Булах Иван Владимирович

...Алый свет зари

Иван Булах

…Алый свет зари

(Кое–что из жизни охотников)

Давайте для начала уточним, кто такой охотник? Только не торопитесь, сперва подумайте. Если скажете, что это человек с ружьем, то глубоко ошибаетесь.

Охотник — это святой человек, дитя природы, у которого еще от наших древних предков сохранился инстинкт добычи и общения с природой. Только время внесло поправку. Если раньше охотник нес домой добытое у дикой природы и все племя ело, пило и веселилось, то теперь, наоборот, охотник старается добыть из дому продукты и украдкой снести на природу, где его племя единомышленников ест, пьет, поет и дико веселится.

Охота — вещь коллективная. Дело даже не в том, что охотник боится один ночью и пить один не может, не в этом дело. Разве мог древний питекантроп один с дубиной идти на мамонта? Говорите, дуракам закон не писан? Ну, хорошо, пошел он, даже убил мамонта. А дальше–то что? Перед кем ему похвастаться? Кто это видел? Как разделать тушу и как до пещеры дотащить?

Улавливаете? Вот с тех пор охотники и объединяются. Самый большой праздник — это открытие охоты на водоплавающую дичь. Накоплен большой опыт, и неплохо бы послушать советы бывалых. Но все по порядку.

Чтобы попасть на охоту, надо иметь охотничий билет, платить взносы, произвести трехдневную отработку в охотничьих угодьях, и только тогда тебе позволено будет приобрести путевку, где указано, где охотиться и сколько чего убить.

В конце августа охотники берут приступом контору общества, где егеря и охотовед района временно становятся самыми главными. Все начальство, включая власть, прокуратуру, председателей, заведующих и кончая мелким чиновным людом, идет в охотобщество и от степени и веса должности приказывает, просит и канючит: «Выпиши!»

Охотовед, которого весь год никто и в упор не видел, теперь упивается и властью, и приношениями. Скажите, вы верите или видели, чтобы глава района, прокурор или директор совхоза делал отработку: колотил кормушки лосям, делал дуплянки, готовил корма, березовые веники? Нет? А на охоту они путевки получат! А другие охотники отрабатывали? Тоже нет? А путевки они получат! Все получат.

Охотоведа буквально носят на руках. Из одной машины перетаскивают в другую, домой заносят пластом и отбиваются от жены, которая кидается с кулаками…

Итак, путевка у вас на руках, патроны заряжены или куплены, с друзьями–однополчанами уговорились. И медленно потянулись недели, дни, часы до заветного праздника. У каждого охотника своя компания, и с кем ехать — это не праздный вопрос. Нужны такие люди, с кем бы в разведку пошел, чтобы в трудную минуту не забыли тебя запихнуть в машину, вещи подобрали, вынесли с поля боя.

А вот куда ехать, это без разницы. Убить вы все равно навряд ли убьете, а потому можно ехать в тайгу, в горы, в степь, на реку, на озеро. Все почему–то едут на озера и не потому, что там должна быть утка, а чтоб получить удовольствие. Ну посудите сами: луна, лес шумит, рядом озеро с лунной дорожкой, трещит костер, вокруг друзья…

Что с собой брать? А хоть что, но есть вещи, которые никак нельзя забыть. Были случаи, что забывали дома патроны, ружья, спички, но случая, чтоб забыли стаканы и водку, еще не было.

Что надо знать охотнику при подготовке к открытию сезона?

Ни в чем жене не прекословить, ублажай. По дому делай все без напоминаний. Никаких друзей, никаких пьянок и опозданий с работы. Про охоту не слова, все про хозяйство и семейные дела. Ружье, если оно есть, и все припасы, рюкзак и все прочее заранее спрятать. Накануне, перед отъездом, между прочим сказать тихо, но твердо, как уже о решенном:

— Маша, мы тут с ребятами едем на открытие охоты…

На крик, угрозы и метание предметов не реагируйте и не дайте себя втянуть в скандал, особенно рукопашный. И еще вам просто так, для сведения: надо помнить, что в пятницу с обеда деревня от охотников до дичи вымирает, а охотники до чужих жен валят в деревню…

Что нужно знать жене охотника?

Запомни: удержать его все равно не сможешь, пусть едет, не порть себе нервы, но и радости не выказывай. Старайся, чтоб меньше было изъяну. Денег не давай, зарплату выгребай до копейки и знай, что у него на это деньги давно припасены. Ружье, если оно есть, рюкзак искать бесполезно, но дома гусей, уток, кур пересчитай до его отъезда. Ларь с салом запри.

