под грозные, испытанные верой и временем закоптившиеся иконы.

Кажется, Погорельцевы собрались все: мужчины – за столом, женщины – стоя за их спинами. Сергей вошел за Софьей, перекрестился на образа, встал перед столом, как перед судьями. Фома Лукич, на правах главы семейства, пригласил его присесть на красную лавку – за стол не позвал, – после некоторого молчания начал глаголить:

– Софья нам тут все рассказала. И просьбу твою, и намерения. Знать, за кордон хочешь податься? Что же, дума добрая. Не знаю, правильно то или нет, поступай, как хочешь. А вот только не будет ли нам вреда, если мы тебе золотое место покажем?

– Никому не скажу! – перекрестился Сергей. – Восемь лет никто о вас не знал, и теперь не узнает!

– А коли так, почему же тогда сотоварищей привел за золотой статуей?!

– Ну, тут дело другое. Статуя к вам не относится. Я думал, она под камнем, в земле лежит. Да и к тому же она не ваша… никому не принадлежит.

– А кому же она должна принадлежать?

– Тому, кто найдет ее.

– Вона как ты думаешь! – подал голос дед Лука. – Это как понимать, знать, кто нашел, тот волен, делать с ней то, что хочешь?!

– Да.

– Эх, как ты загнул! Так ты, думаешь, что статуя ничейная?

– А что, есть хозяин?!

– А ты как думаешь?

– Не знаю… – растерялся Сергей, лихорадочно соображая, к чему староверы затеяли этот разговор, и недвусмысленно намекнул: – Вы знаете хозяина?

– А то!

– Может, вы знаете, где сейчас статуя?!

– Может, и знаем… – проговорился дед Лука. – А только чужим людям это знать нельзя!

– Почему?

– Потому, что такие, как ты, ее во зло используют. Люди не для жадности творение делали, а во благо веры! Оный образ духом людским насыщен, как икона Божьей Матери. Многие лета ей преклонялись, а поэтому статуя силу великую имеет! – разволновался дед Лука, привстал с места, поднял палец, привлекая внимание, топнул ногой. – А ты ее… хотел распилить.

– Но ведь я… – пытался объяснить Сергей, но старец прервал его.

– Что бы ты сказал, коли у тебя дома ограбление сделали?

– Мой дом и так разграбили…

– И что ты на енто скажешь?

– Что я могу сказать… была б моя воля…

– Воля твоя!.. Где она, воля твоя? Вишь, какая по России смута? Нигде покоя нет! Брат на брата! Сын на отца! Нет ни святости духа, ни любви к ближнему. Потому и Отечества не будет… а в общем, ни к тому я глагол веду: учить тебя поздно! Только вот, может, придут мысли к тебе праведные, да в назидание потомкам, где ответ держать будешь, помни! У каждого человека есть свои духовные ценности! Не надо на них руку налагать, себе дороже будет. Бог един, Он все видит! Человек видит глазами, а Бог душой! Каждый на этой земле право имеет на свою веру. А почему отбирать ее у человека – грех великий! Потому и сотоварищи твои погибли, от жадности на чужое…

Слушает Сергей староверов, а у самого мороз по коже, будто не дед Лука перед ним, а Сам Всевышний речь ведет. И все слова в точку, будто капля воды на сухой листочек травы. Сорок лет Сергей прожил, много на своем веку повидал, а такого урока никогда не слышал. Да и не услышит, наверное, никогда!

Недолго Погорельцевы объясняли Сергею смысл бытия. Да только, чем меньше скажешь, тем дольше помнить будешь! Принял Сергей урок благоденствия, от которого стыд едва сердце не остановил. Понял он, что нельзя было трогать золотую статую даже в мыслях: не тобой положена, не тобой и взята будет. И в этом был смысл бытия.

А под конец, видимо, сжалились Погорельцевы над ним, решили помочь в горе. Как это они делали всегда, когда человек в тайге просил помощи. После того как кончил дед Лука свои изъяснения, встал Фома Лукич из-за стола, произнес слово:

– Завтра с Маркелом на золотую россыпь пойдете. Туда, где Гришку Соболева убили. Неделю вам сроку работы. Сколько возьмете – все твое. А после того, мил человек, собирайся в дорогу. Уходи, пока не поздно. Разгневал ты Святого Духа. Не будет тебе прощения в этих местах!..

Выслушал Сергей староверов, ушел к себе в заезжую избу, будто пинка под зад дали, или в кадетском корпусе прутком спину прижгли. Сознание ватой обмякло: неужели все правда?.. А в голове – слова деда Луки: «Что бы ты делал, когда твой дом грабить пришли?» А ведь так и есть, если к нему в дом пришли, стали грабить, он бы ответил достойно! А тайга, горы, это и есть чей-то дом. И он в чужой хате был вором.

Сергей почувствовал, как от этого восприятия в голову ударила кровь, щеки прикоснулись к кипятку. Первый раз за восемь лет он почувствовал стыд.

5

Золото моешь – себе могилу роешь. Так гласит старая старательская пословица. В ней весь смысл бытия сибирского промысла, наставление, предупреждение, убеждение. Во все времена с начала поисков драгоценного металла добыча золота связана с критическими факторами. Глухая тайга, суровые климатические условия, отдаленность населенных пунктов, нехватка продуктов питания, тяжелый физический труд были главными соперниками золотоискателю. Далеко не каждому мужику сопутствовал фарт-удача. Редко кому в жизни удается найти богатую золотую жилу или россыпной участок, где благородный металл находится на поверхности земли. Многие старатели всю жизнь обходят тайгу в поисках синекрылой птицы удачи, которая порхает призрачным облачком в тенетах матового горизонта. Многие силы, дух, а главное, здоровье оставляет человек взамен капризному, коварному золоту. «Добывая граммы, убиваешь годы жизни. Отмываешь килограммы – теряешь жизнь!» В этой мудрости истина правды. Если старатель приносит из тайги несколько золотников, это считается нормой. А как всплывут килограммы, здесь не миновать коварства и жадности. Золото не иголка, за воротник не заткнешь. Большой объем благородного металла всегда вызывает у завистников черные мысли. Велика Сибирь – а спрятаться некуда. Лишнее слово фартового бергало (старателя) за стаканом вина нередко несут хозяину россыпного участка смерть. И в этом кроется смысл ценности золота. Как много людей погибло из-за своего языка, знают только горы, реки да ветровалы. Никто во все времена не вел учет потерявшимся людям. Ушел человек в тайгу, сгинул – Царствие Небесное! Редко кто искать будет. Да и где искать? След человека в тайге – как росинка на заре. Вот она есть, а под солнечными лучами уже испарилась. Поэтому и ведется в глухих урочищах среди старателей незримая война. Богатое месторождение золота – наследный капитал. Нашел новое месторождение – стойко стереги. Набрел на разработанный участок – без оглядки беги. Не каждый старатель поделится с чужаком самым дорогим, что у него есть в этой жизни. Обычной платой за посторонний взгляд мог быть нож, топор или свинцовая пуля. Таковы жестокие, но справедливые законы старателей. И изменить что-то здесь невозможно.

Весело бежит вода по колоде. Холодные струи смело промывают желтый суглинок. Плотный поток давлением размывает золотоносную породу. Легкие камни и песок течение уносит за собой. Тяжелый металл осаживается в поперечных зарубках. Так моют золото.

Сергей подносит породу в торбе, вываливает ее в колоду. Маркел разбивает грунт в мелочь, прогоняет отмытый шлам по всей длине немудреного старательского изобретения царапулькой. Испытанному, дедовскому методу – вековая история. Предприимчивый, пытливый ум старателя подчинил воду во благо себе. Отмывать золото на колоде быстрее и продуктивнее, чем лотком.

После утомительного, напряженного дня работы вечером Сергей и Маркел делали съемку. Вытащив тяжелую, сырую шестиметровую колоду из ручья вагами, они долго и тщательно выбирали из зарубок осевшее золото. Больших самородков не было. Попадались разномастные, размером с ноготь «тараканы», рваные пластинки, лепестки, песчинки со спичечную головку и более мелкие кропали. За одну съемку они набирали до половины кружки благородного металла. По старательским меркам, для двоих это было богатое россыпное месторождение. Если учесть, что они работали по отмывам, любой таежник мог позавидовать их успешному труду.

Когда-то, восемь лет назад, здесь мыли золото убийцы Гришки Соболева. Золотой ключ между двумя белками Погорельцевы так и назвали – Соболевский. А господствующую в округе высоту – Гришкин белок.

Немного ниже по течению ручья на высоком пригорке находилась всегда ухоженная Софьей могила Григория. Каждый год, в день смерти, Софья приезжает сюда, чтобы почтить память любимого человека. Ее всегда кто-то сопровождает. Иногда это бывает Фома Лукич. В другой раз с ней едет Маркел и Татьяна. Всякий раз кто-то из мужиков поднимался сюда, на прииск, где стреляли в Григория. Цель интереса понятна. Староверы хотят знать, моет ли кто здесь золото или нет.

Восемь лет прошло со дня смерти Григория. Время сгноило, растлило в тлен старательский стан. Заросло травой кострище. Упал под тяжестью снега балаган. Вешняя вода размыла промытые отвалы песка. Молодая подсада тайги утопила в своих объятиях старые следы присутствия человека. Казалось, убийцы Григория забросили золотоносный участок навсегда. Однако мудрый в таежных делах Фома Лукич точно знал, что рано или поздно медведь возвращается на свою падаль. Соболь никогда не забывает место удачной охоты. Так и человек, когда-то придет проверить место убийства. Иначе не может быть. Так устроила природа: звери и люди однообразны в привычках, постоянны в характерах, хотя и находятся на разных ступенях развития. Может, – или даже точно, – убийца был здесь, проверял, моют ли на его территории золото, но решиться на продолжение работы не смог. Слишком много людей знают место, где убили Гришку Соболева.

На это место Маркел привел Сергея неслучайно. После случая с золотой статуей Погорельцевы относились к Сергею с недоверием. Можно было отмыть достаточное количество золота на своих россыпях, но где гарантия, что Маслов не вернется сюда опять с новыми товарищами? А золотая жила под Гришкиным белком в данное время ничья. Чтобы отмыть несколько килограммов драгоценного металла, разрешения спросить не у кого.

Седьмой день Маркел и Сергей моют золото по Соболевскому ключу. Дело спорится, и неплохо! Сергей доволен. Еще несколько дней работы, и можно уходить за кордон. Маркел настороже, быстрее бы прошли эти дни. Кто знает, что будет, если на прииск придут хозяева-убийцы?

После обеда Маркел отошел от костра в тайгу по нужде. Конец августа – золотая пора урожая в тайге. Богатое обилие кедрового ореха никогда не остается без внимания. Глухой, дикий кедрач наполнен множеством голосов лесных тварей. Там и тут кряхтят вездесущие кедровки. Сотни пернатых птиц снуют с дерева на дерево, собирая вкусные, маслянистые орешки. Полосатыми молниями снуют в корнях проворные бурундуки-полосатики. То там, то тут цокают, гоняясь друг за другом, игривые белки. Где-то на перевале, не таясь, трещит сучьями хозяин тайги медведь. За далеким урманом, на высоте альпийских лугов пробует голос старый марал.

Шумит тайга! Вот с кручи белка сорвался упругий ветер, налетел на высокоствольный кедрач, сорвал с веток шишки, рассыпал горохом по земле. От его мягкого прикосновения зашумела бумагой перестоявшая трава. Течение воздуха принесло мокрые порывы недалекого, говорливого ручья. С другой стороны прииска встревоженно заржала стреноженная лошадь.

Маркел насторожился: что это может быть? Уж не зверь ли рядом ходит? Однако опытная монголка замолчала, притихла на богатой траве, успокоила хозяина. Так, может, с горы медвежьей псиной напахнуло, или второй мерин отошел слишком далеко.

Задержался Маркел в чаще дольше обычного. Хорошо в тайге, просторно, светло! В такой благодати и о работе забываешь. Бросить бы все, лечь на спину, глаза в небо и слушать голоса Матери-Природы. Ан, нет. Сергей ждет. Время торопит. Еще неделя, снег пойдет, перевалы закроются. Надо помочь человеку выбраться из тайги до положенного срока. Иначе худо будет, зимовать придется.

Сделал Маркел шаг к стану, да так и замер на месте!.. За ручьем, в чаще, человек с ружьем в руках стоит, смотрит на прииск. Не видит бородатый мужик Маркела в густом пихтаче. И сам прячется в подсаде, думает, что его присутствия не замечают. Сквозь деревья и ветки Маркел видит Сергея, как тот, на открытом месте, у отвала набирает в торбу песок. До него около ста метров. Бородатый мужик стоит ближе к нему, поэтому узнать его не доставило большого труда. Да это же!..

Узнал Маркел человека, обрадовался, как родному. Да, так оно и есть, дальние родственники, дядька!.. А рядом, еще один мужик притаился. Маркел и его узнал. Немало удивившись их присутствию, он хотел крикнуть приветствие, напугать: вот потеха будет! Однако вдруг сообразил: а почему они прячутся?!

Неожиданное восприятие насторожило Маркела. Он притих, присел на корточки, чтобы не увидели, стал наблюдать.

«Гости» не торопились выдавать себя. Без резких, вызывающих движений они осторожно просматривая стан. Маркел понял, мужики проверяют, есть ли на прииске еще люди. А потом вдруг понял: они ищут его! Это было так ясно, понятно, что к лицу Маркела хлынула кровь со всего тела. Неожиданная, страшная мысль, как комок упавшей кухты за воротник, обожгла спину, пронзила сознание, заморозила сердце. Он понял, что все это значит! Маркел понял, почему прячутся дальние родственники… понял, кто они!..

Между тем старший неторопливо поднял ружье, поднес его к плечу и, недолго прицелившись, выстрелил в сторону Сергея. Это было так неожиданно, что Маркел не успел крикнуть, остановить убийц.

Бахнул громогласный выстрел. Сизое облачко сгоревшего пороха застило поляну. Ожидая неизбежного, Маркел видел, как Сергей бросил работу, встал во весь рост, удивленно посмотрел назад. Боковое зрение принесло некоторое облегчение. После выстрела мужики повернулись и… растворились в тайге. Ушли.

Переживая произошедшее, стараясь переосмыслить реальность, Маркел все еще сидел в подсаде, не желая вставать и выходить на чистое место. Настойчивый голос Сергея вывел его из подавленного состояния, призвал к движению. Точно зная, что теперь опасности не существует, Маркел встал, не таясь, пошел на прииск.

– Ты чего стрелял? – сердился Сергей. – Пуля вон мимо меня пролетела, в дерево ударила.

– Это не я стрелял, – подавленно ответил Маркел.

– А кто?! – удивленно вскинул брови тот.

– Они…

Сергей сразу все понял, бросился на стан за карабином. Неторопливой, теперь уже спокойной походкой Маркел прошел за ним, однако не за своим ружьем, а за топором.

– Что?.. Где?.. Откуда стреляли? – суетился Сергей, клацая затвором.

– Не бойся, они ушли. Сейчас пока стрелять больше не будут. Это был предупреждающий выстрел… – уверенно заверил Маркел и покачал головой. – Куда пуля ударила?

– Вон, в пихту… – показал Сергей.

Они прошли к пихте, на которой светилась свежая, еще не успевшая напитаться прозрачной смолой метка. Отверстие было одно, на входе. Пуля была в дереве. Маркел ударил топором, отколол положенную толщину болони, потом осторожно выковырял круглую, свинцовую пулю.

– Шестнадцатый калибр. Гладкий ствол, – рассматривая на ладони смертоносную каплю, пояснил он.

– Вот собаки! Сволочи! Что, не могли словами сказать, что это их прииск?! Обязательно надо выстрелить!.. Так и убить можно… – ругался Сергей.

– Они не покажутся на глаза.

– Почему?

– За ними еще одно убийство. Это они тогда убили Гришку Соболева.

– Ты уверен?! Вот гады! А что же мы тогда стоим? Поехали, перехватим на перевале! Я их сам лично перехлопаю!

– Не надо, пусть едут, – спокойно остановил Сергея Маркел.

– Так уйдут же!.. Не узнаем, кто…

– Зачем узнавать? Я видел, кто стрелял. Я знаю, кто это.

6

На заимку к Тигир-колю они вернулись неожиданно рано. Седой туман плотным одеялом ласкал еще не остывшие воды Поднебесного озера. Из-за перевала Пайдаба просвечивались первые лучи восходящего солнца. Склонившиеся травы остекленели от легкой изморози. С махровых шапок кедров-великанов падали дозревшие шишки. Ароматный запах осени приносил первую грусть от уходящего лета. Ностальгическое состояние красил первый снег на высоких белках: скоро зима!

Несмотря на ранний час, Погорельцевы не спали. После утренней молитвы староверы собирали на стол завтрак, однако собаки отложили трапезу на некоторое время.

Услышав предупреждающий лай верных хранителей заимки, все быстро вышли на улицу. В ожидании «людей с ветру», Погорельцевы долго гадали, кто бы это мог быть, и были немало удивлены Маркелу и Сергею:

– Оте, здравствуйте! Што так рано? А мы вас к послезавтрему ждали!

Хмурыми лицами, отдав ответное приветствие, золотоискатели тяжело спешились с уставших коней, привязали их к коновязи и начали свой тревожный рассказ:

– Долго ехали, всю ночь. Торопились. Однако не успели…

– Что случилось? – понимая, что произошло что-то важное, осведомился Фома Лукич.

– Большое предупреждение было нам. Стреляли в нас, – хмуро ответил Маркел и задал наводящий вопрос: – Гости были без нас?

– Были, – не понимая, к чему весь опрос, переглянулись староверы.

– Кто?

– Дык… на третий день, как вы ушли, Добрынин Ванька, Мальцев Гришка да Тулин Васька заезжали. Ночь ночевали, да к себе, где соболя зимой промышлять будут, уехали.

– Про нас знают?

– Дык… говорили, что вы золотишко шорохать пошли. Что скрывать-то?.. Вроде свои люди, родственники.

Маркел и Сергей тяжело переглянулись. Маркел полез в карман, развязал тряпочку, показал на ладони свинцулину:

– Вот пуля… из пихты вырубил. Стрелял Иван Добрынин.

У Погорельцевых шок не меньше, чем у Маркела и Сергея. Почерневшими лицами староверы приняли страшное известие. Дед Лука приложил ладонь к груди, присел на чурку: что-то колет. Фома Лукич недолго смотрел пулю, сделал свой вывод:

– Пуля меченая, знатная. Две таких у Чигирьки. К Чигирьке надо ехать, что он скажет.

7

К поселку подъехали затемно, во второй половине ночи. В очередной раз, остановив коня, Маркел долго слушал темноту, настороженные звуки таежного поселения. Размеренная тишина черных домов обостряла бдительность опытного человека тайги. Маркел знал, что представленный покой сна обманчив, никогда не доверяй первому впечатлению. Однако в этот час все было как обычно.

Спят поселенцы, нигде нет приветственного огонька, всюду мрак. Не слышно лая собак. Не мычат коровы, не ржут лошади, не поют петухи. Глубокая ночь обняла ласковым покрывалом живые души людей и животных, освобождая дух и тело от напряженного дня.

Полностью убедившись в безопасности, Маркел тронул за уздечку коня, увлекая за повод лошадь, на которой ехала жена. Миновали поскотину, по избитой копытами лошадей дороге въехали в поселок. Необычный простор улицы после тайги доставлял обоим непривычное неудобство. Так бывает, когда после узкой, таежной тропы из-под сводов сумеречного леса выезжаешь на открытое место. Кажется, что все тебя видят, смотрят на тебя подозрительно, показывают пальцами. Не часто Погорельцевы выезжают к людям.

Несмотря на поздний час, видимость доставляет удовлетворение. После высоких гор обычная, грязная улица кажется городским проспектом, где Маркел и Таня никогда не были. Россыпь ярких звезд на небе отлично указывает дорогу, хорошо видно дома, отдельные постройки, глухие, староверческие заборы по всей длине улицы. Маркел впереди едет неуверенно. В этом мире цивилизации он нечастый гость. Отшельническая жизнь старовера подобна образу дикого оленя. Только там, в горах, Маркел чувствует себя свободно и уверенно. Выезжая иногда, раз в год в поселение, он на следующий день старается уехать назад, в тайгу: «Как вы тут живете? Шум, суета да скованность».

Татьяна, наоборот, так и старается ехать впереди мужа. Здесь, в поселке, она родилась, выросла, провела счастливые годы юности в семье. Здесь ей знаком каждый дом, улочка, камень, лужа на дороге, тропинка к речке, деревья за поскотиной, куда она ребенком бегала с подружками за грибами и ягодами. Тане хочется поскорее увидеть свой родной дом, где она жила шестнадцать лет.

А вот и дом: высокий, кедровый, прочный, с двухскатной, крытой по-амбарному крышей. Сердце Тани бьется порхнувшим рябчиком! Молодой женщине кажется, что вот откроются ворота, им навстречу выскочит мать, за ней выйдет отец. Они будут рады встрече. Матушка зальется слезами счастья. Она обнимет, будет целовать дочь, что-то быстро говорить на родном, старославянском языке. Отец будет как всегда суров и молчалив, но горд за счастье своевольной дочери.

Однако никто не бежит им навстречу. Окна дома Татьяны черны. В их доме живут другие люди. Нет родной матушки и отца в поселке. Сослал Ванька Петров семью Кузнецовых на севера, куда-то за Енисейск, как врагов народа.

Проехали Маркел и Таня мимо дома. Сердце Тани наполнилось кровью безысходности и обиды. Из глаз покатились горячие слезы.

Не останавливаясь, они проехали дальше. Через три дома свернули к реке, в узкий староверческий проулок. Плотный, высокий забор с двух сторон во всю длину улочки подсказывали старообрядческий, скрытный от любопытного глаза уклад жизни хозяев усадеб. Чужие здесь не живут.

На берегу шумного Казыра Маркел и Таня подъехали к знакомому дому, постучали в толстые, прочные ворота. Первыми неожиданных гостей приветили собаки. Предупреждая хозяина хриплыми голосами, они разбудили половину деревни. В ту же минуту из разных дворов откликнулись другие сторожевые псы, рассказавшие всем о чужих людях.

Им долго не открывали. Маркел негромко, но требовательно бил в тесовые творило, пока не дождался ответа.

– Хто на ночь глядя?! – спросил грозный, мужской голос в темноте.

– Погорельцевы… – сухо ответил Маркел, одним словом разбивая границы отчуждения.

С той стороны ворот проявилось движение. Захлопали двери, в доме загорелась лампада, тот же грозный мужской голос прикрикнул на собак. Стукнула сухая ляда, половинки ворот распахнулись, давая дорогу дорогим гостям, и тут же закрылись за их спинами. Маркел и Таня проехали во двор, к крыльцу, и сразу же попали в объятия родных единоверцев Мурзиных. Кто-то принимал лошадей. Женщины обнимали Таню, плакали от радости встречи. Мужики сухо пожимали Маркелу крепкую, жилистую руку:

– Давно… давно вас не было. И мы тоже не можем доехать. Как вы там? Живы, здоровы все?! Как Фома Лукич? А сам, дед Лука?!

– Помер дед Лука… – тяжелым голосом ответил Маркел и перекрестился. – Царствие Небесное усопшему! Узнал новость нехорошую, в ту ночь и преставился… Однако сердце не выдержало. Да и годы…

Мурзины сочувственно крестились, опускали головы. Все знали деда Луку, часто бывали на староверческой заимке у Поднебесного озера и помнили его как самого мудрого, истинно преданного старообрядческой вере старца, за всю жизнь не изменившего своему слову.

Их сразу пригласили, повели в дом, но Маркел задержался:

– А Чигирька дома, не в тайге? – спросил он у главы семейства, Варлама Никитича.

– Вроде как дома был, видел. А нашто он тебе?

– Повидаться бы надо, спросить что… – загадочно ответил Маркел.

– Сейчас, на ночь глядя?!

– Днем, посветлу, по поселку ходить недосуг. Проводит кто?

Варлам Никитич окликнул сына:

– Васька! Ходи с Маркелом к Чигирьке!.. Да лошадей не берите, так шагайте, тихо. А то всю деревню поднимете…

Проворный малый Васька Мурзин, парнишка лет четырнадцати, живо потянул Маркела за собой, на ходу, негромко любопытствуя о жизни на заимке:

– А что, тятя правду говорит, что у вас медведи корову задрали? А снег рано падает? Много? А в озере рыбы много? А точно соболя по крыше бегают? А ты зверя с нарезки пуляешь?

Неторопливо, осторожно ступая за проводником по черной улице, вдоль забора, мимо грязи, Маркел отвечал односложно да или нет. Он был рад поговорить с двоюродным братом долго, сам наскучался по родственным душам. Однако было не время. Сначала надо сделать дело, потом застолье. И все же был немало удивлен твердым словам юного отрока.

– А я одначесь, к вам приду жить! Надоело мне тутака в поселке, на людях прозябать. Никакой тебе рыбалки и охоты. Воли хочу! Пустите к себе?! – заявил Васька и хитро посмотрел Маркелу в глаза.

– А тятя как же? – улыбнулся Маркел брату, удивляясь в темноте блеску горящих глаз.

– А што тятя?.. Не пустит – убегу! Вон, Татьяна, тоже когда-то убежала к тебе. Сначала все ругались, а потом говорили, правильно сделала.

Маркел молча приобнял брата за плечи, уважительно прижал к себе на ходу, шутя щелкнул пальцем по носу:

– Ишь, как надумал. А только не думай, что в тайге мед. Там тоже своих дел с утра до вечера хватает.

Прошли мимо сельпо. Теперь в деревне другое снабжение. Искоренила советская власть частное предпринимательство. Кончились времена НЭПа. Исчез куда-то жадный Агей со своим залежалым товаром по завышенным ценам. Теперь у людей твердая, постоянная цена за хлеб и продукты. Местному обывателю стало жить легче.

Сразу за магазином огромный дом купца Сотникова. На крыше дома – красный флаг. Здесь теперь настоящий сельсовет. Кончились времена Петровых. В деревне теперь другой, справедливый председатель из волости. За восемь лет в таежном поселке наконец-то установился новый, стабильный порядок, с уравновешенными законами молодой Республики Советов. О братьях Петровых односельчане не желают вспоминать. Ушли Петровы в историю с тяжелым осадком в памяти. Мать братьев Петровых, Марфа Пыхтуга, умерла сразу, как старшего сына, Ваньку, посадили на шесть лет в тюрьму за самоуправство над местными жителями. Возомнил себя Ванька царьком таежного поселка, глумился вволю, многих староверов и крестьян разорил. А кого, как семью Кузнецовых, за непокорность сослал с глаз подальше, где Макар телят не пас. Однако восторжествовала справедливость. Добрались Советы до Петровых. Младшие братья смогли как-то сбежать. А вот Ваньку арестовали.

После шести лет заключения Ванька Петров вернулся назад, в поселок, ходил по дворам, просил, кто что сможет дать из еды и одежды. Кто-то из жалости, по доброте душевной и вере не отказывал ему. Однако этого было недостаточно, чтобы как-то пережить суровую сибирскую зиму. Некому было наготовить дров на зиму, а сам Ванька не хотел. Замерз Ванька под Крещение в своем старом, покосившемся домике на холодной печке. Теперь от домика Петровых остались лишь гнилые стены. Провалилась крыша, вылетели окна. Еще год-два, и на заросшей бурьяном усадьбе не останется следа зарвавшимся тунеядцам. Каждый в своей жизни наконец находит то, что ищет. По делам и память.

Маленький, приземистый домик Чигирьки стоит у самой тайги, на отшибе деревни. Кое-как загороженная жердями усадьба доставляет коренному жителю Сибири большие неудобства: «Зачем забор? Все равно коровы по картошке ходят». Из всего подсобного хозяйства у представителя малых народов только небольшой навес для лошади. Выносливая монголка зимой и летом предоставлена ветрам и морозам. Однако Чигирька не обращает на животное внимания: «Зачем, Карьке тепло? Будет в стайке тепло, вши Карьку заедят!» Охотничья собака Чигирьки знает место в сенях, конуры нет: «Зачем Белке дом? Будет ленивая, толстая, как в тайгу за соболем ходить с толстой собакой?» Из овощей Чигирька садит только картошку, которая к осени в необработанной земле вырастает до размеров крупой фасоли: «Зачем лук садить? Черемши в тайге много!» И так на каждый хозяйственный вопрос у охотника есть оправдание. Плохой из Чигирьки хозяин. А вот следопыт да промышленник он отменный. Пропадая большую часть своей жизни в тайге, хакас знает всю Саянскую тайгу. Перед ним нет тайн и загадок, все равно рано или поздно распутает следы и добьется добычи. А уж как умеет определяться по приметам, лучшего охотника не найти по всей округе! Вот и тянутся к Чигирьке мужики за советом. Никому Чигирька не отказывает, такова уж душа его от рождения. Таежная кровь промышленника не знает отказа, поэтому и имеет он большое уважение среди мужиков. А картошку дают благодарные соседи.