И еще просто так, для сведения: надо знать, что муж неожиданно может вернутся с работы, из командировки, из отпуска, из космоса, но с охоты — никогда…

Обычно съезжаются не все сразу, но кто–то обязательно пораньше, чтоб случаем не прозевать свое место. А вот и потянулись друг за другом и остальные. Каждого прибывшего встречают шумом и криком. Здороваются, обнимаются, даже если сегодня уже виделись, но на охоте это другое. Собаки обнюхивают друг друга, здороваются, радуются. Сейчас их на охоту берут редко!

Чуть поостыли от встречи, и начинаются приятные хлопоты. Перво–наперво разбивается лагерь: машины сюда, палатки здесь, костер подале от сосенок, а застолье будет тут. В последнее время надумали еще надумали еще мастерить столы и лавки. Везут с собой доски, гвозди, в общем, обустраиваются с комфортом. Ну и правильно.

Застучали топорами, тешут колья, устанавливают палатки, да все друг перед другом: кто быстрее, лучше, чья удобнее…

Никто не сидит без дела. Нет тут командиров и старших. Начальник ты на роботе, и там сачкуй и командуй, а здесь ты о–х–о-т–н–и-к! Здесь своя особая Республика на три дня со своими порядками и своим Уставом. Все на равных. Да и тому же начальнику осточертеет командовать, хоть тут душу отвести: пыхтит, упирается, тащит дрова, махает топором, чистит картошку. А что? Не изработался, вон какой рюкзак спереди отрастил.

Дров запасают с избытком, за огнем следит костровой. А-а! Вот и дымком напахнуло! Повеяло чем–то знакомым, родным.

Устанавливается приспособа под варево, чай, шашлыки. У охотников строгий продовольственный кодекс, все привезенное — в общий котел. Никто украдкой жевать и пить не будет, все выкладывается, считается и планируется. Теперь это забота ответственного за стол, он командует, и все вокруг него на полусогнутых, его слово закон.

— Васька, тебе чистить картошку. Миша, Николай Иванович, флягу с водой ближе поднесите, рыбу почистите. Серега, шашлыками займись, а я пока баранину порежу…

Закипела работа, все копошатся, каждый старается помочь. Говорят мало, и то по делу.

— Колька, давай скорей покроши лук.

— Перец захватили? У кого перец?

Господи! Да как же все слажено и дружно работают! Бобры! Пчелы! Муравьи! Завидуйте трудолюбию. Если бы так дома да на работе упирались, то, честное слово, мы бы давно жили в коммунизме, а капиталисты от зависти на себе волосья повыдергивали.

Друг дружку называют ласково, старших по отчеству величают. Чтоб не осквернять радость и язык, даже не матюкаются.

— Давай стол накрывать. Федя, ты хлеб режь, Вася посуду давай, только сполосни. Эй, кто там, помогите ведро снять и чай заварите. Да что ты трясешь, сыпь всю пачку…

Управились. Стоят, покуривают, нехотя переговариваются, на стол не глядят — не принято, а самих аж трусит от возбуждения.

Накрывается стол, и на нем появляется такое, что ресторан бледнеет. Ресторан против стола охотников — нищая забегаловка. Как готовят на природе мужики, ни одна женщина не сумеет. Да и вообще мужики лучшие повара, только варить и стряпать не любят. А какой от тарелок аромат, какой запах шашлычка! Боже ты мой!.

Собаки подходят поближе, садятся кружком и начинают подвывать. С берез листья осыпаются, камыш гнется…

Уже налито, но мужики ни с места. Ритуал не позволяет сразу кидаться за стол. Да что мы с голодного края или алкаши? Второй раз следует приглашение, тогда кто–то из компании, тот, кто постарше, небрежно так говорит:

— ну что, давай подгребаем к столу.

Сели. Думаете, сразу загудело? Как бы не так. Кто помоложе предлагает:

— Давай, Николай Иванович, тебе как старшему и слово.

Не ломается Николай Иванович. Чего тут, все свои. И он встает. Тост немудреный, без выкрутасов, но от сердца:

— Ну что? Давайте выпьем по единой за открытие, чтобы снова всем вместе собраться так и не раз… быть добру!

Наступает тишина. Выпили, крякнули, но особо на еду не налегают. После второй чуть оживляются, а уж после третьей заработали ложками, зашумели, загалдели. Впереди целый вечер и вся ночь, а потом зорька, за ней вечерняя, а потом еще…

Курят, и какое это удовольствие прикурить от уголька или головешки с костра! Смеются, спорят, рассказывают наперебой анекдоты, вспоминают прошлый год, забавные случаи…

Вот и баян появился. Поют:

Поручик Голицын, раздайте патроны,

Корнет Оболенский, налейте вина…

Вообще–то диковато: лес, озеро, глухомань и вдруг баян с Голицыным и Оболенским. Дают покричать и магнитофону. Эхо гулко разносится окрест.