Пришли Маркел с Васькой к дому Чигирьки. Васька без боязни прошел к сеням, негромко постучал в двери. С той стороны, предупреждая хозяев, незлобно тявкнула Белка. Да только не боится Васька ласковую собаку. Профессор в тайге, Белка добра и ласкова с любым, кто приходит в дом к Чигирьке. Никто не боится ее беззлобного для людей нрава, ноги можно вытирать. Зато в тайге Белку не узнать. Одна медведя может удержать, а сохатому на хребет запрыгивает.

Взбрехнула Белка, подала голос, разбудила хозяев. Недолго за стеной шлепали босые ноги по земляному полу. Зажег Чигирька керосинку, вышел на улицу, немало удивился:

– Однако Маркел?! Как так? Сам из тайги приехал? Случилось что?

– Случилось, да только знать об этом не всем надо, – посмотрев за спину, ответил Маркел и сразу приступил к делу: – У тебя те пули сохранились?

– Есть дома, не выбросил. Как выбросить можно? Ими людей стреляли, выкидывать нельзя, – почесал голый живот Чигирька и пригласил в дом.

Маркел и Васька прошли вслед за хозяином, оказались в маленькой избе, пришлось пригибаться, чтобы голову не разбить о потолок. Внутри однокомнатная избенка имела еще более невзрачный вид, развернуться негде. Посреди избы печка-глинобитка, тут же стол и два табурета для трапезы, да за печкой широкие, для двоих, нары. На нарах Чигирькина жена заворчала: «Полуношники! Опять с вином пришли?» Сказав эти слова, она отвернулась к стене и тут же захрапела.

Чигирька усадил гостей к столу, а сам, бесцеремонно используя тело спящей жены для подставки, присел на нее и стал шарить рукой по полке. Супруга тяжело вздохнула, однако терпеливо перенесла экзекуцию мужа, который, вероятно, проделывал это не раз. Рост Чигирьки – аршин с шапкой, до потолка рукой достать может только с чурки. Ходили разговоры, что Чигирькина жена прячет от мужа вино и деньги под стрехой крыши. Так надежнее.

Охотник недолго шарил рукой в темном углу, гремел пустыми гильзами, тяжело передвигал дробь, порох, инструмент, пока не нашел искомое. Наконец-то, довольно сверкнув глазами, хакас бережно достал маленькую жестяную баночку из-под чая, где хранил ценные вещи: семь штук рыболовных крючков, две блесны на тайменя, капсюля. Среди них, отдельно завернутые в фольгу, хранились две пули. Одна Гришки Соболева, другая – Подольского Егора. Бережно удерживая их на ладони, Чигирька какое-то время смотрел на пули, потом осторожно положил на стол около керосиновой лампы:

– Вот, однако!..

Маркел полез в карман, вытащил третью пулю, положил рядом. Чигирька покрутил «свежую улику», разложил все три пули так, что никто не сомневался, что снаряды были выпущены из одного ружья: одинаковый калибр, круглая отливка из одного калыпа и тонкие полоски сбоку – ясное, четкое доказательство поврежденного ствола.

– Где брал? – холодным голосом спросил Чигирька у Маркела, показывая пальцем на третью пулю. – Опять человека стреляли?

– Нет, эту пулю я из дерева вырубил.

– Кто стрелял?!

– Не знаю, не видел… – не моргнув глазом, соврал Маркел, понимая, что для Чигирьки правда не нужна. – Был человек, успел убежать…

– Как не видел? – испытывающе разглядывая его покрасневшее лицо, настаивал хакас. – Надо было след тропить, – и показал пальцем на стол: – Пули одинаковые. Тот, кто в дерево стрелял, убил Гришку и Егорку. Из одного ствола пули вылетели! Где пулю вырубал?

– В тайге, – подавленно ответил Маркел, вставая с табурета. – Случайно… вырубил из пихты.

Маркел не говорил Чигирьке имя стрелка, понимая, что тот рано или поздно под стакан вина кому-то расскажет об убийцах. В итоге Добрынин Иван поймет, что Погорельцевы все знают. И неизвестно, чем все может закончиться.

Маркел и Василий распрощались с Чигирькой в ту же минуту, наградив его бутылочкой «чудесного напитка». Чигирька остался доволен, пообещав никому не говорить, что у него есть третья пуля.

8

Утром следующего дня в доме Мурзиных собрались едва ли не все представители старообрядцев таежного поселка. Весть о прибытии стремительно облетела дворы. Родные и близкие втайне спешили в свой круг, узнать новости, почтить память скоропостижно почившего деда Луки, узнать о жизни Погорельцевых на Поднебесном озере Тигир-коль.

Дружно отмолив заутреню, староверы окружили Маркела и Таню должным вниманием: женщины в доме, мужики вышли на улицу, в ограду. Маркел долго, обстоятельно рассказывал о жизни в тайге, бытовых проблемах. Каждый в почете склонил голову. Деда Луку знали все, кто когда-то приезжал на староверческую заимку на Праздник священной книги летописи истории старообрядцев, которую вела Софья. Любой уважающий себя старообрядец чтил своим долгом раз в году побывать на озере, где дед Лука был главой семьи Погорельцевых.

Были среди собравшихся Добрынин Иван, Григорий Мальцев и Тулин Василий. Ничем, не выдавая своих эмоциональных перипетий, все трое, казались святыми праведниками. Иван тяжело вздыхал, жалея деда Луку: «Ишь ты, отчего же это он так помер-то? Запросто так не помирают…» Гришка с Васькой негромко переговаривались: «Надо ж так случиться? До Покровов месяц не дожил…»

Макар не стал отделять кислое от пресного. В этот час никто из старообрядцев не узнал, что среди них находятся убийцы Гришки Соболева и Егора Подольского. Скорее всего, сейчас бы ему никто не поверил. Уж слишком подточены факты: пули можно деформировать молотком. И кто видел, может подтвердить кроме Маркела, что десять дней назад Иван Добрынин был под Гришкиным гольцом и стрелял из ружья?!

После всего получилось так, что Иван Добрынин остался с Маркелом наедине. Вероятно, он добивался этого специально, поэтому попросил его уединиться для разговора.

– Где похоронили старца? – стреляя искрами глаз, спросил Иван.

– На пригорке, на новом кладбище, – сухо ответил Маркел.

– А что, офицер-то за кордон ушел? – опять постарался надавить Добрынин, пытаясь узнать самое главное о случае на прииске.

– Ушел, – так же невозмутимо ответил Маркел.

Маркел понимал, что все трое знают, что они с Сергеем были на прииске, мыли золото, Фома Лукич рассказал. Однако таил в себе весть о предупреждающем выстреле, как бы Иван Добрынин ни старался выведать об этом. Если бы Маркел рассказал, что произошло на прииске и он видел стрелявшего, над ним тот же час повис меч возмездия. Но Маркел промолчал, оставив тайну в себе. Вместе с ней у него осталось право неожиданного ответа перед убийцами. Каким будет этот ответ, и будет ли он вообще, Маркел еще не знал. На вопрос Ивана, с какой целью он и Таня выезжали в деревню, Маркел казался равнодушным:

– За продуктами приезжали.

Кажется, Иван, Григорий и Василий были удовлетворены его ответом. На этом и расстались.

9

Похоронили деда Луку по старообрядческому обычаю, рано утром на рассвете, до восхода солнца. Посадили старожила в могилу, лицом на восток, закопали мягкой, податливой землей. На опушке густого кедрача, на высоком берегу озера Тигир-коль появилась первая могила человека. Спи спокойно, дорогой дедушка Лука! Ты прожил славную, достойную жизнь!

Понимают Погорельцевы причину смерти главы семейства. Если бы не весть Маркела, может, жил бы еще дед Лука несколько лет. Живой характер, здоровье не подводили, что надо человеку на старости лет? Однако глубокий, неожиданный удар остановил горячее сердце. Не смог дед Лука воспринять парализующую весть. Не сумел он пережить мысль, что среди оленей жила росомаха.

Для каждого члена староверческой семьи подобное – как пример непомерно жестокого обмана. Столько лет Иван Добрынин, Григорий Мальцев и Тулин Васька были рядом, приезжали на заимку при первом удобном случае, сочувственно, умело сопереживали убийство Гришки Соболева, наигранно негодовали о смерти Егора Подольского и тут же, «из-за стола», пошли стрелять в Маркела. Родственники. Единоверцы. Люди одной крови. Те, кому доверяли, как себе.

В сознании Софьи – хаос отрешения. В голове мелькают греховные мысли: куда смотрел Всевышний? Есть ли Бог? И вообще, как все могло произойти? Отдаляясь в одиночестве, Софья долго молилась, спрашивая ответы на непонятные вопросы. Но Бог молчал. Хмурые, потемневшие иконы святых образов несли холод и отчуждение. Не добившись какого-то ответа, сердце Софьи загорелось пламенем мести: сделать так, чтобы им было тоже плохо. Однако страшные мысли тут же растворились в прах: нельзя желать другому зла. Человек в своих деяниях наказывает себя сам.

В том, что Добрынин, Мальцев и Тулин были связаны одной кровавой веревкой, не доставляло сомнений. Начиная с последнего момента, когда Иван стрелял на прииске в дерево, было очевидно, что в тот раз они были трое, так как вместе приходили до этого на заимку. Вторую пулю нашли в теле Егора Подольского. Значит, в Егора стрелял Иван Добрынин из своего ружья, а Гришка и Васька были соучастники. Отсюда тянутся следы к первому случаю – убийству Григория Соболева – первая пуля тоже с меткой на боку, была выпущена из ружья Ивана Добрынина. Перед смертью, собирая в котомку коня знаки, Гришка Соболев положил две палочки с пихтовой бородой. Почему он это сделал? Да потому, что на прииске видел двоих, но не видел третьего, кто в него стрелял сзади. Почему Григорию стреляли в спину? Да потому, что, увидев лоток отца на прииске, он понял, кто его убийцы. Отсюда следует, что троица имеет прямое отношение к смерти отца Григория и его напарника. И кто знает, сколько в тайге людей от них погибло. Справедлива мудрость – «Тайга не скажет!». Однако правда, как смола, все равно рано или поздно всплывает из кипящей воды.

К своему глубокому, запоздалому осознанию Софья вдруг вспомнила неприятный случай, связанный со знаменитой троицей. В тот год, когда потерялся Григорий, она ждала его там, в кустах, у тропы Бабьих слез. Из тайги выходили Иван Добрынин, Григорий Мальцев и Тулин Васька. Волей случая, – а может, провидения, – они остановились неподалеку от нее. К удивлению Софьи, тогда Васька Тулин закурил, свернул самокрутку. Софья знала, что многие мужики-староверы, вернувшись с Первой германской войны, начинали курить против закона старообрядцев. Василий воевал, говорят, даже имел какой-то крест за заслуги перед Отечеством. А вот свою вредную привычку скрывал от всех. Однако сотоварищи по тайге знали, что Васька курит и имеет привычку задавливать догорающий окурок. В ночное время, опасаясь пули снайпера, солдаты в окопах курили в кулак, а потом тушили огонек о землю, дерево или камни. Эту привычку Васька Тулин принес с войны: в тайге предупреждал пожар и старался не оставлять на стане следы курения для идущих сзади.

Софья рассказала об этом отцу Фоме Лукичу. Тот долго не мог поверить ей, тут же попросил у дочери нож Григория. Софья принесла холодное оружие, не понимая, что все это значит. Однако отец и Маркел были более внимательны. Следы огня на берестяной ручке ножа – ответ на еще одну загадку. Перед тем как в него стреляли, там, на прииске, Гришка видел Ваську, как тот курил и давил окурки. А потом, передавая людям характерные привычки своих убийц, прижег спичками ручку ножа. Если бы Софья тогда, в тот год рассказала отцу, что видела, как Васька Тулин курит, они бы знали, кто убил Гришку Соболева, и, возможно, предупредили убийство Егора Подольского.

Однако и это обстоятельство не было окончательным. С некоторым осуждением, посматривая на дочь, Фома Лукич предсказал еще одно преступление:

– Помните, Оюн говорил, что тот, кто украл у него соболей, тоже давил окурки о сырую рябину?! Теперь мне кажется, что в воровстве замешан Васька Тулин.

Невероятная, но очевидная цепочка доказательств – как кладезь безысходного прозрения. Тяжело, когда восемь лет за пазухой греется ядовитая змея. Погорельцевы не могли поверить, что все это происходит с ними. Казалось бы, уважаемые, проверенные люди, родственники, свято верившие в Бога, покорные вере старообрядцев, за их спинами творили зло. Каждый из них был в центре внимания, – вхож в дом! – знал каждый шаг жителей заимки, и под этим покровительством вершил греховные дела. Изысканное лицемерие, коварный обман, жажда наживы служили дьявольскими масками Ивана, Василия и Григория. В сочетании с воровством, убийствами их преступления выглядели исчадием ада, где нет ничего святого. Воспринимать и чувствовать виновность родных – тяжелый груз.

Характеры каждого из семьи Погорельцевых – покорность, отзывчивость, честность, любовь к ближнему, постоянное ощущение вины и греха. Любой из них жив трепетом: «Ударили по одной щеке, подставь другую». Основы воспитания заложены на фундаменте доброты и доверия: «Не гневи душу искушениями. Несколько поколений рода Погорельцевых только и делали, что бежали из века в век от зла и насилия. Объяснений тому было несколько. Наступят времена, сойдет с небес благодать Божья, и станет всем хорошо и свободно! А пока надо верить, любить, даровать, прощать, быть покорными и согласными. И по вере воздастся каждому!

Пребывая в таком твердом убеждении, Погорельцевы безропотно несли на своих плечах свинцовую пыль грехов тяжких своих родных. Даже твердо уверенными в содеянном, они были готовы простить Ивана, Григория и Василия в своих убийства, если бы они раскаялись перед святыми иконами. Была бы возможность разделения грехов, каждый из Погорельцевых взял бы на себя долю их вины, в последующем, возможно, до конца дней своих стоя на коленях замаливая ее сутками напролет. В своих обращениях к Богу все просили прощения за них, объясняя причину падения путами дьявола или глубоким заблуждением.

Из представленных восприятий Погорельцевых было видно, что о каком-то чувстве мести не могло быть и помыслов. Староверы трепетно несли на плечах своих тяжелый крест Святости, который был создан Всевышним на основе семи заповедей. Они верили, что Бог во всем разберется сам: не зря открылась тайна трех пуль! Восемь лет прошло, а Бог не забыл, принес доказательства вины, но он не будет наказывать. Иван, Григорий и Василий накажут себя сами, иначе и быть не может. Погорельцевым оставалось только ждать.