Темнеет, зажигаются звезды. Костер попыхивает дымком, поплевывает искорками, и они тянутся к небу и гаснут. Располагаются вокруг огня: кто на бревнышке, а кто и просто прилег. Милое дело послушать да посмеяться. В каждой компании есть свой Вася Теркин, да и не один. Чего только тут не услышишь. Рассказывают так складно да так потешно, что сними в кино — шедевр и все «Оскары» твои.

Надо сказать честно, что самые брехливые люди на свете — охотники. За ними идут рыбаки, потом кандидаты в депутаты, статистики и т. д.

Люди на глазах преображаются: робкий осмелел и грудь колесом, угрюмый просветлел, радикулитчик, что на «гражданке» сам обуться не мог, бревна таскает, махает топором, только щепки летят. А ревматик Вася Щукин вместо пуховиков, подушек, грелок валяется на земле у костра с задранной рубахой и голой поясницей, гогочет и визжит.

И что интересно, ни у кого не кольнет, никто не чихнет. А стоит только ногой во двор, опять заныло, закололо.

Эй, товарищи ученые–медики! Вот вам материал для докторской диссертации. Изучайте этот феномен. Почему бы вам не предложить организацию курортов для охотников и вообще лечить методами приближенными к жизни? Скажем, санаторий «Охотник», где все двадцать четыре дня — открытие охоты. Сколько бы больных на ноги поставили! Подумайте.

Ну, мы отвлеклись. Итак, горит костер, стоит гомон, смех, но к столу группками ходить не забывают. Позвякивают стакашки.

— Ну, будем!

— Будем!

Пьют помаленьку, не жадничают, культурно, как в дворянском собрании, только без фраков.

Уже за полночь. Кто перегрузился, идет спать. Располагаются в спальных мешках, в палатках, в кузове машины. А кто заблудился, спит где придется, еще и шутит:

— Баба дома, как сучка, на перине гнется, а я, как барин, на телогрейке развалился!

В основном колготятся до двух–трех часов, а кто и вовсе не ложится.

Наконец затихает лагерь. Засыпая, каждый думает: «Ах, как я славно утром поохочусь!» Думай, думай. Спокойной тебе ночи, светлая душа.

А что думают в эту ночь утки? Они сверху давно заприметили скопление техники и крикливых двуногих и с тревогой слушают шум и галдеж на берегу. Веками выработанный инстинкт подсказывает им, что добра от людей не жди. А потому они волнуются и тихо меж собой переговариваются.

— Это что же затевают? — спрашивает Серая Шейка. — Вдоль всех озер скрадки мастерят, у каждого ружье.

— Это охотники, — говорит Старый Селезень.

— А они лучше лисиц или волков? — опять спрашивает та.

— О! Конечно, хуже. Это такие сволочи, изверги, одним словом, люди. Как начнут стрелять нас, как начнут убивать. Ни жалости у них, ни совести.

— Нас убивать?! — ужасается Серая Шейка. — За что? Зачем?

— Черт их знает, поди их спроси, — сердится Старый Селезень. — Жрать хотят, никак свою утробу не набьют. Морды разъели и все им мало.

— Они, наверное, больные, вон как кричат, шатаются и падают, — жалеет охотников Серая Шейка.

— Это они из бутылок налакаются и с ума сходят.

— Зачем? Они что, ненормальные?

— У людей все не так, как у нас. Мы сперва на полях кормимся, потом уже на озеро падаем и пьем. А они сперва пьют, потом кормятся и падают.

— Значит, надо подальше от таких держаться, а ближе к тем охотникам, что не шатаются?

— Как раз наоборот, — учит Старый Селезень. — Вы не бойтесь тех, кто пьет и шатается, им не до нас. У них руки трясутся, и они только попугают. А вот те, кто молча готовятся и не пьют, это хищники. От них держитесь дальше.

Не спится и собакам. Они собрались за крайней палаткой и потихоньку тоже беседуют.

— В этом году сильнее кричат, — говорит Рекс. — В запрошлый год в это время уже с ног попадали и дрыхнули.

— А че им дрыхнуть? — ворчит Шарик. — С этой перестройкой совсем обленились, разъелись как хомяки, их одной бутылкой с ног не свалишь.

— Я сегодня наелся до отвала, — хвастается Рекс. — У меня хозяин добрый, шашлыком кормил.

— Твой хозяин придурок, — обиделся Шарик. — Он ни с того ни с сего меня пнул и заматерился: «Пшел вон, менталитет лохматый!»

— А зато твой хозяин алкаш, — огрызнулся Рекс. — Погляди, он уже вверх менталитетом лежит и слюни пускает.