В конце сентября, когда не озере Тигир-коль появилась первая пленка льда, на староверческую заимку приехали тофалары. Небольшой караван из девяти оленей. На передовом вожаке степенно восседал глава семейства Оюн Баканаев из кости (рода) Чогду. За ним, повторяя след отца, ехал сын Тулюш. Далее нагруженные в меру нехитрой домашней утварью шагали четыре оленя, на спине каждого дети Тулюша (годы совместной жизни с Сыяной Табаргаевой прожиты не зря!). Замыкали шествие женщины.

Не забывают Баканаевы старых друзей Погорельцевых. Часто приезжают на Поднебесное озеро в гости. Несмотря на разное вероисповедование, многое связывает людей тайги в этой жизни. На первом месте в отношениях стоит дружба.

Как всегда бывает при нечастых встречах, все вместе быстро разбили на берегу озера два чума. После этого начались долгие, порой до рассветного утра, разговоры под чарку чудесного напитка из запасников Фомы Лукича.

Как бы ни было тяжело в то время на душе и сердце у главы семейства Погорельцевых, под доброе слово старого тофа, к доброму угощению не удержался Фома от большой тайны, рассказал Оюну горькую правду:

– А ведь мы знаем, кто тогда украл у тебя на лабазе соболей!..

Реакция тофалара была объяснимой. Оюн уже давно забыл об этом случае, – что было, то было! – и ни на кого зла не держал. Характеры людей тайги подобны детскому восприятию: потерялась игрушка – заплакал, но через полчаса уже о ней не вспоминает. Столько лет прошло… какие соболя? У кого украли? У меня?!

Прежде чем что-то сказать в ответ, Оюн долго молчал, пыхтел неизменной трубочкой. Мысли тофа плавали в далеких воспоминаниях, собираясь воедино: если не знаешь что сказать, спроси ответ у огня. Казалось, глава семейства предчувствует ответ и не собирается его слушать, потому что будет горько и обидно. Так и произошло.

– Кто? – все же осмелился спросить Оюн, сжавшись в комок.

Фома назвал имена. Тофалар вздрогнул плечами, недоверчиво посмотрел на друга, переосмысливая слова.

– Откуда знаешь?!

Фома начал свой рассказ издалека, с того момента, когда в тайге потерялся отец Гришки Соболева, постепенно объясняя каждый момент вплоть до того, когда Чигирька опознал третью пулю. Торопиться было некуда, время было, ночь впереди. Под глоточек медовухи обстоятельные доказательства вины казались перевалом Хайбыты (пик Грандиозный), на который постепенно поднимаешься не один день, но спускаешься вниз в одночасье. Вероятно, Фома не стал бы рассказывать Оюну о делах своих единоверцев, как не стали говорить Чигирьке. Чигирька не был пострадавшим от рук Добрынина, Мальцева и Тулина. У Чигирьки нечего и незачем воровать, он так все отдаст, только попроси. А вот Оюн другое дело. Два десятка соболей – состояние охотника, нажитое не за один сезон. Здесь пот, кровь, труд, здоровье, нервы охотничьей семьи. За этим скрывались добрые планы на будущее и рухнувшие надежды. Несколько лет напряженного труда, это не рябчик, которого можно легко добыть на свисток. Оюн должен знать виновных. Так решили Погорельцевы.

По прошествии рассказа Фомы было видно, как опускаются плечи Оюна, как падает на грудь голова, тускнеют глаза, а щеки краснеют, наливаясь соком волчьей ягоды. Обида и стыд за вину от рук хорошо знакомых людей, – Оюн хорошо знал всех, относился к ним как к друзьям – как удар ножа в спину. Наверно, было лучше, если Фома не говорил тофалару об этом. Однако слово, что быстротечная вода, нельзя зачерпнуть одним котелком дважды. Неизвестно, какой была реакция Оюна, узнай он всю правду восемь лет назад. Но сегодня в сознании тофа не было зла и мести. Время стерло вехи обязательного наказания, оставив в сердце к обидчикам лишь жалость и презрение.

– Что будешь делать? – обратился к Оюну Фома Лукич после того, как закончил свой рассказ.

Кажется, сначала тофалар не услышал его слов, думал о своем. Потом, все же понимая, что от него хотят, скорбно посмотрел на друга. Его мудрые мысли были простыми и глубокими, как существующий огонь костра – доброго, жаркого, необходимого и в то же время без контроля неукротимого. Решение Оюна было однозначно с мнением Погорельцевых, свято веривших в справедливость времени:

– Зачем что-то делать? Плохой человек накажет себя сам.

10

Ни раньше ни позже – вероятно, по велению определенных сил – на староверческую заимку пришли те, о ком шел разговор. Иван Добрынин, Григорий Мальцев и Василий Тулин заходили в тайгу на соболевку под Трехглавый голец. Считая своей обязанностью проведать единоверцев, все трое остановились на ночь перед долгой дорогой.

Это случилось на третий день после того, как состоялся разговор между Фомой и Оюном. Никто из хозяев словом не обмолвился об осведомленности грязных дел гостей. Казалось, все было как всегда. Приветственные речи, баня, разговоры за чаркой хмельного вина. Где захмелевший Оюн, возможно, дал волю своему языку, проговорился:

– Был весной на Белом озере, ходил под голец Койгур. Там, на плешивой мари, в кедраче у второго ключика видел лабаз в тайге. Думаю, лабаз был сойота Оглахты…

Сказал Оюн, и тут же забыл, в хорошем настроении запел долгую, однообразную песню про синие горы, про холодные воды озера Тигир-коль, о хороших друзьях, что сидели рядом с ним у костра. Песни людей тайги просты, монотонны и однообразны: что видят, о том и поют. В них нет слога и стиля сложения. Однако глубокая мысль песни – как притаившийся таймень, готовый броситься из темной глубины на ничего не подозревающую утку. Поет Оюн, а сам думает о другом.

Кто сидел рядом, недоуменно переглянулись: зачем Оюн сказал про лабаз? Все знают сойота Оглахты. Он хитрый, предусмотрительный, коварный бай. До настоящего времени много простых охотников ходят у него в должниках, отдают последних соболей. У Оглахты три табуна лошадей, большие отары овец, на него работают батраки и пастухи. А сам Оглахты только и делает, что сидит в юрте, ест жареное мясо, пьет кумыс да спит со своими молодыми женами. Богатый бай Оглахты. На его лабазе, наверно, хранится много соболей.

На следующее утро разъехались гости в разные стороны. Иван, Григорий и Василий пошли с собаками промышлять соболя под Трехглавый голец. Семья тофаларов Баканаевых продолжила вечный путь таежных кочевников «куда ветер дует». Староверы Погорельцевы остались на озере Тигир-коль, продолжая гордую, справедливую жизнь отшельников.

11

Синим, матовым отсветом растеклось над скалистыми гольцами холодное, морозное утро. Мягкий, пушистый снег осаживает на хмурую тайгу очередную перенову. Мертвыми часовыми насторожились промерзшие деревья. Где-то высоко вверху, над заснеженными вершинами гор шумит настораживающий, пугающий ветер. Глубоко в распадке глухо шипит шугой река. То тут, то там ухнет опавшим комком с подломившейся ветки кухта[22], осыплется снег, и опять в тайге насторожится взведенным капканом неопределенная, пугающая пустота. И есть в этом непонятном, страшном рассвете некое ожидание тревоги с последующей, тривиальной развязкой. Будто некий дикий зверь, может, такой, как росомаха, вот-вот прыгнет из-за укрытия на покорную, безропотную добычу, вонзит в шею беспощадные клыки и пустит кровь.

Представление не беспочвенно. Среди стволов черных деревьев мелькнули тени. Звери? Может, сохатый? Олень? Волк или росомаха? Нет, люди. Два человека, на лыжах. Проворно переступая широкими охотничьими камусками, идут, торопятся к намеченной цели воры.

Впереди, внимательно осматривая перед собой местность, скользит Василий Тулин. За ним, подтверждая лыжню, периодически оглядываясь назад, спешит Григорий Мальцев. Их лица сосредоточены. Глаза бегают. Ружья готовы к внезапной обороне. Оба хорошо.

Прежде чем нарушить границу дозволенного, Васька и Гришка несколько дней ночевали за перевалом, проверяя следы сторожа и ожидая непогоды. Они знали, что у бая Оглахты есть проверенные люди, охраняющие территорию под белком Койгур. Обычно это были бедные, погрязшие в долгах и нищете охотники-сойоты, безответно влачившие негласную службу на благо своего покровителя. Одновременно проверяя ловушки, промышляя пушного зверя, тувинцы тщательно стерегли добро хозяина со всех сторон огромного белка. Зайти в урочище Койгура незамеченным чужому человеку было невозможно. Там, на перевале, Васька и Гришка видели старую лыжню, настороженные кулемки на соболя. Территория Койгура охранялась. Одинокий сторож добра Оглахты исправно проходил по хребту один раз в две недели. Этого времени было достаточно, чтобы беспрепятственно войти под белок и выйти незамеченными под дурную непогоду. Выждав момент, Васька и Гришка наконец решились на кражу.

Гудит Койгур. Где-то там вверху беспрепятственно свирепствует ураган. Мириады снежинок затмили белый свет. Долгая метель кружит хаотичный хоровод смерти. Здесь, в тайге, много спокойнее. Отроги, хребты и деревья сдерживают натиск бури. Слепой ветер прыгает по вершинам кедров юркой белкой, однако вниз не спускается, оставляя окружающему миру некоторую отдушину покоя. Лишь непроглядная масса лохматого снега тут же засыпает следы сзади. Но Ваське и Гришке это только на руку.

Быстро идут Васька и Гришка. Чем быстрее будет сделано дело, тем раньше они уйдут назад, за перевал. Их следы завалит снегом. Они как всегда останутся с богатой добычей.

А вот и второй ключ. За ним, на пригорке, начинается густой, низкорослый, высокогорный кедрач. Там, неподалеку, в чаще леса, на ошкуренных столбах стоит высокий, бревенчатый лабаз. Теперь главное – быстрота действий.

Перед выходом на пригорок Васька остановился, долго смотрел по сторонам, стараясь увидеть лыжню: был кто или нет? Впереди чистая, белая простыня из толстого, плотного снега. Декабрь – в собольем промысле мертвый месяц, зверек ловится плохо. Постоянные выпадки снега, метели и бураны делают охотникам передышку. Вероятно, сойоты сейчас сидят по юртам с семьями, пережидая непогоду.

А вот и лабаз, огромный, рубленый, мертвый, как гробница. Толстые, без коры опоры недоступны для мыша и зверя. Под лабазом чистое полотно: давно никого не было. Рядом, приставленная к стволу кедра, лестница.

Времени на раздумье нет. Без лишних слов, как было оговорено ранее, Васька скинул лыжи, схватил лестницу, приставил к лабазу. Гришка, озираясь по сторонам, с двумя ружьями наготове, встал за ствол дерева.

Проворно, как соболь, Васька залез по перекладинам ступеней наверх, повернул вертушку, открыл небольшую, тесовую дверцу: мать честная!..

– Что, есть? – долетел снизу голос Гришки.

– Как надо! – с дрожью в голосе ответил Васька и полез внутрь.

Лабаз большой, просторный, можно вчетвером ночевать. Стены бревен подогнаны плотно, без щелей, никакая птичка не проникнет. Пол крепкий, из колотых тесин кедра. Крыша покатая, капля воды не попадет. Внутри сумеречно, но в свете открытой ляды видны большие мешки: пушнина! Сколько ее… не пересчитать и не унести!

Дрожащими руками Васька распотрошил один мешок: шкурки белок. Это не надо, откинул в сторону. Второй мешок – тоже пышнохвостки. И его откинул. А вот на ощупь другая мягкость. Васька сунул руку в дыру, выдернул шкурку – соболь! Пойдет. Выкинул мешок за себя в открытое творило. В другом мешке тоже соболя. Сколько их? Наверно, в одном мешке больше сотни. Сколько мешков? Наверно, десятка два. Вот где богатство! Эх, если бы все вынести, до кучи!..

Торопится Васька, волнуется. Сердце бешено колотится. Разум подсказывает: не торопись. Но руки не слушаются, трясутся. За первым мешком вниз полетел второй, третий, четвертый… Понимает Васька – хватит! Больше не унести. Но жадность, как жаба в крынке сметаны, будет лакать, пока не захлебнется. Выкинул еще два мешка, повернулся, надо спросить у Гришки, еще или нет?!

Выглянул Васька из творила… и не понял, что происходит. Может, в глазах от мешков с соболями рябит. Или со зрением от темноты плохо стало, разволновался. Под лабазом над мешками люди стоят… Где Гришка? Нет Гришки. Внизу, поднимая на него стволы, нахмурили брови сойоты. Пятеро.

Ужас охватил Ваську! Сердце охолонулось кровью и остановилось. Руки, ноги, тело, стали чужими, неподвластными. Судорога перекосила лицо. В глазах замерз страх перед смертью.

Сколько так продолжалось? Секунды, минуты, а может, вечность. Смотрит Васька вниз на тувинцев, слова сказать не может. Где-то в голове булькает трепетная мысль: сейчас убьют. Вот-вот, из черных дырок метнется обжигающий огонь. Сознание трепещет: пусть лучше, убьют.

Сердце Васьки стонет: поймали!.. На месте воровства, за руку поймали… И кто? Не свои, не русские. Сойоты. У них другие законы тайги.

Однако никто пока не стреляет. Это дает хоть какой-то шанс на жизнь. Сознание начинает лихорадочно оценивать ситуацию. Пятеро. Откуда они взялись? Как успели подойти незаметно? Где Гришка? Нет Гришки. Убежал Гришка, бросил ружья, не предупредил. Может, как-то договориться?! Вероятность маленькая, но выхода нет. Первым делом, надо как-то стабилизировать обстановку. Васька начинает что-то лопотать:

– Да я… вот тут… – и не находит слов.

Сойоты молчат. Каждый из них знает, кого они поймали. Им не нужны объяснения. Один из них что-то сказал Ваське, махнул рукой. Васька не понимает тувинского языка, но понял: слезай. Ваське страшно, не хочет и не может идти к своим убийцам. Он что-то мычит, качает головой, пятится назад, в лабаз: там безопаснее. Грохнул выстрел. Пуля ударила в доску над головой, отколола щепу. Тот, кто стоял справа, передернул затвор карабина, выкинул гильзу, загнал в патронник новый патрон, показал пальцем себе на висок: следующая будет в голове!