— Не твое собачье дело!

— А ты не гавкай!

— Да перестаньте вы собачиться, — мирит из Пальма. — Не будьте вы хуже людей. Не спорьте. У меня тоже хозяин хороший, не обижает. А вот хозяйка так змея, озлилась, еле на охоту вырвались: «Я с вас обоих шкуру спущу!» Сама визжит, хозяина метлой хлестала, а меня чуть кипятком не ошпарила. Ведьма!

— Да ничего они в охоте не понимают, — ворчит Шарик. — Уж на что мы с Николаем Ивановичем самостоятельные, завсегда на охоте не меньше пяти уток добываем, так она вместо «спасибо» аж зайдется в крике: «Надо, так сам их и тереби!.. Обрадовал, чирков да бакланов вонючих настрелял, вот и жри их сам!» Ишь ты, барыня! Лебедей, рябчиков да ананасов ей подавай.

А наша в том году уткой по морде хозяина лупила и лаялась: «А-а! Заявился! А-а! Натаскался! Опять к этой сучке ходил!» Он подобру ей уток, а она давай его обхаживать.

Пальма зевнула, облизнулась и говорит:

— У охотников, как и у нас, жизнь трудная. С работы надо пораньше, а начальство лается. Дома хозяйка рычит. Все делают крадучись. На дорогах их травят гаишники с милицией, здесь егеря да охотоведы замучили. Так что у них жизнь собачья, вот они с горя и пьют.

Утро. Охотники встают молчаливые, сосредоточенные. Изредка кто подойдет к ведру, зачерпнет кружку холодной ухи, выпьет и ходу к озеру. На траве роса, сыро и холодно. Плевать! Сейчас будет жарко. Встали по местам. Заранее все обдумано на трезвую голову. Расположились так, чтобы не перестрелять друг друга.

Ломаются ружья, в стволы со священным трепетом вгоняются первые патроны. «Клац» — готово. Ну все! Теперь только ждать.

Сереет. Как в проявителе на фотобумаге медленно начинает вырисовываться контур снимка, так и здесь медленно появляются очертания кустов, камыша, заводи. На небе — не понять, то ли тучи, то ли безоблачно. Тишина аж звенит в ушах. Кто первый? Ну кто? И вдруг «бабах!»

Хлопают крылья по воде, истошно кричит утка: «Братцы, спасайся!» За ней разом с воды срывается стайка, а вдогонку «бабах! бах!»

Слава богу, промазали. Рано начали, еще плохо видать. Это у одного нервы не сдюжили, а остальные палили с азарта. Живите, уточки! Охотники тоже довольны, отвели душеньку: и уток видели, и пальнули, и вроде попали, да вот где–то в камышах попадали. А собаки сердятся: «Всегда так… мимо. Жрать меньше надо…»

Время летит незаметно, а вот уже и алая заря, а вот и солнышко. Канонада то разгорается, то стихает. Впечатление такое, как будто идет бой и штурмуют высоту. Бойцы то поднимаются в атаку и палят, а то вдруг залягут и притихнут.

«Эх, жалко, что ружья только у охотников, — думает Старый Селезень. — Нам бы сюда хоть одно на всех, мы бы уж сверху вниз–то понужнули…»

Раздаются одиночные выстрелы, дуплетом. Против законов физики одни выстрелы сухие, как щелканье бича, и сразу звук глохнет, как в вате, другие раскатистые, сочные, эхо от них по–о–шло с гулом, перекатывается и гуляет долго–долго. Ахают выстрелы с соседних озер.

Бедные, глупые уточки, верные своему инстинкту, летят одним маршрутом на кормежку и на озеро. Нет бы свернуть через лесок и затаится, а они точно по расписанию и по узкой тропке. Их понужают и передают с рук на руки и подгоняют выстрелами «бабах! бах!»

После выстрелов дробь сыплется сверху и тихонько булькает в воду.

Чайки те поумнее, сразу похоронились, прижухли и ни гу–гу. А вот летит ворона, тяжело махает над водой, удивляется: «Что тут такое у нас творится?» «Бабах!» — у вороны сыплются перья.

— Черти тебя носят тут. Не хватало еще тебя, сатаны…

Вот стремительная стайка со свистом идет прямо на охотников. Собачьим лаем гремят выстрелы. Утки наткнулись на засаду, веером разлетаются и стремительно набирают высоту, но упорно летят вперед.

То там то здесь со всего маха с высоты по наклонной смачно шлепаются утки и уже черными притонувшими кочками застывают на воде.

Еще долго гремят выстрелы, то стихая, то разгораясь. Но вот кончается перелет. Охотники, как после гипноза, приходят в себя и начинают переговариваются:

— Ну как, Вася?