Понял Васька. Затрясся телом, как холодец. Однако делать нечего, начал спускаться. От лихорадки лестница дрожит, лабаз на толстых столбах качается, с крыши снег сыплется. Ноги подкашиваются. Голос чужой, загробный, просит, объясняет:

– Мужики!.. Простите!.. Бес попутал!.. Больше никогда… в жизни!.. Бес!.. Простите!..

Не понимают сойоты русского языка. У них свое на уме. Их не переубедить. Они знают, зачем он оказался на лабазе.

Ступенька за ступенькой. Шаг за шагом. Все ближе к земле. А в голове, как мотылек над пламенем, обожженными крыльями трепещет молитва: Мать Пресвятая Богородица! Царица Небесная! Господи! Прости-помилуй!

Наконец-то ступив на снег, пал Васька на колени перед своими воителями, затрес бородой, оправдываясь и прося пощады. Из глаз ручьями покатились горькие слезы. В жизни, с детства никогда не плакал. А тут, как на погосте перед Всевышним, на покаянии грехов…

Стоят сойоты, смотрят на него. Лица холодные. Глаза безучастные, узкие, как щели в полу. Что-то бормочут по-своему, выкрикивают незнакомые, режущие слух слова. Может, все и обойдется…

Нет, не обошлось. Тот, который стрелял, стоял теперь за спиной, замахнулся ружьем, наотмашь ударил Ваську прикладом по затылку. Ткнулся Васька лицом в снег, потерял сознание.

Он очнулся от боли, нестерпимой, тупой, обездвиживающей. Ваське не хотелось возвращаться к реальности, настолько жутко и страшно плохо было в его голове. В глазах темно. Сердце болит. В руках мох.

Постепенно приходя в себя, он начал вспоминать, где он и что с ним происходит. Удручающая, кровососущая мысль восприятия, что все еще жив и находится в руках тувинцев, как клыки медведя на трепещущем сердце. Скорее бы конец… Кто-то растирал ему лицо снегом. Это привело его в чувство. Зрение вернулось через минуту. Все еще плохо соображая, Васька тупо посмотрел вокруг себя мутным взглядом, увидел ноги, вдруг понял, что стоит на коленях в неприличной позе, со спущенными штанами. Он попытался вырваться, однако четверо навалились на него, не давая развернуться. У горла холодом прилепилось лезвие ножа. Васька подумал, что сейчас его будут резать, закрыл глаза, вяло читая молитву. Однако острое лезвие так и оставалось без движений, в то время как сзади происходили какие-то действия. Он попытался повернуть голову, ему помогли. Один схватил за бороду, завернул шею, заставил смотреть. То, что Васька увидел, было невообразимо страшно, но что-то предпринять он не мог. Пребывая на границе первобытно-общинного строя, сойоты готовились наказать его по своим законам тайги. Тот, кто стрелял, ловко отделил от карабина стальной шомпол и, недолго изловчившись, глубоко ткнул им Ваське сзади раз, второй, третий…

Васька почувствовал, как внутри что-то лопнуло, оборвалось. Страшная боль наполнила полость живота. Колкая нить между жизнью и смертью наполнила тело.

Быстро закончив экзекуцию, они тут же бросили его, отступились по сторонам. Понимая, что произошло, Васька глухо застонал.

Они отошли на несколько шагов, неторопливо закуривая свои засаленные трубочки. Тот, кто исполнял роль палача, равнодушно вытирал еловой бородой кровавый шомпол. Один из них, возможно, старший, что-то быстро заговорил на своем языке, потом ткнул Ваське лыжей в бок: вставай!

Собравшись силами, Васька медленно поднялся, надел штаны. Тяжелое дыхание, слезы горечи и обиды душили его сознание. Он покорно и обреченно стоял перед своими убийцами и ничего не мог поделать. Они тоже не трогали его: дело сделано, ты свободен! Кто-то подал ему его лыжи: приказал надевать. Ломая свое состояние, Васька медленно завязал на ичигах юксы, попробовал, как сидят камуски. Постепенно боль отступила, заглохла. Васька мог шевелиться, и даже идти. Лишь острая резь, жжение дополняли неизбежность.

Сойоты молча смотрели на него. Старший что-то приказал молодым. Те подхватили мешок с соболями, проворно увязали в котомку, надели Ваське на плечи: бери, это твое! Еще один, кто владел шомполом, подал ружья – его и Гришкино: забирай! Он взял их, перекинул через спину, хотя знал, что зря. Теперь они ему больше не понадобятся.

Ожидая дальнейших приказаний, Васька обреченно смотрел на жестоких убийц. Старший что-то гыкнул на своем языке, махнул рукой: иди!.. Васька сделал шаг, второй, третий. Ожидая выстрела в спину, он повернулся. Сойоты так же молча раскуривали свои трубочки, хладнокровно провожая его на гибель. Их ружья висели на плечах, никто не хотел тратить на него пулю.

Дрогнув телом, не веря в происходящее, Васька пошел, ускоряя шаг: его отпустили… Быстрее! Как можно быстрее добраться до избы к своим! Может, можно еще что-то сделать… Его сердце билось с удвоенной силой. Душа торопила дорогу. Сознание работало на чувство ощущения: по ногам, в ичиги, сочилась горячая кровь.

12

На зимовье Гришка Мальцев прибежал во второй половине дня. Он смутно помнит, как преодолел перевал, катился в глубокое ущелье, пересек еще два водораздела и оказался на своей территории. Ударная мысль о смерти гналась за ним на задниках лыж. Иногда останавливаясь на несколько секунд, чтобы перевести дыхание, он напряженно слушал погоню и каждое мгновение ожидал выстрел в спину. Преодолев положенное расстояние за короткий промежуток времени, выбившись из сил, Гришка оказался у избы быстрее, чем по хребтам бежит олень. Не доезжая до зимовья, с испуганным лицом, выбиваясь из сил, он застонал осипшим голосом:

– Ваську убили…

Иван Добрынин сразу все понял, схватил свою щербатую одностволку, приготовился к обороне. Каждое мгновение он ждал появления преследователей с взведенным курком, но понимал, что этого недостаточно. Их могло быть много. Сойты – отличные охотники и безупречные стрелки. У каждого есть серьезное, нарезное оружие – отголоски Гражданской войны, – и шутить с ними они не станут. Любой тувинец из карабина попадает в пламя горящей свечи на расстоянии пятидесяти шагов. Если учесть, как они могут скрываться среди деревьев, стоило думать, что шансы на выживание были нулевыми.

Дождавшись, когда Гришка восстановит дыхание, контролируя подходы, Иван заставил его занять место рядом:

– Что стоишь?! Заряжай ружье, вставай вон за кедр!

– Нет ружья… – наконец-то справившись с чувствами, ответил Гришка.

– Как нет?!

– Не знаю… потерял… выпало.

– Как выпало?! Где выпало? По дороге?

– Не знаю… там, наверно, около лабаза.

– Вот это ферт! Ты что, от страха в штаны наложил? Не помнишь, как ружье потерял?

– Посмотрел бы я, что с тобой было.

– Как все было?!

– Не знаю… Васька на лабаз полез. Я караулил. Он начал мешки выкидывать. Ну, тут они подскочили. Я и не понял, откуда они взялись. Следов не было никаких. Как мураши – раз, и вот они!

– А ты?!

– А что я?.. Ну… я и побежал.

– Так ты что, сучий кот, ни разу не стрелил? Товарища бросил?!

– А что было делать? Посмотрел бы я на тебя, как ты…

– Ну ты и тварь! – И с нескрываемым злом: – Лучше бы тебя там убили!..

Оба замолчали. Гришка, чувствуя свою вину, нервно бегал в зимовья и обратно. Иван, переосмысливая далеко не завидную ситуацию, лихорадочно обдумывал дальнейшие действия: уходить надо! Как можно быстрее! Перестреляют, как рябчиков, или, сожгут в избушке, заживо… у тувинцев не заржавеет! У них – свои законы тайги.

– Что снуешь туда-сюда, как шадак[23]? Собирай манатки! Живо!

– Бежать?! – пребывая в рассеянном состоянии, растерялся Гришка. – А капканы? Капканы снять надо…

– Какие, на хрен, капканы, козлиная твоя борода?! Ты что, дурак? Сейчас сойоты подвалят!

Гришка понял, протрезвел, стал быстро собирать вещи. Уже через несколько минут они бежали прочь от зимовья, схватив в котомки самое необходимое. О Ваське никто не думал. Оба были уверены, что Васьки уже нет в живых.

Однако Иван Добрынин к своим пятидесяти годам был умнее тридцатилетнего свояка. Если Гришка спешил как можно скорее уйти из этих мест по прямой, Иван посчитал его решение глупостью.

В тот день и всю последующую ночь они долго бродили между гольцами, куда-то поднимались, спускались, петляли, возвращались назад параллельно своей лыжне, опять сворачивали вправо и влево, недолго ждали и опять шли. Иван руководил движением. Григорий молча исполнял его приказы.

Под утро метель начала стихать. В слепой усталости, с трудом переставляя лыжи, они остановились в знакомом месте. Оказалось, что Иван все это время давал след в районе зимовья, где они промышляли соболя, и в сторону дома не продвинулись даже на километр. Гришка слепо, безмолвно посмотрел на старшего, ожидая каких-то объяснений. Иван злобно ответил:

– Скажи мне спасибо, что ты еще живой! – и указал под кедр. – Разводи костер, сиди, жди меня!

Гришка молча повиновался. Сказать что-то против – сделать хуже себе. Было и так понятно, что между нами произошел раскол.

Гришка остался под кедром. Иван пошел вперед, к приходной лыжне. Он хотел проверить, приходили или нет сойоты вчера по Гришкиной лыжне на зимовье. Обрезав входной след как можно дальше от избы, Иван немного успокоился: никого не было. Немного повеселев, он осмелел, решил подняться на перевал, посмотреть, что там. Теперь, не скрываясь, Иван пошел по Гришкиной лыжне и очень скоро наткнулся на замерзший, припорошенный снегом труп Васьки.

До зимовья Васька Тулин не дотянул два километра. Истек кровью.

13

После того как Маркел проводил Сергея Маслова через Перевал бабьих слез за кордон, в семье Погорельцевых продолжилась обычная, спокойная, размеренная жизнь. Правду говорят, в доме чужой глаз, и ночь без сна. Трудно сказать, кто был для староверов бывший офицер царской армии: добрым гостем, старым другом или обычным странником, кои проходят по Тропе бабьих слез в непредсказуемом количестве. Разные чувства сохранились у отшельников об этом человеке, который сыграл в их жизни немаловажную роль. Ответственность, честь, достоинство, с одной стороны, и стремление к легкой наживе – с другой, никак не сочетались вместе в образе верного солдата своего Отечества. В Святой книге летописи семьи Погорельцевых рукой Софьи Сергей Маслов упоминается, как «простая, христианская душа» в первом случае, когда он только появился на старой заимке, и «коварный воитель» – во втором. Восемь лет нищенской, полуголодной жизни круто изменили характер человека. Возможно, этому способствовала перемена образа, – от солдата до батрака – или Сергей навсегда распрощался с духовными ценностями, было непонятно. Однако для следующей встречи с Сергеем у Софьи в книге было оставлено место для третьего определения. Погорельцевы поняли, что Сергей Маслов догадался, что золотой Бог Будда Тотан находится у них. Он обязательно вернется назад, или вместо него вернутся посвященные люди или потомки. Это возвращение будет связано с золотой статуей, возможно, не обойдется без кровопролития. Слишком много зла людям несет золото и никогда еще не принесло добра. Искушение быстрого обогащения – как червь в коре быстрорастущего дерева. Рано или поздно оно засохнет и не даст хороших плодов.

Так или иначе, с уходом Сергея Маслова у Погорельцевых наступило затишье. Все встало на свои места. Вероисповедование, размеренная, рабочая жизнь, обстановка благополучия и ясности несли на своих крыльях остановившегося времени вуаль – а не кладезь – душевного равновесия. Каждый занимался своим делом, обязанностями, не навязывая и не попрекая другого замечаниями и нравоучениями. При таких обстоятельствах, отношениях друг к другу человеческая жизнь значительно продлевается. Так как единая цель семьи – любовь к Богу – несла яркие, живые плоды созерцания: дети! Это то, ради кого стоит жить и для чего надо жить!

Короткие, зимние дни были однообразны, но не скучны. Каждый знал свою работу, которой в таежном скиту не переделать. После осенней соболевки Фома Яковлевич и Маркел большую часть дня проводили на улице, обслуживая «дворовую» хозяйственную часть. Женщины с детьми находились дома. Давно возложив на себя обязанности доброй бабушки, Мария Яковлевна водилась с внуками. Софья и Татьяна занимались бытовыми проблемами.

Ближе к вечеру, пока еще светло, Софья собирала детей в круг, обучая каждого постепенно старославянской грамоте, письму, счетам и молитвам. Обучение продвигалось успешно. К восьми годам Гришатка и старший сынишка Маркела и Тани Андрейка знали все буквы, умели читать по слогам и считали до десяти. Шестилетняя Даша и четырехлетняя Ариша только начали изучение азбуки. Как ни странно, младшая дочка Тани владела знаниями на одном уровне со старшей сестренкой, что никому не оставляло сомнения, кто будет продолжать заполнять писание в Святой книге летописи рода Погорельцевых после Софьи.

Единственным, неприятным воспоминанием и восприятием существовало грехопадение Ивана, Григория и Василия. В своих молитвах Погорельцевы просили у Бога им прощение. Добрые души и сердца старообрядцев не помнили обид, хотя знали точно, что очень скоро будет «возмездие от своих рук». Как и когда это произойдет, было неважно, необязательно знать. Было бы лучше, если староверы об этом вообще не узнали. Однако это произошло раньше, чем они этого ожидали.

В суровом, метельном декабре из тайги вышли Иван Добрынин и Григорий Мальцев. Они принесли страшную весть: потерялся Василий Тулин. Единоверцы недолго объясняли, как это случилось, по какой причине. Однако Погорельцевы приняли это хладнокровно, как должное: началось. Фома Лукич и Маркел сурово переглянулись. Вероятно, они догадывались о большем, чем женщины. Не зря Оюн обмолвился о богатствах Оглахты… Да и поведение охотников было настораживающим, отчужденным, как после тяжелой ссоры.

Иван и Григорий были недолго. На следующее утро, отстояв утреннюю молитву, после завтрака, они поспешно встали на лыжи и ушли домой.

Через некоторое время, может, через месяц Софья вдруг обнаружила, что исчез нож Гришки Соболева. Все это время он лежал на полочке, в ее комнате. Каждый из членов семьи знал, где он находится, однако любой, включая детей, отказывался к причастности потери ножа. С годами, через определенное время нож должен был перейти по наследству к Гришатке как память об отце. Эта потеря для Софьи была большой утратой, потому что, кроме ножа, сыну дарить было нечего.

Долго и тщательно вспоминая каждый день, Софья была уверена, что точно видела нож до прихода Ивана и Григория. После того как они ушли, нож пропал.

14

Видимое для Гришки Мальцева было сродни удару паралича. Вечером, после бани, вытряхивая на пол добычу перед семьей, он вдруг увидел его. Да, это был тот самый нож Гришки Соболева. Сын Андрей схватил его, стал крутить в руках:

– Вот это нож! Тятя, у тебя такого раньше не было. Где взял?

Отцу и сказать сыну нечего, забрал холодное оружие в свои руки, потускнел глазами. Да, это действительно был нож Гришки Соболева, хранившийся в Софьиной комнате на полочке. Он знал всю предысторию этого ножа. Григорий Мальцев был напрямую виновен в смерти его хозяина, в общении с Погорельцевыми чувствовал себя пакостным зайцем. Его сердце замирало в страхе от мысли, если жители заимки хоть как-то узнают о причастии к смертоубийству Григория. Он понимал, что рано или поздно все всплывет, и он будет держать ответ прежде всего перед людьми, а потом перед Богом. Эта мысль приводила его в ужас: как он будет смотреть Погорельцевым в глаза? Как объяснит сыну свой грех? Андрею уже двенадцать лет, все понимает, тоже стремится в тайгу, быть таким же, как отец, топтать тропу предков. Сегодня ему не объяснишь, что нож подарил зайчик. Завтра не расскажешь, как он стрелял через окошко в Матвея Дегтярева.

– Это чужой нож… надо будет отдать… – как-то нашелся ответить сыну Гришка, подавленно соображая, что происходит.

Кто мог подбросить нож ему в котомку? Иван Добрынин? Погорельцевы? Когда это произошло? С какой целью ему подбросили его?..

Десятки вопросов без ответа взорвали мозг Григория Мальцева. Неведение – как неожиданный выстрел в спину: ты еще жив, но знаешь, что произошло. Возможно, так же стреляли в Гришку Соболева, Егора Подольского, Матвея Дегтярева. Некоординированное чувство безвестности привело Гришку Мальцева к краю непроглядной пропасти. Ты знаешь, что тебя хотят столкнуть, но не знаешь кто. Это было так ужасно, что он не мог совладать с собой. Сославшись на усталость, к всеобщему удивлению семейства, Гришка вышел из-за накрытого стола и пошел спать.

Однако сон не в голову. Какой тут может быть сон? И не ко времени ласковая, нежная жена. Главные вопросы так и не покидали сознание. Кто подбросил нож, с какой целью? Это мог сделать Иван Добрынин, так сказать, подставить его в глазах единоверцев, указать, что он вор. Нет! Ванька не мог! Иван сам вор и убийца, они вместе тащат тяжелые розвальни дьявольских грехов. Ивану невыгодно выдавать его. Это все одно, что признаться в убийстве. Тогда кто же смог подложить нож? Погорельцевы!.. Больше некому. Если это так, то значит… они знают, кто убил Гришку Соболева! Знают, но не говорят. Дают понять, что им все известно. Играют на нервах, хотят загнать в могилу живьем! Но кто из них знает? Софья? Маркел? Фома? Или все вместе?..

Нет хуже, чем ждать да догонять. А не знать, еще тошнее. У Гришки – нервы на взводе, сна нет. Какой тут может быть сон? Старуха с литовкой у кровати присела, ждет, когда Гришка с ума сойдет. Быстрее бы утра дождаться, да к Ваньке, все рассказать и расспросить.

Кое-как Гришка дождался синей мути за окном. Всю ночь до утра бегал из дома во двор, хлопая дверь. Жена ворчать стала: «Что, простудил хозяйство?» Гришка нервно отмахивался: «Спи!» А сам не мог закрыть глаза. Как отбелило в комнатах, Гришка запрыгнул в валенки, запахнул на груди телогрейку, да скорее на улицу.

Иван Добрынин рядом живет, через два дома. Гришка поспешил к высоким воротам, обдумывая, что говорить. Забор у свояка высокий, плотный, тесовый: курица не перескочит, пчела в щель не пролетит. С улицы ничего не видно дома, что там делается внутри. Сразу понятно, старовер живет.

Подскочил Гришка к воротам, ударил несколько раз кулаком. Собаки залаяли, петух в стайке откликнулся. А в доме тишина. Откроет или нет Иван? После того как Гришка бросил Ваську на смерть, отношения у них изменились. Домой неделю выходили, слова доброго друг другу не сказали, из разных котелков ели. А как к дому подходить стали, разошлись молча, даже слов удачи не желая.

Ударил Гришка еще раз сильнее, за ним другой, третий. В доме наконец хлопнула дверь, заскрипели по снегу шаги.

– Хто? – спросил с другой стороны Иван.

– Открой, разговор есть, – позвал Гришка.

– Не о чем нам с тобой разговаривать. Все разговоры там, в тайге, остались, вместе с Васькой, – недвусмысленно ответил Иван, удаляясь шагами назад в дом.

– Постой! Дело большое!.. Важное!..

– Пшшел прочь! Нет у меня с тобой больше никаких делов! – был последний ответ, дверь хлопнула, и все стихло.

У Гришки в глазах свет померк, сердце охолонулось: один остался… Повернулся, пошел назад, а чувство такое, будто принародно пинка дали, или в душу плюнули.

Вдруг голос сбоку сочувствующий:

– Что, однако, в тайге соболей не поделили?

Глянул Гришка – из соседских ворот дедушка Трапезников смотрит, головой качает. Видел и слышал, как Ванька Гришку прогнал.

– Здорово, сосед… – понуро ответил Григорий, пряча глаза. – Да нет, все нормально…

– Куда уж нормальней. Коли мужики после тайги в распрях, знать, худо между ними дело, – ответил дедушка вслед уходившему Григорию, и для себя, неслышно, дополнил: – Кабы беды не было…

Остался Гришка наедине сам с собою и мыслями. Нет хуже слепоты, паралича и одиночества. Все эти три недуга теперь преследовали Григория всюду: никуда не денешься от прошлого! Как не убежать от настоящего.

Что ни делает Гришка днем, кажется ему, будто кто смотрит на него со стороны. Предчувствия худые терзают душу, ждет страдалец, что вот-вот в ворота кто-то войдет. Кто? Понятно, кто. Тот, кто ночью снится.

Боится Гришка спать, каждую минуту видит Ваську, Гришку, Егора да Матвея. Бывает, приходят вместе, а то и порознь. Каждый смотрит с укором, ничего не говорит. А что говорить? И так все понятно.

Денно и нощно бьет Гришка Мальцев у икон поклоны, просит у Бога прощения, но не слышит ответа. Высох весь, понимает, что вот так и сходят с ума. Потом вдруг бросил молиться, запил вино-брагу. Неделю пил, вторую, третью. А как напьется, по деревне босиком бегает, с топором беса гоняет. В ворота Ивану Добрынину нож всадил по самую рукоятку, – у дьявола сила зверская! – едва вытащили. По таежному поселку слух покатился: в Гришку в тайге сам дьявол вселился! Собрались родные в своей вотчине: что делать? Как Гришку от беса спасти? Решили обратиться к бабке Маланье, что за речкой одна живет. Она знаткая, может, поможет чем.

Сбегали за бабкой в одночасье, недалеко живет, привезли по льду в санях. Та приехала, в дом вошла, всех выгнала, с Гришкой наедине осталась. Долго ли коротко колдовские чары по избе вились, как расплавленный воск в воду лился, и сколько связанный на лавке Гришка пролежал, просверливая шальными глазами потолок. Лишь к вечеру бабка из дома вышла, прочитала приговор:

– Так и есть, милые! Насурочено Гришке зверем диким, духом лесным, силами неземными, во веки веков маяться за грехи тяжкие!

Какие такие грехи могли быть у Гришки, бабка не сказала, про то воск не пишет. А вот полечить его, она сможет:

– Пусть приходит ко мне кажон ден на заутре за реку. Боится Гришка чего-то шибко. От испуга лечить буду.

Сказала – уехала. Родственники Гришку на следующий же день к бабке повезли. Сначала на санях, связанным. Потом, сидя, придерживая за руку. На третий день жена без чьей-то помощи повезла. Ну а потом Гришка сам поехал, один. Помогли заговоры знахарки – благодать-то какая! Пошел Гришка на поправку, на глазах человеком стал, вернулся в ум, успокоился, стал жить обычной жизнью. Днем – как обычно, мужик мужиком. Ночью спит, от храпа, секла на окнах звенят. Жена не нарадуется любви и спокойствию. Дети к отцу тянутся. А только нет, иной раз бывает, поздно вечером, сидит Гришка у темного окна и вдруг упадет на пол, закричит: «Туши лампаду!» Жена подскочит к нему: «Что ты? Кого за окном увидел»? А он страшными, стеклянными глазами вперится в ночь из-за печки, белый, как смерть: «Не стреляйте!..» Однако через минуту все проходит, опять Гришка бодрый да веселый.

Вот уже Крещение прошло, январь на исходе. Погода установилась, день на прибыль пошел. Мужики опять в тайгу, с обметом на соболя собираться стали. У Гришки Мальцева тоже пятки чешутся – охотник с малых лет, тайга манит. Хочет Гришка под гольцы Искерки-таг за черноспинными соболями сходить, а не с кем. С Иваном Добрыниным так и не сошелся, теперь уж, видно, не сойтись, хуже бы не было. Все стоящие мужики по парам разбиты. Стал Гришка собираться на промысел один: «Может, хоть одного-двух соболишек вытроплю».

Напросился Гришка при заходе к братьям Карабаевым до Поперечной речки дойти. Втроем все легче лыжню бить да нарты с продуктами тащить. А там, как получится. Договорились, пошли. Семен и Михаил Карабаевы – родные братья Натальи Подольской, жены Егора.

Вот один день идут, втроем двое нарт тянут, другой, третий. Ход тяжелый. Хоть и гадали под погоду попасть, да к обеду заморщился запад, пошел снег, а за ним и метель началась. Чтобы время не просиживать, наши мужики все-таки вдоль Казыра, вверх по течению, от избы до избы поднимались, расстояние сокращали. Однако к вечеру так выматывались, что спали без задних ног до утра, не протапливая ночью печку. На третью ночь все и случилось.

Спят братья Карабаевы, устали за день. Семен стал с боку на бок переворачиваться, приоткрыл глаза, в зимовье свет горит. С другой стороны нар Гришка Мальцев в угол забился, сжался в комочек, глаза бешеные, трясется от страха.

– Ты чего это? – спросонья спросил Семен.

– Тихо! – шепчет Гришка, и за стену пальцем показывает. – Ходит кто-то!

Семен насторожил слух – никого. А самому спать охота, сил нет, глаза слипаются:

– Спи, керосин не трать попусту… – и уснул.

Только вот чувствует, тот его за плечо тянет, толкает, будит. Приподнял Семен голову:

– Ты чего?!

– А ведь, зря тогда Егорка ваш пострадал! – чужим, страшным голосом проговорил Гришка, отпрянул назад и дунул на огонь.

Стало в избушке темно. Семену лень что-то спрашивать. Знает, дело говорит Гришка, но усталость дала знать.

– Утром расскажешь… – только и промолвил и опять уснул.

Вот уже серый рассвет в зимовье постучался. Братья Карабаевы разом зашевелились, как по команде глаза открыли. Надо печь растопить, завтрак приготовить да опять в дорогу.

– Гришка! Что печь не топишь? – вместо утреннего приветствия подал голос Семен.

Молчит Гришка. В сумерках разобрались братья, глядь на соседние нары – нет Гришки. Нет, да и ладно. Думали, на двор пошел после ночи. Вон и одежка его висит, ичиги на вешалках сушатся.

Собираются братья. Семен из избы вышел. Михаил стал огонь в печке разводить. Не успел спичку чиркнуть, а в двери Семен:

– А Гришка-то утек!

– Как утек?!

– Вон, смотри, по лыжне следы босых ног!..

Подскочили братья на след – точно! Стали разбираться, так и есть. Выскочил Гришка ночью босиком и побежал по лыжне вниз, откуда пришли.

Засуетились Михаил и Семен, ноги в ичиги, куртки нараспашь, шапки на головы, на лыжи вскочили – и бегом за Гришкой. Не шутка, зима, замерзнет в одночасье! Михаил ичиги Гришкины прихватил. Семен куртку да шапку. Сбоку каждый еще по Гришкиной лыже взял, чтобы обратно идти ему самому, или как…

Побежали по следам. Да недолго искать Гришку пришлось. Пробежал Гришка по лыжне не больше полета пули и резко свернул на середину реки. Утопая в снегу по пояс и больше, добрался Гришка до отпарины посреди реки, там следы и кончились.

Подскочили братья Карабаевы к полынье, что да как, а холодную струю воды уже ледком подернуло. Казыр подо льдом живо трепещет, ледяной водой смеется: «Кто следующий?» Видно, давно все произошло, ночью.

А может, по-другому все было?!

15

После ножа все и началось. Как стал Гришка по деревне бегать, Иван Добрынин довольно усмехнулся в бороду: «Это тебя Васька гоняет! Подожди, мил человек, он тебя в гроб загонит!»

Жена Гришки, Таисия, приходила, слезно плакала, спрашивала:

– Дядька Иван! Расскажи, что у вас там, в тайге, произошло?! Христом Богом прошу! Гришка сам не свой вернулся. Может, ты хоть чем поможешь?

– Не знаю я ничего, – отмахнулся от женщины тот, не желая разговаривать на эту тему. – Это все от переутомления, пройдет, – и занялся своим делом.

Может, на этом все и кончилось, остался бы Иван Добрынин на обочине истории, если бы наутро не случилось то происшествие с ножом.

Иван снег лопатой откидывал, когда услышал крики на улице:

– Ой, держи… держи! Гришка убогий в распал пошел!..

Другие голоса, наоборот, в страхе предупреждали:

– Сторонись по воротам! У него в руках нож!..

Иван не обратил на голоса должного внимания, понял, кому они относятся, не первый день Гришка «с головой не дружит». Пробегается да успокоится. И стал дальше снег бросать. Да только в то же мгновение едва не завалился на пятую точку опоры. С другой стороны ограды, в ворота так ударили, что толстые, колотые доски затрещали, а с внутренней стороны металл показался.

Иван к воротам: кто ломится? Открыл творило, испугался. Гришка стоит с бешеными глазами, пена на уголках губ, смеется и пальцем показывает:

– Это тебе! По наследству… – и побежал вниз по улице.