— Да плоховато…

Чтоб охотник сразу стал хвастаться и сказал, сколько убил, — никогда. Надо знать, как у других, а уж потом не ударить в грязь лицом, хоть на несколько штук, да больше приврать.

— А где же твои двенадцать, если в руках всего две?

— Да в камышах не нашел…

Узнают ли своих сбитых уток и не спорят ли из–за них? Никогда! Уважающий себя охотник не опустится до того, чтоб оспаривать. Тут свой этикет.

— Твоя, говоришь, эта утка? На возьми.

— Да нет… Я так просто… Подумал…

Бредут к лагерю, несут добычу. Подходят по одному и бросают уток в кучу, это для шулюма, а что останется — разделят в конце, это для дома.

В каждой компании есть самый удачливый. Вася добыл пять штук, это не плохо, а вот Федя всего четыре, зато три из них кряквы, это класс! Но удивил всех Серега — одна утка и два гуся! Это что–то значит. Все завидуют ему черной завистью, а сам Серега крепится и делает вид, что вроде ему это без разницы кого бить, что гуся, что утку, он бы и больше мог их нащелкать, да неохота. А у самого рот от уха до уха. Что скажешь? Молодец!

Чтоб утки не пропали, есть свои способы хранения. Одни потрошат и подсаливают, другие зарывают в сырой песок, перекладывают мхом, еще развешивают в тенечке на ветерке…

В закопченном ведре закипает шулюм. Что может быть лучше его на охоте? Да ничего. Вы не пробовали? Нет? Тогда хоть как вам ни рассказывай, а передать словами нельзя. Это такой аромат, смешанный с горьковатым запахом дымка, свежей утятины, лучка, перчика… М–м–э-э! Пальчики оближешь.

Готово! Садись братва! И тот же ритуал. Поздравления. С почином!

Начинается самое интересное и приятное. Еще никому не удавалось передать атмосферу единения охотничьих душ. Видали картину «Охотники на привале»? Да? Ничего не скажешь хорошая картина, но устарела, да и слабовата по части компании. Что такое, всего три человека, да и на столе почти ничего.

Сейчас охотничий лагерь скорее напоминает картину Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Видали? Вот, вот, это уж точно про охотников, все с ружьями, веселые, смеются.

Эй! Где вы, современные Репины, Шишкины, Суриковы? А-у! Художники! Вот где тема, характеры, динамика и море экспрессии! Вот где правда жизни. Рисуйте с натуры и заберете все Нобелевские премии. До вечернего перелета времени много, и это самые счастливые минуты. Угощаются, закусывают, спорят, ругаются, спят, поют, смеются и рассказывают.

На охоте свежий человек — это как свадьба с генералом. А если он еще и не охотник, а гость именитый ученый или из начальства, ему хана. Заговорят. Каждый считает своим долгом рассказать что–то необычное, жуткое.

Оказывается, все как один ворошиловские стрелки, белку бьют только в глаз, у каждого на счету не менее пары убитых медведей, с десяток волков, а уж уток бьют сотнями…

Спорят, перебивают друг друга, сердятся:

— Да что там твой барсук? Подумаешь, натопил десять литров сала… Вот я зимой убил лису на восемьдесят килограмм… Честное слово! Васька подтвердит… Вась, скажи! Во! Пять шапок сшили и два воротника, а мяса более центнера в заготконтору сдал…

— Че мелешь? Какое с лисы мясо?

— Кто сказал, что мясо с лисы? Я? Ты не путай, это я кабана–секача завалил, ну и здоров был!

Чуть захлопнул рот, рассказчик тут же:

— Ох, а у меня собака умная! Ей цены нет. Идем тихонько–тихонько… Я только камыш раздвинул, и вот они сидят, голубчики. Я тихо так шепчу: — Пальма!

— А?

— Утки!

— Где?

Федя рассказывает, как его в прошлом году встречала жена с охоты:

— Еле меня дождалась. Натопила баньку, сама ласковая, радостная: «Устал, бедненький Федюня, давай я тебе спинку пошоркаю… Выпей стопочку, оно и полегчает… Ложись отдохни на коечке».

— Федь, а говорят, она тебя выгнала и ты неделю в бане спал.

— А–а–а! Это я сам… Привык на охоте на свежем воздухе, а дома ну просто как кто давит… Ну и когда она меня с коечки сбросила, ну я и в баньку…

— Мужики, кто знает, почему Костя Пятков на охоту не поехал?

— Говорят, у него что–то не в порядке.

— С ружьем?

— Нет, с печенью. Ему это… врач охотиться запретил.

Обязательно заспорят, кто лучше стреляет. В ход идут пустые бутылки, банки, шапки. Конечно, и озоруют. Сушится плащ или полушубок, «бабах!» — летят клочья, публика валится со смеху. Обида? Какая там обида — наживем!

Дозволено на охоте многое, но по неписаному закону не говорят про баб и никогда не дерутся. Не тот случай. Драка исключается, так как все вооружены и срабатывают тормоза самосохранения. Тут царит единодушие.

Еще одна страсть охотников — это оружие. Привозят с собой все, что есть дома: винчестер, пятизарядку, двустволку, вертикальную, горизонтальную, тульские, ижевские, заграничные, привозят карабины с оптическим прицелом, пистолеты. Зачем везут весь этот арсенал? Стрелять уток из карабина с оптикой? Из пистолета? Чушь! Все просто, как унитаз. Хочется похвастать перед друзьями. Им действительно любопытно. Разглядывают, ахают, охают.

— Вот это ружье! — а в голосе восхищение и тоска.

— А чье это?

— Это Васино, — все с завистью глядят на Васю, а он как бы не замечает, что у всех аж глаза блестят, а у самого сердце от радости выпрыгивает, и он с ним сладу не находит.

— А можно, я в оптический прицел посмотрю?

— Гляди.

— О–о–о! Надо же! Все как на ладони!

— Да ты же колпачки не снял, хрен моржовый! — все заходятся смехом.

— О–о–о! А так еще лучше!..

Обязательный обычай ходить в гости. Гости бывают незваные и желанные. Первые, скажем, егеря, инспектора, разношерстное начальство и все под предлогом заботы о природе и любимых охотниках. Морды небритые, опухшие, кочуют от лагеря к лагерю. С ними не спорят, их угощают, их «любят» с затаенной ненавистью.

Другое дело свой брат — охотник. Едут в гости к знакомым всегда со своим угощением. Таким гостям от души рады, тем более, что будет ответный визит.

Тут свой ритуал: шумная встреча, объятия, застолье от чистого сердца, не ради гулянки. Но пьют мало, берегут силы, впереди еще много встреч. Да надо же вечерком и душеньку отвести на перелете…

У каждого лагеря обязательно что–то приключилось забавное, и это пересказывается много раз, обрастает веселыми подробностями, дополняется. И вот он живой анекдот.

Моховое озеро. Тут все началось хорошо. Собрались солидные охотники, правда, половина городских. И кто? Директор мясокомбината, начальник главснаба, управляющий трестом, генеральный директор… Они хоть и начальство, а на охоте, как голые в бане. Все одинаковые. И между ними затесался доцент университета, такой безобидный интеллигент, далекий от охоты. Упросил, чтобы его взяли пообщаться с природой. Ладно, думают, много он не съест и не обопьет, пусть отдохнет от интегралов и логарифмов.

Приехали, расположились, все по плану. Горит костер, закипает похлебка, на палатке трехдневный продпаек. Если сказать, что все скромно, то это будет неправда. Только из напитков здесь кроме водки: коньяк, виски, бренди, шампанское, сухое… ну все вплоть до спирта, а уж про закуску и говорить не стоит, работают не на гвоздильном заводе.

— Мы пойдем скрадки проверим, — говорят доценту. — А ты вари, накрывай на стол и никого не подпускай, а то оружие и весь харч на виду.

Ушли, проверили. Идут уже потемну к лагерю, переговариваются, а на душе ангелы поют. Впереди стол и ночь, да какая?!

Сейчас тройная уха, шашлыки, а под них… Э–э–х! Вот и костер видать.

— Эге–гей! Встречай, дорогой!

Вдруг «бабах!» — с сосенок кора и иголки сыпятся.

— Ты че? Офонарел? Это же мы, свои!

«Бабах» дуплетом, и снова как гахнет, из стволов пламя летит.

— Да что случилось? Он что очумел?

Часа два доцент не подпускал к лагерю, отстреливался как партизан, на все уговоры палил так, что приходилось тыкаться носом в траву, а сверху сыпались сучья и листья.

Лагерь стоял на мысу и выступал в озеро, не подойти. Костер пылает, чуть где шевельнулось — «бабах!»

Вот где горе–то! В ста метрах еда, выпивка, а не подступишься. Наконец все стихло. Подкрались, глядь — спит доцент.

Батюшки! Что натворил–то, ученая голова! Бутылки все откупорены. Это он из всех пробовал, потом окосел. Стащил все ружья и занял круговую оборону, в голове–то засело: «Не подпускай никого!»

А это озеро Куликово. Тут не случай, а общий конфуз. Уже все съехались, а директор межрайбазы замешкался, вагоны у него поступили, грузчики разбежались, вот он и занимался ими.

Вдруг телефон:

— Петр Иванович, это Кукушкина звонит. Вы на охоту едете?