Глянул Иван, а в его воротах нож торчит, наполовину в дерево всаженный. С другой стороны дерева кончик торчит. А доска та, толщиной со спичечный коробок.

Хватил Иван нож за ручку, туда-сюда – вытащить не может. Соседи подошли, диву даются: «Ну, силища!» Где-то за спиной кто-то из мужиков удивленно воскликнул: «А нож-то, где-то я его видел!..» Иван узнал голос Варлама Мурзина, однако значение его словам не предал.

Как-то умудрился Иван нож расшевелить, вытащил, взял себе:

– Потом Гришке отдам, как в уме будет, – и ушел к себе во двор.

Хотел Иван нож на полку в сенях положить, пусть лежит, кому нужен? Случайно посмотрел на ручку, на лезвие, насторожился: «Знакомый!..» И тут же разом взмок, узнал…

Опустившись задом на холодную чурку, Иван стал нервно крутить нож Гришки Соболева в ладонях: «Как так? Почему он здесь? Зачем его Гришка взял из дома Погорельцевых? Ведь это же прямая причина!..»

Многое в ту минуту мелькнуло в голове Ивана Добрынина. Прошлые грехи, смертоубийство, недавняя трагедия в тайге, а вот теперь еще и это… Он думал, что это Гришка по какой-то причине взял или выкрал нож Гришки Соболева. Но зачем? Ивану и в голову не могло прийти, что Гришка Мальцев, в свою очередь, думал, что холодное оружие в котомку подкинул он.

Восемь вилок, семь дырок, и ни на одну ответа нет. Как быть? Иван Добрынин в панике: зря с Гришкой Мальцевым ссору затеял, выведет он его и себя на чистую воду. Недолга, и узнают люди, кто Гришку Соболева и Егором Подольским убил. Он уже и так что ни попадя по деревне кричит: «Мы с Ванькой убийцы!» Люди, конечно, не верят, но косо смотрят. Эх, быстрее бы уж Гришка в себя пришел, примирение сделать, да все вопросы вместе разрешить.

День прошел, за ним второй. Волнуется Иван Добрынин, на нервах все, как и Гришка Мальцев, сон потерял, худеть стал. К тому времени Григория лечить стали, дело вроде как на поправку пошло. Иван повеселел, стал искать повода для примирения с сотоварищем. Однако тот не ко времени в тайгу ушел. А там через три дня дурная весть прилетела: «Утоп Гришка! В отпарину провалился!»

Здесь Ивану Добрынину разом легче стало: нет Гришки – все концы в воду. «Слава тебе Господи! Есть Бог на белом свете!» – отбивая поклоны утром и вечером, в благости долбился лбом в пол Иван. Кончилось дело. Теперь только он один знает, как все было. Авось до старости спокойно прожить можно будет!

Опять у Ивана Добрынина жизнь наладилась. Посвежел мужик, поправился, ночью спит, а днем у окошка сидит, на улицу смотрит. В тайгу на соболевку он не пошел, не с кем. Да оно и так ладно, на будущий год сын подрастет. Уж с ним можно будет все перевалы переломать!

Живет себе Иван, в ус не дует! Хорошо, да и только. Вот тебе уже весна лед проломила на реке, скоро можно будет уже в тайгу подаваться, с золотишком пошалить. Цены на металл хорошо поднялись, Советы золото скупки открыли, жить можно! Забота у Ивана появилась. В тайгу идти, а конь один. Как ехать? Сам верхом, а сына пешком? Не пойдет. Собьет малый ноги, выбьется из сил, потом какой из него работник на прииске? Стал Иван думать, у кого бы коня на время спросить? Ко всем обратился, никто не дает, самим нужны лошади. А вот у Натальи Подольской мерин вроде как и есть. Хоть и старый, да зато надежный, в дороге не подведет!

Задумался Иван. Как к Наталье обратиться? Вроде единоверцы, а совесть все равно мучает за убийство Егора. За долгие годы он ни разу не подходил к ней с какой-то просьбой, дом стороной обходил, боялся, чтобы глазами не встретиться. Как на детей посмотрит – сердце холониться: ну и сволочь же я! Но дело давно сделано…

Как долго ни думал Иван, набрался-таки наглости, пошел в дом Подольских:

– Дай, Наталья, мерина до покоса! В тайгу съездить надо. Взамен рыбой да мясом рассчитаюсь.

Добрая женщина, понуро опустив голову, молча повернулась, пошла в пригон за конем. Ожидая ее, Иван присел на лавку подле ворот.

Рядом пацан подошел, мальчонка лет восьми. Иван постыдно отвернул глаза, узнал сына Егора Филю. Сильно лицом схож, да и походка отцовская, хоть и маленькая. Хоть и в возрасте ребенок, а все одно, разговор от речи, говорит то, что услышит. Остановившись на расстоянии, Филиппок почесал босой пяткой о другую ногу, прислонился к забору и высказал слово:

– Правду говорят, что ты моего тятьку убил и в проруби утопил?!

У Ивана волосы затрещали от страха. Выкатив глаза, как мельничные жернова, с трясущейся бородой он едва смог вымолвить:

– Хто говорит?..

– Так, в народе, бабы толкуют, – без страха и упрека повторил чью-то речь мальчонка и уже более серьезно, в одну секунду став взрослым, строго посмотрел на испуганного Ивана: – Так знай! Я скоро вырасту, тогда лучше в тайге не появляйся!

Круто развернувшись, Филиппок быстро убежал в ограду и скрылся в бурьяне за огородами.

Иван, как мумия, сидит с ошалелыми глазами, пережевывает, понять не может: либо правда было сказано, либо приснилось. Однако нет, не приснилось. Наталья на сына из стайки закричала:

– Куда, чертенок, по картошке побежал? А ну, счас ремень возьму! – И уже сама с собой: – Окаянный… нет отца, приструнить некому. Как вольный ветер растет…

Вывела Наталья Рубина, подала за уздечку из рук в руки:

– Шибко не грузи, старый он уж! Зато спокойный, послушный.

Иван взял повод, как есть, будто высохшая коряга, единовременно скрючившись на десяток лет, пошел по улице. И спасибо хозяйке сказать не смог. Наталья удивленно посмотрела ему вслед – что случилось? – и заскрипела, пытаясь закрыть, покосившейся калиткой. Без хозяина – дом сирота!

Идет Иван по улице, с прозревшими глазами. Мальчонка, Филиппок правду сказал ему, а он не знал раньше. Теперь многое стало понятно, почему на него люди так косо смотрели. Оказывается, весь поселок догадывается, что смертоубийство Егора и Гришки их рук дело, только ему не говорят. Оно и понятно. Об измене жены муж узнает в последнюю очередь. Или наоборот. Неважно. Малой пацан, это так, повторение слов. Однако от угрозы у Ивана ноги подкашиваются, не идут: а правда ведь, вырастет малец!

Кажется Ивану, будто из-за зашторенных окон на него люди пальцами показывают, а старухи вслед плюют. Вот уж где он прочувствовал свое состояние. «Не приведи кому такой позор, Господи!» – на ходу про себя читает молитву Иван, а сам только и думает, как бы поскорее домой, за ворота зайти. Только сейчас ему вдруг понятно стало, почему нож в ворота Гришка воткнул, а соседи по ветру пустили: «Не зря все!» – Ых: «Иже, еси на небеси! Да святится имя Твое!» – быстрее бы в тайгу, на месяц-два. Там все обдумать можно спокойно, авось все в новом виде представится.

Словом и делом, выехали Иван с сыном на следующее утро, едва забрезжил рассвет, в тайгу. И сразу у Ивана вроде как на сердце легче стало! Вдвоем с Антоном, на двух лошадях, а вокруг на добрую сотню километров никого нет! Эх, хорошо-то как! Антоха едет сзади, Иван, не показывая вида, любуется сыном: вырос, не по годам окреп, в седле сидит ладно, по сторонам внимательно смотрит. Должно, знатный охотник будет!

Первую ночь Иван с сыном в тайге ночевали, ко второй под белки подошли. Здесь надо было до утра время под елкой коротать. Антоха, верный помощник: дрова готовит, есть варит, постель из лапника наложил, коней сам стреножил. Доволен сыном Иван. Быстрее бы на прииск, показать сыну, как золото в колоде бутарить, пора наступила!

В то утро Иван проснулся рано, наверху видно, как по альпийским лугам солнце загуляло. Небо чистое, без облачка, с восточным ветром. Сразу видно, отличный день будет! Встал Иван, не стал Антона будить, пусть поспит перед дальней дорогой подольше. Сам костер запалил, каши сварил, коней оседлал и только потом сына растормошил.

Завтракали плотно, сытно, долго. Ехать до обеда много, но еще больше коней в поводу вести, пешком. Тропа большей частью в гору пойдет. Перевал крутой, далекий. Обычно Иван на седловину к обеду поднимался. Сегодня с Антоном будет дольше обычного, да ладно, лишь бы по хорошей погоде водораздельный хребет преодолеть.

Сели, поехали. Иван впереди, Антон на Рубине сзади. Постарел Рубин сильно, в гору едва идет. Сменить бы коня, да некем. Хорошо, что послушный.

Стали в горку подниматься. Тропа по увалу пошла, наискось пригорка. Сверху, слева, густой ольшаник. Снизу, справа, за обрывом, длинная россыпь из курумов. Идут лошади в горку, мордами едва земли не касаются. Вдруг в густом ольшанике какое-то движение произошло: ветки бьются, листья трясутся. Все ближе, вниз, и точно на путников. Иван уже проехал это место, но остановился, повернувшись назад: что же это может быть? Из ольшаника, точно под ноги Рубина, заяц выскочил и, не разбирая дороги, с поднятыми ушами, прыгнул в сторону, под обрыв. Рубин, кажется, не успел удивиться, как тут же, следом, из густой подсады за зайцем выскочила рысь. Рубин испуганно захрипел. Рысь, не разобравшись, в прыжке бросилась коню на морду и вцепилась когтями и клыками в жизненно важные органы: нос, рот, разорвала глаз. От боли Рубин взвился на дыбы, провалился ногами за тропу. Предупреждая Антона об опасности, Иван только и успел крикнуть: «Прыгай!» Но было поздно.

Все произошло так быстро, что среагировать на ситуацию было невозможно. Метнувшийся заяц, рысь на морде Рубина, осаживающийся на круп конь, падающий сын. Провалившись ногами в мягкой почве, старый Рубин не смог удержать равновесие, со всего маху упал через спину массой тела на Антона. Перевернувшись еще раз, они все вместе полетели дальше, на курумник за четырехметровым обрывом.

Когда Иван подскочил к сыну, Антон уже был мертв. Рубин рвался, пытаясь подняться, хрипел кровавой слюной. Но и он через минуту затих. У него была сломана шея.

В то мгновение надолго затихли в испуге горы. Они еще никогда не слышали рев нового зверя.

– Господи! За что?.. – кричал, заливаясь слезами, Иван.

Но Бог его не слышал.

16

После смерти сына Иван поседел как лунь. Серебристый мел прахом назидания покрыл голову, бороду. Косая старость высушила, сморщила его лицо, придавила плечи, сгорбила спину. Неизвестно, куда исчезли живость движений и здоровье. В свои пятьдесят с небольшим лет он стал походить на старца, доживающего свои последние годы. Жизнь потеряла смысл.

Люди в поселке судачили, бросали косые взгляды: не зря все… Вероятно, Иван догадывался об этом, чувствовал себя изгоем общества, которому не место на празднике жизни. Отношения в семье носили равнодушный характер. Не выдержав давления, Иван один ушел в тайгу, принял отшельнический образ существования.

Он поселился там же, на Медвежьем озере, где Погорельцевы девять лет назад сожгли свою заимку. В глубине леса, подальше от Тропы бабьих слез, Иван построил себе небольшую избу, стал жить в ней одиноким волком, денно и нощно замаливающим свои грехи. Из всего хозяйства у него осталась верная собака.

Иногда Иван выходил в поселок, да и то ночью, чтобы люди не видели. Причиной тому были воспоминания твердых слов малого Фили Подольского: «Вырасту!..»

Случилось так, приходил Иван Добрынин на староверческую заимку на Поднебесное озеро к Погорельцевым. Недолго пребывал грешник в кругу единоверцев добрым гостем. Как-то раз, наблюдая со стороны на подрастающего Гришатку, не выдержал Иван напряжения души, пал на колени перед Софьей, заревел зверем:

– Прости, бедная! И ты прости, меня, Гриша! Это ведь я вашего мужа и отца Григория Соболева жизни лишил!

Потемнели Погорельцевы лицами от страшного признания. Для Софьи это была не новость, ответила просто:

– Я знаю.

– Так как мне с этим жить дале? – плакал, убиваясь, в поклонах Иван.

– Бог простит!.. – тихо ответила Софья и не сказала боле ничего.

17

После Великой Троицы ехали по Тропе бабьих слез братья Мурзины. По дороге, у озера, где когда-то сгорела старая заимка Погорельцевых, они остановились от тяжелого запаха. Собаки показали причину стойкого отложения. Неподалеку от Тропы бабьих слез, на толстом сучке старого кедра братья обнаружили труп на веревке. Не выдержал человек известного состояния души от грехов своих и неизбежности будущего. Повесился Иван Добрынин сам.

18

В этот год весна на Поднебесное озеро пришла рано. Хмельное солнце быстро съело плотный, песочный снег. Чистый воздух напитался липкой смолой оттаявших деревьев, сырой землей, душистым соком молодых трав, талой водой. Гордые, независимые горы, освобождаясь от снега, вновь надели каменные латы. Рваные плешины альпийских лугов налились бархатной зеленью. Идиллию красочного пейзажа окропили веснушки оранжевых жарков.

Теплый, западный ветер съел на озере последнюю льдину. Холодная, серая вода постепенно приобрела бирюзовый цвет опрокинутого неба. Из-за низкого перевала вырвался и врезался в дальний угол лимана угловатый клин говорливых гусей. На противоположном склоне горы, неторопливо обрывая поросль сладких стеблей пучки, вышла старая медведица с двумя медвежатами. Едва видимые невооруженному глазу, под северным ледником, пасутся пугливые олени. На этой стороне озера, у дома, «на своей территории», гуляют корова и конь Погорельцевых.

День празднует бал обыденной жизни! На заимке размеренная простота. Каждый в семье Погорельцевых занят своим делом.

Фома Лукич рукотворствует над ульями. Нелегко держать в горах пчел, нужен глаз и постоянное внимание. Резкие перепады давления и своенравная погода несут свои коррективы в развитии пчеловодства. Здесь, на высоте, снег в июне и резкое похолодание – обычное явление. Стоит просмотреть, можно в один день лишиться всех пяти семей. Лишь постоянный уход приносит должный результат. Со вкусом меда от таежных трав не сравнится медосбор благодатных долин.