— Да вот сейчас утрясу все дела и вперед, на мины.

— Петр Иванович, дорогой, выручи! У нас тут в райпо два дня областной прокурор занимался, а сейчас хочет на охоту съездить. Возьми его, а?

— Да ты че? Сдурела? Да там такое бывает, что он нас всех повяжет и заарестует… Нет, и не уговаривай.

Отбрехался. Где–то через пару часов Петр Иванович в кругу друзей.

— Че опоздал? — его тискают, хлопают, тащат к столу, сами–то уже малость запаренные. Наливают штрафную.

— Тост давай!

Петр Иванович с радости обалдел, квохчет, ругает Кукушкину, объясняется:

— Дела, и эта квашня еще привязалась: «Возьми, — говорит, — с собой областного прокурора, он мне осточертел».

Все как–то сразу притихли, а Петр Иванович, ободренный общим вниманием, еще сильнее распалился и давай полоскать областного прокурора:

— На хрена нам сдался этот прокурор? А? Да я, может, на служебной «Волге» приехал и две банки самогона притаранил. Может, я вместо десяти по путевке двадцать уток завалю, а он будет тут яйцами трясти. Это такие сволочи, взяточники… Я бы их из этого ружья. В общем, как давно сказал в «Мертвых душах» товарищ Собакевич: «Один там в области порядочный человек — прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья!»

— Петр Иванович, — говорит сосед слева. — Ты бы хоть спросил сперва, кто справа тебя сидит. Это же прокурор.

Петр Иванович как открыл рот, так и застыл, только налился краской, аж побурел…

С минуту звенела тишина, совестно стало даже собакам, но он все–таки кончил свою замечательную речь:

— Вот я и говорю: все люди братья. Так давайте за открытие охоты дроболызнем и как поется:

Последний нонешний денечек

Гуляю с вами я, друзья.

Думаете, осерчал прокурор? Конечно, и за свинью, и за взяточника. Но это поначалу, а потом уже прокурор, который в области не каждому начальнику и руку–то подаст, ближе к полуночи, обнявшись с Петром Иванычем, чуть–чуть куражась, выводил:

Ах, и сам я нынче чтой–то стал нестойкай,

Не дойду до до–о–ому с дружеской попойки…

И никакого скандала. Почему? Да они же охотники, братья.

Вот Генеральское озеро. Тут забавный случай, так сказать собачий юмор. Сергей Петрович привез с собой какую–то породистую собаку. Иностранная сучка шоколадного цвета с висячими ушами по кличке Липси.

— Какая у нее родословная! — хвастался Сергей Петрович. — Вы не верите, мать из Бельгии, а кобель из Испании. Я за нее уйму деньжищ отвалил и не жалко. У нее двенадцать медалей и восемь дипломов. А умная! Страсть! Да вы поглядите на нее.

Поглядели. И правда, умная. Глаза человечьи, и вроде как понимает по–нашему. Даже матюкаться при ней не ловко, все–таки хоть и сучка, а дамской породы.

— У меня ее хотели перекупить, да ни в жизнь не продам.

Сели ужинать. Дядя Вася и говорит:

— А вот я вас угощу югославской ветчиной, — и достает пятикилограммовую банку. — Это такая вкуснятина, сегодня по кусочку, а завтра доедим.

Рано утром встали и скорей на озеро.

— Липси, за мной, — зовет Сергей Петрович, а Липси–то и нет. Туда–сюда, глядь, а она лежит как дохлая, живот раздуло, и еле дышит. Ах, как жалко! Сергей Петрович в голос, на себе волосья рвет. — Да на кого же ты меня поки–и–нула! Да что ж с тобой случи–и–лось!

А дядя Вася шмыг в палатку и тащит пустую банку из–под ветчины:

— От сука заграничная! Гляди, как вылизала, аж блестит. Ох и умная у тебя собака. Сколько у ней медалей? Двенадцать? Дай ей тринадцатую, за сообразительность.

Так она, стерва, три дня пластом лежала. Подползет к озеру, похлебает водицы и на боковую. Сергей Петрович осерчал и чуть не плачет:

— Опозорила, сволочь! Продам! Честное слово, продам!

На Боровом обычно охотятся «слуги народа», свои и из области. Тут все блестит: «Волги», очки, лысины… Все в камуфляжной форме, ни дать ни взять «афганцы». А как стали стрелять — и смех и грех, лупят в белый свет как в копеечку, утки со смеху чуть не падают. Чуют, что без шулюма останутся, но тут как у Салтыкова — Щедрина, когда мужик двух генералов прокормил. Помните?

Откуда ни возьмись скотник Кузьма Хворостов:

— Э–э–х! Охотнички! Помочь? — и как давай хлестать, утки, как лапша, сыпятся. — Хотите на спор, собью и одна в котел упадет?

«Бабах!» Тут, правда, он чуть прихвастнул, не подрассчитал и утка вместо котла на крышу «Волки» грохнулась. Но все равно удивил.

Те его скорей за стол, набулькали стакан, а Кузьма с гонором.

— Я, — говорит, — сразу предупреждаю, что закусываю после третьей.

Принаглел, конечно, но не гордый был, после третьей закусил, а про себя все удивлялся: «И как мы с таким начальством войну выиграли? Они ведь сами–то ничего не умеют!»

На Малиновом озере трагикомедия, умные сами себя перехитрили. Охотовед достал какие–то экологические патроны. Уж такие красивые, уж такие дешевые, что все умные и хитрые по себе порасхватали. Думали, что–то новое, чтоб природу не отравлять, порох особый. А когда стали стрелять — полный конфуз! Мало того, что каждый десятый патрон холостой, так и заряд в полсилы. Ружье не стреляет, а плюет, все одно, что пригорошней в уток дробью кидать.

Палят и хоть бы одну завалили. Когда разобрались, то «мудрого» охотоведа чуть не порешили и у мужиков выпрашивали и меняли на настоящие. Так вам и надо, не жульничайте.

Сколько озер, сколько лагерей, привалов, столько и историй. Всех и не упомнишь…

Про теорию относительности Эйнштейна слышали? Это про время, которое в космосе идет медленно, а на земле быстрее. На охоте время летит в каком–то непонятном, другом измерении, как мгновение. Не успели оглянуться — и вот она последняя зорька.

К лагерю бредут немногословные, сдержанные, недовольные. Все. Надо по домам. Праздник кончился, и опять эти нудные серые будни.

Расставаться жаль. Жаль обжитой поляны, этого грубо сколоченного стола, кострища. Какая–то грусть наваливается, и начинает щемить сердце. Расстаются как фронтовые друзья, которые ели с одного котелка, укрывались одной шинелью, стояли на огневом рубеже. Патронташи пустые.

Бывает, кто–то занеможет и ему не до уток. Тогда перед отъездом вылезет из палатки, удивляется:

— Что? Уже домой? И как же это я проспал? Ребята, постреляйте, а то баба проверяет… И если ствол у ружья чистый, то скандал: «Где ты, змей, шатался?!

Пылает прощальный костер, молча едят. Хоть и пытаются шутить, но не очень весело получается. Все какие–то опустошенные, чего–то жаль.

Собираются палатки, упаковываются вещи, делят уток. Берут не все, не за тем ехали. Состояние перед разлукой точно передал Высоцкий:

…В суету городов и потока машин

Возвращаемся мы, просто некуда деться…

Это про охотников. Правда, через неделю можно снова встретиться, но это уже не то. Грустно. Итак, до встречи через год. До свидания, дорогие друзья. Прощайте, уточки, прилетайте сюда снова и простите, если что не так.

А вот и дом. Редко какая жена выйдет встречать своего добытчика да спросит приветливо:

— Ну как, Петюня? Много настрелял?

— Маша! Родная! Да я… да мы… да я хоть что!..

Большинство сердятся, психуют. А с чего? Ну собрались с мужиками, отдохнули. Ясно же, что не у любовницы был. Ну что сердиться? То ли завидуют.

— Явился?! Нагулялся?! Залил шары, и горюшка ему мало! Изгородь вон повалилась, опять коровы в огород забрались… Хозяин гребаный… Прибить некому. Я, как одиночка, с молотком бегаю, а он все по охотам раскатывает… Скотина! Сейчас же иди ремонтируй!

«Как бы не так, — думает охотник. — Так и разбежался, это надо было до охоты заставлять».

Даже собаки чуют нелады и скорее с глаз долой!

Ладно. Все помаленьку утряслось, с недельку охотник приходит в себя. Как после курорта человек никак не может вписаться в обыденную жизнь, так и тут тоскуют, томятся, вздыхают.

Ничего, жизнь продолжается. Иногда встречаются, вспоминают, оживляются:

— А помнишь?..

— А ты же видел…

— А я дуплетом…

— А я вторую влет…

Проходит с полгода, и впереди опять зажигается слабый огонек, и время двигает к нему, и время двигает к нему, и с каждым месяцем он все ярче разгорается.

Кто как не охотник всем своим существом сливается с природой, тянется к ней, и это его глазами увидено и сказано вслух:

Выткался над озером

Алый свет зари…

Ради этого стоит жить. Честное слово!

Content

Булах Иван Владимирович ...Алый свет зари

Иван Булах …Алый свет зари (Кое–что из жизни охотников)