Мария Яковлевна благоговеет над колыбелью. В семье Погорельцевых – пополнение. В феврале Таня родила еще одного сына. Родители счастливы. Бабушка переполнена к внуку нежностью и лаской. Маркел важно, с показательным недовольством пытается сказать свое мнение: «Что вы, тетушка, над ним цацкаетесь? Пусть лежит на опилках, здоровее будет!» Мария Яковлевна напущенно хмурит брови, машет рукой, – не твое дело! – и в очередной раз поправляет на крохотном Луке горностаевую шапочку, теплое одеяльце из пера куропатки, теплые носочки из собачей шерсти – чтобы не продуло. Лука призывно пищит, просится на руки. Жалостливая бабушка тут же берет его из зыбки, бережно прижимает к груди. Маркел раздраженно машет рукой – Эх, испортите мужика!.. – и обиженно отворачивается к своей работе. Софья и Таня смеются, но под взглядом грозного начальника тут же опускают глаза: нельзя обижать мужчин!

Работа кипит! Маркел накрывает крышу нового дома. Сруб готов, прорублены окна и двери. Теперь главное – до непогоды накрыть крышу. Софья и Таня снизу подают готовые доски. Маркел принимает лес и тут же ловко закрепляет колотые плахи деревянными шкантами. Со всех сторон новые стены облепили дети. У каждого в руках лопатка и молоточки. Не жалея мха, они конопатят стены сруба. Зима в горах долгая, снежная, морозная. Надо, чтобы не осталось хоть одной дырочки, пропускающей драгоценное тепло. Большой получится дом, светлый, просторный, теплый. В нем будут жить Маркел, Таня и четверо детей.

Залаяли собаки. Погорельцевы обратили внимание в сторону, ожидая появления гостей. Маркел живо спустился на землю, взял со стены ружье: зверь или человек? Дети спрятались в дом, женщины встали за спину защитника.

Из кедровой колки выехали три всадника. Не останавливаясь на чистом месте, они быстро пересекли огромную поляну, направляя лошадей к заимке. Маркел повесил ружье на место, узнал родственников-единоверцев. Все успокоились, в ожидании радостной встречи встали в круг. Обгоняя друг друга, дети побежали навстречу гостям.

Быстро сократив последнее расстояние, в окружении Погорельцевых-младших братья Мурзины живо подъехали к заимке, на ходу радостно приветствуя хозяев:

– Бог в помочь! А мы спешим, торопимся сруб собирать! Что без нас начали стены ставить? Был уговор, после Троицы будем!..

– Что такого? Бревна по насту на нартах навозили, а потом топор сам в руки попросился! – с улыбкой ответил Маркел, обнимая братьев. – Но вы не думайте, что просто так приехали: работы много! Стекло привезли?

– А мы не отвиливаем! Такой компанией можно еще один дом рядом поставить! Стекла везем, на три рамы хватит! – довольно осматривая детвору, ответил Михаил и попросил поддержки: – Так говорю, бурундуки?

– Так! – дружно ответили дети, радуясь общению с взрослыми.

С пасеки подошел Фома Лукич. Более степенно, чем молодые, поручкался с Михаилом, Федором и пятнадцатилетним Василием, уделяя последнему особое внимание:

– Ишь, вымахал! Как на опаре! – и шутливо подмигнул старшим братьям. – Девку-то, присмотрел, поди, али как?!

Васька покраснел как свекла, отвернулся, занялся конем:

– Нужны они мне больно…

– Что, жениться не будешь? – продолжал разыгрывать шутку Фома Лукич.

– Нет, – отрицательно закрутил головой Васька. – Дуры они все. К вам приеду жить, избу рядом срублю: пустите?

Все дружно засмеялись, Софья и Таня наигранно переглянулись, поддержали главу семьи:

– А вот без жены тебя не пустим! Зачем ты нам такой нужен, одинокий?!

Васька замолчал, обиженно надул губы, сделал вид, что не услышал слов. Все опять засмеялись.

После шутливых перемолвок мужики присели тут же, на чурки, рассказать и услышать новости. Женщины стали собирать на стол, угощать гостей с дороги.

Первым делом Михаил поведал деревенские новости. Фома Лукич долго объяснял, как семья пережила зиму. Наконец-то выговорившись, все хотели идти на обед, однако Михаил опять задержал внимание:

– К вам ехали… на старой заимке, у озера… Иван Добрынин повесился.

Погорельцевы затаили дыхание, сначала не расслышали, но потом стали креститься: «Господи!.. Царствие Небесное!..» Однако никто из старообрядцев не верил, что Иван сам может наложить на себя руки. Однако наложил.

Софья незаметно посмотрела на Татьяну, та опустила глаза. Может, все было бы иначе, если бы в ту ночь она не подложила нож Гришки Соболева в котомку Гришки Мальцева.

И все же тогда Софья не укоряла Татьяну в поступке. Когда Таня призналась ей через месяц, куда девался нож, она лишь сухо перекрестилась: «Память не есть мщение». Таня не сделала ничего плохого, просто напомнила убийцам о грехах. Кто знает, что в ту минуту было в сознании Татьяны. Тяжело прийти к мысли и сделать признание самостоятельно. Может, подложить нож в котомку Гришке Мальцеву Таню обязали силы свыше?..

То, что случилось, человеческая мысль не измерит. Так или иначе каждый отвечает за грехи свои еще здесь, при этой жизни. Наказание Ивану Добрынину, Григорию Мальцеву и Василию Тулину пришло бы все равно, пусть немного позже. И винить в этом кого-то нельзя.

Одной мыслью благодарили Погорельцевы Бога, что не дал развязать язык о буддийском Боге Тотане при троице. Так было, что в общении с единоверцами староверческая семья отшельников удовлетворила любопытство многих родственников о сокровенной находке. Однако никто из них не загорелся желанием ступить на путь кощунства, использовать золотую статую во благо живота своего. Об этом знали братья Мурзины, отец и сын Просвирины, семья Карабаевых и еще многие люди, посвященные в таинство бытия Святой книги летописи старообрядческой общины. Пещера в Святом перевале Пайдаба служила истоком преткновения материальных ценностей старославянской церкви. Когда-то давно, десятки лет назад, от времен гонения, в пещеру были принесены иконы, церковная утварь, старые книги для служения. Во все времена от раскола, род староверов жив надеждой лучших времен, когда пройдет хаос и безумие, наступит мир и согласие и люди вновь обратятся к старой церкви. Тогда все ценности будут предоставлены из мрака в свет! И наступит праведная жизнь! Тогда, возможно, в новом доме молитвы, рядом с другими иконами будет стоять Тотан. Ведь Бог един, только образы разные.

Так случилось, со времен находки буддийского Бога, греховная троица по каким-то причинам не знала о золотой статуе. Кто знает, что сталось с Тотаном, если бы ведали о нем Иван, Григорий и Василий. Доступ в пещеру знает любой посвященный человек. Как не видеть в этом знаке провидение Всевышнего?

У Софьи благостные дни. Дочь Маркела и Татьяны Ариша написала в летописи рода Погорельцевых свои первые слова: «Числа … года … заложен первый венец нового дома. Наш дом будет большой, теплый, хороший!» Пусть на предложение девочкой потрачена половина дня, а печатные буквы поставлены вкривь и вкось, это не беда. Главное, у семьи есть продолжатели праведного дела, в последующем на долгие годы освящающие историю знаменательных дат. Значит, у рода Погорельцевых есть преемники, которые будут нести потомкам истинную правду событий. Не истлели корни духовной святости. Живо и процветает бытие праведности. Ради этого стоило пережить многие гонения и неудобства существования целого рода. Ради этого стоит жить!

…На седьмой день от явления братьев Мурзиных, рано утром, на восходе солнца, в почетном шествии в новый дом внесли Чудотворную икону Божьей Матери. Освящение дома происходило в торжественной церемонии, в молитвах поклонения святым духам, во благость продолжения бытия старообрядцев-отшельников. Первой, по свежему, чистому полу, как всегда, ступила детская ножка. В свежих стенах поселился звонкий смех и радость. В плотно спрессованной печи-глинобитке загорелся робкий огонь. Над покатой крышей потянулся сизый дым. Хлопнула плотно подогнанная дверь. Звякнули стекла в оконных рамах. На новом столе появился первый завтрак. Помещение наполнилось духом жизни.

Ближе к вечеру под присмотром Софьи Ариша сделала свою вторую запись в книге Летописи рода Погорельцевых: «Освятили дом. Внесли икону. В доме хорошо!»

Поставив последнюю букву, пятилетняя Ариша посмотрела на свою добрую учительницу и, лукаво бросая искры ясных, впечатлительных детских глаз, спросил:

– Тетушка, правильно я писала?!

Софья еще раз прочитала теперь уже ровные буквы, похвалила маленькую послушницу, улыбнулась, погладила ее по голове:

– Правильно.

Примечания

1

Курумы (древнетюркское gorum – «каменистые россыпи», «нагромождения острых камней», «обломки скал») – скопления каменных остроугольных глыб, образующих местами труднопроходимый ландшафт.

2

Сокжой – дикий северный олень.

3

Кумар – здесь: тяжелый полусон-полудрёма.

4

Юкса – лыжный ремень, петля для ноги на лыже.

5

Аскыр – самец соболя.

6

Таяк – плоская деревянная лопатка для разгребания снега.

7

Камусные лыжи (камуски) – называются так потому, что с нижней, ходовой стороны они подбиты или подклеены камусом – шкуркой, снятой с ног (с голени) северного оленя, лося или лошади.

8

Нодья – таежный долго- и сильногорящий костер, сложенный из бревен.

9

Выворотень – вырванное с корнем ураганом или бурей дерево.

10

Путанка – силок, веревочная ловушка для соболя, куницы или горностая.

11

Отпарина – промоина, полынья во льду реки.

12

Капалуха – самка глухаря.

13

Кулёмка (кулёма) – ловушка давящего типа, применяемая в Сибири и на Дальнем Востоке на звериных промыслах. Принцип действия основан на убивании или ловле зверя каким-либо давящим предметом (порог, тяжелое бревно, ставня, давок).

14

Логушка – небольшой деревянный бочонок с боковым отверстием.

15

Жарки (огоньки) – купальница азиатская – цветок семейства лютиковых, яркого оранжево-желтого цвета.

16

Бродни – то же, что бахилы – высокие и просторные сапоги для хождения по влажным и заболоченным местам. в тайге все тропы путаться будут и удача отвернется. Но Гришка – другой случай. Проникся охотник душей Погорельцевым, за год общения стал своим, где словом, где делом поможет. Что взамен даешь, не берет: «Вы мне и так ночлег обеспечиваете!» А вот щенка попросил. Нет у Гришки хорошей собаки, не везет по жизни с верными помощниками в тайге. Как отец потерялся, вместе с ним пропали отличные, зверовые собаки отдельной, Соболевской породы. С тех пор остался Гришка без собак, все мечтал восстановить кровь, да в поселке стоящих лаек не было. А вот, поди ж ты, у староверов увидел тофаларских собак, глаза загорелись! Скромный на просьбу Григорий так и не мог долго спросить щенка, думал, откажут. Но Фома Лукич не отказал, сам предложил Гришке: «Скоро Айба ощенится… кутят просили… тебе оставить?» Тот не ожидал такого счастья, был благодарен, за щенком обещался зайти после коренной воды.

17

Казыр – Бурная река (тюрк.). раза, направит в поток узкий плот, разобьется на волнах, в лучшем случае выплывет без имущества и сапог где-то внизу живой. Однако обычно получается как всегда: нырнет в пучину с головой смельчак, а другой, наблюдающий эту картину с берега, уже снимает шапку: «Царствие Небесное!»

18

Сурочить – сглазить, испортить с помощью ворожбы. стараясь пройти в широком пространстве между деревьев, не цепляясь за сучья, аккуратно переставляя ноги по траве. Гришка старался направлять Рубина вдоль ручья: чем грязнее вода, тем ближе люди. Однако о приближении стоянки раньше подсказал запах дыма. Почувствовав его, Гришка спешился, привязал Рубина за уздечку к дереву, приказал ему ждать, а сам, умело укрываясь за кустами и деревьями, крадучись пошел вперед.

19

Перенова – первый прочный снег, первозимье, первая пороша. Вот закричала кедровка, позвала в дорогу. За ней пошел медведь на орех, соболь изменил путь миграции, старый марал взвизгнул первую, брачную песню. И начался в окружающем мире перелом! Красочное лето уступает место холодной осени. Хорошо это или плохо, каждый воспринимает по-своему. В любом времени года есть своя красота. Наверное, счастлив тот, кто видит эти перемены каждый день, потому что новое утро в горах – как новый шаг в движении, который нельзя повторить второй раз.

20

Сбежок – соболиная тропка.

21

Узун-арга – Длинный перевал; Тигир-коль – Небесное озеро (тюрк.). Софья переживала, что ребенок родится не в своем доме, однако мужики постарались. Двадцать пар крепких рук трудились от зари до зари. Так уж получилось, что первый дом на заимке встретил ребенка на третий день после того, как Фома Лукич навесил на косяки толстые кедровые двери.

22

Кухта – скопление большого количества снега на ветвях деревьев после обильного снегопада. знают местность, были здесь по чернотропу, без снега, в сухой день, без собак. В тот день они долго искали лабаз Оглахты, нашли его у второго ключа, в густом кедровнике, как и говорил Оюн. Тогда, запомнив местонахождение охотничьей кладовой, Васька и Гришка не стали грабить его. Воры знали, что вначале осени лабаз без пушнины. Теперь, в суровом декабре, закрома бая должны быть полны соболями должников. Ожидаемый успех кипятил кровь. Сопутствующая безнаказанность прошлых грехов подстегивала сознание.

23

Шадак – полевая мышь. Прежде всего, надо было запутать следы. Сойоты народ практичный, по прямому следу не пойдут, будут вырезать их лыжню на перевалах, просчитают их направление как прыжок белки с дерева на дерево. Прекрасные таежники, сойоты отлично знают всю тайгу. Благодаря своей неутомимой выносливости могут идти по горам сутками, быстро обгонят стороной и устроят засаду в самом неподходящем месте. Сейчас надо крутиться по пойме реки, петлять, возвращаться, подниматься на продуваемые ветром места и ходить в скалах. Только так, может, удастся уйти от возмездия и спасти свои шкуры.

Content

Владимир Топилин
Тропа бабьих слез

Двести лет спустя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Восемь лет спустя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания