Лора Флоранд

Француженки не играют по правилам

Laura Florand

The Chocolate Heart

Copyright © 2013 by Laura Florand

© Осипов А.П., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Глава 1

Она вошла.

Миниатюрная загорелая блондинка, источающая благоухание монои.

Этот аромат настоя цветов тиаре[1] в кокосовом масле с островов Французской Полинезии Люк узнал мгновенно. Он помнил немыслимое количество вкусов и запахов, поскольку пробовал все – и хорошее, и плохое, – что попадало ему в руки.

Людей он, как правило, с этой точки зрения не оценивал, но… отведать такую женщину любой мужчина был бы не прочь. Она была богиней солнца, которую встречаешь на укромном тропическом пляже, потом занимаешься с ней любовью, ощущая прилипший к ее коже песок, а наутро стряхиваешь его с простыней, не в силах сдержать улыбку.

Конечно, это всего лишь игра воображения. Люк ни разу в жизни не был на острове в южных морях, однако во всем мире была известна его способность живо нарисовать в уме – и осуществить! – нечто невозможное.

Было заметно, что она очень устала. Круги вокруг глаз нельзя было объяснить одной лишь сменой часовых поясов. Должно быть, так выглядят те, кто только что завершил путешествие вокруг света за 80 дней. Но, встретившись взглядом с Люком, она послала ему столь яркую улыбку, что до него не сразу дошло – она же понятия не имеет, кто он такой! Она не узнала его. Увидела символ отеля, начертанный под его именем на рубашке, и одарила сверкающей улыбкой – просто как одного из служащих.

Значит, у Люка сразу появилась проблема. Даже, пожалуй, внутренний конфликт. Люк уже понимал, что она приехала на грани нервного срыва, и ей нужно снисхождение и сострадание.

Но все равно не мог простить ей, что за один миг успел влюбиться в сияющую улыбку, предназначенную не ему.

Видимо, эта женщина приняла его за посыльного.

До чего же привлекателен этот посыльный, отметила про себя Саммер. Стоит себе рядом с полированной стойкой красного дерева, обрамленной мраморными колоннами, и свет золотой люстры падает ему на лицо. Добро пожаловать, мадам, в ваш мавзолей. Хотя нет никаких сомнений, что сам он считает этот отель великолепным дворцом.

Этот черноволосый мужчина лет тридцати мгновенно привлек ее внимание.

Но как? За последние четыре дня она спала не больше десяти часов, проведя много времени в приступах морской болезни, перегнувшись через борт грузового судна. Как же он сумел настолько взбудоражить ее, что она заметила его? Разумеется, он великолепен. Скульптурные формы тела, исходящая от него сексуальная энергия. Выверенная элегантность напряженной змеи перед броском. Ну и что с того? Высокий, стройный, красивый мужчина стоит и спокойно смотрит на нее…

Возможно, кое-кто в отеле изучил историю ее знакомств, выяснил ее тип мужчины и поместил такого парня сюда, чтобы сбить ее с толку и сделать покорной.

Какой умный ход!

Саммер улыбнулась ему. Она почти никогда не теряла голову настолько, чтобы улыбнуться мужчине так, будто тот особенный. Маленький подарок – простая улыбка из вежливости, – конечно же, ничегошеньки ей не стоит, так зачем скупиться?

Посыльный – или кто он там – стоял совершенно неподвижно. На его элегантной белой рубашке с открытым воротом, скроенной по последней моде, была вышита эмблема отеля. Одно лишь его присутствие заставило ее в одно мгновение обратить внимание на каждую деталь: точеное, поразительно красивое лицо, медный тон кожи, черные волосы, черные глаза. И глядел он на нее так, как жаждущий путник в пустыне смотрит на только что найденную воду.

– Месье. – Она положила руку ему на запястье, продолжая улыбаться, и мгновенная дрожь прошла по его матовой коже. Отлично. Сейчас ей определенно нужен мужчина, который был бы глиной в ее руках. У нее не было сил на общение с тем, кто мог бы ей сопротивляться. – Вы не могли бы проводить меня в мой номер?

Странно, не может ведь бронзовая статуя стать еще тверже? А ему это как-то удалось. Возможно, он не такая уж и глина, в конце концов. Ничего себе! Его взгляд так… пронзителен. Вожделение обуяло ее. Где-то в ней возникло желание раствориться в его пронзительном взгляде, в нем самом. Он мой, мой, весь мой… Боже, да она совсем спятила – должно быть, от усталости.

– Думаю, вы меня с кем-то спутали, – сказал красавец, и в его голосе явно сквозило высокомерие.

От усталости мозги совсем размякли, в глазах стоял туман, и только его она видела ясно. Он выглядел как греческий бог. Самый настоящий греческий бог, а не какая-то толстогубая поделка, вытесанная из мрамора на потребу туристам. Он казался ей богом, родившимся из Хаоса, закаленным в огне и готовым идти на битву с Титанами[2].

– Меня зовут Саммер Кори, – твердо сказала она. Что, нечем крыть, греческий бог? – Вот. Держи. – Она порылась в сумочке и вынула горсть банкнот по пятьдесят евро, только что обмененных в аэропорту, прижала их к его ладони и продолжила много тише: – Просто проводи меня в мой номер прежде, чем кто-нибудь еще поймет, что я здесь, хорошо? Мне нужно поспать.

Лучше бы в гамаке на пляже, но этого она не получит. Ей предоставят роскошную кровать, от которой будет крапивница.

– Проведи меня так, чтобы никто не увидел, и я не позволю уволить тебя за это. Обещаю.

Черные брови поползли вверх.

– А я обещаю, что меня никто не сможет уволить.

О, ради бога, неужели он не может вежливо взять необыкновенно огромные чаевые за оказание тайной услуги богатой клиентке? Он же работает в лучшем парижском отеле, черт возьми!

Впрочем, она, возможно, выбрала неверный путь.

– Я же Саммер Кори.

То есть в ее власти уволить его. А ему пора перестать спорить и начать пошевеливаться, прежде чем она просто упадет ему в руки. Ее и так уже покачивает при мысли, что кое-кто подхватит и унесет ее подальше от всего этого…

– Мои поздравления! – Он не сжал пальцы, и купюры рассыпались по полу, упали на его ботинки. – А я Люк Леруа[3].

Если бы у нее было хотя бы на йоту больше сил, то она бы ахнула и рухнула перед ним на колени, только чтобы поиздеваться над его высокомерным тоном. Тоже мне Le Roi, Король! Она не забыла, как мама пыталась найти ей пару среди европейских принцев. Да вот что-то ни одно имя не приходит на ум.

– Король какого королевства? – спросила она с небольшой усмешкой, которой очень гордилась. Мало кто может дружелюбно улыбаться нескромному посыльному, когда чувствует себя так плохо, будто уже готов к собственным похоронам.

Его губы раскрылись, будто он получил удар в живот, а глаза стали цвета обсидиана[4].

– Вот этого, – ответил он наконец, но чересчур резко. – Добро пожаловать в мое королевство, Саммер Кори.

Но этого не может быть. Как сказал отец, отныне это ее королевство. Родителям всегда было трудно отличить их вымышленное сказочное королевство дочери от ее собственного реального ада, в котором она была совсем одна. Саммер обвила рукой руку мужчины и доверчиво прижалась к нему, но оказалось, что очень трудно не навалиться на него всем своим весом. Он вздохнул, когда ее тело оказалось так близко. О да, возможно, ему хотелось бы, чтобы она совсем прилипла к нему. Она слегка качнулась в его сторону.

– Вот хороший совет. Когда владелица «твоего королевства» просит незаметно проводить ее в номер, то, вероятно, лучше всего помочь ей, если, конечно, королю хочется сохранить свой трон. А кем ты сам себя считаешь, ни для кого не имеет никакого значения.

Его глаза вспыхнули.

– Вы так заботливы. Я имею в виду совет. Могу ли я оказать ответную любезность?

Сильные руки подхватили ее с пола, поднимая к его груди. Одна его рука оказалась у нее под коленями, другая – под спиной. От железной хватки она испытала шок. Он действовал очень быстро, и ее мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы понять – он спас ее, вынес из холодного мраморного зала. И еще больше времени, чтобы осознать – ей следовало бы тревожиться, ведь он подхватил ее легко, словно пушинку. Но чувствовала она облегчение. Ей захотелось расслабиться в его руках, стать покорной, словно тряпичная кукла.

– Если вы считаете, что, покупая отель, ваш отец делает вас его королевой, то вы, возможно, захотите узнать хоть что-то о своих новых подданных, прежде чем торжественно вступите в свои владения королевы. Тьери, ключ от номера мадемуазель. – Молодой человек, разинув рот глядевший на них из-за стойки красного дерева, моргнул при резкой команде, засуетился и наконец сунул карточку в руку Люка. Тот смотрел на Саммер сверху, и его черные глаза блестели. – А вам, возможно, стоило бы узнать немного больше о мужчине, прежде чем просить его проводить вас в номер.

Ее похититель вошел в ближайший лифт и, не ослабляя хватку, чуть-чуть наклонился, чтобы нажать кнопку.

Пока двери закрывались, Саммер смотрела в черные, как ночное небо, глаза. Никогда не оказывайся в лифте наедине с незнакомцем. Особенно если он буквально схватил тебя, поднял и утащил в лифт.

Ох, какого черта! Это все же лучше, чем быть истерзанной в клочья яростью, одиночеством и тоской. Саммер положила голову ему на плечо и смирилась с судьбой.

Он слегка сдавил пальцами ее плечо. Это было быстрое, осторожное, тщательно контролируемое давление. Щекой она почувствовала движение его груди, когда он глубоко вздохнул.

Сильное плечо. Саммер уткнулась в него лицом, наслаждаясь силой мужчины и его восхитительным ароматом. Такая странная, сложная смесь запахов, вздохов и обещаний целого мира. Ее глаза закрылись, напряжение покинуло ее тело.

Он снова провел по ее телу рукой, но уже более явно и… нежно.

Хорошо. Он не собирается бросить ее на пол. Ничего больше ей сейчас и не надо знать. Она прижалась лицом к его мускулам, ее губы слегка изогнулись, и она начала засыпать.

Лифт остановился. Люк вышел из него широкими, скользящими шагами. Его ходьба вывела ее из сна. Почему он идет так быстро? Он и впрямь хочет похитить ее?

Ее сердце забилось сильнее – адреналин пытался прорваться через усталость. Она велела адреналину прекратить это. Ей нравилось погружаться в эротическую опасность, где, как ей казалось, она будет побеждена, но с какой страстью и изяществом! Похищение великолепным незнакомцем – лучшего развлечения и придумать нельзя.

Ей было интересно, что он хочет сделать с нею и насколько ей это могло бы понравиться. Саммер чувствовала напряжение мышц его груди и пресса каждый раз, когда он делал шаг. Прошло три долгих года с того дня, когда мужчина держал ее так. А какой прекрасный аромат исходит от него…

Смутно она осознавала, что усталость и эмоциональное напряжение побуждали ее броситься в омут, но у нее не осталось сил, чтобы выплыть, обрести разум и душевное равновесие. Кроме того, ароматы, идущие от его рубашки, манили ее в сказку. Там была чарующая свежесть, как от растущей в лесу земляники, выглядывающей из-под листьев. Там был нежный, полный обещаний и надежд аромат, как от лаймов, мерцающих на дереве в солнечном свете. Там было что-то пышное и роскошное, во что она могла погрузиться, уютно свернувшись калачиком, позволяя бархату тьмы ласкать ее.

Ее мысли вернулись к твердым мускулам, на которые опиралось ее тело, пока незнакомец вставлял карточку в замок. Саммер сильнее прижалась лицом к его плечу, когда он закрывал дверь. Проклятье, как же она ненавидит отели. Ненавидит их неистово, с такой чрезвычайной страстью, которая чуть не заставила ее закричать так громко, чтобы от ее крика рухнули стены, – закричать, чтобы обрести свободу.

Пожалуйста, не оставляй меня одну в этом отеле. Совершенно иррациональная просьба.

Люк опустил Саммер на кровать. Целую секунду его руки были зажаты под нею, а его тело низко нависало сверху. Ее открытые глаза мерцали вблизи его лица так, что могло показаться, будто это единственная вещь в мире, которую она должна была видеть.

– Скажи еще раз, как тебя зовут? – невнятно проговорила она. Наверное, лучше знать это заранее, поскольку она собиралась позволить ему делать с собой все, что он только пожелает. Потом, кто знает, она, может быть, придет в себя и захочет разыскать его, чтобы наказать за то, что он использовал ее слабость в своих интересах. А еще надо будет выяснить, нет ли у него смертельного заболевания, и не должна ли она признать его права на отцовство, или… заткнись, воображение. Дай мне просто посмотреть, что будет дальше.

Его губы были сжаты так сильно, что Саммер только сейчас поняла, насколько они были расслаблены, пока он нес ее.

– Люк Леруа, – сказал он, будто отрезал. – Это написано на моей рубашке. – Он поднял ее руку и, взяв за указательный палец, провел им по первому завитку буквы L. – Вот. Возможно, вы относитесь к кинестетикам[5].

У рубашки была грубая, жесткая текстура, почти как у фартука. Ощущение было совсем не таким, как от прикосновения к ткани из шелка с хлопком. Плотная высококачественная вышивка скользила под ее пальцем, извиваясь на гладкой ткани рубашки, под которой бугрились мышцы. Вниз и вокруг петель буквы L, нежной волны буквы U, затем завитка буквы С и петель еще одной буквы L. Она продолжала движение после того, как он прекратил водить ее рукой, и сама обводила пальцем вышитые буквы.

Его лицо стало менее напряженным, линии рта смягчились, глаза приобрели более насыщенный цвет. Или, может быть, все это было игрой ее воображения?

Саммер становилось все труднее удерживать внимание, а Люк становился все более сосредоточенным. Мысль о том, что она в центре его внимания, манила ее, как единственный яркий луч манит путника, заблудившегося в лесной чаще. Нет. Не как луч, а как возможность быть этим единственным ярким лучом в темном лесу, проникать в его глубины и тайны, быть сберегаемой как его единственное чистое сердце.

Она вздохнула. Как удержать на себе такое внимание? Мужчины никогда не могли долго сосредоточивать на ней свой интерес. Люк, король чего-то там. Королей можно купить. Ее отец постоянно делает это. Если она купит Люка, то он будет просто обязан уделять ей свое внимание, разве не так? Она сможет упаковать и его, и все его ароматы, а потом взять их с собой на свой остров. Очевидно, для этого потребуется больше, чем несколько банкнот из ее сумочки, и Люк явно хочет, чтобы она поняла это.

– Я могу подарить тебе «Бугатти»[6], – негромко произнесла она, обращаясь к отвороту его рубашки, потому что от усталости уже не могла держать глаза открытыми. Постой-ка, что это я несу? Зачем ему «Бугатти» на острове? – Или яхту.

Люк рукой сжал ее плечо достаточно сильно, чтобы причинить дискомфорт.

– Что?

Она дернулась, пытаясь оттолкнуть его сжатую руку. Люк сразу же выпустил плечо Саммер, будто она ужалила его, как пчела, и выпрямился.

Вот черт. Она приоткрыла глаза и заметила, что он, кажется, разъярен. Великолепная ярость в обрамлении роскошной, серой с розовым, шелковой драпировки над кроватью.

Черт. Она закрыла глаза рукой – почти наилучший метод закрыться от мира, в который она опять вброшена. Очевидно, ей не может помочь даже то, что ее похитил греческий бог. Холодное одиночество гостиничного номера смеялось, протягивая к ней маленькие злобные пальчики, словно собиралось заполучить ее. Я до тебя доберусь.

Возможно, греческого бога смутило то, как она попыталась подкупить его. Наверное, бог привык к подношениям, хотя – кто знает? – может, и нет. Она, кажется, уже плохо соображает.

– Я и вправду очень устала, – внезапно сказала Саммер из-под руки Люка.

На мгновение повисла тишина:

– Oui, j’ai vu[7].

Он произнес это так, будто испытывал муку.

А потом сильная, уверенная рука взяла Саммер за голень, и ловкие пальцы расстегнули ее сандалию. Те же самые сильные пальцы помедлили и на мгновение охватили пальцы ее ноги, погружая их в теплоту.

– И замерзли, – добавил он тихо.

Возможно, он согреет ее. Она с надеждой глянула на него из-под руки. Он смерил ее недоверчивым, тяжелым взглядом и выпустил пальцы ноги. Черт.

Его руки взлетели так быстро, что она не успела заметить, как он снял вторую сандалию, взял одеяло и укутал ее так, что она стала похожа на хот-дог для гурмэ[8].

И ей придется греть саму себя своим же отраженным теплом. Проклятие.

– Откуда ты знаешь, что я устала?

Он вздохнул:

– Это же очевидно, soleil[9]. Вы же не думаете, что я ношу на руках каждую красивую испорченную девчонку, которая входит и пытается меня купить?

Он повернулся к двери. Холод и одиночество метнулись к ней, готовые заполнить пустоту, оставшуюся после его ухода.

Прекрасно. Если забыть «испорченную девчонку», то его слова прозвучали многообещающе.

– Значит, ты вернешься ко мне на яхте? – мечтательно спросила она за миг до того, как дверь закрылась за ним.

Глава 2

Следующим утром он все еще был ошеломлен тем, что произошло накануне. Ему было дурно. Ему нравилось, когда его гладили, он страстно жаждал сладостных ласк, но не хотел, чтобы его использовала какая-то безразличная эгоцентричная особа.

Люку ее красота казалась похожей на солнечный луч, который прорывается через облака и падает в холодное темное место, куда, как казалось Люку, солнечный свет вообще не может проникнуть. И вот Люк протягивает руку и понимает, что не в состоянии поймать этот солнечный луч. Тот может беспечно скользить по его рукам, безразличный к человеку, и Люк не в силах удержать этот свет.

С самого первого мгновения Люк был убежден, что Саммер истратила всю свою силу, чтобы тот солнечный свет оставался ярким, и ей было необходимо, чтобы Люк, как в сказке, поднял ее на руки, спас от дракона, отнес в свой замок и держал в безопасности.

В реальности же она хотела всего лишь дать Люку чаевые, чтобы он отнес ее сумки. После такого видеть ее было еще противнее, чем женщин, к чьим прекрасным, золотым мирам он когда-то страстно стремился. Но в то время они были бесконечно далеко – от него их отделяла перевернутая шляпа, которую он протягивал им в метро. Во всяком случае, те богатые лощеные женщины, причинявшие ему боль своим безразличием, вероятно, зарабатывали деньги своим трудом. В те времена они, казалось, были на самом верху его мира, и он не мог даже вообразить себе такую женщину, как Саммер Кори, у которой лимузины были обычным средством передвижения.

Ему следовало бы оставить ее в вестибюле, сверкающем полированным красным деревом и мрамором. Следовало бы просто уйти, и пусть ее деньги вихрем летят на пол. Но в переплетении гордости и ярости у Люка почему-то возникло дурацкое желание спасти Саммер.

И его рассудительность треснула, как скорлупа сырого яйца. Он спас Саммер, потому что просто не мог оставить ее в таком состоянии – роняющую деньги, падающую от истощения и относящуюся к нему так, будто он ни на что не годен.

Мгновение ему казалось, что все получилось как надо. Похитить женщину – лучший способ обратить на себя ее внимание. Она свернулась калачиком у него на руках, и ее дыхание возле его плеча вытаскивало душу Люка на свет из глубин его сущности.

И он весь растаял, стал беспомощным. Ему захотелось пасть на колени, чтобы снять сандалии с ее ног, словно прекрасный принц из старой сказки. Захотелось отводить волосы с ее лица, убаюкивать ее, чтобы она заснула.

А она взяла да и предложила ему долбаную яхту. Как своему очередному предполагаемому альфонсу. Bordel[10].

Эскизы лежали рядом с Люком – куча листков бумаги с рисунками и заметками. Ночь напролет у него в голове роились идеи, сменяя одна другую, как в калейдоскопе, будто его пальцы были всунуты в некую электрическую розетку творчества. От напряжения кожа Люка гудела, зубы ныли, и не утихало желание просто-напросто покусать чертову Саммер, чтобы снять напряжение.

В четыре утра стало ясно, что ему не уснуть, и он принялся рисовать. Его зубы сжались, когда он понял, какими хрупкими получались воплощения его идей, как много солнечного света было в их кромешной тьме, как не хватало им столь необходимого грубого цинизма.

Но сейчас, когда он работал с темной округлой формой, его челюсти постепенно разжимались. Он смог расслабиться, ощутив свою власть над шоколадом.

Саммер никогда не слышала о Люке? И попала к нему сразу же после нескольких лет жизни вдали от цивилизации, где из сладких блюд у нее был, наверное, лишь кокосовый сок? Люк даже испытывал неловкость из-за того, что хотел покорить ее – ведь сделать это будет так просто.

Он улыбнулся. Это будет очень просто. Весь ее солнечный свет хлынет к нему в щедром порыве, будто Люку невозможно сопротивляться.

Ее глаза станут огромными от удивления, а губы – беспомощно мягкими от желания, и она больше никогда не вдавит деньги в его руку, небрежно, не замечая его самого. Как будто он снова был мальчиком, которого послали идти по вагону метро. И он неловко плетется с протянутой рукой, низко склонив голову. Через миг станет ясно, танцевал ли он в этот раз достаточно хорошо, чтобы изысканные благородные жители пригородной зоны удостоили его взглядом. Но теперь так не будет. Теперь никто не отмахнется от него.

– Ну, сегодня ночью кое-кто не смог заснуть. – Его старший adjoint[11], или sous-chef[12], Патрик Шевалье остановился перед доской объявлений, чтобы прикрепить газетную фотографию Люка, похищающего прекрасную блондинку. Его лицо на снимке выглядело безумным и мрачным. L’Été revient[13], гласил заголовок. Саммер возвращается. Фотография оказалась точно под афоризмом, который Люк сам сочинил для своих кухонь: «Прекрасное – результат самоконтроля».

Люк крепче сжал зубы.

Патрик наклонил голову, проверяя, как выглядит фотография под этим высказыванием, усмехнулся с чувством глубокого удовлетворения и кивнул на эскизы шоколадного шара, в котором Люк уже начал вырезать отверстия.

– Я опять вдохновил тебя?

Говоря это, молодой человек вытянул руки, стянул со стены тарелки и разместил их на рабочем столе.

– Чрезвычайно, – сухо сказал Люк, вынимая шоколад из формы и пытаясь придумать, как бы незаметно изъять эту фотографию. Если Патрик увидит, что снимок зацепил Люка, то испытает огромное удовольствие. А этого Люк не хотел.

Вместо того чтобы начать наносить тонкий японский орнамент из золотой пыли и какао-порошка на тарелки, Патрик положил руки на мраморный стол и окинул Люка радостным выжидающим взглядом. Патрик всегда выглядел – и действовал – как серфингист. У него были бронзовые, наполовину выбритые волосы, вид простачка и грациозные мягкие движения, но работал он блестяще, поэтому Люк и терпел все его выходки. Ладно, честно говоря, любил его, и Люку придется тяжело, когда Патрик решит покинуть гнездо, чтобы открыть собственное заведение. А это может произойти со дня на день. Патрик уже готов летать самостоятельно.

Люк погрузился в мучительные раздумья. Он мог просто погрязнуть в этой проклятой, самой мерзкой в мире зиме и никогда в жизни не увидеть солнечного света. Никогда и нигде. Так-то вот.

– А я уж подумал, что сегодня ты решил не опоздать к началу работы.

В ответ Патрик махнул рукой с таким видом, будто на работу ему плевать.

– Слушай, mec[14], у меня есть дела поважнее. Например, сплетни.

– Ты же знаешь, Патрик, я не люблю сплетничать. Особенно о себе.

Конечно, Патрик пропустил эти слова мимо ушей. У него был дар игнорировать, что происходит вокруг, и тем не менее оставаться в выигрыше.

– Я слыхал, что ты унес принцессу. В своих грязных лапах и все такое.

– В грязных лапах?

– Ну хорошо, в твоих чересчур чистых лапах, но признай, это звучит гораздо хуже. Она так симпатична, как говорят? Могу я приехать и вызволить ее из твоих жутких подземелий?

– Я уверен, что ей там вполне комфортно.

Сказав это, Люк живо представил себе, как Саммер, завернувшись в плотный шелковый плед розового цвета, лежит, будто в спальном мешке для принцесс, и ее ресницы медленно опускаются, скрывая круги под глазами. Его идиотское сердце сжалось. Правильно ли он сделал, когда ушел, оставив солнечный свет безо всякого присмотра?

Солнечный свет не нуждается в защите, напомнил он себе. Этот свет исходит из огромного газового шара, находящегося в миллионах миль отсюда, и никто не может ни причинить ему вред, ни просто угрожать. Когда предстоит иметь дело с солнцем, то лучше всего свести к минимуму время действия его лучей, а кроме того, надо заранее раздобыть хороший солнцезащитный крем.

Мурашки пробежали по той части его груди, где на рубашке было вышито его имя. Вчера тонкий палец Саммер с неухоженным ногтем прошелся здесь. Люк не хотел сводить к минимуму это воздействие. Он хотел вторгнуться в ее тело и разум всем своим существом так, чтобы она окружила его, радостно приветствуя.

– Пусть так, но она чахнет, – сказал Патрик с энтузиазмом. – Тоскует по принцу, который должен спасти ее от злого короля-колдуна. Или я должен считать, что ты больше похож на властелина Ада[15]?

– Патрик. – Люк положил руки на мрамор, распрямив мозолистые пальцы. Они были длинными и элегантными. Такие могут быть у пианиста, но пальцы Люка обладали большей силой. Клавиши фортепьяно весят не слишком много, но даже у лучших пианистов пальцы не трудятся по шестнадцать часов в день. – Это не лапы.

Патрик усмехнулся и положил руку рядом с рукой Люка, сравнивая их. Ладонь Патрика – более квадратная, кончики его пальцев значительно шире, а волосы на тыльной стороне руки – почти золотые. Их руки могли играть в «Колыбель для кошки[16]» расплавленным сахаром, сплетая из него сеть, которой можно поймать мечту.

– Не обманывай себя, – сказал Патрик. – Это рука злого колдуна, каких еще поискать. Взгляни на эти черные волосы. Я совершенно уверен, что у золотого мальчика больше шансов стать прекрасным принцем из сказки. Кроме того, ты вредный.

– Патрик, я вовсе не из вредности заставляю тебя переделывать то, что сделано плохо.

– Ты слишком себя контролируешь. Это присуще злым колдунам.

– А я-то думал, что злые колдуны творят заклинания в безумном гневе, да еще с диким дьявольским смехом. – На самом деле Люк всегда немного завидовал злым колдунам. – Ты смотришь по ночам слишком много диснеевских фильмов, – сказал человек, который мог создать сказку одним неистовым взмахом руки.

– Я совершенно уверен, что настоящие злые колдуны чрезмерно контролируют себя. – Патрик пронзительно взглянул на Люка. – Я это говорю, потому что по своему опыту знаю, как ощущаем зло мы, простые смертные. Так что сплетня о прошлой ночи становится тем более интересной, – добавил он и изобразил собаку, у которой текут слюнки при виде сахарной косточки. – Говорят, она разбила твой самоконтроль, как сырое яйцо.

Люк скрипнул зубами.

Яйца плавно скользнули в руки Патрика, будто он был фокусником. Он аккуратно выпустил их на сковороду, и темно-золотые желтки ярко засияли.

– Я должен заставить ее поведать мне все секреты, – добавил Патрик и самодовольно улыбнулся, глядя на белки, которые уже начали твердеть.

Люк опустил тяжелый взгляд на жалкие яичные скорлупки, лежащие сверху в ближайшем мусорном ведре.

– Никаких секретов нет, Патрик. Весь отель знает, как она пыталась всучить мне чаевые, чтобы я отнес сумки в ее номер.

Не в его характере было доверяться кому-либо, но такое даже Люку было слишком тяжело держать в себе.

Патрик широко открыл рот.

– Что она сде… Putain[17]! – Он в ошеломлении тряхнул головой. – Merde[18]. Bordel. Чаевые тебе? – По мере того как он осознавал сказанное, сквозь первоначальное сочувствие начала прорываться усмешка, а потом он расхохотался так, что никак не мог остановиться. – Прости, Люк. Pardon[19]. Но поскольку ты мнишь себя богом, то все это чертовски смешно.

Глядя на Патрика, Люк прищурился, затем опустил голову, чтобы сосредоточиться на работе, и позволил уголку губ скривиться.

– Я не мню себя богом, – сказал он выразительно.

Патрик усмехнулся:

– Именно поэтому я преклоняюсь перед тобой, чувак. На самом деле никто не сомневается в твоей божественности. Теперь позволь одному из твоих скромных помощников избавить тебя от этой грубой принцессы. Я уверен, если она так хороша, как все говорят, то я мог бы позаботиться о ней вместо тебя.

Полуулыбка исчезла с лица Люка.

– Патрик. Держись подальше от Саммер Кори, или я стану властелином твоего персонального ада.

Коньячного цвета брови Патрика взметнулись вверх.

– Sérieusement?[20] – Он сверкнул на Люка глазами, положил превосходно приготовленную глазунью на сделанную по особому заказу белую тарелку ценой пятьдесят долларов и одним ловким поворотом запястья толкнул ее на три метра по мраморной столешнице так, что она остановилась точно перед практиканткой Сарой, как раз под разделочной доской в ее руках, которую она уже собиралась поставить на стол. Сара Лин, американка, отказавшаяся от карьеры инженера ради обучения в парижской кондитерской, замерла, и ее вечная морщинка между бровей на мгновение расслабилась от неожиданности. Ее глаза обратились к спине Патрика. Тот даже не оглянулся, чтобы увидеть ее реакцию – он уже готовил новые тарелки. – Интересно, какое злодейство ты готовишь? – Он дружески похлопал Люка по плечу. – Но ничего уже не изменишь: ты уже стал властелином Ада, mec. Уже стал.

Во сне Саммер казалось, будто ее придавило теплое грузное тело. Она просыпалась, испытывая покалывания от напряжения, и почти сразу сворачивалась калачиком в тяжелой теплоте и проваливалась в глубокий сон, в котором, как ни странно, чувствовала ласку и нежность.

Когда она окончательно проснулась, то не могла вспомнить, где находится. Ни плеска волн, ни аромата тиаре, ни влажной жары.

Она открыла глаза. Прямо перед ее взором предстала Эйфелева башня. Ее исполненный спокойствия силуэт, темный на фоне серого неба, был обрамлен серебряным орнаментом в виде завитков шириной в фут по краям идеально расположенного окна из одного большого куска стекла.

А, это ты, подумала Саммер, мысленно обращаясь к башне. О черт возьми, как же ты меня достала!

Что такое особенное заставляет родителей считать Париж отличным местом, где можно избавиться от детей? Этот город – просто большой мусорный бак, куда бросают богатых и знаменитых.

Саммер повернулась на спину, чтобы не смотреть в окно на эту торжествующую поганую железяку, но теперь ее взгляд уперся в роскошные тяжелые розовые с жемчужно-серым шелковые портьеры над изголовьем, украшенным вышивкой. Даже если она опустит веки, то в глазах у нее непременно начнет рябить от этой комнаты. Саммер чувствовала себя галькой, затерявшейся среди тяжелого шелка, украшенных вышивкой подушек приглушенных элегантных розово-серых тонов и стульев art deco[21], стоящих на идеальном полу из красного дерева.

Она закрыла лицо локтем. В ее мозгу теснились картины – перед отъездом с острова она бросает в воду гирлянду ракушек, чтобы вернуться; жесткий и решительный отец выгоняет ее из рая; мать со смехом отказывается понять ее; рядом с ней все ее ученики. И черные глаза смотрят на нее сверху вниз, и смягчается очертание твердого скульптурного рта.

Глаза Саммер распахнулись под ее рукой и ресницы защекотали кожу, когда она вспомнила этот рот. Ее собственные губы беспомощно расслабились от возникшего желания. Она резко потерла обеими руками лицо, чтобы взять себя в руки. О чем это она раздумывает?

Ей хотелось вернуться к жаре, морю и счастью. У нее не было никакого желания попасть в тенеты греческого бога и застрять здесь.

Это было разумным решением еще и потому, что он, вероятно, предъявит ей иск за сексуальное домогательство. Наверное, все же хорошо, что он повернулся на каблуках и покинул ее, испепелив своим презрением. Тем более что у греческих богов была паршивая репутация из-за их любви к крепким объятиям. У любой женщины может возникнуть реальная проблема с мужчиной, который умеет обнимать, тем более если эта женщина застряла в элегантном отеле, расположенном в самом несчастливом месте на земле.

Она вылезла из кровати и пошла в ванную.

В душевой кабине, обрамленной на 180 градусов прозрачным стеклом, она чувствовала себя выставленной на обозрение как девственница, которую принесут в жертву Парижу, раскинувшемуся под ней. Кто только придумал такое? Даже если вы уверены, что никто не глядит на вас в подзорную трубу, неужели вы захотите принимать душ, когда Эйфелева башня смотрит на вас свысока?

Она посмотрела на башню с притворной сладкой улыбкой. А вот хрен тебе! У меня-то хоть вода теплая, а ты там стоишь при пяти градусах, насквозь промокнув под дождем.

Эйфелева башня по-прежнему сверкала огнями. Ей было плевать на мнение Саммер. Тем временем весь Париж в воображении Саммер сконденсировался в одного красивого обнаженного мужчину с черными волосами, глядящего на ее голое тело с некоторым высокомерием. Она почувствовала, как набухли соски.

Прекрасно.

Саммер повернулась спиной к Эйфелевой башне и воображаемому черноволосому красавцу, но при этом почувствовала, будто оба критически рассматривают ее голые мокрые ягодицы и, слегка поморщившись, решают: Pas mal[22].

Саммер никогда не считала себя эксгибиционисткой – прежде всего потому, что не очень-то была склонна к самосозерцанию. Однако желание поразило ее так сильно и быстро, что пришлось ухватиться рукой за душевую головку. Саммер была ошеломлена: ей захотелось, чтобы кое-кто прижал ее спиной к стене душевой кабинки, закрыл ее собой, как щитом, и преградил миру путь в ее сознание, даже если она с насмешкой показывает нос этому миру. Саммер хотелось, чтобы этот кто-то защитил ее и овладел ею.

У того, кто прижал ее к стене, золотая кожа и темные волосы, и это не должно пугать ее, поскольку у возлюбленного в ее фантазиях кожа всегда матовая, а волосы темные, как у великолепного полинезийского морского божества.

Но этот человек был незнакомцем. У него было лицо, выкованное в огне, и холодный презрительный взгляд. Саммер крепко зажмурилась, продолжая мечтать, мысленно заставляя его лицо потерять очертания, но это кованое лицо упорно сопротивлялось ее желанию.

Пусть так и останется незнакомцем. Так ведь? И что может быть плохого в сексе с незнакомцем для девушки, погруженной в фантазии о том, как она выставляет себя напоказ, пока принимает душ? Она может гарантировать, что не окажется первой женщиной, которая предается таким удовольствиям.

А самое хорошее в фантазиях – это то, что она может избавиться от него, как только захочет.

Глава 3

Выйдя из душа, Саммер увидела на столе корзиночку, в которой на белоснежной льняной салфетке лежали золотые financiers[23], похожие на солнечный свет, преподнесенный ей в дар. Без сомнения, это просто небольшой знак внимания – здесь так принято встречать гостей. Саммер привлек свежий аромат сливочного масла. Она протянула руку и почувствовала, как исходящее от выпечки тепло ласкает ей ладонь, а настроение странным образом улучшается вопреки холодному и дождливому парижскому дню. Но только она собралась прикоснуться к пирожному, как услышала стук в дверь.

– Саммер! – Мать обвила руки вокруг нее, но тут же отпрянула назад, чтобы хорошенько взглянуть на дочь. Незнакомый аромат окутал Саммер. Однажды, еще ребенком, Саммер прокралась в ванную своей матери и перепробовала все ее духи, чтобы знать, чем будет пахнуть мать при следующей встрече – вдруг ей понадобится разыскать мать в темном лабиринте. Поэтому она хотела попрактиковаться. Но это не сработало. Саммер была слишком мала и не знала, что для каждой пробы надо брать новую салфетку. Поэтому брызгала духи на себя, и все закончилось тем, что пришлось распылять маленькие порции на каждый палец ноги – все другие части тела были уже использованы, а разные духи не должны соприкасаться. Мать до сих пор смеется, вспоминая какофонию запахов, когда рассказывает эту историю друзьям: «Как жаль, что я не смогла заснять эту картину! А потом у бедной крошки очень сильно болела голова».

Впрочем, нельзя утверждать, что Мэй Кори так и не поняла, почему дочь это сделала.

– Спа-салон, – мать коснулась уголков глаз Саммер, – и немедленно. Пусть с тебя соскребут весь песок, милая, и, возможно, понадобится больше, чем просто пилинг, если ты будешь продолжать в том же духе. – Она перепроверила уголки своих глаз и с облегчением улыбнулась. Много раз Саммер слышала, что они с матерью смотрелись как близняшки. Но сегодня их было легко различить – кожа Саммер очень смугла от солнца, выгоревшие волосы всклокочены, неровные ногти неухожены. – И что это на тебе? – Мать будто не могла поверить своим глазам, ведь на босой Саммер был голубой хлопчатобумажный сарафан с красными цветками гибискуса. – О, Саммер. – Мать в замешательстве наморщила брови. – Слава богу, отец наконец-то нашел способ вырвать тебя с этого острова.

– Я не хотела покидать остров, – отметила Саммер. – Там была я счастлива.

– Саммер. Ты же сама говорила мне, когда мы полетели туда, что у тебя там даже нет ни одного парня. Как же ты могла быть счастлива? Теперь, милая, давай пройдемся по магазинам и наверстаем упущенное за четыре года, купим что-нибудь для вечернего гала-представления. – Мэй взмахнула руками и провальсировала через комнату. – О, дорогая, я так счастлива видеть тебя снова в Париже. Нам будет весело!

– Maman[24]. – Американка по рождению, как и ее муж и дочь, Мэй Кори всегда просила, чтобы Саммер называла ее maman. Ей это казалось более изысканным. Саммер медленно вдохнула и выдохнула так, как тренировала себя сама, и решила попробовать то, чего не пробовала очень давно – быть честной с собственной матерью. – Ты же понимаешь, что я чувствую себя так, будто медленно умираю, когда нахожусь в Париже? Я его ненавижу.

Мать задержалась перед зеркалом и, поморщившись, с беспокойством взглянула на отражение дочери в зеркале. Потом засмеялась.

– О, Саммер, ну что мне с тобой делать? Ты слишком избалована. Как можно быть несчастной здесь? – Она взяла корзиночку с financiers и беззаботно вывернула ее содержимое в корзину для мусора. – Впрочем, тебе надо быть начеку! – Смеясь, она схватила Саммер за руку и потащила к двери, обняв за талию. – Со здешними поварами шутки плохи, они собьют тебя с пути, если им это позволить.

– Так ты нашел их в мусоре?

Фредерик вздрогнул, попытался отвести взгляд от пустой корзиночки, которую Люк держал в руках, и тихо ответил:

– Ты уже спрашивал.

– Все, – слишком спокойно произнес Люк. – Абсолютно все в мусоре.

Он послал Саммер маленькую корзиночку, наполненную солнечным сиянием, чтобы она открыла для себя… но что? Он не представлял, как выразить это словами, поэтому выбрал financiers. Немного золотистой выпечки, которая как бы говорила: «Я сожалею, что оставил вас в холоде, вот вам немного теплоты». Или: «Вот румяные, теплые пирожные. Они настоящие. Возможно ли, что ваша золотая теплая улыбка тоже настоящая?» Или: «Подумай обо мне. Я думаю о тебе. Хорош ли я на вкус?»

А все потому, что корзиночка с financiers гораздо изысканнее и убедительнее, чем все эти слова. И с ее помощью чертовски безопаснее выражать свои чувства.

Мусор. Поворачиваясь, он сделал резкое движение запястьем, и пустая корзиночка приземлилась точно на тележку для обслуживания номеров.

И немедленно выпрямился навстречу мужчине, который только что вошел через заднюю дверь. Одна рука Люка проскользнула в карман, другую же он протянул.

– Monsieur[25].

Его приемный отец, умевший контролировать себя до такой степени, которой даже Люк не сумел достичь, со сдержанным негодованием смотрел в корзину.

– Твои financiers кто-то бросил в мусор?

– У нас время от времени останавливаются анорексичные блондинки, – произнес Люк нарочито безразличным тоном. Хотя она такой вовсе не казалась, когда была у него на руках. Пожалуй, она была гибкой, стройной, податливой. Она была сильной и нежной, но вовсе не тощей и костлявой. Люк чувствовал ее усталость и еще что-то непонятное, когда она цеплялась за него и прижималась к нему так, будто он вытаскивал ее из глубин ада.

Бернар Дюран покачал головой с аккуратно подстриженными серо-коричневыми волосами.

– Она, должно быть, слишком испорчена, раз не ценит тебя. – Бернар бросил на своего приемного сына такой взгляд, который напомнил Люку, ради чего он живет. Под этим взглядом, в котором была видна с трудом сдерживаемая гордость, Люку хотелось лезть из кожи вон. – Не покажешь ли мне свою Victoire[26]? Вчера вечером я видел тебя по телевизору, но в кадр не попало самое важное. Как ты сделал этот десерт?

Люк сдержал прилив гордости, ограничившись небольшим изгибом губ.

– Сейчас покажу.

Он будет показывать десерт своему приемному отцу! Люку всегда нравилось показывать тому, кто и сам показывал, показывал и показывал – сначала буйному десятилетнему мальчику, потом двенадцатилетнему, потом пятнадцатилетнему подростку с взбесившимися гормонами, иногда заставляя тысячу раз в день переделывать, пока не получалось так, как должно было быть.

– Как скоро ты навестишь моих новых учеников? – спросил Бернар после того, как Люк продемонстрировал Victoire. – Покажешь им, чего они могут достичь при некоторой дисциплине и внимании. Им будет полезно встретиться с тобой и понять, что они могут измениться. К некоторым из них относились как к животным. Ну, ты понимаешь.

В сердце Люка возник протест. Ему захотелось возразить, что его биологический отец старался относиться к нему гораздо лучше, чем к животному, но подумал о тех кошках и собаках, которых некоторые таскали с собой в метро, чтобы выпросить больше денег на пропитание. Бернар намекнул, что отец Люка использовал сына так же, как и тех животных, но Люк не хотел этого слышать.

– Я был занят, – виновато сказал он. Нужно было полтора часа тащиться на машине на самый край огромного парижского banlieue[27], где жила приемная семья Люка. Или час на метро и RER[28], если бы ему удалось заставить себя выбрать этот способ передвижения. Хуже было то, что каждый раз, когда он помогал показать следующему поколению приемных братьев, кем они могут стать, пройдя через безжалостный контроль и строгую дисциплину, он чувствовал себя… странно. Неправильно. Как будто он должен был предложить им другой путь. Хотя какой еще путь может быть, кроме неослабевающего контроля и дисциплины? – А сегодня вечером у меня гала-представление. Тысяча человек хочет увидеть отель, отданный Саммер Кори. К нам прибудет дюжина съемочных групп, которые будут снимать клипы, чтобы оживить репортаж.

– Ты имеешь в виду, снимать тебя. – Бернар не улыбался, скрывая гордость, но Люк чувствовал, что его приемный отец очень доволен.

– Из-за новой владелицы здесь может получиться бедлам.

Та самая новая владелица, которая считала Люка посыльным. И собиралась заплатить ему, дав своей душе парить в воздухе тихо, как золотая снежинка, и найти покой в его руках.

Чтобы удержать в руках золотую снежинку, надо быть виртуозом. Но он знал все о том, как быть им. Просто нужен наивысший контроль.

Фотовспышки засверкали, когда отец обнял Саммер за плечи и объявил, что дарит ей отель. Саммер одарила всех и каждого широкой улыбкой. А что еще ей остается делать в такой ситуации? Иначе в СМИ будет полно ужасных фотографий, на которых у нее недовольное выражение, и ее будут называть испорченной девчонкой.

Опять.

Нет, теперь будут прекрасные фотографии, на которых отец в шикарном костюме стоит между женой и дочерью – между двух красавиц. Саммер все еще была испорченной девчонкой для всех, кто ее знал, но по крайней мере выглядела она счастливой. Между тем ее отец, как глава компании «Кори Холдингс», входящей в число сильных мира сего в области финансов, контролировал все, происходящее здесь. У Сэма Кори – седые волосы, его лицо – слишком угловатое, не обладающее красотой Люка-не-посыльного, но оно было властным и притягивало взгляды.

Лицо Саммер тоже притягивало взгляды – всем приятно смотреть на красивую девушку, но много ли пользы это ей принесло? Пока она не сбежала туда, где нравилась людям. У людей разные цели в жизни, а она, как оказалось, хотела любви и привязанности.

К сожалению, отец едва ли не за волосы выволок ее с тропического острова, чтобы попытаться вложить в нее его собственные стремления к деньгам и контролю. И приволок ее в Leucé, один из лучших в мире отелей с трехзвездочным рестораном по рейтингу Мишлен[29] и видом на Эйфелеву башню. В прежнее жилье Саммер, расположенное так далеко от ее настоящего дома на острове.

Папа, ты просто мерзавец. Каким должен быть отец, чтобы заставить дочь царствовать в принадлежащем ей личном аду?

Как только затихли щелчки фотоаппаратов, она танцующей походкой начала пробираться через толпу к выходу. Столько рук надо было пожать, изображая восторг, стольким людям пообещать, что она их не забудет, так много раз рассмеяться и сказать: «Ну а кто бы не захотел побездельничать на южном острове в Тихом океане?» Ей надо было встречаться взглядом с мужчинами и улыбаться каждому, но ее улыбка должна была быть достаточно теплой, чтобы он подумал, будто она сама собирается подойти к нему, и поэтому не двигался с места до того мгновения, когда она, помахав ему рукой, проскользнет мимо.

Мужчины бросали на нее оценивающие взгляды, словно решали, что именно могут получить от нее. Каждый такой взгляд, казалось, сдирает с нее слой кожи, и Саммер глубоко вздыхала, пытаясь спрятаться за золотом воспоминаний о своем острове. Ради бога, кто угодно может продержаться здесь три месяца!

Вдруг кто-то будто привлек ее внимание. Она повернулась и обнаружила поблизости своего ночного короля-спасителя. Он задумчиво наблюдал за ней, стоя со стаканом белого вина в руке. Она выдохнула, ощутив нечто похожее на облегчение – но откуда оно могло взяться?

От смущения Саммер захотелось спрятать лицо, но вместо этого она послала Люку свою самую очаровательную, самую соблазнительную улыбку. Он слегка наклонил голову, изучая эту улыбку, будто хотел провести ее химический анализ. В ответ он не улыбнулся.

На нем были, как могло показаться на первый взгляд, простые черные брюки и белая дизайнерская рубашка. Он излучал сосредоточенность, напряжение и абсолютный контроль. С некоторым высокомерием, создавая обманчивое впечатление спокойно висящего хлыста, смотрел он, как она приближается. Ее дыхание против воли ускорилось. Чтобы наказать его за это, она немного шевельнулась, чтобы шелк ее платья заструился по ее телу и заблестел в свете люстр. От прикосновения холодного шелка ее руки покрылись мурашками. Воздух Парижа всегда был слишком холодным для нее.

Люк Леруа задумчиво поднес к носу свой бокал. Внутри его личного пространства в воздухе витал таинственный запах. В таком пространстве она могла бы свернуться калачиком и быть в безопасности.

– Вам и вправду нравятся высокие, темноволосые, темноглазые, красивые смуглые мужчины?

Да, нравятся. Ей казалось, что это стало довольно ясно, когда она предложила ему яхту.

– Теперь ты просто скромник. Про себя я называю тебя Красавцем.

Его черная бровь немного поднялась. Слегка заметным поворотом головы он указал на зал.

– Это те, с кем вы дольше всего флиртуете?

Флиртовала ли она на самом деле? Она мрачно кивнула.

– С ними получаются самые хорошие фотографии. – Отчаявшись выбить его из колеи, она вытянула локон из своей элегантной прически и, наклонив голову к его руке, обернула локон вокруг его запястья, чтобы проявился контраст ее золотых волос и темных волос на его руке.

– Видишь?

Она улыбнулась ему, прижавшись щекой к его предплечью.

Его глаза стали черными как смоль, и глубокий вздох прошел через все его тело. Внезапно она осознала силу его предплечья и вздрогнула, но не от страха, а от восхитительного ощущения подчиненности.

– Это должно пойти им на пользу, – сказал он. – Они всю жизнь работали и карабкались по карьерной лестнице, чтобы некая блондинка могла считать, что с ними получаются удачные фотографии.

Она провела пять лет в школе-интернате с другими богатыми, брошенными, закомплексованными девочками и научилась стоять за себя, когда в перепалках самые язвительные из них пытались уколоть ее.

– Ну, – Саммер слегка повела плечами, чем заставила платье скользить по телу, и снова улыбнулась Люку. Когда она выпрямилась, ее локон медленно заскользил по его запястью и затем упал ей на плечо. Прикосновение ее волос, только что сошедших с его кожи, родило еще больше мурашек на ее руках, но она скрыла дрожь, пожав плечами. – Некоторые мечтают о большем, чем другие. – Она подразумевала, что быть с ней на фотографии было самой большой мечтой, какая только могла быть у мужчины.

– Они, конечно, мечтают, – спокойно сказал он, подразумевая нечто совершенно иное.

Да, она всегда умудрялась идти вслед за теми, у кого мечты были столь большими, что она исчезала в тех мечтах, как крошечный лучик света.

Саммер отстранилась от Люка как можно дальше и увидела, как стоящий сзади него мужчина едва ощутимо подвинулся, готовясь использовать ее движение в своих интересах, если она начнет отходить. Поэтому она осталась на месте, в тех пределах, где у Люка оставалась возможность обнять ее. Он же, казалось, не чувствовал никакого желания снова укутать ее в свою благословенную тьму так, как сделал прошлой ночью. Он, должно быть, чертовски привередлив, раз отказался от предложенной яхты.

Слишком привередлив по отношению к ней. Ясно.

– Ты был пьян прошлой ночью? – внезапно спросила она.

Долгое молчание.

– …Да, – наконец сказал Люк.

Во тьме его глаз отражение Саммер в светлом шелковом платье танцевало, как крошечное пламя.

– Сколько ты выпил? – спросила она подозрительно. От него исходили запахи чего угодно, но только не алкоголя – шоколада, малины, пота и цитрусовых.

Он прикоснулся к бокалу вина губами, едва смочив их. Свет люстр мерцал на влаге, оставшейся на губах.

– А насколько вы устали?

– Четыре дня. Без сна. Морская болезнь была очень тяжелой.

Казалось, он не понял, что у нее есть оправдание. Пожалуй, это раздражало его, но по его лицу было трудно что-то понять – так хорошо он владел собой.

– Это многое объясняет.

– Ты не ответил на мой вопрос.

От бокала, который он вращал в пальцах, исходил сладкий, золотой аромат.

– Мы открыли бутылку шампанского. Я позволил кулинарной писательнице провести день в кухнях. Она изучала нашу работу и захотела отблагодарить нас.

Сколько из той бутылки досталось ему, если ее разделили на всех?

– В кухнях? – с удивлением переспросила она. Он же сказал, что управляет здесь всем?

В его до этого момента вежливом лице блеснул обсидиан.

– Полагаю, я вчера представился вам. – Он опять повернул бокал. В его голосе проявилось сдерживаемое раздражение. – Видимо, вы забыли мое имя.

Она усмехнулась:

– Ну, да, однако я никогда не забываю красивые лица.

Бокал прекратил вращаться так внезапно, что вино поднялось по стенкам. Черные глаза заблестели.

– Я просто дразню тебя! Люк Леруа, видишь? Я помню.

Его челюсть напряглась.

– Вы мне льстите.

– Вы хотите, чтобы я пала пред вами на колени, ваше величество?

Ее улыбка заискрилась, когда она взглянула прямо ему в напряженное лицо.

Ресницы скрыли выражение его глаз. Крошечная улыбка смягчила прекрасные губы.

– Только если вам нравится такая поза, – пробормотал он.

Погоди-ка. Неужели он только что…

– Мадемуазель Кори! – Голос привлек ее внимание к высокому, долговязому мужчине лет тридцати с волосами цвета соломы и несколько странным выражением лица. Ален Руссель, директор отеля. Они встретились раньше, за несколько часов до того, как отец Саммер публично объявил, что отель теперь принадлежит его дочери. – Вижу, вы встретили Люка!

Люк сардонически взглянул на Алена.

– Опять, – неубедительно добавил Ален.

– Это похоже на соединение с королевской семьей. – Саммер начала обмахивать себя. – Мне льстит, что мы называем друг друга по имени. Могу ли я предположить… – Она явно поддразнивала Люка, глядя на него снизу вверх.

Ален с облегчением кивнул, выражая одобрение.

– Мы все тоже сначала были поражены. Но вы к этому привыкнете.

Что?

– Он в самом деле король?..

Выражение Люка осталось безупречно вежливым. Она не знала, почему у нее сложилось впечатление, что он хочет задушить ее. Ален, казалось, был потрясен, но подошел мужчина постарше и стал наблюдать за Люком с некоторым злорадством.

Ален Руссель состроил Люку гримасу, прося извинить его. Без сомнения, Ален думал, что Саммер его не видит.

Почему-то именно так она и действовала на мужчин – они отметали саму возможность, что у Саммер может быть что-то еще, кроме внешности и богатства. Люк тут же отыгрался – глядя на Алена, слегка пожал плечами. Сегодня самообладание Люка было непоколебимо.

– Полагаю, мой дедушка считал цыган королями земли, когда придумал фамилию Леруа при заполнении каких-то анкет. Но ни о каком наследственном королевском сане не было и речи.

Цыгане? Лихие черноволосые авантюристы в ярких цветных кибитках или бедные бродяги, весьма презираемые обычными людьми?

– Люк – наш главный chef pâtissier[30], – чопорно объяснил Ален Руссель.

Саммер застыла. Конечно. О да, разве не понятно? Прошлой ночью он был олицетворением десерта, великолепным и соблазнительным, но в последний момент ускользнул из ее рук и оставил ее в холодном одиночестве, потому что она что-то сказала не так. Возможно, отец поговорил с Люком о том, как держать ее в узде.

– Поздравляю.

Черная бровь едва заметно поднялась.

– Спасибо, – безразличным тоном ответил Ален.

Она переводила взгляд с одного мужчины на другого. Губы Люка раздраженно скривились, будто он не счел ее незнание даже в малейшей степени забавным.

– Ален смог убедить меня работать здесь, – объяснил он мягко.

– Люк всемирно известен. – Ален подчеркнул слова так яростно, что почти пропищал их. – Он лучше всех.

Она попыталась сменить тему разговора.

– Похоже на работу великого администратора – найти выдающийся талант и сделать так, чтобы он был счастлив. – Она подмигнула Алену и тихо прошептала: – Он неуравновешенный?

– Ни в малейшей степени, – одновременно сказали и Ален, и пожилой человек, который подошел в этот момент. – Но зато этот сукин сын – перфекционист, – с большим сочувствием признался пожилой.

Ален засмеялся:

– Он признает только совершенство.

О, значит, она, возможно, просто недостаточно хороша для него.

– Еще бы! – воскликнул ее отец, только что подошедший к ним вместе с ее матерью. – Люк – драгоценный камень в той короне, которую я только что вручил тебе. Еще лишь два парижских отеля могут похвастаться трехзвездочным рестораном, и в этом-то и состоит отличие лучшего от того, что только претендует на то, чтобы стать лучшим. И ни один из их шеф-поваров не привлекает СМИ так, как Люк. Не потеряй его, Саммер. Из-за него я и купил тебе этот отель.

– О да, он замечателен. – Мать сжала талию Саммер. – Но ты должна следить за своим весом. Он может заставить тебя набрать лишние килограммы, если ты не будешь осторожна.

Люк смотрел то на Саммер, то на ее мать, и Саммер пыталась сохранять выдержку. Я не колю себе ботокс, как моя мать, чтобы выглядеть молодой, черт побери. Я не выдержу в Париже целых три месяца.

– И Гюго Фор тоже хорош. – Ее отец одобрительно кивнул пожилому человеку. Тот был плотнее и ниже ростом, одет более старомодно, и волосы у него тоже были темными, лишь начинающими седеть. Его высокомерие было более явным.

– Chef cuisinier[31]. – Гюго не видел, как Ален встревоженно сказал ей это одними губами.

– О, так это вы в ответе за всю эту восхитительную еду? – Саммер, на лице которой было написано восхищение, затаила дыхание и прижалась к руке повара. – Гюго Фор! Какая честь!

Глаза Люка почти совсем сузились. Он сделал еще один маленький глоток из своего бокала с вином.

– Ну и с вами тоже познакомиться – большая честь для меня, конечно! – Она восторженно обратилась к Люку, потому что вчера он показался ей неуравновешенным, но теперь оказалось, что это не так. Она тепло улыбнулась ему, чтобы загладить неловкость, возникшую из-за того, что только сейчас сказала ему эти слова. В ответ он сдержанно улыбнулся.

Был ли он хоть немного неуравновешенным? Например, не был ли известен тем, что мог отволочь докучавших ему женщин за волосы в номер? Она незаметно потерла холодные руки, вспоминая, как его тепло окутывало ее.

Люк отвернулся, чтобы что-то сказать официанту. Да уж, она просто приковала к себе внимание Люка, разве не заметно?

– Вы должны выбрать время и показать мне кухни. – Она обращалась к обоим поварам, но оказывала предпочтение Гюго. Восторг от встречи со знаменитостью всегда срабатывал, когда приходилось общаться с пожилыми людьми на острове.

– Мои кухни – ваши кухни, – галантно предложил Люк, вновь повернувшись к ней.

Да, это правда, но…

– Я был вежлив.

Его глаза снова сузились.

У нее закружилась голова. Будто она выдыхала углекислый газ, а вдыхала… только Люка.

– Я буду счастлив показать вам все, если вы сможете не стоять у поваров на пути, – грубовато сказал Гюго.

Отец Саммер бросил на мужчин колючий взгляд и покосился на нее, желая посмотреть, как она будет отстаивать свои права собственности на отель.

– Я довольно рассудительна, – кротко пообещала она Гюго.

Ее отец нахмурился, разочарованный ее бесхребетностью. В темных глазах Люка внезапно запрыгали таинственные смеющиеся чертики, а Ален Руссель уставился на нее как на сумасшедшую.

Послушайте, это он виноват в том, что часть прошлой ночи была безрассудной, чуть не произнесла вслух Саммер, а затем сварливо посмотрела на Люка. Из-за него в Интернете опять полно ее фотографий. Ее чертова первая ночь.

Дыхание со свистом вырвалось из ее груди, когда шелк и тонкий край мягкой шерстяной ткани скользнули по ее обнаженной руке, окутав ее теплом и ароматом. Саммер посмотрела прямо на Люка, и официант отпрянул от нее с выражением вежливого нейтралитета.

Люк улыбнулся учтиво, и ей, должно быть, просто привиделось его голодное, удовлетворенное внимание, какое бывает у кота, когда он наблюдает за мышью, бредущей вдалеке от зоны своей безопасности.

Она потерла пальцами край пиджака. Возможно, Диор – очень тонкая текстура. Должно быть, это пиджак Люка, подумала она, судя по путанице запахов: шоколад, масло, специи. Сочетание жгучих ярких и загадочных теплых ароматов. Ей хотелось затеряться в них и не выходить до самого утра.

– Что, черт возьми, все это значит? – спросил ее отец, поскольку было очевидно, что в его планы не входило осчастливить Люка. У отца было намерение получить зятя с гениальным умом финансиста.

Люк холодно посмотрел на отца Саммер. Ее пальцы замерли на ткани пиджака. Chef pâtissier смотрел на человека, чье имя входило в список пятисот лучших по рейтингу журнала «Forbes»[32] и который только что купил отель, где работает Люк, в качестве рождественского подарка для своей избалованной дочери. Для отца Саммер Люк был потенциальной головной болью и неудобством – больше ничем.

Она поплотнее завернулась в его пиджак, чувствуя комфорт и даже не понимая, что делает.

– Так лучше? – мягко спросил Люк и протянул руку, чтобы застегнуть пуговицу рядом с ее шеей, чтобы пиджак сидел на ней как накидка. Сердце Саммер забилось сильнее, когда его пальцы коснулись ее шеи, и она поняла, что он ощущает ее пульс.

Что с ней не так? Она продолжает делать такие же глупые промахи, как и ночью?

– Я одета не по дресс-коду[33]? – Она нарочито усмехнулась, приглашая всех поддержать ее шутку. – Пиджаки и галстуки обязательны?

– Вы безукоризненны, – спокойно сказал Люк. – Но, кажется, замерзли.

Под взглядом отца ей захотелось прижаться к Люку и уткнуться в него носом.

– Вам будут рады в моих кухнях в любое время, которое вы сами выберете, – сказал Люк, проявив изысканные манеры, которые подтвердили его власть над кухнями. – Вы не будете стоять у меня на пути.

Проклятие. Она по-настоящему ненавидела мужчин, которые не давали ей стоять у них на пути.

– Добро пожаловать в Leucé.

И Люк ушел, оставив ее. Опять. В его пиджаке, в облаке его ароматов, вьющихся вокруг нее.

Глава 4

Сильван Маркиз смотрел, как подходит Люк, отражающийся в огромном зеркале с золотой рамой, на которой играли отблески света люстр. Люк видел в этом зеркале, что Саммер забыла о нем почти сразу, подарив свою сладкую улыбку первому же мужчине, который занял место Люка.

– Как тебе удалось сделать это? – спросил шоколатье.

– Сделать что? – Люк сделал вид, что опять потягивает вино. Он будет проклят, если и сегодня вечером позволит алкоголю попасть в его организм. Та половина бокала шампанского, выпитая вчера ночью, явно сделала его слишком уязвимым для того, чтобы… чтобы его самоконтроль треснул, как сырое яйцо.

– Расстаться с Саммер Кори. Она ведь женщина точно твоего типа.

Темноволосый поэт Сильван, любимец СМИ, регулярно получающий титул лучшего в мире шоколатье, обладал даром говорить так, будто он просто не мог быть не прав, независимо от того, о каком предмете он говорит. Вероятно, он оказался на торжестве из-за своей жены, Кейд. Миллиардеры всегда держатся вместе.

– Нет, вовсе не моего.

Как Сильван узнал? Люк редко давал себе достаточно времени на свидания. Для него это не работало. Его спутницы говорили ему, что он чересчур контролирует себя, слишком осторожен, недостаточно нежен и внимателен. И те немногочисленные свидания, на которые он позволил себе пойти, когда был подростком, были катастрофическими – он был прилипчивым, отчаявшимся, оголодавшим без любви парнем, которого ни одна девочка не могла вынести. У Сильвана и Кейд все было по-другому. У Люка ум заходил за разум, когда он видел их прикосновения, теплоту и нежность. Как это им удается? И почему, достигнув этого, они появляются у всех на виду, а не сидят взаперти всю оставшуюся жизнь, наслаждаясь ею?

– Люк, что ты такое говоришь? Саммер для любого мужчины женщина его типа.

Люк осклабился.

– Разве ты не женат?

– С Саммер совсем другое дело, – с раздражением перебил Доминик Ришар, присоединяясь к беседе. – Она из тех женщин, которые думают, что для любого мужчины они женщины его типа, а это не то же самое.

Он произнес это так, будто держал давнюю обиду на одну из таких женщин. Но он часто говорил таким тоном, будто вообще был обижен. Большой, темноволосый и смуглый, агрессивный, «плохой мальчик» шоколадной сцены Парижа был только недавно пойман соседской девочкой, которая делала его таким мягкотелым и хрупким каждый раз, когда была рядом, что Люку приходилось отворачиваться. Таким мужчинам, как он и Доминик, нельзя допускать, чтобы их чувства выливались наружу, как содержимое сырого яйца.

Будь проклят Патрик за такое сравнение.

– Я-то женат, а ты нет, – указал Сильван. – Мы говорим о тебе, Люк.

– Тогда давайте прекратим, – ответил Люк. – Я уверен, что говорить о тебе было бы намного интереснее.

Что и показало, насколько Люк был выведен из равновесия, если решил дать Сильвану возможность поважничать еще больше.

– Спору нет, – согласился Сильван, блеснув глазами. – Но ведь это не я недавно похитил незнакомку и утащил ее в номер, чтобы силой овладеть ею.

И при этом он умудрялся казаться одновременно благочестивым и сочувствующим!

– Не моя вина, что твой брак оказался скучным, – парировал Люк. Доминик рассмеялся. Люк работал какое-то время вместе с ним в одной кухне и был одним из немногих, кто мог уживаться с Домиником. Возможно потому, что у каждого из них с детства осталась незаживающая рана, и другой это чувствовал. – Небось вы только и делаете, что сплетничаете без остановки?

– На YouTube есть один очень популярный видеоролик, Люк. Его снял кто-то из гостей или даже сотрудников. Но я думаю, что тебе лучше думать, что это гость, если не хочешь, чтобы кое-кого уволили. Кейд говорила, что за Саммер, как за кометой, всегда следовал хвост из папарацци, пока она не исчезла на несколько лет.

Люк взглянул на Саммер. Она стояла рядом с еще одним темноволосым мужчиной и улыбалась ему. Неужели половина мужчин, пришедших на эту вечеринку, покрасила волосы в черный цвет, чтобы подыграть ей или соответствовать ее типу? В этом сверкающем зале она не должна была выделяться, как золотой самородок, но она выглядела именно так. Единственное золото, которое было настоящим.

Merde, неужели это так? Неужели он ишачил всю свою долбаную жизнь не для того, чтобы править этим дворцом из золота и мрамора, а чтобы правила она?

– Они родственницы? Саммер с Кейд и Джейми?

Кейд Кори, старшая из двух наследниц транснационального конгломерата «Шоколад Кори», в прошлом году зимой вышла замуж за Сильвана Маркиза в сюрреалистическом водовороте событий. Один из лучших в мире шоколатье – и какая-то производительница молочного шоколада массового спроса. Даже у Люка невольно скривились губы от непроизвольного отвращения к такому mésalliance[34]. Сильвана уже не раз успели обвинить в предательстве.

Спустя приблизительно шесть месяцев ее младшая сестра Джейми сделала перерыв в реформировании методов переработки какао и обручилась с мятежным шоколатье Домиником Ришаром. Теперь эти соперники-шоколатье были вынуждены вступить в намного более близкий контакт, чем могли выдержать. И это всерьез обозлило парижских gourmets. Они обвинили «Шоколад Кори» в попытке лишить их изысканных шоколадных изделий. Сильвану и Доминику удалось не убить друг друга благодаря несомненной сдержанности Сильвана. Никто никогда не считал, что Дом избегает насилия.

– Четвероюродные сестры, – объяснил Сильван. – Думаю, что они все еще приглашают друг друга на свадьбы, потому что у них не очень-то много других сестер, а общая фамилия дает хоть какое-то чувство привязанности.

– Прадед Саммер был старшим братом моего прадеда. – Стуча каблуками по сверкающему паркетному полу, подошла Кейд и поцеловала Люка в обе щеки. – Тем самым, чей сарай мой прадед сжег дотла, изобретая способ изготовления молочного шоколада. Я полагаю, что они были так полны решимости доказать друг другу свою правоту в том, как заработать состояние, что моему прадеду удалось создать крупную шоколадную компанию, а ее прадед приобрел огромное число акров земли, и каждое следующее поколение продолжало начатое ими дело. Наша ветвь побеждала некоторое время, пока отец Саммер не был признан одним из лучших в мире гениев инвестиций, и его состояние стало невообразимо огромным.

Было трудно поверить, что Кейд могла быть сестрой Саммер, пусть и четвероюродной. Кейд только на сантиметр или два выше Саммер, но кажется намного выше – как будто в мире нет ничего, что могло встать на ее пути, когда она уверенно идет прямо на него, гордо выпятив подбородок. У Кейд прямые светло-каштановые волосы, взгляд голубых глаз – всегда решительный, непреклонный. А глаза Саммер сияют, как голубая лагуна. Если бы кто-то попытался лениво окунуться в голубой взгляд Кейд, то не успел бы он взмахнуть руками, как она уже лишила бы его всех активов, реструктурировала и назначила новых управляющих.

А Саммер… Саммер, наверное, скрылась бы в сиянии солнца, как русалка, танцующая на волне.

– Ты понимаешь, что это немного сюрреалистично для Люка, Дома и меня, – сказал Сильван своей жене, – когда тебе вручают лучший роскошный отель как рождественский подарок.

Все они работали с неустанной решимостью и перфекционизмом, чтобы достичь вершин в своей профессии.

Выражение лица Кейд стало холодным.

– Я достаточно трудилась, Сильван.

Люк и Дом метнули на нее недоверчивые взгляды. Люк сделал это так тонко, что она, вероятно, не заметила. Доминик же – резко и открыто, как реагировал на все остальное. Кейд сжала губы.

– Ну, не перетрудилась, – усмехнулся Сильван. – Пока тебе не пришлось тяжело работать ради меня, конечно. Это было несомненным шагом вперед.

Кейд закатила глаза, а Сильван, рассмеявшись, протянул к ней руку. Незначительный жест, но этого оказалось достаточно. Кейд вошла в его объятия так же естественно и легко, будто сделала легкий вдох.

Дом посмотрел через комнату, инстинктивно ища Джейми, которая уже разговорилась с Саммер. Люк проследил за его взглядом, пользуясь предлогом посмотреть в сторону новой владелицы отеля.

Волосы необычайно веснушчатой Джейми были того экзотического цвета, которым славится карамель со страстоцветом[35]. Они недавно пережили жестокое нападение ножниц, ставшее сенсацией в мире шоколада. Но короткая стрижка ей не шла. Гораздо лучше она выглядела с двумя косами, сбегавшими вниз по спине. Когда Люк впервые встретился с ней, у нее выпирали кости запястья, но через полгода под влиянием шоколада Дома на них наросла плоть, а между Домом и Джейми разгорелась страсть. Из-за этого Люку захотелось опять повесить голову и что-нибудь пнуть, как он делал, когда был ребенком, танцующим в метро. Люку казалось, что Дом последним из их компании сможет найти счастье с женщиной, которая полностью его понимает и делает их мир уютным.

И вот последним одиноким оказался он сам. Конечно, он даже намеком не проявлял свою ревность. Ведь он же Люк Леруа, черт побери. Так пусть другие смотрят на его жизнь и жаждут такой же.

– Так какая она? – спросил Сильван у Кейд. – Люк-то, наверное, уже знает.

Люк свирепо взглянул на него. Сильван посмеивался. Теперь шоколатье был не так невыносимо самодоволен, как раньше, то есть до того, как Кейд запечатала в его высокомерии единственную брешь – каковой были женщины – всего лишь одним брошенным на него взглядом, не оставившим сомнений относительно того, кого она выбрала. Теперь у Люка вообще не осталось холостых приятелей.

– Я во многом ей противоположна, – сказала Кейд. – Поэтому не знаю ее так уж хорошо. Кроме того, не хочу обсуждать чью-то подругу в его присутствии. – Она посмеивалась точно так же, как и ее муж.

– Она попросила, чтобы я проводил ее в номер, а потом просто вырубилась и упала мне на руки, – вынужденно соврал Люк. – Разве любой из вас не подхватил бы ее в такой ситуации? – вызывающе спросил он у мужчин.

– До того как я встретил Кейд, это было бы возможно, – с сожалением сказал Сильван. – И мое сердце было бы разбито. – Только очень наблюдательный человек с обсессивно-компульсивным расстройством личности[36] мог заметить, как Сильван слегка сжал талию Кейд в благодарность за то, что его сердце уже не может быть разбито никогда. И что нет вообще никаких оснований для того, чтобы заставить этого мужчину ощущать пустоту в его руках.

– А я бы не стал, – сказал Дом. – Если она достаточно хорошо себя чувствует и может сама держаться на ногах, то, значит, просто пытается манипулировать. А если бы я увидел, что ей действительно плохо, то вызвал бы «Скорую».

Да, можно подумать, что говорил бы он так в те времена, когда у него еще не было Джейми! Люк с раздражением посмотрел на него.

Да и что плохого в манипуляциях? Люк не возражал, когда Саммер обернула свои шелковистые волосы вокруг его запястья, чтобы затронуть его сердечные струны. Она могла погладить своими волосами все его тело, если бы захотела. Или… merde. А может, и нет. Суть в том, что он должен был удержать контроль. И если бы она так сделала, то двадцати лет тренировки отличного контроля оказалось бы недостаточно, чтобы преодолеть все те буйства его детства, которые еще таились в нем.

Но и он сам тоже умел манипулировать. Например, управлять такими вещами, которые были очень горячими или слишком холодными, чрезвычайно хрупкими или непомерно твердыми, и, возможно, делать это лучше, чем кто-либо еще. А ведь это далеко не все. Минут через пятнадцать он мог бы поставить перед Саммер десерт – золотое сердце, которое нежно держит темная рука, – и смотреть, как ее глаза загораются, как у ребенка, а губы выражают восторг, когда она переведет взгляд с десерта на Люка. Он начал бы с этого, а потом обучал бы ее до тех пор, пока она не смогла бы слышать его имя, не тая от желания.

– Я раньше думала, что Саммер отчаянно нуждается во внимании. – Кейд пожала плечами. – Нужен талант, чтобы привлекать СМИ так, как это удается ей. Джейми пришлось бы попасть под струю слезоточивого газа на встрече G8[37], чтобы ее фотография оказалась во всем Интернете. Но СМИ никогда не могли насытиться Саммер, и некоторое время она, казалось, упивалась этим. Весь первый год после того, как она исчезла с лица земли, я все ждала, что появится реалити-шоу о ее жизни в южной части Тихого океана или что-то вроде того. Но нет, она оставалась на островах четыре года, вне досягаемости СМИ. Однажды Джейми провела неделю на грузовом судне, чтобы добраться туда, просто на случай, если Саммер нужен кто-то, чтобы спасти ее от безумного вождя острова или внезапного пристрастия к наркотикам. Вернувшись, Джейми рассказала, что Саммер спокойна и счастлива, и школьники просто обожают ее.

– Кто?

Кейд усмехнулась, но в этот раз совсем не так, как Сильван.

– Вы, парни, даже ни с кем не поболтали, чтобы узнать хоть немного о семейных делах? Она преподавала в школе на малонаселенных островах, на которых даже нет постоянного электричества. Ее отец едва смог выдержать это. Ну, ясно, он вообще не может этого больше терпеть. Почему еще она оказалась бы здесь?

Потому что устала от полной лишений жизни в тропиках и, наверное, захотела понежиться несколько месяцев в лучшем парижском отеле и побаловать себя, наслаждаясь деликатесами, которые могли создать руки Люка? Хотя… четыре года – долгий срок для избалованной наследницы, ей должно было надоесть быстрее.

– Но разве она не достаточно взрослая, чтобы не делать того, что велит ее отец?

– О, я уверена, что Сэм нашел какой-то способ контролировать ситуацию. – Кейд развеселилась, будто потому, что тоже обычно контролировала ситуацию. – Вероятно, пообещал вложить деньги во что-то нужное на островах. Думаю, он не упустит случая получить своего рода бонус, если она, пока будет здесь, выйдет замуж за того, кого он подыскал ей. Совершенно ясно, что он подбирает кандидата на одну из высших административных должностей в «Холдинге Кори».

На Люка накатил гнев. В другом конце комнаты Сэм Кори остановился возле Саммер и Джейми с хорошо одетым мужчиной на буксире.

– Но почему? Неужели он хочет, чтобы она была несчастна?

Взгляд Кейд остановился.

– Может быть… в этом есть зерно истины. Я знаю, что он постоянно винит себя за то, что избаловал ее. Он говорит об этом, когда его раздражение достигает определенного уровня.

Люк помнил, каково это – чувствовать свою вину. Иногда это ощущение пронзало его, как, например, случилось вчера. Иногда длилось дольше.

– Он заботливый отец, – невыразительно сказал Люк.

Кейд взглянула на него с сомнением.

– Возможно. По-своему. Если вас интересует мое мнение, у нее проблемы из-за того, что она чувствует себя брошенной.

Люк и Дом переглянулись, а затем отвели взгляды в стороны, не изменив выражения лиц. Люк даже не знал, откуда каждый из них узнал, что у другого было дерьмовое детство. Ни один из них не относился к тому типу людей, которые могут легко довериться первому встречному.

– Брошенной, – повторил Люк, не особенно желая услышать печальную историю о трудном детстве красивой наследницы миллиардного состояния. Саммер и так уже достаточно задела его за живое.

Кейд пожала плечами:

– Ну… не знаю. Если бы папа отправил меня в школу-интернат на другую сторону мира, когда мне было тринадцать, то, думаю, это точно разбило бы мне сердце. Конечно, тогда умерла моя мама и я, возможно, была намного более хрупкой.

«Хрупкой» – Люк никогда бы не связал это слово с Кейд. С другой стороны, Саммер… он снова посмотрел на нее. Она шла через толпу неуловимая, как солнечный свет, танцующий по волнам.

Ничего хрупкого нет в солнечном свете, напомнил он себе. На достаточно малом расстоянии от Солнца может испариться даже железо.

С милой улыбкой она ускользнула от последнего кандидата, которого привел отец, и обернулась. Она стояла на другой стороне комнаты, но, когда встретилась взглядом с Люком, замерла. Затем она исчезла, и ее отец с раздражением пустился за ней в погоню.

Люк едва нахмурил брови и, проклиная себя, последовал за ней. Ей не нужна помощь, идиот. А если и нужна, то только чтобы сумки таскать.

Саммер с отцом остановились у большого окна, простирающегося от пола до потолка. На фоне белых занавесей, подобранных золотыми шнурами с кисточками над ее головой, она выглядела изысканно, но казалось, будто ее выдернули из естественной среды обитания и заперли в клетку, чтобы восхищать тех, кто слишком ленив, чтобы отыскать ее там, где и был ее настоящий дом.

Люк подошел ближе и услышал, как она решительно говорит отцу:

– Ты уедешь сегодня же вечером?! А ведь ты сказал, что вытащил меня сюда с моего острова, чтобы чаще видеть меня.

– Так я и буду видеть тебя чаще. – Казалось, ее отец раздражен. – Твой Manunui[38] отнюдь не то место, куда можно заскочить между заседаниями или встречами. Вот Париж – это центр. Я вернусь сюда сразу после того, как закончу дела в Польше.

Глаза Саммер заблестели.

– Я заставлю Алена дать мне секретаря, чтобы твой секретарь мог ему позвонить и назначить время.

– Только не мужчину. Я не доверю тебя секретарю мужского пола. Иначе сразу начнутся судебные иски, которые я должен буду оплачивать. У тебя будет секретарша.

На секунду Люку показалось, что мерцающее сияние исходило из раскаленной добела ярости Саммер. Но она только улыбнулась.

– С моим собственным отелем я будут делать что захочу, папа. Это одно из условий, верно? Между прочим, если хочешь подарить кому-то нечто хуже щенка, то подари роскошный отель. К счастью, у меня почти совсем нет чувства ответственности.

– Твое чувство ответственности направлено не туда, куда надо. Вот я и привез тебя сюда из-за твоего чрезмерно развитого чувства ответственности за дюжину каких-то школьников. Тебе же нужна перспектива. Здесь, в этом отеле, от твоих решений будут зависеть жизни большего количества людей.

– Вот почему это дерьмовый подарок. Я могу вернуть его тебе в любое время, стоит тебе только захотеть.

Отец в бешенстве сжал губы.

– Ты страшно избалованная девчонка. Ты никогда не была способна ценить все те вещи, которые тебе давали.

Саммер на секунду закрыла глаза.

– Я ценю себя, – сказала она странным твердым голосом, будто мантру.

Ее отец нетерпеливо отмахнулся.

– По крайней мере я вытащил тебя с того дурацкого острова. Это уже шаг вперед.

Исходящее от Саммер сияние стало ярче.

– Но только до апреля. Я сказала своей заместительнице, что вернусь к пятнадцатому апреля, не позже. Ты сказал, что я могу воспользоваться самолетом.

Апрель. Люку показалось, что вокруг него пропал весь воздух. Сейчас середина января. Значит, осталось всего три месяца.

Губы Сэма затвердели.

– Какого черта ты в Гарварде специализировалась по экономике? На твоем острове никому не нужен диплом с отличием по экономике.

Люк изо всех сил пытался представить, как она анализирует доходы, расходы и движение денежных средств. Как печально. Но в мире уже бывало, что ребенок пытается изменить свою суть, чтобы угодить родителям. Вот и у Люка было два совершенно разных отца, поэтому он все отлично знает о таких вещах.

– Ты знал, что я получила диплом с отличием? – Саммер подняла брови.

– Только не начинай! – взорвался отец. – Пять тысяч рабочих мест ждали моего внимания. Это пять тысяч жизней, Саммер, в мире, от которого ты была так хорошо защищена. И ты хотела, чтобы я все бросил и приехал на дурацкую церемонию вручения дипломов? До чего же ты все-таки избалована!

Саммер внимательно посмотрела на улицу.

– Да, ты так и сказал. Но ты должен перестать винить себя за это. Я слышала, что я не единственный ребенок, которого избаловали родители. Вы делали что могли.

Сэм Кори выглядел так, будто хотел биться головой о стекло. Но уже через секунду он расслабился, быстро выдохнул и покачал головой.

– Теперь, когда мы вернули тебя в реальный мир, скажи мне, ты можешь начать встречаться с кем-то, у кого в голове есть мозги? Я полагаю, что могу давать твой номер телефона лучшим кандидатам. Насколько я тебя знаю, ты влюбишься в первого встречного, который два раза взглянет на тебя.

Его голос был заполнен нежным, шутливым презрением.

Рука Саммер уперлась в бок.

– Я считаю, что все, с кем я встречалась, очень преуспели, папа. Разве ты не читал статью в Penthouse[39]? – Ее дыхание было ровным и глубоким, будто она занималась йогой. – Теперь я разочаровалась в преуспевающих мужчинах. Я настаиваю, чтобы на меня смотрели больше двух раз.

– Да уж, конечно, – отец сказал это с таким презрением, что Люк внезапно шагнул вперед.

Саммер резко повернулась.

– На самом деле, папа, в этом городе нет никого, кому бы я позволила быть рядом со мной. Значит, совершенно не важно, что ты будешь делать.

– О, а это еще что? – рявкнул отец, указывая на пиджак Люка. – Ты кому-то уже позволила быть рядом с собой? – На фоне белых занавесей черный пиджак Люка на ней казался единственной вещью, которая защищала Саммер от исчезновения в эфире. Маленькая рука скользнула вверх, чтобы не дать разойтись полам пиджака. – Мои увлечения – не твое дело, отец.

Люк стиснул зубы. О, я не собираюсь быть твоим увлечением, Саммер Кори. Я собираюсь держать тебя в своих объятиях. И ты сама будешь смотреть на меня.

От мысли, что ее яркая улыбка будет целиком только для него одного, у Люка расслабились даже те мускулы, о существовании которых он и не знал.

Отец же смотрел на нее с таким изумлением, будто разглядывал страусиное яйцо, которое только что снес и не знает, что с ним делать.

– Я купил этот отель не для того, чтобы он стал второсортным. Три звезды, не меньше. Так что не путайся с этим парнем.

– Я постараюсь, чтобы счастье Его Величества всегда было у меня на уме. Какая ирония в том, что ты просишь меня это сделать, и я дам тебе возможность понять, в чем она заключается. Спокойной ночи, папа. – Саммер послала отцу воздушный поцелуй и повернулась.

Ее взгляд остановился на Люке. И внезапно все, что накопилось внутри ее, слилось в единый яростный порыв, который сосредоточился на нем.

И глядя ей прямо в глаза, он почувствовал, как сила ее взгляда превратила его тело в туго натянутый лук. Здесь было с чем поработать. Он мог превратить все что угодно во все что угодно, но ему нравилось, когда сырые ингредиенты были чистейшими.

У него зачесались ладони, ему хотелось своими руками лепить ее страстный гнев. Да, я могу сделать из тебя кое-что.

Мимолетное видение исчезло в тот самый миг, когда ее гнев испарился под искрящейся улыбкой. Глаза потеплели, будто она разыскала своего любимого щенка, и она послала Люку воздушный поцелуй, проходя мимо него.

Он все еще цеплялся за возможность быть ее щенком, когда до него дошел смысл того, что она только что сказала отцу. Спокойной ночи? Ей рано уходить! У него есть планы на нее. Люк догнал Саммер у двери вестибюля, перейдя ей дорогу так, что она чуть не столкнулась с ним.

– Куда вы идете?

– Спать. – Ленивый взгляд цвета лагуны, от которого ему стало жарко, как в тропиках. – Ты идешь?

Чтобы он мог стать ее увлечением, которому не позволено быть рядом с ней? Будь он проклят, если согласится. Она захочет его первой.

– Ваша вечеринка только началась.

– Я жила в противоположном часовом поясе.

Если бы он лег в постель так рано, то ему пришлось бы несколько часов интенсивно сжигать энергию, прежде чем он сможет заснуть. Люк смотрел на Саммер сверху вниз, его кровь пульсировала так сильно и была такой разгоряченной, когда он думал об этих часах, что звук его собственного сердца заглушил все звуки вокруг них.

– Для вас у меня есть кое-что особенное.

Она засмеялась:

– Все так говорят, а…

– Десерт, – отрезал он прежде, чем она могла унизить его тем, что заподозрила пошлый намек в его словах. – Вам придется подождать его.

Потому что нежная Саммер Кори безо всяких усилий могла крутить им, как ей захочется, но он мог растопить ее душу. И сделать это так, что она будет счастлива. Заставить ее забыть о своем проклятом отце и смотреть на Люка с восхищением сияющего ребенка.

Она и вправду посмотрела на него, но лишь одно мгновение, и он увидел проблеск чего-то дикого, которое немедленно скрыла улыбка.

– Да ведь это так мило с вашей стороны, месье. – Ее взгляд переместился вниз по его телу и затем поднялся вверх, как долгое шелковое прикосновение, которое сделало его беспомощным от возбуждения. – Но, знаете ли, – она склонилась к нему, поскольку ее голос стал тише, будто она хотела открыть ему какую-то тайну, – я не ем сладостей.

Саммер повернулась и, будто прогуливаясь, удалилась. Будто Люк для нее был ничем.

Глава 5

Тучи висели над городом, как аэростаты заграждения[40], налитые злобой прошедшей войны. Эйфелева башня шпилем вспарывала их животы, и содержимое выливалось на город. Саммер стояла у окна, наблюдая, как отъезжает лимузин, увозящий ее родителей. У нее не было никакой мягкой игрушечной зверюшки, которую она могла бы сейчас взять в руки. Когда она была маленькой и любила держать в руках плюшевого мишку, родителям нравилось везде возить ее с собой, в какой бы город они ни направлялись. Лиз, ее няня, которая продержалась дольше других, не собиралась работать по двадцать четыре часа в сутки, и в этом вопросе была непоколебима. Поэтому по вечерам Саммер либо играла одна в гостиничном номере, либо ей позволяли сидеть три часа на изысканном ужине, пока ее отец говорил о делах. Он не принуждал ее отказаться от плюшевого мишки, пока ей не исполнилось десять. А когда ей стукнуло тринадцать, они поняли, что она им не очень-то нужна и ей будет лучше в интернате.

Или лучше будет кому-то другому.

Дождь прогнал с улиц всех, кроме самых упрямых папарацци, которые собрались в слабой надежде на сенсационное возвращение Саммер – ведь на целых четыре года она исчезла из центра их внимания, но они все еще следовали за ней, самой испорченной в мире девчонкой. Но ничто не заставит ее выйти под зимний дождь и вновь посетить все те места, которые она пыталась избегать, когда была подростком. Если она снова увидит в Лувре ту проклятую Нику Самофракийскую, так торжествующе парящую над всем прошлым Саммер, то «испорченная девчонка» может начать бить ближайшие к ней мраморные экспонаты, будучи вполне уверена, что даже отец не сможет спасти ее от последствий.

Или Мону Лизу. Саммер всегда хотелось кинжалом вырезать с полотна ее высокомерную улыбочку.

Нет, Саммер надо забыть об этом. Боже, она ни за что не пойдет туда опять. Теперь у нее есть свой отель, верно? Правда, теперь она слишком стара, чтобы пойти поиграть в коридорах в красавицу и чудовище, как раньше иногда играла со своей мамой и была в восторге от того, что может побыть принцессой.

Но в детстве ей никогда не разрешали исследовать скрытые места отеля, заглядывать в таинственные двери, через которые приходили и уходили официанты и люди, одетые в униформу, – вместо этого она или сидела за ужином в зале, или убивала время в гостиничном номере. В тот единственный раз, когда она сбежала из номера в этом самом отеле, ее няню уволили, и последнее воспоминание о ней навечно осталось в памяти Саммер – охранник оттаскивает рыдающую няню, но давая ей на прощание обнять девочку, и няня смотрит на нее сквозь слезы, в которых виновата только Саммер. А великан отец стоит позади Саммер, нависая над ней, и ждет, пока охранник уведет няню, – тогда он сможет высказать дочери все, что о ней думает.

Саммер уперлась кулаками в бока и подняла подбородок в направлении Эйфелевой башни. Да пошли вы все на хрен. Все эти воспоминания, Эйфелева башня, старая трясина отчаяния и ненависти к себе, из которой, казалось, она никогда не выберется. Меня не колышет, если вы думаете обо мне, что я – ничто. Я отправляюсь на разведку.

Как дерзкий, своенравный ребенок. Но ребенком она была отнюдь не дерзким и не своенравным, поэтому, возможно, теперь было самое время стать такой.

Вероятно, для нее было типичным, что она смогла стать дерзкой только тогда, когда уже некому было дерзить, но… Твоя самооценка не должна стать низкой на следующий же день после возвращения, тебе ясно, Саммер?

Однако, когда она будет исследовать отель, ей лучше держаться подальше от кухонь некоего греческого бога, который уже решил, что она и гроша ломаного не стоит.

Люк остановился перед входом в кухни, оглядывая свое королевство. Ловкие белые фигуры двигались в беспорядочном танце. Одни варили, другие замораживали. На одних тарелках лежало нечто хрупкое и нежное, на других – твердое, с острыми углами. Фоном была нержавеющая сталь, единственный достаточно прочный материал, который мог удерживать на себе этот бурлящий мир. Тут и там на мраморе возникала красота. Сокровища, рожденные высокой температурой, холодом и давлением, извлеченные из недр отеля, чтобы восхищать тех, кто мог себе это позволить.

Но что делать, если кое у кого так много драгоценностей, что ему кажется, будто они ничего не стоят?

«Я не ем сладостей». Как будто он предложил ей дешевый леденец. Была ли у нее хоть раз в жизни дешевая конфета? Она была одной из изнеженных сверхдрагоценных детей, приезжавших в Hôtel de Leucé. Служащие удовлетворяли любые их прихоти, взрослые мужчины всегда подавали им лучшие в мире пирожные на серебряных блюдах каждый раз, когда они надували губки. Она никогда не знала, что ощущает ребенок, когда заглядывает в окно ресторана, умирая с голода.

Избалованная девчонка. Ему было больно думать о великолепных слоях золота во вчерашнем десерте, последним штрихом на котором были три овала из золотистого сахара, похожие на орбиты трех летящих звезд. Десерт начал таять в тот же миг, как был помещен в чашу из темного шоколада, который оставался очень твердым.

Он представлял, как загорятся ее глаза, когда она увидит это. Улыбнется. Откусит кусочек и станет принадлежать ему.

Как будет сожалеть, что предложила ему яхту, и скажет: «Что ж, да вы и вправду стоите намного больше».

Люк вошел в большой холодильник и остановился, уставившись на стены из масла, сливок, фруктов и всего прочего, что только мог пожелать человек.

И почувствовал себя так, будто опять оказался в том проклятом метро. В вагоне, где ему, маленькому мальчишке, надо танцевать и трясти бубном или чертовым шейкером[41] в форме яйца, заполненным семенами, или просто играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, который отец хотел использовать именно в этот день. И потом ходить от сиденья к сиденью с протянутой рукой – а люди просто встают и выходят, как только откроются двери, даже не взглянув на него. Отец сопровождал это его хождение по вагону игрой на аккордеоне, натянув на лицо улыбку, скрывающую его эмоции от осуждающей или безразличной толпы. Люк помнил, как безысходность и отчаяние нарастали в отце, а потом взрывались обвинениями Люка во всем, и, как только они оставались одни, отец отвешивал ему хорошую затрещину.

Правда, отец редко бил его, шлепал или больно хватал за руку, но иногда Люку просто хотелось свернуться калачиком и извергнуть из памяти весь день, полный унижений перед равнодушными незнакомцами, день, полный попрошайничества и страшной ярости отца из-за неспособности Люка выпросить больше денег. «Ты должен был стараться изо всех сил, улыбаться, правильно танцевать, как я тебе показывал. Ты должен был вкладывать в это всю свою душу».

Потом отец успокаивался, грубовато обнимал сына и говорил: «Не беспокойся, мы справимся». И чтобы искупить свой гнев, иногда водил сына поразвлечься, например, поиграть в парке или заняться чем-нибудь интересным или забавным. Но, как правило, они не справлялись. Когда социальные работники обнаружили, что Люк зарабатывает деньги, давая представления в середине учебного дня, они забрали мальчика прямо из метро. Тогда ему было десять лет, и впервые в жизни он мог быть уверен, что у него всегда будет еда и жилье. Бернар Дюран был воплощением безопасности: мелкий boulanger-pâtissier[42], который обучал приемных детей своему мастерству и объяснял первостепенную важность самоконтроля для достижения чего-то по-настоящему ценного.

Больше не было теплых, грубых объятий. Никогда. Ни разу. Но в дождливый день не надо было ютиться под карнизом, с тоской глядя в окна пекарни, находящейся через улицу, и жалеть, что в последнем поезде не заработал чуть больше денег, чтобы хватило хотя бы на один эклер.

Возможно, для десятилетнего мальчика это был жестокий выбор между чувствами к отцу и собственной безопасностью. Но фактически выбора-то у него и не было. Родной отец исчез, оставив в анкетах вымышленное имя Леруа, и больше никогда не встречался с сыном. Люк часто представлял себе, как в его ресторане появляется его родной отец и – почему бы и нет? – требует от него денег. Когда он думал, как отреагирует на появление отца, в животе у него все сжималось и холодело. Он не был уверен, что выберет безопасность, если ему представится возможность выбора.

Марко был очень плохим отцом – взрослые, которые отняли у него сына, ясно дали ребенку это понять. Но он горячо любил Люка – по крайней мере, половину времени. А вот любил ли Люка Бернар Дюран, было трудно сказать. Люк мог только быть уверен, что старый pâtissier гордится им, тем диким мальчишкой, которого boulanger-pâtissier перфекционистской муштрой превратил в невероятно успешного мужчину.

Двадцать лет неустанной беспощадности к себе, ни минуты сострадания к собственному уставшему телу, и все лишь для того, чтобы стать лучшим из лучших и научиться творить такие десерты, против которых никто не смог бы устоять, на которые все должны были заглядываться и жаждать заплатить за них целое состояние.

Если, конечно, они были не из тех, кто не ест сладостей.

И какого хрена на кухне нет сахара?

– Sucre[43], – сказал он Оливье, молодому человеку, сидящему за столом в кладовой отеля. Сахар. И так полно проблем, а тут еще кто-то из commis[44] не внес сахар в список на доске, когда забрал последний десятикилограммовый мешок.

– Того, что есть, хватит на час работы. Я уже отправил кое-кого, чтобы привез еще, – сказал Оливье и странно ухмыльнулся. Люк понял, почему, только когда прошел между выдвижных полок в дальнем конце небольшого помещения, загроможденного стеллажами, стоящими веером.

Сцепив руки за спиной, как принято у школьниц, Саммер с наивным восхищением разглядывала разнообразные экстравагантности, лежащие и стоящие на полках. Здесь было все – от картофельных чипсов с кокосом и карри до экологически чистых мюсли и содовой с огуречным вкусом, – все, что только может пожелать душа гостя, находящегося вдали от дома. Восхищение, написанное у нее на лице, тронуло Люка за сердце, и ему захотелось полностью принадлежать ей. Боже, если бы он встретил ее, учась в школе – а в те годы она тоже была школьницей, – он влюбился бы в нее мгновенно и безнадежно.

О чем он только думает – он уже безнадежно влюбился в нее. И, поняв это, разозлился. Ведь он взрослый, состоявшийся мужчина и сдержанный, черт побери, – так почему он так раскис?

Саммер посмотрела в его сторону. Лишь на секунду на ее лице задержалось сияющее выражение школьницы – ему показалось, что она просто рада ему. Но когда она поняла, кого видит, то вздрогнула, и ее наивное восхищение исчезло, будто он задул его, как свечу. Ему захотелось вернуть на ее лицо выражение восторга, схватить ее за горло и повернуть ее голову, чтобы она смотрела на него так же, как на чертову коробку хлопьев.

Но такие меры не понадобились. Наивное восхищение вернулось на ее лицо даже более ярким, чем прежде. Но теперь оно было поддельным. Саммер не хотела показывать Люку то, что было важным для нее, – она явно не считала его стоящим такого внимания.

– Разве это не чудесно? Я даже не знала, что в отелях есть такое. Похоже на тайную сокровищницу. На пещеру Аладдина. Код к этой двери должен быть «Сезам, откройся!»[45].

Люку захотелось водить большим пальцем по ее губам до тех пор, пока с них не исчезнет эта улыбка. Тогда Саммер по-настоящему увидит его, нагнет голову и скажет «Сезам, откройся!»…

– Вид всего этого пробуждает в вас… голод? – натянуто спросил Люк.

С сияющей улыбкой она метнулась к полке и схватила упаковку проклятых миниатюрных батончиков Кори, – жуткий молочный шоколад с запахом какой-то кислятины, – который они держали под рукой, потому что у некоторых американских клиентов-идиотов чертовская привязанность к вещам. Наверное, если Люк смог справиться с болью, причиненной ему в детстве, то ему уже ничего не страшно.

– Все в порядке, я кое-что нашла, – весело сказала Саммер.

Он сжал челюсти. Нарочно положил руки на полки по обе стороны от Саммер. Через него пробежал огонь страсти, когда он удерживал ее, будто в клетке.

– Я думал, вы не едите сладостей.

– Ну… я очень привередлива. – Ее извиняющаяся улыбка подействовала на Люка словно пощечина.

Его руки напряглись.

– Слишком привередливы в отношении меня?

Она погладила одну из его напряженных рук так, будто он был ее младшим братишкой.

– Конечно, ты, как никто другой, способен понять, что значит быть привередливой. Хотя меня это особо и не волнует. То был только десерт. В твоем случае.

Только десерт. Только.

– Так поэтому вы отказались? – процедил он сквозь зубы. – Отплатили мне за то, что я оказался слишком привередлив и не захотел стать вашим альфонсом?

При этом слове ее глаза на мгновение вспыхнули, и он успел подумать, что обидел ее или, по крайней мере, не уловил то, что вызвало у нее улыбку. Саммер подняла палец и начала соблазнительно теребить свою нижнюю губу.

– Ну… ты не единственный, кто может, не раздумывая, отказаться от предложенного, знаешь ли, – сказала она елейно и слащаво, но с крошечной издевкой.

Полки начали врезаться в ладони Люка.

– О, вы считаете, что ваше и мое предложения были равнозначны? – Он наклонился к ней и занял все свободное место между ними. – Простите. Не знал, что заниматься сексом с незнакомцами и есть дело всей вашей жизни.

Ее улыбка исчезла. А потом опять замерцала, как шелк на ее теле вчера вечером.

– О, прошу прощения. – Она пальцем оттянула вниз нижнюю губу. И совершенно внезапно – он даже не понял, как это ей удалось, – она появилась с другой стороны от него, освободившись из клетки, размахивая пакетом шоколадок так, будто только что одержала победу в игре «Захват флага». – Полагаю, что вместо этого должна была посвятить свою жизнь изготовлению изделий из сахара?

Люк побелел как от пощечины. И пока он оторопело стоял, Саммер убежала.

«Так Его Величество думал, что с ней будет легко справиться? – размышляла Саммер, плавая в бассейне отеля. – Что он может без долгих слов отвергнуть ее и в то же время ожидать, что в любой миг может дернуть за веревочку, притянуть к себе и заставить ее умолять его быть с ней? Он, что ли, думает, что может управлять ею, как марионеткой, дергая за ниточки?» Она приняла душ и вытерлась, потом обнаружила, что директор отеля ждет ее, чтобы поговорить, и насупилась. Неужели этот ублюдочный Люк думает, что может управлять ею при помощи своих десертов? О, он явно недооценивает ее. Никто и никогда больше не будет таким образом управлять ею.

Саммер подарила Алену Русселю скудную улыбку и только затем поняла, что улыбка получилась вымученной. Она сделала глубокий вдох и придала улыбке легкое мерцание. Влажные волосы Саммер все еще прилипали к затылку и шее, и она осознала, что сегодня не проплыла достаточно много. Все-таки она застряла в этом проклятом отеле. Должно пройти еще два месяца и двадцать девять дней, прежде чем она заслужит свободу и вернется домой со спутниковой тарелкой, словно одно из тех героических животных, которые, если верить легендам, возвращали исчезнувшее солнце. Из-за чего эти животные получали ожоги или теряли зрение, разве не так?

– Они действительно не умеют обращаться с… гостями, – осторожно высказался чудаковатый элегантный директор, глядя на нее так, будто она была ребенком со скверным характером, которого сделали императором Рима. Сидя за столом напротив нее в своем офисе, он притворялся, что пробегает глазами по основным показателям финансово-хозяйственной деятельности отеля. Но на самом деле не об этом он хотел поговорить. Газетная фотография, которая лежала поверх бумаг – на которой она пребывала в руках Люка, – была предусмотрительно сложена вчетверо. Мелочь, о которой все они должны забыть. – Ох уж эти лучшие шеф-повара.

Саммер понимающе кивнула:

– С такими… гостями, как я, например.

Это несколько удивило его. У него промелькнула мысль, что она хорошо знает, как в отеле должны с ней обращаться, и поэтому не знал, что ответить. Он выдохнул:

– Они слишком… эмоциональны.

Она подняла брови:

– Похоже, со мной он прекрасно контролирует свои эмоции.

Они переполняли его, словно их удерживала дамба, и Саммер пока не знала, как он не дает этой дамбе прорваться. Она легко вздохнула, задумавшись о том, что будет, когда дамба прорвется и весь поток хлынет на нее. Да, но не испортит ли это ей жизнь так, что она не сможет вернуться к прежней? У нее и вправду какое-то хреновое влечение к мужчинам.

– Да уж… Люк контролирует себя, – согласился Ален. – Весьма контролирует.

– Конечно, кроме тех случаев, когда тащит незнакомок в лифт, – задумчиво произнесла Саммер.

Ален сжал губы. Очевидно, за лифт он винит ее.

– На протяжении всей моей карьеры я обязан был справляться со всеми главными поварами. Я всегда обучал их контролировать себя. Но вне этого контроля Люк не может сильно отличаться от других. Он слишком живет эмоциями. И они у него… гораздо сильнее, чем наши. Более пылкие. Более мощные.

Глубоко внутри ее возникло неуместное желание, даже голод.

– Конечно. – Она слегка улыбнулась. – Но разве это не присуще великим людям? – Конечно, у него эмоции сильнее, чем у нее. Да, она дочь великого человека, но что в ней есть кроме этого?

– Для отеля было бы настоящей катастрофой, если бы ему пришлось уйти, – отметил Ален.

Саммер засунула кончики пальцев в прорези в джинсах.

– Я сожалею. Вы намекаете, что я должна извиниться перед ним за то, что предложила ему яхту? – Я же предложила ему себя! – Чтобы не задевать его нежные чувства?

– Яхту?

Неужели Люк не проболтался?

– Мадемуазель Кори… яхту? Но он нужен нам здесь, в Париже! Он не только один из величайших в мире шеф-кондитеров, но у него настоящий талант привлекать к себе внимание. Камеры любят его, со всей его сдержанной, чистой страстью. Он бесценен для этого отеля. Что вы пытаетесь сделать? Увести его подальше от вашего собственного отеля?

Саммер довольно долго молчала. Затем промычала:

– Очевидно, это было бы ужасно. Не знаю, о чем я только думала. Я извинюсь.

В конце концов, это же очевидно – если женщина предлагает красивому, исключительному мужчине яхту, чтобы убежать с ним, а он оставляет ее одну на чертовой кровати и уходит, то извиняться полагается ей.

Не успела Саммер войти в кухню, как улыбка исчезла с ее лица. Сотни беспорядочно копошащихся людей, бурлящий хаос, пузырящаяся лава, внезапно вырастающие гейзеры, крики «Chaud, chaud, chaud!»[46], – и тогда кто-нибудь отпрыгивает и прижимается к высокому рабочему столу.

Ух ты, быть здесь – намного лучше, чем сидеть в элегантном номере и томиться в одиночестве. Или блуждать по гулким просторам Лувра и заставлять себя смотреть на произведения искусства, пока не выгонят охранники, когда будут закрывать музей. И тогда придется красться назад, в школу-интернат. Как часто она все это проделывала, когда жила в Париже!

Саммер как завороженная шагнула вперед. Лязгал металл. Фигуры в белом огибали друг друга, лавируя между открытым огнем и кипящими жидкостями так, будто только этим и занимались вечность. Столы и газовые плиты из сверкающей нержавейки тянулись во всех направлениях. Черные демоны вбегали и выбегали – и Саммер не сразу поняла, что это официанты в смокингах, несущие огромные подносы.

Она прошла дальше и уставилась на туши, которые рубили большими мясницкими ножами, на вывернутые внутренности, на кровь, кипевшую на слабом огне. Острые лезвия летали над корнеплодами и другими дарами природы, названий которых она не знала. Нечеткие белые фигуры изредка поглядывали на нее, кристаллизуясь в поваров, которым было интересно, что она делает в таком аду.

– Могу я вам помочь? – спросил кто-то, когда она чуть не врезалась в него, когда заворачивала за угол. Быстрая рука коснулась плеча Саммер, чтобы поддержать ее, и затем вежливо ретировалась.

Она взглянула на ленивую улыбку солнечно-золотого героя, похожего на Ахилла, который случайно оказался здесь, – а может быть, это был заблудший серфингист, который должен был ждать волну на каком-нибудь гавайском пляже. Он был в белой куртке шеф-повара, как и большинство работающих здесь, но с непокрытой головой – ни колпака, ни берета.

– Нет, я просто смотрю. Я Саммер Кори.

– Merde. Этого-то я и боялся. Думаю, это значит, что вы ищете его. – «Серфингист» отошел на шаг, и стал виден Люк Леруа.

Люк был полностью поглощен своим занятием и даже не взглянул на Саммер. Его черные влажные волосы прилипли к вискам. Саммер сосредоточила свое внимание на нем, и в хаосе вокруг нее начал возникать порядок. Азарт опасного и прекрасного творчества, полностью управляемого черноволосым смуглым мужчиной в центре. Великолепный сложный танец, в котором каждый знал свою роль, и звучали не душераздирающие вопли, а спокойные решительные предупреждения, когда огромный кипящий котел переносили с плиты туда, где нужно было его содержимое.

Люк работал над чем-то красивым. Она, видно, внезапно спятила, потому что у нее возникло непреодолимое желание, чтобы он пренебрег этим «чем-то» ради нее. Поставь меня между собой и той красивой вещью, над которой ты работаешь. Забудь обо всем, кроме меня. Заставь меня забыть обо всем, кроме тебя.

Да, именно так. Конечно, ей было нетрудно забыть обо всем остальном, но она старалась не быть такой чертовой идиоткой, которая ожидает того же от такого мужчины, как Люк.

Все его внимание сосредотачивается на том, чем он занимается, и на ее долю не остается ничего, поняла Саммер. Вот почему, например, он так легко смог отвергнуть ее. Удивительно, как увлеченные мужчины могли отгораживаться от нее так, будто она была ничем. Умение концентрироваться, которое позволяло ему достигать таких огромных успехов, было для нее черной дырой, всасывающей в себя весь ее свет, пока она не начинала чувствовать, что может протиснуться через эту дыру и выйти из нее в прекрасную неизвестность.

Ей всегда хотелось быть втянутой в черную дыру, чтобы увидеть там нечто невероятно прекрасное, более важное, чем все, что она могла бы сделать, или какой стать, или что могла бы сказать.

Быть закомплексованной не значит, что ты должна мириться с собственными комплексами, Саммер.

И она подходила все ближе к Люку, хотя и боролась с этим притяжением. Все сложные проекты ее отца были у того в голове или на компьютере. Саммер никогда не смогла бы их увидеть. А видеть она могла только то, что отец не видит ее. Здесь же, в кухне, плод концентрации Люка под его руками становился невероятной фантазией. Саммер не могла оторвать от нее глаз: что-то золотое и мягкое уютно разместилось в сетке, сотканной из тьмы, а черноволосый pâtissier вырезал отверстия в шоколадной тьме так, чтобы золотое сердце было защищено от мира, но не было скрыто от него.

Саммер тяжко вздохнула и отвела взгляд, стараясь дышать под высокой, раздавливающей ее волной.

Нет. О нет.

Она не позволит десертам вновь обрести власть над нею.

Особенно тем десертам, властью над которыми обладал кто-то вроде Люка. Саммер находилась совсем рядом с ним, но не могла пробиться сквозь концентрацию его внимания.

Что с нею такое? После трех чертовых лет безбрачия, после попыток прийти в себя, – почему она опять поддалась порыву и из целого холла незнакомцев выбрала мужчину, который мог полностью игнорировать ее точно так же, как это делал отец? Почему она позволила себе мгновенно стать маленькой девочкой, снова молящей о внимании?

Еще шаг.

Взгляни на меня. Посмотри, как я прекрасна. Подними глаза хоть на секунду.

Ей точно нужен психотерапевт.

Люк даже не взглянул на нее. Длинные худощавые пальцы точными движениями покрывали сердце крапинками сусального золота.

Ее собственное сердце внезапно кольнуло. Оно хотело спросить: «Почему об этом шоколадном сердце ты заботишься гораздо больше, чем обо мне?»

И затем Саммер сделала нечто очень плохое. Похожее на то, что устраивала отцу, когда еще была маленькой и достаточно храброй, или позже, парням в первые дни зарождающихся отношений – неожиданно сдвигала их компьютерную мышь. На сей раз она просто протянула руку и коснулась запястья Люка.

Сеть из шоколада рухнула, и осколки посыпались по всем сторонам золотого сердца. Саммер рывком отпрянула назад и наткнулась на кого-то, кто легонько взял ее за плечи и привел в равновесие, а потом исчез в танцующем потоке тел, суетящихся вокруг нее.

Я не хотела испортить все это. Она чуть не поддалась желанию сбежать, поджав хвост. Но распрямила плечи и подняла подбородок в ожидании бурного гнева, который хлынет на нее. И наконец-то Люк взглянул на Саммер.

По изменившемуся ритму Люк сразу почувствовал тот момент, когда она вошла в кухню, и навострил зубы, как лев на газель. О, так она не любит сладостей? Ну, сейчас поглядим.

Потому что он придумал этот десерт специально для нее. На этот раз не такой, где нечто тает в мерцании золота, лежа на ладони, изваянной из тьмы. В новом десерте нечто тает в мерцании золота внутри шара, состоящего из тьмы, и эта тьма удерживает его в заточении, не дает вырваться на свободу. И мусс для тающего сердца будет сделан из… да, из страстоцвета. Десерт тропический, тонкий, незабываемый. Он будто говорит: «Возьми меня! О нет, жаль, ты не сможешь. Я принадлежу только ему. Тьма держит меня в своих объятиях.

Люк шаг за шагом завлекал Саммер. Он точно знал, что с ней происходит – у нее уже текут слюнки, а тело начинает таять. Он представлял, как будет нарастать искушение, пока она не станет готова умолять его дать ей попробовать этот десерт. И тогда он с легкой улыбкой соблаговолит дать ей попробовать и будет наблюдать, как она потеряется в нем, Люке, и у нее уже не останется возможности найти дорогу назад. Ты думаешь, я хочу эту убогую яхту? Когда могу получить тебя?

Неуловимый солнечный свет замерцал золотом над его головой. Его грудь сжалась от желания. Я заполучил ее. Она моя. Возможно, никто другой не может ухватить солнечный свет, но Люку теперь подвластно даже это. Ведь, в конце концов, не зря же он так много работал, – вот и научился.

Самоконтроль. Все дело в самоконтроле. Как иначе он мог бы поделиться своей душой и придать ей такой облик, против которого никто не может устоять? Это возвышенное. Это и есть я. Никогда больше не вздумайте небрежно совать деньги мне в руку. Но если вам будет плохо, вы увидите, как хорошо мои руки будут заботиться о вас.

Огромное мрачное удовлетворение захлестнуло его, когда Саммер сделала тот последний шаг. Когда, не контролируя себя, протянула руку к шоколадному шару.

И ее прикосновение к запястью Люка сорвало его душу с насиженного места, и она оказалась под двумя пальцами Саммер, где безумно пульсировала, как пойманное человеческое сердце. Шоколад разрушился. Саммер отшатнулась.

Люк был ошеломлен, и мир его начал кружиться. Нет. Не уходи, вернись, ведь мое сердце осталось у тебя в пальцах.

Саммер большим пальцем потерла кончики тех пальцев, которыми коснулась его запястья, будто чувствовала что-то незнакомое. Незнакомое и немного липкое, что нужно смыть.

– Прости. – Ее взгляд смущенно метнулся с обломков шоколада на Люка. – Я не хотела…

– Ничего, все в порядке, – сказал он, проклиная себя за вспышку страха в ее глазах, но еще больше за сломанный шоколад. Был шанс покорить ее, и вот он упущен. Контроль, идиот. Ты должен сохранять контроль над собой.

Саммер явно расслабилась от спокойного голоса Люка. Но откуда у нее взялся страх? Наверное, наслушалась историй о неуравновешенных поварах и представила, как он швыряет сковородки ей в голову? Если она подумала, что он способен так легко потерять самоконтроль, то виноват в этом только он сам.

– Просто я… Ты не смотрел на меня, – она прикусила губу, потому что слова уже вылетели, и вернуть их было невозможно.

Нет, это вы не смотрели на меня.

– А сейчас я на вас смотрю.

Саммер вспыхнула. Кончиками пальцев Люк ласкал мраморный прилавок, но жаждал почувствовать тепло ее кожи. Они стояли неподвижно, а повара и помощники суетились по-прежнему.

– Я могу вам чем-то помочь, мадемуазель Кори? Возможно, вы хотели посмотреть, как мы работаем?

О да, отчаянно кричало все его тело, смотрите на меня. Будьте поглощены мною. Пусть у вас не хватит сил отвести взгляд.

Она взглянула на него, и в ее глазах сверкнуло чистое желание.

Да! Торжество волнами накатывалось на него, и ему казалось, будто Саммер прикасается к нему горячими влажными губами. О да, я могу заставить вас возжелать меня.

И затем улыбка превратила ее красивое, светящееся, нежное лицо в нечто настолько невероятно прекрасное, что его руки… его руки едва не задрожали от непреодолимого желания схватить ее лицо, прижать к себе и больше не отпускать никогда. Его руки – и такие желания!

– О нет, мне бы не хотелось беспокоить тебя. – Она печально покосилась на полнейший беспорядок, в который из-за нее превратилось его – нет, ее – сердце. – Они всегда говорили, что я им мешаю.

Она сказала «они», но по-французски это ils – слово мужского рода. Ревность прожгла ладони Люка, вынуждая прижать ее к себе.

– Кто говорил?

– О, – Саммер весело и пренебрежительно махнула рукой, – мой отец. Ухажеры.

Люк управлял в кухнях ужасно неуравновешенными людьми – и собой в том числе – всю свою взрослую жизнь. Но он и не знал, что его челюсти могут сжиматься так сильно.

– Я не ваш отец. И уж точно не один из ваших ухажеров.

В ее улыбке опять появилось легкое мерцание, будто оно ускользало, но теперь вернулось на свое место. Сделала ли она это нарочно, как заставляла шелк своего платья мерцать на ее теле, пока мужчина не возжелал бы запереться с ней в каком-нибудь темном чулане и провести ночь, чтобы просто опять и опять проводить руками по шелку, прижимая его к ее коже? Люк боролся с собой, чтобы вновь обрести контроль, сделать так, чтобы она принадлежала ему снова и снова. И при этом ему надо было еще сохранить рассудок?

– Боже мой, конечно, нет, – легко сказала она, протянула руку и со снисходительной лаской коснулась его подбородка на виду у всей его команды. От этого прикосновения он замер. – Я забыла, что мы еще должны обсудить все детали. С той яхтой все так сложно. – Саммер постучала пальцем одной руки по своей нижней губе, а другой рукой повела вниз от его подбородка, разглаживая плечо его куртки шеф-повара. Люк сходил с ума от желания снять куртку, чтобы почувствовать прикосновение ее руки к его обнаженной коже. – Я не могу придумать ничего лучше… – В ее глазах зажегся огонек. – О, вот то, что надо. Как насчет апартаментов в пентхаусе[47]?

Их глаза встретились, и ни один не хотел отводить взгляд. Гнев ревел в нем, как пламя в топке, и Люк принял меры – задавил его.

– Это вряд ли, – сказал он четко.

Вся его команда только что услышала, как Саммер предложила ему чертовы апартаменты в пентхаусе, будто предлагала альфонсу более высокую плату.

– Боже мой. – Она встревожилась. – Как трудно купить тебе подарок! Ну ладно. – Она снова погладила его подбородок, и он возненавидел себя за возбуждение, которое пронзило все его тело. – Я подумаю еще.

С этими словами она повернулась и ушла. Ее белокурые волосы сверкнули, будто прекрасное божество вернулось на небеса. Челюсти Люка были сжаты так сильно, что он испугался – как бы не сломалась кость. У него было всего два варианта: либо оставить все как есть, либо потерять самообладание. Он круто повернулся на каблуках. Сотрудники, смотревшие на него в шоке, разинув рты, внезапно развернулись и разбежались, чтобы вновь приступить к работе.

Все, кроме Патрика, который наклонился и смотрел на медленно расплывающиеся руины шоколадно-золотого сердца.

– Ммм. Это так приятно, Люк. Наконец-то ты позволил ему выйти из заточения.

Глава 6

Он прислал ей десерт – шар – днем, когда дождь лил как из ведра и казалось, вся надежда иссякла: непрочная, недолговечная ограда из шоколада вокруг золотого сокровища, столь блестящего и хрупкого, что чудилось, будто что-то пульсирует внутри. Это был замороженный мусс, покрытый сусальным золотом, под которым, по словам официанта, было скрыто тающее сердце…

…и потом оно выйдет из меня естественным путем, саркастически сказала она себе.

Десерт соблазнял ее, как и было задумано. Дразнил тем, что пытался управлять ею. Это причинило Саммер такую боль, что ей самой отчаянно захотелось свернуться калачиком внутри чего-то такого, что могло быть более прочной защитой, чем хрупкая завеса из шоколадных нитей. Чтобы никто не мог вот так просто завладеть ее сердцем. И чтобы никто не смог высмеять ее за то, что она захотела спрятаться.

Она едва не спихнула со стола десерт, который не заказывала, и официант, увидев это, побелел. Когда он уже подходил к двери, ведущей в кухни, чтобы вернуть угощение, Саммер заметила, что он отчаянно пытается всучить его какому-то другому официанту, чтобы тот сам унес его.

– А вам трудно угодить. – Сидящий напротив нее мужчина произнес это таким тоном, будто ему это в ней нравилось.

Еще бы не нравилось! Отец дал ему ее новый номер телефона, и он просто обязан быть амбициозным и конкурентоспособным. Майк Бродзик, один из инвестиционных менеджеров, работающих у отца. Красивый, внимательный и преследующий личную выгоду – ведь ее отец так богат и влиятелен. Но как бы то ни было, лучше быть с ним, чем одной.

Саммер взглянула на него, широко раскрыв глаза.

– О, вовсе нет, – сказала она, притворяясь совершенно наивной, чтобы подшутить над всеми вокруг и особенно над собой. – На самом деле я… – ее губы медленно разошлись в сладкой улыбке, и она посмотрела прямо в глаза своего визави, – …очень, очень покладистая.

Что ж, его внимание было привлечено к ней, но из-за этого ее чуть не затошнило от отвращения к себе. И захотелось побыстрее вернуться домой.

Когда туман, как призрак прошлых невзгод, окрасил все в серый цвет, Люк послал Саммер три золотистые звездные орбиты вокруг темной надменной горы, сделанной из шоколада, чистого и гладкого, как стекло, с которого можно соскользнуть. А на самой вершине горы, скрытое среди орбит из карамели, сверкало крошечное нежное яблочко, покрытое сусальным золотом. Саммер так и не узнала, ни каково на вкус яблочко, скрытое золотом, ни что находится внутри горы, ни ту легкость, с которой звездные золотые орбиты могут разрушиться, если к ним прикоснуться. Она просто отослала десерт назад. А как же иначе? Но у нее перехватило дыхание, и пришлось изо всех сил сжать себе бедро под столом, чтобы удержаться, не вскрикнуть, выражая протест, и не начать умолять вернуть десерт назад.

Когда закатное солнце высосало из уходящего дня всю, до последней капли, жизнь и стало похоже на досыта напившегося крови клеща, а Саммер была готова продать душу, только чтобы не проводить вечер в одиночестве, Люк прислал ей десерт из пламенеющего алого сахара. Это было самое прекрасное в мире яблоко, красная поверхность которого сверкала в свете люстр. Взоры всех посетителей были обращены на него, когда официант нес его к ней. Поставив десерт на стол так, как его учили, официант повернул тарелку на четверть оборота, и стало видно, что одна половина яблока красная, а другая – белая.

– Его называют Pomme d’Amour, – сказал официант, используя французское название яблока, покрытого карамелью.

Если дословно перевести с французского, «Яблоко любви».

А не просто яблоко в карамели. Облизнув губы, она смотрела на этот соблазн, дразнящий красным и белым. Что может скрываться внутри? Саммер могла просто протянуть руку и взять его. Она уже не ребенок, теперь никто не сможет остановить ее. Никто не сможет отнять у нее этот десерт. Конечно, за исключением того, кто его приготовил, если бы он получил над ней власть.

– Если уснешь, я тебя поцелую, – пробормотал мужчина, сидящий напротив. Саммер показалось, что время вернулось вспять, и она сидит за столом с одним из тех парней, к которым чувствовала мимолетное влечение в те буйные дни, когда училась в колледже.

Ну конечно, сказка про Белоснежку.

– Я не ем сладостей, – в пятнадцатый раз сказала она официанту и отодвинула яблоко. Ее внутренний ребенок протестующе хныкал, а Саммер старалась задавить слезы.

Люк послал Саммер горячий шоколад, который ждал ее, когда она с группой детей пришла с небольшого катка, принадлежащего отелю. Саммер смеялась, испытывая огромное облегчение от того, что оказалась способна быть счастливой даже здесь. Она была горда собой, потому что та девочка, которой она когда-то была и которая почти все время проводила с няней, наконец-то смогла сделать так, что дети стали играть с нею. Может, именно поэтому она и начала преподавать в школе, подумала Саммер с сарказмом. Она изголодалась по играм с детьми. Но как бы то ни было, умение находить взаимопонимание с малышней, которое она приобрела, работая учительницей на островах, видимо, пригодилось ей здесь, с этими богатыми беспризорными детишками. Они во многом напоминали ей самое себя, и ее сердце болело за них. Наверное, именно поэтому она так долго играла с ними в залитом льдом внутреннем дворе, что все они вернулись продрогшими.

Дети были в восторге от того, что их ждал горячий шоколад, который официанты наливали из элегантных кувшинов в кукольные чашечки.

Чашка, которую официант предложил ей, была для взрослых – большая, гладкая с изгибом, теплая – и идеально помещалась в руке. Саммер почти растаяла, так мило все получилось. Аромат шоколада пьянил, и Саммер вспомнила, как ее няня Лиз украдкой приносила ей горячий шоколад после такого же, как сегодня, катания на коньках, и это было их маленькой тайной – Лиз знала, что родители не позволили бы Саммер получить позже еще один десерт.

Так длилось годами, и наконец ее мать, Мэй, узнала правду. Но и она сохранила секрет, ничего не сказав мужу. Во время разговора с матерью живот Саммер сводило от страха, что Лиз могут уволить. Но Мэй указала Саммер на то, что девочка должна сама отвечать за свои поступки.

– Милая, это твое тело. Хочешь быть красивой? Хочешь, чтобы тебя любили?

Саммер закрыла глаза и отставила чашку с горячим шоколадом. Она никогда больше не съест ни кусочка сахара, если это не даст тем цепким воспоминаниям опять контролировать ее.

На следующий день она была в игровой комнате отеля с толпой детишек, самым старшим из которых было лет шесть. Она перебрасывалась с трехлетним малышом шикарным, специально изготовленным для Leucé слоном с эмблемой отеля, когда невесть откуда посыпались разные сласти. Маленькие грошовые конфетки были мастерски высыпаны из бумажного пакета на большой поднос. Здесь были покрытые шоколадом игрушечные мишки из маршмеллоу[48]; из него же земляника и бананы с нанесенным на них слоем ярко-красного и желтого сахара; а также небольшие оранжевые и желтые мармеладные колечки с ароматом персика. Только стоили они не несколько центов, разглядела Саммер, когда подошла ближе вместе с другими восхищенными и возбужденными детьми. Конфетки были явно сделаны вручную, а пакет оказался не из бумаги, а из каких-то почти прозрачных съедобных листков.

Прошло много лет с тех пор, как Лиз покупала для Саммер в пекарнях конфеты по сантиму за штуку, когда они ходили на прогулку, чтобы поиграть в Мадлен[49]. И совсем не надо было, чтобы родители знали о бумажных пакетах, которые Саммер несла в руке. Гуляя, они объединяли урок истории с поездкой на кладбище Père Lachaise, потому что Мадлен именно там искала свою собаку Женевьеву[50]. Саммер всегда съедала сласти слишком быстро, даже несмотря на то, что Лиз никогда бы не выдернула у нее из рук пакет и не бросила его в ближайшую урну только потому, что Саммер поступает неправильно.

Дети расхватали сласти и начали выскальзывать из комнаты. Как жена Лота[51], которая оглянулась на Содом, Саммер повернула голову, чтобы посмотреть, не осталось ли на подносе конфет, но уткнулась в чье-то сильное тело, резко отпрянула и, подняв голову, увидела Люка.

Золотистая кожа. Лицо, в кованых чертах которого была видна такая огромная сила, какую Саммер даже не могла вообразить. Элегантные темные волосы. Невероятные черные глаза. Чувственный рот. Крепко сжатые губы. Казалось, Люк отлично владеет собой. Саммер была убеждена, что он взбешен, но не могла понять, откуда у нее такие мысли.

– Мило, – легкомысленно сказала она, не зная, на какое издевательское искушение не следует смотреть – на мужчину или на конфетки. Какого черта мир сводит ее с ума, дразня такими вещами, для которых она недостаточно хороша? – Кто их сделал?

– Я.

Она посмотрела на него, и у нее на лице на какую-то секунду промелькнула улыбка, почти настоящая. Было забавно представить, как недоступное божество делает такие конфетки для маленьких детей. Она наклонила голову, вспоминая, что он рассказывал о своем отце-цыгане, и задумалась – может быть, конфеты по сантиму за штуку были и для него редким, особым удовольствием, когда он был ребенком?

– Ты осчастливил их.

– Но не вас? – спросил он. – Вам не нужен горячий шоколад после катания на коньках? Не нужны конфеты, когда вы играете с детьми? Я думал, вы любите дешевые конфеты.

Но они вовсе не дешевые – эти конфеты ручной работы, изготовленные в трехзвездочной кухне одним из лучших в мире шеф-кондитеров. Сердце Саммер сжалось, и застарелая тревога стала сильнее.

– Я действительно не могу их есть.

Я их не заслуживаю, ты же знаешь.

Саммер, стоп! Ты заслуживаешь всего, чего бы ты ни захотела.

Но она просто не может так поступить. Или, возможно, просто не может уступить ему власть.

Ты никогда не сможешь управлять мной при помощи сластей.

Достаточно плохо было уже то, что она позволила своему отцу управлять ею, когда он предложил оплатить спутниковую связь. Но что ей оставалось? Держать свой остров отрезанным от мира, чтобы бережно хранить его для себя, будто все живущие там – ее персональные игрушки?

– У вас диабет?

Саммер застыла, подняв подбородок, как бы отгораживаясь от Люка. Еще в ранней юности ей пришлось научиться принимать такую позу. Слишком много было тех, кто хотел, используя ее, отхватить кусок того, что принадлежало ее отцу.

– Не твое дело.

– Значит, вы волнуетесь из-за вашего веса? – Скептический взгляд прошелся по ее грациозному телу.

– Нет. – По крайней мере… она пытается об этом не беспокоиться. На острове вообще не было этой проблемы. – А теперь извините меня.

Он не двинулся. Не было заметно, что он чувствует хоть малейшую неловкость из-за того, что так бесцеремонно расспрашивает ее о личных проблемах, оттого, что использует свое большое сильное тело, чтобы указывать ей, куда идти или что делать. А его гневный и презрительный взгляд, только что блуждавший по ее телу, до сих пор все еще жжет ее.

Саммер улыбнулась и доверчиво оперлась на Люка. Ее рука поднялась, чтобы поиграть с его воротником, и пальцы задели его горло.

– Видишь ли, я могу взять в рот почти все, что угодно, – пробормотала она ему в самое ухо и откинулась на пятки, чтобы он мог увидеть, как она блаженно смакует свою нижнюю губу. – Но мне кажется, именно эти вкусы и запахи лучше подходят для детей. – Проходя мимо него, она улыбнулась и позволила себе погладить его по щеке, а потом оглянулась. – Впрочем, все это было очень мило с твоей стороны.

В полдень в ресторане отеля к Саммер присоединился Дерек Мартин. Он был вице-президентом гостиничной сети, лучший отель которой – Luxe – был конкурентом Leucé. Конечно, на свете было столь много мужчин, стремившихся пообедать с наследницей такого отца, что если их поставить в очередь, то последний оказался бы на другом конце города. И у Саммер осталось всего два варианта: либо сидеть за столом с одним из них, либо оказаться лицом к лицу с одиночеством – в гостиничном номере или в холодном Париже. Печально, что обычно она малодушно выбирала первый вариант.

«Пещера Аладдина» появилась точно в середине попытки пригласить ее на свидание.

Когда подали десерт, темноволосый Дерек, амбициозный и привлекательный, попридержал свой натиск, сведя его к мягкому собственническому прикосновению к ее руке своим большим пальцем. Он ласкал костяшки пальцев Саммер, будто знал, как отчаянно она нуждается в теплоте и нежности.

Но тогда получается, что мужчины видят ее насквозь. Или смотрят сквозь нее – на ее отца. Не специально, но у отца слишком много денег и власти, чтобы мужчина не помнил о них, когда флиртует с ней. Ему надо иметь весьма причудливый склад ума – абсолютно безразличный к числам, – чтобы он мог забыть, что за спиной Саммер незримо присутствует Сэм Кори. Мозг Дерека Мартина не был способен игнорировать ее отца. И она знала это. Но он и вправду хорошо притворялся. С самого начала он был сосредоточен, как любой целеустремленный мужчина. Он даже был способен убедить ее, что она может стать самой важной частью его жизни, если только позволит ему поймать себя.

– Знаете, люди из Abbaye хотят, чтобы вы присутствовали на презентации их духов, – сказал Дерек. – И для меня будет честью сопровождать вас.

Саммер сжалась от страха при мыслях об интрижке в роскошном доме, о моделях, о власти и о женщинах, которые должны быть самыми красивыми в зале независимо ни от чего. Она не хотела возвращаться ко всему этому. Кроме того, с фирмой Abbaye у Саммер были старые счеты. Еще когда она училась в колледже, их представители чуть не уговорили ее связать свое имя с названием духов – «Испорченная девчонка». Саммер так и не простила их за это. В то время она хотела бросить вызов всему миру, приняв это звание. Она одевалась как шлюха и вела себя буйно. Переговоры тянулись до тех пор, пока не пришло время подписывать контракт – эти духи были ее первой «настоящей работой» после окончания колледжа. А потом она спрыгнула с яхты на остров в Южной части Тихого океана и никогда не раскаивалась в этом. Фирма Abbaye нашла актрису, которая, казалось, была рада продолжить рекламную кампанию «Испорченной девчонки», но у Саммер было мало сомнений, что сотрудники Abbaye все еще немного злы на нее. И где-то в глубине души она до сих пор чувствовала сильную ненависть к ним за то, что они попытались наклеить на нее такой ярлык, когда она была двадцатилетней глупышкой. Ярлык, который мог приклеиться к ней навечно из-за тех двадцати пяти миллионов долларов, которые фирма потратила на разработку самых продаваемых духов и на рекламную кампанию.

– Но если презентация духов Abbaye вам не по душе, – спокойно сказал Дерек, поглаживая костяшки ее пальцев, – возможно, вам понравится предложение отдохнуть где-нибудь? Я кое-что придумал. Мы могли бы на денек слетать в Ниццу. Там тепло.

Удрать из Парижа? Заманчивое предложение…

Саммер! Дерек Мартин даже через миллион лет не поймет, почему ты снова хочешь преподавать в школе на острове. Не сдавайся так легко. Ты сможешь продержаться три месяца.

И в этот самый момент перед ней появился десерт.

Длинную прямоугольную пластину пересекала дорожка из съедобного песка, вспыхивающего яркими пятнышками всех цветов, будто он сделан из раздробленных брильянтов. Неужели что-то еще может так сверкать? Светлые мерцающие цвета испускал цветной сахар, но желтые сверкающие точечки были из настоящей золотой пыли. Извивающаяся, как змея, цепочка следов ног, отпечатанных на песке кончиком чьего-то пальца, вела к плотно закрытой двери в пещеру, которая находилась в угрюмой иззубренной скале из твердого шоколада.

Пещера чудес. Эту пещеру сможет исследовать только тот, кто знает волшебное слово. Интересно, эти следы – отпечатки пальца Люка?

Нет, конечно, нет. Не может же он один от начала до конца делать все, что ей приносят из кухонь. Возможно, следы сделала та темноволосая девушка-стажер, которую она мельком увидела в кухнях, или…

– О, что-то новенькое, – сказал Дерек. – Я никогда не видел этого в меню Люка.

– Это для мадемуазель Кори, – четко произнес официант, будто состоял в охране этого десерта и был готов защищать его от всех, кто мог – но не должен был – оказаться поблизости. Например, от Дерека Мартина, как бы он ни был богат и влиятелен.

– Я просила принести зеленый чай, – сказала Саммер. Одна из крошечных уловок ее матери, чтобы подавить аппетит и обрести способность противостоять десертам. Взгляд Саммер снова метнулся на мерцающий песок. Крошечное семечко кунжута – сезама – лежало у запечатанной двери в шоколадную пещеру.

– Я не… я не любительница десертов…

– Я, я попробую его! – жадно сказал Дерек.

Официант насторожился, как телохранитель, готовящийся отразить нападение.

– Боюсь, что месье Леруа дал весьма четкое распоряжение.

– С ним всегда так, – сухо сказал Дерек. – Я много раз пытался переманить его, – добавил он, обращаясь к Саммер.

– Месье Леруа подумал, что вам захочется первой попробовать его, – сказал официант Саммер. – Он назвал его «Пещерой Аладдина».

Похоже на сокровищницу. «Пещера Аладдина». Код к двери должен быть «Сезам, откройся».

И у тебя возникает… желание?

– Я сожалею, – прошептала она, отодвигая десерт. – Я действительно не ем сладостей.

– Саммер, вы в своем уме?! – воскликнул Дерек. – Он же бросит работу. Вы не можете так просто отвергнуть приготовленный специально для вас десерт от шеф-кондитера.

– Не могу. – У нее перехватило горло, и она окинула взглядом другие столы, заставленные красивыми десертами. Боже, раньше, в этом же самом зале, она смотрела на столы, заставленные фантастическими десертами, однако ей никогда их не давали. Я не могу дать ему такую власть. – Но… Пожалуйста, передайте мои извинения месье Леруа. И напомните, что я уже не раз говорила ему, что не ем сладостей.

Было заметно, как нервно вздрогнул официант. Дерек вытащил телефон.

– Вы не будете возражать, если я позвоню ему по поводу этого десерта примерно через две минуты после того, как официант передаст ему ваше сообщение? Я очень давно хочу найти такого мастера, который добудет нам в Luxe третью звезду.

Взгляд Саммер непреодолимо тянуло обратно, к той темной пещере из шоколада. Что может быть спрятано в ней? Какие чудеса хочет скрыть такой мужчина, как Люк Леруа, чтобы она первой могла обнаружить их? Волшебство десерта соблазняло ее, доводя до отчаяния. Она испытывала мучительное стремление хоть в этот раз оказаться достаточно хорошей, чтобы попробовать десерт.

Но играть в эти игры Саммер больше не будет. У десертов никогда больше не будет власти над нею.

Она снова отвернулась.

– Поступайте, как вам угодно, – сказала она Дереку.

По крайней мере, если Люк в гневе покинет Leucé, она будет спасена от него.

А если уж совсем повезет, это так выведет отца из себя, что он даст ей вернуться на ее остров.

Глава 7

Люк был в таком плохом настроении, что даже не узнавал собственных внутренностей. Они боролись с ним, как борется дикий, выдернутый из метро и отнятый у отца ребенок, увезенный туда, где любовь кажется отдаленным бледным светом.

А Дерек Мартин с его предложением удвоить зарплату, если Люк перейдет работать в Luxe, может катиться к черту. Так или иначе, Ален уже три раза поднимал Люку зарплату за то время, что Саммер переехала сюда. Нельзя сказать, что Люка совсем не заботили деньги, ведь он довольно много голодал, пока ему не исполнилось десять лет. Но теперь денег с избытком хватало, чтобы покрыть расходы на жилье, красивую одежду и лучшую в мире еду. Все, что оставалось, он направлял своему брокеру. На счетах Люка средств было более чем достаточно, чтобы начать собственный бизнес, если он когда-либо этого захочет. И еще он собирался помочь деньгами су-шефам – Патрику, например, – когда они наконец начнут работать самостоятельно. Так что в сложившихся условиях увеличение зарплаты было больше похоже на любезность, чем на что-либо еще.

И каждый раз, когда Ален отправлял сообщение о следующем увеличении зарплаты, то добавлял постскриптум, в котором напоминал, сколько дней осталось до отъезда Саммер Кори. Не волнуйся, она не планирует остаться. Уедет через восемьдесят три дня. Последнюю записку Люк разорвал на мелкие кусочки и бросил в пламя ближайшей горелки.

Putain. «Пещера Аладдина»! Ей удалось проигнорировать его «Пещеру Аладдина»? Даже маленькое семечко кунжута не очаровало ее? Она была так взволнована в кладовой отеля, но не исполнилась желанием увидеть, что скрывается под хрупким слоем шоколада?

Ну давай, тебе нравится ломать самоконтроль мужчины, просто играя с его воротником и дыша ему в ухо. Так вот тебе то, что ты можешь сломать. Пока я буду ломать твой самоконтроль. Семечко кунжута для Люка было символом того момента, когда губы Саммер откроются навстречу ему и он овладеет ими.

У него не хватало сил сдерживать свой гнев в пределах кухни, и он пошел в Coudrerie, то есть в швейную мастерскую отеля.

И обнаружил торчащие из-под одного из длинных швейных столов ягодицы, эротично обтянутые легинсами. Кокетливый топ мало что скрывал от глаз Люка. Из-под стола доносился смех.

– А вот еще! Это же маленький щеночек! Женевьева!

Смех – настоящий смех – и едва прикрытые торчащие вверх ягодицы Саммер. Будто кто-то огромной рукой подхватил Люка и стал трясти взад и вперед, вверх и вниз, наблюдая, как его внутренности вываливаются ради их собственного развлечения.

Жанин, которая работала швеей в отеле дольше чем Люк жил на свете, была в Coudrerie и тоже смеялась. На столе перед ней, рядом со швейной машинкой, были разбросаны пуговицы. Еще полдюжины рассыпанных пуговок Люк заметил на полу – то ли потому, что после двадцати лет концентрации внимания на деталях просто не был способен пропустить что-либо, то ли, merde, потому, что первые десять лет жизни провел, ползая на четвереньках под ногами идущих людей в поисках упавших монет.

– Вы помните пуговку, на которой нарисована собачка, маленькая Женевьева? – Ягодицы Саммер, двигаясь то вправо, то влево, выдвинулись из-под стола и врезались Люку в ноги. Она откинулась назад, сев на пятки.

– Ой!

В ту же секунду ее смех затих, будто его вовсе не было, и Люку захотелось ударить себя – в наказание. А ведь он совсем ничего ей не сделал. Ни одной из тех чертовых вещей, которые хотел бы сделать. Взгляд ее синих внимательных глаз пополз вверх по его телу, задержавшись на интимном месте, которое оказалось чуть выше ее лица. Он напрягся, пытаясь изо всех сил бороться с собственным телом, чтобы не позволить ему показать, как оно реагирует на нее.

– Да это же Великолепный собственной персоной! – радостно завопила Саммер. – И так вовремя. Я как раз спрашивала себя, не стоит ли набраться храбрости и под дождем пойти в Лувр полюбоваться на красивых греческих богов с каменными сердцами. Но зачем утруждать себя, когда у меня есть ты и прямо здесь? – Люк прищурился. Она столько раз уколола его, сказав это! Да еще повернулась, опираясь на руки и колени, медленно выгибаясь дугой и дразня его сексуальной позой. – Жанин, у тебя еще осталась та пуговка с маленькой принцессой?

Еще?

– О, pucette[52]! Горничная обещала передать ее тебе тайком прежде, чем ты уедешь. Ты была такой милой малышкой! У меня сердце разрывалось, когда ты беззвучно плакала и слезы бежали у тебя по щекам. Хочешь сказать, что так и не получила ее тогда?

Беззвучно плакала? Даже слышать об этом было так тяжело, что, казалось, и его сердце тоже разрывается. От ярости Люк терял рассудок. Кто заставил Саммер плакать и почему он не оказался рядом и не помог ей?

Ой, ради бога. Он уже так устал от своих реакций на нее, больше подходящих шестнадцатилетнему подростку. О, вы сломали ноготь? Давайте я убью себя, чтобы вы не плакали. Шестнадцать лет – не таким уж хорошим был тот возраст.

Вихляющие ягодицы замерли. Саммер приподнялась с коленей, чтобы через стол взглянуть на Жанин.

– Нет, не получила, – спокойно сказала Саммер. – Но все равно спасибо.

На мгновение ее лицо стало беззащитным и искренним.

Она поймала на себе взгляд Люка и опять села на пятки так, что Жанин не могла видеть, как «милая малышка» подносит ко рту большой палец, прикусывает его кончик, и при этом ее абсолютно безразличный взгляд совершенно случайно останавливается на интимном месте Люка, будто Саммер и понятия не имеет, на что смотрит. Возбуждение захлестнуло Люка, и он был обречен. Она опять перевернулась на четвереньки, ее ягодицы покачнулись, низ ее топа поднялся, открыв взору едва ли не все, а затем опустился.

Она просто прячется от меня за своими ягодицами – и уж лучше бы они были голыми, чем в этих сексуальных легинсах, внезапно понял Люк. И тут началось. Видения затмили его разум, и у него не осталось никакой возможности понять Саммер. Но осталось желание схватить ее, утащить, разложить перед собой и сорвать все одежду. И заставить ее наслаждаться снова и снова, получать оргазм за оргазмом, пока она не сможет думать ни о чем другом, кроме него, и…

– Однажды Саммер потерялась, когда ей было лет пять, – вежливо пояснила Жанин, и Люк даже заморгал, таким неожиданным оказался переход от его фантазий к рассказу совершенно обыкновенной бабульки. – Все кончилось тем, что она села играть пуговицами, которые лежали у меня в коробке, а я отправилась искать кого-нибудь, кто смог бы найти ее родителей. К тому времени уже закрыли все входы и выходы, поскольку боялись, что крошку похитили.

– За это и уволили мою первую няню, – из-под стола прозвучал беспечный голос Саммер. – Я устраиваю людям ад на земле.

Непонятный участливый взгляд Жанин заставил Люка задуматься – она видела за легкомысленным поведением Саммер так много того, что было скрыто от глаз Люка. И сейчас он будто наяву видел пятилетнюю Саммер с текущими по щекам слезами. Но почему она плакала беззвучно? Некоторые из его младших приемных братьев тоже плакали тихо – будто прошлое научило их, что если у них заметят слезы, то им станет только хуже, – но разве обычная среднестатистическая, здоровая, нормальная пятилетняя девочка не издает рыдающие звуки, когда плачет? Не потому ли, что она верит: стоит только дать знать окружающим, как они обратят на нее внимание и попытаются излечить ее горе?

– А чудовище? – зазвенел голос Саммер. – Все еще существует? Это моя любимая пуговица. В ней есть нечто такое, что заставляет меня думать о вас, Ваше Величество.

Если ей не удавалось плачем привлечь к себе внимание, в котором она так нуждалась, то, конечно, она научилась каким-то другим приемам, пока росла. А что еще ей оставалось делать?

– Чем я могу помочь тебе, Люк? – спросила Жанин, и он увидел ее удивленные глаза.

Ему часто хотелось, чтобы Жанин была его бабушкой. И, как это ни странно, Саммер, кажется, хотела бы того же самого.

Саммер потянулась, чтобы достать пуговку, и ее ягодицы, на которые он вовсе и не думал смотреть, переместились. Тело Саммер приняло такое положение, какое бывает у женщины только тогда… когда…

Он провел рукой по своему лицу, а затем заставил себя вновь взглянуть в проницательные глаза Жанин.

– Я хотел поговорить с вами о моих кнопках.

– А в чем дело? – Голубые глаза вспыхнули. – Разучились нажимать на нужные кнопки, чтобы исполнять свои желания?

Merde, ну что он только что ляпнул?

– То есть о салфетках. – Люк бросил свой эскиз поверх чертовых пуговиц, так похожих на кнопки, что и сбило его с толку. – Я хочу поговорить с вами о квадратных льняных салфетках вот для этого.

На эскизе – coeur[53] au[54] fromage blanc[55], мягкая нежная сладость в форме сердца, завернутая в квадратную льняную салфетку, какую мог бы своими руками сделать мелкий фермер, – и все это в отдельной маленькой коробочке. Если только тот фермер мог позволить себе льняную марлю с ручной вышивкой. Этот Coeur au fromage blanc будет одним из трех изящных элементов десерта, выполненным в красных тонах страсти и романтики. Для этого понадобится ранняя земляника, которая, может быть, уже начнет поступать из гариги[56], если весна наступит достаточно рано.

А иначе придется импортировать землянику из Южной Африки или покупать тепличную, но иногда просто необходимо притащить весну в свою жизнь любым возможным способом.

– О, смотрите, – донесся из-под стола голос Саммер. – Вот пуговка-капкейк[57]. Я никогда раньше такой не видела. Ваше Величество, у вас должна быть именно эта. – Саммер вытянула руку вверх и положила розовую пуговицу перед Люком.

– Я не делаю капкейки, – процедил он сквозь зубы. – Разве что… вы любите их?

Что-то промелькнуло в ее глазах – что скрывалось за бурей чувств, которую она так быстро спрятала? – и она опять исчезла под столом.

– Ну, не знаю. А они сладкие? – веселым голосом спросила Саммер.

Если он когда-либо сделает капкейк для нее, она будет есть его с таким аппетитом, что вся измажется в креме… Или… или он сам раздавит этот чертов капкейк у нее на груди и… контроль! Контролируй себя. Не позволяй ей делать это с тобой.

– Хочешь неотделанную кромку? – спросила Жанин, глядя на эскиз. – Чтобы салфетка была в псевдодеревенском стиле? Или хочешь что-то очень элегантное, вроде шейного платка королевы?

– Неотделанную. Тогда на ощупь она будет казаться настоящей, а не эфемерной.

Можно будет протянуть руку, прикоснуться к ней – и она не исчезнет, улыбнувшись и пообещав яхту.

– Будто она не совсем лишена жизни? – пробормотала снизу Саммер, а маленькая пуговка все позвякивала и позвякивала в жестяной банке, которую она держала в руке.

Это он, что ли, был полностью лишен жизни? Он наполнял жизнь чудесами, пока она качалась в гамаке на острове и… и учила детей в месте столь далеком отсюда, где, очевидно, часто пропадало электричество, но…

– Сколько тебе нужно? – спросила Жанин. Люк попытался сосредоточиться. Это оказалось необычно трудным делом.

– Вы смогли бы сделать восемь сотен?

– Если только логотип отеля и твое имя изготовить на машинке, – сурово сказала Жанин. – И не пытайся разжалобить меня болтовней о ручной вышивке.

Люк сложил руки за спиной, и его темные глаза остановились на Жанин.

Она хмыкнула:

– Не знаю, где ты научился так смотреть на женщин, но это должно быть запрещено законом. Я, конечно, посмотрю, что мы сможем придумать с ручной вышивкой. Возможно, моя дочь захочет немного подработать, пока сидит дома с ребенком. Ничего не обещаю. Но ко Дню святого Валентина мы сделаем все восемьсот штук, хотя, возможно, все-таки с машинной вышивкой.

– Вообще-то за неделю до него, – сказал Люк. – Потому что в этом году День святого Валентина приходится на середину недели. Вы же знаете, что в это время в отеле не будет свободных номеров.

– Можно подумать, что ты был очень избалованным ребенком, – строго сказала Жанин.

Но он подозревал, что она знала – таким он не был, потому что она засмеялась, вытянула руки и сжала его плечи. Было забавно, как же ему всегда хотелось ощутить такие прикосновения – случайные, дружелюбные, врывающиеся в его одиночество.

– Я люблю тебя, Жанин, – совершенно искренне сказал он, а она махнула на него рукой и смутилась, хоть и не приняла его слова за чистую монету.

Саммер высунула голову из-под стола и посмотрела на Люка.

– Так как же я смотрю на вас? – с любопытством обратился он к Жанин, чтобы легче было игнорировать Саммер. Швея делала для себя копию эскиза, который принес Люк, и проставляла размеры. – Почему ты сказала, что это должно быть запрещено законом?

Жанин снова помахала рукой.

– Вся эта твоя затаенная страсть, да еще ты так безжалостно подавляешь ее. Нам даже жаль, что так получается. Вдобавок, как мне кажется, страсть похожа на вселенную. Ты можешь сжать ее в одну крошечную точку, но в конце концов она все равно взорвется.

Может, ему не следовало задавать этот вопрос в присутствии Саммер Кори.

– По теории происхождения вселенной? Вы слишком много читаете, Жанин. Разве вы не должны давать глазам отдых, приходя домой?

– Аудиокниги – это чудо, – возразила она, когда он повернулся и направился мимо Саммер к двери. – Я много времени провожу в метро.

– Осторожней! – Саммер так быстро подсунула свои пальцы под его ноги, будто хотела, чтобы Люк наступил на них.

Конечно же, он не наступил. Мгновенность его реакций была давно отработана в гораздо более серьезных испытаниях и трудностях, и он даже слегка не задел ее пальцы.

– А вот и чудовище, – обратилась Саммер к Жанин, поднимая резную черную пуговицу. Боковым зрением Люк увидел дикую клыкастую морду, когда открывал дверь. – Я знала, что оно где-то здесь. И, по правде говоря, я думаю, что оно должно быть Властелином Ада.

Глава 8

Еще один день.

Саммер написала двадцать одну открытку – теперь каждый ее ученик получит от нее весточку – и вложила их в посылку с новыми игрушками и парижскими сувенирами, надеясь, что глаза детей загорятся от радости. Посмотрев на календарь, отметила, что до ее спасения осталось восемьдесят дней.

Не так уж и плохо, верно? Она продержалась целых десять дней. Она несчастна, но Бог свидетель, раньше было гораздо хуже, и несчастью не было видно конца. Целых пять лет провела она в школе-интернате. А уж три-то месяца как-нибудь вытерпит.

Саммер тщетно пыталась пробиться к своим школьникам по видеосвязи, но так и не смогла. Линии, должно быть, опять вышли из строя – там действительно нужна другая спутниковая система. Ее отца называли выдающимся филантропом потому, что с его помощью происходили значительные изменения к лучшему, – но Саммер всегда было смешно это слышать. Отец преследовал иные цели. В обмен он всегда получал то, что хотел. Даже от своей собственной дочери.

Она уже было начала думать: а не притвориться ли, что ей действительно хочется помочь с управлением отелем, но, ради бога, у Алена достаточно страданий только из-за того, что она просто находится здесь. Поэтому она добавила еще несколько фотографий с острова к тем, которые сменяли друг друга на большом экране телевизора. Саммер меняла параметры слайд-шоу до тех пор, пока не осталось никакого оправдания перед собой, чтобы и дальше возиться с ними. Она любила эти фотографии. Они напоминали ей, что где-то на самом деле существуют солнце и счастье, которое она нашла для себя, и очень скоро вернется к нему.

Она подумала, что, может, было бы неплохо почитать книгу или сделать что-нибудь еще, но к этому времени пустота номера сделала ее совсем несчастной, и в памяти всплыли прошлые годы одиночества. И как ей повезло, что она наконец-то нашла остров, где могла изливать свою любовь на людей, которые тоже любили ее. А теперь вот разлука с ними… Боже, ей кажется, здесь ее засасывает старая черная трясина, и она тонет в этой мерзкой грязи.

Саммер взяла стопку телефонных сообщений. Не от женщин, конечно. Они ее всегда недолюбливали. Только не на Manunui, ее острове, и то, вероятно, скорее всего потому, что она была там диковинной, из-за чего тамошние женщины были терпимы к ней. К тому же она жила на островах как чертова монахиня.

Саммер начала перебирать бумажки. Прежние ухажеры – и много. По крайней мере, трое из них уже женаты.

Листочков бумаги с именами журналистов оказалось столько, что можно было устроить небольшой костер. Penthouse, Playboy… Она смяла их в комок и бросила в корзину для мусора.

Мужчины, чьи имена ей были смутно знакомы, – эти надеялись через непрочные связи с ней завязать отношения с ее отцом. Возможно, он мог дать некоторым из них надежду.

Порнорежиссер – таким всегда нужны новые актрисы. Но он, конечно, не знал, что случилось с тем, который попытался предложить ей участвовать в съемках порнофильма, когда она еще училась в колледже. Ее отец живенько разнес всю эту их порнолавочку. Да и ей заодно здорово попало за то, что она вела себя неподобающе и «дала им повод думать, что была не прочь сниматься у них».

Винсент Морен.

Саммер задержалась на этом имени. Холодок возник в затылке, перешел на шею, спустился и завязался узлом в животе, вызвав тошноту. О боже. Как только он посмел? Разве ее отец уже не оставил от него и мокрого места? Неужели Винсенту Морену удалось подняться? Одно лишь слово отцу, и от Винсента останется лишь воспоминание, но, о боже… даже от мысли, что отец может опять наговорить ей, тошнота грозила сокрушить ее. Ну и воспоминания…

Она отошла подальше от стола и сквозь завесу дождя со злостью взглянула на Эйфелеву башню. Пустой гостиничный номер сжимал Саммер, будто чей-то кулак пытался выдавить из ее сердца самую последнюю каплю жизни. Но Саммер хорошо знала, как капли дождя будут хлестать по ногам, если она пойдет вдоль Сены, укрываясь под большим зонтом в надежде убежать от одиночества. Так она поступала много раз. Она испробовала зонты всех цветов: радужный, розовый с блестящими серебряными блестками, веселенький желтый. В конце концов, зонт мог быть и черным. Все остальные цвета заставляли ее чувствовать себя еще более жалкой, еще более отчаявшейся. Одиночество тащилось за ней и при любой возможности обвивалось вокруг нее, как плащ вампира.

Саммер натянула старую гарвардскую хлопчатобумажную футболку, которую всегда возила с собой. В нее так приятно укутываться – еще бы, размерчик-то XXL. Она купила ее после какого-то по счету разрыва, когда пришлось вернуть трикотажную футболку очередному другу, с которым училась в колледже. Тогда она понадеялась, что футболка даст ей тепло и уверенность, которые она ищет. Это было начало перемен. Но потребовалось провести годы на островах, чтобы достичь… ну, ее настоящего жалкого положения, когда она бросается в объятия предполагаемых посыльных и встречается с мужчинами, которым нужен лишь ее отец, – и все только для того, чтобы опять не остаться в горьком одиночестве.

Пришла эсэмэска от матери – родители в который уже раз отложили прилет в Париж.

«Люблю тебя, дорогуша! Надеюсь, ты весело проводишь время! Хотела бы быть с тобой в Париже!»

Саммер бросила телефон в мусор, но сколько бы раз она так ни делала, кто-нибудь из обслуживания номеров всегда выуживал его и клал на маленькую стойку возле мусорки.

Она могла бы опять пойти в бассейн или отправиться в Лувр. И еще она знала одно место, где тепло и где она не будет одна. Где можно отвлечься. Не следовало бы идти туда, но…

– Так, значит, сегодня мы работаем над твоим плененным сердцем? – весело спросил Патрик, разрисовывая конусы из темного шоколада волновым узором из золота. Люк метнул на него быстрый взгляд сощуренных глаз.

– Ой! – Патрик наклонился, будто уворачиваясь от удара. – Сколько раз я должен говорить тебе про такой взгляд? У меня шрамы от него.

– Тогда не лезь на рожон.

Неужели именно поэтому она и назвала его Властелином Ада? Потому, что он мог так смотреть на людей, когда они были непочтительны с ним?

– Но я же задал разумный вопрос! Если мы собираемся включить твое сердце в меню, ты должен предупредить меня заранее, поскольку теперь мне всю жизнь только этот десерт и придется делать. Ты же знаешь, на него будет огромный спрос.

– Это не мое сердце, – процедил Люк сквозь зубы. – И нет, сегодня мы не работаем над ним.

Утром в Интернете появились фотографии, на которых Саммер с Дереком Мартином были на презентации духов. Саммер смотрела снизу вверх на черноволосого Дерека и улыбалась ему. Никому – даже Патрику – не хватило смелости поместить эти фотографии на доску объявлений.

Продолжая распылять золото, Патрик глубокомысленно кивнул. Вытянув губы, он беззвучно что-то насвистывал. Затем взглянул на Люка и с сочувствием спросил:

– Потому что оно слишком уязвимо?

– Патрик, ты долб…

Он прервал себя на полуслове, так как открылась дверь.

Кухня затихла.

Пока Саммер смотрела на Люка, царило безмолвие. Секунда молчания. Потом Саммер подарила сияющую улыбку сразу всем.

– Ты не возражаешь, если я посмотрю?

Патрик недоверчиво фыркнул, но так тихо, что, кроме Люка, никто не мог услышать.

– Ты не возражаешь? Думаешь, она не понимает, какой ты самовлюбленный? Вам с ней надо поработать над навыками общения.

Люк проигнорировал его, потому что иначе Патрик получил бы слишком много удовольствия.

– Вовсе нет, – сказал он Саммер, и его сердце начало биться немыслимо быстро. Она хочет смотреть на него? Просто стоять и наблюдать?

Это она так играет с ним? Пытается манипулировать? Неужели она поняла его слабость – когда он в центре ее внимания, у него не остается ничего, кроме чистого влечения? Имела ли она хоть малейшее представление, что когда попросила разрешения понаблюдать за ним, все его тело затопило чисто сексуальное удовольствие? Он мог дать голову на отсечение, что Саммер это прекрасно понимала. Просто ей стало скучно, и она без особых усилий нашла себе игрушку – его, Люка.

Саммер так и осталась стоять в дверном проеме, прижавшись спиной к стене. Будто пыталась вычеркнуть себя из бытия. Но с ее красотой это было нелепо. Ни один человек не смог бы забыть о ее существовании.

Однако Люк попробовал – а что еще ему оставалось? Танцевать для нее? Трясти маленьким бубном и протягивать к ней открытую ладонь в надежде, что она положит в нее хоть что-то? После того, как она раз за разом отказывала ему в том, что у него есть достоинство?

Он ненавидел себя за импульсивное влечение, но его тело само по себе начало устраивать для нее представление.

Смотри на меня. Смотри, вот я обмакнул метелочку в расплавленную карамель, а теперь взмахнул ею в воздухе, скручивая сахарные нити, будто я – король фей, который прядет золото, превращая его в лучи солнечного света[58].

Она подсунула руки под спину, по-прежнему плотно прижимаясь к стене.

Нет, не сопротивляйся. Подойди сюда. Полюбуйся, как я руками ловлю прекрасные сахарные нити и создаю сеть, которой накрою крошечное, но упрямое темное сердце.

Саммер чувствовала, будто от кондитеров на нее веет холодом, ведь она отрицает их ценность, игнорируя сладости. Один только Патрик подарил ей кривую манящую ухмылку. А специально для Люка, – причем так, чтобы никто больше не слышал, – присвистнул, как принято у мужчин при виде красивой девушки.

Когда-нибудь Люк убьет его. Кроме шуток.

Подойди сюда. Смотри. Взгляни на то, что я делаю, возжелай и получи его.

Саммер стояла очень тихо. В огромной гарвардской футболке, из-за которой Люку захотелось кое-кого убить. Кто из ее бывших парней дал ей эту чертову футболку, которую она доставала всякий раз, когда хотела закутаться в тепло и уют? И что она сделала с пиджаком Люка? Повесила среди прочей одежды, оставшейся после всех ее бывших, одержимых непреодолимым стремлением спрятать, защитить и сделать ее своей?

Невероятно, какой спокойной и тихой была Саммер Кори, примадонна пляжных бродяг. Она улыбалась мужчинам, будто ожидая, что их мир будет крутиться вокруг ее улыбки.

Она стояла в двери, бесхитростная и безмятежная, как луч света, случайно проскользнувший сквозь высокое окно. А Люк был жалким бобовым ростком, оставленным в шкафу ради эксперимента, скукоженным и бледным, на который наконец-то пролился этот солнечный свет. И пока она смотрела на него, он чувствовал себя растущим, разворачивающим листья.

Она собирается стоять там, пока он не сойдет с ума? От ее присутствия его кожу покалывало, как бы быстро он ни двигался, каким бы гибким, сильным и сохраняющим самоконтроль ни было его тело.

Сломайтесь! Посмотрите, что я создаю. Подойдите сюда, и я положу это вам в рот. Вам даже не нужно умолять меня. Просто перестаньте сопротивляться, сломайтесь. Не я для вас. Вы для меня.

И если она сломается, он возьмет ее в руки и соединит все ее части. У него руки чесались, так хотелось взять ее обнаженную прекрасную сущность и ласками вызвать чистое выражение экстаза.

Allez, soleil[59]. Сломайтесь. Или, merde, хотя бы подойдите сюда.

– Что она делает? – шепотом спросил он Патрика, когда на секунду сунул голову в холодильник, чтобы попытаться остыть. – Почему она не… – Почему она не подойдет к нему и не проведет пальцем вниз по его телу до его интимного места, или сделает с ним то, что ей еще захочется. Она сводит его с ума так, что он даже не может выразить это.

Любопытный блеск загорелся в голубых глазах Патрика, пока Люк брал сливки.

– Тебе никогда не приходило в голову, что она может быть застенчива?

Та самая женщина, которая подходит к мужчинам и вырывает души из их тел просто ради случайного развлечения?

– Нет. Не приходило. Ей дали целый разворот в Penthouse, merde. – Скорее, это была статейка о том, как все мужчины, которых она касалась, превращались в золото[60]. Но там напечатали и несколько сводящих с ума фотографий. Он мог бы сказать, что они были подправлены в фотошопе, а тело и вовсе было от какой-то другой женщины, но все равно они заставляли его корчиться от ярости при мысли о том, что другие мужчины разглядывают эти фотографии. И какого черта он стал искать ее в Гугле? Зря он сделал это…

Патрик вздохнул и покачал головой.

– Знаешь, Люк, удивительно, что у такой творческой личности, как ты, невероятно мало воображения при общении с людьми. Ты не думаешь, что это из-за твоего эгоцентризма?

– О чем ты, черт побери, говоришь, Патрик? Ты видел меня только с теми людьми, которые работают на меня. При чем тут воображение?

Сильно раздосадованный Патрик посмотрел на Люка и отошел от холодильника. Это должно было означать, что Люк тоже должен вернуться к работе, хотя бы только потому, что он окажется в аду, если позволит глазам Саммер остановиться на Патрике вместо него.

Он не может жаловаться, что она мешает ему, думала Саммер. Или что она избалованная девчонка. Она знала, что не надо беспокоить целеустремленных сосредоточенных мужчин. Если спрятаться подальше от всего удивительного и по-настоящему тихо вести себя, они не будут возражать.

Конечно, она не могла остановить поток своих мыслей: Прекрати работать и посмотри на меня. Мне так холодно в этом городе, а ты… такой темный и горячий.

Ну почему ему обязательно нужно быть таким красивым? Его золотисто-бронзовая кожа, изваянное прекрасное лицо и чудесный чувственный рот, черные глаза, которые видят все, даже ее, – правда, в его взгляде иногда проскальзывает безразличие. Его привлекательность и самоконтроль заставляют ее желание скручиваться в спираль все туже и туже, пока оно не захочет вырваться из нее, как натянутая пружина.

У нее в течение трех лет ни разу не было секса, но, черт побери, такого больше не будет. Настало время двигаться дальше, к кладам «Пещеры Аладдина» или в Coudrerie, или еще к чему-то иному, более безопасному, что отвлечет ее. Саммер вздохнула и заставила себя отойти от стены.

– Люк. – Ален Руссель вошел в сопровождении невысокой женщины в бирюзовом шерстяном пальто. Из-под скрепленных заколкой вьющихся каштановых волос выбилось несколько прядей. Женщина защелкала фотоаппаратом. – Pardon. Пришла Элли Лейн. Помнишь, ты говорил, что она может приехать и сфотографировать для своего блога тебя и твои десерты?

Люк поднял взгляд и улыбнулся.

Саммер почувствовала, будто что-то пробило ее насквозь, и растерялась, не зная, что делать с этой дырой. Люк умеет улыбаться? Его чувственные губы изгибаются, а глаза, полные страсти и блеска, пылают огнем. Сверкнула фотовспышка.

Все это у него есть? Но он ни разу даже не намекнул ей на это?

Она сказала ему, что целых четыре дня плыла на грузовом судне и страдала морской болезнью, потому и оскорбила его чаевыми. Насколько же злопамятным и перфекционистским он был? И в чем совершенство Элли Лейн?

– Элли! – обратился к ней Люк. В его тоне прозвучало удивление. Дружелюбие. С ума сойти, он может быть дружелюбным? – Как ты поживаешь? – Люк обошел вокруг длинного кухонного стола, чтобы поцеловать ее в обе щеки. – Ты испачкаешь такое красивое пальто.

О, да ладно, с возмущением подумала Саммер. Оно же бирюзовое. В Париже! Зимой!

– Позволь мне.

Надо же, на Саммер он совсем не обращал внимания, хотя она простояла здесь целый час, а с Элли сразу же снял пальто и отнес в свой офис со стеклянными стенами. И взамен принес ей поварскую куртку, вероятно, одну из своих собственных, а сам переоделся в элегантную белую рубашку, в которой обычно позировал перед камерами. Ту, в которой выглядел таким чертовски сексуальным.

Элли тем временем смеялась и болтала. Столько счастья било в ней ключом и разлеталось во всех направлениях, что Саммер удивлялась, почему оно не шипит как шампанское, когда попадает на столы.

– Не могу поверить… ваши кухни… спасибо, месье Ле… то есть Люк. – Она сжала руками фотокамеру и, уже поднявшись на цыпочки, замерла в попытке сдержаться и не подпрыгнуть от восторга.

– Передай Симону спасибо за новогодние скульптуры, – мягко сказал Люк. Но в нем же нет никакой мягкости! По крайней мере, не было в том, что он позволял Саммер увидеть. – Они великолепны.

– Я знаю, – просияла Элли. – Симон совершенно невероятный.

– Именно так мы и думаем, – учтиво сказал Люк, подавляя улыбку. – И такой же горячий.

Элли покраснела, и ее глаза засверкали.

– Вы читаете мой блог?

– Посты о Симоне распространяются время от времени, – сказал Люк извиняющимся тоном. – Сам он очень скрытный. Ты, возможно, никогда не встретишь другого человека, который заслуживает твоего внимания больше, чем Симон.

– Ты ведь знаешь, я могу рассказать всему миру, что и ты тоже горячий, – предупредила Элли. Очевидно, ничего лучше такой угрозы маленькая мисс Попрыгунья не смогла придумать.

Саммер захватила подол своей футболки и через голову стянула ее. Глаза Люка остановились на ее теле. Белая шелковая кофточка, слегка прозрачная, мягко обтягивала бедра и спускалась на обтягивающие низко сидящие состаренные джинсы. Обнаженные плечи будто призывали приласкать их и согреть его теплыми руками. Шелк свободно спускался по ее груди, медленно колыхаясь и замирая.

Элли Лейн оглянулась вслед за взглядом Люка, подарила Саммер самую дружескую, самую открытую улыбку, которую та когда-либо получала от незнакомой женщины, и снова повернулась к Люку.

А он перенес внимание с Саммер обратно на Элли.

– Да, но тогда подумай, как может расстроиться Симон, если ты всем расскажешь, что я тоже горячий.

Он с ней флиртует? Это и впрямь похоже на флирт. И разве не обручальное кольцо у Элли на руке?

Саммер сунула большие пальцы в карманы, чтобы агрессивное V-образное положение ее рук притягивало взгляд к ее бедрам. Люк метнул внимательный взгляд на ее джинсы, сидящие много ниже талии, затем медленно перевел взгляд на лицо, будто изучая его, но при этом выражение лица Люка оставалось непроницаемым.

В кармане Элли раздался странный звук, будто кто-то рыгнул. Она украдкой взглянула на телефон, усмехнулась, покраснела и сбросила вызов.

– Симон? – с интересом спросил Люк, переведя взгляд на Элли. Он не был ни холоден, ни недоступен для нее. И вовсе не возражал, когда она отвлекала его внимание.

В голове Саммер прозвучали слова «Все в порядке». Это был голос Люка. Он сказал это после того, как она разрушила его хрупкий десерт. Саммер вспомнила его руку, протянутую к ней, его полные решимости глаза, слова утешения как раз перед тем, как она сбежала. Она пошевелилась в смятении. Неужели он и в самом деле не возражает, чтобы она, Саммер, отвлекала его внимание? Вы безукоризненны.

Он не должен был говорить ей это. Это несправедливо, ведь она очень сильно хотела услышать такие слова.

– Ему нравится быть на связи. – Сконфузившись, Элли закрыла телефон и сунула обратно в карман.

– Держу пари, что он не так уж старается оставаться с ней на связи, когда она берет интервью у шестидесятилетних, – в самое ухо Саммер прозвучал теплый голос. Она оглянулась и увидела, как золотой кондитер-серфингист с ярко-синими глазами подмигивает ей. – Как вы думаете, она получила порнографическое сообщение?

Если не считать улыбку Элли, то его взгляд был самым теплым из тех, которые были обращены на Саммер с тех пор, как она добралась до этого леденящего душу города. В ответ лицо Саммер стало менее напряженным, и она наклонилась к мужчине.

– Патрик, почему бы тебе вместе с Сарой не повторить порядок изготовления baba au rhum[61]? – холодно вмешался Люк. – Я хочу, чтобы она научилась готовить ее.

Патрик усмехнулся, будто только что одержал множество побед одним случайным взмахом меча, снова подмигнул Саммер и одним ленивым, неторопливым движением оказался перед столом, помогая молодой черноволосой женщине – и все это так быстро, что Саммер и глазом не успела моргнуть.

– Так чем я могу помочь тебе, Элли? – спросил Люк, сохраняя снисходительность, удивление, нежность.

Надо же – нежность!

И это при том, что после накопившихся за четыре года привязанностей Саммер изо всех сил старается прожить три месяца в этом эмоциональном болоте.

– О, да чем угодно, – восхищенно сказала Элли. – Просто делайте то, что делаете! Только разрешите мне быть здесь и наблюдать. Это все, что я хочу. Вы не будете возражать, если я поснимаю? Это вам не помешает?

– Мои кухни – ваши кухни, – улыбнулся Люк.

Интересно, какому количеству женщин принадлежат его проклятые кухни? Саммер закусила губу, чтобы с расстройства не сказать Элли Восторженной, что фактически это кухни не Люка, а Саммер, и ей, Элли, тут не рады.

Она готова побиться об заклад, что такие слова привлекли бы внимание Люка. Ей представилось, что тогда весь свет исчезнет в его внезапном темном гневе. И затем она подумала, как отлично он будет контролировать себя, когда вслед за ней пройдет сквозь ту тьму, и голодная дрожь пробежала по ее телу.

– Садись. – Люк похлопал по столу рядом с собой. И это когда Саммер уже целый час стояла на другой стороне комнаты, подпирая стену возле двери. – Я работаю над новым десертом, – сказал он Элли.

У той чуть не случился сердечный приступ от такой радости.

– О! О, и мне можно будет смотреть? И описать в моем блоге прежде, чем вы отправите его в ресторан? О, мой бог.

– Не называйте его так, – проговорился неугомонный Патрик, и Саммер подавилась смешком. – Ведь если люди будут все время так говорить, он будет заставлять нас становиться на колени и молиться на него каждое утро, сразу после того, как мы сюда войдем.

– Ты и так тратишь впустую очень много времени, хотя у тебя нет оправдания в виде ежедневной молитвы, – сухо сказал Люк. Подавленный смех Саммер опять привлек его взгляд.

Их глаза встретились, и тьма накрыла ее. Как убежище. Как подарок. Ее кисти медленно скользнули вверх из дерзкого сексуального положения на бедрах и прошлись по ее собственным предплечьям, лаская эту тьму. Как будто она была какой-то крошечной искоркой, дрейфующей целую вечность по ветру, чтобы ее в конце концов поймала твердая рука. А другая рука накрыла ее, образуя панцирь из тьмы. Уютно устроившись между двух осторожных сильных рук, Саммер на мгновение почувствовала себя очень защищенной, умиротворенной и согретой. Погоди, как это случилось? Саммер, никогда не отдавай себя в руки мужчины, который думает, что ты ничего не стоишь. Если ты так сделаешь, ему будет очень легко сокрушить тебя.

– Этот десерт я хотел начать с чего-то темного, – сказал Люк.

Да, с темного. Со сладкой, твердой тьмы.

– Крутая и неровная скала. Впечатляющая. – Он потянул к себе отливку из темного шоколада. О. Он даже не говорит с Саммер. Он показывает Ее Наглости, над чем работает. – Внутри будет нечто более мягкое, более сладкое, но тоже темное. – Он перевернул отливку, чтобы показать Элли прочное донышко. – Слои ganache[62] и мягкий карамельный coulis[63] с добавлением точно необходимого количества бузины, затем чабрец, корица, карри, потом чистое темное венесуэльское какао. Когда вы будете его есть, у вас появится ощущение, что вы все глубже и глубже уходите в землю.

Саммер потирала руки в ритме его слов. Она чувствовала себя ребенком, который одиноко лежит в своей постели и смотрит, как другого ребенка укачивают, напевая сладкую колыбельную песню.

Люк подарил Элли яркую задушевную улыбку, направленную прямо в объектив ее камеры.

– Сначала я делаю так, – сказал он, пока Элли снимала его. Люк поместил отформованный в виде скалы шоколад в центр черной пластины – тяжелой и квадратной с едва заметно изогнутыми краями. – И потом распыляю золото.

Вытянув губы, он поднес к ним кончик пальца и начал дуть, покрывая свое творение золотым порошком. Возбуждение прокатилось по всему телу Саммер, будто на нее дохнули золотой волшебной пылью и теперь удерживали в сети желания. Где-то глубоко внутри ее возникла ноющая тоска.

Люк оторвался от твердой шоколадной скалы, на которой золотая пыль мерцала, как скрытое сокровище. Мельком взглянул на Саммер. Взгляд у него был вдумчивый, полный решимости. Он мог бы быть художником, разглядывающим свою модель. Потом протянул руку за чем-то, стоящим в пламени горелки, и вылил его на мрамор – расплавленное, пылающее золото, – затем поднял его, когда оно начало остывать. Неужели этот полузастывший сахар он так искусно растянул руками? Кончики пальцев Саммер вздрогнули, впиваясь в ладони. Разве ему не больно?

Может быть, ей следует поцеловать его руки, чтобы ему стало лучше?

Прекрати, Саммер.

Люк сформировал из сахара зазубренный луч и гармонично разместил его в шоколадной пропасти так, что луч проникал в сердце, лежащее в колыбели, образованной выступами скалы.

– Назову-ка я его «Первый луч солнца».

Элли ходила вокруг десерта и восхищенно восклицала, делая снимок за снимком.

Саммер помнила, какие жестокие мучения испытывала в детстве из-за десертов. Она просиживала бесконечные часы во время удушающих обедов, а за другими столами люди восхищались великолепными вкусностями, которыми завершали еду. Она не отрывала взгляда от каждого десерта, который официанты несли мимо нее каким-то мужчинам, женщинам и восторженным детям. И всегда – всегда! – оказывалось, что она сделала что-то такое, из-за чего ей отказано в десерте.

Это она запомнила на всю жизнь.

Но она не понимала, до какой степени может дойти жестокость, пока не увидела, что Люк Леруа изобрел такой чудесный десерт, вложил в него всю душу – и вручил эту душу другой женщине, у которой столь яркий и страстный взгляд.

Не осознавая, что делает, Саммер двинулась вперед, но стол врезался ей в бедра. И она остановилась, испугавшись и разозлившись на саму себя. Мало того, что она стояла полураздетая, в одной лишь тонкой шелковой кофточке среди всех этих людей, одетых в плотные поварские куртки, а теперь еще и позволила Люку увидеть, как ей важна игра, в которую он играл с нею.

Саммер как можно глубже засунула в карманы руки – то единственное, что еще могла скрыть.

Люк придвинул к ней что-то, но она не смогла отвести взгляд от его лица. Его темные глаза были почти… нежны. Что-то в них было такое же, как и в его голосе, когда он спокойным тоном сказал ей «Вы безукоризненны» и укутал ее в свой пиджак.

Саммер, уходи немедленно. Он поймает тебя, хотя даже еще и не пытался. Весь остаток жизни ты будешь извиваться в аду и никогда не найдешь пути назад, к солнечному свету.

– Soleil, – сказал он, – солнце, солнечный свет. – Вероятно, он играл словами, подбирая название новому десерту. В медальных изящных чертах обозначился намек на мягкость. Она изо всех сил сдерживала себя, чтобы не коснуться его лица. Чтобы не умолять его бережно обнять ее сильными руками.

Мне и вправду одиноко. Не мог бы ты обнять меня хоть на минутку?

– Это для вас. – Он легонько подтолкнул к ней что-то.

Саммер наконец-то мельком взглянула вниз и едва не подскочила от неожиданности. Прекрасный шоколадно-золотой «Первый луч солнца» был всего в дюйме от нее.

– О нет! – Она отступила на шаг, всплеснув руками. – О нет. Не смей! Ты сделал его для нее. Ты сделал его прямо перед нею. И не смей забирать его у нее и отдавать мне.

Смягчившееся было лицо Люка стало серьезным.

– Прошу прощения? – выдохнул он. В кухне все замерли. Даже симпатичный кондитер-серфингист был в ужасе.

– Как ты можешь быть таким жестоким? Она…

Боже, если кто-то и был оживленным, восторженным, сердечным, открытым для любви, так это попрыгунья Элли Лейн. Саммер глубоко вздохнула и взяла себя в руки. Она и так слишком много показала. Она слегка покачала головой и игриво, но с некоторым высокомерием подняла палец. Его черные глаза заблестели, потемнели и, казалось, резали как ножи.

– Нет. Не заигрывай с нашими гостями, месье. Кстати… – Она повернулась и тепло улыбнулась Элли, протягивая руку: – Я Саммер Кори. Я так рада видеть вас здесь, в наших кухнях. – Она подмигнула. – Я настаиваю, чтобы вас баловали, подавая вам все, что вы захотите попробовать из нашего меню. Вам надо только сказать.

Элли подпрыгнула на цыпочках. Саммер ослепительно улыбнулась всем и исчезла.

Глава 9

Мертвая тишина заполнила кухни.

– Putain de merde[64], – наконец сказал Патрик, единственный, у кого хватило смелости сделать вдох. – Люк…

Люк повернулся к Элли:

– Извини, я выйду на минутку.

Широким шагом он прошел в дверь, через которую только что вышла Саммер.

– О, мой бог, – пробормотал Ален Руссель. – Она пробыла здесь только десять дней, а он уже хочет уволиться.

Когда Саммер вышла из лифта, Люк стоял, небрежно прислонившись к противоположной стене. Будто он поднялся из глубин по волшебству, а не обогнал ее, взбежав по лестнице. И запыхавшимся ни капельки не был. В своей дизайнерской белой рубашке он выглядел как мужчина, который пришел на свидание и уже полчаса ждет даму.

Когда их глаза встретились, Саммер показалось, что весь свет погас. Ей захотелось прижаться к нему и посмотреть, не рассеется ли его гнев. Что я наделала? Прости меня. Я не хотела… Затем на нее накатило отвращение, превратившись в чистую ненависть к нему. Она никогда больше не будет извиняться за неблагоразумный гнев. Люк может взять свои гребаные десерты и засунуть их себе в… Они больше не смогут давать ему власть над ней.

– Саммер Кори, – сказал он так легко и холодно, что ее собственное имя стегануло ее на манер кнута. – Можно вас на пару слов?

Его тон был угрюмым. Она откинула голову назад и улыбнулась ему:

– Я предпочитаю действия.

– Несомненно. – Его презрение жгло ее кожу, и она чувствовала, будто ее достоинство ничего не значит для других людей. – Но я ограничусь разговором.

Он вынул карточку у нее из руки и открыл дверь ее номера. Потом приглашающим жестом вытянул свою сильную руку, будто не хотел испачкаться о Саммер, взяв ее под локоть.

Саммер казалось, что Люк очень хорошо подавляет в себе гнев, тем самым превращая ее в ничтожество, и ей все сильнее хотелось взбунтоваться.

– Это ты сейчас так говоришь, – пробормотала она вызывающе, когда проходила мимо него.

Он захлопнул дверь. Саммер была еще в холле своего номера, а Эйфелева башня уже пыталась дотянуться до нее. По крайней мере, свет зимнего дня держит башню под контролем, неприязненно подумала Саммер. Заставляет башню выглядеть старухой с сивыми космами, и это Саммер вовсе не мерещится.

– Больше никогда, – хлестнул ее голос Люка, заставив повернуться и встать к нему лицом, – не входите в мои кухни и не указывайте мне, кого кормить.

Саммер поймала себя на том, что отступила на шаг и расставила ноги, упершись большими пальцами рук в пояс своих джинсов.

– Ты был жесток с ней. Создал десерт прямо перед ее носом, а затем предложил другой женщине.

– Я предложил его вам.

Глаза Люка заблестели, когда он посмотрел на Саммер, вынуждая ее сказать что-нибудь.

– И я тебе признательна. Но знаешь, я и вправду не ем сладостей, да и создал ты его прямо перед нею. И совершенно очевидно, что она любит такие вещи.

Это было совсем не то, что он хотел услышать. В нем поднимался темный гнев, удерживаемый железным захватом, силу которого она не могла представить. Люк шагнул вперед и положил руку ей на голову, прижимая Саммер спиной к стене. Она чувствовала напряжение всех его мышц своим телом, едва осмеливаясь дышать, потому что каждый следующий вдох становился все более дрожащим и наполнялся желанием. Она занервничала.

– Поверьте, в моих кухнях Элли не дадут умереть с голоду.

Почему? Потому что она ему нравится?

Саммер заерзала по стене, чтобы ускользнуть прежде, чем контакт с ним станет еще теснее, поскольку и без того была крайне возбуждена. Но он успел протянуть другую руку, чтобы не дать ей выбраться.

– Но ты выдернул его почти из ее рук…

– Я сделаю ей другой. Думаете, мне надо, чтобы вы указывали, как мне относиться к людям в моих кухнях?

Что с ней не так? Она медленно сжала руки в кулаки.

– И требовали, чтобы я баловал ее? Да я, если не сплю, только этим и занимаюсь, балую людей, исполняя их самые дикие желания.

Она терла стену кулаками. Ее сбивало с толку то, как точно он описал себя. И приводило в ужас то, как жадно хваталась она за надежду. Он хотел, чтобы люди были избалованы?

– Элли пробудет здесь весь день. Симон попросил меня позволить ей приехать. Ведь он и живет только ради того, чтобы доверху наполнять радостью ее маленькое ведерко. Я же делаю это, потому что мне нравится видеть, как она становится счастливой. Она знает, как ей повезло.

Почему общения с Элли Лейн «достаточно» для него, черт побери? Почему он любит делать ее счастливой?

– Ну, – Саммер попыталась напустить на себя легкомысленный вид, – ты внимателен к каждому ее желанию. Кому бы такое не понравилось?

Боже, его взгляд был таким острым и холодным. Ей хотелось уткнуться ему в грудь, чтобы укрыться от его глаз. Быть рядом с ним, но так, чтобы он не хотел причинить ей боль.

– Вам. А знаете, ваш отец прав относительно вас. Вы действительно бестолковая испорченная девчонка. Держитесь чертовски далеко от моих кухонь, Саммер Кори.

И Люк ушел.

Прошло много времени, прежде чем Саммер отделилась от стены и подошла к холодному окну, глядя на Эйфелеву башню. В свете серого дня башня была потрепана и лишена сил, но не сдавалась. Никогда.

Саммер плакала, сотрясаясь от рыданий. Она прижалась лбом к окну, и слезы текли по стеклу.

Надежда ушла.

Пришли воспоминания.

«Где ее няня? Мэй, займись ею. Она ведет себя как бестолковая избалованная девчонка. Разве она не может понять, что я занят очень важным делом?» – Она устраивает истерику, чтобы попытаться привлечь внимание родителей, и слышит: – «Ты ведешь себя как испорченный ребенок. Перестань егозить за столом и дай нам поговорить. Ты всего лишь избалованная девчонка. Мы столько всего даем тебе, так неужели ты не можешь потерпеть, когда я не могу уделять тебе больше внимания? Разве ты не понимаешь, что дети, живущие где-то далеко отсюда, будут голодать, если я приму неверное решение?»

Тогда ей было лет пять, но обвинения в ее испорченности со временем стали туманными. Возможно, тогда ей было четыре, или шесть, или даже семь лет от роду.

«Избалованная девчонка! Я уверен, отец дает ей все, что она захочет». Это уже школа-интернат. Саммер тринадцать лет, она едва умеет общаться с детьми ее возраста. Ее обучили производить впечатление на взрослых улыбкой, одеждой и манерами. Но при этом предоставили самой себе вместе с оравой изгнанных в интернат девочек. Многие были старше ее, но никто из них никогда не смог бы стать столь же богатой, как она.

Саммер начала сильно тереть лицо, чтобы избавиться от последних слезинок.

Ублюдок.

Выпрямив плечи, она очень глубоко вздохнула, чтобы заставить воспоминания уплыть от нее, оставив ее легкой, как шелк на ветру.

Но еще две слезы навернулись на глаза. Она не пыталась бороться с ними, а просто стояла, пока они катились по щекам.

Постепенно они высохли, ничего не оставив после себя.

Саммер схватила телефон.

– Я ненавижу тебя! – яростно прошипела она своему отцу. – Я. Ненавижу. Тебя.

– Саммер, ты оторвала меня от важной встречи, чтобы сказать это? – раздраженно спросил Сэм Кори. – Я думал, это что-то важное, касающееся отеля. И не смей так говорить со мной, – добавил он запоздало. – Я твой отец. Клянусь, твоя няня вконец испортила тебя.

– Я была счастлива с ней! Я твоя дочь.

– Да знаю я, что ты моя дочь. И поверь мне, не каждой девочке отец может купить ее любимый отель, когда пытается вытащить ее со свалки. Четыре года на каком-то богом забытом острове! У твоей матери чуть не случился сердечный приступ из-за того, как далеко ты позволила себе зайти.

– Когда я сказала тебе о проблемах, возникших из-за потери связи, разве не мог ты всего лишь дать денег? Просто потому, что я твоя дочь, а ты можешь себе это позволить. И это было бы по-настоящему хорошим поступком. Но нет. Тебе необходимо было вынудить меня хоть чем-то расплатиться за это. Ну неужели на все, что делаешь, ты смотришь как на сделку?

– Знаешь, у тебя слишком высокое мнение о себе, если ты думаешь, что три месяца твоей жизни стоят больше, чем спутниковая связь. Которую, между прочим, ты и сама могла бы оплатить, если бы гораздо больше внимания уделяла своим инвестициям, а не бездельничала последние четыре года, качаясь в чертовом гамаке. Господь всемогущий, мы и впрямь совсем испортили тебя. Но ты не сможешь всегда получать все даром, Саммер.

Резкая боль пронзила руку – Саммер впилась ногтями себе в кожу. Боже, она так не делала с тех пор, как была подростком. Тогда в школе-интернате ей навязали консультацию психолога. Он тоже решил, что она испорчена, отчаянно ищет внимания и не способна понять, какая у нее замечательная жизнь. Саммер схватилась за оконную раму и стала неотрывно смотреть на неуязвимую и стойкую Эйфелеву башню.

Глаза Саммер снова наполнились слезами.

Почему в любом «уравнении» она всегда была «нулем»?

– Просто сделай еще одну попытку, ради бога. – Было понятно, что она вывела отца из себя. – Ты же отлично знаешь, что способна сделать это. Вероятно, ты и сама удивилась бы своим результатам. Боже мой, помнишь, как ты анализировала P/E[65], когда тебе было всего пять лет? Мои друзья не могли прийти в себя от восторга. С твоими способностями ты даже могла бы унаследовать мой бизнес, а мне тогда не нужно было бы волноваться о чертовом зяте.

Да, за столом она могла сразить всех наповал. Отец, усмехаясь, поворачивался к ней во время беседы с бизнесменами и говорил: «Ну, давайте узнаем, что по этому поводу думает Саммер». И она торжественно спрашивала: «Но каково значение P/E, папа?»

Однако, несмотря на это, к концу бесконечно долгого ужина ей, как правило, удавалось потерять право на десерт.

Саммер засмеялась коротко и горько, и новые слезы покатились по ее щекам. Не получилось ли так, что через неделю после возвращения в Париж ей удалось изгнать себя из того единственного места, где она была почти счастлива, – из самой сердцевины того волшебства, где возникали те чудесные десерты?

Из того единственного места, где… она все еще была одинока, да. Но все остальное просто исчезало, когда она наблюдала за ним. У него было столь страстное лицо, и всюду, куда бы он ни повернулся, появлялись немыслимо прекрасные вещи, будто он был фокусником и показывал очередной трюк.

Да, она была очень избалована, раз не смогла выдержать то, что Элли Лейн он предпочел ей. Но она все еще не до конца осознавала, что же такого она сделала. Снова все было, как в детстве. Тогда она тоже не понимала, в чем ее вина – она неспокойно сидела за большим столом, и когда ерзала, то обязательно что-нибудь роняла, а потом наклонялась за этим. Она рассматривала лес ног и модную обувь, жалея, что не может играть под столом. И когда ее пребывание там слишком затягивалось, отец рявкал, что раз она не может хорошо вести себя, то и десерта не получит.

А ведь она и вправду избалована. Ей хотелось, чтобы внимание Люка было обращено на нее, а не на какую-то жизнерадостную попрыгунью, которая ему вроде бы нравилась. Но, несмотря на это, Саммер попыталась быть милой с Элли. Защитить ее от манипуляций Люка, сказать, что никто в принадлежащем Саммер отеле не собирается терзать ее.

Здесь, в Париже, она никогда не могла ничего добиться. Несчастья, прошлые и настоящие, начали действовать на нее угнетающе. Еще немного, и она будет погребена под ними.

– И это не мой любимый отель! – внезапно закричала она отцу. – Я НЕНАВИЖУ ОТЕЛИ!

Саммер изо всех сил швырнула телефон, целясь в Эйфелеву башню. Но он отскочил от окна и упал, оставшись целым и невредимым под защитой своего маленького корпуса.

Отец не потрудился перезвонить.

Глава 10

Элли Лейн Кэссет уехала после обеда, а несколько минут спустя Патрик уже нашел предлог поговорить с Люком – перебрался поближе к нему и начал покрывать золотом один из шоколадных десертов.

– Так ты оставил ее в живых? Или содрал с нее кожу, сукин ты сын?

Люк сгреб в кулак три окружности из золотистого сахара, раздробив их на мелкие кусочки. Проклятие. Он потряс рукой, стряхивая крошки.

– Ты защищаешь ее от меня?

Он не должен был использовать те оскорбительные слова, которые говорил ее отец. С каких это пор Люк позволяет себе опускаться до подражания кому-то, тем более тому, у кого так мало творческих способностей!

Патрик изобразил пальцами нечто не больше атома.

– Но она такая малюсенькая крохотулька. А ты заметил, какие у нее большие голубые глаза?

Да. Неподвижные и пустые, когда он выходил из ее номера…

– Прекрати защищать ее, Патрик.

Люк сходил с ума от ярости, представляя, как Патрик защищает Саммер. От него, Люка!

– Ты уже довел ее до слез? – сурово спросил Патрик. – В этом ты мастер.

– Чего?

– Доводить всех наших девушек, commis и стажеров. Все они уже уволились. А я так вообще каждую ночь реву в подушку. Послушай, Сара, – он повернулся к ней, – Его Божественность доводил тебя до слез?

Стройная темноволосая девушка-стажер застыла, не успев дотянуться до кастрюли, стоящей на огне. Вечная морщинка между бровями Сары стала еще глубже.

Патрик повернулся, поймал ее руку и поднял повыше над горелкой.

– Осторожнее. – Он умоляюще посмотрел на Люка, ища сострадания. – Это ужасно. Я настолько горяч, что женщины всегда получают ожоги, стоит им оказаться рядом. Но это совсем не то, что обжечься пламенем горелки.

Губы Сары Лин сжались, она схватила кастрюлю и исчезла. Патрик, казалось, не заметил этого.

– Нет, я не доводил Саммер до слез! – рявкнул Люк. – Ты путаешь ее с кем-то другим, кому не все безразлично.

Губы Патрика странно скривились.

– Интересно, почему бы я мог спутать?

Люк пожал плечами. Что за гребаный день! Даже непрестанная игривость Элли не смогла сделать день лучше, а ведь обычно Элли нравилась Люку – немного, совсем чуть-чуть. Честно говоря, он помнил, что чувствовал даже небольшую ревность из-за того, что она принадлежит Симону. Сегодня же у Люка из-за Элли мигрень.

Дерьмо. Существует ли возможность того, что он причинил Саммер боль? И, что гораздо хуже, неужели он хотел этого?

Черт побери, его плечи так сильно напряжены, что мышцы могут лопнуть. Наверное, стоит пойти поплавать.

Саммер рассекала воду, которая поддавалась ей намного легче океанских волн.

Бассейн в отеле был прекрасен. Извилистая река текла вокруг расположенного посредине островка с растущими на нем папоротниками, из-за которых выглядывали какие-то огромные листья. По всему залу стояли ящики с цветущими растениями. Сверху лился приглушенный свет. Под водой и в укромных местах на стенах мерцали неяркие ночники.

Саммер без остановки плавала вокруг островка. Она привыкла ежедневно плавать со своего тихоокеанского острова на риф и бродить по нему в поисках красивых ракушек. Иногда ради развлечения проплывала полмили до соседнего атолла.

Этот небольшой бассейн приводил ее в отчаяние.

Но она все равно приходила сюда каждую ночь, когда на другой стороне мира наступал полдень, а в отеле становилось тихо и одиноко. Но скользить по воде было скучновато. Все одно и то же – ни волн, ни рыб, которые могут укусить за палец ноги. Нет ни удивленно-любопытных дельфинов, поднимающихся к поверхности воды, ни маленьких безобидных акул, вызывающих необоснованный всплеск адреналина.

Зато здесь, в этом маленьком бассейне отеля, она могла обо всем забыть, освободить свой ум. Могла погрузиться в воду, как в Лету, реку забвения[66].

Испорченная девчонка.

Да, забвение. То, что ей сейчас надо. Сон без сновидений. Час ночи. Бассейн закрыт, но если избалованная владелица отеля захочет утопиться, кто ее остановит? На самом деле несколько благотворительных заведений и университетов будут только рады, унаследовав ее деньги. Саммер не могла утверждать, что переняла от отца одержимость работой, но все же сделала кое-что разумное, используя тот миллион долларов, который отец дал ей в качестве стартового капитала, когда ей исполнилось восемнадцать. У нее обнаружился удивительный талант заводить романтические отношения с мужчинами и раньше других вкладывать деньги в их мечты, после чего те мужчины достигали больших успехов. Должно быть, все эти безумно целеустремленные, сосредоточенные на достижении цели, амбициозные трудоголики были в ее вкусе. Из всех таких отношений ничего хорошего не получалось, но ее инвестиционный портфель был великолепен. Penthouse однажды опубликовал статью о ней под заголовком «Что общего у всех этих асов? С каждым из них в разное время встречалась Саммер Кори». Она отказалась позировать, но редакции удалось раздобыть у папарацци несколько снимков какой-то секс-бомбы и подретушировать их под нее.

Она опустила голову, и вдруг что-то коснулось ее лодыжки. Она захлебнулась и всплыла.

Чьи-то ловкие руки схватили ее за бедра и подняли, прижав к бортику, чтобы ей было легче откашляться. Люк Леруа. Странные огни ночного бассейна играли с водой, скользящей по его золотым плечам. Он стоял на дне, которого не могли достичь пальцы ее ног. Локти Саммер оказались на бортике, и они с Люком были сейчас практически одного роста. Странное ощущение власти зародилось внутри ее. Она привыкла смотреть на мужчин снизу вверх, и то, что теперь ее глаза оказались на одном уровне с его глазами, заставляло ее чувствовать себя… высокой. Непобедимой. И… выставленной напоказ.

Она находилась перед мужчиной, одетым только в облегающие черные плавки и предлагающим ей свое тело. Ее голодный взгляд начал блуждать по нему – она не успела сдержать себя, – по тугим мышцам живота, по сильным гибким плечам, по длинным хорошо очерченным мышцам рук, натренированных непрерывной работой, по телу, которое никогда не переставало нагибаться, снимать, вытягивать, управлять. Золото его кожи, казалось, проникало через ее ладони, и ей хотелось гладить все его тело.

– Pardon, – сказал Люк. – Я подал сигнал перед тем, как обогнать вас.

Верно. Прикосновение к лодыжке – правило обгона в бассейне. Сколько сил он потратил, чтобы догнать ее? Даже со всей этой упругой мощью его плеч…

Не обращай внимания на его голые плечи, Саммер. Или на то, как поднимается и опускается его грудь. Или на то, что его руки все еще держат ее бедра. Конечно, ты испорчена, но тебе должно хватить твоего чувства самосохранения, чтобы как можно скорее унести отсюда ноги. Саммер сняла купальную шапочку, – ведь в ней невозможно хорошо выглядеть! – «конский хвостик» упал и прилип к шее.

– Мне жаль, что испугал вас. – Казалось, он подбирает слова с большой осторожностью, внимательно глядя на нее. – Вы многого не замечаете, когда плаваете, не так ли?

Она пожала плечами, не улыбнувшись. Сколько времени он простоял, не отводя от нее пристального непроницаемого взгляда?

Она испытывала какое-то извращенное удовольствие от своей беззащитности. Ведь он не предназначен быть твоей игрушкой, Саммер. Помнишь? Для этого отеля его эмоции гораздо важнее твоих.

С волос Люка текла вода, скатываясь со лба. Он не мог стряхнуть ее, так как руками все еще сжимал бедра Саммер.

Ее пальцы ныли, пока она смотрела на стекающую каплю, и сжались в кулачки, когда эта капля приблизилась к его глазам и застряла в брови. Саммер наморщила лоб и в нетерпении потерла большим пальцем ладонь.

– Да и в любое другое время тоже, – добавил он.

В кухнях она наблюдала за ним в течение часа. И что же, как он думает, она не заметила?

– Мы, избалованные девчонки, не славимся умением наблюдать.

Его руки по-прежнему были согнуты на ее бедрах, и поэтому все ее тело пылало.

– Я бы извинился за то, как подал вам сигнал об обгоне, если бы мог сделать извинение искренним.

Она подняла голову.

– А я съела бы тебя целиком, если бы это было возможно, – произнесла она неторопливо. Его руки сильнее сжали ее бедра. – То есть съела бы твои десерты. – Она наигранно улыбнулась.

В его глазах промелькнул черный блеск. Недоверчивый, пристальный, испытующий взгляд.

– У вас очень… грязный… язык, – произнес он так медленно, будто пытался понять, что она имеет в виду.

О нет, тебе меня не раскусить. Ты дал мне ясно понять, какого ты мнения обо мне, и ты отнюдь не приблизился к тому, что по-настоящему важно для меня.

– Нет, – сказала она с широкой улыбкой, которая никак не могла навести его на мысль о том, как сильно она разгневана, и медленно провела кончиком языка по губам. Затем слегка, но со смаком, покусала нижнюю губу. – Нет, уверяю тебя, что мой… язык… тебе понравится.

У Люка мурашки пробежали по коже.

Саммер соскользнула с бортика, прижимаясь к Люку, чтобы оставаться на плаву. Он дернулся, почувствовав прикосновение ее тела.

– Послушайте, Сам…

Она поцеловала его. Ее рот приоткрылся навстречу его… влажному и теплому рту, такому невероятно сладкому. Он ответил, разрешив себе захватить ее губы глубже в свой рот. Поцелуй был таким жарким, таким страстным. Ее влажное тело скользило по его телу, когда она попыталась сделать поцелуй еще более страстным, чтобы окунуться в его темную силу, и…

Твердая рука охватила ее подбородок. Люк отделял Саммер от себя, отрывая ее от его губ, все еще приоткрытых.

– Qu’est-ce que tu fous? – спросил он грубо. – Какого хрена ты вытворяешь?

Его голос стал резким, грубым, хриплым.

Отлично. Грубый дикий секс с незнакомцем. Долой все барьеры, и пусть будет вульгарная близость. Ни сердечных мук, ни ран. Это было бы идеально. Саммер снова вынырнула вплотную к нему и потерлась о него своими бедрами, но он опять отодвинул ее, взяв за подбородок.

Его бедра невольно двинулись в ее сторону, а дыхание стало хриплым. Свободной рукой он отстранил ее и, нажав на живот, прижал к стенке бассейна, удерживая подальше от себя.

– Ты хоть имя-то мое помнишь?

Что? Какого черта он приплел сюда имя?

– Давай я просто буду звать тебя Великолепным. – Или еще как-нибудь в этом роде, лишь бы слово не влекло за собой никакой опасности. Да, а он мог бы называть ее Испорченной девчонкой.

Сколько гнева вспыхнуло в его глазах! Как же мало власти у нее было над ним, если он все еще мог сдерживать свою страсть?

Быстро повернув голову и поймав зубами его крепкий большой палец, она начала сосать его. Дыхание Люка стало тяжелее, лицо напряглось, и он отдернул руку.

– Люк. – Саммер заглянула ему в глаза и успела увидеть, как они замерцали, когда его поразило произнесенное ею слово. Но она пока не давала этому слову поразить ее саму. – Люк, – снова прошептала она и закрыла глаза, чтобы не видеть проявления его чувств. Она не могла бы так поступить, если бы считала его кем-то определенным. Она хотела на время забыться, чуть-чуть погрузиться в манящую тьму, чтобы хоть как-то пережить здесь эти три долгих месяца. А потом она вернется туда, где была счастлива. И ни одной частицы себя не оставит с тем, кто считает ее пустышкой.

Она снова нашла его руку и обвила языком вокруг его большого пальца.

Он рывком высвободил палец и опять поймал ее за подбородок, поворачивая к себе.

Она не открывала глаз. Хлор ошеломлял своим едким запахом, содействуя ее стремлению к обезличенности. За пределами этого бассейна ей удастся забыть, как вкусно пахнет Великолепный. Будто весь мир перемешал ароматы специй на его коже.

– Открой глаза, Саммер.

Она зажмурилась еще крепче, протащив ногу вверх по его бедру, а жаркое нажатие его руки на ее живот продолжало держать ее припертой к стенке.

Не будь смешным. Ты не скроешь от себя, что тебе хочется ни к чему не обязывающего секса с богатой блондинкой в бассейне. Да ладно. Тебе ведь даже не нужно, чтобы я смотрела на тебя. Давай просто сделаем это. Опусти руку ниже. Всего на несколько дюймов…

– Putain. – Люк поднял Саммер и усадил на край бассейна. Она приоткрыла глаза и увидела его черную ярость. – У меня более высокие требования, – сказал он решительно.

Повернувшись, он нырнул и не показывался на поверхности, пока не оказался далеко отсюда, огибая островок. А она осталась сидеть на бортике с ощущением, будто он только что вспорол ей живот.

Выпотрошил, как рыбу, и бросил в одиночестве.

Глава 11

Более высокие требования.

Эти слова бились у нее в голове, расширяясь и сжимаясь, как в лихорадочном сне. Они пульсировали, когда она шла по отелю с Аленом Русселем и он знакомил ее с организацией работы. Бились и тогда, когда она просматривала финансовые отчеты, рисуя на полях каракули, изображающие волны океана, накатывающиеся на пляжи с кокосовыми пальмами.

Она вернулась в номер и оказалась в высокомерных лучах света, посылаемых ей огнями Эйфелевой башни. Стараясь не обращать на них внимания, Саммер добавила фотографии своей жизни на острове к тем, которые уже были на огромном экране телевизора, и начала смотреть на них. На людей, которые любили ее и которых – в благодарность за это – любила она, и слова Люка приумолкли. А потом опять начали тесниться в ней. Ей стало казаться, что она похожа на раздутый сверх меры воздушный шарик, готовый лопнуть.

Если он вообще когда-нибудь лопнет. Навязчивое желание раздобыть булавку начало сводить Саммер с ума.

Более высокие требования.

Будто она гамбургер с картофелем фри, предложенный изысканному вкусу Люка.

Саммер отправилась в ванную. Интересно, смог бы он удержать презрительную усмешку, если бы в душевой кабинке ее номера погрузился глубоко в нее, прижимая ее к стене…

Черт возьми, что с ней не так? Саммер наклонилась вперед и осела на пол в этой самой душевой кабинке, сильно растирая лицо руками.

* * *

– Ты не спал? Или просто заболел?

Заметив следы золотого порошка на доске для объявлений, Люк мрачно взглянул на Патрика.

– Нет, не заболел.

Патрик усмехнулся:

– Конечно же нет. Только не ты. Это вопреки твоим принципам.

– Верно.

Люк не болел уже десять лет. Он пришел бы в ярость от одной только мысли, что может чихнуть на одно из своих творений.

– И моим тоже, mon cher[67], за исключением лыжного сезона. Тогда я всегда заболеваю не меньше чем на две недели и совсем не могу работать.

– Я заметил, – сухо ответил Люк.

– О, да ладно тебе, я уеду после Дня святого Валентина, когда у нас начнется мертвый сезон. А тебе было бы неплохо поехать со мной, а не в Коста-Рику, как в прошлом году. Вулканы. – Патрик презрительно фыркнул. – Небось представлял себе взрывы?

– Проваливай, Патрик. Разве похоже, что сейчас я хочу говорить с тобой?

– Ну, в общем-то, нет. – Патрик в восхищении сложил руки и облокотился на противоположную сторону мраморного стола, будто был в чертовом баре, а Люк собирался смешать ему порцию спиртного. – А знаешь, это забавно. Обычно тебя не очень-то легко доводить. Итак, почему у тебя красные круги вокруг глаз? Передозировка энергетических таблеток? Я всегда подозревал, что твоя энергия неестественна.

Люк с отвращением посмотрел на него. У Патрика столько же энергии, сколько и у него, просто ему удается как-то ее скрывать. Возможно, Люку тоже надо научиться строить из себя медлительного вальяжного мужчину. Он мог бы поспорить на солнечный свет с острова, что там любят молодых вальяжных серфингистов.

Он резко нахмурился, вспомнив, как вчера расслабилось ее лицо, когда она смотрела на Патрика. Возможно, ему надо пораньше отправить Патрика кататься на лыжах, и пусть остается там подольше. Люку не хотелось, чтобы Саммер выбрала не того мужчину, – когда наконец начнет обращать свое внимание на кого-нибудь.

– О, как все просто. Только посмотри, как мило ты хмуришь брови. Стоило лишь намекнуть, что ты злоупотребляешь наркотиками, и ты уже вышел из себя.

– Разве тебе не пора работать над Phénix[68]?

– О да. Кто бы сомневался. – Патрик взял какую-то посудину и начал отшвыривать от себя вещи.

Казалось, он так неаккуратен, что даже может надеть одежду невыглаженной, да и ходит иногда будто в полусне. Но Люк давно прекратил дергаться по этому поводу и лишь изредка перепроверял его работу, хотя это было совершенно не нужно. Однако такое навязчивое и, конечно же, безосновательное влечение проверять работу Патрика могло стать одной из причин, по которой тот в конце концов оставит их бизнес и начнет собственное дело. – Но если это не наркотики и ты не болен, тогда, значит… – Патрик замер. – Слушай, ведь у тебя ж не аллергия?

– Конечно нет, – сказал Люк, начиная злиться.

– Mon cher. – Патрик протянул руку через стол и сжал плечо Люка так, будто тот был на волосок от смерти. Главный шеф-повар не хотел ничего исключать из своей палитры художника. – Я так рад за тебя. Тогда, значит, сон. Или его нехватка. – Он усмехнулся. – Она на самом деле такая милая?

– Патрик!

Слово «милая» не описывало и малой доли того, какой была Саммер. Кроме того случая, когда она перебрасывалась мягкими игрушками с маленькими детьми и он застал ее за этим занятием. Это было сюрреалистически очаровательно. Сюрреалистически? Но она должна делать подобные вещи все время, когда учит малышей. А ее сексуальный неуловимый образ здесь – вот что сюрреалистично.

– Что это я спрашиваю, конечно, она милая. Чтобы привлечь внимание Его Величества, девушка просто обязана быть такой. Вы собираетесь произвести на свет великолепных детей?

– Патрик!

Слово «детей» будто ударило Люка кулаком в живот и проткнуло его внутренности, да и в душе тоже образовалась дырка, как в чертовом американском пончике. Merde, это было ужасно. Она хотела, чтобы он взял ее, прижав к стенке бассейна, пока сама она будет с закрытыми глазами, не желая знать, с кем она делает это.

Но… Саммер целый час наблюдала за ним, будто не в силах отвести взгляд. Как она могла притворяться, что не знает, кто он? И как случилось, что его жизнь перевернулась вверх дном и он был вынужден отказаться от дикого, странного, полупубличного секса с прекрасной блондинкой, которая предлагала ему в бассейне себя? В целом мире, должно быть, нет ни одного мужчины, которому пришлось бы отказаться от такого.

И наутро выслушивать издевки су-шефа по поводу женщины, с которой якобы провел ночь.

Наверное, не следовало упускать такой шанс.

Но его сердце прилипло к ее чертовым пальцам. Отвергать все, что он делал для нее, ей было так же легко, как дышать. Это привело его в дикую ярость. Разбудило в нем того ребенка, который так много раз хотел наброситься на красивых и безразличных пассажиров метро, вцепиться в них и вынудить смотреть на его несчастный танец. Такие воспоминания были мучительными.

– А это, случайно, не та красавица-блондинка? – невинно спросил Патрик.

– Патрик. Почему бы тебе не поехать кататься на лыжах прямо сейчас? Не ты ли всегда твердил мне, что снег лучше в январе и ты всегда жертвуешь собой ради меня? Чувство вины меня убивает. Проваливай. И оставайся там подольше. Я обойдусь без тебя.

– Оооо… – Патрик послал ему воздушный поцелуй. Люк чуть не перепрыгнул через стол, чтобы задушить его. – Ты так любезен, шеф. Но я знаю, что ты просто обманываешь себя и не обойдешься без меня. Кроме того, я уже забронировал путевку с шестнадцатого февраля.

Люк посмотрел на катастрофу, постигшую десерт, который он пытался создать. Он весь день работал над ним в промежутках между другими делами. То, что он придумал сделать с восхитительными зрелыми фруктами, ему удалось. Но вот другое, над чем он работал и что должно было тянуться к этим фруктам, не имея возможности достичь их, по-прежнему представляло собой нелепое и чересчур сложное нагромождение. Одним словом, хаос.

– Знаешь, не много я потеряю, если выверну все это тебе на голову.

– Серьезно? – Патрик выпрямился так резко, будто к нему прикоснулся электрический провод. – Будем кидаться едой? Я всегда хотел сделать это здесь.

Целую секунду эта мысль казалась Люку великолепной. Аккуратные, готовые к работе кухни, в которых разразится битва… Она позволит выпустить из себя разочарование, раздражение, досаду… Люк не удержался от улыбки.

– Не соблазняй меня. У нас теперь новый владелец. Мне не хочется, чтобы у нее сложилось неверное впечатление.

– Слишком поздно, – сочувственно сказал Патрик, протянул руку и похлопал Люка по плечу. – До меня дошли слухи, что она не любит сладости.

Глава 12

– Я не… – Саммер улыбнулась, и ее каблуки щелкнули по холодному мрамору, когда она скрестила лодыжки. – Я просто… я и вправду не люблю их. Я была бы рада фруктам, если они у вас есть.

Официант насупился. Вероятно, и у него тоже были более высокие требования, чем у нее.

– Ради себя самой, попробуйте то, что он приготовил, мадемуазель.

Она уже попыталась попробовать его самого. Провести слепое тестирование вкуса. Видимо, Люк просто не позволяет дилетантам хватать себя ртом. И это возбуждало ее… потому что презрение и безразличие жестко положили конец ее занятиям сексом с ним. Иначе у нее была бы возможность поразвлечься, а потом вернуться к себе на остров сразу же после того, как ее клетка распахнется. Должно быть, в этом и была причина ее возбуждения.

– Вот что я вам скажу, – произнесла Саммер. – Найдите для меня отличное манго, свежее и зрелое, самое прекрасное, самое сочное, прямо с дерева. Вот такой десерт я люблю. – И Люк не сможет его сделать для нее. Приветливая улыбка Саммер исключала любую возможность свободы действий. – В остальном у меня все хорошо.

С выражением глубокого неодобрения официант ушел, едва волоча ноги, будто собирался предстать перед Властелином Ада с новостью, что ему не удалось доставить ни одной души[69].

Ой, да ладно, наверняка Люк не заморачивается по этому поводу. И не станет приговаривать посланника-официанта к седьмому кругу ада[70]. В конце концов, приходится терпеть поведение избалованной девчонки, которой принадлежит твой отель. Даже если у тебя более высокие требования.

– Должно быть, своими отказами ты доводишь Люка до белого каления, – с ужасом произнесла Джейми.

– Что-то незаметно, – отрывисто ответила Саммер.

– Конечно, незаметно. Парень все удержит под строжайшим контролем, даже если после землетрясения окажется под обломками восьмиэтажного дома. От такого отношения к жизни у него может открыться язва. Время от времени ему надо швырять горшки в головы людей. – Усмешка промелькнула на лице Джейми. – Или устроить себе сумасшедший любовный роман, или что-то еще в том же духе.

– Меня не очень-то интересуют поиски способов снимать стресс у Его Величества.

Черт побери, Саммер, с негодованием подумала она, ощутив внезапно возникшее желание сделать Люку массаж, чтобы снять напряжение с его плеч, затем увезти его на яхте, уложить в гамак и раскачивать, пока он не расслабится. Тебе определенно нужен психотерапевт.

Джейми тем временем поднесла руку к губам, чтобы удержать смех, и ее голубые глаза засверкали.

– Ну что еще? – раздраженно спросила Саммер.

Джейми замахала руками, продолжая бороться со смехом.

– Нет, нет, я просто… ты и стресс Люка… ты… – Она все-таки рассмеялась. – Ну, кто знает? В конце концов, ты, возможно, подходишь для этого.

Какого черта Джейми захотела пообедать с нею? И почему Саммер согласилась? Разве только потому, что большую часть своей жизни отчаянно пыталась найти женщину, которой бы на самом деле нравилась. Но как бы то ни было, неужели Саммер надеется, что эта сидящая напротив нее веснушчатая героиня поможет ей изменить мир так, что из него исчезнет испорченное детство Саммер?

И почему лишь на далеком тихоокеанском острове она может обрести счастье?

– Ты так хорошо знаешь Люка? – спросила Саммер, сама того не желая.

– Ну… – Джейми, казалось, задумалась. – Доминику он и вправду нравится, и, что еще более необычно, ему вроде бы нравится Доминик. Я не говорю, что это сразу становится понятным, когда видишь их вместе, но скажем так: они понимают друг друга.

Саммер подняла брови, вспоминая, каким шумным был Доминик Ришар на торжестве. То, что Люк мог выносить его, многое говорило о Люке.

И многое говорило о Саммер. Человек, который мог выносить Доминика Ришара, думал, что она ниже его, Люка, требований.

– Тебя не волнует, что твой мужчина со всеми борется?

– Только с конкурентами, – с улыбкой сказала Джейми. – И у нас хороший психотерапевт.

Саммер удалось удержаться и не начать требовать имя и номер телефона психотерапевта с такой же настойчивостью, с какой умирающая с голоду кошка требует еды.

– Ты выглядишь довольно счастливой.

Джейми лишь улыбнулась. Осторожно. Вовсе нет повода, чтобы сердце Саммер цепенело от ревности.

– Значит, Люку нравится Доминик.

– Думаю, да, – сказала Джейми. – Знаешь, Люк хоть и фотогеничен, но при взгляде на него очень трудно понять, что у него на уме. Я имею в виду, что СМИ очень высоко ценят его из-за той сдержанной страсти, которую он показывает перед фотокамерами. Но кроме того, что он беззаветно и страстно верит в свою работу, очень трудно сказать, о чем он думает. Ну совсем как ты.

– Что?

– Ой, да ладно, Саммер. По-человечески невозможно, чтобы тебе все нравились так, как по тебе кажется.

– А почему нет? – обиженно спросила Саммер.

Она почти всегда была мила со всеми, но люди запоминали только ее промахи, моменты усталости, расстройства или случайного высокомерия и потом приводили их в доказательство того, что и в остальное время она не могла быть искренней.

– Ты улыбаешься всем нам так, будто мы для тебя Божий дар, но при этом целых четыре года скрываешься на крошечных тихоокеанских островах, так далеко, как только возможно.

Саммер начала вращать свой бокал.

– Знаешь, никакой страшной тайны нет. Просто на острове никто меня не критикует. Там все думают, что я Божий дар для них. А именно для этого я и живу, чтобы быть окруженной обожанием.

Джейми посмотрела на нее долгим внимательным взглядом и покачала головой. Потом неожиданно достала старый, ручной работы кошелек, который был так неуместен в этом элегантном зале.

– Вот. – На обороте карточки она написала имя, номер и слова «чувство собственного достоинства», дважды подчеркнула их и подвинула карточку к Саммер. – Он действительно очень хороший специалист.

Одно дело – пытаться придумать способ узнать имя врача, и совсем другое – когда его тебе дают добровольно.

– Ты знаешь, на самом деле у меня нет ничего настолько плохого, чего бы не излечило возвращение в тропики.

– Раз уж мы заговорили о тропиках, я хотела бы у тебя кое-что узнать.

Саммер нахмурилась. Джейми была не из тех, кому нужен совет, как сделать то или иное. К тому же у нее было много собственных денег и очень влиятельный отец. Не говоря уже о принадлежащей ей по праву власти, то есть о том, чего Саммер не особенно желала, хотя должна была.

– Ты знаешь, как много я работала, чтобы реформировать фермерские методы производства какао?

– Да, – смущенно ответила Саммер.

Джейми сэкономила огромные суммы, пока Саммер отсиживалась на своем острове, раздавая маленькие наклейки тем детям, которые научились правильно писать буквы. А ведь она была на два года старше Джейми. Когда Саммер раздавала наклейки, то чувствовала себя… по-настоящему хорошей и нужной. Но так было только до тех пор, пока она не вернулась в Париж.

– Большинство детей на тех фермах никогда даже не пробовали шоколада. Вот мне в голову и пришла мысль учредить стипендию, чтобы дать подросткам возможность месяц-другой поработать в Париже в качестве учеников шоколатье. Мы с Кейд это уже обсудили, а ты могла бы уговорить Люка.

Очевидно, у Джейми было очень ошибочное представление о власти Саммер над Люком Леруа.

– И если Люк будет с нами, то у нас будет целая сеть шеф-кондитеров, набравшихся опыта, работая под его началом. Этот человек просто обязан плодить кондитеров высшего уровня. Люди готовы на все, лишь бы получить работу в его кухнях. Так что, я думаю, вместе мы смогли бы сделать все от нас зависящее. Но вдруг это всего лишь один из тех проектов, которые хорошо выглядят только на бумаге? И как все это может подействовать на детей? Заставит их желать того, чего они не смогут иметь, или приведет к несправедливости? Я имею в виду, это и впрямь хорошая затея или просто благие намерения?

– У меня есть похожие соображения. – Саммер говорила медленно, чувствуя, будто уже провалилась в кроличью нору[71]. Как она может всерьез обсуждать это с человеком, уже достигшим столь многого? Будто ее собственный опыт может иметь большое значение за пределами ее маленького островка? – Когда я думаю о том, как улучшить связь с остальным миром или как доставить из Парижа уйму замечательных вещей, чтобы дать моим детям мечту о дальних краях. Но на острове ситуация несколько иная. Большинство живет в свое удовольствие, потому что там вдоволь еды. И очень возможно, что такого нигде больше нет.

– И очевидно, что для какао-фермы первоочередной задачей является внедрение законных методов работы, – сказала Джейми. – Но такие страны, как Кот-д’Ивуар и Гана, достигнут экономической стабильности, только когда в стране будут создавать добавленную стоимость. Ну, то есть выпускать готовый продукт для продажи. Например, начнут производить изысканные шоколадные батончики. Мы с папой работаем, чтобы открыть фабрику в Гане, и это только начало. Но когда я начала встречаться с Домиником, то начала думать о том, чтобы построить училище. Так мы изменим мировую динамику.

Саммер криво усмехнулась. Джейми всегда хотела изменить мировую динамику. А Саммер пыталась быть настолько храброй, чтобы рискнуть своим будущим, оставаясь на острове. У ее детей будут хорошие средства связи с внешним миром. Возможно, они выйдут в большой мир и уже не вернутся на крошечный остров. Она будто наяву видела, как состарившаяся, морщинистая, поседевшая Саммер бродит среди кокосовых пальм совсем одна…

Она взяла себя в руки.

– Мне нравится, как ты придумала устроить училище. Таким образом, подросток, для которого Париж окажется слишком суров, не застрянет в нем. Однако я не знаю, с какими традициями тебе приходится иметь дело. Вот, например, на моем острове полно еды, но когда из-за природных катаклизмов бывает неурожай, правительственные программы обеспечивают приличное пропитание. А в такой стране, где люди могут умирать от голода, каким будет давление семьи на ребенка, чтобы он добился успеха в жизни и мог изменить судьбу всей своей семьи? И хотя ребенка может сильно тянуть домой, кого из взрослых это волнует?

– Да, – задумчиво сказала Джейми. – Хотя существует ли на самом деле выбор между профессиональным обучением в Париже и побегом домой, если возвращение приведет к тому, что семья будет голодать? Мне кажется, ты слишком мягкосердечна.

Тем не менее Джейми улыбнулась так, будто ей нравилось это качество Саммер.

– Или у меня нет правильного представления о мире, – с иронией отметила Саммер. Как часто на это указывал ее отец! – Я…

Официант поставил перед Джейми пылающий Phénix, а перед Саммер… – бледно-голубую тарелку, в центре которой были расположены в виде цветка кусочки насыщенно-оранжево-золотой мякоти манго идеального размера, как раз на один укус… – Саммер смотрела на десерт, чувствуя, будто кто-то протянул руки к самому ее сердцу и спрятал его в ладонях…

Какого черта Люк сделал это, если ему даже в голову не пришло, что Саммер может быть достойна фантастически сказочного секса в бассейне?

– Ох. – Как только умерли языки пламени вокруг Phénix, Джейми перегнулась через стол. – Он сделал для тебя солнце? На случай, если ты заскучала по тропикам? Как мило.

А, солнце. Ну да, не цветок. Солнце в разгар зимы.

– Нет, действительно, Саммер. Если бы ты знала, какой Люк гордый. Это самое сладенькое из всего, что я когда-либо видела. Не сладкое, конечно, ведь тебе не нравятся сладости, ну… ты понимаешь, что я хочу сказать.

Нельзя было сопротивляться такому счастью, полученному в дар. Саммер ненавидела Люка за то, что он с легкостью сделал это для нее, хотя и сильно ее презирал, но она так скучала по своему острову! Она положит в рот всего один кусочек… кусочек, который таял, такой невыразимо сладкий и наполненный солнцем, у нее на языке. Он уносил ее на пляж, вулканический песок которого царапал обнаженные бедра. К океанской воде, от которой ее кожа покрывалась налетом морской соли. К детям, которые смеялись, охотясь на лангуста в бухте.

Она задрожала от упоительно-сладостного соблазна и начала быстро-быстро моргать, чтобы не заплакать.

К счастью, Джейми копалась в своем Phénix, изредка постанывая от наслаждения. Глаза Саммер успели высохнуть прежде, чем Джейми посмотрела на нее и улыбнулась.

– Спасибо, что поговорила со мной. Знаешь, это было приятно. Там, где я вижу отсталую культуру, ты различаешь отдельных людей. И не сидишь с повесткой дня, пытаясь говорить правильно, чтобы получить мой голос для поддержки своей некоммерческой организации.

Саммер засмеялась:

– Нет у меня никакой повестки дня.

Вот именно из-за того, что у Саммер никогда не было подробного плана, отцу и хотелось биться головой о стену.

– Ты такая настоящая, – с любовью сказала Джейми.

Саммер не могла решить, что больше ошеломило ее: тон Джейми или слова.

– Я?

– Ты. Ведь я сама видела, с каким терпением ты сидела на земле вместе с детьми. Это удивительно. Ты всегда была такой: терпеливой милой лапочкой для всех твоих одержимых честолюбием парней. И когда ты начала преподавать, это было так, будто ты отмахнулась от всей мишуры и блеска, от всего того, что от тебя ожидали, и наконец стала… настоящей. Просто собой. И не нужна тебе никакая мировая динамика. Мне трудно это представить.

Впервые кто-то сказал, что Саммер «начала преподавать», а не «удрала на тихоокеанский остров». Казалось, Джейми даже восхищалась ею.

Потрясенная, она сосредоточилась на своем манго. Но аромат тропиков, вместо того чтобы помочь ей прийти в себя, проник глубоко внутрь, поймал то золотое сияние, которое она несла в себе, и передал в чьи-то руки.

В руки мужчины, у которого были более высокие требования.

Губы Саммер сжались. У этого мужчины слишком много власти над ней. Если она все еще хочет невредимой вернуться на свой остров, туда, где любила себя и где кто-нибудь вроде Джейми мог уважать ее, – если она всего этого действительно хочет, то, значит, пришло время принять решительные меры.

Пришло время прервать три года безбрачия и устроить себе маленькое развлечение.

Но не с Люком.

Люк весь день витал в облаках из-за того, что она съела его манго. Он представлял, как фрукт таял на ее языке, как она чувствовала сок, как он стекал по ее горлу, на что были похожи ее глаза, когда она глотала… Была ли она счастлива? Улыбалась ли она ему, и была ли ее улыбка настоящей, полной восторга и наслаждения?

Простите, что я был так… резок прошлой ночью. Но послушайте. Я могу дать вам то, что вы хотите. Я могу видеть в вас то, что имеет значение, что важно. Позвольте мне обладать той частью вас, которая так важна.

Он замыслил еще десерты, тоже фруктовые, которые поведут ее все дальше и дальше к нему, и наконец он поймает ее. И тогда она, будто золото в клетке, сделанной из тьмы…

– Знаешь, а ведь это хорошо, что она не любит сладостей, – задумчиво сказал Патрик.

– Почему это? – немного резковато спросил Люк. Суета, сопровождавшая ужин, почти затихла, а Саммер даже не появилась в ресторане, и он не мог продолжать соблазнять ее сегодня. Неужели он уже полностью удовлетворен тем, что она съела кусок фрукта, который он очистил и нарезал? – Она слишком маленькая?

Саммер много плавала, но ее метаболизм не мог быть таким интенсивным, как у него.

– И поэтому тоже, – задумчиво кивнул Патрик. – Но в основном потому, что она оставит без своего внимания всех сладеньких парней в «Адском баре» у Грегуара. Я видел, как она была одета, когда шла туда.

Глава 13

Скульптуры из синего стекла делали бар отеля похожим на страну мертвых. Но через несколько минут, ровно в одиннадцать, взревет электророк, и бар станет огненно-красным.

Люк мгновенно заметил Саммер. В потоках мертвенно-синего цвета она сияла, как луч солнечного света в комнате, где теснятся зомби. Бледно-золотистое платье в виде связанной узлом полоски шелка, смутно напоминавшее греческий стиль, сливалось с ее золотистой кожей. Плечи были обнажены, лишь линия шеи была скрыта. Платье свободно облегало тело, лаская его. И молило о прикосновении…

…о каком он мечтал и сам вчера ночью…

Саммер откинулась назад и оперлась на стойку бара, легонько покачивая ногой. В руке у нее был бокал. Как она красива! Загар завсегдатая пляжа. Божественное тело, нежное, с прекрасными формами. Она соблазнительно изогнулась и казалась такой маленькой, что мужчина мог бы вытворять с ней что угодно, если бы она поддалась ему.

Сидящий на соседнем табурете мужчина наклонился к ней и что-то сказал. Люк отошел от двери. Его движение привлекло взгляд Саммер, и она замерла.

Но не улыбнулась.

Что ж. Лучше ненависть, чем безразличие, верно?

Люк шагнул к ней, а она повернулась к соседу и улыбнулась. А у того черные волосы, черт его подери. Он определенно мужчина ее типа, и это удручало Люка.

Он пересек зал.

С намеком на флирт – вы и вправду готовы позволить мне поцеловать вас? – мужчина поднес ее бокал к своим губам. А когда поставил, Люк спокойно взял этот бокал и толкнул его по барной стойке. Грегуар, который так и не стал главным барменом из-за рассеянности, немедленно убрал бокал и поставил новый.

– Люк Леруа. – Люк протянул руку черноволосому мужчине.

Тот попытался сжать ее как можно сильнее, как это принято у американских бизнесменов. Однако у Люка были руки такого пианиста, чьи фортепьянные клавиши часто весили по сорок фунтов. Он просто не заметил попытки устроить соревнование «кто крепче пожмет руку».

Какого черта, не зря же я француз?

– Саммер. – Люк взял ее руку и поцеловал.

Рука слегка дернулась.

Этот слабый рывок вызвал дрожь в его теле, тихий перезвон, который было невозможно остановить. И Люк отпустил ее руку, с невольной благодарностью лаская ее.

– Саммер… Кори? – спросил мужчина. Его глаза засверкали с еще большим интересом, а Саммер взглянула на Люка с отвращением.

– Мне надо поговорить с тобой. – Люк стянул ее с табурета, холодно глядя на бизнесмена. – Извините нас. Дела.

– Дела?

Саммер была на удивление доверчива, и Люк почувствовал себя виноватым.

– Ну… не совсем, – признался он, когда привел ее в Terrace des Fortunées[72], огромный зал, безлюдный в этот час. Через стену стеклянных окон во внутреннем дворе виднелся пустой белый квадрат холодно поблескивающего катка. Мелкий дождик замерзал на его поверхности.

Она стояла перед Люком, скрестив руки и натянув шелк платья на грудь. Саммер освещали только неяркие огни внутреннего двора, и в полутьме она выглядела прелестной, светящейся золотым светом. Ему казалось, что она померкнет, если он не обнимет ее, не закроет от сквозняка. Все его тело изнывало от жажды защитить ее. Обладать ею.

– Так о чем конкретно ты хотел поговорить? – холодно спросила она. – Я была занята.

Он сунул руки в карманы, чтобы заставить их вести себя прилично.

– Вот как раз об этом. О том, что ты делала, когда была занята.

Ее улыбка дразнила его. Ему хотелось повернуть время вспять, вернуть тот миг, когда впервые увидел ее и она показалась ему беззащитной, полной любви женщиной. Он хотел исправить ошибку, которую сделал в первый день их встречи, когда гордость взяла верх над его чувствами и заставила его выйти из номера, оставив ее лежать в одиночестве. Какие отношения могли бы сложиться у них, если бы он занимался с нею любовью до тех пор, пока ее тело не стало бы жарким и доверчивым? Его сердце оказалось бы в ее мусорке? Или ее сердце – в его руках?

– Когда я говорил о более высоких требованиях…

– Иди на хрен, – перебила она.

Он отшатнулся.

– Прошу проще…

– Еще бы не просил. Ты мне надоел.

Она повернулась, отряхивая платье, будто к нему прилипли крошки.

Он схватил ее повыше локтя, и она замерла, глядя на его руку – золото против золота.

– Нет, – мягко сказал он, потому что понял нечто важное. – Нет, не надоел.

Она дернула локтем, но очень слабо.

А он, вместо того чтобы сжать ее крепче, пошевелил большим пальцем. Просто слегка провел им вверх и вниз. Она быстро, поверхностно вздохнула. Он начал гладить ее руку, будто изучал свою власть над ней, смотрел, как поднимается и опускается ее грудь под золотистой тканью платья, а потом взглянул ей в глаза.

– Тебе понравилось манго, Саммер? – тихо спросил он.

На мгновение вспыхнули блестящие глаза цвета голубой лагуны, и Саммер отвернулась.

– Хороший плод я выбрал? Свежий, зрелый и мягкий, превративший в сок солнечный свет. Я подал тебе то, что ты хотела?

– Я не хочу, чтобы ты говорил мне «ты», – сказала она решительно и бесцеремонно, разрушая чары, которые он пытался сплести.

Он задохнулся, как от пощечины, и мог только смотреть на нее.

– У нас нет близких отношений, – холодно продолжала Саммер. – И я не хочу, чтобы они были.

Если у человека сильно развито самообладание, то иногда ему очень тяжело. Например, он не может позволить себе двумя руками объять ее руки и в раскаленном добела гневе сжать так, чтобы появился оттиск близости.

– Когда мой большой палец оказывается у тебя во рту, тогда и возникают близкие отношения?

Теперь она выдернула руку. Тем лучше. Так он не раздавит ее в тисках своего захвата.

– Да, но, кажется, мы установили, что мои приемы орального секса не соответствуют твоим высоким требованиям, поэтому ты будешь говорить мне «вы».

Ее слова ошарашили его. Все это было противно. А она стояла в золотом платье, такая прекрасная, и… была готова, как тигрица, превратить в щепки свою клетку.

Клетка? Какого черта? Он тяжко покачал головой.

– Саммер. Я вовсе не это имел в виду…

– Господи, как ты мне надоел, – сказала она и шагнула к двери.

Раскрытой ладонью, вытянув руку над головой Саммер, Люк толкнул дверь, и она закрылась. Саммер повернулась, ощущая его тело как броню для себя. Или как клетку. И замерла, медленно дыша в такт с его дыханием, пока он наполнял свои легкие ее ароматом. Кокосовый орех и вызывающий смутные желания, но одновременно полный решимости солнечный свет.

Ее глаза распахнулись. Она наклонила голову и смотрела на него, касаясь губ языком. Его тело напряглось, и возбуждение заставило его прижать ее спиной к двери.

Точно как она хотела. Она и платье выбрала такое, чтобы пойти в бар и позволить первому попавшемуся мужчине сделать с ней это.

– Разве тебе не хочется узнать, что я имел в виду, когда говорил о высоких требованиях? – спросил он с нажимом. Желание позволить себе быть просто мужчиной было ужасающе сильным. Он разрывался между желанием и непреклонным сопротивлением ему.

– Нет, – сказала она. – Не хочется. Не взыщи, но я не буду говорить с тобой об этом, хотя у меня много чего есть на уме.

Soleil. Я могу помочь, могу позаботиться обо всем, что у тебя на уме. Я могу сделать так, что ты забудешь обо всем на свете.

Так он думал, но… высокомерный перфекционист, каким он был, отказывался делать это. И ругал себя, глядя сверху на миниатюрную женщину, пойманную в ловушку его силы. Он и впрямь чувствовал себя виноватым – ведь он не позволяет ей использовать его, не дает ей выпустить на него сексуальную энергию и затем выбросить за ненадобностью.

Высокомерный мазохист-перфекционист. Но таким Люк был всегда. Даже славился этим.

Если он дотронется до Саммер, она обязательно что-нибудь сделает. Будет сосать его палец, putain, и сломает Люка, как сахарное изваяние, за несколько минут до удара гонга, означающего конец состязания. И тогда много лет беспощадной работы пойдут прахом. Люк много раз видел, как это происходило со многими мужчинами – их ломали прямо перед тем, как они могли выиграть приз.

Он положил и другую руку на дверь. Теперь его руки оказались по обе стороны Саммер.

– Саммер, я пытаюсь объяснить, что мне бы хотелось…

Ярость отбросила Саммер от двери. Невероятная сила жила внутри ее, будто циклон крутил и увлекал ее в позолоченную ловушку условностей и напряженности. Она не хотела ничего, кроме его тепла, его тьмы. И Его Превосходящее Величество презирал ее за это. Он оставил ее одну, потому что, черт возьми, был слишком хорош для нее. А теперь он захотел сломить ее, чтобы она открылась ему? Расплескала перед ним все, что было для нее важным, чтобы он мог лапать это, потому что был в настроении? Да пошел он на хрен.

– А знаешь, чего бы я хотела? – грубо спросила она. – Не спорю, ты великолепен. Ты сама страсть, запертая так крепко, что никогда не соизволишь излить ее на такую, как я. Но ты ни во что меня не ставишь. Так вот, я бы хотела, чтобы ты трахал меня вот у этой стены, пока я больше не смогу думать, пока у меня не исчезнут все мысли, а потом я соберусь с силами и поеду учить детей на моем острове. Буду лежать там на пляже и любоваться волнами, которые накатываются на берег. Это все, что я хочу от тебя.

На мгновение воцарилась невыносимая тишина, а потом слова, издалека пробиваясь сквозь ее гнев, начали эхом возвращаться к ней. Безжалостные черные глаза впились в Саммер, а длинное матовое тело Люка оставалось напряженным и неподвижным.

– Соберешься с силами, – четко повторил он.

Он почувствовал прилив крови к лицу. О боже, когда ее гнев отступит, это будет ужасно.

– После… моего трахания… ты точно осталась бы лежать на полу без сил.

Она уставилась на него и покраснела от смущения и вновь поднявшейся ярости.

– Знаешь что? Проваливай к черту!

Он осторожно потянул и открыл дверь, переместив Саммер так же легко, как стеклоочиститель в автомобиле сдвигает капли дождя. Выскользнув в дверь, он тихо и аккуратно закрыл ее за собой. Саммер теперь уже не опиралась спиной на дверь, а стояла, оставшись ни с чем – одна-одинешенька в пустой комнате.

Мало-помалу ее ярость иссякла. Она поднесла кулачки к голове и, обессилев, опустилась на пол. О боже, боже. Что же она только что наговорила?

Глава 14

Вернувшись в свой номер, Саммер рухнула на пол и скорчилась от стыда. Кровать загораживала ее от Эйфелевой башни.

В дверь постучал посыльный. Он доставил длинный узкий пакет, красиво перевязанный бантом. Внутри Саммер нашла непонятную штуковину, должно быть, какую-то кухонную утварь – длинный толстый предмет с утолщением на одном конце, сделанный из очень гладкой древесины. Рядом с ним лежал красивый стеклянный флакончик с ароматизированным маслом. На прикрепленной карточке четким угловатым почерком было написано: «Может пригодиться. Л.Л.».

Стыд мгновенно сменился гневом. Он придал Саммер столько сил, что все на свете ей стало нипочем, и погнал ее в кухни. Как была она в уличной одежде, так и направилась к Люку, свирепо глядя на десерт, над которым он работал. Рядом с ним никого не было. Он повернулся и смотрел, как она приближается к нему. Его черные глаза абсолютно ничего не выражали, но это не остановило Саммер.

– Ты уволен. Убирайся.

Люк немного поднял брови.

– Bonne chance[73], – сказал он и вернулся к безумно сложной и изысканной войне света и тьмы, которую он создавал на тарелке.

В дальнем конце кондитерской кухни какой-то assistant[74], одетый в белую куртку, в панике прошипел что-то человеку, которого она не могла видеть, и тот мигом исчез. Из-за угла появился Гюго Фор:

– Non[75], non, non, мадемуазель. Люк, не обращай на нее внимания.

– Да я и не обращаю.

Он растягивал горячий золотистый сахар голыми пальцами, не подавая виду, что ему горячо.

– Мадемуазель, пожалуйста, пойдемте поговорим. – Гюго Фор взял ее за руку выше локтя и потянул за собой.

Будто из ниоткуда появился Ален Руссель и подхватил ее под другую руку.

– Мадемуазель, я искал вас. Это срочно. Люк, s’il vous plaît[76], – директор безумно замахал руками, и это должно было означать: он отменяет все, что она успела сказать.

Люк, едва заметно пожав плечом, продолжал вытягивать нити мерцающего золотистого сахара, столь же прекрасного, сколь и хрупкого.

Саммер старалась не оглядываться на него, пока ее волокли из кухонь, но у выхода не смогла больше сопротивляться желанию хоть одним глазком взглянуть на Люка. Но он был так сосредоточен, будто ее вообще не было на свете.

А она так сильно ненавидела его, что если бы ее не держали за руки, то она схватила бы тяжелый горшок с цветами и…

Ален и Гюго запихнули ее в чей-то офис.

– Вы совсем спятили? – взорвался Гюго. – Вы разве не знаете, сколько он работал, чтобы добиться первого места? А теперь вы пытаетесь лишить звезды мой ресторан!

Саммер схватила со стола первые попавшиеся бумаги и разорвала их пополам. И сразу же испугалась такого буйства. Неужели она начала впадать в ярость, как ее отец? Он не устраивал драк, но темы насилия и разрушения часто звучали в его словах, а иногда он крушил вещи. Саммер была уверена, что научилась вести себя гораздо лучше, – ведь в течение четырех лет она была изумительно спокойной женщиной с легким характером, – но, оказывается, только потому, что не было достаточно сильных раздражителей.

– Мадемуазель, с величайшим в мире уважением к вам, non, – категорически заявил Ален Руссель, будто этот проклятый отель принадлежал ему. Здесь все считают себя выше ее? – Люка нельзя увольнять. Я не стану делать этого, Гюго тоже. Наш бухгалтер продолжит платить ему зарплату и даже поднимет ее, чтобы возместить неудобства. Non.

– Et[77] non et non!! – бушевал Гюго. – Как смеете вы, всего-навсего избалованный ребенок… Да как вы осмелились явиться в мой ресторан и пытаться…

– Гюго, – резко перебил Ален, и его абсолютное спокойствие пресекло ярость Гюго. – Прошу тебя. Я сам поговорю с мадемуазель Кори.

– Нечего со мной говорить. – Саммер с силой схватилась за край стола в припадке удушья. – Я поняла! Поняла!

Потерпи. Не увольняй Люка. Не разговаривай с Люком. Ходи по номеру, по отелю, разгуливай по Парижу, плавай в том чертовом бассейне, смотри на холодный дождь. Старайся не проводить время с теми, кого тебе находит отец, даже если надо спастись от одиночества. Получи у отца деньги на спутниковую связь и уматывай отсюда, возвращайся на свой солнечный остров и живи счастливо.

Три месяца. Даже она не была настолько избалована, чтобы не дождаться, когда они закончатся.

– Но я хочу напомнить, – ледяным тоном сказала она, обращаясь сразу к обоим, – не вам принадлежит этот отель. И я уволю любого, кого захочу.

Гюго выпрямился.

– Меня, например? – сказал он еще более ледяным тоном, и ее собственный показался мягким весенним ветерком.

Ален схватил Саммер и рукой зажал ей рот.

– Гюго. Прошу тебя. Мадемуазель Кори, прошу вас.

Гюго повернулся на каблуках и вышел, сделав один огромный шаг, всем телом выражая возмущение.

Ален отпустил Саммер.

– Мадемуазель, дышите глубже.

– Да поняла я. Хотя могу и вас уволить.

– Да, – успокаивающе сказал он. – И вы можете сровнять отель с землей, пока он ваш. При переходе отеля к новому владельцу всегда возникают проблемы.

– Вы плохо понимаете, что может сделать «владелец»?

– Мадемуазель. Вы уверены, что именно этого и хотел ваш отец? Чтобы вы разрушили один из лучших в мире отелей? Вы же понимаете, что ваши решения затрагивают многих людей, а не вас одну.

Отец ради собственного удовольствия вынудил ее покинуть остров. Сейчас он в Польше. Или в Хорватии. А в его эсэмэсках было только «Перестань раздражать Люка». Отец может забрать отель и…

Наконец она глубоко вздохнула, как рекомендовал Ален.

– Вы и вправду хотите разрушить отель? Или у вас… личные проблемы?

– Нет. Никаких проблем. Вот только Люк… – Она осеклась, не в силах рассказать, хотя бы частично, что же такого он сделал. И что сделала она.

– Я поговорю с ним, – успокоил ее Ален.

Ну почему Ален ее не привлекает? Ей нужно, чтобы прямо сейчас ее кто-нибудь успокоил. Но только не какой-то высокомерный ублюдок, который считает ниже своего достоинства быть ее любовником.

– Я попрошу его держаться от вас подальше.

Интересно было бы увидеть, как Люк будет контролировать себя и что будет выражать его великолепное лицо, когда Ален попросит его держаться от нее подальше.

Вероятно, отнесется к просьбе с пониманием. Охотно согласится.

Боже, как же долго ждать весны!

Глава 15

– ПРЕКРАТИ УВОЛЬНЯТЬ ЛЮКА ЛЕРУА! – проревел отец. Так на следующее утро начался телефонный разговор. – Ты спятила? Или вконец испорчена? В будущем году Гюго Фор удалится на покой, а здесь все будет держаться только на репутации и таланте Люка Леруа, пока новый шеф-повар не добьется признания. Как думаешь, что будет с отелем, если ресторан потеряет сразу все три звезды, когда в следующий раз появится эксперт Мишлен?

– Он же сам лезет на рожон, – ответила Саммер не без злорадства. Приятно знать, что ей удалось вывести отца из себя. – Думаю, я просто погладила его против шерсти.

Или вообще не погладила. Это уж решать Люку.

– Он же шеф! Один из лучших в мире! Вполне естественно, что он высокомерен и раздражителен. Так вот, пойди и успокой его темпераментную перфекционистскую душу так хорошо, как ты умеешь это делать. И хватит тебе мучиться дурью.

– Ну, знаешь, папа, я пыталась это сделать, а он заявил, что у него более высокие требования и я им не соответствую.

Последовало долгое ледяное молчание.

– Что? Что ты только что сказала?

Она уже сожалела об этом. Возможно, ей надо позаимствовать у Люка хотя бы немного самоконтроля. Ее душу скрутило несбыточное желание, чтобы он поделился с ней своим самообладанием. Укрыл ее им, как плащом, и прижал к своему телу.

– Думаю, я не в его вкусе.

– Он сказал, что у него более высокие требования, и… Мэй, я же разговариваю. – Голос отца зазвучал глухо. – Да мне плевать, что на ней была футболка, когда он сказал ей это. Это… – Отец опять заговорил в трубку. – Ну, я убью его. А ты тем временем не могла бы пойти на свидание с Солом Дженсоном? Он уже три раза просил тебя об этом с тех пор, как ты приехала. Я точно знаю, потому что сам велел ему пригласить тебя. Он умеет анализировать экономическое положение компаний и, мне кажется, может вдобавок оказаться порядочным парнем. Не упусти такой шанс.

– Перестань поставлять мне клиентов, – вознегодовала Саммер. – Иначе плати мне комиссионные. А выходной после каждого мужчины у меня будет?

– Я не поставляю тебе клиентов! – взревел отец так громко, что Саммер пришлось отодвинуть трубку от уха.

– Не знаю, как мне их еще называть. А Люка Леруа оставь в покое.

– Ну, видно, придется, – проворчал отец. – Однако ты не станешь менее испорченной, если я не буду вмешиваться. А Люк – один из самых известных в мире шеф-кондитеров, и камера любит его. Не шути с этим. Ты должна быть довольна тем, что у тебя есть деньги и все остальное. А еще тем, что твой отец может позволить себе подарить тебе отель, где работает Люк. Разве ты не можешь просто быть благодарна?

Саммер перевела взгляд с Эйфелевой башни на фотографии. На экране группа людей спускала на воду каноэ с балансиром. Светлая голова Саммер была едва заметна среди темных голов, потому что Саммер ростом была ниже остальных, да еще ее наполовину скрывала волна.

– Думаю, нет, папа. Вот если бы ты, не отправляя меня в изгнание, просто дал денег, чтобы на тихоокеанских островах была современная связь, то я, может, и смогла бы найти каплю-другую признательности.

– Ты весьма извращенно представляешь себе изгнание, если думаешь, что это Париж, а не далекий остров. К тому же, Саммер, ты пробудешь здесь всего три месяца.

– Да. И вы с мамой даже не успеете приехать ко мне.

– Я знаю, – сказал отец, не обращая внимания на иронию. – Видишь теперь, почему я хочу, чтобы ты вернулась к цивилизации? Послушай, ты можешь хотя бы попробовать? Постарайся. Ну же, дорогая, я уже должен начать готовить того, кто унаследует все, что у меня есть. Неужели ты хочешь, чтобы все распалось, когда я уйду?

– Париж, дорогая, – издалека прозвучал голос мамы. – Мы бы не смогли найти место прекраснее.

– Вы, возможно, и нет, – сказала Саммер. – А вот я бы смогла.

– Как, ты все еще здесь? – усмехнулся Патрик, прикрепляя к доске объявлений еще одну фотографию. Люк и Саммер в баре прошлой ночью, под заголовком «Потеряет ли Король свой трон?». – Я слышал, тебя уволили.

– Иди ты на хрен, Патрик. – Люк хлопнул по прилавку плиткой шоколада, разбив ее на мелкие куски внутри твердой упаковки. Мог бы он превратить этот шоколад в копье, которое пригвоздит Саммер к стене, заставит ее… погоди-ка, неужели это все, чего она хочет от Люка? Быть пригвожденной к стене? Возбуждение охватило Люка. Дикое желание просто сделать это. Заняться с ней сексом. Но если после этого она подарит ему свою фирменную туманную улыбку, то он…

– А я вот начал строить планы! Уже как наяву видел меню, на котором начертано мое имя, и слышал, как все говорят только обо мне так, будто я божество…

– Патрик, не вынуждай меня уволить тебя.

Патрик, который успел принять свою любимую позу «налей-мне-выпить», выпрямился.

– А ты бы уволил?

Его глаза осветились надеждой.

Сердце Люка сжалось так сильно, что он должен был хлопнуть шоколадом еще несколько раз. Putain, неужели Патрик близок к тому, чтобы начать собственное дело? И просит, чтоб его вышибли из гнезда? Лучшие из лучших всегда покидают Люка, черт побери. Он учил и воспитывал Патрика с того времени, когда тот был психованным пятнадцатилетним парнишкой, а Люк – девятнадцатилетним су-шефом.

– Нет. Ты же знаешь, я никогда никому не даю уйти от меня живым. Особенно если есть шанс вечно пытать людей, чтобы они расплачивались за непочтительность.

– Я уже не живой! – возмутился Патрик. – Смотри. Видишь палец? Кость уже торчит из него.

– Патрик, ты никогда не сможешь довести себя работой до того, что протрешь пальцы до кости, ведь ты все время спишь на моем столе. Кроме того, я уверен, что смогу найти хорошее применение твоей бессмертной душе, если и вправду убью тебя непосильным трудом. Иди займись делом, чтобы я тоже мог работать.

– Убьешь меня непосильным трудом? – Едва волоча ноги, Патрик направился к своему рабочему месту. – Или убьешь себя?

– Устроим соревнование, – сказал Люк. – И ты проиграешь.

Однако, когда в три часа дня они покинули кухни, было ясно, что именно Люк едва не проиграл. Он отлично контролировал себя, был твердым и решительным, но внутри его раздражение гремело, как немыслимый барабан, и пыталось прорваться сквозь кожу. Выпусти меня. Ничего не получается.

Нет. Все прекрасное получается благодаря самоконтролю. Контроль. Держи себя под контролем.

– Я сегодня вроде как скучал без Солнечного света, а ты нет? – Патрик бодро зашагал в ногу с Люком, когда тот направился к выходу. – Хотел бы я, чтобы она заглянула и уволила тебя еще разок. А ты не пробовал сделать ей бутерброд с арахисовым маслом и желе? Или еще что-нибудь такое, что могло бы ей понравиться?

Люк заскрипел зубами.

– Патрик. Я иду прогуляться. Мне необходимо на какое-то время выйти из отеля. Это значит, что тебе надо пойти в другую сторону.

– Но ты будешь скучать по мне, – проникновенно сказал Патрик, когда они вышли в вестибюль.

Люк тяжело вздохнул.

Патрик самодовольно усмехнулся.

И оба остановились как вкопанные, увидев Саммер Кори.

Она стояла в вестибюле лицом к мужчине, который казался слишком старым для нее, хотя сам он не согласился бы с таким утверждением. На нем был дорогой, сшитый на заказ костюм. Мужчина наклонился к Саммер и, казалось, считал ее своей собственностью. Она откинула голову, чтобы ясно видеть его лицо, маленькая, золотая и… Вероятно, чертовски сверхромантичное воображение Люка заставило его увидеть оленя, которого волк загнал в угол. После приезда Саммер меры безопасности в отеле, и без того первоклассные, были утроены. Она не должна была мириться с тем, чего не хотела.

Патрик метнул взгляд на Люка. От гнева тот застыл, потеряв способность думать о чем-либо, кроме того, что было у него перед глазами.

И тут Патрик прошел вперед, наклонился и поцеловал Саммер Кори прямо в ее ошеломленные губы.

– Ma chère[78], – лениво растягивая слова, он обнял ее одной рукой за плечи и притянул к себе прежде, чем Люк мог броситься на него и оторвать ему голову.

Гнев загремел в Люке, будто загрохотали раскаты грома.

Саммер с облегчением оперлась на Патрика, и ее теплая улыбка была обращена к нему одному.

– Кто это, дорогая? Ты опять развлекаешься, пока ждешь меня? Mais je vous remercie, monsieur[79].

Патрик небрежно взмахнул свободной рукой. Это был неопределенный, царственно изящный, немного презрительный жест, будто сам король милостиво поблагодарил придворного за то, что тот развлекал любовницу короля игрой на лютне, пока сам король занимался неотложными государственными делами.

– Кто вы? – Мужчина начал проявлять агрессию, забыв о культурном поведении.

Putain, сначала Патрик целует ее, потом обнимает, а теперь и Люку придется бороться за нее?

– Один из моих шеф-кондитеров, – весело сказала Саммер, и Люк стиснул зубы.

Патрик был его кондитером. Его су-шефом. А у нее может быть только… только он, Люк.

Он двинулся вперед слишком поздно, и ему ничего не осталось, кроме как убить их всех.

– Саммер! – окликнул спокойный и сильный женский голос.

Саммер оглянулась и бросилась к женщине.

– Кейд!

Кейд Кори Маркиз пошатнулась от столкновения и неловко обняла Саммер. Мужчина нахмурился и сделал шаг назад, будто эта стройная женщина с каштановыми волосами заставила его насторожиться, хоть и была много меньше его.

– Кейд Кори, – Саммер расслабила объятия, но держалась за руку Кейд, пока очень ясно и твердо произносила имя четвероюродной сестры, – можно с тобой поговорить?

– Конечно, – сказала Кейд и увела Саммер, а мужчина повернулся на каблуках и исчез из отеля так быстро, как только смог.

Это было похоже на сказку. Кейд увезла Саммер на белом коне, а Люк даже не успел стать чертовым драконом.

Он шел рядом с Патриком, и в голове отдавались эхом ритмичные удары. Люк хотел убраться из отеля прежде, чем выйдет из себя.

– Какого черта с тобой творится? – спросил Патрик без предисловия, как только они миновали двери.

– Твой рот хорошо себя чувствует после того поцелуя?

Патрик усмехнулся:

– Putain, ouais[80].

– Ну так я это исправлю, – пообещал Люк и ударил его со всей силы.

Патрик отшатнулся и налетел спиной на каменный фасад отеля.

– Блин, это намного лучше, чем кидаться едой.

Усмехнувшись, он всем телом бросился на Люка.

Глава 16

– Я и не подозревала, что мы с тобой так близки, – сказала Кейд, войдя в номер Саммер. – Но я тоже рада видеть тебя, сестренка.

Саммер подошла к телевизору, быстро включила режим прокрутки фотографий, сделанных на острове, и мгновение простояла перед ним, пока делала глубокий вдох. Ей все еще плохо, но она так благодарна Патрику, что могла бы еще раз поцеловать его. А вот воспоминание о неприкрытом презрении, с каким смотрел на нее Люк, вызвало у нее такую тоску, что она опять почувствовала себя пятнадцатилетней.

На экране появилась фотография сияющей от смеха Саммер, одетой в парео. Корона на голове и гирлянда на шее были сделаны из цветов. Садящееся солнце светило ей в спину.

– О, мой бог, да это фантастика, – сказала Кейд. – Саммер, ты так счастлива там. Зачем ты вернулась?

– Сделка с папой. На островах нужна новая спутниковая антенна. Сейчас там часто пропадает связь, иногда на много дней. Если кто-нибудь серьезно поранится или заболеет, то вовремя не получит помощи. А если я проживу здесь три месяца, отец даст денег.

– Я знала, что у него есть чем воздействовать на тебя. Знаешь, моему отцу тоже было очень важно иметь наследника. Но папа отказался от этой идеи, когда понял, что я хочу кое-что другое. То есть когда я смогла объяснить ему, что хочу на самом деле.

– Я говорила ему, – устало ответила Саммер. – Говорила очень громко и ясно. Подошла поближе и сказала в самое ухо. Он же ответил, что если я хочу всю оставшуюся жизнь быть никчемной, то мне нужно хотя бы выйти замуж за кого-нибудь стоящего.

Кейд поморщилась и взглянула на Саммер так, будто просила прощения за то, что никогда в жизни не слышала слов о своей никчемности.

– Я знаю, как бывает трудно преодолевать препятствия. Хотя большинство из них я себе устроила сама, надо признать. Так почему ты была так счастлива видеть меня? Только не рассказывай, каким тяжелым испытанием был для тебя поцелуй того золотого бога. Я понимаю, что такие, как он, обычно не в твоем вкусе, но тебе придется признать, что он симпатичный. И храбрый, если учесть то, как на него смотрел Люк Леруа.

Саммер смущенно пожала плечами.

Ей стало неловко от понимающего взгляда Кейд.

– Кто был тот немолодой мужчина?

– Знакомый по школе-интернату, – кратко сказала Саммер. – Я велю службе безопасности отеля больше не впускать его. Не беспокойся. Он всего лишь хотел попытаться воскресить старую любовь. Он неопасен.

На миг воцарилась тишина.

– Знакомый по школе? Он же выглядит на добрых двадцать лет старше тебя!

Саммер сжала зубы и стала смотреть на фотографии, сменяющие одна другую на экране. О, вот это славное фото. Саммер сидит на земле, а девочки вплетают прекрасные цветы в ее волосы, используя голову Саммер, чтобы тренировать свои навыки.

– Хочешь, я устрою ему неприятности? А если мы расскажем о нем твоему отцу…

– Нет! – резко сказала Саммер. Ее затошнило так сильно, что она едва дышала, но все равно продолжала улыбаться. – Все хорошо, Кейд. Не надо говорить отцу.

Кейд помолчала, размышляя.

– У тебя ведь есть мой номер? Позвони, когда передумаешь. Если тот мужчина так амбициозен, как кажется, я уверена, мне не потребуется много усилий, чтобы он пожалел, что побеспокоил тебя.

– Просто оставь все как есть, Кейд. Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?

– Ладно, ладно, – сказала Кейд после долгого молчания. – Я хотела поговорить об идее Джейми.

Ох, слава богу. Эта тема вполне устраивала Саммер.

– Про то, чтобы привезти сюда подростков для обучения?

Кейд кивнула:

– Ты могла бы очень помочь.

Сначала Джейми, теперь Кейд. Две самые удивительные женщины, которых знала Саммер, считали ее опыт ценным. Да, эти улыбки на лицах моих учеников. Как светятся их глаза, когда они начинают что-то понимать! А быть частью чужой для меня культуры я научилась сама, без подсказок, только сама… это ценно!

– Если мы займемся этим, не поможешь ли нам выяснить, какие методы обучения лучше подойдут этим детям? Джейми сказала, что подросткам приходится уезжать с острова, если они хотят продолжить учебу, но они могут еще какое-то время оставаться на острове потому, что ты с ними занимаешься. Так что ты должна нас понимать.

– Это небольшой остров, Кейд. С тех пор, как я попала туда, высшее образование получил только один из моих учеников.

– И как у него дела?

– Отлично. Он поступил в Гавайский университет, у него… стипендия.

Кейд понимающе посмотрела на Саммер. Та пожала плечами. У нее все еще были сомнения относительно ее стипендиального Фонда для жителей островов Тихого океана – неужели она действительно может облегчить жизнь тех подростков, которые выходят в огромный и жестокий мир? С другой стороны… в глазах Тео светились гордость и мечты. У других детей, которых она не знала, должно быть, тоже есть такие мечты. Да и акции многих ее прежних ухажеров умопомрачительно росли, поэтому создать фонд ей было достаточно легко. Надо же, она опять будет вкладывать деньги в совершенно новое предприятие. Много времени прошло с тех пор, как парни, с которыми она встречалась в колледже, смотрели на нее с такой гордостью и мечтой в глазах, что она теряла способность сопротивляться и давала им деньги. А потом… потом парней поглощали их мечты, становящиеся реальностью благодаря Саммер, о которой они напрочь забывали.

И вот теперь она учительница. Она дает детям такую же возможность осуществить свои мечты – и напрочь забыть женщину, которая им помогла. Именно таков удел учителя, разве нет? Помог кому-то вырасти – и исчез из его воспоминаний и жизни, а ученик продолжает стремиться к великому и лучшему.

Как иронично и странно! Она отдает все силы работе, которая позволяет чувствовать себя нужной и любимой. А потом в очередной раз будет с легкостью забыта.

И она даже ни разу не задумалась об этом.

– Так ты думаешь, это хорошая идея? – спросила Кейд.

– Господи, Кейд, я не знаю. Невозможно предвидеть все последствия попыток помочь кому-то. Некоторые подростки ухватятся за шанс. Кто-то потеряет связь со своей семьей и культурными корнями. Кто-то, может быть, даже пострадает. Разве не так осуществляются мечты?

– Так ты нам поможешь?

– Деньгами? Я, пожалуй, готова поддержать все, что вы с Джейми решите сделать.

Кейд весело улыбнулась:

– Спасибо. Это настоящая помощь, да еще от той, кого Penthouse признал самой известной предсказательницей успеха мужчин в бизнесе.

– Что я могу сказать? – Саммер пожала плечами, будто это ничуть ее не трогало. – У меня талант находить мужчин, которые целиком отдают себя работе.

– Но я имела в виду практическую помощь. Хорошо, когда кто-то может видеть не только ситуацию в целом, но и детали. Тот, кто может заботиться об отдельных людях. Сесть и поговорить с детьми. Убедиться, что все в порядке.

Перед Саммер пронеслась ужасающая картина – подростки, пострадавшие от эксплуатации и сорванные с родных мест. Как же счастливо, весело и радостно живется ее ученикам! Она предприняла попытку к отступлению.

– Не знаю, смогу ли я справиться с этим, Кейд. Вам нужны профессионалы.

– Я думала, ты одна из них, – мягко сказала Кейд.

– Вам нужны люди, прошедшие обучение. Специальную подготовку! – А не выпускница Гарварда, которая, сойдя с корабля, должна была сама развивать свои педагогические навыки путем проб и ошибок, а также обширных поисков по сайтам. Неужели Кейд Кори считает, что Саммер можно отнести к профессионалам? Ей стало теплее от этой мысли. – И фактически у меня уже есть работа.

Кейд, которая всю свою жизнь готовилась к тому, чтобы взять на себя ответственность за многомиллиардную корпорацию, а сейчас затеяла нечто новое, удивила Саммер тем, что не стала высмеивать ее работу.

– Я бы не стала преуменьшать твои способности, Саммер, – улыбнулась Кейд.

Да, но сама Кейд, если бы захотела, могла бы управлять миром. А Саммер при одной только мысли об этом чувствовала физическое отвращение. Она попыталась решить, какой совет она может дать такой женщине, как Кейд, но придумала только то, что противоречило желанию сестер Кори изменить в один миг жизнь семи миллиардов человек.

– Начните с малого. Привлеките тех кондитеров, которые, по вашему мнению, станут хорошими наставниками. Сильвана, например. – Его Саммер едва знала. – Доминика. – Разве Джейми не говорила, что он напорист и всегда рвется в бой? – Люка. – Голос Саммер окреп. Да, он презирает ее, но она наблюдала за ним в его кухнях. У него есть выдержка и дисциплина, его гнев никогда не взрывается. Если только он не с ней, конечно. Жаль, у него совсем нет мягкости. Но все равно… – Люк бы отлично справился.

Голубые глаза Кейд заблестели.

– Не могу не заметить, что Люк несколько отличается от мужчин, которых Penthouse изобразил в статье о тебе.

– Я не позировала для…

– У него есть какая-то большая мечта, к которой он стремится и о которой я не знаю? И ты как-то собираешься помочь ему осуществить ее? Он стремится к чему-то большему, поскольку ему мало быть одним из лучших в мире кондитеров? Видно, ты стала старше и решила теперь встречаться с мужчинами, которые уже преуспели в жизни, а не с теми, кому ты хочешь помочь деньгами, чтобы они помогли им начать свое дело?

– Я не встречаюсь с Люком, – процедила Саммер сквозь зубы.

– О, верно. Если бы вы встречались, он не позволил бы тому золотому шеф-кондитеру поцеловать тебя.

– Это точно.

Саммер не понимала, почему в первый же миг, когда она увидела Люка в холле, ей пришло в голову, что он опять спасет ее, подхватит на руки и унесет, как в тот вечер. Тебе повезло один-единственный раз, как изредка везет избалованным детям, сказала она сама себе.

Кейд кивнула, в ее глазах показался блеск. Этой женщине нужно найти лучший выход для своего стремления управлять миром.

– Знаешь что? Почему бы тебе не приехать сегодня к нам на ужин? Можешь и Люка прихватить.

– Мы не пара, Кейд.

– Отлично, это будет похоже на телешоу знакомств. Мы будем наблюдать, как вы кругами ходите друг вокруг друга, и будем вас подначивать. Сильвану должно понравиться. Как будто Люк будет его персональной куклой вуду[81]. Ну же, соглашайся.

Чтобы Люк был куклой вуду? А Саммер – иглой, которую втыкают в эту куклу? Неужели Кейд, которая привыкла управлять одной из самых больших в мире корпораций, просто эмоционально тупа? Или видела нечто такое, чего Саммер не замечала?

– Нет, Кейд!

Та засмеялась:

– Ну ладно, можешь приехать без кавалера. Это, конечно, звучит смешно, когда речь идет о тебе. Если хочешь, я узнаю, свободна ли Джейми. Выбраться из отеля пойдет тебе на пользу.

Боже, да. Особенно после того, как она столкнулась в холле с самой мерзкой частью своего прошлого. Как хорошо, что появилась Кейд. Саммер едва не обняла свою четвероюродную сестру из чувства благодарности.

* * *

– Это было весело, – радостно сказал Патрик, когда полчаса спустя они с Люком сидели на берегу Сены, свесив ноги. Им было ужасно холодно – швейцару пришлось разливать их водой, чтобы прекратить драку. О таком скандале будут помнить очень долго, по крайней мере о том, какова была роль Люка в нем. От Патрика никто не ожидал хорошего поведения.

– Нам надо чаще устраивать такие схватки.

– Если опять поцелуешь Саммер, то следующую драку не переживешь.

– Послушай, Люк, я не знаю, как ты мог ожидать, чтобы я это знал заранее. Тебе надо хорошенько поработать над своей непроницаемой манерой поведения. Тебе нужно встряхнуться. Вот она стоит лицом к лицу с каким-то жутким козлом, который, совершенно очевидно, желает съесть ее живьем. Она страсть как хочет, чтобы появился прекрасный принц и спас ее. А что ты собирался делать? Оставить ее ему? Черт тебя побери, что с тобой не так? Ты не хочешь быть прекрасным принцем? – Патрик провел рукой по губам, и у Люка зачесались кулаки. Очевидно, надо дать ему в зубы, чтобы отогнать память о губах Саммер. – Не похоже, что для тебя это было бы пыткой.

– Кейд Маркиз была ее прекрасным принцем, Патрик. Не ты.

Однако на одно мгновение ее лицо просияло – для Патрика. Ярость снова захлестнула Люка.

Патрик пожал плечами:

– Я просто целую их, но не удерживаю навсегда.

И тут Люку стало удивительно трудно сдерживаться. Ему захотелось отвесить Патрику хорошую зуботычину, а потом еще, еще и еще, и превратить рот Патрика в кровавое месиво, чтобы стереть с него всю память о губах Саммер…

– А ты поцелуй ту, кого не хотел бы потерять. Таких небось не целуешь?

Глаза Патрика блеснули, и он отвел взгляд. Перед ними по ледяным водам Сены медленно шла баржа с синим автомобилем, прикрепленным цепью. На коричневых волнах, расходившихся от баржи, тоскливо качался старый ботинок. Дождя не было, но низкие серые облака прижимали день к земле, заставляя людей отступить туда, где было тепло и уютно.

Влажные волосы Люка и Патрика были близки к тому, чтобы превратиться в сосульки.

– Значит, она была с жутким козлом? – помолчав, спросил Люк.

– Ну, он намного старше ее, и было видно, как она изо всех сил старается спрятаться за имеющейся у нее про запас наигранной улыбкой от чего-то плохого, связанного с ним. А ты как нарочно становишься недогадлив, когда дело касается ее. Или до сих пор чертовски зол на то, что она попросила тебя отнести ее сумки? Ну почему ты не видишь, что происходит?

Брови Люка сошлись. Он смотрел вслед барже, глубоко встревоженный тем, что Саммер, возможно, нуждалась в нем, а его гордость и желание, свившиеся клубком, оставили ее беззащитной.

– Ты и вправду думаешь, что она застенчива? – немного помолчав, спросил Люк.

Патрик взял его голову ладонями.

– Люк. Она отчаянно застенчива.

– Но в Penthouse у нее разв…

– Если ты еще хоть раз скажешь это слово, я пойду и посмотрю все ее фотографии. Подумай, как ты на меня разозлишься после этого.

Тут он прав. Гнев Люка вспыхнул от одной лишь мысли об этом.

– Они использовали дубле…

– А у меня прекрасное воображение.

Люк стиснул зубы.

– Люк. Я знаю, ты никогда не отказывался от меня. Но не отказаться от тебя и не свернуть твою проклятую шею иногда намного труднее, чем ты думаешь.

Что бы это могло значить?

– Ты просто завидуешь.

Люк знал, что его настойчивость всегда быть абсолютно совершенным может иногда раздражать людей. Но… это работало! Если он будет достаточно стараться, то сможет достичь идеала.

– Да, должно быть, так и есть, – сухо ответил Патрик.

Потом они долго молчали. Просто сидели и мерзли.

– Я думаю, тебе надо дать прибавку, – вздохнул Люк.

– О, несомненно, – сказал Патрик. – То есть ценить меня надо высоко. И в качестве бонуса время от времени давай мне шанс вмазать тебе. Хотя, putain, ты и понятия не имеешь, сколько раз я уже хотел размахнуться и врезать. А если я еще раз поцелую Саммер Кори, можно мне будет опять ударить тебя?

Люк непроизвольно сжал кулаки. Черт побери, куда делся его самоконтроль?

– Значит, можно, – восхищенно сказал Патрик. – Merde, Люк. Для меня это может стать реальным снятием стресса.

Люк вполоборота повернулся к нему, чувствуя, как гнев возвращается.

Глаза Патрика вспыхнули, и он нарочно провел рукой по своим разбитым губам.

– Смотри! Смотри! Я вытираю их, видишь? Все исчезло. Я даже не могу вспомнить, какой Саммер была на вкус.

И Люк опять ударил его.

В конце концов, это лучше, чем потерять самоконтроль с Саммер.

– Ты в полном дерьме, – заявил Патрик после этой стычки. – Из-за тебя нас чуть не арестовали. Ты причиняешь мне нравственные муки, mec. У меня впечатление, будто я нападаю на беззащитного. К тому же ты должен думать о руках: завтра ни один из нас не сможет сделать ничего приличного такими разбитыми руками. Они все в ссадинах, а у нас банкет на пятьсот человек. Вот что я скажу тебе. Она милая крошка, и если ей нужен кто-то, чтобы защитить ее, я буду более чем счастлив стать им. Но раз тебе от этого так паршиво… то и делай для нее все сам, merde, а я не буду.

– А я буду. – Люк говорил сквозь зубы. – Но я, в отличие от тебя, хочу, чтобы она сначала запомнила мое имя.

Немного подумав, Патрик покачал головой:

– Это чертовски педантично. Но ведь в этом весь ты?

Люк пронзил его взглядом.

Патрик пожал плечами:

– Я пожелал бы тебе удачи, но не уверен, что ты ее заслуживаешь. Должно быть, твой скромный су-шеф не понимает твоих методов. Возможно, ты должен показывать их яснее.

Люк покачал головой, массируя затылок израненной рукой.

– Ей не нравятся сладости, – пробормотал он.

Патрик поднял бровь, а затем на его лице сверкнула усмешка.

– Не могу утверждать, что лично пробовал тебя, Люк, но могу поспорить, на вкус ты совсем не сладкий.

Глава 17

– Ни хрена не выходит. – Люк уставился на чертову таблицу на дисплее, числа в которой никак не сводились к разумному результату. Но день вообще не задался, так с какой стати эти гребаные цифры должны сойтись? Я подвел ее, да? Там, в холле. Я никогда ни в чем не терплю неудач, но, кажется, все время подвожу ее. – Иди к черту, Сильван.

Голос Сильвана в телефоне был от удовольствия густым, как шоколад.

– Я сказал Кейд, что ты так и ответишь. Поэтому предложу тебе другое: приезжай к нам на ужин один. А Саммер мы пригласим в другой раз.

– И потом окажется, что вы просто перепутали даты? Я занят, Сильван.

– Прекрасно, но это же ужин! Освященный веками обычай познакомиться с женщиной в противоположность тому, скажем, чтобы тащить ее в лифт или избивать из-за нее подчиненного, а она при этом даже не догадывается, что причина в ней.

– У нее разворот в Penthouse, Сильван. Если она не понимает, из-за чего мы подрались, она заведомо бесчувственна.

Застенчива? Возможно. Но она чертовски хорошо знала, что делает, когда шептала ему на ухо, что может взять в рот почти все, что угодно.

– Ха! – Шоколадный голос Сильвана стал еще более густым, с примесью злорадства. – Я обещал Кейд, что мы поговорим с тобой. Значит, все это на самом деле из-за Саммер?

– В следующий раз, когда мы будем участвовать в Championnat[82], Сильван, я сокрушу тебя с твоими жалкими шоколадками.

Люк повесил трубку. И ответил на новый звонок, не успев ничего сообразить.

– Люк. Какого хрена ты распсиховался? – Это был Доминик.

– Дом. Я хоть когда-нибудь давал тебе повод обсуждать мое психическое здоровье?

– Ты же напал на одного из своих работников!

– Ради бога, это же Патрик!

– Патрик! Люк. – Голос Дома стал серьезным. – Но ты же знаешь, что он преклоняется перед тобой.

– Это не… – Люк осекся, разрываясь между чувством вины и желанием оправдаться. Да, Патрик преклонялся перед ним, но по-своему, каким-то очень сложным образом. И нет, Патрик не был ни уязвимым, ни зависимым от него человеком, с которым Люк дурно обошелся. – Он поцеловал… – Люк остановился, проклиная себя.

– Едрена вошь! Люк. Неужели все это из-за той испорченной блондинки? Она достала тебя?

Люк не ответил.

Неужели люди думают, что в нем нет ничего человеческого? Все остальные мужчины могут пускать слюни при виде нее, но почему Люк должен быть невосприимчив к женским чарам? А она пробежалась своими беспечными пальчиками по всей его душе, будто перебирая шерсть своей собаки…

В нем не было ничего человеческого, сначала потому, что пассажиры метро приравнивали его к животным, просящим подаяние, а теперь потому, что его считают идеальным божеством… как же он упустил шанс стать человеком, пока превращался из животного в божество? Он больше не хотел быть живым только потому, что работает. Он хотел излить свою душу той миниатюрной, прекрасной…

– Что же она с тобой сделала? – спросил потрясенный Дом.

– Абсолютно ничего, – отрезал Люк.

– Putain. Иногда кажется, было бы лучше подмочить твою репутацию и привести всех ресторанных критиков к твоим дверям, чтобы они нашли хоть какие-нибудь недостатки.

Дом был прав, порой это так раздражало. Люк выдохся, разговаривая с ним, впился взглядом в свои чертовы счета, затем перезвонил Сильвану.

Я могу исправить тебя, soleil. Я могу сделать тебя… абсолютно… идеальной.

Опять шел дождь, такой сильный, будто пытался наверстать упущенное – перед этим весь день было совершенно сухо. Саммер спешила к лимузину, а швейцар держал над ней зонтик. Холодные брызги попадали на ее сексуальные ажурные чулки. Она вздрагивала и ежилась, пока садилась в машину. Отправляясь на ужин с Кейд и Джейми, надо было, наверное, надеть джинсы, ведь там будут только мужчины ее четвероюродных сестер. Саммер становилось плохо, когда она думала о такой компании. В столь великолепном обществе она просто не могла проявить ту единственную ценность, которую элегантный честолюбивый мир всегда признавал за ней: способность притягивать взгляды всех окружающих. Смотрите на меня, любуйтесь моим прекрасным платьем. Ну, разве я не мила?

Она вздохнула, закрыла глаза и наклонилась вперед, чтобы велеть водителю подождать, пока она сбегает переодеться в джинсы. Нет смысла отталкивать двух единственных в Париже женщин, которые согласны позволить ей находиться рядом с их мужчинами.

Саммер не успела сказать ни слова, как дверь автомобиля открылась и высокая стройная фигура с матовой кожей и черными волосами проскользнула мимо нее. Она почувствовала аромат мускатного ореха и… ванили? И еще чего-то освежающего. Кейд, со злостью подумала Саммер, когда Люк уселся в своем углу. Кейд Кори со своими играми времен школы-интерната. Автомобиль тронулся прежде, чем она могла выскочить из него на мокрую, в светлых и темных полосах дорогу. Вода стучала по крыше, и размытые фонари, похожие на бриллиантовое ожерелье, бежали вдоль Елисейских Полей.

– Мне все равно, что ты здесь, – сказал Люк. Его тело терялось на кожаном сиденье, темное на темном. Черное пальто, черные волосы, черные глаза.

Она сжала зубы так сильно, как никогда не делала, пока безмятежно жила на острове в Тихом океане.

– Ладно, я поняла.

– Не так, как кажется, – сказал он ей четко и с таким же безразличием, с каким глянцевая черная ночная Сена покрывалась рябью в пелене дождя.

Машина пересекла реку по мосту Александра III, освещенному уличными фонарями.

Светящиеся мосты, дрожащие в потоках дождевой воды, тянулись вереницей до собора Нотр-Дам, чьи контуры были размыты и едва различимы. Саммер уставилась в окно. Как сильно можно ненавидеть кого-то? Черт тебя побери, Кейд, у тебя и вправду были благие намерения? Или применила школьный прием, чтобы унизить испорченную сучку-блондинку?

– При более длительном знакомстве и, возможно, при других обстоятельствах и наших сложившихся отношениях, если это сексуально возбуждает… – Он состроил небольшую гримаску, развел руками и пожал элегантными плечами. – Я не обязательно был бы против.

– Против яхты? – сухо спросила Саммер.

Он выдержал ее взгляд. Его глаза были угольно-черными, цвета Сены. В них танцевали бриллиантовые отблески проезжающих автомобилей и уличных фонарей.

– Против стены, – сказал он нежно.

Она покраснела как свекла и отвела взгляд.

– Но я не оставляю женщин лежать на полу, – отметил он, когда их автомобиль замедлил ход на узких улицах шестого округа[83]. – Хотя мысль об этом может нарушить твое самоуважение. – Автомобиль замедлил ход и остановился. – А может быть, мое. – Люк щелкнул пальцами, будто избавляясь от неприятного ощущения, когда водитель открыл дверь, у которой сидела Саммер.

Она вылезла и встала под огромный зонт, который водитель держал над ней. Люк проскользнул через все сиденье, выпрямился позади Саммер, прижавшись к ней всем телом, и перехватил зонт.

– Мы позвоним в отель, когда будем готовы вернуться, – сказал он водителю, подталкивая Саммер так, чтобы и водитель вместе с ними оставался под зонтом, пока садился на свое место.

Как легко Люк управляет всем ее телом! И ей это очень нравится. Она сопротивлялась желанию положить голову на его плечо и отдать ему себя.

Дождь заключил их в интимный пузырь, дав ей повод быть ближе к Люку. Она повернулась, чтобы посмотреть на него, – и ахнула. Одну руку прижала к своим губам, другая же взлетела и остановилась у самой его щеки, которую только сейчас стало видно в очерченном дождем круге света от старого уличного фонаря.

– Что случилось? С тобой все в порядке?

Длинный тонкий рубец на скуле и свежий серый фингал с отеком, обещавший вскоре стать пятнистым, затем синим и желтым, прежде чем пройдет.

Его брови поднялись.

– А ты не знаешь?

– Нет. Я… Несчастный случай? Почему никто мне не сказал?

– Хороший вопрос. – Люк повернул голову как раз настолько, чтобы прикоснуться щекой к кончикам ее пальцев, и что-то задрожало на его лице. Боль, вероятно. Она отдернула руку. – Merde, – тихо сказал он. – Ты ведь совсем изолирована здесь?

Она отпрянула от него. Зонтик следовал за нею. Люк не произнес ни звука, когда дождь начал заливать его спину. Саммер сжала кулачки и заставила себя опять приблизиться к нему.

– Никто не сплетничает со мной про тебя, никто, – пробормотала она. – Если тебя это беспокоит.

Он долго смотрел на нее сверху вниз, и она не могла понять, что у него на уме.

– Думаю, это на самом деле может поставить меня в невыгодное положение. – Призрачная улыбка неожиданно появилась на его лице. – А вот я не могу заставить их перестать говорить о тебе.

Да. Люк окружен людьми, которые знают и любят или по крайней мере уважают его. Им нужны его известность и мастерство. Конечно, чертов отель принадлежит ей, но это вообще ничего не значит. Да и почему должно что-то значить? Чтобы заслужить признание, она не сделала ничего.

Саммер и Люк направились по пешеходной улице. Тело Люка все время прикасалось к ней. Он повернул к подъезду многоквартирного жилого дома, в котором жил Сильван. Зеленая дверь стала почти черной, пропитавшись ночным дождем. Люк протянул руку мимо лица Саммер, чтобы ввести код.

Капли дождя падали с тихим красивым звуком, затемняя улицу, создавая отблески на стекле освещенной витрины. На секунду Саммер представила, что зима в Париже… прекрасна. Это был бы хороший повод проводить в уюте долгие часы, свернувшись калачиком кое с кем в небольшом мирке для двоих. Плохая погода – подарок влюбленным, которые ищут убежище друг в друге.

Вот в такой момент он и должен поцеловать ее. При этом они должны стоять, покачиваясь вместе под падающим дождем, и…

– Ты готова поднять ставку в этой игре? – Его устойчивый, тихий голос, казалось, исходил из ночи. – Поставить что-то более ценное, чем яхта?

Игра. Саммер едва могла держаться подальше от Люка – так он был нужен ей. И он хочет, чтобы она поставила все, что в ней есть ценного, на кон в какой-то проклятой игре? Разве это не говорит о том, насколько он честолюбив?

– Тебе больше хочется «Бугатти»?

Дверь щелкнула. Люк открыл ее и прищурился. И затем его непроницаемость внезапно исчезла, смех замерцал у него в глазах. От этого Саммер почувствовала себя так, будто нежная теплота обернулась вокруг ее плеч, как теплое одеяло во время озноба.

– Вот что я скажу. Можешь подарить мне «Бугатти» на мой тридцать пятый день рождения. У меня и в мыслях не будет бросить такую машину тебе в лицо.

Саммер повернулась, сбитая с толку.

– Тебе будет тридцать пять? – Она бы дала ему на несколько лет меньше.

– Я родился двадцать первого декабря. Ты пропустила его в этом году, и это очень плохо. Было большое торжество. Тридцать лет. Прекрасная возможность делать экстравагантные подарки. Хотя, конечно, я не принял бы его при столь кратковременном знакомстве.

Ее брови сошлись на переносице, хотя она редко хмурилась.

– Я не собираюсь быть здесь через пять лет.

Боже мой, нет. Провести так много времени в Париже, ощущая зависимость от любви и внимания родителей! Только одно могло быть хуже этого – прожить эти годы, ощущая зависимость от него.

Лицо Люка напряглось, но на губах появилась его удивительная улыбка, такая сдержанная и в то же время великолепная, что ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

Он жестом пригласил ее пройти вверх по лестнице.

– Теперь всего лишь осталось выяснить, что подарить тебе.

Как только они вошли в квартиру Сильвана и Кейд, их окутало наполненное весельем тепло. Здесь было так… по-домашнему. Большие створчатые окна должны в хорошую погоду впускать много прекрасного света, но сейчас они замечательно защищали от непогоды. Цветной ковер закрывал большую часть паркета. Удобная кушетка стояла перед скромным телевизором с плоским экраном. Журнальный столик, поднятый и раскрытый каким-то хитрым европейским способом, примыкал к уже накрытому обеденному столу.

Потрясающе. Саммер никогда бы не подумала, что Кейд тоже стремилась сделать свое жилище настоящим родным домом. Саммер перестала злиться на Кейд. Пусть даже Кейд считала, что обманом устроить Саммер свидание – это забавно, но по озорной теплоте приветствия было ясно, что Кейд никому не желает зла.

– Люк. – Сильван, усмехаясь, пожал ему руку. – Ты чертовски жутко выглядишь. Расскажи мне еще раз, как ты ввязался в драку?

– В драку? – Саммер подпрыгнула от удивления и врезалась в Люка, которому пришлось поддержать ее. Она вцепилась в рукав его пальто. – На тебя напали? А охрана-то куда смотрела? Или это было на улице, когда ты ночью возвращался домой? Я могу устроить так, что тебя будут отвозить в лимузине.

Погоди-ка, нет, сегодня утром он не был избит. Значит, ни вечером, ни ночью на него не нападали.

Сильван поперхнулся и искоса бросил на Люка полный веселья взгляд, пока нагибался, чтобы поцеловать Саммер в обе щеки.

– Она волнуется за вас, Ваше Величество.

– Я заметил, – сказал ему Люк. – Почему бы тебе не заткнуться?

Саммер вспыхнула.

– Ах, извините, – чопорно сказала она. – Мне следовало знать, что Ваша Божественность не нуждается в проявлении заботы со стороны простой смертной.

Брови Люка поднялись.

– Ты только что называла себя простой смертной? Ты точно такой же человек, как и я, Саммер Кори. – Странное выражение появилось на его лице. – Точно такой же.

– Вовсе нет, – возразила Саммер.

– Тебе нечем крыть, – сказал Сильван и увлек гостей в кухню, чтобы они поздоровались с Джейми и Домиником. Когда fiancé[84] Джейми согнулся для bises[85], Саммер прижалась спиной к боку Люка. Большой, грубый, агрессивный и не очень скрывающий то, как мало она для него значит, Доминик разбудил в Саммер плохие воспоминания.

Люк удивленно взглянул на нее, потом обнял за талию. Саммер смутилась, легонько вздохнула, и все ее тело ощутило облегчение и удовольствие.

Спасибо тебе, что не оставил меня одну. Хоть раз.

Рука Люка напряглась, заставляя Саммер взглянуть на него. Другая его рука поднялась, но остановилась, едва не касаясь ее лица. Его жест почему-то напомнил Саммер, как в первое утро в этом холодном отеле она держала ладонь над корзиночкой financiers, впитывая их теплоту.

Ведь это он прислал ту корзиночку мне, впервые поняла она, вспомнив то утро, и испытала сладкое, сбивающее с толку ощущение внутри себя. Конечно, он. После того, как ушел от меня, оставив мерзнуть… Он прислал то теплое золото мне, чтобы я увидела его сразу, как только проснусь.

– И мне очень нужны проявления твоей заботы, – спокойно сказал Люк, посмотрев на Саммер. – Ты не думаешь, что вообще-то я тоже человек?

– О, да ладно тебе, дай ей передохнуть. – Сильван поднял нож и начал резать грибы кубиками. – А кто думает, что ты человек?

Люк бросил на шоколатье непоколебимый, угрожающий взгляд.

– Ну, спасибо, Сильван, – ответил он вкрадчиво. – Я и понятия не имел, что ты был одним из моих почитателей.

Touché[86].

Засияла белозубая улыбка Сильвана.

– Люк, даже если мы думаем, что у тебя нет обычных человеческих качеств, это не значит, что мы считаем тебя божеством. Разве ты не можешь представить себе еще что-нибудь нечеловеческое? Статую, робота, монстра, демона…

– Властелина ада, – пробормотала Саммер.

– Вот это хорошо, – согласился Сильван. – Вполне ему соответствует.

– А что будет адом? – сквозь зубы спросил Люк у Саммер.

– Отель. – Она помахала рукой. – Париж.

В ошеломлении все уставились на нее, забыв о напитках и еде.

– Париж?

Ну конечно. Только избалованная девчонка могла быть несчастна здесь. В этом городе никого не интересовали ее собственные эмоции. Она ушла в себя, что, как ни странно, означало, что она оказалась ближе к Люку, стремясь обрести у него убежище.

– Ну ладно, ладно. Можешь быть королем гоблинов.

– Кем?

– Ну, вы знаете. – Она начала махать руками в воздухе, передразнивая манеру работы Люка. – Он сплетает чудеса, чтобы заманивать смертных туда, где их ждет ужасный конец.

Мгновение стояла тишина.

– Ужасный конец?

– Как в фильме «Лабиринт»[87], – услужливо объяснила Джейми и усмехнулась. – Впрочем, Люк выглядит лучше, чем Дэвид Боуи[88]. Вы должны признать это. Возможно, он должен быть королем фей по меньшей мере.

Доминик Ришар напрягся, услышав похвальный отзыв о внешности другого мужчины, но Джейми взяла его за большую, покрытую рубцами руку и улыбнулась ему, не собираясь отказываться от своих слов. Его напряженные губы расслабились.

– Сам я считал адом его кухни, – бодро сказал Сильван. – Я слышал, что он беспощадный надсмотрщик.

– Будто ты не такой, – парировала Кейд.

– Только когда ты хочешь, чтобы я им был. – Он изобразил на лице злую гримасу, а Кейд рассмеялась и шутливо ущипнула его. Саммер ощутила такую зависть к счастливым парам, что ей захотелось что-нибудь расцарапать.

– Вам кто-нибудь говорил, что Саммер провела юность в школе-интернате здесь, в Париже? – неожиданно серьезно спросила Джейми, глядя на Люка. – На что это было похоже, Саммер? Не на ад, случайно?

Почему Джейми заговорила об этом при Люке? Неужели ему необходимо знать, как она провела пять лет, отвергнутая и презираемая всеми? Его мнение о ней не нуждалось в подкреплении.

– О, сбывшаяся мечта, – легко сказала Саммер. – Но теперь я мечтаю о другом.

Она заставила себя отодвинуться от Люка и начала разглядывать небольшую гостиную и мокрые от дождя окна, пытаясь не позволить счастью сестер Кори удручить ее. Все равно здесь ей было хорошо. Иначе пришлось бы коротать вечер в одиночестве, глядя на Эйфелеву башню. Или пойти на свидание с первым же мужчиной, который успел дважды взглянуть на нее, как однажды сказал ей отец. Лишь бы не быть одной.

Люк присоединился к ней у окна, когда она вращала в пальцах бокал вина. Все остальные были в кухне, дождь сбегал по наружной стороне холодного стекла. Саммер вспомнила, как они с Люком стояли под зонтиком у двери внизу, и почувствовала, что сейчас они там, где и должны быть вместе. Ее сердце сжалось. Как было бы хорошо, если бы она никогда не предлагала ему яхту! Как было бы хорошо приблизиться к Люку в первый же момент, когда она увидела его, положить голову ему на плечо… и быть радушно принятой. Иногда она спрашивала себя – возможно ли, что в их отношениях все пошло бы по-другому, если бы она достаточно сильно поверила своему первому порыву?

Было слишком больно думать об этом.

– Ты обработал рану? – спросила она про ссадину у него на щеке.

Его рука задержалась на ее руке, держащей бокал.

– Ты бы перевязала мои раны, Саммер? Тебе и вправду не все равно, что мне больно?

Неужели он видит в ней столь ужасного человека?

– Да, мне не все равно, но только потому, что я нуждаюсь в психотерапии, – огрызнулась она.

– Чтобы пройти курс управления гневом? – спросил он услужливо.

– Чтобы излечиться от влечения к тебе.

Была крошечная пауза, пока ее слова эхом возвращались к ней. Она содрогнулась, крепко сжав веки.

– Тебе все же стоит подумать об умении управлять гневом, – почти нежно сказал мужчина, щеголяющий множественными ушибами и ссадинами. Саммер взглянула на Люка. Он смотрел на нее так, будто она внезапно сбросила всю свою одежду и оказалась перед ним голой. И будто на сей раз ему понравилось то, что он увидел. – Когда ты выходишь из себя, то говоришь захватывающие вещи.

Она вспыхнула, сжимая зубы, и прошептала:

– То, что я говорила о… стене… Я просто пыталась быть напористой! На самом деле я не хочу, чтобы ты…

Она не смогла договорить, так отчаянно была разгневана на себя.

– Конечно, не хочешь, – успокаивающе сказал Люк, и она немного расслабилась. Неужели он и вправду понял? Может, простит ее? – Прямо сейчас не хочешь. Но интересно отметить, что когда ты по-настоящему разгневана, то тебе кажется, что именно такого обращения тебе и хочется.

– Иди ты на хрен, – сказала она злобно.

Его брови поднялись.

– А это просто пример твоего сквернословия или еще одна оговорка по Фрейду[89]?

Она отвернулась.

– Начал я. – Его голос обвил ее и держал неподвижно. – Так что все это моя вина.

– Ты начал драку? – Саммер изумилась. Люк? – Это был какой-то долгосрочный план или ты и впрямь потерял контроль над собой?

Его брови сошлись.

– У тебя очень странное представление обо мне, Саммер.

Еще бы. Да, он не терял самоконтроль, когда был с ней. Но это не значит, что и кто-то другой заслуживает того же.

У нее в носу неожиданно защипало, но она сдержалась. Она не будет опять плакать перед ним. Но, сама того не желая, она спросила:

– А из-за чего была драка? Критик оскорбил один из твоих десертов?

Его превосходной формы нижняя губа напряглась так, что ему должно было быть больно. Но он не расслаблял ее.

– Ты ведь ничего не знаешь обо мне?

– Не больше, чем ты обо мне, – ответила она решительно и начала отворачиваться от него.

Он уперся рукой в оконную раму, не давая Саммер двинуться. Удерживал ее и себя в крошечной пещере из темного стекла, дождя за ним и своего тела. Из кухни на них накатывались волны тепла и смеха. Люк склонился к ней. Его голос, как шелк, ласкал ее, возбуждая одним только звуком, прежде чем она успевала осознавать то, что именно он сказал.

– Ты знаешь, что я могу раздеть тебя донага меньше чем за секунду? Знаешь, как быстро я могу коснуться каждой части твоего тела? И как долго я могу делать это? Ты видела, что я умею делать руками?

Ее соски напряглись. Тело пылало. О боже. Она всегда знала, что ему достаточно малейшего усилия, чтобы поймать ее.

Он наклонился ближе. Его голос, казалось, попадал прямо между ее ног и гладил там, будто следуя собственной мелодии.

– Ты можешь не хотеть десертов, но я могу сделать тебя одним из моих, – выдохнул он.

И пока ее тело дрожало от возбуждения, беспомощно понимая, что до сих пор он даже не потрудился играть с нею, Доминик и Джейми вышли из кухни, неся тарелки, и Люк выпрямился, отстраняясь от Саммер.

О да, это заставило ее убежать, думал Люк. Видимо, она не знала, что, черт возьми, ей делать, когда он отнял у нее роль ведущего партнера.

И потому решила поскорее сбежать и приткнуться между своими четвероюродными сестрами в кухне. Это было немного смешно – думать, что она может скрыться от него в кухне. Это было бы ему приятно, да к тому же он уже устал сопротивляться своему желанию защитить ее. Ведь если Патрик прав и он действительно ей нужен… Боже, но он же и сам хотел быть ее героем!

– Не против, если я тебя заменю? – спросил Люк у Сильвана.

Тот медленно усмехнулся и отдал свой нож.

– Нисколько.

Какая маленькая кухня. А Саммер многого не понимает. Кажется, она прожила большую часть своей жизни вдали от людей. Ее много фотографировали, но не крупным планом. У Люка же почти никогда не было времени для себя: весь день выступления в переполненном метро; сон на улице; общая спальня, когда его взял приемный отец, потому что Бернар всегда брал слишком много детей, не в силах никому отказать. И потом в переполненных, суматошных кухнях Люк прокладывал себе путь наверх.

Он не возражал против того, чтобы во время работы слегка касаться Саммер каждый раз, когда тянулся к чему-нибудь. Задевать рукой ее затылок и шею. Дотрагиваться своим бедром до ее ягодиц. Делать вдох над ее макушкой.

Руки Саммер все больше и больше уставали и становились неловкими, пока она пыталась медленно отламывать один за другим побеги спаржи. Желание защитить ее собой от опасностей становилось все сильнее. Черт побери, насколько другим мог стать их мир, если бы в ту первую ночь он приютился под пледом вместе с нею, отдавал бы ей тепло своего тела, гладил красивые волосы, отводя их от ее лица, и наконец сделал бы ее счастливой?

Он отстранил Кейд с дороги – потому что в Сильване был намного более уверен, чем в Доминике, который мог испортить весь вечер, если бы Люк посмел отстранить Джейми, – и занял место на столе около Саммер. Закатив рукава, он поднял нож – и едва не отрезал палец Саммер, когда она схватила его за запястье.

– Merde, Саммер, ты знаешь, какие острые у Сильвана ножи? Вот дерьмо.

Волосы поднялись на всем его теле.

Саммер покраснела, поскольку все смотрели на них.

– Dis donc[90]. – Доминик поднял брови. – А ведь ты никогда не кричишь даже на практикантов.

– Но Сара не делает подобных глупостей! – огрызнулся Люк, и краска на щеках Саммер стала темнее.

– Allez[91], – сказал Сильван. Только он один мог полностью видеть лицо Саммер с другой стороны стола. – Люк.

Люк злобно взглянул, пытаясь подавить гнев на Сильвана, который вмешался, чтобы защитить Саммер от него, от Люка. Кейд перевела взгляд с Сильвана на Саммер, и удивление во взгляде Кейд сменилось неприятной холодностью.

Досада и шокирующее сострадание поразили его одновременно. Так вот почему Саммер прильнула к нему, когда они вошли, – она рассылала всем сигналы, что она с парнем. Если у нее нет парня, то нет и защиты. Она слишком великолепна, поэтому мужчины преследуют ее, а женщины ненавидят, но нет никого, с кем она могла бы расслабиться и кому довериться. Она должна была появиться с парнем только ради того, чтобы успокоить других женщин и получить возможность подойти на такое расстояние, на котором можно разговаривать с их мужьями. Кейд была в высшей степени уверена в себе, и ее отношения с Сильваном были такими счастливыми, что Люка это раздражало. Но как только Сильван, пусть и ненамеренно, проявил доброту к Саммер – Кейд уже готова защищать свою территорию.

Вот такой одинокой и была Саммер. И Люк ничем ей не помог. Она подошла к нему в ужасе от своего одиночества и предложила многомиллионную взятку, чтобы он спас ее.

И каким же гребаным дураком он оказался!

Люк сделал долгий вдох и коснулся тыльной стороны руки Саммер.

– Ты меня напугала, – сказал он спокойно. – Прости меня. – Ресницы Саммер поднялись. На секунду ему показалось, что в ее глазах мерцает не улыбка, а что-то другое. – Мне жаль, если я причинил тебе боль, – медленно добавил он.

Что, если все это время под легкомысленной отстраненностью, о которую он бился, она была столь же уязвимой, милой и теплой, как он подумал в ту первую минуту, когда увидел ее? А когда она уставала, вся ее оборона вообще переставала действовать.

– О, не беспокойся обо мне. – Саммер отступила от своей спаржи, наполовину закончив задание, и пошевелила теми пальцами, которыми так небрежно управляла им. – Видишь? Все целы. На самом деле я беспокоилась о твоих.

Он сунул руки в карманы, пытаясь подавить всплеск эмоций, но все равно возразил:

– Я здоров. Не беспокойся обо мне.

Она упрямо поджала губы.

– Но ты хоть сам-то позаботился об этом?

Я пытаюсь, хотел закричать Люк.

– Позаботился… о чем?

– Да вот об этом! – Саммер с раздражением указала на его руку в кармане. – Она плохо выглядит! И возможно заражение. А с костяшек содрана кожа, и они опухли. Что ты с собой сделал?

– Думаю, поколотил кое-кого, – очень сухо сказал Доминик.

Люк бросил на него быстрый взгляд.

– Оказали друг другу равные почести. Заткнись, Dom[92].

Вот ведь избалованный ублюдок. Небось Джейми источала на него сочувствие каждый раз, когда он ударялся ножкой или ушибал пальчик.

– И стал очень неуклюжим на кухне. По какой-то неясной причине. – Судя по всему, Сильван развлекался от всей души, и Люку это было противно. В голосе Сильвана появилось сочувствие. – Горячая карамель? Ты работал с сахаром?

– У commis сломалась ложка, и карамель попала мне на руку.

Люк начал пожимать плечами, но передумал и попытался показать, что стойко переносит страдания. По выражениям лиц он понял, что ни черта у него не выходит, но был вполне уверен, что если будет практиковаться почаще, то все начнет получаться. При правильном стимуле.

– В ванной есть пластыри, – сказала Кейд, которая оставалась ангелом, даже когда веселилась. Слава богу, что Сильван женился на ней.

Люк попробовал изобразить нетерпеливое безразличие, дабы убедить женщину, которой нравилось заботиться о маленьких детях, что он совсем не собирается заботиться о себе.

– Все прекрасно.

И опять потянулся за ножом.

Рука Саммер, охватившая его запястье, вызывала дрожь во всем его теле. Неуклюжая игра сработала? Никогда, ни разу за всю его жизнь, никто не выказывал жалости к его ранам.

– Пойдем, – строго сказала Саммер.

Люк чувствовал, как горит его тело, пока шел за ней по неосвещенному холлу, и потом, когда она наносила антисептик на ожоги. Ожоги сахаром – самые частые у кондитеров – были тяжелыми, потому что прилипшую карамель, температура которой 160 градусов, не так-то легко снять, даже если опустить в воду. Мазать не следовало, но Люк все равно позволил ей сделать это. Опираясь рукой на край раковины, он стоял так близко к Саммер, что мог чувствовать запах ее волос.

– Кокосовый орех, – пробормотал он. – И тиаре.

Пальцы Саммер немного задрожали, когда она попыталась снять защитную пленку с ярко-синего пластыря, какими пользуются повара[93].

В голове Люка возникла картина – маленькая белокурая девочка в красивом пустом гостиничном номере воркует над мягкими игрушками-животными и перевязывает их воображаемые раны, поскольку ей больше не на кого излить свою любовь. Сердце его сжалось.

Твою мать! Да, я передумал, я буду твоей игрушкой. Собери всю свою заботу и расточай ее на меня.

Правда, даже ту крошечную часть, которую она отдавала ему сейчас, он едва мог впитать.

– Какой прекрасный аромат.

Люк приподнял толстую прядь золотых волос и вдохнул его.

Она быстро подняла голову и натолкнулась на раковину.

– Что ты делаешь?

Он решил быть честным. Главным образом потому, что у него не получалось защищать себя.

– Пробую новый прием обращения с женщинами.

Паника вспыхнула в ее глазах. Она смотрела на него так, будто он собирается сделать с ней что-то страшное.

– Если у тебя есть мечта, но каждый раз, когда ты пытаешься осуществить ее, все кончается черт знает чем, и значит, надо попробовать иначе. – Люк криво усмехнулся. – Да еще двое мужчин, у которых опыта общения с женщинами меньше, чем у кого бы то ни было, советуют мне отточить мои приемы, так что, очевидно…

Люк комично пожал плечами.

Саммер отпустила его руку – merde – и вцепилась в раковину.

– Это несправедливо.

– Я и вправду не умею обращаться с людьми, поэтому прости, что не понимаю слова справедливость. – Он большим пальцем коснулся ее такой уязвимой нижней губы, которая задрожала и открылась для него. – Жаль, что я так долго оттачивал мои приемы. У меня не так много опыта, как у тебя.

Саммер побледнела. Потом стала свекольно-красной. Затем чистосердечно улыбнулась.

– О, не волнуйся, я уверена, что когда ты попрактикуешься на женщинах столько же, сколько я на мужчинах, ты будешь изумителен.

И она ушла. Вернулась к остальным, ища у них убежища и оставив после себя улыбку, будто была чертовым Чеширским котом[94].

Остальные ставили тарелки на стол, когда Саммер с Люком возвратились в гостиную. Люк все еще проклинал себя. Он делал все идеально, контролируя себя во всем, так почему он наносит ей удар за ударом своим невниманием. Он едва попытался, при том весьма осторожно, позволить ей узнать о нем самую малость. Возможно, тот прежний дикий ребенок, который сидел в нем, был полон решимости разрушить жизнь Люка.

Он глубоко ненавидел каждого мужчину, который прикасался к ней. Но Люк привык снова и снова делать попытки, пока не получится безупречно. Он не мог осуждать ее. По правде говоря, он даже не мог охватить умом отвагу, с которой Саммер снова и снова отдавала свое сердце, продолжая делать попытки. Как она могла выдерживать это? А пока он думал о том, как полюбить ее и не потерять…

Он оторопел. У него появилось желание закрыться у себя в чулане, согнуться над коробкой своих детских сокровищ, которые удалось сохранить, и притвориться, что ничто драгоценное никогда не будет отнято у него снова.

Putain, вот же в чем дело, только и мог он подумать, глядя на золотую голову Саммер, пока пытался вынудить свою душу выйти из пузыря. Так вот почему Саммер так боится его. Боится всего, кроме секса.

Потому что он, Люк, может оказаться важным для нее. Может начать что-то для нее значить.

– Мама всегда говорила, что ты была милой, – обратилась Кейд к Саммер, глядя на пластырь Люка.

Саммер сбилась с шага.

– Ангельским ребенком, – засмеялась Джейми, закатывая глаза. – Я помню.

– Когда мы ездили в гости к Саммер, то на обратном пути часто говорили о ней, – сказала Кейд, обращаясь к Люку. – Мама говорила папе, что Саммер – самая приветливая девочка, и мама была готова стукнуть Сэм и Мэй за то, что они так поступают с малышкой.

Саммер напряглась.

– Мы немного ревновали, – сказала Кейд. – Я попадала в неприятности из-за того, что любила командовать, а Джейми могла, например, устроить безобразную истерику на лужайке, чтобы спасти муравейник.

– Ты и вправду любила покомандовать, – подтвердила Джейми. – А те чертовы муравьи всю меня искусали!

– Надо было внимательнее смотреть, куда ставишь ноги!

Кейд засмеялась:

– Ну, как бы то ни было, на нашем фоне ты определенно выделялась. «Такая любящая маленькая девочка, у меня сердце тает». Думаю, мама была бы не прочь удочерить тебя.

Саммер внезапно взглянула на Люка, будто он все еще держал тот огромный зонт, а она мокла под дождем. Он шагнул к ней, а она ускользнула к Джейми и Доминику. Putain. Значит, он, Люк, теперь хуже Доминика?

– Папа тоже, – сухо сказала Джейми. – Когда нам было пять лет, ни я, ни Кейд не могли анализировать P/E за обеденным столом, чтобы развлечь гостей. Впрочем, эта забава все же бесила маму.

– Я могла сделать это к семи годам! – защищаясь, сказала Кейд. Джейми закатила глаза.

Люк попытался вспомнить, что это за P/E. Что-то, связанное с акциями, потому что его брокер упоминал P/E в тех редких случаях, когда Люк позволял тому говорить с собой. Саммер могла излагать по памяти такое, когда ей было всего пять лет?

– Этим вы занимались за десертом?

Тогда многое становилось понятным.

Чистая, острая ненависть засверкала в голубых глазах Саммер. И улыбка.

– Нет, за десертом мне чаще всего было скучно. Я не очень-то увлекаюсь сладостями.

Сильван и Доминик взглянули на Люка с таким смятением и жалостью, что ему захотелось ударить кого-нибудь. Опять.

– Когда ты училась в колледже, мама слетела бы с катушек, если бы увидела в таблоидах твои фотографии с парнями, – сказала Кейд, а Сильван вздрогнул, бросил взгляд на Люка и положил руку на локоть Кейд.

Но его решительная жена, конечно, высказалась.

– Она, наверное, вмешалась бы. Похитила бы тебя и подвергла бесконечным выговорам. – Лицо Кейд стало задумчивым, когда она подумала о том, чего еще ее мать так и не успела увидеть в своей жизни. Потом Кейд прищурилась с выражением жалости и сочувствия. – И, возможно, увезла бы тебя на далекий остров и держала там, пока ты не поняла бы, как найти мужчину, который будет заботиться о тебе.

Саммер закрыла глаза.

– Вот что, Дом, – сказал Люк. – Та премия блогеров «Лучшие Эклеры в Париже». Ты подкупил судей? Или думаешь, они просто не могут дать ее мне? А тебя, Сильван, почему не было в списке? Еще не научился делать настоящую выпечку?

Такие разговоры следовало относить на счет того духа товарищества и взаимовыручки, которое возникало у мужчин, выдерживающих трудности совместной работы в безжалостных кухнях. Они искали любой повод выпустить пар, чтобы не поубивать друг друга – и они же могли создать все, что угодно, будучи сплоченной командой.

И поэтому Люк после многих лет руководства самыми жестокими кухнями – в ресторанах с тремя звездами Мишлен, в лучших отелях – без особого труда смог направить простую беседу подальше от обсуждения Саммер, особенно когда позволил им поддразнивать его.

Время шло. Во время общего разговора мужчины перешли на узкопрофессиональные темы, так как работа поглощала всю их жизнь. Женщины, перестав говорить о детстве Саммер, обсуждали… ни много ни мало, как спасти мир. Саммер забыла о себе. Разговор зашел о выращивании какао, экономической политике, правительственных налогах и сборах, о влиянии племен на политику и о мелких фермерах в Западной Африке. Саммер ничего обо всем этом не знала. Но чувствовала, о чем надо спросить, будто каждый вопрос и каждый ответ были частью сложной пятимерной мозаики, которую она собирала для Кейд и Джейми. Как только сестры Кори перестали предвзято относиться к Саммер, обсуждение стало живее, и не было пределов их фантазии, когда они планировали преобразование производства какао. Это было совсем не то, что давать деньги ее парням в начале их карьеры. Разве кто-либо из ее бывших когда-нибудь понимал, как она нацеливала их на мечту?

Теплые, счастливые женские голоса заставляли гореть его кожу. Единственная уравновешенная женщина, которую он видел в юности, Паскаль Дюран, была его приемной матерью. Ее твердые, неулыбчивые, неустанные усилия сформировать из его дикого детства нечто приемлемое для себя самой задвинули ее на край его жизни, а Бернар Дюран быстро сформировал центр. Паскаль Дюран была сухим колодцем, когда речь шла о любви, которую так отчаянно искал Люк, в то время как у Бернара Дюрана он мог – если, конечно, был достаточно беспощаден к себе и безупречен – научиться гордости. После того как он покинул свою приемную семью, звездные кухни были жестоким и часто женоненавистническим миром, в котором выжило очень немного женщин. Только когда его коллеги начали устраивать свои семейные дела и приглашать его к себе на ужины, он увидел вблизи, как мужчина и женщина могут успокоиться и расслабиться друг с другом, увидел теплоту и любовь, которые могли поднимать настроение в целой комнате.

А видела ли нечто подобное Саммер? Внезапно этот вопрос пришел ему в голову. Ее отец говорил с ней так, будто его улыбчивая красавица дочь была каким-то ужасным разочарованием. Ее родители после четырех лет редкого общения с ней задерживались в отеле всего на несколько часов, чтобы опять в спешке бежать куда-то, к более важным, чем она, вещам?

Может быть, под ее улыбкой она была такой же неуверенной, запуганной и ищущей любви, как и он сам?

* * *

Вот если бы дождь шел всегда и они укрывались бы от него в автомобиле, в комнате, под пледом, погрузившись в тепло друг друга…

Саммер прижала голову к стеклу, разглядывая пустые улицы, когда автомобиль отъехал от квартиры Сильвана. Как глупо. Следовало бы, наверное, попросить, чтобы другой автомобиль отвез Люка прямо домой.

– Значит, ты была милым ребенком? – Голос Люка, нежный и теплый, нахлынул на нее, будто темный дождь, в котором ей захотелось купаться, сняв с себя всю одежду. Но ведь она всегда хотела купаться в Люке. Он просто не подумал, что она много чего могла предложить взамен.

– Так они говорили, – сказала она, обращаясь к темным улицам.

– Они?

– Моя няня и, очевидно, Джули Кори. Думаю, моя мать тоже.

В стекле она видела отражение Люка. Он поднял руки и начал изучать ладони.

– Интересно, была ли ты чувствительной? И хрупкой? И легко ли можно было тебя ранить?

Его голос звучал как темная колыбельная, но в нем была одна странная нотка. Будто Люк пытался с большой заботливостью охватить умом нечто прекрасное, но чужеродное.

Даже огни Эйфелевой башни были погашены дождем в этот час, и она превратилась в почти невидимую тень. Саммер старалась не смотреть на нее, когда они пересекали мост Александра III.

– На самом деле я довольно сильная.

– Ты должна быть невероятно сильной, – согласился он, ошеломив ее настолько, что она взглянула на него. Он обвел пальцем вокруг ярко-синего пластыря, который она налепила ему на руку. – Но это иная сила, чем моя, и я, может быть… неправильно понял тебя. Сожалею, если причинил тебе боль, Саммер.

Ее сердце начало биться очень быстро. Она удивленно, будто отстраняясь, показала на Люка пальцем, отведя взгляд от окна.

– Кто, ты? Причинил боль мне?

Его руки сомкнулись вокруг ее бедер, и это прикосновение потрясло ее. Подняв Саммер, Люк посадил ее верхом на себя, управляя ее телом так легко, будто оно было… ничем.

– Ты и понятия не имеешь, как плохо я реагирую на отстранение, – сказал он.

Подсунув руки под ее пальто, он провел ими вверх по ее ребрам и охватил ладонями ее груди. Волна чувственности нахлынула на нее, и она задохнулась. Они были на заднем сиденье, и он просто взял ее тело, будто имел на это право. Ей захотелось застонать и потереться о него, умолять его сделать с ней все, что ему угодно.

Как же она ненавидит себя!

– У тебя, наверное, в детстве было много игрушек? – спросила она.

Он полностью охватил ее груди ладонями, лаская их гибкими, ловкими пальцами, следя за выражением ее лица. Она вздохнула и наклонилась вперед, и те же самые руки отстранили ее.

– Нет, не было. – Его резкий голос сомкнулся вокруг нее, как наручники на запястьях. – У меня почти не было игрушек, но я сохранил те немногие, что у меня были. – Его большие пальцы нажимали на ее соски, очерчивая круги, заставляя Саммер выгибаться от наслаждения. – Сохранил навсегда.

Люк пересадил Саммер на сиденье. Она смотрела на него, ничего не понимая. Что-то дикое промелькнуло в его лице, и затем его руки вылетели с быстротой молнии и застегнули ее пальто как раз перед тем, как открылась ее дверь.

Саммер посмотрела на швейцара, держащего зонт для нее, и затем назад, на Люка, но ничего не видела, будто ослепла. Люк уже выскользнул из автомобиля со своей стороны. Она неловко вылезла из машины, выпрямилась, покачнувшись, и бросила взгляд на Люка поверх крыши автомобиля.

Он оперся локтем на крышу, а дождь струился по нему.

– Думаешь, что можешь справиться с этим? – спросил он без всякого выражения.

Сердце Саммер сжалось, и ей показалось, что внутри ее что-то может лопнуть. Она подняла подбородок.

– Ровно через семьдесят семь дней я заработаю право получить у отца деньги, чтобы наладить связь на тихоокеанских островах, и отправлюсь домой, на остров, к моим детям. К моей работе. Поэтому скажи мне, чем для тебя обернется то, что кто-то навсегда останется твоей игрушкой. – Его лицо напряглось под струями холодного дождя. Волна бессильного гнева толкнула ее вперед, мимо края зонтика, и дождь заструился по ее лицу. – И у меня есть сердце, которое может быть разбито. Извини, я, должно быть, думала, что ты это знаешь.

Глава 18

У меня тоже есть сердце…

Люк схватил себя за волосы, уставившись на Эйфелеву башню через окно своей квартиры. Она и вправду думает, что он не знал этого? Или так много людей забыло о ее сердце, что на все, что он делает с нею, она смотрит через призму этого страха? Каким же израненным должно быть ее сердце, если она не хочет рискнуть снова завести отношения, а предпочитает, чтобы ее просто трахнули и оставили на полу?

Как можно жить с сердцем настолько беззащитным, что между ним и людьми, которые съедят его на обед, нет ничего, кроме мерцающей улыбки?

Далеко за полночь он наконец вышел из дома и отправился бродить по Парижу. Люк пересек ярко освещенные мосты через Сену, блестящие от недавнего дождя, прошел от Тюильри до Лувра, потом через Pont des Arts[95]. Он любил гулять по городу, и каждый шаг снова и снова утверждал его победу над Парижем. Теперь этот город принадлежит ему, и люди валом валят в его ресторан. А когда-то давно, в самом начале, Люк был одним из беднейших, презираемых и забытых детей…

Он изменил свою собственную жизнь до неузнаваемости, победил ее. И теперь не мог понять, почему прежняя жизнь возвратилась из комы и приготовилась к следующему раунду, когда появилась Саммер – а чтобы завоевать ее сердце, он должен стать самим совершенством.

По Левому берегу он прошагал от Pont des Arts до Эйфелевой башни, пройдя по длинному Марсову полю к детским площадкам. Карусель, приводимая в действие вручную, была закрыта, и ночь украла цвета у всех ее красивых лошадок. В детстве Люк никогда не катался на них – не было денег, – а теперь он стал слишком большим.

А Саммер Кори, счастливая маленькая девочка, могла кататься на ней сколько хотела. Она могла сидеть на поднимающейся и опускающейся розовой лошадке и пытаться поймать кольца на палочку. Люк надеялся, что Саммер заливалась смехом от радости.

Если у него когда-нибудь появится собственная дочка, он будет худшим отцом всех времен и народов. Он ни в чем не сможет отказать ей, но будет стремиться всем управлять. Putain, а вдруг малышка тоже не будет любить сладости, как и ее мама, и у него не останется никакого способа выразить ей свои чувства?

О чем это, черт подери, он только что подумал? Он выбросил эти мысли из головы, чтобы она у него не закружилась, и уставился на детскую площадку, погруженную в ночную темь.

Однажды, когда ему было лет девять – он еще жил с родным отцом, – Люк почти все утро играл здесь с маленькой белокурой девочкой. Он до сих пор помнит это. А как же иначе? Маленький браслет, украшенный цветочками и драгоценными камушками, который она подарила ему, лежал у него в чулане, в картонной коробке, вместе с такими же редкими, бесценными игрушками. Он не солгал о том, что сохранил игрушки навсегда.

Но дал исчезнуть всему остальному. Как и его мать, которая дала уйти ему, ее маленькому человечку, ее собственному ребенку. Да как же такое вообще возможно, ведь он должен был быть для нее самым драгоценным. Даже отец дал ему уйти, хотя десять лет пытался отчаянно удержать связь с ним, со своим сыном. Это был жестокий урок для них обоих. Это была связь, после разрыва которой Люку не за что было цепляться, кроме украшенного цветочками браслета маленькой девочки. А его родной отец в конце концов остался ни с чем.

Вот уже двадцать лет с тех пор, как его оторвали от отца, Люк брал сырые компоненты и создавал из них что-то невероятно красивое, отдавая крошечные волшебные капли своего сердца и позволяя им уйти из его рук. И их уносили, чтобы они были съедены.

Он даже не пытался удерживать своих су-шефов, которых учил и воспитывал, в которых вкладывал свою душу. И когда они были готовы, он давал им денег взаймы, чтобы они могли начать собственное дело, и отсылал их, чтобы они поднялись ввысь.

Он и ту девочку не смог удержать. В зимний день на детской площадке их было только двое – все его ровесники были в школе. В мире не могло быть никого, кто отличался бы от Люка сильнее, чем эта девочка. Волшебная маленькая принцесса пяти или шести лет от роду, вся золотая, с почти неземными чертами лица, симпатичная девчушка, будто живущая вне времени. Может быть, она убежала из волшебной страны и появилась в напряженном, беспокойном мире, каким был Париж?

Она смотрела на Люка так, будто он был само совершенство. А у него была поношенная, бедная одежда, скованные, грубые манеры и угрюмое знание того, что все смотрят на него сверху вниз. Или вообще не замечают.

Волшебная маленькая принцесса, которая была такой крошечной, такой очаровательной и красивой, что по сравнению с ней все те элегантные снобы в метро выглядели бы дикарями, следовала за ним по детской площадке, а он красовался перед нею. Она пыталась делать то же, что и он, но он спрыгнул с рукохода, стал перед ней и сказал, чтобы она была осторожна.

Ему хотелось, чтобы она была его младшей сестрой, хотелось удержать ее. Тогда она восторгалась бы только им одним. Он даже придумал сказку, в которой был ее темным рыцарем[96], а она – его принцессой. Много раз он мысленно играл в эту сказку после того, как отец приехал и забрал его, а ее увела няня. Да и после того, как Бернар взял Люка на воспитание, он часто думал о той маленькой девочке, когда добавлял какой-нибудь штрих или завитушку к пирожному, и представлял себе, как она захлопает в ладоши от восхищения и посмотрит на него, будто он и есть весь ее мир.

В десять лет он понял, что маленькой девочке будет нужно, чтобы он защищал ее, только когда он вытащит ее из яркой, счастливой жизни и поместит в собственный темный мир. И ему не о чем будет беспокоиться, пока она будет обожать только его одного. Пока будет смотреть на него как на само совершенство.

– Ты не увольняешься? – спросил Патрик следующим утром после того, как многократные попытки раздразнить Люка вообще не привели ни к какому ответу, хотя бы жесту. Люк стоял в раздумьях, и руки его были прижаты к мрамору. – Это правда? Тогда почему ты кажешься… очень тихим.

– Я думаю, – прозвучал ответ. В зеркальной поверхности сердцевидного шоколадного tarte[97] его лицо выглядело точеным, решительным, будто он родился из хаоса и был готов к войне с богами. – И да. Я не увольняюсь. – Люк разложил в одну линию четыре лепестка розы на tarte и возвысил голос, чтобы перекрыть кухонный шум. – Всем слушать. Сегодня вечером у нас будет новое меню.

Саммер собиралась спросить Патрика о драке, – в конце концов, он всегда хорошо относился к ней, – но как только увидела его в холле, многое прояснилось.

– Подожди. – Она преградила ему дорогу. – Так он подрался с тобой?

Патрик попытался усмехнуться, но не смог – после нескольких-то ударов. Но в уголках его глаз таилась улыбка.

– Не вините себя. Я много лет пытался вызвать его на драку.

– Винить себя?

– Ой! Зря я это сказал.

Патрик закрыл рот жуткой рукой с опухшими костяшками.

– Погоди. Теперь я могу уволить его? Не могу же я допустить, чтобы он дрался со своими сотрудниками.

И тогда она будет спасена от… она уже и сама не знала, от чего. Ее сердце приходило в ужасное замешательство, когда она думала о Люке, и она прилагала все силы, чтобы не броситься на него и не просить спасти ее от огромного числа мужчин в темных костюмах.

Если забыть о том, что она уже успела однажды броситься на него и просить, чтобы он спас ее.

Патрик засмеялся:

– Мадемуазель Кори, я понимаю, как порой хочется задушить Люка, но вам, пожалуй, лучше не сублимировать[98] ваши чувства в страстное желание уволить его. То есть вы могли бы взять меня в качестве chef pâtissier, но, думаю, я предпочел бы двигаться дальше самостоятельно. И получить собственные звезды. Я не так уж заинтересован в краже чужих. Кроме того, мне нравится этот ублюдок.

– Что же в нем может нравиться? – недоверчиво спросила Саммер.

– Его перфекционизм, страсть к работе, воображение, терпение, пусть даже из-за всего этого мне время от времени хочется его ударить. Его самообладание, из-за которого ударить его хочется все время. Его дисциплина, чувство юмора и joie de vivre[99]. Кроме того, знаете ли, на свете не так много кондитеров, кто готов позволить вам научиться у них каждой чертовой мелочи и затем поддерживать вас, когда вы уходите, чтобы стать их конкурентом. Или таких, кто готов взять пропащего пятнадцатилетнего мальчишку под свое крыло и стать для него той опорой, на которую он может рассчитывать даже двенадцать лет спустя. Только не говорите ему ничего из того, что я наговорил вам, ладно?

– Мы не в тех отношениях, чтобы по-дружески сплетничать, – очень сухо заметила Саммер.

– Ну, ясно, нет, но всегда есть разговоры в постели.

Саммер вытаращила на него глаза, будто этот ленивый, добродушно-веселый серфингист ударил ее под дых.

И все это успел сделать в ожидании следующей волны.

– Его joie de vivre? – Саммер, как могла лучше, проигнорировала упоминание о разговорах в постели… – Мы говорим об одном и том же человеке?

– Нет, потому что с того дня, как вы появились, он сам не свой. Ой, зря я это сказал. – Патрик притворно поклонился и отошел. Немного не дойдя до угла, он остановился и повернулся к Саммер: – Между прочим, он выглядит так же плохо, как и я, просто он прячет большую часть этого. Я метил ему в ребра. Не знаю, как сравнить наши ранения – возможно, вы могли бы снять с него рубашку.

Засмеявшись, Патрик скрылся за углом.

Глава 19

Ученики Саммер назначили видеоконференцию на половину восьмого, когда обе стороны мира не спят. Улыбки замирали из-за медленной, прерывающейся связи. Всякий раз, когда изображение застывало, она слышала, как самые маленькие жаловались, что она не двигается, и спрашивали, почему. Было слышно, как Келли, заменившая Саммер, успокаивает ребят. Келли была честолюбивой выпускницей колледжа. Она работала у отца и ухватилась за возможность выручить Саммер Кори, проведя три месяца на островах.

Дети показывали подарки, которые приготовили для Саммер, и собирались послать ей на следующем корабле.

– Мы знаем, что вы скучаете по нас!

Каждый год они отправлялись на соседний безлюдный остров за оранжевыми ракушками. Много труда требовалось, чтобы очистить их и нанизать на десять длинных нитей, которые потом превращались в бусы для Саммер. Несколько связок по десять ниток уже висели в ее маленьком доме на острове.

Один из мальчиков постарше сделал долбленое каноэ, научившись этому у своего отца. Его отец отправлял свои готовые каноэ на рынок, на главный остров, до которого надо было плыть неделю.

– А на этом я приплыву назад, – объяснил мальчик.

Его младший брат, светясь от гордости, показал Саммер небольшой tiki[100], который он вырезал, чтобы позаботиться о ней.

– Как мне нравится! – воскликнула Саммер, и тут раздался стук в дверь.

Боже, как она ненавидит отели, потому что в них нет места, которое было бы ее собственным!

– Входите! – откликнулась она.

Не было слышно, чтобы в замке скользнула карта. В дверь снова постучали.

– Да входите же! – громче отозвалась она.

Опять стук. Да что же это такое! Саммер воспользовалась тем, что картинка опять застыла, и бросилась к двери.

– Я вовсе не хочу… – Она запнулась, когда приоткрыла дверь и увидела стучавшего.

– Это вовсе не обслуживание номеров, – насмешливо сказал Люк.

– А ты-то чего хочешь? – грубо спросила Саммер.

Его взгляд был долгим, спокойным, и она почувствовала зуд на шее и тут же представила, что произошло бы, если бы он ее коснулся.

– Тебя, – был ответ.

Она заметно вздрогнула и ухватилась рукой за край стола, на котором лежал ее ноутбук.

Черный взгляд Люка прошел по ее руке, по сжатым пальцам. Саммер вспыхнула и опустила руку, а затем вспомнила о своих учениках.

Казалось, что картинка на экране застыла навечно. Звук тоже пропал, и Келли сообщила об этом в окне чата.

– А меня ты слышишь? – спросила Саммер.

«Да, тебя-то я слышу, а ты меня – нет», – напечатала Келли.

– Давай попробуем еще раз завтра. Видеть вас так приятно. Moi, aussi, je vous aime[101].

Саммер закрыла ноутбук как раз в тот момент, когда Люк переместился, желая взглянуть на экран. Его губы были крепко сжаты.

– Ты кого-то любишь? – вежливо спросил он, будто было невозможно поверить, что она способна любить.

– А как ты думаешь, почему бы еще я спешила возвратиться на острова?

Он пожал плечами:

– Погода там лучше, а работы меньше.

На самом деле работы там намного больше. Программа, по которой она учила детей, была значительно проще, чем в ее школе-интернате, но Саммер пыталась дать детям хорошее, всестороннее образование. К тому же Алену ее присутствие здесь не так уж и нужно.

– И это тоже. Но есть кое-кто, ради кого стоит возвратиться.

– А он знает, какие слова ты говоришь другим мужчинам, когда впадаешь в безумство?

Саммер крепко сжала губы.

– Говори, что тебе нужно, и выметайся.

– Странно, что ты сказала «vous»[102] тому, кого любишь.

– Я говорю со всеми тремя сразу. Кажется, я говорила, что там, на островах, мы очень непринужденны.

Люк чуть-чуть улыбнулся.

– От того, как ты говорила со своими учениками, складывается довольно противное впечатление.

Саммер вспыхнула и сжала руку в кулак, чтобы не схватить ноутбук и не разбить его о голову Люка.

– Ты часто с ними говоришь?

Она угрюмо пожала плечами. Обычно спутниковая связь не работала или сразу же прерывалась, и приходилось коротать еще один парижский день без общения с горсткой маленьких островитян.

– Так у тебя есть любовник на острове, Саммер?

Ни одного за три года.

– А тебе какое дело? – спросила она враждебно.

Люк сжал зубы.

– Очевидно, есть. Иначе не спросил бы.

– Почему ты никак не скажешь, чего от меня хочешь?

Если он опять скажет «тебя»…

Но Люк молчал. Его внимание было привлечено к фотографиям, скользящим по гигантскому телевизионному экрану.

Покрытые буйной зеленью горы круто спадают в лазурные воды залива. От этой фотографии у Саммер становилось легко и на душе, и в теле. Фото сдвинулось, и теперь загорелая Саммер сидит на песке, поджав ноги. Ужасно подстриженные волосы растрепаны и спутаны, кожа неухожена, подрезанные и обтрепанные капри из джинсовой ткани так коротки, как только позволяют островные нравы. Со всех сторон ее облепили черноволосые дети. Один из них, как обезьянка, вскарабкался по ее спине, и его лицо выглядывает как раз возле ее уха. Другой лежит у нее на коленях, хотя сам такой большой, что не помещается на них. Двое детей постарше прижимаются к ней с обеих сторон, и их смеющиеся лица точно на уровне ее плеч. Застенчивый, серьезный Ванина ставит ей рожки и очень доволен собой.

Люк издал тихий звук. Саммер взглянула на него, и ее улыбка исчезла. Он был озадачен, даже ошеломлен, будто кто-то ударил его по голове.

Новая фотография. Немного не в фокусе, потому что Саммер дала камеру Ари, одному из шестилеток. Двое мужчин несут шест, а на нем висит Саммер, как свинья, которую собираются зажарить на костре. В тот раз они отправились в разгар лета на Нуку-Хива[103], на празднество Хейва, – почти все жители острова разместились на палубе грузового судна – и мужчины только что завоевали второе место в беге с жердями, лежащими на плечах и нагруженными бананами. Они начали шутливо выяснять, окажется ли Саммер тяжелее этих бананов, а затем – весит ли она больше, чем связанная свинья. Вот и понесли ее на шесте. Затем один из мужчин, немного пьяный к тому времени, сострил про то, что с банана надо снять кожуру, чтобы съесть его. Саммер смеялась так, что свалилась с жерди.

Потом она отправилась по своим делам.

У нее два года не было ни одного парня, и ей даже нравилась мысль о том, что кто-то ее так простодушно домогается… Но чтобы сохранить свое положение на острове, не следовало нарушать миссионерские нормы нравственности.

Фотография сменилась, и Саммер вздрогнула. У нее было глупое выражение, поскольку камера поймала ее в неудачный момент. Но Саммер сохранила фотографию из-за того, что на ней была перевернутая вверх ногами улыбка Моэи – он свисал с ветки вниз головой, предлагая ей манго.

Следующая… С ума сойти! Чтобы залезть на кокосовую пальму, надо не охватывать ствол ногами, а прижимать подошвы ступней к стволу с обеих сторон. При этом ноги человека двигаются так же, как у лягушки. И следующие фотографии показывали, как Саммер пытается научиться лазить на пальму, а островитяне покатываются со смеху.

Она выглядела настолько неуклюжей и смешной, что, когда смотрела эти фотографии, обычно смеялась до упаду, но…

Саммер схватила пульт и выключила экран раньше, чем такое шоу смог увидеть месье Олицетворение Перфекционизма, у кого, несомненно, с тринадцати лет не было ни одного неловкого момента.

Люк же, казалось, пытался подавить физическую боль.

Ну вот все и сложилось. Зачем ему иметь дело с несовершенством? Ведь он, наверное, когда-нибудь создаст семью с женщиной, прекрасной, как безукоризненная картина, которую можно повесить на стене в его квартире.

Черные как деготь глаза обратились на нее.

– Что, черт возьми, это было?

– О, да успокойся ты, – сказала Саммер, деревенея.

Неужели он думает, что весь мир всегда должен быть идеален, – просто на всякий случай, вдруг он посмотрит?

Смущение промелькнуло у него в глазах, но он не сбился с темы.

– Чем, черт возьми, ты занималась на том острове?

– Учила детей в школе. – Она пожала плечами. – Я не говорю, что смогла бы работать в старших классах городской средней школы, но на крошечном острове в Тихом океане это оказалось идеальной работой для меня. Там все меня любят.

– Ты улыбалась. – Черты его лица неуловимо изменились, видимо, так проявлялся его гнев. – Будто была счастлива.

– Прости. Я и не представляла, что быть счастливой значит загубить твой день.

– Кто, черт возьми, сделал те снимки? – Люк шевельнулся, и его тело внезапно нависло над ней. Его глаза блестели. – Проклятье, у тебя он точно есть. Любовник на острове!

– Уже три года у меня не было парня! – завопила она, и он дернулся, будто она его ударила. – И вообще это не твое дело.

– Нет, – решительно заявил он. – Мое. Поверь мне, если бы я постоянно заигрывал с тобой, ты имела бы право знать, есть ли у меня подруга.

Саммер побелела:

– Извини, но разве не считается заигрыванием хватать женщину в автомобиле и намекать, что хочешь ее как свою игрушку?

Он проигнорировал это.

– И твоя чертова улыбка на фотографиях ничего не означает, да?

– Я просто пыталась быть любезной. Не волком же мне смотреть на людей?

Это тоже никому бы не понравилось. Да и вообще здесь никто и никогда не был доволен ею. Богатая блондинка, причем ни то ни другое не было ее заслугой. Казалось, она и родилась-то, чтобы перед всем миром быть виноватой.

– Я не хочу, чтобы ты была любезной со мной, – сказал Люк.

– Да, ты намекал.

Она подвинулась так, что стол оказался между ними.

– Когда? Ты считаешь, что оральный секс и есть любезность? – недоверчиво спросил Люк.

Она стала темно-красной.

– Да я никогда…

Он взмахнул рукой, будто разрубил воздух.

– Прости, – сказал он резко. – Прости. Давай больше не будем говорить об этом.

В ответ она глубоко вздохнула. Ее губы смягчились и задрожали. Она была близка к тому, чтобы уткнуться головой ему в грудь и разрыдаться. Такой порыв испугал ее до смерти. Она не хотела быть хрупкой, и уж тем более не с ним.

– Саммер. – Его голос изменился, стал тихим, как темная ночь. Темный рыцарь. – Я не имел в виду то, о чем ты подумала, ну, об игрушке, ты понимаешь. Почему ты всегда слышишь совсем не то, что я пытаюсь сказать?

– Послушай, я занята, – грубо прервала она. – Просто скажи, чего ты хочешь.

Он долго смотрел на нее, прежде чем позволил ей сменить тему.

– Дай-ка я покажу тебе, что расходится по СМИ. – Как только он ввел название отеля в ее компьютер, появились заголовки, а потом ее и его фотографии. «Leuc разваливается?», «Неустранимые разногласия?», «Новые директивы для Люка Леруа?» – Это шумиха, Саммер. Блогеры и критики лезут отовсюду, и каждый пытается первым поймать сенсацию или предсказать потерю звезды. Сегодня вечером здесь будет репортер из Le Figaro[104]. Предполагается, что инкогнито, но у нас хорошие связи. Я хочу, чтобы ты притворилась, будто я тебе нравлюсь. – Черные глаза уперлись в нее. – Будто ты и не думала, что мы можем разлучиться.

– Я пытаюсь!

Ален уже говорил с нею об этом. Поэтому на публике она улыбалась так, что лицо начинало болеть.

У Люка подрагивал мускул на лице.

– Будто я тебе по-настоящему нравлюсь. Не как светской львице, приученной петь дифирамбы человеку, которому собирается всадить нож в спину.

Она скрестила руки на груди. Что, черт возьми, может он знать о навыках выживания, необходимых в элитной школе-интернате, полной избалованных, но плохо воспитанных девочек? Прошел бы он милю на высоких каблуках, тогда, может быть, у него было бы оправдание дразнить ее за то, как она балансирует в них. Или, может быть, даже смог бы понять, почему она предпочитает ходить босиком.

– Что еще ты от меня хочешь? Чтобы я поцеловала твои ноги на виду у всех?

– Нет. Расслабься, постарайся казаться искренней. Будто я тебе на самом деле нравлюсь.

– Я буду стараться изо всех сил!

Его челюсти сжались так, что она испугалась – не сломается ли у него что-нибудь.

– Возможно, твоих актерских способностей не хватит для столь трудной задачи. Может быть, тебе стоит попытаться сделать так, чтобы я тебе и вправду понравился.

Она вытаращила глаза.

– Но как же я с этим справлюсь?

Его прекрасное лицо затвердело. Взгляд обсидиановых глаз пробежал по ее телу, смутив ее, и затем переместился на стену позади нее.

– Превосходно.

Он повернулся и ушел.

Глава 20

И она постаралась.

Чтобы загладить вспышки гнева и дурацкие поступки, она на самом деле постаралась.

Маленькое платье цвета синего полночного неба, шелковистое и темное, чтобы подчеркнуть глаза и оттенить волосы, треть из которых была в своем озорном естественном виде, а оставшиеся две трети изящно уложены в кокетливую прическу. Кожа свежая после косметического салона. Плетеные босоножки на невероятно высоких каблуках делали ее намного выше, и теперь она могла достать ему до плеча. Его Высочество Перфекционист вполне мог согласиться, чтобы такая женщина была его спутницей. И Саммер ею станет, ведь в своей жизни ей пришлось так много времени исполнять эту роль.

Она задержалась на миг перед входом в зал ресторана, пытаясь понять, кто из посетителей может быть критиком. Она не смогла поймать ни одного из сотрудников отеля, чтобы тот подсказал ей, но, возможно, это даже к лучшему. Ее игра покажется более искренней, если не будет предназначена для кого-то конкретного.

Люк тебе нравится, сказала она самой себе, пытаясь вжиться в роль.

Он тебе нравится.

Он тебе нравится.

И что ты чувствуешь, когда он тебе нравится? Мышцы ее шеи начали медленно расслабляться, и мелкая дрожь прошла вниз по позвоночнику, будто на спине таял лед. Будто ей наконец-то позволили сдаться на милость того, с кем она очень упорно и долго боролась. Саммер захотелось повернуться на каблуках и спрятаться в своем номере.

Но было уже слишком поздно. Она положила себя на алтарь успеха отеля; она должна продолжать.

Он тебе нравится.

Раздались охи и ахи, когда официант подошел к одному из столов. «Пещера Аладдина»! По бриллиантовому песку извиваются цепочкой маленькие следы, ведущие туда, где лежит семечко кунжута-сезама. Возгласы восторга и удивления, будто кто-то долго медлил, восхищаясь великолепием шедевра, поворачивая его во все стороны, чтобы как следует рассмотреть перед тем, как наконец решился опустить в него ложку и узнать, какова на вкус такая красота.

И затем еще больше ахов и охов. И глаза закрываются от изысканного удовольствия.

В маленькой хрустальной вазе на другом столе – роскошь тропических фруктов. Папайя, манго и ананас ниспадают арками в элегантное изобилие гибискуса, бугенвиллии и райских птиц[105]. И единственный белый цветок тиаре, сделанный из сахара и с одной стороны украшенный желтым и золотым. Его не отличишь от цветов, которые распускаются возле небольшой хижины Саммер на пляже.

Еще на одном столе – три золотые звездные орбиты вокруг темной надменной горы. Сок граната пролит, будто кровь, на только что упавший снег. Золотой свет падает в щербатую темную пропасть, и там, куда он падает, – лужица расплавленного, жидкого шоколада. Красно-белое Pomme d’Amour мерцает, бросая опасный вызов.

Люк уже когда-то предлагал нечто подобное Саммер.

Все это Люк когда-то делал специально для нее.

И сейчас она в том же самом зале, который посещала, когда была ребенком. В те годы она только и могла, что смотреть на столы, заставленные десертами, вкуса которых ей так и не довелось узнать.

А вот и последний десерт – забавная коллекция игрушечных мишек ручной работы, сделанных из шоколадного маршмеллоу, которую она видела в игровой комнате, когда, занимаясь с развеселившимися детьми, врезалась в Люка.

Вспомнив это, Саммер повернулась, чтобы получше рассмотреть десерт… и опять врезалась в Люка.

Он не дал ей упасть, придержав за локоть, и она посмотрела на него снизу вверх, не останавливая взгляда на знакомой белой рубашке с открытым воротом, и притворилась, что Люк ей нравится.

Его темные глаза казались совсем черными, когда он смотрел на нее. Пальцами он мягко сжимал ее руку, и его грудь поднялась и опустилась, когда он глубоко вздохнул.

– Привет, – сказал он и склонился к ней.

У нее не было сил отвести взгляд от его прекрасных губ, которыми он так хорошо умел управлять.

Люк взял Саммер за подбородок, повернул ее голову и поцеловал сначала одну щеку, потом другую. Прикосновение его губ дразнило ее, ведь они были так близко к ее губам…

Они никогда прежде не обменивались bises. Что вообще в их ситуации означал поцелуй в щеку? Она дотронулась пальцами до уголков своих губ, а его пальцы, над которыми он сохранял исключительный контроль, медленно соскользнули с ее подбородка.

– Саммер. – Он взял ее руку и положил на свой локоть. – Поужинай сегодня со мной.

Это разумно, ведь надо показать критику их единодушие. В ее животе трепетали тысячи волшебных крылышек, когда она шла рядом с ним, и ее пальцы ласкали ткань его рукава – смесь шелка и шерсти.

Метрдотель усадил их за крошечный столик на двоих, притулившийся в уголке возле огромной штамбовой розы с прекрасными цветами. В окна были видны освещенные ночные улицы Парижа. И конечно, на фоне темного неба источала сияние чертова Эйфелева башня – прямо у Люка за спиной.

Саммер села за стол.

– Где сидит критик? – пробормотала она, стараясь сохранять спокойствие. Метрдотель поглядел на Люка с удивлением, а тот протянул руку через стол, взял Саммер за руку и нежно сжал, одновременно проводя пальцем из стороны в сторону по тыльной стороне ее руки так, будто жестом хотел сказать метрдотелю: «Его нет».

– Не волнуйся об этом. – Он слегка кивнул метрдотелю, и тот отошел от них. – У тебя все прекрасно получается.

Конечно, она прекрасно справляется. Как всегда. Просто… кажется, люди думают, что с нею что-то не так.

– Впервые я села за такой столик, когда мне было года три, – с горечью сказала Саммер. И она до сих пор помнит, что ей никогда не давали десертов. Это одни из ее самых ранних воспоминаний. Хорошим манерам ее обучали беспощадно. – И может быть, в этом же зале, хотя я не уверена, ведь его перестроили.

Люк невесело рассмеялся. Казалось, он забыл, что его пальцы все еще лежат у нее на руке. Но он уже не сжимал ее, а гладил костяшки пальцев и ласкал нежную кожу, будто его руки не умели быть в покое.

– А я в первый раз просидел три часа за обедом в трехзвездочном ресторане, когда мне было двадцать пять. Вон там, за тем столом. К тому времени я уже много лет делал десерты, которые подавали на такие же столы, как этот. Меня обхаживали, чтобы я пришел сюда работать. Я увидел, что может сделать Гюго Фор, каким может стать отель, и согласился.

– И нам так повезло, что ты здесь, – сказала Саммер громче, чем надо.

Люк нажал ногтем на костяшку и сразу же медленно погладил ее, принося извинения за то, что причинил боль.

– Саммер, не волнуйся ты ни о каком критике. Расслабься. Просто будь собой.

Расслабься. Будь собой. Какой соблазн! Расслабиться с ним, позволить ему закутать ее в его темноту и удерживать там так, как Саммер всегда хотела. Просто побыть немного в безопасности, пока она не сможет возвратиться к солнцу.

– Доверься мне, – пробормотал он, продолжая поглаживать пальцами тыльную сторону ее руки.

Саммер не должна была этого делать, и на то у нее была причина. Но эта причина не имела ничего общего с Люком и растворилась под его умелыми пальцами. Они прошлись по каждой части ее руки так лениво и рассеянно, будто он забыл о них. Они ласкали очень чувствительное место между большим и указательным пальцами, чуть пощекотали основание каждого пальца.

За спиной Люка Эйфелева башня начала искриться[106], и в его черных волосах замерцали звезды. Саммер тут же забыла, как сильно ненавидит эту башню.

Люк диктовал официанту названия блюд естественно и размеренно, не нуждаясь ни в каком меню. Несмотря на то что Саммер всегда бунтовала, когда за нее делали выбор, голос Люка покачивал ее так, будто она плыла в лодке по водам бухты, защищенной от штормов. Движением бровей и легкой улыбкой он спросил у нее подтверждения, и она кивнула, готовая на все ради его улыбки. Его пальцы так и не перестали поглаживать ее руку. И при этом он ни разу не взглянул на них, будто знал, что они делают.

– Так как же ты оказалась на острове, где нет и трех сотен человек, и стала учительницей в этой вашей школе?

С тех пор как Саммер приехала в Париж, она слышала подобный вопрос от всех мужчин, с которыми обедала или ужинала. Это внушало ей уверенность – значит, она знает, что делает.

– Сбежала с корабля.

Вспомнив об этом, она самодовольно улыбнулась.

Люк вопросительно поднял бровь. Сегодня фингал выглядел хуже. Местами он был синим, а местами желтым.

– После получения диплома несколько выпускников арендовали яхту для круиза. И когда мы остановились, я сошла, чтобы поплавать в лагуне, ну… и решила не возвращаться.

Его пальцы замерли на ее руке. Он смотрел на нее очень спокойно, полностью контролируя себя.

– Значит, ты, недолго думая, бросила своего парня?

Предположение Люка, что в том круизе у нее был парень, показалось Саммер вполне естественным. Она кивнула.

На лице Люка появилось странное выражение. Впервые он посмотрел на свои пальцы, лежащие на ее руке.

– Должно быть, это потрясло его? – сказал он низким голосом, в котором почувствовалось напряжение.

– Он справился. Сейчас он делает карьеру в Голливуде. А я все равно ему не подходила.

– Ты хочешь сказать, он тебе не подходил?

– И это тоже.

Ее тянуло к амбициозным трудоголикам, не замечающим ничего и никого вокруг, – и в то же время у нее была болезненная потребность в их внимании и развлечениях.

Ничего удивительного, что до сих пор ни один мужчина ей не подошел.

– И ты ни разу не пожалела о том, что сделала?

– Только однажды. – Саммер пожала плечами и усмехнулась. – Даже я не настолько избалованна, чтобы отказаться от рая на тропическом острове.

– Рай на острове? Ни электричества, ни роскоши, ни разнообразия.

Люк внимательно следил за ней.

– Я же не говорила, что он подойдет тебе, – ответила она несколько угрюмо. Ее мечта сбежать с ним на яхте давно умерла. Лицо Люка застыло. – А электричество там есть, просто иногда пропадает, – добавила она.

– И что же это за единственный раз, когда ты пожалела? – Его внезапная улыбка и взгляд, полный теплоты и страсти, поразили Саммер как удар грома. – Когда обгорела на солнце?

Он же дразнит ее!

– Ммм… нет. – Она сделала большой глоток вина и на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь букетом. От воспоминаний ее начало мутить. Она открыла глаза. Люк по-прежнему в упор глядел на нее. – А знаешь, у тебя звезды в волосах, – сказала она и покраснела.

В замешательстве он дотронулся до своих волос и оглянулся на сверкающую Эйфелеву башню. Потом со смехом повернулся к Саммер. Судя по его глазам, он был заинтригован. До чего же у него теплые и темные глаза!

– А у тебя в волосах солнце. Всегда. Мои же через минуту погаснут. – Он поднял голову. Его улыбка стала шире, и Саммер увидела то, чего раньше не замечала, – морщинки у него на щеках. Он всегда был слишком сдержан, чтобы эти морщинки могли стать настоящими ямочками. – То есть эти звезды погаснут, – разъяснил он весело, но в его голосе был отзвук высокомерия.

Она улыбнулась, но почувствовала тревогу.

– Я ведь не могу повлиять на то, сколько у тебя звезд? Ты удивителен.

Он поймал ее взгляд и медленно выпрямился.

– Правда?

Ну, конечно, правда.

– Я провела четыре года на островах в Тихом океане. И совсем не знаю твоего прошлого. Кем ты был?

– Но тогда почему… – Он осекся и покачал головой. – Спасибо, – просто сказал он.

Официант принес две белых… вряд ли их можно назвать «тарелками», поскольку они были фут длиной и едва ли два дюйма шириной. На них – по три крошечные порции, каждая на один укус. Белая узкая ложечка, плоская, со сверкающей драгоценностью цвета мяты. Тонкая палочка с нанизанными на нее двумя маленькими пикантными маршмеллоу, обсыпанными оранжевой сахарной пудрой. Белая чашечка супа – тоже совсем маленькая, не больше яичной скорлупы, и на ней в ложке из красного дерева покачивается крошечный слоеный пирожок.

– Новейшие amuse bouche[107] Гюго. – Люк улыбнулся. – Мы вместе их делали. Я изобрел что-то вроде этого для одного из моих блюд. – Он указал на слезинку цвета мяты. – Это тончайшая капсула из желатина, а внутри… – Он осекся. – Сама увидишь. Гюго захотел сделать то же самое в пикантном блюде. А вот эти… – Он указал на оранжевые, покрытые сахарной пудрой маршмеллоу. – Я пока не готовлю тот десерт, для которого своими руками сделал две маленькие fraises – почудил с конфетами Fraises Tagada[108], которые в детстве любили многие. Но Гюго заразился идеей сделать подобную текстуру и внешний вид, но с чем-то пикантным. Сахар обычно ключевой ингредиент маршмеллоу, так что мы отложили эти его идеи на несколько дней, а потом придумали вот это. Попробуй. – Он откинулся на спинку стула. – Попробуй на вкус. Почувствуй, что происходит с текстурой.

Комплимент был таким простым – белое на белом, маленькие порции, как раз положить в рот, – но так тщательно сделан и донельзя прекрасен. Он напомнил Саммер, по иронии судьбы, полинезийское переплетение цветов – благоуханное белое на зеленом, очень простое на взгляд и не такое уж простое в изготовлении, роскошное само по себе. Саммер взглянула на Люка, и ей захотелось показать ему такую гирлянду из цветов и посмотреть, на какой десерт она вдохновит его. Но она взяла себя в руки и прихлопнула такие мысли.

Этого не случится, Саммер.

Он никогда не бросит Париж ради тебя.

Такой шеф-кондитер, как он, просто не может бросить Париж. Это означало бы, что он отказывается от себя самого.

Люк поднес свою ложку со слезинкой ко рту и поднял брови в ожидании, пока она не поднесет свою, чтобы ложки скользнули по их губам одновременно.

Жидкость взорвалась у нее во рту, прохладная и свежая, как пузырек весны. Она улыбнулась, опуская ложку. Он кивком указал на средний элемент на длинной узкой «тарелке», на творение из маршмеллоу. Два тонких до прозрачности прямоугольника обрамляли его снизу, и Люк указал на них.

– Перемена текстуры, – сказал он. – В этом вся суть.

Хруст на зубах, пикантный ореховый вкус на языке. Потом нежная припудренная теплота небольших кусочков на концах палочки, что опять вызвало у Саммер улыбку. Они были так удивительно похожи – и в то же время не похожи – на маршмеллоу. И наконец, острый на вкус слоеный пирожок на деревянной ложке, и нежное гороховое пюре, несущее успокоение всех тревог.

Пока Саммер ела, Люк наблюдал за ней. За свою жизнь она успела съесть уйму подобных блюд и роскошных обедов, причем держала себя под контролем в беспощадно изысканном обществе. А сейчас смутилась.

– А вы, парни, получаете удовольствие, – внезапно спросила она, – когда придумываете что-нибудь вроде этого? – Интересно, каковы эти обсессивно-компульсивные перфекционисты за работой?

Люк внимательно рассматривал свою деревянную ложку, вращая ее в тех самых пальцах, которые недавно играли с костяшками Саммер. И при каждом движении ложки возникали призраки его прикосновений.

– Д-да, – сказал он с некоторым сомнением и печально улыбнулся. – Патрик очень хорош для меня, особенно когда мне надо остыть.

– Тот самый Патрик, с которым ты подрался? – Руки Люка сегодня уже были не такими опухшими, но ожог был еще красным, с пузырьками. – Никто мне так и не рассказал, из-за чего.

Люк странно улыбнулся.

– Расскажу завтра.

Ну конечно. Но из-за чего же такого была драка, что никто не хочет ничего рассказывать?

– Патрик сказал, что у тебя есть чувство юмора и joie de vivre? – спросила Саммер чуть срывающимся голосом.

Люк прищурился:

– Когда это вы с Патриком успели перемыть мне косточки?

– Я просто спросила его, из-за чего была драка, – сказала она нетерпеливо. – Когда узнала, что именно он и был твоим противником. Но он не захотел сказать. – Ух ты, ведь он же просил не говорить Люку, что упомянул о его joie de vivre. Ой-ой-ой. – Так у тебя и вправду есть joie de vivre?

Официант принес корзинку с хлебом – полдюжины булочек только что из пекарни отеля. Люк дал ей одну. Теплая и немного шероховатая, ощутила она, взяв ее в руку.

– Саммер, как ты думаешь, откуда появляются все эти десерты? Из бесплодной сухой дыры внутри меня? Иногда я совсем не понимаю тебя. Будто ты буквально не можешь их видеть.

Она настороженно прищурилась.

– Я и забыла, что тебе кажется, будто ты почти всегда понимаешь меня.

– Нет, так мне не кажется. – Люк отломил кусочек от своего хлеба, намазал тонюсеньким слоем только что сбитого свежего масла и предложил ей. – Зато кажется, что я смотрю на тебя каждую секунду, где бы ты ни была в это время, и вижу, что ты почему-то боишься взглянуть на меня.

После такого заявления она не могла не поднять на него своих глаз. Эйфелева башня уже не мерцала, и звезды из его темных волос уползли обратно в небо. Эти звезды шли ему, они были симпатичны, милы, соблазнительны. Но теперь, без них, с черными как смоль волосами, он был и вовсе неотразим.

Впрочем, то, что он сказал, не было правдой. Однажды она простояла в его кухнях целый час, наблюдая за ним, и это он ни разу не взглянул на нее.

Он перевернул ее руку, и его пальцы погладили то место, где билась жилка.

– Почему ты боишься меня? Вот главный вопрос.

Она попыталась вытащить руку. Он легонько сжал ее, будто желая что-то напомнить. Ах да, критик. Черт побери, она не может сделать этого. Она чувствует, что погружается во тьму и не сможет вернуться из нее.

– Если потому, что я причинил тебе боль, то прости меня. – Он нежно погладил пальцем самую чувствительную точку на запястье, что отозвалось в половине эрогенных зон ее тела. – Я не понимал, что мог сделать тебе больно.

Разве нельзя показать критику, что она уважает Люка, без такого количества прикосновений? Но если она выдернет руку, то это, несомненно, будет выглядеть ужасно. К тому же по ее телу все время пробегает дрожь, и совсем не остается сил…

Она склонила голову и всего на секунду закрыла глаза, укрываясь в полной тьме. Саммер очень сильно захотелось, чтобы Люк баловал ее.

– Так я причинил тебе боль, Саммер? – спросил он очень мягко.

Он полностью накрыл ее руку, и та оказалась в своей собственной пещере. Саммер отдала бы что угодно, лишь бы Люк укрыл ее всю собой, как сводами пещеры! Что, если она перестанет сопротивляться ему?

– Думаю, не стоит этого делать. – Саммер заставила себя открыть глаза и посмотреть на него. – Думаю, мое представление о том, насколько тесный контакт нам нужен, лучше твоего.

Горечь вспыхнула в его глазах, но он быстро скрыл ее.

– Спасибо, что согласилась на эту встречу. Мне кажется, ты и представления не имеешь о том ущербе, который может нанести волна плохих слухов. Я и вправду ценю твою готовность к… к притворству.

То есть она не может просто встать из-за стола, чтобы спастись. Она посмотрела на его руку, лежащую на ее собственной, и почувствовала себя обреченной.

– Так что же заставило тебя пожалеть, что ты осталась на острове? – Он опять поддразнивал ее, но вернулся к этой теме отнюдь не случайно, как не случайно он выбирал причудливую сахарную завитушку для украшения десерта. – Упала с кокосовой пальмы? Сломала руку? – Он провел рукой по ее предплечью и обратно, потом повернул его, выискивая шрамы.

Саммер посмотрела на свою руку так, будто его пальцы оставили на ней след, и молча покачала головой.

– Порезала ногу о коралл? Тебя укусила акула?

– Акулы там слишком маленькие, чтобы…

Он нежно потряс ее руку.

– Знаю. А я никогда не говорил тебе, что моя мать родилась на Таити? Когда я был намного моложе, мне захотелось почитать про острова и представить, что я попал туда.

С таким же успехом он мог сказать ей, что мечтал попасть на Плутон[109]. Впрочем, это казалось ему даже более вероятным. Темная, отдаленная планета.

– Почему же ты туда не попал?

Она видела, сколько ему платят. Конечно же, он мог позволить себе поездить по миру.

Люк пожал плечом:

– Я был занят.

Конечно. Слишком занят тем, что стремился осуществить чересчур много замечательных вещей, и на отпуск не было времени.

– А вот моя мать сбежала к себе, на Таити, через несколько месяцев после моего рождения, вместо того чтобы стойко переносить все сложности жизни со мной в Париже, поэтому, должен признать, мое отношение к островам было… сложным, – добавил он через мгновение совершенно спокойным голосом.

Саммер была потрясена. Только что он обнажил перед ней часть своей души и подарил ее ей, что должно было быть чертовски больно. Но она не могла быть полностью уверена в его боли, потому что он держал под контролем выражение своего лица. Саммер даже о погоде говорила с гораздо большей страстью.

– Почему она не взяла тебя с собой?

Она заметила, что сдерживаться ему стало трудней.

– Не имею понятия. – Люк выпустил руку Саммер и взял серебряную вилку, когда официант поставил перед ним морского ежа, наполненного муссом. – Я подумал, что тебе понравятся дары моря. Это одно из лучших блюд Гюго.

– Я бы взяла тебя с собой, – неожиданно для самой себя сказала Саммер.

Она могла представить, как взяла бы с собой впечатлительного темноволосого мальчика, своего сына. Он бы висел вверх тормашками на манговом дереве и улыбался ей.

Еще она могла представить, как взяла бы с собой темноволосого пылкого мужчину в качестве своего возлюбленного. Он бы качался в гамаке и тоже улыбался ей.

Но никак не могла представить, что смогла бы бросить ребенка или возлюбленного.

Его вилка замерла в воздухе… и он положил ее рядом с тарелкой, так и не дотронувшись до еды. Что-то нарастало в нем, когда он посмотрел на Саммер, поднимало давление, будто в котле, который вот-вот взорвется.

Что-то необузданное и очень, очень темное.

– Боже мой, – тихо произнес он. – Так вот откуда взялась эта яхта.

Лицо Саммер стало малиновым, и она уставилась в свою тарелку.

– Для «Бугатти» там нет подходящих дорог, – пробормотала она, стараясь изо всех сил, чтобы это объяснение прозвучало легкомысленно и шутливо.

Они сидели друг против друга совершенно неподвижно. Она не могла взглянуть на него, чувствуя, что все еще была пунцовой.

– Извини меня. – Люк внезапно вскочил на ноги. – Надо кое-что проверить в кухнях. Я скоро вернусь.

По коридорам сновали повара и помощники. Стены в офисе Люка были стеклянными. Нигде не было места, чтобы можно было скрыться от чужих глаз и потерять и контроль над собой. Но раньше это никогда не было проблемой – контроль он не терял никогда.

Наконец он закрылся в туалете и оперся обеими руками на края раковины. Плохо было то, что над ней висело зеркало, и Люк оказался лицом к лицу со своим отражением. Он уперся в зеркало лбом, чтобы не видеть бури чувств в своих глазах, и смотрел вниз, на свои руки. Сильные, мощные руки. Руки, которые могли управлять чем угодно, сделать что угодно.

С такой же бронзовой кожей, как у его матери.

Я бы взяла тебя с собой.

Неудержимое желание сойти с ума по Саммер попыталось овладеть им.

Все это время ему было больно от мысли, что он достоин гораздо большего, чем яхта. Когда в ту первую ночь она прижалась головой к его плечу, ей захотелось взять его с собой. Чтобы он жил с нею на ее острове.

Одна женщина должна была любить его, но, едва родив, оставила ради того, чтобы самой жить под солнцем.

Другая женщина, едва увидев его, попыталась взять его с собой на залитый солнцем остров.

Конечно, это было совсем не важно. Саммер была ошеломлена усталостью, так она сказала. И, наверное, месяц спустя выбросила бы его из своей жизни ради кого-то другого, кому дала бы другую яхту.

Это было совсем не важно. Саммер все равно отправилась бы к солнцу, с ним или без него.

Это было совсем не важно.

Нет, это было очень важно.

Конечно, он не мог поехать с ней. Двадцать лет страстной, напряженной работы, чтобы стать лучшим, чтобы править своим миром, – эти двадцать лет не могли уместиться на острове с населением в три сотни человек. Люку, наверное, пришлось бы переделать остров, придать ему идеальную форму, ложку за ложкой срезая берега.

Но… она предложила ему гораздо больше, чем просто яхту.

Теперь он должен сделать встречное предложение, которое окажется соблазнительнее, чем жизнь на тропическом острове. Хотя он мог придать ценность своей жизни только собственными десертами, но именно к ним она всегда отказывалась прикоснуться.

Глава 21

Саммер в своей жизни была на многих ужинах, но ни один не произвел на нее такого сильного впечатления, как этот. Она получила огромное удовольствие. Она была настолько возбуждена, что, когда Люк поднес ложку ко рту и поднял брови, побуждая Саммер сделать то же самое, почувствовала, будто невидимая ниточка, которая тянула ее ложку так, как хотел он, на самом деле охватывала ее сердце столь крепко, что оно могло разорваться.

И вот теперь, от кусочка к кусочку, от глотка к глотку ее вел мужчина, помогающий ей создать симфонию вкусов, которые она испытывала. Мужчина, знающий в совершенстве каждый аромат и текстуру, которые она ощущает у себя на языке.

К концу обеда она начала собираться с силами, чтобы отказаться от предстоящего десерта, подобно тому, как маленький ребенок упирается каблуками в землю, не желая подходить к краю плотины Гувера[110] и смотреть вниз. Однако Люк задумчиво взглянул на нее, улыбнулся и опять поднялся.

– Дай мне минутку.

Саммер захотелось вскочить и убежать. Когда минута переросла в пять, она наклонила голову, массируя шею, которую начало покалывать. А вдруг он передумал? Вдруг решил, что я не заслуживаю его десерта?

О, черт побери, Саммер, повзрослей же наконец, возьми себя в руки!

У соседнего столика официант восторженно описывал особый десерт Люка Леруа под названием «Сердце зимы».

– Впервые сегодня вечером, messieurs, mesdames, une surprise[111]. Этого десерта нет в меню, вы первыми отведаете его…

Перед Саммер появился танцующий и кружащийся медвежонок на деревянной палочке, которую держали умелые мозолистые пальцы. Она вздрогнула и взглянула на Люка, но ее глаза вернулись к маленькому медвежонку, такому симпатичному и забавному, что ее сжавшееся сердце смягчилось, а лицо расплылось в улыбке.

Медвежонок был сделан из свежеприготовленного маршмеллоу, покрытого слоем шоколада. На мордочке – причудливые пестрые штрихи. Вокруг шеи повязан красный шарф, и маленькие желтые пуговки идут вниз по его груди. Это была конфета на палочке, какие бывают на детских праздниках на тему сказки «Златовласка»[112] – восхитительный тематический десерт для детей. Медвежата из маршмеллоу, точно такие, какие он однажды предложил ей на подносе, были среди секретных сладостей ее детства.

Слезы подступили так внезапно, что переполнили ей сердце, и оно бешено заколотилось, чтобы пропустить их через себя. То, что сделал Люк, оказалось таким невинным и милым – его медвежонок был изысканным вариантом тех сладостей, которые она видела в окне boulangerie[113] в Париже, когда гуляла с няней. Обычно она дергала Лиз за руку, и та в конце концов улыбалась и покупала девочке крошечный кулечек.

Это было тайное сокровище, в котором никто и никогда даже не попытался отказать ей.

– Не слишком много?

Саммер услышала самый нежный, самый темный[114] голос Люка. Он уже сидел напротив нее и улыбался, но тьма его глаз опять скрыла все, что было в зале, и единственным оставшимся светом была она. А значит, ее сияние было видно всем.

Саммер прикусила губу.

Люк слегка изогнул брови.

– По-прежнему слишком много?

Теперь она крутила маленького мишку, зажав палочку в пальцах.

– Но есть и другое, если захочешь… – При этих словах Люка официант поставил перед Саммер белоснежную тарелку. На ней был шар из темного шоколада – такой же, как и тот, что разбился вдребезги, когда она пришла в кухни. На этот раз перемычки были прочнее, а промежутки между ними шире, чтобы золотое сердце могло выглянуть наружу. Вырваться на свободу. Само же сердце, размером с ее кулачок, лежало в нежно изогнутой колыбельке, сотворенной из сгустка темноты. Слабопромороженный мусс был полностью покрыт золотым листочком, мерцавшим в свете люстр. – Думаю, что я наконец-то сделал его как надо.

Сердце Саммер взорвалось. Она закрыла лицо руками. Медвежонок, о котором она забыла, все еще был у нее в пальцах и теперь прилип к волосам. Люк ловко вытащил его, распутав пряди волос.

– Саммер.

Она разняла руки, оторвав их от лица ровно настолько, чтобы можно было посмотреть на десерт, скрывая лицо от всех остальных в этом зале. Ее нижняя губа неудержимо дрожала.

– Саммер. – Люк наклонился через стол, охватил ее руки своими, которые теперь тоже защищали ее лицо. – Как ты думаешь, что я пытаюсь сделать для тебя?

– Не знаю. Я никогда не… Будто я могу получить любой десерт, какой захочу. Будто все они приготовлены для меня.

– Да, ты можешь их получить, – сказал Люк. – Они и были приготовлены для тебя. Я разработал специальное меню десертов так, чтобы все десерты, за каждым столом, были предназначены для тебя.

«Сердце зимы». Солнечный луч проникает зиме в самое сердце.

– Саммер. Почему от этого тебе хочется плакать?

Она изо всех сил пыталась дышать ровно. Саммер Кори никогда не позволяла себе плакать на людях. И она улыбнулась.

– Потому что… я никогда в жизни не видела ничего столь же прекрасного.

Все такие десерты были для меня недосягаемы, потому что я не была достаточно хороша… И ни один из них не был так чудесен, как эти.

Его лицо запылало. Казалось, энергия распирает его кожу, делая лицо крупнее, и наконец его душа заполнила зал, просачиваясь через трещины в его железном самоконтроле.

– Спасибо, – сказал он сдавленным голосом.

– Как тебе удалось сделать такое для меня?

Он взглянул так, будто не мог ее понять.

– Саммер. Как такое возможно, что ни один мужчина ни разу по-настоящему не баловал тебя?

У нее снова защипало глаза. По ее коже прошла дрожь от желания, чтобы ее баловали и лелеяли. Стараясь скрыть слезы, она взглянула на десерт.

Грудь Люка поднималась и опускалась.

– Саммер, ты его съешь?

Она подняла ложку. Теперь уже всю ее била дрожь. Было страшно дотронуться до десерта, потому что он был изумителен, и Саммер боялась, что никогда больше не увидит ничего подобного. Она указала на верхнюю часть шара с резными перемычками.

– Эта решетка должна закрыться за тем, кто соблазнится и окажется внутри? – прошептала она. – Будет пленен и никогда не сможет выйти?

Воля Люка давила на нее – сильная, едва сдерживаемая воля.

– Пройди насквозь, Саммер. Одним махом. Никаких полумер.

Потребовалась вся ее отвага, чтобы, нажав ложкой, прорезать золото, пройти сквозь него и попасть в нежно-желтый замороженный мусс. И тут выплеснулась тьма! Саммер испытала настоящий шок. Расплавленный темный шоколад фонтаном хлынул в ложку, словно кровь из глубокой раны. Люк коротко застонал, будто это его ударили ножом.

Она посмотрела на него.

– Все в порядке. – Он помахал рукой, чтобы она сосредоточилась на десерте, а сам прижал другую руку к своей груди.

Наконец она поднесла наполненную дрожащую ложку к своему рту. В самую последнюю секунду ее губы, сопротивляясь, попытались сжаться, и десерт размазался на них. Но он попал и в рот. Саммер растаяла. На языке было холодное и сладкое, горячее и расплавленное, упоительное и густое. Люк издал звук, который мог бы означать желание.

Превосходный вкус десерта сломил ее. Сокрушил ее сопротивление, длившееся всю жизнь. С жадностью ребенка она опустила ложку в десерт, съела вторую ложку, третью ложку… А Люк так и не выдернул тарелку из ее рук! Лицо Саммер начало светиться радостью. Он дал ей этот десерт, будто решил, что она достойна всех прекрасных вещей, какие он мог вообразить.

В детстве она наблюдала, как другие смакуют свои сокровища, и представляла себе, что за вкус они ощущают, – но то, что она ощущала сейчас, оказалось гораздо лучше, чем она могла вообразить.

К тому времени, как она закончила есть, его глаза стали совсем темными, а матовая кожа на лице раскраснелась. Когда же она слизнула остатки шоколада с кончика пальца, он судорожно вздохнул.

Протянув руку через стол, он провел своим большим пальцем по ее приоткрытым губам, поднес его к своим губам и обсосал дочиста.

– Саммер, ведь ты не хочешь кофе?

Она молча покачала головой.

Он взял ее за руку и потянул, помогая встать.

– Тогда пойдем.

Глава 22

Пока Люк провожал Саммер наверх, в ее номер, она дышала все быстрее и быстрее. У нее возникло пугающее ощущение, что она очень долго падает и не имеет понятия, как остановиться. Он взял ее карточку, и Саммер повернулась, оказавшись между ним и дверью, когда он вставил карточку в замок. Люк внимательно смотрел на нее с незнакомой усмешкой. Затем в уголках губ появилась мягкость – или нежность? – а потом Люк стал совсем серьезен.

Когда он нагнул голову, Саммер вспомнились bises, и она подставила щеку для первого поцелуя.

Люк опять взял ее пальцами за подбородок. Легким движением пальца по ее челюсти он вернул ее голову в прежнее положение и поцеловал прямо в губы.

Ее рот приоткрылся от изумления, и Люк воспользовался возможностью, чтобы мгновенно развести ее губы, мягко потирая их и раскрывая шире своими губами, пробуя ее на вкус своим языком так, будто они уже сто раз целовались, будто ее рот принадлежал ему.

Саммер издала тихий звук с оттенком отчаяния и ухватилась за дверь. Та подалась, и руки соскользнули с гладкой поверхности. Саммер ощутила себя безумной героиней, которая соскользнула с края утеса, ринувшись навстречу смерти, и не было рядом супергероя, который устремился бы следом за ней и поймал ее в середине падения. Но вместо того чтобы сказать всего лишь одно слово «нет», она откинула голову назад.

Позволила ему завладеть ее ртом. Будто он принадлежал ему.

Жар и желание поразили ее внезапно, будто громом, и у нее голова закружилась.

Люк не спешил, словно у него была вечность, чтобы смаковать этот поцелуй. Он прикасался к Саммер только рукой, держащей ее подбородок, и ртом.

Его рот.

Как мог мужчина делать такое своим ртом? Будто не было ни единого ее аромата, какой он не хотел бы посмаковать. Он сосредоточился на каждой текстуре, на каждом вкусе.

Внезапно она ответила ему крепким поцелуем, немного прикусив его губу.

– Шшш. – Он закрыл рот, не дав ей укусить сильнее, и покачал головой так, что его губы заскользили взад и вперед по ее губам. – Шшш, Саммер, все в порядке.

Нет, не в порядке. Как он мог, как он осмелился сказать такое? Ничего не было в порядке, да и не могло прийти в порядок. Она чувствовала, что может разрыдаться из-за того, как неправильно все было, и все же не могла заставить себя сказать ему «нет».

Она лихорадочно вздохнула, и он опять воспользовался тем, что ее губы приоткрылись. Его пальцы ласкали ее скулу очень, очень нежно, будто двигались по хрупкой поверхности. Еще нежнее он проводил пальцами по ее вискам, очерчивая круги, а затем запустил пальцы в ее волосы.

Почему он целует ее так, будто она принадлежит ему навсегда, и прикасается к ней, будто не существует ничего более хрупкого или эфемерного?

Не делай этого, не делай этого со мной, хотелось ей умолять его. Не делай таких невероятно изумительных вещей. Ты причинишь мне боль. Но она не могла заставить себя вымолвить хоть слово.

– Шшш. – Он говорил так, будто пытался успокоить человека, приходящего в себя после ночного кошмара, объяснить ему, что бояться уже нечего. Такая ложь. – Шшш, шшш, Саммер. Ne t’inquiète pas[115].

Его теплые пальцы спокойно двигались кругами по ее затылку и шее. И он целовал ее нежно и беспощадно, как будто не могло быть конца его терпению, постоянству и заботе. Не беспокойся. Как он мог сказать ей такое?

Легчайшее прикосновение кончиков пальцев, двигающихся вверх и вниз по ее затылку. Он одерживал победу над ее ртом. Дрожь напряжения была такой, что она едва держалась. Он похищал у нее все сопротивление, все укусы, всю безотлагательность, медленно подчиняя ее своему ритму, превращая в неторопливый объект своей дегустации.

– Ну. Ну, ну. Тебе же нравится?

Да, нравится. Каждое прикосновение его пальцев оставляло во всем ее теле дрожь, проходящую волна за волной, захватывающую все ее тело. Все ее существо. А ему понадобилось для этого всего лишь легкое прикосновение.

Он сделал долгий вдох, который, казалось, вытянул воздух через ее рот прямо из ее души, и поднял голову как раз настолько, чтобы взглянуть на нее сверху вниз. Большой палец его руки занял место его губ, поглаживая их поперек без конца, иногда едва задевая, иногда увлекая за собой, будто Люк никак не мог насладиться текстурой. Потом он увлек Саммер глубже в комнату.

Она провела ладонями по его рукам и подтянулась вверх, ближе к нему. У нее уже не было сил, чтобы отстраниться. Точно как в бассейне, только хуже, много хуже.

Он тянул ее в пучину – увлекал ясный свет в завихрение тьмы.

– Soleil, – шептал он. – Mon soleil[116].

Нет, я не принадлежу тебе. Нет. Я не твоя. Но он целовал ее так, будто она уже принадлежит ему. Если бы так и было, то все в ее жизни стало бы хорошо.

Ощутив шелк волос Люка на своих пальцах, Саммер задрожала. А мускулы его плеч заставили ее желать, чтобы он дал ей почувствовать себя еще более защищенной. Пока Люк целовал ее, ведя через комнату, Эйфелева башня снова начала мерцать, и танцующий блеск заполнил затемненную комнату. Нет, уходи, мысленно обратилась Саммер к башне. Не хочу, чтобы ты была здесь. Но какой бы ни была la Dame de Fer[117], она была до отвращения навязчива.

И среди искр начался самый медленный из медленных танцев. Люк внезапно поднял Саммер, поместив ее бедра вокруг своих, и смог провести губами по ее подбородку и горлу. Она покорно откинула голову далеко назад, и поэтому ее тело изогнулось так сильно, что даже стало больно.

Люк сдвинул Саммер вниз по своим бедрам. От этого движения шелк ее платья поднялся по ее телу, и когда Люк расстегнул молнию и отодвинулся назад, платье соскользнуло на пол, а Саммер осталась в лифчике, трусиках и босоножках. Палец ее ноги оказался под грудой синего шелка.

В плечо и спину уперлась резная оконная рама, а другим плечом Саммер почувствовала холод стекла. Она открыла глаза. Его лицо было испещрено танцующими бликами, будто он превратился в какое-то существо из потустороннего мира.

Башня же, должно быть, служит фоном для ее тела.

– О нет, – сказала она. – Нет, не здесь.

– Ты так красива, – прошептал он, передвигая руки с ее обнаженных плеч на груди, скрытые кружевами, будто был слепым и изучал ее тело ощупью. Но он видел, как ее дыхание замирает, а бедра непроизвольно скользят по окну. – Ты совершенна. Просто совершенна.

– Но…

Ощущать за своей обнаженной спиной этот столь ненавистный ей символ было ужасно.

– Мне нравится, как ты выглядишь в этом сиянии, – прошептал он. – Все искрится вокруг тебя. Боже, Саммер. – Он совсем охватил ладонями ее груди. – Ты так прекрасна.

– Я знаю, – сказала она неловко. – Но…

– Нет, – перебил он. – Ты и понятия не имеешь, о чем я говорю. Тебе всегда кажется, что понимаешь, а на самом деле это не так. Belle comme le jour[118].

– Послушай, я далеко не впервые слышу от мужчины, что я красива.

Она нетерпеливо пыталась найти опору в сладостном завихрении тьмы. Почему ей хочется погрузиться в нее? Почему она уверена, что выйдет из нее еще более сияющей, более настоящей, более цельной?

– О, Саммер. – Она перестала двигаться, когда он сдвинул руку с ее груди и уверенно провел ею прямо вниз по ее телу, охватив ладонью низ ее живота, будто точно знал, чего она хочет. У нее перехватило дыхание, и она выгнулась навстречу Люку. О да, он точно знает… Все мысли исчезли. Что мне с тобой делать?

Он переместил свой большой палец так, будто точно знал, что делать. У нее снова перехватило дыхание, и она, соскользнув с оконной рамы, прижалась спиной к стеклу.

Его холод пронзил Саммер, но она быстро забыла об этом, поглощенная эмоциями, которые испытывала от близости с Люком.

– Боже, ты нужна мне. – Его рука снова изменила положение, и Саммер отчаянно выгнулась между стеклом с проклятым железным истуканом, который свысока смотрел на нее. – Ты даже представить себе не можешь, как сильно. Я могу дать тебе почувствовать, что и ты столь же сильно нуждаешься во мне.

Она нужна ему?

– Я могу дать тебе почувствовать, что ты и есть само совершенство. Soleil, разве сейчас ты этого не чувствуешь? – Его глаза, блестевшие отраженным золотистым светом башни, скользнули по ее телу, и она ощутила их жаркое прикосновение. В темно-синем, как полночь, кружевном лифчике и крошечных стрингах того же цвета, под которые так легко скользнула его рука, она чувствовала себя совсем обнаженной. – Разве нет? – Его руки были настойчивы, и ее тело подчинялось, хотя разум еще сопротивлялся. Не здесь, не так сильно, не так слабо, не…

Когда она достигла оргазма, черные глаза Люка пылали раскаленной медью. Он удерживал Саммер только одной рукой, лежащей между ее ног, а она чувствовала, что разбивается вдребезги. Ее руки были прижаты к стеклу, в котором она нашла себе последнюю опору.

– Боже, как прекрасно, – прошептал он хрипло.

Сотрясавшие ее конвульсии достигли пика, медленно отпустили ее, и она безвольно повисла на Люке.

– Я не… Я не… о боже. – Она дрожала, прижимаясь к его груди, пока он заставлял наслаждение возвращаться снова и снова, вынуждал ее речь прерываться, а тело дрожать.

Он притянул ее к себе, и ей стало так уютно, будто он успокаивал ее после кошмара. Но она пережила не кошмар, а что-то более опасное – вихрь хаоса, который мог бы преобразовать ее.

Его мышцы вздрогнули от напряжения, волной пошедшего по ним.

– Да, да, ты… – Он повернул ее, не отпуская от своего тела, и притянул ее спиной к своей груди. Его руки дрожали от укрощенной силы. – Посмотри. Саммер, посмотри на себя.

Не отпуская ее, он отошел назад как раз настолько, чтобы она смогла увидеть в стекле свое отражение, слабое на фоне Эйфелевой башни. За ее спиной вырисовывалось его тяжелое, крупное тело, которое было труднее рассмотреть, поскольку темнота его волос сливалась с чернотой стекла. Из тьмы выступал лишь силуэт Люка. Он был полностью одет.

– Смотри, – выдохнул он. – Смотри, и увидишь то, что вижу я.

Его взгляд встретился с ее. Казалось, он умолял ее не терять себя – тонкую, хрупкую, обнаженную. Два его пальца скользнули глубоко в нее, овладевая ею, а большой палец снова начал двигаться по ее клитору, ставшему таким чувствительным, что от невыносимого наслаждения Саммер вцепилась в Люка ногтями. Ее глаза были полузакрыты. Свет от Эйфелевой башни падал на нее, и очень скоро она перестала различать, где кончаются ее лихорадочные мысли и начинается мерцание башни.

Наконец Саммер пришла с себя, всем своим весом опираясь на его тело, прижавшись грудью к его руке, почти рыдая от удовольствия и отчаяния, и увидела, что Эйфелева башня перестала искриться.

О боже. Мерцание длилось всего десять минут. Значит, меньше чем за десять минут он заставил ее дважды испытать оргазм.

– Ты уже чувствуешь, что совершенна? – спросил он ей в затылок, и она перегнулась через его руку.

Силы покидали ее, как море уходит от берега во время отлива, когда волны слабеют и отступают. Ее силы перетекали в него, Люка. А она становилась спокойной, слабой и странно умиротворенной.

– Нет еще, soleil?

Люк подхватил Саммер на руки, как спасенную принцессу. А ведь это было совершенно не так. Она сама спасла себя много лет тому назад. Он же уносил ее от себя самой.

Без мерцания башни комната показалась ей более нежной. Будто Саммер только что была принесена в жертву башне, там, у окна, и теперь Железная Дама была задобрена.

Люк положил Саммер на шикарную кровать, устроив ее среди подушек.

– Я представлял, как ты спишь в гамаке из простыни, натянутой между двух стульев.

– Правда, что ли? – спросила она, потому что не могла избавиться от страстного желания узнать, была ли она у него в мыслях, каким бы безразличным он ни казался. Он отвел назад волосы, упавшие ей на лицо, и это движение перешло в нежную, долгую ласку. Наслаждаясь, Саммер зарылась глубже в мягкие шелковые подушки. Было бы ложью утверждать, что она никогда не чувствовала, когда в теле мужчины возникает страстное желание. Но страстное желание в сочетании с нежностью и самоконтролем – такого ей никогда не встречалось. И ни разу не было так, что мужчина свою страсть сдерживает, а ей снова и снова устраивает разрядку ее напряжения.

– Представлял меня?

– Обычно не здесь. – Какая-то мрачность вторглась в его голос. – А на песке, под солнцем у моря, очень-очень далеко отсюда. – Он нагнул голову и снова поцеловал Саммер. Его губы были осторожными, просящими, нежными. Могло показаться, что это первый поцелуй, будто Люк только-только начал соблазнять Саммер.

Было невозможно понять, как нежность сочетается у Люка со страстным желанием, которое ознобом проходило по его коже, делало его мышцы тугими. Но она ответила ему тем же. Она так давно не чувствовала, что к ней относятся с нежностью, что не могла пресытиться ею.

Ее руки двигались вверх и вниз по его гладкой, как шелк, спине, срывая с него рубашку. Ей это удалось, и она начала ласкать худощавую, но крепкую грудь.

Он замер под ее прикосновениями, его мышцы напряглись. Она восхищалась тем, что доставляет ему удовольствие, заставляет полностью сосредоточиться на каждом ее малейшем движении.

– Ты так прекрасна, – снова прошептал он. – Саммер, как ты можешь этого не понимать?

– Я понимаю, – сказала она с некоторым раздражением.

Возможно, прозвучало немного заносчиво, но вряд ли она могла не знать, как ее внешность действует на мужчин. Сколько она себя помнит, они влюблялись в нее. И только она одна была виновата в том, что отвечала взаимностью лишь тем, для кого ее красоты было мало и кто требовал от нее чего-то еще.

Саммер отогнала такие мысли. Его тело было слишком чудесным под ее руками. Она забыла, что не следует попадаться на крючок, и теперь ей захотелось нырнуть поглубже.

Захотелось, чтобы он нырнул поглубже.

Ну почему он никак не нырнет поглубже?

Она подтянулась, чтобы запечатлеть поцелуй на его сильном плече. А потом ее поцелуи нежным теплым дождем пролились по его мышцам, шее, горлу.

– Soleil. – Люк обнял Саммер одной рукой и крепко прижал к себе, опираясь на другую руку. – Вот что странно. Ты даже не понимаешь, о чем я говорю. – Он опустился на нее очень медленно, и рука, удерживающая их вес, не дрогнула, пока они не затерялись среди подушек и шелка. Его тело было единственной твердью, за которую можно было держаться.

Она продолжала ласкать и целовать его, а он тоже ласкал ее. Это было великолепным празднеством. Ей хотелось намазать его солнечным светом, густым, как мед, – хотелось покрыть собой все его тело. Необузданные желания мерцали и переливались в ней. Ей хотелось сказать ему, что она его любит, снова умолять его убежать вместе с ней, но она утопила эти слова в поцелуях. Ведь поцелуи не могут привести к чему-то плохому? Или могут?

Казалось, ему тоже хочется окунуть ее целиком в себя. И поскольку каждому хотелось целовать другого до кончиков пальцев ног, они сползали все ниже, пока едва не свалились с края кровати. Люк засмеялся и втянул ее обратно, протянув по всей длине шелка, и они начали все сначала.

Я тебя люблю. Она едва не сказала это, когда смеялась вместе с Люком, теряя дыхание из-за того, каким чудесным было его тело. Казалось, слова эти были правильными, и момент для них был подходящим.

Но она молча поцеловала его бицепсы.

– Саммер. – Он просунул бедро между ее бедер и сильно прижался к ней, лаская ее грудь. – Боже, это несправедливо.

Что несправедливо? Что он может разрушать ее снова и снова, но сам не может сломаться? Нет, черт побери, этому не бывать. Над этим она хотела сохранить власть.

Но когда она продвинула руки вниз по его животу, он поймал ее запястья, поднес их к своим губам, снова и снова целуя их, и с нежностью уложил на подушку, удерживая их там.

– Тебе это нравится, – прошептал он. – Тебе этого хочется.

Его взгляд пробежал по всему ее телу, заставляя почувствовать себя маленькой, незащищенной и принадлежащей ему. И абсолютно прекрасной. Она не осознавала разумом, а просто ощущала, от самых ее глубин до последнего кусочка кожи, что она в самом деле прекрасна.

– Я могу заставить тебя… то есть… ты можешь научиться тому, что я буду нужен тебе, – выдохнул он и, охватив губами, втянул ее грудь глубоко в рот, а его рука в это время скользнула туда, где только что было его бедро.

На этот раз, когда она разбилась вдребезги, он вынул все из нее. Он не давал ей остановиться. Его рука нежно покачивала ее, и она испытывала наслаждение за наслаждением, пока силы не покинули ее.

Наконец она отодвинулась от него и, чтобы вытеснить его руку, скрестила бедра, потому что он все еще удерживал ее запястья.

– Слишком много, – пробормотала она. – Я больше не могу.

А он засмеялся, лаская любящими поцелуями ее шею.

– Сможешь, если я захочу.

Глава 23

Самоконтроль. Возбуждение билось внутри Люка, сводя его с ума. Самоконтроль.

Из всех сырых продуктов, которых он когда-либо касался – только самых чистых, только лучших, – Саммер была самой прекрасной. Самой изысканной. А как она отзывается на его прикосновения! Выгибается, вытягивается, пылает! А он всего-то и сделал, что взял ее яркую, напоенную солнечным светом красоту и дал ей расцвести, превратиться во что-то такое, чего никто не мог даже вообразить. И чему никто не мог сопротивляться.

Она такая… милая. И пока контроль в его руках, она вся его.

Очевидно, она могла делать все, что он хотел от нее. Но после четвертого раза Саммер закрыла подушками живот и лицо. Обессиленная и истощенная, она чувствовала себя куском красивого шелка, который валяется на улице после долгого, необузданного карнавала. Она была окружена силой Люка, его тьмой, и он мог делать с ней все, что хотел. И она никак не смогла бы сломить его.

Но он сделал ее прекрасной.

Разбитой до потери себя, но прекрасной.

И беспомощной. Полностью лишенной сил.

– Ммм, – промычала она, когда он снова начал ее ласкать. Ее ощущение красоты слабело, становилось бессильным и безнадежным, разбивалось о его железный самоконтроль. И она не понимала, что еще у нее осталось. Уж точно не было сил натянуть на себя одеяло и спрятаться под ним. Он забрал себе даже это. – Хочу спать.

Люк стянул подушку с лица Саммер и с возмущением посмотрел на нее.

– Прости, не понял?

Ей понадобилась секунда. И она рассмеялась. Облегчение и наслаждение вытеснили усталость.

– Ой. Я забыла. – Она сонно погладила его прекрасные тугие ягодицы, призвав свою теплую, приглашающую улыбку. – Давай.

Пусть еще одного оргазма у нее не будет, но она была бы безумно счастлива принять его внутри себя, если он позволит себе сделать это. Вероятно, так можно будет исправить то, что пошло не так после ее первого оргазма. Тогда она попыталась дотянуться до него, а он не стал присоединяться к ней и приступил к тому, чтобы дать ей второй.

Люк напрягся, не отводя глаз от ее улыбки.

– О нет, – сказал он тихо и напряженно. – О нет, ей-богу, я не буду.

Как это? Щемящая боль пронзила ее, тревога стала сильнее, приведя ее чувства в беспорядок. Она для него просто вещь, которой он манипулирует? Он не собирается терять контроль над собой, передав его ей?

Саммер внезапно осознала, что сильно сжимает бедра, отчаянно пытаясь закрыть пресловутую дверь сарая после того, как лошадь украли. Четыре раза!

– Чертовски невежливо улыбаться мне так, будто хочешь погладить меня по голове за то, что было.

Саммер мгновенно перестала улыбаться. Что не так с ее улыбкой? Не соответствует его требованиям?

Он неотрывно смотрел на нее, и его мускулы напрягались все сильнее, пока не вытолкнули его из кровати.

– Putain de merde.

Теперь Люк стоял к ней спиной, и гнев был сжат в его теле, в кулаке, упершемся в бок. Но как она-то может быть виновата в этом? Ведь это он все время контролировал ее, не давая ей охватить его, – чего ей очень хотелось, – удерживал ее в подчинении, когда раз за разом заставлял ее разлетаться вдребезги.

– Сам виноват, – резко сказала она.

Никогда не смиряйся с тем, что тебя унижают. Никогда.

Он повернул голову как раз настолько, чтобы она могла увидеть напряженную, совершенную линию его подбородка. Из-за падающего из окна света он казался размытым пятном тени.

– Да, конечно.

Что? Почему-то его слова тоже показались неправильными. Неужели для него она была предметом, с которым можно обращаться как угодно, и даже не заслуживала его обвинений после того, как все завершилось?

– Ясно, что я… все испортил, – сказал он на удивление вовремя. – Я стремился к чему-то другому.

От этих слов боль пронзила ее. Она с удивлением обнаружила, что ее легкие сдавлены и она не может дышать. Все испортил. Стремился к чему-то другому.

– Хорошо. Ты мне дашь знать, какой именно вещью ты хочешь меня видеть, а я посмотрю, смогу ли в следующий раз соответствовать твоим ожиданиям?

Он резко повернулся:

– О чем ты говоришь?

– А о чем ты говоришь? Да и вообще, почему ты все еще говоришь? Разве мы не закончили?

Его ноздри трепетали, кулаки были сжаты. Он стоял к ней лицом, опасный, обнаженный, возбужденный мужчина. Его мышцы напряглись для действия, и первобытная дикость пыталась вырваться на волю.

Она же смотрела на него без страха. Если он, как дикарь, упадет на нее, то, возможно, все станет так, как должно быть. Возможно, у нее осталось больше энергии, чем ей кажется.

Люк тяжело вздохнул и резко натянул брюки на голое тело. Саммер вздрогнула, когда он свирепо дернул молнию. И, разумеется, даже сейчас он сохранял полный самоконтроль и поэтому не причинил себе никакого вреда.

– Ты права. Я не годен для этого.

Она была так поражена, что могла лишь смотреть на него, хотя и не могла понять, почему это так поразило ее. Ведь если подумать – у нее достаточно опыта в отношениях с мужчинами, чтобы предвидеть, что он может разгневаться и уйти из-за того, что его сексуальные фантазии осуществились не точно так, как он планировал. А все из-за того, что она почему-то недостаточно хороша.

Люк резко склонился над Саммер, поймал за подбородок и крепко поцеловал ее приоткрытые губы.

Рубашку он натягивал уже в холле.

Он так и оставил ее тело пустым, да еще в одном известном месте ее кожа начала мерзнуть. Ненависть Саммер росла и превращалась в нечто достаточно мощное, способное спасти даже ее самое.

Вот ведь ублюдок. Обрушил на нее все свое терпение и самоконтроль. Беспредельно разбивал ее, пока последняя капля любви, радости и желания не выскользнула из нее и не приклеилась к его коже, а сам даже ни разу не раскрылся. Не дал ей взамен ни кусочка себя.

А ведь она яснее ясного сказала ему, что хочет от него не так уж много – чтобы он трахнул ее, прижав к стене, и оставил лежать на полу.

Неописуемый ублюдок.

Глава 24

Люку хотелось выть.

Он понимал, что сам все испортил. Струи ледяного душа вколачивали эту мысль в его мозг. Он полностью обладал Саммер, она отдавала ему всю себя, совсем беспомощная, снова и снова – и надо же было закончить все ссорой!

Возбуждение было темным чудовищем, в пять раз больше Люка. Это чудовище было готово вырваться из щегольской кожи Люка, разорвать ее в лохмотья, которые увидит весь мир. Каким-то образом Люку удавалось удерживать чудовище на последнем клочочке контроля, хотя оно было готово сорваться с него. Однако так было до того, как Саммер улыбнулась и ее улыбка подействовала на него как пощечина. Та же чертова улыбка, какую она машинально бросила ему в тот первый вечер, вырвав его сердце и попытавшись оставить пятьдесят евро взамен.

Теплая, сонная улыбка, и ее руки скользят по его спине, как бы говоря: «Иди сюда, пусть я уже без сил, но, пожалуйста, иди ко мне».

– Боже мой, никогда ничего подобного я не видел. – Патрик выхватил у Люка тарелку, с отвращением глядя на поломанные завитушки десерта Victoire[119]. – От твоего взгляда ломаются вещи! Ты, случайно, не пригласил киношников, чтобы они могли увидеть, кто теперь на кухнях настоящая звезда?

Произнеся это, Патрик бросил попытки исправить то, что напортачил Люк, взял другую тарелку и отдал ее официанту.

Люк что-то проворчал.

– Я даже не хочу знать, как ты довел себя до такого состояния, ведь я сам видел, как у вас шли дела вчера вечером. Но что бы между вами ни произошло, я совершенно уверен, что виноват в этом только ты.

Ворчание Люка стало угрожающим.

– Знаешь, отель обзавелся спортзалом, – продолжал Патрик. – Иногда я хожу туда вместо того, чтобы бить тебя по голове.

И Люк отправился в спортзал, намереваясь нанести быстрый, смертоносный удар по боксерской груше или напрячься изо всех сил, чтобы поднять сумасшедший вес, но столкнулся с Саммер.

Она была в пальто с шарфом и выглядела так, будто ночью спала как ангел.

Возможно, так и было. Ангел, который обессилел от наслаждения, свернулся калачиком среди подушек и не мог держать глаза открытыми.

– Саммер, – сказал Люк с огромным облегчением.

Возможно, лучше бы он столкнулся с нею после спортзала, но так уж получилось.

Она натянула перчатки и нерешительно, но жизнерадостно улыбнулась ему.

Putain, он кого-нибудь убьет. Себя. Ее.

Это будет смерть от шрапнели[120], и взорвется он. Кто бы мог подумать, что такие мысли могут прийти ему в голову?

Он наклонился, чтобы поцелуем стереть жизнерадостную улыбку с лица Саммер, заставить ее посмотреть на него.

Она повернула голову, и его губы скользнули по щеке.

Желание рывком вернуть ее голову на прежнее место и силой заставить ее рот принять его губы оказалось столь сильным, что Люку пришлось сделать шаг назад, просунуть руки под локти и прижать их там.

– Прости, я опаздываю, – сказала она беззаботно, будто не делала абсолютно никакого различия между поцелуем, разговором в холле или бурным занятием сексом; она одинаково извинялась за то, что ей надо заниматься чем-то другим, лучшим, чем все это. – Поговорим позже.

О да, он убьет кого-нибудь. Ее.

– В конце концов, мне же не хочется, чтоб он угробил меня.

Она потешно пожала плечами, а Люк уставился на нее горящими глазами.

– Кто может тебя угробить?

– Мой психоаналитик, конечно, – объяснила она и засмеялась, будто желая сказать: «Какой же ты глупенький».

Его ноздри расширились. Спрятанные под локтями кулаки костяшками впились в мускулы.

– Ты идешь к психоаналитику, чтобы научиться, как перестать испытывать влечение ко мне?

– Но это же очевидно, – ответила Саммер и подмигнула. – Мне нужна помощь.

Его челюсти сжались. Он очень осторожно отступил в сторону, чтобы дать ей пройти, потому что не мог доверить себе сделать что-либо еще.

И затем отправился в чертов спортзал.

Он тренировался до упаду, и пот лил с него в три ручья. Даже пришлось повиснуть на груше, чтобы прийти в себя. И ему стало легче.

Правда, ненамного.

Ровно настолько, чтобы в его возбужденном, исступленном, раздосадованном мозгу появилось место для ее лица, обрамленного его руками, для ее неудержимо дрожащих губ и голубых глаз, блестящих от слез, которые она пыталась удержать. Ведь он наполнил целый зал десертами для нее, предлагая ей все, что было самым прекрасным в нем самом.

Все это Люк помнил.

Вися на груше, он тяжело дышал. Прижимался лицом к коже и ждал, когда сердцебиение вернется к нормальному ритму.

Вот дерьмо. Неужели он заставил ее плакать?

Саммер уже потеряла счет тому, сколько раз вытаскивала телефон, собираясь сообщить отцу, что уезжает, но каждый раз не решалась. Она шла пешком вдоль Сены и дошла до Gibert Jeune[121], от которого было рукой подать до Нотр-Дам.

В Париже это было прекраснейшее место для прогулок, и Саммер старалась примириться с городом. Мосты висели над стигийскими[122] водами, похожие на древние костяные браслеты на длинной коричневой руке, лишенной жизни. Собор Нотр-Дам сражался с серым небом, обещая спасение, обманом заставляя путников поверить, что оно всего в нескольких шагах. Позади угрожающе нависало огромное детище Эйфеля – Злая мачеха, неотвратимо преследующая Саммер.

Она хорошо знала расстояние между угрозой и убежищем. Ее школа-интернат находилась всего в квартале от башни, и, Бог тому свидетель, при первой же возможности она спасалась бегством в Нотр-Дам. Саммер было хорошо там сидеть, спрятав лицо в ладони, и плакать. Медленные слезы струились по щекам от ненависти к самой себе и от отчаяния, а круглый витраж над входом и огромное пространство внутри, полное тихих звуков, поддерживали хрупкое, но упорное желание любить себя вопреки тому, что все остальные ее ужасно ненавидели, а родители просто бросили.

Теперь же, обутая в маленькие ботинки на высоченных каблуках, чтобы нарочно мучить ступни, привыкшие к вьетнамкам, Саммер машинально шла в направлении к Нотр-Дам. Красоте и очарованию Парижа всегда полагалось перевешивать эмоции, которые могли возникнуть у Саммер. Никто не мог быть здесь одинок. Ни одна девочка, которой предоставили Париж, не должна была хотеть дополнительных доказательств любви и привязанности. Если только не была совсем испорчена.

Но даже самую прекрасную и надрывающую сердце прогулку здесь Саммер с удовольствием променяла бы на возможность каждый вечер бродить по пляжу в свете луны, когда Южный Крест стоит низко над горизонтом.

Холодный ветер щипал ее щеки, и несколько привычных к холоду мужчин попытались пристать к ней, но она едва заметила их. К тому времени, когда она дошла до бульвара Сен-Мишель, судорога уже сводила ее ноги. С тех пор, как она последний раз была в Париже, фасад Нотр-Дам почистили, и его непоколебимая бледность и совершенство светились на сером небе. Она засмотрелась на него через реку, и память о том, сколько раз она рыдала там, когда была подростком, нахлынула и потрясла ее сердце. Нет, туда она не пойдет и такой, какой была, больше не будет.

Саммер повернулась на каблуках, перешла улицу и оказалась рядом с великолепным фонтаном архангела-воителя Михаила, попирающего дьявола, который лежит у его ног, и призывающего людей на бульваре Сен-Мишель сделать то же самое. Париж оставался верен себе – он принуждал вас видеть свою превосходную красоту, куда бы вы ни повернулись.

Когда Саммер была маленькой, то считала эту бронзовую скульптуру сильной, гордой женщиной, побеждающей какого-то беспощадного злобного врага кривым мечом и изящными танцевальными движениями. Вот тебе, казалось, говорила женщина своей победоносно поднятой рукой, и на ее прекрасном лице не было ни следа беспокойства. Она встала и нанесла поражение врагу, а крылья были готовы поднять и унести ее ввысь. Лиз, при всей своей страсти к истории Парижа и желанию делиться знаниями со своей воспитанницей, ни разу не поправила Саммер. Только позже, в школе-интернате, кто-то в художественном классе посмеялся над нею и объяснил то, что она давно должна была знать. Что это архангел Михаил. Не торжествующая женщина, а тот самый ангел, который выгнал Еву из Рая за то, что она сделала глупость и съела что-то потрясающе соблазнительное.

Саммер долго стояла, глядя на гордую полуулыбку на изящном лице. Оно вполне могло принадлежать женщине. Саммер попыталась представить Люка в виде дьявола, глядящего с бессильным гневом на ангела, который одержал над ним победу. Но это было невозможно.

Какой-то мужчина воспользовался тем, что она так увлеченно смотрит на статую, обнял ее за талию, и его лицо мгновенно оказалось лицом трусливого поверженного дьявола. Черт возьми.

Она без труда вывернулась, вошла в книжный магазин и накупила для своих учеников кучу книг. Их пришлось тащить в сумках, таких тяжелых, что ручки резали ей руки, не давая возможности добраться до телефона. Один звонок – и можно уклониться от школьных забот, потому что есть мужчина, который дарит ей четыре оргазма за ночь, и с этим она ничего не может поделать.

На ее ночном столике оказался букет из двух дюжин мишек из шоколадного маршмеллоу на длинных палочках.

Саммер не могла решить, что хуже – когда мужчина дарит ей четыре оргазма, не теряя самоконтроля, или когда в знак благодарности приносит ей букет мишек, поскольку знает, что от этого ее сердце распахнется ему навстречу.

Она не стала есть мишек, а бросилась из номера, но налетела на неподвижную упругую стену. Вдохнула – о боже, от него так хорошо пахнет сегодня! Она ощущала какой-то слабый, дразнящий аромат, и ей захотелось распознать его среди запахов цитрусов, карамели и шоколада на его коже.

А вдруг она узнает его настолько, что когда ночью он будет возвращаться домой, ей будет достаточно просто уткнуться лицом ему в шею, чтобы сразу понять, с чем он работал днем?

Вот дерьмо, стоп, Саммер, стоп! Ты этого не сделаешь, не построишь свою жизнь в этом злосчастном месте вокруг мужчины, который может лишь на секунду заметить тебя ночью, но никогда не поймет, что ты стоишь того, чтобы он открыл тебе свое сердце.

– Саммер. – Ночной бархатный голос Люка сомкнулся над ней, и прекрасные ловкие руки поймали ее прежде, чем она успела кинуться обратно и захлопнуть за собой дверь.

– О боже, опять ты. – Игривый, насмешливый тон давал понять, что он для нее ничего не значит. Она с сочувствием подмигнула ему. – Честно говоря, я общалась с тобой столько, что сегодня больше не могу. Хотя было весело.

Саммер подняла руку, намереваясь погладить Люка по щеке.

Он поймал ее руку так легко, будто ему это ничего не стоило, и провел большим пальцем по запястью. Ее пульс ускорился. Он отвел ее руку от своего лица, не давая ей до него дотронуться.

– Саммер.

Она обратила к нему скучающую полуулыбку, едва подняв брови. Он стоял так близко к ней, что она могла бы прислониться к нему. И снова стать его чертовой марионеткой. Его куколкой, с которой он будет играть. Когда она с такой точки зрения подумала о прошлой ночи, то ей захотелось плакать. Но как еще она могла думать?

– Саммер. – Его пальцы нежно гладили ее запястье, пока он сдвигал руку в сторону. Ее сердце колотилось от желания спрятаться в его объятиях, но она просто не могла этого сделать. Нельзя спрятаться, прижавшись к тому, кто будет манипулировать твоей душой, вынимая ее из тела, а сам при этом сохранит полный контроль над собой. – Прости, если я сделал что-то не так. Я сожалею сильнее, чем ты может подумать. По-видимому, вчера я зашел слишком далеко. Под конец я чуть не потерял рассудок, потому что уже не мог держать себя в руках. Вот мне и пришлось уйти.

Да, конечно. Сбежал, чтобы не сдаться. Повезло, что у одного из них был выбор.

– Знаешь, Саммер, когда я работаю с… сырыми ингредиентами, – он погладил ее руки с уже знакомой нежностью, но так, будто имел право всем управлять и преобразовывать все так, как хотел, – мне часто приходится делать много попыток, чтобы получилось точно так, как надо.

В ней вспыхнул гнев. Он будет практиковаться на ней, пока у него не получится точно так, как надо?

Люк склонился над Саммер. Его уверенные, возбуждающие руки ласкали ее плечи, а дыхание согревало губы.

– Саммер, давай попробуем еще раз.

Она резко отодвинулась от него, и он моргнул, с трудом различив ее гнев через туман иных ожиданий.

– Какая жалость, что ты не смог сделать меня совершенной с первой попытки.

Его руки удивленно соскользнули с ее тела, когда она пригнулась и освободилась, но он поймал ее за руку и попытался встретиться с ней взглядом, будто ее непонимание было нелепым.

– Саммер, – сказал он мягко. – Я не пытался сделать тебя совершенной для меня. Я пытался сам стать совершенным для тебя.

Она нахмурилась, ничего не понимая.

– Но ты и так само совершенство.

– Для этого мне все время приходится прилагать усилия. А ты уже идеальна.

Что?

– Неужели ты в это веришь?

– А иначе зачем мне это говорить, Саммер? Ради чего мне лгать тебе?

Не ради денег или могущества ее отца. И уж точно не ради секса. Саммер испугалась: а вдруг он хочет ее всю? Вдруг она для него просто откушенный кусок, который он может легко проглотить целиком и забыть о нем, продолжая сытно и полноценно питаться всю оставшуюся жизнь? Еще раз она такого не сможет выдержать. Ей так отчаянно захотелось вырваться из-под его власти и опять оказаться на своем безопасном солнечном острове, что ее начала бить дрожь и слезы подступили к глазам.

– Ты назвал меня испорченной девчонкой.

– Ты попросила трахнуть тебя, прижав к стене. – Его пальцы скользнули под ее пальто. – Однако, надо отдать тебе должное, оскорблять ты умеешь.

Она насмешливо взглянула на него.

– Вместо этого мы сделаем по-твоему.

Его рука напряглась.

– Извини, не понял? – Он не отводил от нее глаз, и в них было видно ошеломленное недоверие. – Ты недовольна прошлой ночью?

– Разве не за это ты извинялся?

– Я извинялся за то, что потерял самообладание и ушел. Не пойму, как ты можешь жаловаться на… – Он не договорил, а лицо его становилось все бледнее, а тело все напряженнее. – Ну давай, Саммер, – сказал он наконец, едва шевеля губами, – объясни, как ты можешь жаловаться на то, что случилось вчера ночью.

– Ну, – она мгновенно приняла свою лучшую защиту, легонько пожав плечами, – я же испорчена.

На его лице подергивался мускул, а пальцы согнулись на ее ключице. Он слегка подталкивал ее обратно в номер, и его черные глаза сверлили ее. Дверь закрылась за ними.

– Знаешь, твоему очаровательному приглашению иногда труднее сопротивляться, чем ты думаешь.

– О боже! – взволнованно воскликнула она. – Своими возражениями я причинила тебе маленькую толику хлопот? Ты уверен? – Рука, лежащая на ее ключице, медленно, но безостановочно прижимала ее к стене. Не грубо. Но неумолимо. Люк никогда не ошибался в расчетах того, сколько силы должно быть в его руках. И все же, несмотря на его самообладание, было что-то жестокое в длинных, напряженных складках его лица, и оно сочилось из его бронзовой кожи, не давая Саммер двинуться. А ее тело уже таяло для него в согласии и покорности.

– Я же сказал тебе, – произнес он немного мрачно, – я не против.

Волнение пронзило ее, и она почувствовала облегчение, вбирая всякую другую энергию и сосредотачивая ее на удовольствии. На нем.

– Ты не уйдешь от меня. – Его рука согнулась у ее ключицы, держа Саммер в плену, а другая рука двинулась вниз по ее животу. – И, ей-богу, я дам тебе то, чего тебе хочется.

Его пальцы скользнули ей под трусики, и этот быстрый переход к близости оказался слишком резким, слишком возбуждающим.

– Стой, – прошептала она.

Он замер, пробегая глазами по ее лицу, и его пальцы оказались у нее между бедер. Она ничем не могла управлять. Ну почему именно она всегда теряет самоконтроль? Подумать только, ведь ее же предупреждали, что не надо обращаться с ним как с игрушкой. Потому что все эти его темные эмоции были слишком ценными, чтобы тратить их на кого-то вроде нее.

– Тебе нужно стоп-слово[123], – сухо сказал Люк.

Ее губы изогнулись, когда его ладонь полнее охватила низ ее живота.

– Je t’aime?[124] – иронически предложила она. Все его тело дрожало, а ладонь двигалась, доходя до лобка. Люк взглянул прямо в глаза Саммер. И взгляд, и ладонь сводили ее с ума. Она даже начала заикаться. – Пусть это и будет стоп-словом.

Разве не очевидно? А что еще можно придумать?

Его рука шевельнулась, и удовольствие заструилось через нее, как сок, выжатый из лайма. Люк уперся рукой в стену над головой Саммер. Его глаза, наполненные черным блеском неистовства, оказались всего в нескольких дюймах от ее глаз.

– Ты за это заплатишь.

Его рука опять переместилась и стала влажной. Саммер беспомощно задрожала. О, она знала, что он заставит ее заплатить. Просто не совсем понимала, какое в этот раз преступление она совершила. Она бесстыдно подняла подбородок, и ее губы презрительно изогнулись.

– Собираешься оставить меня вот так?

Его большой палец двигался медленно, будто у него была вечность, чтобы исследовать ее тело, как ему захочется. Он нашел бугорок, и его движения стали очень нежными, деликатными. Жаркая волна накатила на нее. Она прижала руки к стене, пытаясь найти опору – она потеряла всю свою силу, но не могла позволить себе уцепиться за Люка.

– Нет. – Он намотал ее волосы на кулак и оттянул ее голову назад. – Я хочу, чтобы ты заплатила простую цену. Ты будешь смотреть на меня, пока я буду дарить тебе оргазм. Если закроешь глаза, не получишь ничего, пока не откроешь.

Она отчаянно упиралась, но он беспощадно удерживал ее.

– А как же ты? – закричала она, оскорбленная и разъяренная. – Когда же ты потеряешь контроль?

– Никогда. И ты не заставишь меня, – пообещал он.

– Это нечестно.

– Тогда скажи стоп-слово.

Она закусила губу, и их взгляды встретились. Время тянулось в безмолвной битве, пока он не наклонился и не овладел ее губами, слегка их прикусив.

И она начала бороться с ним, пытаясь сохранить самоконтроль, потому что не могла использовать стоп-слово. Она рванула его брюки и силой засунула туда руки, пытаясь заставить его получить оргазм прежде, чем он даст его ей. Он схватил одну ее руку и вытянул у нее над головой, но ей удалось оставить свободной другую. Он не мог поймать ее, не убрав с ее тела свою руку, которая сводила Саммер с ума. Но этого он не собирался делать. Он безжалостно, беспощадно подводил ее к оргазму, хотя она выворачивалась и отстранялась, чтобы отсрочить его.

Она достигла кульминации, беспомощно рыдая, собрав остатки сил, чтобы сжать его член.

Он дышал тяжело, как огромное животное во время дикой схватки.

– Прекрати. – Он наконец отпустил ее и теперь смог отвести ее руку от члена. Она сопротивлялась изо всех сил, и ему пришлось оттягивать ее руку. Его сотрясала дрожь, а голова откинулась назад.

– Ненавижу тебя, – выпалила она.

– Нет, не ненавидишь. – Он содрал с нее трусики. На ней все еще было это чертово зимнее пальто, и она сильно вспотела. – Саммер, не говори так.

– Ненавижу тебя.

– Не… – Он дрожал всем телом, и судороги сводили его мышцы. Дернув ее, он прижал ее бедра к своим. – Заткнись.

Поцелуй был глубоким. Люк полностью овладел ее ртом, чтобы она не могла говорить.

Она сдернула брюки с его бедер.

Его мускулы напрягались под ее руками, как будто его разрывало на части, и он впился в ее рот. Она выгнулась, упираясь в него, и перед ней вспыхнуло видение победы, которую она уже отчаялась испытать. Она покрутила бедрами, упираясь в него еще сильнее.

Его пальцы до боли сжали ее ягодицы. И затем одним сильным толчком он оказался в ней, охнул, оторвал свои губы от ее губ и взглянул на нее.

– О.

Она откинула голову. О, ощущения были столь прекрасными. Правильными. Она могла бы навсегда остаться пронзенной им.

– О боже!

Они сказали это одновременно на двух языках. Но ее голос прозвучал, будто в ее мире все стало совершенным, а голос Люка – так, будто его разрушили.

Он провел руками вверх по ее телу и запустил пальцы одной руки в ее волосы, предоставив ее собственной силе – и стене – удерживать ее. Она охватила его бедрами, провела руками по его груди, дергая за пуговицы, пришитые слишком крепко, чтобы она смогла их оторвать.

– Ты так красива, – в отчаянии сказал он, прижимая Саммер спиной к стене.

– О боже, ты тоже. Так хорошо ощущать тебя. – Наконец-то все достигло совершенства, и она смогла иметь его внутри себя и вокруг себя. Он терялся в ней так же, как она теряла себя в нем. – Я люблю это.

Постой, не звучит ли это так, будто она шлюха? Испорченная женщина, которой это нравится, которая не может получить достаточно секса?

– Я люблю тебя, – поправилась она. Не просто какого-то мужчину, а его внутри ее. Он был идеален.

Его тело рванулось так сильно и глубоко, что даже стало больно, а потом замерло. Она глубоко вздохнула, приспосабливаясь к тому, что он так глубоко в ней. Так хорошо, так хорошо, так хорошо. Он мог начать двигаться в любой момент. Ее ресницы затрепетали, и она увидела, что он смотрит на нее совершенно неподвижно. Что?.. О, это дурацкое стоп-слово.

– Я не это имела в виду. – Она ласкала его руки. Чертова рубашка сводит ее с ума. – Не останавливайся.

Его глаза вспыхнули.

– Не это имела в виду?

– Не останавливайся. – Она сильнее тянула его руки. – Просто вылетело. Прости. Не знаю, что иногда на меня находит.

Рука скользнула ей в волосы и прижала ее голову к стене. Его глаза что-то искали в ее лице, брови сошлись вместе, будто Люк мог вытряхнуть из нее душу, чтобы увидеть все ее тайны.

Она снова попыталась спрятать лицо у него на груди, но его рука лишила ее этой возможности, удерживая ее выставленной напоказ. Ее лицо сморщилось от муки, и она повернула голову, насколько могла, натянув волосы.

Люк ослабил хватку и позволил ей выскользнуть.

– Не останавливайся, – умоляла она, с силой двигая руками по его рубашке, пытаясь забраться между пуговицами, приводящими ее в бешенство. – Я люблю т-тебя – я лю… не останавливайся.

Ведь это правильно, что она так сказала? Чтобы он не останавливался?

Должно быть, да. Его толчки становились сильнее, она начала задыхаться и не могла больше говорить. А потом весь мрак, который был в нем, вышел наружу, и Люк совсем потерял контроль над собой.

Она обвила его руками и держалась за него изо всех сил, а он взял ее, неистовую, разнузданную и жаждущую. Пожирал ее толчок за толчком, пока не разрушился внутри ее. И спрятал лицо у нее в волосах, будто только она могла удержать его от полного распада.

Люк чувствовал себя так, будто разбился на миллион осколков. Это до чертиков напугало его. Он не знал, как сможет жить без железных обручей самоконтроля. Его сущность могла бы расплыться до самых краев вселенной.

И все его мельчайшие атомы летали бы в миллионах световых лет друг от друга в огромной пустоте, призывая его: «Эй, посмотри, каково нам здесь! Кажется, мы уже на краю вселенной. Кто-нибудь хочет прийти сюда и сотворить звезду?»

Люк едва осмеливался смотреть на Саммер, а ведь он настаивал, чтобы она смотрела на него. Она без сил стояла в своем зимнем пальто, усталая, мокрая от пота и, вероятно, тоже чувствовала себя разбитой. Наконец он заставил себя встретиться с ней взглядом, чувствуя себя угрюмым и неловким. У него появилось старое желание поддать ногой какую-нибудь жестянку, чтобы она полетела через всю станцию метро. Люк чувствовал себя диким. Не было ни одной чертовой мысли о том, как он сможет вернуть себя в свою железную скорлупу самоконтроля.

Саммер неотрывно смотрела на него, и в ее глазах было изумление.

Ладно, она видит его.

Черт возьми, почему бы ей не смотреть на него, когда он в своей лучшей форме? То есть во все остальные чертовы моменты его жизни?

– Не говори, что ненавидишь меня, Саммер. – Его голос был грубым. Неужели он кричит на нее? Конечно, нет. Возможно, просто рычит и задыхается, потому и говорит хрипло. – Не говори так.

– Ну, я и вправду ненавидела тебя.

Она погладила его плечи. Ну когда же он снимет эту чертову рубашку?

Люк видел, что надо снять с нее пальто, иначе у нее будет тепловой удар. Bordel.

– И не говори мне, что любишь меня. Будь… добра.

Саммер побледнела. Затем ее брови сошлись, и она взглянула ему в лицо, но момент оказался неподходящим. Впервые в своей взрослой жизни Люк не знал, что в его лице может увидеть другой человек.

– Этого ты хотела?

Она неуверенно пожала плечами. У нее на лице появилась слабая улыбка, но глаза были печальны.

– Я сделал тебе больно?

– Нет. – Что-то мелькнуло в ее глазах. – Я сильная. Не беспокойся обо мне.

Чтобы она не умерла от жары, он снял с нее пальто, а потом и свитер. Кофточка под ним была мокрая, хоть выжимай. Putain, он вел себя как настоящий дикарь.

Но ведь ей самой хотелось, чтобы он был дикарем. И то, что она была мокрой от пота и беззащитной, затронуло в нем какие-то глубокие струны триумфа и желаний. Ему хотелось снимать с нее одежду слой за слоем и видеть, как она становится все меньше и меньше. Черт возьми, merde, он и был настоящим ублюдком. Теперь, стоя между ним и стеной без зимней одежды, она была такой маленькой. Маленькой и золотой.

Он видел следы от купальника, бледную кожу на груди и животе. Бикини ускользнуло – а жалко! – из его ума, сменившись тем скромным обтягивающим костюмом, в котором она, похожая на дельфина, плавала в бассейне отеля. Дельфин, пойманный и помещенный в океанарий.

Она была немыслимо прекрасна. И была в его руках. Теперь, когда все ее внимание обращено к нему, он, может быть, сможет напомнить ей, каким очень-очень хорошим он может быть, когда сохраняет контроль над собой.

Люку казалось, что для восстановления самоконтроля придется ловить руками все эти атомы, свободно летящие сквозь просторы вселенной. Несколько штук он поймает, но остальные просто уплывут из рук. При этом одни атомы будто смеются, а другие светятся, словно истекают из сверхновой звезды.

Люк поднял Саммер, как младенца.

– О, я не оставляю женщин на полу, когда закончу с ними.

Он направился к кровати со ждущим мягким пледом и подушками.

Она отвернулась от Люка. Он только что сказал такое, что причинило ей боль.

– Ты оставляешь их на кровати? – насмешливо спросила она.

Он нежно устроил Саммер среди подушек и скользнул рукой по ее волосам.

– Когда закончу.

Глава 25

Он ушел утром.

Они спали с полуночи до рассвета. Одной рукой он крепко обнимал ее за талию. Она всем телом тесно прижималась к его телу, а лицом он лежал на ее волосах, как на подушке. Перед тем как вылезти из кровати, он отвел волосы с ее лица, заправив прядь за ухо, и запечатлел поцелуй возле него. И она скользнула в столь туманный сон, что потом даже наполовину не была уверена, что спала. Он натянул плед повыше, подоткнул вокруг нее, заменив им свое тело, заправил ей под плечи и тихо ускользнул, едва шевельнув матрац. Почти бесшумно прошел по номеру. Она опять заснула, на этот раз крепче, и когда проснулась, то обнаружила на своем теле покрасневшие места там, где он прижимался к ней подбородком. Мышцы ее болели.

Внезапно матрац осел, и глаза ее испуганно раскрылись. Люк пристроился на краю и, оперев голову на руку, внимательно смотрел на Саммер. Она еще не совсем проснулась, и лицо ее казалось беззащитным. Но очень быстро вернулось обычное выражение, хотя и без прежней враждебности.

– Pardon. Я разбудил тебя?

Она была совершенно обнажена, а плед соскользнул с нее. Она смутилась и покраснела. Почему управляет всегда он? Свой контроль он потерял прошлой ночью всего только на один краткий миг.

– Я думала, ты ушел на работу.

– Я ходил наладить процесс. Ной вполне может пару часов управляться один. Он второй су-шеф, и ему полезно иногда не быть в подчинении у меня или Патрика. – Люк поднял большую прядь ее волос и начал с ней сосредоточенно играть. – Поспи еще.

Она попыталась, боясь, что, если не заснет, он может захотеть показать ей, до какой степени она может потеряться в нем снова. Но заснуть не удалось, потому что у него в глазах она заметила какое-то странное выражение. Будто он смотрел на нее как на идеальный, совершенный – но лишь с ее точки зрения – десерт, собираясь сказать: «Кто сделал эту merde?», и выбросить его в мусорную корзину, чтобы следующий десерт сделать лучше предыдущего. Она никогда не была достаточно хороша даже для своих родителей, а они отнюдь не были такими перфекционистами, как он.

Саммер открыла глаза и увидела – чего и боялась, – что Люк смотрит на нее так, будто замечает каждую ресничку, которая не выровнена идеально.

Он положил ладонь ей на щеку и провел большим пальцем по брови. Возможно, чтобы пригладить взъерошенные во сне волоски, которые начали сводить его с ума.

– Я ударил Патрика, потому что он тебя поцеловал, а мне это не понравилось. Не должен был, но…

Он пожал плечами и – о боже, кто бы мог подумать! Люк покраснел!

Саммер изумилась так, будто он сообщил, что он и есть Невероятный Халк[125].

– Ты ударил подчиненного из-за такой глупости? Он же просто был любезен.

Люк сжал губы.

– Забавно! Мне ты подставляешь щеку, когда я наклоняюсь поцеловать тебя.

– Ты не любезен, – указала Саммер, хотя еще помнила и то, как пиджак скользнул ей на плечи и тихий голос произнес: «Ты прекрасна», и то, как Люк укрыл ее пледом перед тем, как уйти.

Его лицо напряглось.

– Я не безответственный. Просто не могу себе представить, что могу подойти к женщине, которая ничего для меня не значит, и поцеловать ее из любезности или по какой-то другой причине.

Саммер начала тянуться к нему, чтобы прикоснуться пальцами к мужчине, который никогда в жизни не был безответственным.

– И я никогда больше не хочу слышать, как слово «любовь» вылетает из твоих губ, если ты именно это не имеешь в виду. – Его голос был спокоен, однако ей показался безжалостным.

– Но…

Саммер посмотрела в его неподвижное бронзовое лицо и зажмурилась. Почему он думает, что она не может именно это иметь в виду? Правду сказать, раньше она не раз говорила это слово мужчинам, но Люк-то этого не знает, а может только предполагать. Вот и опять она натолкнулась на свою низкую самооценку. Разве то, что говорит она, никогда не имеет никакой ценности для других? Но почему она считает, что виновата в этом сама?

– Ты собираешься чаще ходить к психоаналитику? – спросил Люк с притворным безразличием.

– Несомненно. – Саммер перекатилась на спину и теперь смотрела на роскошные шторы розово-серых тонов. На самом деле она так еще и не дошла до психоаналитика Джейми, но только потому, что была круглой дурой. – Да, несомненно.

Выскользнув из кровати, она подхватила свой купальный халат. Пультом дистанционного управления включила просмотр фотографий, сделанных на ее островах. Это была ее собственная психотерапия. Причем очень действенная.

– Но зачем? – Он встал, элегантный и невозмутимый, контрастирующий с ее взъерошенной после сна беззащитностью. – Что плохого в том, что тебя тянет ко мне? Ведь ты сама начала это, Саммер.

– Но тогда я не знала, каков ты на самом деле, – сухо ответила она.

Тень прошла по его лицу. Она увидела, как он поражен, и была ошеломлена этим. Своими словами она причинила ему боль? Что же случилось с его неуязвимой стальной броней?

Встревожившись, она быстро сказала:

– Я не хотела тебя обидеть.

Он повернулся и отошел к окну, и теперь она видела только его спину на фоне утреннего неба, на этот раз ясного и холодного, со всего лишь несколькими длинными бледными полосками облаков за Эйфелевой башней. Свет в комнате не был включен, и Люк казался стоящим силуэтом. Саммер не могла понять его реакцию.

У нее на ягодицах были синяки в форме его пальцев. И что теперь она должна думать о них?

– Я не останусь здесь. Уеду весной. Через десять недель.

Люк сунул руки в карманы. Саммер продолжала:

– Я не хочу… – «остаться с разбитым сердцем», едва не вырвалось у нее, – …увлекаться.

Я не хочу оказаться на этом месте через двадцать лет, все еще пытаясь заставить тебя перевести взгляд с окна на меня. Не хочу, чтобы ты опять велел мне не говорить тебе, что я тебя люблю, потому что это ничего не стоит, раз исходит от меня.

Он внезапно повернулся.

– О чем ты пожалела однажды?

– Что?

Он пересек комнату, приблизился к ней и взял ее за руки прежде, чем она успела подумать, что надо бы их спрятать в карманах купального халата. Этот мужчина умеет быстро двигаться.

– Ты сказала, что только однажды пожалела о том, что осталась на острове. Почему? Что случилось?

– О, я не… – Она попыталась освободить руки, изо всех сил уворачиваясь от него. Он крепче сжал пальцы, но его руки следовали за ее движениями. – Это не… Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Конечно, мы поговорим, только потом. Почему бы тебе прямо сейчас не рассказать мне, что же тогда произошло?

Опять этот его ночной бархатный голос. Ее извивающиеся руки медленно покорялись ему, ее сердце постепенно начинало биться в сильном спокойном ритме. Она закрыла глаза, желая положить голову ему на грудь и дать всем своим мышцам расслабиться. Его собственный аромат, свежесть душа, запахи, вьющиеся вокруг него после утреннего похода в кухни – грейпфрут, что-то ореховое и маслянисто-золотое, – согревали тьму, которой она сама себя окутала.

– Я сама была во всем виновата, – быстро сказала она.

Его пальцы охватили ее запястья. Она подняла на него взгляд, но он лишь молча смотрел на нее. Она прижалась к нему.

Как рассказать ему об этом так, чтобы он не посчитал ее вконец испорченной?

– Просто один парень, которого я вроде как… бросила… сорвался. – Она потянула руки, пытаясь освободить запястья, застав Люка врасплох.

Однако это не сработало. Он напрягся.

– Что значит «сорвался»?

Она смотрела куда угодно, только не на Люка. С его стороны было так жестоко удерживать ее руки, чтобы она не могла убежать.

– У нас были… свидания… несколько месяцев, а потом я влюбилась в другого, и… Да, я была дурой. Это просто… Нэйто был таким напористым и таким мачо, что я влюбилась в него. Но потом… особенно потому что Тэйн был так раскован, и это начало сводить меня с ума, хотя сначала нравилось. Ну а Пуни постоянно оставлял цветы на моем столике для пикника, и смешил меня, и… я не знаю.

Саммер изо всех сил пыталась не расплакаться из-за того жуткого и отвратительного, что случилось с ней.

Молчание было очень коротким.

– Так в этой истории трое мужчин? – спросил он.

Она уставилась себе под ноги.

– Трое, – повторил он. – За четыре года. Ну ладно, тебя несколько сложно удержать, но это я уже знаю. Едва ли ты виновата в том, что так красива. Возле тебя всегда найдется другой мужчина, готовый схватить тебя, если первый не окажется безупречен. Putain, возможно, я тоже не смогу быть совершенным. Почему же ты так смущена?

– За один год, – призналась она, глядя в пол. – Это было на маленьком острове. Потом мне пришлось переехать на другой остров, и я совсем перестала ходить на свидания.

Снова тишина.

– Тебе пришлось сменить остров? А тот огорченный мужчина был местным вождем или кем-то вроде него?

– Нет, я хочу сказать… Я и вправду не понимала, какое влияние моя… моя… сексуальная жизнь могла оказать на такое маленькое сообщество. – Другими словами, она была испорченной и беспечной. Люку, вероятно, было совсем нетрудно поверить ее рассказу. – Я так много всего напортила, и…

Саммер смущенно пожала плечами.

На этот раз молчание длилось дольше.

– Когда ты говоришь «он сорвался»… что ты имеешь в виду?

Саммер начала плакать. Она отпрянула от Люка, опираясь всем своим весом на запястья, но он поймал ее и опять крепко притянул к себе.

– О черт, – прошептал он. – Что ж он сделал-то?

Его сильные руки успокоили ее почти мгновенно. Она прижалась лицом к его груди, и в этот раз ей не надо было притворяться, что у нее есть своя тьма, – она могла использовать его тьму. Саммер потерлась лицом, пытаясь зарыться поглубже. Он охватил ее голову. Саммер всхлипнула, перестала плакать, и ее тело расслабилось. Ей стало так приятно. Это было именно то, что она искала всю жизнь. Именно тот момент, когда все хорошо сейчас и будет хорошо до конца жизни.

– Ничего, – прошептала она ему в грудь, и он хрипло вздохнул. – Ничего особенного. Он вроде как… рехнулся и… схватил меня, но потом… кто-то услышал, и… и все кончилось хорошо. Я понимаю, что должна была… я просто… все меня любили, и никто не знал про деньги моего отца, и я просто… я не должна была быть такой… испорченной.

Он непрерывно ласкал ее спину. Она прислонилась к нему, ощущая поглаживания, и ничего не видела: ни обвинений и яростных оскорблений, ни грубых рук, срывающих с нее одежду, ни глухого удара ее тела о песок. Была только незыблемая, окутывающая тьма, напоенная запахами цитруса и чего-то теплого и темного. О, она бы могла остаться здесь на веки вечные.

– Этого не должно было случиться. – Отчаяние звучало в ее голосе. Ей казалось, что легче сказать это ему в грудь, пока она может видеть только ее и просто чувствовать его запах. – Тэйн был таким милым, он играл мне песни, и мы встретились в самую первую ночь, когда я оказалась там. – Ласкающая ее рука на мгновение остановилась, но потом продолжила движение. – И я была так счастлива! Но потом он стал… безразличным, ну то есть у него в доме было грязно, а он только и делал, что валялся да курил марихуану и сводил меня с ума. Да и встречались мы всего-то пару месяцев. Ему, казалось, было все равно, а Нэйто был таким напористым и мачо, и просто домогался меня, и… я не знаю. Все они были такими экзотическими, и я была экзотической для них, и думаю, никто из них не казался мне реальным. Я жила будто в сказке. Было так просто влюбиться и не думать о том, что из этого выйдет. А потом… потом Тэйн стал властным и ревнивым, решил, что я должна наводить порядок у него в доме, и злился на меня за то, что я делала это неправильно, и… переехал в мой дом, пока я была в школе. А я как раз хотела порвать с ним, а Пуни был таким забавным и всегда оставлял мне цветы, и… не знаю. Я действительно не понимала, что была единственной главной героиней этой истории. – Саммер собралась с силами и добавила специально для Люка: – Испорченной.

Некоторое время Люк молчал. Он перестал ласкать спину, но одной рукой нежно гладил ее поясницу.

– Тебе было… сколько? Двадцать один? Двадцать два? Только что из Гарварда? После круиза на яхте?

Она смотрела куда-то в окрестности его пупка, и ее глаза были приоткрыты возле его груди. Его голос был тих и спокоен.

– Как это ты умудрилась получить диплом с отличием в Гарварде? – Люк говорил без эмоций, как исследователь, собирающий информацию. – Здесь у нас сложилось смутное впечатление, что это лучший в мире университет, только очень дорогой. Диплом с отличием купил тебе отец?

Все всегда думали именно так.

– Я работала, чтобы заслужить его. Я много времени проводила за подготовкой к презентациям, запиралась в библиотеке и готовилась к экзаменам, ночами писала статьи, а потом засыпала, уронив голову на тетрадку. Мой выпуск был отложен, потому что я опоздала и пришла в полдесятого вместо девяти.

– Никакого блата?

Иногда ей так отчаянно хотелось вернуться на остров, где всем было все равно. Иногда ей хотелось расколоться на миллион кусочков, чтобы было легче отправить себя туда.

– Думаю, некоторые профессора были под впечатлением от моего отца, и, возможно, поэтому ставили мне хорошие оценки. Но их уравновешивали те, кто ставил оценки похуже, потому что думали, что я испорчена. Или потому, что пытались сделать так, чтобы мне было не слишком легко кончить курс, и перегибали палку. А я просто работала. Ходила к профессорам, когда получала плохие оценки на экзаменах, и пыталась добиться успеха при пересдачах. Но… знаешь, они, в этом Гарварде, хороши в долгосрочном планировании. На что они могли бы рассчитывать, получив одну из выпускниц, отец которой остался бы доволен их университетом? Откуда мне знать? – Никогда, ни в одной ситуации, в которой она оказывалась, за исключением работы в школе на острове, она не могла с уверенностью сказать, какова доля именно ее труда. – Там дают те или иные отличия половине выпускников, так что… Я не знаю. Я работала, но это ничего не значит.

Ее отец тоже не думал, что это много значит. И был одним из немногих, кто точно знал, что ее диплом не куплен в открытую.

Люк охватил ладонями ее лицо и долго изучал его.

– Знаешь, Саммер, насколько ты испорчена? Если бы я о себе говорил так, как ты о себе, то спал бы под мостом. А это просто роскошь, как ты проводишь жизнь, обвиняя себя, и все равно спишь в таком номере, как этот. Лучше перестань.

Перестать спать в люксе или перестать винить себя? Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

– Я пыталась, – пробормотала она, имея в виду и то и другое. – На острове у меня не было этих проблем.

Ни роскошных номеров, ни заниженного мнения о себе. Хотя, возможно, на острове ее самоуважение тоже оставалось уязвимым, просто никто не нападал на него.

Его брови сошлись, а руки крепче сжали ее щеки.

– Ты была счастлива там.

Ее улыбка расцвела.

– Очень счастлива.

Его лицо напряглось.

– Ты очень много работала в университете и достигла чего-то довольно значительного, а потом решила, что оно не имеет значения, отправилась в круиз и сбежала с корабля на далекий остров. Ты повела себя как девочка, которую выпустили из монастыря на карнавал. Впрочем, я уверен, что не ты первая, у кого после окончания университета за год было три романа. А через год было нападение с насилием, и от твоего незамысловатого рая остались руины, но ты все равно предпочла не возвращаться домой, а переехать на другой остров. И вообще перестала ходить на свидания. Три года! А потом ты вошла в наш отель и прямиком направилась ко мне.

– Знаешь, я и вправду просто хотела, чтобы кто-нибудь проводил меня в номер, – попыталась оправдаться Саммер.

В быстрой улыбке обнажились края его зубов.

– В том холле стояли три настоящих посыльных, Саммер. В униформе, как положено. Я уверен, что по меньшей мере два из них ухватились бы за твое предложение яхты.

– О? – Она постаралась изобразить интерес. – И кто же?

Люк долго смотрел на нее и молчал.

– Знаешь, Саммер, у меня перед тобой одно преимущество. Я точно знаю, что всего в моей жизни я достиг сам. Поэтому я нисколько не сомневаюсь в самом себе. И тебе не надо бы так тщательно проверять меня. Я все равно выдержу любое испытание.

Она закуталась плотнее в купальный халат и внимательно взглянула на него, восторгаясь и завидуя такой полной уверенности в себе, такой убежденности. Ей захотелось, чтобы не купальный халат, а уверенность Люка укутывала ее.

Он отвел назад клок ее спутавшихся волос, пропуская его между пальцев, играя с его текстурой и удерживая все естество Саммер одним этим нежным потягиванием и движением по ее голове.

– Скажи мне, Саммер, – сказал он очень спокойно. – Почему ты так боишься, что я поймаю тебя в ловушку? Никто никогда меня не боялся.

Он и понятия не имел, каких трудов ей стоило удержаться, чтобы не отдаться ему полностью.

– Не знаю.

Я с самого сначала знала, что ты можешь меня поймать. И мне хочется, чтобы ты удерживал меня. И никогда бы не отпускал. Но я хочу иметь возможность сбежать, пока ты меня еще не сокрушил, что было бы ужасно.

В этом не было смысла.

Как можно одновременно сильно хотеть и отчаянно бояться одного и того же?

Саммер усмехнулась:

– Возможно, потому, что никто до тебя не был таким великолепным? – Или таким сильным. Или непоколебимым и держащим себя в руках. Или полным той скрытой страсти, которую она стремилась освободить. – Все равно я уеду отсюда в апреле, значит, просто преувеличиваю насчет того, что меня поймали в ловушку.

Она врала еще хуже, чем обычно.

В его лице опять что-то вспыхнуло. Что произошло с его железной броней? Она пропустила еще один удар?

– Посмотрим, – сказал он.

– Что?

– Насколько ты преувеличиваешь. Хотя словам «поймали в ловушку» я предпочел бы другие. – Он подвернул волосы позади ее уха. – Например, «держат в объятиях».

Искра летела по ветру и была поймана сильными руками, которые закрылись вокруг нее, образуя теплую пещеру.

Раздался стук в дверь, и в мгновение ока Люк запахнул ее халат и распутал волосы. Официант вкатил тележку с viennoiseries[126].

– Ты уверен, что они выживут без тебя? – спросила Саммер, когда официант ушел.

Она неловко сидела на краю кровати, и когда разломила булочку, золотые блестки рассыпались по ее халату, а дразнящий аромат наполнил комнату.

– Думаю, за пять лет упорного труда я заработал право один раз опоздать. – Под его прохладной непринужденностью нарастала напряженность, будто натягивалась пружина. Он попытался оставаться на месте, но его энергия не знала, куда себя деть. – Мне нужен такой график, чтобы у меня были свободные вечера. Немедленно. Начиная с этой недели. Да и су-шефам будет полезно почаще нести полную ответственность, а мне, наверное, тоже пойдет на пользу, если я не буду все время смотреть им через плечо. – Люк слегка поморщился, представив себе возможные результаты, закрыл глаза и глубоко вздохнул. – Так будет лучше для всех. Я даже хочу обсудить с Гюго и Аленом возможность не открывать ресторан по воскресеньям и понедельникам. Ни один другой трехзвездочный ресторан не работает семь дней в неделю.

Неужели он сделает это ради нее? Она никогда в жизни не посмела бы просить его об этом. Все это было столь неожиданно, но у Саммер вспыхнула надежда. А Люк продолжал:

– Я могу поднять им зарплату, чтобы компенсировать возросшую ответственность и изменение рабочих часов. Надеюсь, так им будет легче привыкнуть к переменам. Да и потери доходов не будет. – Его выражение стало непроницаемым. – Саммер. Мне плевать, даже если отец преподнесет тебе весь мир, перевязанный лентой с красивым бантом. Но мне не нужно, чтобы ты вмешивалась в работу моих кухонь. Я не нуждаюсь в твоей помощи, чтобы достичь чего-либо в моей жизни.

От этих слов Саммер стало очень больно, хотя то, что он сказал, было абсолютно верно. Саммер могла лишь держать халат у горла, пока под шикарной мягкой белизной все ее внутренности летели куда-то в головокружительном, тошнотворном свободном падении.

– Но я, наверное, и вправду должен идти.

Люк подвинулся, чтобы запустить пальцы в ее спутанные волосы, и поцеловал ее. Потом выпрямился, внимательно глядя ей в лицо. Она не понимала, почему. Ведь ее губы ответили ему. Это был настоящий идеальный поцелуй. И Люк, должно быть, тоже так думает. А если нет… В любом случае поцелуй не мог быть важнее работы. Он отвел волосы назад от ее лица, изогнул руку вокруг ее затылка и немного сжал его.

У двери он остановился, только чтобы оглянуться и удержать ее взгляд. Она ухитрилась выдавить легкую улыбку, которая заставила его глаза остановиться на ней, но улыбка не дрогнула.

– Между прочим, Саммер, – сказал он, – может быть, ты еще не поняла, но твой вкус к мужчинам стал значительно лучше.

Глава 26

Люк склонился над большим листом у себя на столе, делая записи, стирая и опять записывая. Какого хрена президент должен здесь так много есть? Придется работать всю ночь. А в следующую пятницу надо будет везти Патрика и Ноя в компанию «Вальрона»[127], чтобы помочь разработать специальный шоколад «Leucé», так что один день все равно что пропал. Значит, держать банкет под контролем придется Патрику, и организация столь важного мероприятия будет ему хорошей подготовкой к работе в собственной кондитерской.

– Значит, поедем на моей машине? – спросил Патрик, бодро входя в офис. – Ну, в «Вальрону».

Люк подозрительно взглянул на него. Никогда прежде он не был пассажиром у Патрика, и один лишь Бог мог знать, что сделает Патрик.

– Я думал, что поведу я.

– Ты всегда думаешь, что поведешь ты. Всегда. Серьезно, ты должен научиться и другим что-нибудь позволять. – Еле волоча ноги, Патрик подошел к столу Люка и положил руку на лист прежде, чем Люк успел подумать, что надо бы его перевернуть. Патрик лишь мазнул взглядом по листу – справедливости ради надо сказать, что даже не настолько медленно, чтобы успеть прочитать все, – но его лицо внезапно расплылось в улыбке, и он наклонился рассмотреть записи. Потом оглянулся, и улыбка стала исчезать, а взгляд затуманился. – Люк, это восхитительно.

– Патрик, отойди на хрен от моего…

– А она это видела? Я становлюсь сентиментальным, лишь взглянув на вот это. – Патрик постучал пальцем по одной из многих строк, где что-то было стерто, а другое помещено в скобки, и где были добавлены такие слова, как «С. – театр?», «С. – коньки?». И дальше шли строки, куда Люк сначала хотел вписать, что не будет работать после обеда, но написал только «3–5: Саммер».

Люк стиснул зубы, изо всех сил стараясь не покраснеть. Ему это легко удавалось всего несколько дней назад, до того, как Саммер разрушила его самоконтроль. С тех пор чертов самоконтроль не работал так, как надо.

Патрик нахмурился, читая дальше.

– Знаешь, Люк, мне тоже хочется личной жизни. Ты должен записать мое имя во все строки, где вы вечером идете в театр. А Ной пусть поработает. Ему нравится выходить из нашей тени.

– Нашей?

Патрик усмехнулся:

– Я и вправду испускаю больше сияющего жара, но по некоторым причинам не все хотят купаться в лучах моей отраженной славы. Кроме того, если я буду работать по вечерам, а ты главным образом днем, я никогда больше не увижу тебя. – Он притворился совершенно безутешным. – Не говоря уже о том, что ты в порошок сотрешь нашу молодую практикантку, если меня не будет рядом, чтобы защитить ее. Почему ты не ставишь ее со мной в вечерние смены?

Люк поглядел через стеклянную стену на Сару, которая несла огромную, едва ли не больше самой девушки, дежу[128] тестомесильной машины. Лицо Сары покраснело от напряжения, но зубы были стиснуты – у нее было абсолютно твердое намерение не просить помощи. Люк перевел взгляд на Патрика, который облокотился на стол спиной к этому зрелищу, возможно, нарочно, чтобы не дать себе сорваться и броситься помогать ей. Всегда было трудно понять, почему Патрик делает то или другое. Но если бы Люк не давал Патрику общаться с Сарой, то разрушил бы все, чего достиг в воспитании Патрика после его несчастливого детства. И пусть Патрик уже не был тем юношей, который только-только начал бриться, но Люк не собирался жертвовать правом практикантки на спокойную работу, чтоб осчастливить Патрика. Хорошо бы как-нибудь узнать, что Сара думает о Патрике, но она едва ли доверится Люку.

Странная картина возникла у него в голове – Саммер проскользнула в их кухонную жизнь и с улыбкой помогла уладить проблемы любовного романа на рабочем месте. Вот если бы она была явно привязана к шеф-кондитеру, то, естественно, играла бы здесь роль королевы, что сделало бы ее меньшей угрозой другим женщинам…

Ален Руссель рывком распахнул дверь, поглядел на Патрика, на Люка и замешкался.

– О, не обращайте на меня внимания. – Патрик сложил руки на груди. – При мне вы можете говорить о чем угодно.

Ален опять выжидающе посмотрел на Люка, а тот вытянул раскрытую ладонь.

– Давайте.

Патрик устроился поудобнее и был очень доволен собой.

Ален глубоко вздохнул:

– Мы должны будем закрывать ресторан по воскресеньям и понедельникам, начиная с того момента, как закончатся уже сделанные заказы. Это будет через три месяца.

Люк смотрел на него разинув рот. Руки Патрика упали.

– Но почему?

– Она владелица, Люк. Я не смог отговорить ее. Она даже хотела начать со следующей недели, и я с ней поспорил, потому что если бы мы отменили столько заказов, то нанесли бы огромный ущерб нашей репутации. Поэтому она считает, что пошла на компромисс. Она была очень… вы с ней опять поругались или что?

– Или что.

Она казалась немного… странной, когда он поцеловал ее утром, но… Погоди-ка, а какое Алену до этого дело? Люк недовольно взглянул на директора.

Ален был в отчаянии.

– Тебе обязательно было срываться? От нее я никогда не ожидал разумного поведения, но ты…

– Вот так мужчина и обретает совершенно новый взгляд на жизнь, – бодро сказал Патрик.

– Я с ней поговорю, – пообещал Люк.

Он был очень смущен тем, что не чувствует гнева. Два свободных дня в неделю, чтобы хорошо проводить с ней время! Эта мысль заставила его почувствовать, что впервые в жизни он может положить голову на стол и просто… позволить напряжению вытечь из его мышц. Putain, non, стол тут ни к чему. Зато нежные груди…

– Нет, не поговоришь, – грустно ответил Ален, а Люк уже так глубоко погрузился в мечты, что опасно сузил глаза из-за того, что кто-то пытается вмешаться. – Она вышла пробежаться.

Пробежаться? Но Саммер плавает, когда ей нужны упражнения. И ненавидит зиму.

– Под дождем?

Саммер бежала, пока хватало сил, а когда вернулась, вода потоками лила с нее. Бейсболка не уберегла голову от дождя, а спортивная одежда вся прилипла к телу. Саммер хромала из-за того, что икры начала сводить судорога.

Не успела она пересечь холл, как появился Люк. Руки его были в сахаре, вниз по щеке тянулась красная полоска. Увидев Саммер, он на полсекунды замер, а потом быстро направился к ней. Его контролируемые точные движения скрывали необузданность, еле сдерживаемую у самой поверхности.

– Что, черт возьми, ты вытворяешь?

Он подхватил ее на руки, что вызвало несколько вспышек фотокамер, и понес к лифту, где ей удалось вывернуться из его рук, сутулясь и ежась, когда холодная вода капала ей на плечи.

– Мне не хватает плавания в том гребаном бассейне.

Он ударил кулаком кнопку ее этажа.

– Куда ты бегала?

– Отсюда до Нотр-Дам и обратно. Километров, наверное, двенадцать.

Богу было известно, что в свое время она много раз прошла это расстояние. Когда открылись двери лифта, Саммер, пытаясь скрыть хромоту, пронеслась мимо Люка.

Он вышел вслед за ней.

– Как далеко ты обычно бегаешь?

– Обычно я не бегаю. Но у меня великолепная сердечно-сосудистая система.

– Значит, легкие у тебя справляются намного лучше ног.

Люк провел Саммер прямо в ванную, открыл полностью краны, и вода вырвалась мощной струей. Летящими, ловкими руками он так быстро снял одежду с нее и с себя, что ей едва хватило времени, чтобы зажмуриться. Он поднял ее и сел в огромном бассейне ванны, держа Саммер на коленях. Горячая вода пенилась вокруг их ног. В тепле Саммер сильно задрожала.

Он вытянул ее ногу вверх, массируя умелыми, сильными пальцами ступню и икру.

– Пытаешься сбежать?

Его голос был… сердитым. Возбужденная плоть Люка прижималась к голой ягодице Саммер, а вода неистово пенилась вокруг их бедер. Снаружи городские огни боролись с сумерками, опускающимися на город. О боже. Мало того, что она была голой перед лицом этого города высокомерных снобов, так он еще и ногу ее поднял для массажа, а значит, ее гениталии тоже были распахнуты. И бурлящая вода прикасалась к ним.

– Да, – ответила она и попыталась вырваться, но лишь соскользнула с его колен и упала спиной в воду.

Он вытянул ее за ногу и положил опять себе на колени так, что ее голова легла на край ванны.

– Саммер, от меня ты не убежишь. Даже не пытайся.

Его пальцы умело разминали ее натруженные мышцы. Ступня, подъем, потом вверх по голени. Расслабилось колено. Настала очередь нижней части бедра. Саммер втянула воздух и вздрогнула. Вода бурлила совсем близко к ее гениталиям, заставляя их раздвинуться.

Саммер смотрела на Люка снизу вверх, и с этого направления лицо Люка выглядело серьезным. Красивым. Ее всегда поражали его точеные, высокие мужественные скулы, вызывающие ощущение неприкрытой, худощавой, опасной красоты, обожженной дочиста так, что осталось самое твердое ядро.

– Ты умеешь владеть собой. – Она извивалась, упираясь в него. Он возбуждался все сильнее, его лицо приобретало все более опасное выражение, а руки поднимались по ее бедру, без устали разминая мышцы. – И можешь выбросить меня из головы без всякого усилия, но я, видимо, должна решить, что это чего-то стоит? Чего стоит? Меня?

– Да, – решительно заявил он. – Точно. Ты должна решить, что я тебя стою.

Саммер оцепенела. Она смотрела на него, ощущая бурю чувств. Ей захотелось протянуть руку и ухватиться за его плечи, чтобы обрести спокойствие. Пенная вода уже доходила ей до талии, скрывая его руку, которая спокойно и нежно перешла по ее открытым гениталиям на другое бедро. Она судорожно передернулась и взглянула на город, распростертый перед нею.

У нее была уйма хахалей, но он почему-то казался ей первым мужчиной, который смог подобраться к ней и по-настоящему взять ее. Твой вкус к мужчинам стал значительно лучше, вспомнила она. Да, лучше – на грани погибели. Валяй дальше!

– Не яхты. Не улыбки. Не мелочи из твоей сумочки. Тебя. Я достоин тебя.

– Ты мне мстишь? – в замешательстве спросила Саммер. – Ты все еще пытаешься наказать меня за тот первый вечер? Но даже ты не можешь быть так жесток, чтобы заставить меня расплачиваться всю мою жизнь.

– Даже я?

Она попыталась спрятать лицо в воде. Он помешал, подхватив ее.

– Зря я это сказала.

– Я жесток?

– Твоя правда, – быстро сказала она. – Давай отложим разговор на завтра, когда мы оба будем посвежее. Я уже не понимаю, что говорю. – Она начала выворачиваться из-под его руки.

Но он крепко держал ее.

– Поговорим сегодня.

Все ее мышцы расслабились, но не столько из-за массажа, сколько из-за того, что Люк прижимал ее к своему телу.

– Я никогда не выбрасывал тебя из головы, Саммер. Давай начнем с этого. И ты понятия не имеешь, сколько сил я потратил, пытаясь сделать это.

Она пошевелилась у его плеча, прижимаясь теснее. Ей так мало было нужно – просто чтобы он держал и успокаивал ее. И она не могла противиться ему. Почему она так чертовски слаба? Почему она всегда была слабой, жаждущей хоть каких-нибудь клочков любви?

Люк удерживал Саммер одной рукой, а другой поднял ее ногу, массируя икру. В таком положении ее гениталии были открыты под водой, но не дотрагивались до его возбужденной плоти.

– Может, скажешь мне, что я сделал тебе такого жестокого?

Она покачала головой, по-прежнему держа ее у него на груди. Ей не хотелось подчеркивать, что она была избалована и считала его жестоким потому, что не была в центре его существования, и еще потому, что он оказался превосходной ловушкой для нее.

– Саммер, я могу научиться делать все абсолютно правильно. Но ты должна говорить мне, что именно я делаю неправильно. Я и понятия не имел, что жесток.

Ее брови поднялись, и он почувствовал их движение своей мокрой кожей.

– Абсолютно правильно?

Мышцы шевельнулись у ее лица, когда он пожал плечами.

– Как минимум.

– Ты не должен быть абсолютно правильным.

– Я уже сказал, что это только начало.

Он посадил Саммер верхом на себя и начал сильно разминать пальцами ее напряженные от бега ягодицы. Расслабляясь, она неудержимо дрожала, и ее гениталии прикасались к его члену при каждом нажатии пальцев. Его глаза блестели, а желание было очевидным.

Почему он так ведет себя? Почему не дает себе расслабиться, не может перестать сдерживаться?

– Но ты нравишься мне таким, какой есть, – возразила она.

Он скептически промычал что-то. Может, его нужно подбодрить? В Саммер расцвело восхищение от возможности дать ему то, в чем он нуждается.

Она резко заскользила вперед, взяв его глубоко в свое ловкое, радушное тело. У него вырвался хриплый звук. Она затрепетала от ощущения правильности, и все встало на свои места.

– Я люблю… это, – пробормотала она.

Она почувствовала, как при словах «я люблю» он напрягся, и поспешила добавить «это», чтобы он не успел сделать ей выговор. Как же хорошо любить это!

Казалось, так и было, потому что его тело изогнулось.

– Любишь, soleil?

Она кивнула и потерлась о него щекой.

– А это прекрасно? – прошептал он.

Выражая согласие, ее щека подвинулась по его шелковой коже, и мускулы дрогнули. Саммер испытала удовольствие и облегчение во всем теле.

– Больше чем.

Он покачивал ее бедра очень-очень нежно и медленно, взад и вперед, а вода струилась вокруг них. Люк почти сдвигал с себя Саммер, и она казалась себе опустошенной, а затем – о, так медленно! – нажимал ей на спину, пока она не начинала владеть им целиком. В какой-то момент он задержал ее и, прижимая к себе, двигая из стороны в сторону, стал смотреть, как она изгибается, извивается и стремится к тому, чего ей так хочется и чем управляет он.

– Назови хоть одну жестокую вещь, которую я сделал сегодня.

Именно то, что ты делаешь сейчас, чуть не вырвалось у нее. Ее тело отчаянно стискивало его плоть, спина выгнулась так, что соски, мокрые и тугие, оказались на воздухе – но ничего жестокого не происходило. Саммер наслаждалась.

– Скажи мне, Саммер. – Он опять медленно сдвигал ее, и она сопротивлялась, не желая разъединяться.

– Правда в том… – выдохнула она.

В награду он дал ей надвинуться на него. Она негромко застонала – от удивления, что чувствует себя достаточно защищенной и может позволить ему увидеть, как ей хочется его.

– Так в чем же?

Саммер попыталась отвернуться, но Люк внезапно наклонился и начал целовать ее, в то время как сам безжалостно удерживал ее тело, оставаясь в ней только частично, и она не чувствовала себя наполненной.

Как это ему удается? Откуда у него такой незыблемый самоконтроль? Как и когда она сможет опять сломать его? Это было бы восхитительно…

– Говори, Саммер.

Он оторвался от ее губ, которые, как и все ее тело, хотели его, и проложил дорожку из поцелуев по ее подбородку и вниз, по горлу.

– Правда в том, что… я тебе не нужна, чтобы… – С каждым ее словом он чуть-чуть надвигал ее на свой возбужденный член. Она замолчала, и он остановился. – …ты чего-то достиг. – Она опять попыталась отвернуться, и в этот раз он позволил ей. Но воспользовался ее движением, чтобы укусить напряженную мышцу ее плеча. – Да ладно, – прошептала она, обращаясь к безжалостному городу, искрящемуся полукругом вокруг нее, – я знаю, что не нужна.

– Саммер. – Он убрал руки с ее ягодиц, перестав немилосердно контролировать и себя, и ее. – Как ты могла подумать, что не нужна мне?

Она уселась на нем поудобнее, чувствуя облегчение, ловя ртом воздух и отчаянно прижимаясь к нему.

– Вот прямо сейчас и взгляни на нас, – попросила она почти без надежды.

– Саммер. – Люк откинулся назад, его бедра переместились, и от этого движения все ее тело покачнулось. Он машинально провел большими пальцами по ее скулам. – Ты не нужна мне, чтобы я чего-то достиг. Это правда. – Она попыталась отвернуться, но он опять удержал ее. Он был нежен, но непреклонен, податлив, но и тверд, как железо. – Но ты мне нужна совсем для другого, – едва слышно добавил он.

Ее дыхание замерло. Она открыла глаза и увидела, что он самозабвенно смотрит на нее, будто на фоне полукруга Города Огней она была самым ярким светом и самым прекрасным созданием, какое он когда-либо видел. Саммер даже казалось, что ее душу и тело окунули в целительный бальзам, и то израненное существо, которое таилось в ней, под взглядом Люка захотело выползти ему в руки.

– Я даже сейчас тебе не нужна, – сказала она отчаянно. – Ты просто… играешь мной.

В его глазах вспыхнуло сначала удивление, а потом внезапное глубокое понимание – не ее, а себя. Он положил ладони ей на груди и провел мокрыми большими пальцами по соскам, заставив ее беспомощно извиваться, подталкивая свои бедра к его. Наслаждение нарастало, желание поднималось все выше и выше, не обретая удовлетворения. Только его руки могли дать ей его, и то, если он так решит.

– Играю, – мягко согласился он. – Мне нравится играть тобой, видеть, что я могу сделать с тобой. Мне доставляет удовольствие подчинять тебя, дарить тебе наслаждение. Ты можешь противиться мне, и мне это может… понравиться, но в следующий разу я снова подчиню тебя. – Голос Люка стал очень глубоким, ожесточенным, рвавшимся откуда-то из его глубин. – Мне это нравится.

Его слова возбудили ее. Она так разволновалась, что не могла сообразить, с чем должна спорить – с тем, что красива, или с тем, что он может делать с ней все, что захочет.

Люк внезапно сорвал Саммер с себя, несмотря на то, что она протестующе дернулась, и повернул так, чтобы она сидела спиной к его груди, а лицом – к раскинувшемуся под ними городу.

– О нет, не…

Она попыталась повернуться к нему, рассчитывая, что он скроет ее от города, даст ей возможность спрятаться за игрой воображения.

– Ш-ш-ш. – Он положил ее ноги по сторонам своих и широко раздвинул их, крепко держа ее ноги руками, пока она не перестала сопротивляться и неохотно уступила. Ей было неловко из-за того, что желание не уменьшалось, и она чувствовала себя беззащитной. – Мне это нравится, Саммер, – прошептал ей в ухо темный голос Люка, и его ладонь легла между ее ног. Она подскочила, а потом прижалась к нему ягодицами. – Мне это нравится, и мне это нужно. Мне нужно, чтобы ты была беспомощной в моих руках. Ты и понятия не имеешь, как это прекрасно. – Его другая рука играла с ее грудями, мягко сжимая их, нежно растирая чувствительные соски. Его длинный палец, нежный и дразнящий, погрузился глубоко в нее и повернулся. Она задохнулась от нарастающих ощущений. – Умоляй меня, Саммер…

– Я люблю тебя, – сказала она, и его палец напрягся внутри нее. Она застонала.

– И ты говоришь, что это я жесток, – процедил он. – А на самом деле жестокая ты. И не говори «я люб…». Скажи «пожалуйста».

– Пожалуйста, я люблю тебя, – беспомощно сказала она, и ее тело напряглось, стремясь к нему, к кульминации, к каждому его прикосновению. – Пожалуйста. Я люблю тебя, я люблю тебя…

Одной рукой он закрыл ей рот, а пальцы другой двигались у нее между ног, будто перебирая струны гитары в быстром, беспощадном ритме, пока Саммер не растеряла все слова. Она извивалась, но он крепко держал ее. Она выгибалась, пытаясь освободиться. Ее крик был заглушен его ладонью, а она сотрясалась, изливая свои душевные силы в его руки.

Люк резко повернул Саммер и сдвинулся вместе с ней к противоположному концу большой ванны. Он толчком вошел в нее, прижимая ее спиной к стенке. Она задохнулась от такой силы.

– Как ты прекрасна!

Вода стекала с его сухощавого тела, неуемного, с тугими мышцами. На его лице было дочиста выжжено все, кроме страсти.

Он повторял и повторял эти слова, будто она действительно была прекрасна. Она положила руки на его гладкие плечи.

– Перестань сдерживаться, – прошептала она. – Потеряй контроль.

Его тело сотрясалось в сильных, долгих судорогах, и он входил все глубже в нее.

– Держи меня, пока я это делаю, – прошептал он. – Не дай мне разрушиться. Не дай мне перестать сдерживаться.

Поэтому она обняла его так крепко, как только могла, чтобы удерживать его.

И он выпустил на волю всю свою необузданность.

Саммер лежала в кровати под большим пушистым полотенцем, и город казался ей совсем другим. Люк лежал сзади нее и нежно ласкал ей живот и груди, не раскрывая ее. Он уже накормил ее бананом и угостил божественным горячим шоколадом – восхитительной, упоительно сладостной, едва подслащенной темнотой, о которой она тайком часто грезила в детстве. Саммер и Люк лежали спокойно, и она удивлялась, каким на самом деле красивым был этот сверкающий, искрящийся город. Эйфелева башня за пологом дождя, который начался еще тогда, когда Саммер бегала, выглядела отчасти мечтательной, отчасти романтичной. Будто и она тоже была бы не против нагнуть свою гордую голову, свернуться калачиком и провести ночь в чьих-то объятиях. Саммер даже пожалела ее.

– Гюго рвал и метал из-за того, что ты закрываешь ресторан на два дня без его разрешения, – лениво произнес Люк.

Она так решила, поскольку упрямо намеревалась лучше быть сердитой, а не обиженной, и не взглянула на Люка.

– А ты не разозлился?

Он пожал плечами, и она почувствовала спиной, как он поерзал.

– Мне это даже понравилось. То, как ты утверждаешь себя в моей жизни. – Юмор проскользнул в его голосе, будто затаенная улыбка. – Но я и без твоей помощи отлично справляюсь с осуществлением контроля. – Его рука продолжала лениво ласкать ее, и в нем не было ни следа раздражительности. Саммер лежала тихо, с удовольствием упиваясь его уверенностью в себе. – Гюго же негодует просто из-за того, как ты обошлась с его эго. У него есть семья, и он уже берет два выходных в неделю, кроме тех случаев, когда это абсолютно невозможно. Я же никогда не был способен… перестать сдерживаться. Чрезмерно высокомерное желание контролировать ситуацию может быть одной из черт моего характера.

Может быть… Ей стало смешно.

– Ты даже не можешь назвать это недостатком?

– Это не недостаток. – Он прижался улыбающимися губами к ее шее. – Если бы это было недостатком, я бы его исправил.

Она опять рассмеялась, и желание сказать, что она любит его, опять переполнило ее. Она удержалась, боясь разрушить очарование момента, но необходимость подавлять себя всколыхнула в ней ощущение неудачи.

– Значит, я учу тебя, как позволить всему идти своим чередом?

Он крепче обнял ее.

– Нет. Спасибо, но я больше не нуждаюсь в таких уроках. Хотя два свободных дня могли бы помочь мне удержать… нечто другое в моей жизни.

Саммер уставилась на Эйфелеву башню, и ее сердце очень быстро забилось.

– До этого еще три месяца. Ален закатил скандал при мысли об отмене заказов.

– Я знаю. – Его пальцы нежно гладили ложбинку, мимоходом касаясь ее грудей. – Весна в Париже, Саммер, может быть на самом деле прекрасной. Особенно если есть с кем любоваться ею.

Она много раз видела весну в Париже, и ей всегда было интересно, как в это время года – время влюбленных – чувствуют себя те, кого любят. Ее грудь стеснилась, а глаза защипало.

Погоди-ка. Целый ресторан, наполненный восхитительными десертами для нее. Золотое сердце, тающее при прикосновении, изливающее тьму…

Ее глаза защипало сильнее, но грудь как-то странно расслабилась, и вздох, казалось, заполнил ее целиком.

– Я причиняю тебе боль? – очень тихо спросил Люк. – Когда теряю контроль?

Она поймала его руку и прижала к себе, качая головой.

– Мне это нравится. Словно я нужна тебе.

– Словно нужна мне?

Она упрямо переплела пальцы с его пальцами.

– Саммер, я не теряю контроль, чтобы доказать, как я ценю тебя. И себя тоже. Все прекрасное – результат самоконтроля.

Саммер перевернулась.

– Ты кого-то цитируешь?

– Так меня учил приемный отец. Ты используешь весь самоконтроль, чтобы произведение, над которым работаешь, имело определенную ценность, и чтобы саму твою работу тоже высоко оценивали.

Саммер возмущенно напряглась.

– Я тебе не произведение.

– Нет, я не хотел сказать, что… – Он прервался. – Но это мое произведение, Саммер. Это. – Руками он охватил ее и себя вместе. – И еще то, что я могу из этого сделать для тебя.

Раздражение и досада начали нарастать в ней.

– А у меня вообще-то есть хоть какая-нибудь роль?

– Это и есть твоя роль. Для меня ты все в этом мире.

– Я просто стала всем?

Люк как-то странно пожал плечами.

– Но ты уже совершенна.

Столько всего в их разговоре бесило ее, но ошарашило ее слово «уже», оказавшееся последней каплей. Будто он не совершенен. Лежит, весь из себя такой выкованный и красивый, и тело к него, как у неутомимого атлета.

– Люк, ты вовсе не думаешь, что я прекрасна. Ты думаешь, что я испорченная, высокомерная, назойливая и…

– …ускользающая. Я вовсе не думаю, что ты высокомерна, Саммер. Разве что в первый вечер, когда ты бросала мне деньги, но даже тогда… разве не смешно? Это только показало, как мало ты ценишь себя.

– На самом деле я себе очень даже нравлюсь, – с оттенком иронии ответила Саммер, – там, на другом краю земли.

Люк сжал зубы. Его движения были очень изящными, но он был напряжен сильнее, чем любой из ее знакомых.

Она подтянулась на его плечах, чтобы он был сверху нее, и когда он поддался, она ускользнула через подушки и изогнулась так, чтобы оказаться на нем. Он напрягся, поднимаясь с кровати.

– Расслабься. Знаешь ли, тебе не надо все время быть совершенным.

Он протестующе промычал, будто она только что сказала, что ему вообще не надо дышать. Напряжение в нем было столь велико, что, когда она коснулась пальцем его затылка, он издал такой звук, будто кто-то зацепил туго натянутую струну.

– Уступи немного. Я не собираюсь помогать тебе отжиматься в тренажерном зале. Но разреши мне управлять… тобой… нами… здесь.

Он позволил себе присесть на кровать и вытянуть ноги, но его спина продолжала упорно тянуться вверх.

– Саммер, не кажется мне это хорошей идеей. Что ты делае… – Он судорожно вздохнул, когда ее пальцы впились в тугие мышцы там, где плечи переходили в шею. – О. Ох. – Люк опустился на подушки. – Саммер.

Он внезапно закрыл лицо локтем.

Теперь его плечо поднялось. Саммер начала оттягивать его согнутую руку. Наконец он уступил. Саммер положила его руку вдоль тела, а он спрятал лицо под подушкой.

– Не могу обещать, что мой массаж будет так же хорош, как твой. Я буду исправляться по ходу дела. – Она проследила линию его мышц, изучая, как они совмещаются. Если нажать вот здесь, это снимет напряжение? Приглушенный звук раздался из-под подушки. – Скажи, если будет больно.

– Ты не сделаешь мне больно, – сказала подушка. – Это невозможно.

– Да, я так и думала, – пробормотала Саммер и, изо всех сил надавливая ладонями, как пестиком в ступке, начала медленно разминать мышцы.

– Саммер. Putain. – Его тело задрожало, выгнулось и осело. Она подняла руки. – Слишком сильно?

– Нет. Не останавливайся. Soleil. Твои руки… Меня месит солнечный свет.

Очень обрадовавшись такому образу, Саммер улучила минутку, чтобы насладиться гладкой кожей его спины, а потом опять начала разминать мышцы, надавливая сильнее.

– Я и вправду не знаю, что делаю.

– Не прекращай практиковаться, – пробормотал он. – Бернар заставлял нас по десять тысяч раз повторять, пока мы не начинали все делать правильно. А если мы уклонялись от чего-то, например, не хотели снимать парафин с горячих кастрюль, то он хватал нас за руки и силой совал в горячее всю ладонь. Так он приучал нас быть выносливыми. Я не обжигаю тебе руки? Я чувствую себя таким же горячим, как расплавленный воск.

Парафин с горячих кастрюль? Саммер скользнула рукой вниз по его руке и начала делать медленные круги по его раскрытой ладони. Ее глаза щипало. Неужели она плакса? Ей хотелось целовать его ладони, но было слишком поздно, чтобы излечить раны.

– Бернар твой приемный отец?

Он упоминал еще и мать, которая исчезла. Маленькие кусочки его жизни постепенно складывались в цельную картину.

– Ммм. Не останавливайся. Тренируйся на мне десять тысяч раз.

Она нажала ногтями, но они не были большой угрозой его мышцам.

– Пока не начну все делать правильно?

– Саммер, каждое твое прикосновение совершенно. – Он переместил подушку ровно настолько, чтобы она увидела его тайную улыбку. – Когда я делаю что-то совершенное, я не останавливаюсь. На самом деле почти всегда я обязательно должен буду сделать это еще десять тысяч раз, иногда даже за один уик-энд.

Она перенесла свой вес в него, пытаясь сильнее воздействовать на мышцы. Они были такие тугие!..

– Тебе нравится?

Он дрожал. Его ресницы опустились. Темные, прямые ресницы становились все тяжелее. Люк прекратил вздрагивать и выгибаться при каждом нажатии, и его мышцы расслабились. Он начал поддаваться, и ее руки теперь могли мягко скользить по его спине. Казалось, он спит. Не это она имела в виду, когда начала массаж, но, возможно, просто таким образом он терял контроль.

Счастье охватило ее. Она долго гладила атласную кожу его спины, наслаждаясь непринужденностью, которую дарила ему, и наконец соскользнула с него и быстро взглянула ему в лицо. Да, он спит, и тело его стало тяжелым. Она нагнулась и легонько поцеловала его расслабленную ладонь.

Вот. Наконец исполнилось ее тайное желание исцелить его старые раны. Она скользнула вверх и приткнулась рядом с ним.

Он обнял ее одной рукой, потянул под себя, перебросил через нее ногу и оперся о кровать, приподнявшись над Саммер.

– Это должно было научить нас обращаться с такими горячими вещами, – тихо продолжал Люк. – Мы чувствовали, как парафин жжет нас, но на самом деле ожогов не было. Такова была его цель.

Пальцы Саммер инстинктивно сжались, чтобы защитить ладони от такого урока.

– У тебя очень сильный материнский инстинкт, верно? – пробормотал он.

Материнский инстинкт? У нее? У Саммер Кори? Такое о себе она слышит впервые!

– Я вовсе не планировала убаюкать тебя, – возразила она.

– А я и не сплю. – Его губы сомкнулись на ее губах. В поцелуй он вложил все, что было в нем. Глаза его закрылись от удовольствия, будто она была симфонией ароматов, и обоняние шеф-кондитера не могло ими пресытиться. – Я потерялся.

Она тоже потеряла себя в поцелуе, оказавшись под его телом, как в колыбели. Даже забыла, что хотела сохранять контроль. Теперь она стремилась к тому, чтобы потеряться в Люке.

Он потерялся?

Люк запустил пальцы ей в волосы и отвел их назад так нежно, как, наверное, обращался с паутинками, которые не хотел порвать.

– Я могу целовать тебя до тех пор, пока от тебя ничего не останется, – прошептал он.

Раньше такие слова разбудили бы в ней инстинктивный страх перед тем, что она станет ничем в чьей-либо жизни. Но сейчас появилась совсем другая картина – она была золотой, сильной, источающей сияние драгоценной звездой в его руках.

– Нет, не можешь.

Его большой палец прошел по ее губам.

– Не стоит недооценивать то, как долго я могу тебя целовать.

И у нее появилась нежная улыбка, почти столь же сдержанная, как и его, но на удивление полная уверенности.

– Не стоит недооценивать то, как долго я смогу продержаться.

Глава 27

Саммер проснулась с ощущением тревоги. Люк стоял с пультом дистанционного управления и разглядывал фотографии с ее острова, продвигающиеся по экрану. Темно-зеленые утесы ниспадают в сверкающие морские воды. Крупным планом изображены старики, сплетающие цветы тиаре. Саммер выходит из моря с несколькими островитянами после плавания вокруг острова. Саммер хохочет. Смеются какие-то люди. По мере того как фотографии сменяли одна другую, плечи Люка все сильнее напрягались, и Саммер захотелось снова их помассировать.

Когда фотографии начали повторяться, он выключил телевизор и пошел в другую комнату. Там он начал шарить в небольшой кухоньке, но вскоре возвратился и встал перед огромным окном. На фоне погасшей Эйфелевой башни – на фоне его города – Люк был прекрасен, решителен и поэтичен.

Мышцы Саммер болели после бега и других занятий, от которых ее тело успело отвыкнуть. Она потянула подушку, чтобы заполнить пустое место, которое осталось после Люка.

Он оглянулся с полуулыбкой, с немного напряженным лицом и начал беспокойно бродить по комнате, держа руки в карманах. Так ходит по клетке тигр, давно привыкший к ее границам.

– А здесь у тебя есть еда?

Саммер моргнула. Тигру не нужна свобода, он просто хочет есть?

– Я могу заказать доставку в номер.

Эта служба работала в отеле двадцать четыре часа в сутки. Иногда Саммер казалось, что если увидит еще одно чрезмерно прекрасное, сложное блюдо, то швырнет им в стену.

Он поморщился:

– Думаю, это сойдет. Если только ты не хочешь выйти и посмотреть, не сможем ли мы раздобыть un Grec[129] или найти un McDo[130], который еще открыт.

– «Макдоналдс»? – И это говорит Люк?

– Жареная картошка. – Аппетит отразился у него на лице. – И много-много соли.

– Я уверена, что в бистро отеля делают что-нибудь с жареной картошкой.

Люк прервал ее нетерпеливым движением.

– Я не хочу нарезанную вручную и отлично приготовленную жареную картошку. Я не хочу ничего настолько особого, что надо обращать внимание на каждый кусочек, который кладешь себе в рот. Картофельные чипсы. Вот что было бы сейчас в самый раз. У тебя есть кока-кола?

Разинув рот, Саммер смотрела на него.

Его глаза замерцали, и он провел языком по своей верхней губе.

– Знаешь, что еще было бы хорошо? Du lait concentré sucré[131]. Я бы съел целую банку.

Восхищение росло в ее лице.

– Ты меня разыгрываешь.

Надменному обладателю трех звезд, самому прекрасному в мире шеф-кондитеру захотелось нездоровой пищи? Лакомства массового производства для подростков, да еще полного химии? «Макдоналдс»?

Люк поежился и слегка покраснел.

– Я не ем целый день, понимаешь? Никто из нас не ест. Слишком много адреналина, ведь мы работаем очень быстро. Иногда устраиваем дегустацию, когда развиваем новую задумку. Или быстренько обедаем в кафетерии отеля. Но чаще всего люди не могут достаточно успокоиться, чтобы поесть должным образом.

– Значит, ты приходишь домой и начинаешь наполнять свой желудок нездоровой пищей, как только отдохнешь, – поняла Саммер. – Потому что за день ты сжег уйму калорий.

Его румянец потемнел, хотя он попытался притвориться, будто это совершенно приемлемое поведение.

Люк, создающий красивейшие, волшебные кулинарные сокровища, питается… всякой дрянью.

– А почему вы не берете домой остатки мороженого вместо того, чтобы выбрасывать их? Или оставшиеся macarons[132] и пирожные?

То есть что-нибудь хорошего качества, ради бога. Ведь он же не какая-то неухоженная скотина, которая проводит жизнь, поедая отбросы, а свое тело отдает людям, чтобы те понаделали из него хороших, сочных стейков.

– Я их просто не хочу. Весь день я трачу на работу с этими вещами. Мне хочется чего-то такого, о чем я не должен думать. Соль, жир, сахар. – Его глаза вспыхивали при каждом слове. Да он буквально голодает, поняла она. Вот сейчас, в эту минуту. Если он весь день работает с той скоростью, что она видела, и почти ничего не ест, то сжигает собственную мышечную массу. – Я хочу поесть. Я слишком устал для всяких трансцендентных опытов. – Он засмеялся, и выражение его лица смягчилось. – Конечно, за исключением тебя, soleil.

Как же безумно она любит его! Но он, вероятно, заткнул бы ей рот кляпом, если бы она опять попыталась сказать это. Ее сердце упало, когда она поняла, сколь много он значит здесь. Ничего хорошего для нее не могло получиться из всего этого.

– Вот что я тебе скажу. – Она не стала обращать внимания на свои ощущения, не имея сил сопротивляться потребности заботиться о нем, раз он сам о себе не заботится. – Ты останешься здесь. Я сама займусь едой.

Она вспомнила сказку про Али-Бабу, когда одна, да еще среди ночи, вошла в темную кладовую и начала передвигать большие полки на колесиках, напоминающие стойки с одеждой. Она взяла минералку, картофельные чипсы, веджимайт[133], маринованную сельдь. Хромая от боли в напряженных икрах, она захватила еще злаки и сухую пасту[134], а затем совершила набег на кухни.

Когда Саммер вернулась, Люк лежал на кушетке, выполненной в стиле ар-деко. Рукой он прикрывал глаза и мог бы казаться спящим, если бы не грыз костяшки пальцев.

Он сдвинул руку, чтобы посмотреть на Саммер, и в его глазах отразился медный свет.

Она вошла в небольшую кухонную зону. Люк поднялся с кушетки с таким изяществом, будто и не трудился двадцать часов с огромной скоростью, и последовал за нею.

– Сядь, – твердо сказала она.

Он сел на барный табурет, облокотился на черную гранитную стойку и стал так пристально разглядывать ее, будто она была единорогом, вышедшим из лесной чащи.

– Вот. – Она дала ему на выбор засахаренные хлопья и цельные зерна, на которые он не обратил внимания. Его взгляд прояснился, когда он увидел коробку с изображением маршмеллоу. Саммер засмеялась и насыпала ему целую миску.

– Добавить сахара?

– Да, – сказал он, пытаясь притвориться, что совсем не смущен.

– Нам придется поработать над твоими предпочтениями в еде.

Она добавила полную ложку сахара и через стойку подвинула миску к нему. Саммер не успела убрать руку, и Люк схватил ее.

Она поглядела на него. Мало того, что он смотрел вниз, так еще и поднял другую руку, чтобы спрятать лицо. Потом сильно сжал ее руку и выпустил, чтобы взять ложку.

– Начнем с этого.

Она вытащила кастрюлю и налила в нее воды.

Он поднял глаза, и ложка замерла у него во рту.

Она поставила кастрюлю на плиту и добавила соли. Он медленно проглотил хлопья, и его ложка осталась висеть в воздухе.

Саммер вытащила неглубокую сковороду и нарезала небольшими кубиками толстый ломоть панчетты[135]. Люк поместил обе руки ладонями вниз на гранит и остался неподвижен как статуя. Лишь раз его грудь с трудом поднялась, будто он наконец вспомнил, что надо дышать.

Она начала краснеть.

– Это довольно просто. У меня в колледже был друг, который считал, что я по меньшей мере должна уметь сварить пасту и бросить в нее сыр. И соседка на острове тоже учила меня готовить, когда поняла, что я питаюсь в основном йогуртами, манго и крекерами.

И вот она стоит у плиты и варит пасту для мужчины, который может создать семь чудес света[136], если ему дать немного сахара. Но что ей оставалось делать? Позволить ему выживать на чипсах и дешевых конфетах?

– Ты готовишь для меня… – выдохнул Люк едва слышно, будто боялся, что разрушит… волшебство момента, если заговорит слишком громко.

Румянец Саммер стал темнее.

– Я не уверена, что ты можешь использовать слово «готовишь», когда говоришь о моих действиях.

– Боже мой, Саммер. – Он провел руками по лицу и сдвинул их вверх, в волосы. Костяшки пальцев начали белеть. Она помешала шипящие кусочки бекона деревянной ложкой, не отводя взгляда от его лица. – Putain, ты разобьешь меня, – вдруг прошептал он, – как сырое яйцо.

Люк встал, оттолкнулся от стойки, пересек номер и встал у окна, через которое виднелась Эйфелева башня. Прижавшись плечом к стеклу, он уставился на город.

Она уменьшила нагрев под lardons[137] и последовала за ним.

– Ты в порядке?

Его лицо было пугающе бледным.

– Ты понятия не имеешь, что от меня останется, когда ты уедешь.

Она вздрогнула и ударилась о холодное стекло. Какую ужасную тему он затронул!

– Прошло четырнадцать лет с тех пор, как кто-то готовил для меня. То есть, конечно, готовили… главные повара в ресторанах, пытаясь произвести на меня впечатление или убедить, что я должен работать chef-pâtissier у них. Но накормить меня… просто… приготовить что-нибудь для меня, не для того, чтобы кормить их собственное эго… просто… спроворить[138] мне немного пасты, потому что я голоден и ты подумала, что мне бы ее хотелось. – Он обнял Саммер за плечи, сжав слишком крепко.

Теперь Саммер стала темно-красной.

– Я хочу добавить немного crème fraîche[139]. – Возможно, он ожидал чего-то более изысканного. – Ничего особенного.

– Я знаю, что ты собираешься сделать. У меня уже слюнки текут. И это вовсе не «ничего особенного», soleil. Это… да ты и понятия не имеешь, как много это для меня значит.

Глава 28

Снег – из мороженого с полинезийской ванилью.

Эбен[140] – из великолепного темного шоколада. Из него сделаны скалы, которые громоздятся, опираясь друг на друга, и образуют врата, манящие в потусторонний мир.

Капли крови – из четырех зернышек граната, – ведущие к эбеновым вратам[141].

Люк ощутил прилив адреналина, когда размещал последнее зернышко. Он должен был дать выход своему чувству к Саммер и не потерять самоконтроль, он должен был…

Алюминиевая банка скользнула по столу и остановилась перед ним. Он ошалело поднял взгляд. Саммер. Он был так погружен в мысли о ней, что даже не заметил, как она подошла.

Но она уже уходила, ускользала от него. Нахлынула паника, возникла потребность задержать Саммер, но он должен был контролировать все такие эмоции.

– Саммер.

Люк сохранил голос твердым, и она почувствовала себя пойманной, будто он набросил на нее сеть.

– Выпей это.

Саммер кивнула на банку. Люк посмотрел – спортивный напиток. Такой пьют марафонцы, чтобы пополнить электролиты. О боже. Эмоции захлестнули его, угрожая взорвать. Атомы его тела, которые Саммер уже заставила разлететься по всей вселенной, легкомысленно и счастливо закружились, чувствуя себя свободными, вольными и сияющими…

– Я думал о тебе, – сказал Люк, а Саммер вспыхнула от удовольствия и сделала шаг к нему, одновременно качая головой.

– Ты даже не знал, что я здесь.

Его сердце забилось так сильно, что получало раны, когда ударялось о его стальную броню.

– А это для тебя.

Он повернул к ней недавно изобретенный десерт Blanche-Neige[142]. Не отвергай его. Съешь эти зернышки граната. Не улыбайся, не надо.

Саммер посмотрела на десерт. Секунду она была неподвижна – и затем ее лицо внезапно смягчилось. Она была поражена. Подойдя, она поднесла палец к снегу.

– Ты думал обо мне?

Он вдвинул ложку ей в руку.

– Хочешь узнать, какова ты на вкус? У меня в… – Это было не в голове, а сказать «в сердце» он не мог, будто приемные родители сунули ему в глотку большой кулак и удавили способность говорить. Просто смотри на это. Съешь его. Съешь то, что я не могу назвать. Оно все там. Все. Ведь ты уже съела мое сердце[143].

– Это… все… я? – спросила она, глядя на десерт.

Ее пальцы медленно сомкнулись на ручке ложки. Лицо Саммер выражало столь недоверчивое восхищение, что Люк не осмелился объяснить ей, что она ошибается – это не она, а он. Холод; темные врата ада; ярко горящие, теряющие надежду красные зернышки граната – все это нужно, чтобы завлечь ее в западню.

– Попробуй, – прошептал он, – и поймешь. – Его рука направила ее ложку через ванильный снег так, чтобы в то же самое время зачерпнуть зернышко граната. – Попробуй это, – повторил он и поднес охлажденную ложку к ее губам. – Оно не очень сладкое.

Насладись. И тогда перестанешь понимать, как ты вообще могла проводить жизнь, не ощущая на языке, как сладок Люк на вкус. И в конце концов ты не будешь способна прожить день без него.

Буйная радость пронзила Люка, когда она полуоткрыла губы и позволила ему вдвинуть ложку ей в рот. Он смотрел, как хлопья холода попадают ей на язык, как к нему прикасается кислый гранат. Это был шепот сладости, снег сахарной королевы. Саммер тихо застонала от изумления.

– Ты сделал этот десерт для меня?

Почему она всегда удивляется?

– Исключительно для тебя.

Что-то промелькнуло в ее лице, будто она оказалась на грани слез.

– Спасибо.

Она съела все до последней крошки, и зернышки граната, и все остальное. С каждым съеденным ею кусочком Люк становился все более голодным, пока наконец не сделал глоток спортивного напитка и чуть не подавился. Не подавился только потому… ну, потому, что она смотрела на него с восхищением, а у него было исключительное самообладание.

– На вкус как дерьмо, – ворчливо заявил он Патрику.

Они находились в холодильнике, и Люку было необходимо выразить недовольство по поводу чего угодно, чтобы обуздать себя. Чтобы не начать танцевать джигу – а он был почти готов пуститься в пляс. Прежде он не танцевал никогда, то есть не станцевал ни единого па с того момента, когда работники социального обеспечения извлекли его из метро.

– Иди ты на хрен, – ревниво ответил Патрик. – Мне-то никто не приносит спортивных напитков.

Люк пожал плечами, едва удерживаясь, чтобы не схватить бутылки со сливками и не начать жонглировать ими. Что Люк мог быть хорош в этом искусстве, отец понял как раз перед тем, как Люка отняли у него. Маленький Люк тогда пришел в восторг – для жонглирования нужно много места, и нельзя этим заниматься в глубинах метро, да еще в это время кто-то должен был протягивать шляпу, – но им с отцом так и не подвернулся случай выступить со столь особенным представлением на набережных Сены.

– А вдобавок ты такой нарциссист, – сказал ему Патрик. – Хочешь заставить ее смотреть на тебя целый день?

– Ей вроде нравится, – сказал Люк, защищаясь.

Когда он похлопал ладонью по стойке рядом с собой, Саммер казалась такой счастливой. И теперь ему удалось угостить ее разными лакомствами, и с каждым съеденным кусочком она становилась счастливее… И он тоже.

– Мне нравится, когда я устраиваю так, что она может хорошо разглядеть меня, – сказал Патрик, но Люк только рассмеялся, а Сара Лин, которая едва успела войти, застыла на месте.

Не в силах сдержать глупую улыбку, Люк помчался назад, к Саммер… и остановился. Плечи его напряглись. Одна рука скользнула в карман рабочей куртки, а усмешка исчезла. Другой рукой он на миг схватил за руку Бернара Дюрана.

– Месье.

Саммер, которая только что разговаривала, улыбаясь, с его приемным отцом, внимательно поглядела на Люка, затем сунула свою руку в тот же карман, где уже была его рука.

Ощущение оказалось странным, ничего подобного он никогда в жизни не испытывал. Он смутился, а тепло ее руки разрушало его самоконтроль. Сначала он инстинк-тивно дернулся, чуть не вырвав руку из кармана, но потом неожиданно для самого себя повернул руку, и их пальцы переплелись.

– Саммер, это мой приемный отец, Бернар Дюран. Месье, это… моя… Саммер Кори.

– Так, значит, это у вас учился Люк? – обратилась Саммер к Бернару с дружеской непринужденностью, которая показала, насколько лучше любого из них она обучена умению вести себя в обществе. – И это вы научили его делать столь удивительные вещи?

Грудь Бернара немного приподнялась. Удивительно. Саммер смогла тронуть даже его.

– У меня Люк научился только самому главному, – признался он. – Тому, как делать все точно так, как должно быть. И именно его взяли на работу в наилучшие парижские кухни, а уж потом…

Пожилой мужчина жестом показал вокруг себя. Гордость светилась сквозь его сдержанность, и для Люка это был бальзам на душу.

– Точно так, как должно быть? – Саммер бросила быстрый взгляд на Люка. – Десять тысяч раз, пока не получится идеально?

– Ну… Идеальный результат не дает права останавливаться, – поправил ее Бернар. – Так это не работает.

– Несомненно.

Саммер обратила свою улыбку к Люку, и он будто получил сильный удар в живот. Putain, вообще не та улыбка. Когда она изменилась? Глаза Саммер загорелись для него.

– Сколько лет ему было, когда вы начали его учить? – услышал он голос Саммер и немного напрягся.

– Ну, по закону никого нельзя отдать в учение, пока не исполнится пятнадцать лет, – увильнул от прямого ответа его приемный отец. – Но кое-что Люк мог делать уже и в десять.

Да уж, кое-что… пара часов работы, обычно в четыре утра. За многое он был в долгу перед своим приемным отцом, и в том числе за то, что теперь мог много работать, не слабея и не жалуясь.

– После школы? – спросила Саммер.

И Люк вспомнил, как она обсуждала со своими кузинами методы работы с какао, всегда зная, какой вопрос задать, через какую трещинку продвинуться, чтобы добраться до правды. Это умение она, должно быть, унаследовала от отца, самого успешного в мире инвестора, и сейчас применила в разговоре о жизни Люка.

Хреново, это не может привести ни к чему хорошему.

– Или до школы. – Бернар пожал плечами. – В boulangerie работа начинается рано.

Саммер живо представила себе, как это происходило. Ей опять захотелось поцеловать ладони Люка, чтобы излечить его раны. Он почувствовал ее желание всем телом. Bordel, если так пойдет и дальше, он будет бежать к ней каждый раз, когда разобьет коленку, гуляя в парке. Когда он был маленьким, его горло всегда сжимало угрюмой болью, лишь только он видел, как это делают другие дети.

Получается, что не было неправильным то первое впечатление от нее, которое у него сложилось, когда ее солнечный свет упал на его мир, растопил его, и он оказался у ее ног? Всегда все происходит именно так, как должно быть.

Бернар прервал мысли Люка:

– Я хотел поговорить с тобой.

– Я знаю, – виновато сказал Люк. – Я должен приехать повидать всех.

Бернар сунул руки в карманы. Этот жест Люк тоже перенял у него.

– И еще кое-что. – Бернар указал подбородком на офис Люка.

Люк почувствовал необъяснимую потребность утянуть Саммер за собой, но Бернар явно хотел уединиться.

– Извини, я на минутку.

Люк подвернул ей волосы за ухо, проведя большим пальцем вдоль скулы.

– Ну, – услышал он жизнерадостный голос Патрика, когда дверь офиса закрылась за ними, – удалось хорошо поцеловаться в последнее время?

Люк прислонился к краю своего стола, поскольку с этого места мог следить за Патриком, и поглядел на Бернара, ожидая услышать очередную просьбу помочь новому приемному мальчику, попавшему в беду.

Бернар молчал, не вынимая рук из карманов, будто не решался заговорить.

– Твой отец опять приходил, – наконец сказал он без обиняков.

Потребовалась минута, чтобы Люк осознал такую новость.

– Мой… отец? – Сердце Люка сжалось. Он не мог ни думать, ни чувствовать, просто падал по длинной звездной дуге. – Как… опять?

– Он и раньше иногда приезжал, когда ты был ребенком. Создавал проблемы, пытаясь вернуть тебя. Из-за него мне несколько раз приходилось вызывать полицию. Потом он долго не приезжал. Но опять появился на прошлой неделе, требуя, чтобы я сказал ему, где ты. Я не сказал, но он опять вернулся и… Думаю, он прав, поскольку тебе уже тридцать лет и ты можешь сам принимать решения. Он-то, конечно, думал, что тебе двадцать восемь, – высокомерно уточнил Бернар.

Он не знал, как трудно следить за ходом времени, если живешь за счет того, что носишь с собой. Когда Бернар взял к себе Люка, мальчику пришлось сразу запомнить, насколько важна точность – до секунд.

– И ведь он, конечно, мог бы и сам узнать, где ты. Ты ведь даже не поменял имя.

Но трудно подумать о Гугле или проверять трехзвездочные рестораны Парижа, когда ты играешь в метро на аккордеоне, чтобы заработать на еду. Интересно, отец все еще так и живет?

– Ты хочешь, чтобы я сказал ему, где тебя найти?

Сердце Люка забилось слишком быстро, и он начал терять способность дышать. Он прижал руку к списку, в котором имя Саммер было почти в каждой строке.

– Нет, – ответил Люк. Не сейчас, только не сейчас. Он счастлив. – Нет. Нет. А что значит «опять»? Как часто он приезжал?

– Иногда, – неодобрительно сказал Бернар. – Пару раз его даже сажали в тюрьму, когда он угрожал насилием, чтобы добраться до тебя, и это задерживало его.

Люк поместил руку на сердце, пытаясь закрыть, скрепить его. О боже, почему Саммер разрушила его стальную броню?

– Он был тебе ужасным отцом, Люк.

– Я знаю. – Сердце страшно болело, и он стал думать, кто бы сейчас мог набрать для него 112. – Я знаю, что ужасным, и что? Я же был с ним.

Но зато Марко обнимал Люка. Даже очень часто, пусть объятия и чередовались с затрещинами. Как мог, он обеспечивал сына, когда родная мать бросила его. И, очевидно, опять и опять пытался вернуть Люка. Зачем? Чтобы снова отправить его в метро? Чтобы он и дальше унижался, и обвинять его, когда день оказывался неудачным, и?.. В душе Люка все перепуталось так, что он едва мог справляться с собой.

Через стекло он посмотрел на Саммер. Ее брови были тактично нахмурены, пока она наблюдала за ним. Люк встретился с ней взглядом, и она быстро направилась к двери его офиса.

– Не надо ему говорить, – успел сказать Люк как раз перед тем, как Саммер открыла дверь.

Она переводила взгляд с Люка на Бернара, будто не могла решиться, и через миг очень спокойно скользнула к Люку. Ее взгляд остановился на списке, в котором столько раз было написано ее имя. Ее рука задержалась на полпути к его талии, а потом Саммер крепко обняла Люка. Простое, утешающее прикосновение. Ощущение было таким, будто звук камертона наполнил его тело прекрасной, идеальной гармонией.

– Ты в порядке? – прошептала она Люку.

Он обнял ее. Может быть, слишком крепко.

– Да. Теперь в порядке.

Глава 29

На кухонном рабочем столе – сок манго. Никакой кока-колы – быстрый сахар не полезен. Рядом с соком – пакеты чипсов из батата и свеклы. И Саммер делает Люку стейк с соусом рокфор.

Если ее маленькие ручки сожмут его сердце еще крепче, то он может не выдержать и расплачется.

Не покидай меня. Люк едва сдерживался, чтобы не схватиться за край стола возле Саммер, не прижаться лицом к холодному граниту и не начать умолять ее. Не покидай меня ради твоего острова и солнечного света. Твой солнечный свет так нужен мне здесь. Я сделаю все, что угодно. Я буду заботиться о тебе. Позволь мне заботиться о тебе. Я хочу, чтобы ты могла смотреть на меня так, будто я твой герой.

Но разве его отец не оставил его? Разве возвратился и боролся за сына?

– Почему ты так ненавидишь Париж? – вдруг спросил Люк.

Саммер попыталась заглянуть под край стейка, не нарушая отпечатков от сковороды-гриля, чтобы посмотреть, подрумянилось ли мясо. Гюго умер бы от сердечного приступа, если бы увидел, как она обращается с этим стейком, но Люк держал рот на замке. Она готовила для него, а значит, ничего не могла сделать неправильно.

– Ну… здесь по-настоящему холодно. – Она пожала плечами. – И идет дождь.

– Тем лучше будет прижаться кое к кому под одеялом. – Люк легко соскользнул со своего табурета, несмотря на то, что провел четырнадцать часов на ногах, и обогнул стойку, чтобы обнять Саммер со спины, как он хотел сделать в тот вечер, когда предложил ей свой пиджак. – Тебе холодно, soleil?

Надо же было ему оказаться в тот вечер таким напуганным идиотом, что он смог предложить только пиджак!

Она вздрогнула от его жаркого прикосновения и перевернула стейк. От аромата его зубам захотелось укусить что-нибудь. Ее плечо. Целовать ее, пока она готовит великолепное, восхитительное блюдо.

– Здесь мне всегда холодно.

– Но не сейчас?

Люк дыханием согревал ее затылок и шею.

Она опять вздрогнула и уютно прижалась к нему.

– Не сейчас.

– Ты не думаешь, что смогла бы привыкнуть? – тихо, будто по секрету, сказал он в самое ухо.

Его зубы ломило, так хотелось ему укусить маленькую мочку ее уха, наклонную линию голого плеча…

Она упрямо качнула головой, едва не зацепив его нос.

– Ненавижу быть здесь.

Он погладил ее руки, сопротивляясь раздражению в ее голосе.

– Сильно ненавидишь?

Больше, чем то место, где ее чуть не изнасиловали? Люк вырос на улицах и в туннелях Парижа. Он любил этот чертов город, ему нравилось заставлять Париж преклоняться перед собой. Неужели ей было плохо в ее роскошной школе-интернате?

Она очаровательно неуклюже – по сравнению с профессионалами, к которым он привык, – переложила стейк на тарелку и подвинула к нему через стол. Аромат стейка сводил его с ума, но он не отпускал Саммер. Она низко нагнула голову.

– Тут так одиноко.

Он усадил ее на соседний табурет, подвинув его так близко, что их колени соприкоснулись.

– Здесь не было бы так одиноко, если бы кто-нибудь… – любил тебя – …удерживал тебя.

Она бросила на него быстрый взгляд. Он отрезал первый кусочек и протянул к ее губам, не показывая, чего ему стоит не схватить его самому.

Когда она облизала соус с губ, он взял следующий кусочек, побольше, и положил себе в рот. Какое блаженство! До чего же вкусно!

– Я раньше тоже так думала, – сказала Саммер. – Но почему-то не получалось никогда. Или ненадолго.

Ему так не хотелось мучиться, опять думая о ее бывших ухажерах. Но он заставил себя спросить:

– Как думаешь, что шло не так?

Проанализируй попытку создать что-то красивое и невозможное. Разберись, почему потерпел неудачу. Не терпи неудач.

Саммер слегка пожала плечами:

– Наверное, ничего не получается, когда сближаешься с человеком только потому, что одинока.

– А как же тот, с кем ты сближаешься, потому что одинока? Ты дашь мне шанс, чтобы все получилось? – Она молчала, а глаза ее стали очень большими. – А почему с тем человеком не получилось? Он перестал о тебе думать, когда был нужен тебе?

Она нагнула голову.

– Наверное, мне было многое нужно.

Он жадно макнул бататовый чипс в соус рокфор.

– И что же?

Он поднес к ее губам чипс, покрытый соусом.

– Наверное, безумные, несовместимые вещи. Но я собираюсь покончить с ними.

– Ну так скажи мне, что это, а потом решишь, покончить с ними или нет.

– Я… – Она покачала головой. – Нет, это слишком дико.

– Знаешь, когда я придумываю десерт, то никогда не утверждаю, что это дико или невозможно.

Саммер задумалась, глядя на Люка с таким… страстным желанием? Она очень хочет чего-то? Он начинал понимать, что именно нужно ему – ее солнечный свет и ее беззащитность, и еще что-то намного-намного большее, что он мог выразить только своими десертами. Но что ей самой нужно от него?

– Это самое восхитительное блюдо в моей жизни, которое кто-то приготовил специально для меня, – негромко пробормотал он комплимент и увидел, какова власть его голоса над ней. – Только твоя вчерашняя паста может соперничать с этим. Спасибо.

Она покраснела от удовольствия. Она должна бы уже привыкнуть к комплиментам, и Люк удивился тому, как легко заставил ее почувствовать себя особенной. Может быть, это и есть одна из тех вещей, которые ей нужны?

– Что же это за дикое и невозможное, которое тебе нужно, Саммер?

Ты не считаешь что-то возможным, а я считаю возможным все. И сделаю все необходимое, чтобы доказать это.

– О, просто… – Саммер резко повернулась, чтобы ускользнуть, но его бедро удержало ее. Она в отчаянии покачала головой и уставилась на черный гранит. – …мне нужен честолюбивый, страстный трудоголик, у которого есть и свои желания. Но я хочу, чтобы он считал меня важнее всего остального.

Он пригладил рукой ее непослушные волосы, задержав свою жаркую ладонь на напряженных мышцах ее шеи.

– Как бы он показал тебе, что ты для него самая важная?

Саммер помолчала немного, а затем горестно пожала плечами, умаляя собственное достоинство.

– Он уделял бы мне все свое внимание.

– А как бы ты это поняла? Из чего бы ты поняла, что у твоего честолюбивого, страстного трудоголика всегда есть мысли о тебе? – Она исподтишка взглянула на него. – Из того, что он взял бы всю свою страсть, напористость и дисциплину, сделал бы самую хорошую в своей жизни вещь и дал бы ее тебе? И когда ты отвергнешь ее, будет ли он опять пытаться сделать нечто лучшее? И будет ли он продолжать попытки независимо от того, как безумно он занят, каждый чертов день, по два раза в день?

Она молча смотрела на него, и ее глаза становились все больше и больше.

– И когда ты много раз отвергнешь лучшее, чем, возможно, был он сам, то изменится ли он ради тебя и попытается сделать то, что ты хочешь, каким бы униженным ни пришлось ему для этого стать? Вот из этого ты поняла бы?

Какие у нее синие глаза! Ее губы полуоткрылись.

Он расслабился:

– Я просто спрашиваю, Саммер. Из чего бы ты поняла?

– Я… Я думала, что он просто будет обнимать меня, и ему будет нравиться, что я рядом с ним.

С тех пор, как Люк стал приемным сыном, его никто никогда не обнимал. Возможно, именно поэтому то, что для него физическая привязанность сама по себе уже была невероятным блаженством, для нее это совсем не было достаточным. Он провел рукой от ее затылка к плечу и очень осторожно обнял ее. Он вовсе не был уверен, что правильно делает то, что другие называют привязанностью. Но ему нравилось. О да, он мог бы сделать чертовски больше, если бы ей тоже нравилось. Боже, он должен привыкнуть. Иногда ему казалось, будто он теряет сознание.

– А здесь я не останусь, – очень быстро сказала Саммер куда-то в стол. – Нет, нет, нет, нет.

Она столько раз повторила «нет», будто он был для нее ловушкой, готовой захлопнуться. Люк поморщился – так ему не понравилась эта картина.

– Как же твоему отцу удается удерживать тебя здесь?

– На островах нужна спутниковая связь. Он сказал, что, если я попробую руководить этим отелем в течение трех месяцев, он даст мне денег. Я изо всех сил старалась не управлять по-настоящему, ведь Алену вряд ли нужно мое вмешательство, но я должна быть здесь. – Она быстро взглянула на Люка. – Я знаю, кажется ненормальным, что мне не нужен роскошный отель в подарок на Рождество, но… Я и вправду ненавижу отели.

Он любил этот отель. Ему нравилось в нем все. Золото, мрамор, люстры, идеальная элегантность всюду, куда ни посмотри, богатые и голодные люди, которые скапливались здесь ради него, Люка, только ради него. Здесь он был бесконечно далек от всего, что напоминало грязный вагон метро, переполненный людьми, которые не обращали на него никакого внимания, пока он изливал им свою душу.

Он нежно сжал ее затылок.

– Ну, тогда давай поскорее уберемся отсюда ко всем чертям.

Глава 30

В середине ночи Саммер и Люк гуляли по Елисейским Полям. Уличные фонари, похожие на лестницу в небеса, поражали своим великолепием. Их цепочка изгибалась по склону Елисейских Полей в направлении величественной, сверкающей Arc de Triomphe[144]. Огни машин отражались от влажного тротуара зазубренными танцующими полосами. Люк смеялся, качая руку Саммер, как подросток на первом свидании.

Его счастье приводило Саммер в восторг. Она расслабилась и тоже начала смеяться безо всякой причины, просто потому, что они уверенно шли по хрупким, как яичная скорлупа, обломкам ее прошлого.

– Взгляни, какой вид. – Люк повел рукой от Arc de Triomphe по широкому усыпанному бриллиантами уличных фонарей бульвару к Place de la Concorde[145] с ее вонзившимся в небо гордым Obélisque[146]. – Саммер, взгляни на него. Разве это не самый красивый в мире город, король мира?

Он говорит, как ее мать, кто бы мог подумать! Радость Мэй в этом городе была настолько ликующей, что она не могла даже помыслить, будто можно испытывать к этому городу другие чувства. Саммер внезапно задумалась: откуда появилась ее мать, если ее так возбуждает игра в принцессу? Неужели она хотела, чтобы и ее дочь стала принцессой, а не обзавелась семьей? Мэй почти ничего не рассказывала о своем детстве.

– Подмораживает, – с сожалением пробормотала Саммер.

Люк притянул ее, укутал своим пальто и целовал, пока она не согрелась, и торжествующе засмеялся, когда поднял голову. Казалось, он помолодел на десяток лет, и было удивительно и восхитительно, что он будто не понимал, каким молодым чувствует себя теперь.

Он привел Саммер к Trocadéro[147], где они стояли на эспланаде над большим фонтаном, выключенным на зиму. За рекой сверкала Эйфелева башня, и Люк с восторгом уставился на нее.

– Жаль, – сказал он, немного смущаясь, когда понял, что Саммер смотрит на него, – что я не очень часто гуляю. Я люблю этот город.

Ей захотелось биться головой обо что-нибудь твердое.

– Еще бы не любил, – проворчала она.

Чертовски надменная Эйфелева башня. Послушай, вот еще один, которого я смогу заставить любить меня сильнее, чем тебя.

Хотя, конечно, Люк вроде бы и не говорил Саммер, что любит ее.

Если только не считать объяснением в любви ресторан, полный десертов, придуманных для нее.

Саммер посмотрела на Люка, стоящего на фоне Эйфелевой башни, увидела восторг на его обычно сдержанном лице и опустила голову.

– А знаешь, вид отсюда почти что красивый.

– Почти? – Люк перевел насмешливый взгляд с Эйфелевой башни на Саммер, повернулся спиной к башне, сел у стены и поставил Саммер между своих ног. – У меня меньше трех месяцев, чтобы показать тебе, как прекрасен этот город.

Казалось, он не считает это непосильной задачей. Имея Париж в кармане, кто не был бы самоуверен? Никто никогда не понимал, – и Люк тоже, – почему она ненавидит Париж.

Он, казалось, больше не обращал особого внимания на Париж. Его большой палец очерчивал ее скулы, и его пальцы тянулись через крылья ее волос. Он был поглощен мыслями, как иногда бывало, когда он смотрел на нее.

– Я люблю тебя, – спокойно сказала Саммер. Да, вот подавись, Эйфелева башня. Ты думала, я побоюсь сказать это, когда нахожусь так близко к тебе, не так ли?

Руки Люка в ее волосах потянули их, и ей стало больно. Его лицо побелело, будто его ударило взрывной волной.

– Никто никогда не говорил тебе этого? – поняла Саммер.

Она взяла его за руки. Не стоит забывать, что он называл своего приемного отца «месье». И родная мать бросила Люка.

Их пальцы медленно переплелись.

– Дважды, – признался он. – Девочки в старших классах. – Его губы изогнулись, выражая иронию. – Но ничего не получилось. Они не могли представить, каким отчаявшимся и приставучим я стану.

Дважды. Ему тридцать лет. Саммер прижалась к его груди и обняла его под пальто так крепко, как только могла. Она молчала. Не знала, что сказать.

– А вообще-то люди все время это говорят, – добавил он неловко, – когда едят мой десерт. «Я люблю этого человека, разве он не удивителен?»

Саммер крепче сжала объятия и поцеловала Люка через рубашку.

Он погладил ее по волосам.

– А ты, наверное, слышала эти слова много раз? – спросил он очень тихо.

Она кивнула:

– Постоянно. Моя мама любит так говорить, а папа не говорит мне – он не настолько несдержан, – но, конечно, другим говорит, что любит меня.

Повисла долгая тишина.

– И так они ведут себя после того, как провели с тобой единственный вечер, разделив его с множеством их знакомых и журналистов? Сразу перед тем, как умчаться по своим делам? После того, как ты четыре года провела в добровольной ссылке на островах?

Саммер ничего не ответила, лишь прижалась крепче к его груди. Он обнял ее, и она не могла понять – было это для него или для нее.

– А ты часто говорила это? – очень тихо спросил он, будто не хотел осуждать, а просто должен был знать.

Она со стыда опустила голову. Да. Она много-много раз бросалась в любовь к кому-то. Она терпела неудачи, да и ее парни тоже. Хотя каждый раз сначала не было ощущения неудачи, а была надежда.

Саммер отвернулась от Люка, но он встал и передвинулся, не ослабляя рук, и она оказалась спиной к его груди. Они не отводили глаз от Эйфелевой башни. О, ты чертова сука, как мне хочется кувалдой свалить тебя с ног. И если не появится полиция, чтобы остановить ее, Саммер будет разбивать железные балки, пока руки не отвалятся.

Эйфелева башня неожиданно погасла, стала совсем черной. У Саммер рот открылся от неожиданности и странной испуганной надежды. Но, конечно, началось ядовитое издевательское мерцание всей затемненной Эйфелевой башни, будто ей хотелось позлорадствовать напоследок.

– Полагаю, ты сам никогда этого не говорил, – сказала она натянуто.

– О, я говорил. – В его голосе была извращенная, странная темнота, направленная на него самого. – Когда пытался объяснить тем двум подругам из средней школы, почему им нельзя бросить меня.

Перед внутренним взором Саммер внезапно возникло видение – страдающий, пылкий, впечатлительный шестнадцатилетний паренек, еще без лоска, еще не умеющий сдерживаться, умоляет: «Но я же люблю тебя!» Ее руки взлетели, легли вокруг его рук, а сердце рвалось из груди.

– Хотелось бы надеяться, что с тех пор я уже многому научился.

Она сжала его предплечья. Как она жалеет, что одна из тех девочек не подняла сердце, которое он бросил перед ней! Может, если бы тогда ему не причинили боль, он бы не научился строить столько стен вокруг себя. Но, конечно, тогда Люк не стоял бы здесь с нею. Саммер гладила его руки, но бесполезно – ее прикосновения были паршивым бальзамом для тех старых ран.

– Саммер, посмотри на меня, – неожиданно сказал Люк.

Ей этого не хотелось делать, но, как всегда, у его голоса была такая власть над нею, что Саммер повернулась. Кованое лицо божества было очень серьезно.

– Я тоже люблю тебя, – сказал он спокойно. Ее сердце совершило большой прыжок надежды и страха, и он взял в ладони ее лицо. Искра, укрытая между двух согнутых ладоней. – К сожалению, я подозреваю, что не так, как ты любишь меня. – Она стояла, будто пойманная, не в силах сказать ни слова. – Я люблю тебя… и… больше, чем ты сможешь когда-нибудь любить меня.

Какими сладкими и жестокими были эти слова! Саммер чувствовала себя так, будто те согнутые ладони только что хлопнули друг о друга и растерли ее в ничто.

Почему она всегда была «нулем» в уравнении?

Ночной воздух показался ей ледяным. Она не могла выдержать даже мысли о том, чтобы отойти от его теплоты и попасть в холод. О боже. Я не хочу быть третьей девочкой, которая швырнет его сердце назад, в него же.

Но… если его сердце так много стоит для него, а ее сердце не стоит вообще ничего… Все ее тело было заполнено слезами, и они уже жгли ей нос. Но она сдержалась и немного приподняла подбородок.

– Любишь меня достаточно, чтобы возвратиться со мной на острова?

Что-то дрогнуло в его лице. Он посмотрел вниз, на нее.

– Саммер. Я не могу опять стать ничем.

Она собрала всю свою волю, всю драгоценную, но все еще хрупкую веру в себя. И, взяв Люка за запястья, отвела его руки со своего лица.

– Вот и я тоже не могу.

Глава 31

Люк был очень тих, когда они покинули Trocadéro. Но направились они не в отель, а к Сене и мосту напротив башни. Если бы в романтичном объятии она вошла под эти семь тысяч тонн железа, то, можно не сомневаться, показала бы башне средний палец.

Молодая пара на роликовых коньках промчалась, весело смеясь, по склону со стороны фонтана и Jardins du Trocadéro[148]. Люк успел стянуть Саммер в сторону, а потом так и не выпустил ее руки.

– Саммер. В этом я очень плох. Я всегда должен был десять тысяч раз практиковаться, чтобы все сделать правильно, а эта… практика причиняет слишком много боли. Не слушай меня, когда я говорю что-то не так. Смотри на то, что я делаю для тебя. Пробуй это на вкус. Для меня ты никогда не будешь «нулем».

Иногда она представляла себе, как Люк лежит в гамаке на ее острове, а она возвращается домой, к нему, проведя целый день за уговорами неугомонных детей сосредоточиться на вычитании… По силам ли ей такая жизнь? Она решила – да, она справится.

– Ты должен верить в меня, – внезапно поняла она. – Я не могу верить в тебя, если ты не веришь в меня. Это было бы чревато самоубийством.

Я просто еще недостаточно сильна, чтобы продолжать верить в себя, когда тот, кого я люблю, в меня не верит.

Люк молчал. Вряд ли он мог бы сказать, что верит в нее. Через несколько мгновений он поднял руку, чтобы заправить прядь волос ей за ухо, и большим пальцем погладил щеку прежде, чем волосы упали. Потом опять взял ее за руку, и они продолжали идти, не говоря ни слова. Люк был так погружен в раздумья, что даже не поглядел вверх, на Эйфелеву башню, когда они проходили под ее темными опорами. Саммер завела за спину свободную руку и из принципа показала башне презрительный средний палец.

Люк вовлек ее в ночную темную allée[149] между рядами деревьев Марсова поля, и Саммер зажмурилась навстречу судьбе.

– Только не говори мне, что живешь где-то здесь.

Он замялся.

– Почему нет?

– О, – она покачала головой, – я ходила здесь в школу.

Еще шаг.

– В квартале от меня есть женская школа для богатеньких девочек, – неохотно признал он.

– «Олимп»?

Люк кивнул. Душа Саммер содрогнулась и свернулась, приняв позу эмбриона[150]. Саммер лихорадочно начала искать хоть какое-нибудь счастливое воспоминание об этом красивом городе, в котором ей было непростительно быть несчастной. Она заставила себя улыбнуться.

– Няня часто водила меня сюда. Тогда я была совсем маленькой. Знаешь ту красивую карусель и детскую площадку возле нее?

– Я… знаю, да.

Под деревьями было слишком темно, чтобы увидеть выражение его всегда непроницаемого лица, но голос его прозвучал странно.

– Я безнадежно влюбилась в мальчика, которого однажды встретила там. – Саммер хохотнула. – Он тоже был темноволос, теперь я вспомнила. Возможно, с него-то все и пошло. – Она покачала головой. – Он показался мне великолепным. На детской площадке он мог сделать все. И был очень терпелив. Сначала он покрасовался передо мной, а потом поднял меня и помог достать до рукохода. И даже поиграл со мной в рыцаря и принцессу.

Люк совсем затих и странно замер.

– Я вспоминала его, много лет мечтала о том, как мы с ним убежали бы на остров и жили за счет лунного света и цветов, и все такое. Думаю, ты можешь догадаться, что у меня было не так уж много друзей.

Люк был черной тенью в темноте.

– Когда мы были в Париже, я обычно заставляла Лиз водить меня туда каждый день, и я растягивала свое время для игр на долгие часы, надеясь увидеть его. Но он так и не появился.

А потом была школа-интернат, совсем рядом с той детской площадкой, и эта школа надолго стерла память о нем.

– Он тогда, наверное, был занят игрой на бубне в метро у тебя под ногами, – внезапно сказал Люк. Голос его был грубым, странным. Будто годы элегантности соскользнули с него. – Но ему очень хотелось прийти к тебе. – Он положил руку ей на локоть. – Знаешь, а ведь тебе пришлось бы съесть лунный свет, если бы он приготовил его и принес тебе.

– В метро?

Саммер провела рукой по лицу Люка, будто была слепой и пыталась узнать возлюбленного из своего прошлого.

Изящные, чувственные губы скривились под ее ладонью.

– Ты когда-нибудь была там?

– Нечасто, когда училась в школе. Когда сбегала с уроков. Я… помню. – Она вспомнила, как метро пугало и возбуждало ее. Казалось, она делает что-то опасное. Она чувствовала себя недооцененной среди большого числа людей, которые ездили так каждый день. Шум, толкотня… люди, просящие подаяния. Иногда с аккордеоном, а иногда и с младенцем на руках. – Люк, почему ты так сказал? Почему тот мальчик оказался бы в метро?

Он не отвечал. Руки он сунул в карманы, плечи распрямил. Как красиво очерчены его плечи! И брови. Ей опять вспомнился тот мальчик, ее собственный рыцарь с темными, настойчивыми, требовательными глазами, неотрывно глядящими на нее… Жаль, что его образ уже давно стал мутным пятном.

– Люк?

Его плечи по-прежнему были напряжены. Его черное кашемировое пальто от Диора было… было сшитыми на заказ доспехами темного рыцаря, пролагающего свой путь в этом мире.

– Потому, наверное, что у него был цыган-отец, который не нашел лучшего способа обеспечить сыну жизнь, чем давать там представления. И еще потому, что его родная мать выбрала солнце, море и цветы вместо собственного ребенка. Не думаю, что она добилась бы в жизни большего успеха, чем мой отец, если бы осталась здесь. То, что она исчезла после появления новорожденного, не говорит о большой силе характера.

Саммер судорожно обняла Люка. У нее возникло неразумное, тщетное желание исцелить все его старые раны. Потом провела руками по его лицу, по длинным пальцам, по прекрасным темным волосам.

Мальчик крепко держался за поперечины рукохода и качался на них, как обезьянка. Потом поднял ее, помогая дотянуться…

Саммер прижала его ладони к своим щекам. Она не знала, что предложить ему в утешение, кроме себя самой, ни на что не годной. Вот дерьмо, не удивительно, что она никогда не могла соответствовать его высоким требованиям.

– Я думала, тебя отдали на воспитание очень строгому, перфекционистскому трудоголику.

– Да, когда мне было десять лет. Полиция подобрала нас в метро, потому что я не был в школе. Моего отца сочли… негодным, решили, что он не может растить меня.

– Ты не ходил в школу?

Люк напрягся, ему захотелось опять сунуть руки в карманы.

– Тогда не ходил. Да и потом учился в школе не очень-то хорошо.

Она сильнее прижалась щекой к его ладони, наслаждаясь ее ароматом и тексктурой.

– Я не ходил в школу, пока мне не исполнилось тринадцать лет. – Она поцеловала его ладонь. – И учился плохо. Но если бы не ходил в школу вообще, было бы хуже.

И опять ее жизненный опыт оказался никчемным. Его место заняли деньги и внешний вид. Только СМИ иногда ценили ее и проявляли к ней интерес, что, возможно, и объясняло, почему в былые времена она так охотно поощряла папарацци. Пока не наткнулась на группы ненависти в Интернете и не поняла, что у любви СМИ к ней есть уродливая изнанка.

И еще надо признать, что Саммер провела детство с няней, а потом получила роскошное образование. А Люку приходилось давать представления в метро, чтобы заработать на жизнь.

– Ты с отличием закончила Гарвард, Саммер. – Отчаяние и раздражение прозвучали в голосе Люка. – И ты сказала, что отец не покупал тебе диплом. Прошу, не опускай себя до моего уровня.

– Мне было плохо по-другому. – Саммер прикусила губу, не желая отрывать щеку от его ладони. Дело было не в Саммер, и ей не надо было отворачиваться, страдая от боли, только потому, что ее жизнь не имела значения. – Мне всегда было трудно найти настоящих друзей. – Все ее подростковые годы были сплошной неразберихой. До тринадцати лет она не проводила много времени ни с кем, кроме няни, которая обожала ее и которой за это платили. А потом, мучаясь от ощущения покинутости и одиночества, она вдруг обнаружила, что многие ее ровесницы инстинктивно и жестоко ненавидят ее.

В университете она начала приходить в себя, но выбрала, вероятно, не лучший способ излечить раны – начала встречаться с парнями и привлекать внимание СМИ, решив выделиться хоть чем-то. Отец, как она надеялась, должен будет тогда понять, что она стоит его внимания и времени.

Метро.

Она сжала руку Люка, на которой была ее щека.

– У тебя было где жить? Чем питаться?

– Иногда, – без всякого выражения произнес он.

– Люк.

Он крепче обнял ее и притянул к себе.

– Тебе не кажется, что ты ведешь себя, будто ты моя мама, – прошептал он ей в волосы.

Она не понимала, почему он сказал эти слова в тот самый миг, когда она начала чувствовать себя маленькой и совсем защищенной в его руках. Не точно как ребенок, потому что момент был заполнен слишком большим количеством чувственности, но… как будто она могла уступить всю свою уязвимость ему. И это было бы хорошо. Его руки остались бы у нее на щеках, были бы осторожными и не раздавили бы ее ненароком. Странное, глупое убеждение, учитывая, как они только что раздавили ее там, на эспланаде.

Она, конечно, не чувствовала себя его мамой. Она просто хотела заботиться о нем. Она по-прежнему думала, что никто никогда о нем не заботился. Даже он сам. Он так и не купил себе трикотажную футболку, в которую можно укутаться, когда нужно убежище.

– Ты понятия не имеешь, как мне хорошо, – выдохнул Люк.

Ему хорошо держать ее? Правда? Но почему? Разве не именно ей это нужно?

– Холодно, и меня уже тошнит от чертовой Эйфелевой башни, – пробормотал Люк. Его дыхание согревало ей голову. – Пойдем ко мне домой, Саммер.

Ей стало жутковато, как перед экзаменом, который она могла не сдать. Но его предложение наполнило ее страстным желанием. Она взглянула на Люка и на большую черную опору башни.

– Тебе не нравится Эйфелева башня?

– Она, я бы сказал, несколько высокомерна, тебе не кажется? Будто знает, что она самая важная в мире и никто никогда не превзойдет ее. – Люк долго смотрел на железную башню, и взгляд его был неласков. Он не хотел быть похож на нее.

Хотя сам превосходил всех своими десертами, которые оказывались съеденными за считаные минуты, разрушались при неправильном прикосновении или таяли, если никто не подавал их вовремя.

– Я люблю тебя, – спокойно повторила Саммер и очень крепко сжала его руку.

Он быстро повернул голову к ней. Эйфелева башня была уже забыта.

– Да, скажи мне об этом, Саммер. Скажи мне все… об… этом.

Глава 32

Люк жил в престижном месте, в величественном старом здании времен барона Османа[151] с лестницей, устланной красным бархатом. Но когда он впустил Саммер в свою квартиру, у него случился краткий приступ растерянности. Сама квартира казалась почти такой же пустой, как коробка из-под чипсов в конце дня. Здесь было достаточно опрятно, потому что Люка, в то время дикого ребенка, подобранного в метро, неутомимо приучала к чистоте приемная мать. Впрочем, ему был чужд дух накопительства, да и вообще он уделял своему жилищу мало времени и внимания.

Но лицо Саммер засияло даже ярче, чем тогда, когда она вошла к Сильвану и Кейд. Как видно, опыта жить в уютных, теплых домах у нее было ненамного больше, чем у него. За исключением ее острова, с дрожью подумал Люк и выбросил эту мысль из головы.

Саммер сняла ботинки и позволила ему взять у нее пальто, но ускользнула прежде, чем он мог повернуть ее в двери и поцеловать.

– Эта квартира может выглядеть как музей, – сказал он на всякий случай, вдруг это важно для нее. – Я говорил с Луи Дютраном об этом. Думаю, ты не знаешь этого имени. Он исключительный архитектор и дизайнер интерьеров. Когда перестраивали Leucé, он проектировал помещения. У него есть несколько идей относительно моего жилья, но у меня просто не нашлось времени подумать о них.

– Ты хочешь сделать свою квартиру похожей на номер в отеле? – Саммер прошла к окну, пряча лицо от Люка.

– Я хочу сделать свою квартиру похожей на то, что сделало бы тебя счастливой, – сказал он твердо.

Она на миг взглянула на него и опять стала смотреть в окно.

– Отсюда видно Эйфелеву башню, – сказала она укоризненно.

Окно выходило на одну из allées Марсова поля. Четырнадцатого июля[152] весь кухонный персонал заполнял его квартиру, чтобы любоваться фейерверком. За этот вид из окна с Люка брали дополнительную плату, и довольно большую.

– Обычно я считаю ее данью уважения тому, чего я достиг, – признал он.

Саммер засмеялась, ее лицо осветилось восхищением. О боже, все было идеально. Он мог провести оставшуюся жизнь, наслаждаясь признанием. – Я, наверное, и вправду нарциссист, – признался он неохотно.

– Нет, ты не такой, – заспорила Саммер, удивленная его словами, и он впервые понял, что кто-то может говорить с ним ласково. Ее голос согрел все его тело. Она оглянулась на Эйфелеву башню и покачала головой. – Жаль, что у меня прежде не было такой, как твоя, уверенности в своих силах.

– У тебя она может быть, – спокойно заметил он.

Ему не хотелось, чтобы Саммер была слабее или меньше, чем могла бы быть. Но ему очень нравилась мысль о том, что он дает Саммер чувство безопасности, когда обнимает ее. Да, своей уверенностью он может ее защитить. Для этого он ее и выстроил.

Саммер долго смотрела на него, будто он сказал что-то такое, от чего она почувствовала себя пойманной – но что, черт побери? Что мог он сказать такого, чтобы захлопнулась дверца ловушки? Ничего не сказав, Саммер опять стала смотреть в окно, но в противоположном от башни направлении. Виском она прижималась к стеклу.

Его живот свело, когда он понял, на что она смотрит – на едва видный угол школы-интерната. Люк мог представить ее там. Под теперешним сексуальным шелковистым очарованием он видел маленькую девочку, столь отчаявшуюся от невозможности излить свою любовь, что она уцепилась за мальчика, которого повстречала в парке. Она так и не научилась строить стальную броню вокруг себя. И поэтому трепетала и летела сквозь годы боли, справляясь, как могла, похожая на пламя свечи, сбиваемое ветром. Пока не оказалась на островах, в закрытом, безопасном месте, где смогла наконец позволить своему сиянию расшириться до того, что оно осветило всех вокруг. Он видел это сияние на фотографиях. Только еще не знал, как забрать Саммер с острова, привлечь в этот город, который она считала адом, и при этом сохранить для себя ее сияние.

Ад в Париже. Она, пожалуй, и вправду испорчена.

Он подошел и обнял ее сзади. Здесь ты больше не будешь одна.

И как только он ощутил ее тело в своих руках, у него в голове прозвучало: «И я тоже не буду один».

Она откинула голову назад, на его плечо, но не отвела взгляда от угла школы.

– У тебя, наверное, много трусиков? – с иронией спросила Саммер слабым голосом. – Знаешь, трусики с номерами сотовых девчонки бросали из окон общей спальни «Олимпа».

Он засмеялся, но руками чувствовал, что она напряглась, будто в ожидании удара.

– Я стараюсь там не ходить. Это приводит в замешательство.

– Ты никогда не испытывал соблазна подобрать их? – сухо спросила она.

– Подобрать трусики пятнадцатилетней девочки, которой отчаянно нужна романтика? Саммер. Когда я был подростком, то жил не здесь.

Ее живот под его рукой немного вздрогнул. Но в окне он мог видеть призрачное отражение легкой улыбки.

– А теперь это не в твоем стиле?

– Саммер! – Он бы рассердился, если бы ее улыбка в окне не была нежной и легкой, а мышцы живота не были так напряжены. – Кто-то подобрал твои, да? – На него медленно снисходило понимание. – Некоторые тридцатилетние мужики достаточно отвратительны, чтобы принять предложение одинокого подростка.

– Это были не трусики, а фотография и любовное письмо, – натянуто ответила она. – И он оказался довольно симпатичным.

– Черноволосый, я полагаю, – обреченно сказал Люк.

Я безнадежно влюбилась в мальчика, которого однажды встретила там. Я вспоминала его много лет. Искала его, Люка.

Боже. Все это время она искала его!

Саммер пожала плечами и прижалась к Люку.

– Сколько ему было лет?

Ее живот вздрогнул. Он никогда бы этого не узнал, если бы не обнимал ее.

– Папа сказал, тридцать четыре, – беспечно ответила она.

А… Значит, ее отец узнал об этом. Люк каким-то образом уже почувствовал, что ничем хорошим эта история не закончится…

– А тебе?

– Пятнадцать.

Саммер гордо подняла подбородок, но покраснела.

– Всего пятнадцать, – поправил Люк, поглаживая ее волосы. – Тебе было всего пятнадцать.

Он был удивлен, что она продержалась так долго. Ей же было тринадцать, когда она попала в интернат. Получается, она провела два года без любви и лишь потом сломалась?

– Не было… – Она остановилась. – Он не… этого. – Она отвела взгляд от школы-интерната и смотрела на Эйфелеву башню. Затем отвернулась от башни и встретилась с Люком взглядом, отраженным в стекле. Наконец она закрыла глаза, потому что иного спасения не было, и нагнула голову. – Он никогда не проходил мимо трусиков. – Ее лицо стало темно-красным.

Люка затошнило. Какой-то мерзкий педофил учил Саммер удовольствиям ее молодого тела. Он мог вообразить, как она, полная надежд, познает первый оргазм в умелых руках какого-то ублюдка, впервые в жизни чувствуя себя любимой.

– И что предпринял твой отец?

– О, на самом деле я гуляла с Винсентом, чтобы привлечь папино внимание, знаешь ли. Вот почему он боялся… зайти слишком далеко. – Комок встал в ее горле. Люк обнял ее крепче, едва-едва покачивая. – Так что папа дал ему то, что тот хотел, и позволил мне увидеть… знаешь, он позволил мне увидеть, что Винсент предпочитает мне деньги и власть. А потом папа, конечно, уничтожил его. – Она прочистила горло и говорила как ни в чем не бывало. Люк, возможно, поверил бы, что все это пустяки, если бы его руки не лежали на ее животе, если бы он не чувствовал дрожь…

– А с тобой отец что сделал?

– Ничего, – с удивлением ответила она. – Ну, то есть наорал на меня, конечно. – Ее живот яростно дрожал под его рукой. – Назвал меня маленькой шлю… шлюхой… – И внезапно Саммер разрыдалась. Ее трясло сильнее, чем в тот раз, когда она рассказывала Люку о нападении. Рыдания сделали Саммер некрасивой. Ему и в голову не могло прийти, что такое вообще возможно. Она уткнулась лицом ему в руки, ее ноги подкосились, и Люку пришлось вместе с ней опуститься на пол, не выпуская ее из рук. – «Маленькая шлю… шлюха», а ведь только ради Винсента я могла продержаться день, да и вообще жить, зная, что опять увижу его и что он лю… я думала, что он лю…

Она не могла больше говорить и сжалась клубочком так плотно, что казалось, пыталась стереть себя с лица земли. Люку только и оставалось, что покачивать ее на своих коленях да материть ее отца и всех ублюдков в такт со своими движениями.

Боже, так вот насколько несчастной она была. Ночь за ночью она проводила в рыданиях почти под самой Эйфелевой башней, которую так сильно теперь ненавидит. Да и после того, что случилось, никому не было до нее дела. Родители стряхнули ее со своих рук в школу-интернат и оставили там совершенно одну. Она, должно быть, многие месяцы – возможно, годы – рыдала тайком в своей комнате так же горько, как и сейчас.

Вот что я должен преодолеть, чтобы удержать ее.

– Да будь оно все проклято! – пробормотал он. – Мне тогда было девятнадцать. Я был на своей первой работе, прямо через реку. Время от времени я даже ходил сюда. Putain de bordel de merde de…[153] Почему мы так и не встретились тогда? – Пусть он еще не знал, как погладить ее прямо через трусики, но встречался бы с нею целый год, прежде чем хотя бы попробовал, ведь ей тогда было пятнадцать гребаных лет, в конце концов. Даже для девятнадцатилетнего она была слишком молода. Кроме того, влюбленному романтику нужно было время, чтобы набраться смелости и дотронуться до его принцессы.

Но он был бы искренним. Сходил бы с ума от любви к ней, был готов сделать все для нее. Они убегали бы во все романтичные места Парижа, они были бы двумя почти нормальными, блаженно счастливыми влюбленными подростками.

– Думаешь, ты мог бы противостоять моему отцу, когда тебе было девятнадцать? – пробормотала Саммер ему в плечо. Уже хорошо. Ведь только что она была раздавленной и полностью ушедшей в себя.

– А что бы он мне сделал? Попытался бы меня уволить? Если ты считаешь меня высокомерным, когда кто-то в кухнях вмешивается в мои дела, то видела бы ты повара, на которого я работал тогда. Он бы выпотрошил твоего отца. Возможно, я не так уж и преувеличиваю, он мастерски владел ножом.

Саммер, лежащая в его руках, начала расслабляться. Ее рыдания становились тише, будто были какой-то старой уродливой болезнью, которую она должна выбросить из себя. Болезнь еще не ушла, но стала уже не такой свирепой, как раньше.

– Он, наверное, предложил бы тебе денег. И рассказал мне об этом после того, как ты взял бы их.

– Саммер. Я не прагматик.

Люк живо представил, как он, страстный подросток, сражающийся за свою золотую принцессу, бросает деньги отцу прямо в лицо.

Конечно, разговор зашел в область фантазий и предположений, но Саммер, казалось, стало легче.

– В девятнадцать лет ты, должно быть, был наивным романтиком с горящим взором, – согласилась она, расслабляясь еще больше, и уже могла охватить его руками вокруг талии. – Боже, но ты и сейчас такой. Ты просто знаешь только один способ показать это.

– Я работаю над другими способами. Саммер, я люблю тебя.

Он с таким трудом вздохнул, что, казалось, его грудь разорвалась. Можно бы подумать, что заполнить целый ресторан десертами – более чем достаточно, чтобы выставить себя напоказ. Но нет. Ей нужно что-то другое.

– Да, больше, чем я смогу когда-нибудь любить тебя.

Она начала сдвигаться с его коленей. Он удержал ее.

– Сейчас я не сказал бы «больше». Просто иначе.

Более крепко и неизменно, как сталь, которую никто не может разрушить, даже Саммер.

Если не считать того, что ему казалось, будто он распался на атомы света, заполнившие целую вселенную.

Он вздохнул и погладил ее волосы.

– Твоя любовь такая легкая.

Вероятно, ее чувства к нему не были столь же сильными, как его – к ней. Потому что любить так сильно, как он, наверное, не мог никто.

Она вздрогнула и съежилась.

Нет. Нет, не легкая. Ей нужна вся ее храбрость. Ты ведь уже знаешь это. Так почему все время забываешь?

Потому, что хочешь сохранить контроль.

Он хотел, чтобы слово «любовь» что-то весило, когда он произносит его. Они встретились во второй раз через два десятка лет, и теперь он был гребаным трусом. Боялся того, что случится, если он позволит себе оказаться в ее тонких руках. Боялся, что поверит в нее, а потом она не будет знать, что с ним делать. И даст ему уйти.

– Саммер. Если уж на то пошло, ты любишь крепче.

Ее любовь была крепче той массивной тьмы, которая нажимала изнутри на его грудь, стремилась взорвать его и погрузить себя в Саммер, а Саммер погрузить в Люка, пока он не сокрушит все, относящееся к Саммер, в его потребности удостовериться, что она принадлежит ему.

– Во всяком случае, лучше, – спокойно сказал он, нежно лаская Саммер. – Она взглянула на него. – Но я буду практиковаться, – добавил он, и на эти слова ушли все скудные остатки его храбрости. – То… то, что я чувствую, со временем будет выглядеть лучше, более… аппетитно.

Ее брови сошлись.

Он прижался лбом к ее лбу и признал с насмешкой, обращенной к себе:

– Это самый несуразный, неуправляемый, примитивный сырьевой ингредиент, с каким я когда-либо работал.

– Люк. – Она свернулась калачиком в его теплых, нежных объятиях и уже не была прежним горемычным, рыдающим клубочком. И он почувствовал, что снова может дышать, потому что ее боль больше не сжимает его легкие.

– Аппетитно, говоришь? – Она погладила его по щеке. – Мне нравится примитивное, неуправляемое. Настоящее.

Возможно. Но это же не означало, что он не может сделать лучше, превратить во что-то такое, от чего она никогда не сможет отказаться. Он заставил себя улыбнуться ей так же, как улыбалась она – сияя и поддразнивая.

– Просто подожди и увидишь, как хорошо все получится, soleil.

Он отведет ее во все безумно романтичные места, где они должны были побывать, когда были подростками, ускользающими туда тайком, чтобы целоваться и обниматься, трепеща уже только от того, что могут держаться за руки. Он покажет ей неожиданные волшебные моменты зимы. Первые знаки парижской весны. У него еще есть десять недель.

Десять недель, чтобы она полюбила свой собственный, персональный ад и того мужчину, который хочет заманить ее туда просто потому, что непреклонно должен править им.

Глава 33

Люк ощущал удовлетворение, когда на следующее утро провожал Саммер обратно в отель. Она обессилела от наслаждений, губы ее припухли и болели, глаза она едва могла держать открытыми, и все ее тело было наполнено памятью о Люке. А ему нравилось вспоминать, как Саммер трепетала и обнимала его, и он не мог понять, как вообще он может не быть внутри ее.

Чертов идиот. Если бы он сделал это в тот вечер, когда они впервые встретились в отеле, первое же ее приключение в Париже после четырех лет отсутствия было бы, наверное, для нее счастливым.

Прическа Саммер выглядела идеальной, потому что укладывать волосы пришлось ему. Люк протянул руку, высвободил прядь, и она повисла возле ее лица, как бы намекая, что чувства у кое-кого тоже растрепаны… Теперь прическа смотрелась куда лучше.

Она быстро взглянула на него и заметила беспокойство в его тяжелом взгляде. Люк печально улыбнулся:

– Возможно, я немного… увлекся.

– Я не просто твое сырье.

– Я знаю. – Он поправил прядь, чтобы она лежала на ее плече. – Но я все равно люблю играть с тобой.

Саммер расцвела, засветилась и прижалась к нему.

Она любит его! Когда у него дома она прижала руки к его голым плечам, в его мире все стало так, как должно быть. Ее смех доносился к нему откуда-то сверху, и водопад ее золотых волос казался ему лестницей в небеса.

– Если у тебя более высокие требования и она им не соответствует, то убери от нее свои гребаные руки, – произнес резкий голос. Саммер вздрогнула, и от ее сияния почти ничего не осталось.

– Папа?

Она повернулась лицом к паре, идущей по черным и белым квадратам шахматного мраморного пола. Мать и дочь Кори можно было принять за двойняшек.

– Сюрприз, дорогая! – Она выхватила Саммер у Люка и заключила в жаркие объятия. – Я скучала по тебе! Ты получила фото принца Фредерика, которое я послала в эсэмэске? Он становится все симпатичнее и симпатичнее, тебе не кажется? Твоему отцу он тоже нравится. Жаль, ты не приехала на помолвку его сестры.

– Я не знала, что моя ссылка допускает поездку в Польшу на вечеринку, – сухо сказала Саммер, и отец фыркнул, будто у него кончилось терпение.

– Твоя ссылка! Три месяца в Париже, в одном из самых прекрасных в мире отелей. Честно, Саммер, если ты и дальше будешь так разговаривать, то, думаю, нам не стоило тратить силы, чтобы навестить тебя.

Люк увидел, как онемела Саммер, потому что любая ее попытка показать, что она возмущена, боится или несчастна, была заранее подавлена их угрозой уйти и оставить ее в полном одиночестве.

Одной рукой Люк обнял Саммер за плечи и притянул к себе.

– Вы всегда вот так затыкаете рот своей дочери?

Ее отец нахмурился:

– Занимайся своим делом.

Люк поднял брови с высокомерием.

– Честно говоря, на занятия своим делом я трачу так мало времени, как только могу. Это скучно. Но я, конечно, займусь моими собственными, более важными вещами.

Саммер смотрела на него так, будто он только что сделал что-то героическое, но он и понятия не имел, что именно. Сказать ее отцу, какой он ублюдок? Честно говоря, это было бы чистым удовольствием.

Сэм Кори смотрел свирепо.

– Саммер, ты встречаешься с человеком, который думает, что делами заниматься скучно? Почему ты так поступаешь со мной?

– А может, она никак с вами не поступает. Может, она просто живет своей жизнью, а я делаю ее счастливой, – невозмутимо ответил Люк.

Отец повернулся к Саммер.

– Что, черт возьми, здесь происходит? Кажется, ты мне сказала, что у него более высокие требования и ты им не соответствуешь.

– Ваша дочь не совсем точно изложила то, что я сказал по другому поводу. И вас это не касается.

– Я думаю, он за словом в карман не лезет, – сказала мужу Мэй Кори, блестя глазами. – Иди сюда, милая. – Она обняла дочь за талию и увлекла ее к лифту. – Пойдем, я покажу тебе платье, которое купила для тебя в Варшаве. Очень миленькое. И я взяла еще одно, на размер больше моего. Мало ли что, ведь ты жила на острове, а здесь еще и месье Леруа… Но я могу отослать его назад, если подойдет меньший размер.

Люк яростно смотрел им вслед, не веря своим глазам. Саммер выглядела так, будто на нее выплеснули ведро ледяной воды. В лифте она оглянулась на Люка и отца. На ее лбу появилась тревожная морщинка.

Двери лифта закрылись.

Люк резко повернулся. Сэм Кори встретился с ним таким взглядом, какой, вероятно, пугал мужчин, над которыми у него была власть.

– Что ты делаешь с моей дочерью? – повторил он.

– Так, значит, когда вы велели ей заискивать передо мной и делать меня счастливым, вы не имели это в виду буквально? А я-то все пытался себе представить человека, которого ни хрена не колышет, как себя чувствует его собственная дочь, раз всех остальных она делает счастливыми.

Губы Сэма сжались.

– Я никогда не говорил ей, чтобы она перед кем-то заискивала. Она моя дочь. Почему ты распускаешь руки?

– Вероятно, вы хотели бы узнать, что мои руки делали с вашей дочерью, – безжалостно сказал Люк.

Гнев нарастал в Сэме Кори. А, так, значит, его легко заставить потерять самоконтроль? И это одна из причин, почему Саммер так нравится самоконтроль Люка?

Люк учтиво улыбнулся.

– Ну, мне так показалось. У меня самого никогда не было дочери.

– Ты гребаный ублюдок, – тихо и недоверчиво сказал Сэм Кори. – Значит, правду говорят о высокомерии шеф-кондитеров?

Люк пожал плечами.

Сэм Кори открыл дверь в конференц-зал. Комната Марии-Антуанетты[154] в золотых и нежно-голубых тонах. На картине изображена женщина, которая скоро лишится головы на эшафоте. Что-то бормоча, Сэм жестом поманил Люка внутрь.

Люк поднял брови.

– Если ты ждешь, что я из любезности скажу «пожалуйста», то тебе придется ждать очень долго, – проворчал Сэм Кори. Люк долго выдерживал его взгляд. – Или ты бы предпочел, чтобы мы впервые по-настоящему поговорили за ужином при Саммер?

Люк немного наклонил голову и вошел в дверь.

– Ты прекрасно выглядишь, милая. – В номере Саммер Мэй Кори прижалась щекой к щеке дочери, приобняв ее, и поэтому они одновременно отразились в зеркале. Глаза матери искрились от удовольствия. – Точно как принцесса.

– Ты росла в настоящей бедности, maman? – внезапно спросила Саммер.

Мать насторожилась.

– Что заставило тебя спросить об этом? Я что-то не так сделала?

Саммер покачала головой:

– Ты всегда так элегантна и прекрасна. Мне просто стало интересно, была ли ты бедной. И была ли у тебя воображаемая жизнь, в которой ты вдруг становилась принцессой.

Мэй Кори улыбнулась и погладила дочь по щеке.

– Ты моя принцесса, солнышко. Я хочу, чтобы все видели, как ты прекрасна. – Она заправила обратно в шиньон[155] Саммер ту прядь волос, которую вытащил Люк.

– И ты всегда хотела учиться в Париже, в школе-интернате? – тихо сказала Саммер. – Как Мадлен?

Мэй Кори рассмеялась:

– Да, я сказала это тебе, когда ты шла на приемное собеседование. Хотя оно было чем-то вроде фарса, поскольку твой отец мог сто раз купить и продать эту школу. Но я хотела, чтобы тебя приняли, оценив твои собственные достоинства. Парижская школа-интернат! В детстве я так мечтала учиться в такой!

– Верно. – Чтобы сделать родителям приятное, Саммер прекрасно прошла собеседование, но после него ее долго рвало в ближайшем туалете. – Наверное, тогда я просто не… не думала об этом. – А что собеседование было фарсом, Саммер и в голову не пришло. Ведь ей было тогда всего тринадцать лет от роду!

Мать снова легонько обняла ее, глядя в зеркало.

– Сладенькая моя, ты не знаешь, как я всегда была счастлива тем, что могла дать своей дочери все. Я просто… хочу, чтобы ты стремилась к большему, милая. Я никогда не понимала, чего ты на самом деле хочешь.

Саммер замялась и нерешительно улыбнулась в зеркало, не в силах сказать матери в лицо.

– Знаешь, когда я была маленькой, то больше всего любила играть с тобой в красавицу и чудовище в таких отелях, как этот. Помнишь, мы представляли себе, что именно там, где работал папа, и было Западное Крыло[156], а все работники отеля были волшебными руками, которые открывают двери?

– О. – Удовольствие от облегчения заполнило лицо ее матери. Она опять прижала Саммер к себе и продолжала говорить, глядя в зеркало: – Конечно, помню. Было славно.

Саммер кивнула, хотя играли они с мамой очень редко.

– У меня были ужасные родители, – призналась мать. – Если бы не моя бабушка, не знаю, что сталось бы со мной. Я пыталась добиться большего для тебя. Разве Лиз не была замечательна? Я, должно быть, побеседовала с пятью сотнями кандидаток, чтобы найти тебе хорошую няню. – Саммер помолчала секунду, потом крепче обняла маму за талию. Видно, и впрямь всегда было правдой, что Саммер просто слишком избалована и потому не может оценить, как хорошо ей живется.

– Мы все еще выглядим как близнецы, – отметила мать с чувством глубокого удовлетворения. Легко и нежно она погладила кончиками пальцев уголки глаз Саммер, найдя их в зеркале и по-прежнему не глядя на настоящую Саммер. – Хотя я советую тебе лучше заботиться о коже, дорогая моя. Здесь в косметическом салоне могут сделать микрошлифовку, а если тебе понадобится немного больше, я знаю в Париже кое-кого по-настоящему хорошего.

– Мне двадцать шесть лет, мама. Maman.

– Я знаю, милая. – Прикосновение пальцев матери было очень нежным, целебным. – Вот почему я и беспокоюсь. Ты слишком молода для морщинок в уголках глаз.

– Они от смеха.

– И не следует слишком долго быть на солнце. – С нежным упреком мать погладила плечо дочери. – Старайся ограничиваться мягкой улыбкой, насколько сможешь, дорогая. Это тоже поможет.

Сэм Кори захлопнул дверь комнаты Марии-Антуанетты. Люк подозревал, что это был любимый конференц-зал Сэма Кори. Люк мог легко представить, как при взгляде Сэма Кори присутствующие теряют голову.

– Что ты делаешь с моей дочерью? – гневно спросил отец Саммер.

Люк самодовольно улыбнулся:

– Все, что хочу.

Кулак сильно ударил по резной золоченой двери.

– Черт побери, парень.

– Знаете, если вы не хотели, чтобы ваша дочь влюблялась в такое количество неподходящих мужчин, вам, наверное, надо было уделять ей больше времени и учить ее, как узнавать подходящих.

Люк отметил этот совет в своем очень коротком перечне правил, которые понадобятся ему, когда он будет претворять в жизнь свою мечту о счастливой, черноволосой маленькой девочке с тонкими чертами лица. Малышка будет расти у него на глазах, потом выйдет замуж и будет жить долго и счастливо, и у нее будут свои дети, и… стоп. Он оттащил себя от головокружительной грани.

– Она опять жаловалась, что я мало времени проводил с нею? – рявкнул Сэм Кори.

– Нет. Она никогда не жалуется. Думаю, боится жаловаться.

– Еще бы ей не бояться, – грубо заметил Сэм Кори. – В целом долбаном мире еще не было ребенка с такими привилегиями.

Люк оперся руками на стол и, прислонясь к нему, просто смотрел на пожилого человека. Второе правило в его коротком перечне: если дал ей все, кроме веры в себя, то все на хрен испортил. И еще – в какую бы беду ни попала твоя пятнадцатилетняя дочь, никогда не называй ее шлюхой.

– Поговорим о чем-то другом. Почему вы не расскажете мне о том хорошем, что есть в вашей дочери?

Сэм впился взглядом в Люка и пожал плечами:

– Ну, Саммер красива, хотя это она и так знает. Она очень умна, однако в это трудно поверить, поскольку она тратит свои способности впустую. В пять лет она уже могла обсуждать коэффициент P/E… – Люку казалось, что быть дрессированной обезьянкой лучше, чем играть в метро на проклятом бубне, но от P/E его начало тошнить. – …Но вместо того чтобы использовать свои способности, она учит дюжину безвестных ребятишек на каком-то богом забытом острове.

– Возможно, он не такой уж и забытый богом, – насмешливо сказал Люк.

– Что?

– Ничего. – Люк не был в церкви с тех пор, как покинул дом своего приемного отца, но даже тогда это было только при крещении приемного кузена и первых причастиях. Странная мысль пришла ему в голову. Вот если бы он был одним из тех маленьких детей или их родителей, то ему казалась бы божьим даром умная, любящая женщина, с радостью готовая отдать им все свои силы, не думая, что есть какие-то «лучшие» вещи, которые она могла бы сделать со своей жизнью. – Вы можете произнести хотя бы одно предложение о своей дочери, не сказав о ней при этом ничего гадкого?

Сэм Кори стиснул зубы и впился в него взглядом.

– Хотя бы попробуйте, – предложил Люк. – Постарайтесь изо всех сил. Вам это пойдет на пользу.

– Она могла быть намного лучше, чем есть! – взорвался Сэм Кори. – Сколько привилегий у нее было! Сколько возможностей!

– Вы были правы: хорошо, что мы говорим не при Саммер. Отступите и попробуйте еще раз. Пока вы все еще не убедили меня, что Саммер полезно побольше общаться с вами, а ведь я, в конце концов, мог бы как-то повлиять на это.

Сэм Кори сжал зубы. Он сверлил взглядом череп Люка, но эта сталь сдавалась только солнечному свету.

– Allez. Подумайте о своей любимой дочери. Вы же хотите, чтобы она была с мужчиной, который может хорошо заботиться о ней. Правильно? Посмотрите на это с такой точки зрения. Расскажите мне о ней что-нибудь особенное.

Сэм Кори пересек комнату и встал у портрета Марии-Антуанетты. Сначала Люк думал, что отец Саммер хочет отделаться от него. Возможно, именно таким и было намерение Сэма. Но его напряженное лицо смягчилось, когда нахлынули воспоминания. Он коротко усмехнулся и повернулся к Люку:

– Хорошо. Моя девочка всегда умела сосредоточиться. Я помню, как часто она проскальзывала в мой офис и просто смотрела, как я работаю. Она могла просидеть там целый час.

– Вам, должно быть, было приятно.

Люк представил, как сажает свою крохотную дочку на стол около себя и наполняет наслаждением весь ее маленький мир. Он понятия не имел, что еще надо будет делать для малышки, но полагал, что справится. Конечно, раз девятилетний мальчик помог девочке подняться на рукоход, то уж маленькая черноволосая дочурка может быть уверена, что ее папа всегда будет помогать ей.

Вот и третье правило появилось в его перечне.

– Да, но надо было быть осторожным. Удели ей каплю внимания, и она уже пытается забраться к тебе на колени. Цепкий ребенок. Ей и вправду было многое нужно.

– Потому что она хотела забираться к вам на колени?

– Да. – Отец Саммер затих на мгновение и вздохнул. – Конечно, иногда я скучаю по тем временам. Интересно, а если бы я не действовал только в своих интересах, когда мне выпадал шанс? Я все время старался сделать ее более независимой, но… возможно, нам была нужна еще одна дочь, и мы могли бы правильно воспитать вторую. Кто знает. Саммер, видно, совсем потеряла контроль над собой. Думаю, все еще пытается привлекать к себе внимание.

– Значит, вывод такой. Если у меня будет дочь, я позволю ей забираться к себе на колени столько раз, сколько она захочет. Спасибо за совет.

Сам же Люк позволил бы и матери этой девочки забираться к нему на колени, когда бы ей ни захотелось. Его сердце сжалось при мысли о том, как они обе одновременно сидят у него на коленях. Саммер держит на руках черноволосого младенца, а Люк держит их обеих…

Сэм Кори мрачно взглянул на Люка:

– Думаешь, у тебя получится лучше?

– Я всегда думаю, что у меня получится лучше. И до сих пор оказывался прав.

Сэм Кори заворчал:

– Знаешь, скажу тебе, как один высокомерный сукин сын другому, ты мне почти… слово «нравишься» не годится.

– Это хорошо. Я и сам не хочу вам нравиться.

Голубые глаза Сэма блеснули намного ярче, чем у его дочери, намного жестче.

– С таким я встречаюсь впервые. Мужчина хочет нравиться моей дочери, а не мне.

Потребовалось время, чтобы до Люка дошел смысл сказанного.

– Putain, – сказал он наконец. – Впервые? Вы уверены? Ведь она прекрасна сама по себе.

– Ты вообще-то представляешь себе миллиард долларов?

Люк попытался быстренько вообразить, но не очень-то хотел напрягаться. Сейчас много всего другого занимало его голову.

– Не особо. Впрочем, я, наверное, мог бы сосчитать число нулей, если бы захотел.

Один из самых богатых в мире людей, сделавший себя сам, недоверчиво хохотнул.

Люк пожал плечами:

– Видите ли, в чем дело с этими нулями. Для большинства людей, если у них их нет, то только они и имеют значение. Но как только их цепочка становится достаточно длинной, они навевают тоску.

– О, ради бога, – сказал Сэм Кори. – Ну почему все же она так дерьмово ко мне относится?

– Вы серьезно говорите, что я первый мужчина, для кого ваша дочь гораздо важнее ваших денег? Это же безумие. И вы непременно хотите, чтобы она вышла замуж за того, для кого деньги важнее ее самой? Почему вы ее так ненавидите?

Сэм Кори напрягся:

– Я не ненавижу ее! Что, черт возьми, она тебе наговорила? Она моя дочь. Я люблю мою девочку. Это не значит, что я хочу, чтобы она делала любую глупость, какая только придет ей в голову. И к тому же кто-то ведь должен руководить холдинговой компанией после меня, и уж точно это не ты.

– Верно, не я, – с отвращением сказал Люк. – Найдите гребаного генерального директора или как его там называют в вашем бизнесе.

– Кто-то же должен присматривать за генеральным директором! И этот «кто-то» не будет девочкой, которая хочет провести жизнь, качаясь в гамаке!

– Так подберите лучших членов правления, merde. – Разговор начал надоедать Люку. – Конечно, вы не нуждаетесь в моих советах, как решать ваши деловые проблемы. Но если захотите, то я могу вам предложить как следует перетрясти ваш руководящий состав.

Сэм Кори стал мертвенно бледен.

– Знаешь, не получится так хорошо, как тебе кажется. Этой девочке нужно слишком много внимания.

– С этим у меня полный порядок.

– Да? Представь, что тебе предстоит сумасшедший день. Столько всего надо сделать и принять очень много важных решений. У тебя едва есть время вздохнуть, а она дуется, потому что ты не хочешь все это бросить ради нее. И как, интересно, тогда ты поступишь?

– Думаю, об этом я буду говорить с ней, а не с вами. И она не дуется, между прочим. Ни разу не видел. Мне кажется, вы давным-давно отбили у нее охоту дуться, заставив ее нацепить улыбку.

Сэм Кори оскалился:

– Не тебе перечислять, что я сделал неправильно с моей дочерью.

– Я скажу все, что захочу. И если вы со всеми этими вашими деньгами не захотите нанять киллера, то ничего не сможете сделать, чтобы остановить меня.

Сэм заворчал:

– Не провоцируй меня.

– Вы должны позволить ей уйти. Бросьте свои безжалостные попытки подгонять ее под ваши представления о совершенстве, только чтобы представить ее миру в выгодном свете. Освободите ее. И кстати, она не бездельничает в гамаке. Она преподает в школе на далеком острове детям, которых иначе отправили бы в школу-интернат на другой остров. Оторвали бы от родителей, чтобы дать им образование. Вы когда-нибудь задумывались, почему ей так важно, чтобы дети оставались с родителями?

– Школа-интернат может принести им огромную пользу, – небрежно заметил Сэм Кори. – Для чего Саммер их учит? Чтобы они могли вырасти и бездельничать в гамаках?

– Знаете, когда я сказал, что не хочу вам нравиться, это было преуменьшение. Вы не могли оскорбить меня сильнее.

Люк шагнул к двери.

– Я даже не понимаю, что она в тебе нашла, – с отвращением сказал Сэм Кори. – Не твои же красивые десерты? Мне казалось, я добился своего, когда она была ребенком. Ведь единственный способ, каким можно было заставить ее вести себя как следует, а не егозить весь вечер и устраивать неприятности за обеденным столом, состоял в том, чтобы забрать у нее за это десерт. Но в ней больше стали, чем можно себе представить со стороны. Дошло до того, что стало бесполезно держать десерты у нее над головой, потому что она вообще перестала обращать на них внимание. Конечно, к тому времени она научилась вести себя прилично, поэтому я думаю, что в конечном счете мой метод сработал.

Люк напрягся от шока и ярости. Он повернулся резко, как щелкает бич.

– Вы ублюдок.

Брови Сэма поднялись.

– Кажется, я велел тебе не провоцировать меня.

– Ты украл это у меня. Ты гребаный придурок.

Сэм Кори остался надменным.

– Для человека, самоконтроль которого считают таким…

– Я-то себя контролирую. Вы понятия не имеете, как я могу себя контролировать. Вы держали десерты у нее над головой? Ведь так? За что вы наказывали ее? За то, что она вела себя не так, как вам хотелось? Не соответствовала вашим требованиям?

– Ну и какого черта ты бы хотел, чтобы я делал вместо этого? – раздраженно спросил Сэм. – Шлепал ее? Позволял ей безнаказанно делать все, что захочет? Скажу тебе вот что. Когда вырастишь и воспитаешь собственных детей, тогда и поговорим.

Люк внезапно закрыл глаза.

– Putain, – пробормотал он. – До чего ж дерьмовый дед будет у моих детей!

– Издеваешься? – Ярость душила Сэма Кори. – Собираешься сделать меня дедом твоих детей и еще недоволен?

Улыбка Люка замерцала, как у Саммер.

– Думаю, я просто испорчен.

Губы Сэма Кори сжались в тонкую линию. Он пылал от ярости и, ясное дело, думал, что Люк должен его бояться. А Люк лишь учтиво улыбался. Ну давай, делай что хочешь, я тебя не боюсь! У тебя нет власти надо мной.

Дверь открылась. Появились Саммер с матерью. Саммер успела переодеться так быстро, как никогда в жизни ей это не удавалось.

Сэм Кори слабо улыбнулся Люку.

– Саммер, ты будешь счастлива узнать, что твой последний парень изложил свои доводы относительно тебя. Он глуп и не принимает от меня хороших советов, но в одном он прав. Я должен освободить тебя. Поэтому я решил оплатить сейчас спутниковую связь, раз она так много для тебя значит. Ты больше не должна здесь оставаться. Возвращайся туда, где ты счастлива.

Глава 34

Освободите ее. Вы должны позволить ей уйти.

Ни Люк, ни Саммер не произнесли ни слова, пока не вошли в ее номер. Решение Сэма так потрясло Люка, что внутри у него все звенело.

Какой же ты кретин, Люк. Конечно, крепкие объятия днем, время, внимание – все, что ей нужно, – я могу ей дать, но она этого не видит. Я еще практикуюсь. Пока получается не совсем хорошо, но я смогу сделать лучше.

Конечно, те чертовы фотографии все еще сменяли одна другую, наглядно доказывая, что Саммер счастлива где-то в другом месте. Ее взгляд упал на них, как только она прошла через дверь, и на ее лице отразилась ностальгия.

В бессильном гневе Люку захотелось ломать, крушить вещи. Такое с ним было, когда его вырвали из рук родного отца. У него еще десять недель, черт побери! Десять недель, чтобы показать Саммер, каким волшебным может быть Париж, когда чья-то рука прячется в твоей. Десять недель, чтобы дать раскрыться ее уверенности в себе – он наблюдал это, когда она работала со своими кузинами и увидела собственную силу. Десять недель, чтобы исправить все его ошибки и показать ей, каким совершенным он может быть – ведь он уже понял, в чем она нуждается.

Десять недель, чтобы впитать всю ее сладость, преодолеть сахарный шок[157], из-за которого Люк стал так раздражителен, и научиться с этой сладостью жить.

Это Париж, черт побери! Вовсе не ад! Знаешь, как тяжело я работал, чтобы заставить этот город полюбить меня?

Сэм Кори тот еще ублюдок. Даже пожертвовал отношениями с собственной дочерью, желая доказать, что всегда может найти способ обрести власть над кем-то!

– Там очень тепло, – сказала Саммер. – И я им действительно нужна.

На экране двигались фотографии детей, устроивших на Саммер кучу-малу.

Ты нужна им? Люк ощутил боль, будто кто-то разрывал его тело длинными злобными когтями. Как ты можешь? Как ты можешь жаждать этого? Как ты можешь хотеть их больше, чем меня?

И одновременно в глубине души причитание отчаявшегося ребенка: Я знал, что она не могла полюбить меня достаточно сильно, чтоб удержаться здесь.

– Саммер, ты же не уедешь?

Саммер молча смотрела то на него, то на фотографии.

Люк с трудом мог дышать. Он практиковался в течение двадцати лет своей жизни, а теперь в его руках было прекраснейшее нечто, но он дал ему уйти. Всего несколько раз зачерпнул вилкой, и его не стало.

Но я люблю тебя! Отчаянная мольба. Ты не можешь оставить меня, потому что я люблю тебя! Он должен стать еще лучше, еще больше контролировать себя.

Он безумно хотел держаться за нее.

«Вы должны освободить ее». Почему он так сказал?

Позволь ей уйти туда, где она счастлива, Люк. Позволь ей уйти туда, где она чувствует себя нужной. Не тяни ее в свой мир именно так, что она должна зависеть от тебя. Но она сама тянется к тебе, как цветок к солнцу, потому что ты единственный источник счастья, который у нее сейчас есть.

Не делай этого с ней. Будь выше этого.

Люк помнил рыдающий комочек горя, который держал в руках.

Не вынуждай ее ради тебя сталкиваться с этим каждую секунду каждого дня – вместо того чтобы быть счастливой.

Даже твой собственный отец, каким бы плохим он ни был, в конце концов понял, что настала пора позволить тебе двигаться дальше.

– Уезжай.

Люк чувствовал, что умирает. Но не думал, что она это заметит. Нет, его самоконтроль еще очень силен и не даст показать ей, что Люк смертельно ранен.

Саммер смотрела на него, будто он бросил ей спасательный круг, когда она тонула.

– Что?

– Ты должна вернуться.

Взгляд ее почему-то стал таким, будто Люк нанес ей удар.

Ему же надо… Но что ему надо делать, еще предстояло выяснить. Погоди! Люк уже что-то понял, и где-то глубоко в нем новое знание вопило крошечным голоском, пытаясь быть услышанным, пытаясь пробиться сквозь привычки последних двух десятилетий. Нет, в этом ты не прав, Люк. Ее отец не просто позволил Саммер уйти! И ни хрена не важно, что ты, Люк, уже сделал. Да, ты напортачил! Но теперь главное – понять, что тебе сейчас нужно сделать. Для нее.

Саммер затихла. На экране появилась фотография, на которой Саммер смеялась, глядя на какого-то усмехающегося гиганта с черными волосами, фунтов на сто тяжелее Люка, и только часть из них была мышцами, но ревность и ненависть все равно вспыхнули в Люке. Был ли этот парень одним из тех, кто мог сделать ее счастливой?

Нетребовательный, покладистый. Воспитанный в счастливой семье и знающий, когда нужно обнять Саммер. Умеющий говорить так, чтобы не причинить ей боль. Не нуждающийся в практике.

– Ты не можешь оставаться здесь, – сказал Люк и понял, что так и есть. Она не могла остаться. Отель в Париже убивал ее. Она уже нашла свои собственные тепло и счастье, и никто, даже он, не должен красть их у нее. – Я хочу, чтобы ты вернулась на свой остров.

Она немного качнулась, будто он толкнул ее.

– Но я думала…

– Все в порядке, Саммер. – Он едва мог говорить. У него не хватало духа. Но он запер боль внутри, использовав опыт, полученный в метро за годы борьбы с оскорблениями, голодом и тоской. Запер боль накрепко. Так, чтобы никто не мог ее увидеть. – Я сильный. Не беспокойся обо мне.

Ее загар исчез, и она стояла мертвецки бледная. Весь ее свет иссяк. Да, он ранил ее. Она не покинула бы его так просто. Но покинула бы все равно.

– Но кто… – Она запнулась. – Ты есть будешь?

Она должна просто уйти. Сейчас же. Долго он не продержится.

– Саммер, я могу сам позаботиться о себе.

Но мне понравилось, когда обо мне заботятся.

Она была ошеломлена и сбита с толку. Проведя рукой по лицу, она охватила себя за плечи.

– Твои… твои плечи становятся так напряжены. Разве тебе не нуж…

Если бы она закончила предложение словами «нужна я», он бы опять раскололся на миллион кусочков. И на сей раз он не думал, что эти его части будут счастливо летать на краю вселенной.

– В косметическом салоне отеля прекрасно делают массаж, Саммер.

– О.

Она отшатнулась. Если бы она сейчас повторила то, что он сказал ей в ванне о том, как ему нужно, чтобы она была беспомощной в его руках, то Люк сломал бы один из этих гребаных стульев в стиле ар-деко.

Но она не сказала ничего. Раненое выражение исчезло с ее лица, сменившись… ничем.

И затем она улыбнулась ему. Теплой, щедрой, слепой улыбкой, будто погладила его по голове.

– О, тогда ладно. Ну… если когда-либо захочешь отдохнуть в тропиках, я думаю, что…

Эта улыбка оказалась последней каплей.

После всего, что он сделал, после того, как лез из кожи вон, как излил ей душу – эта ее улыбка раскромсала его. Он терял рассудок, ему хотелось раскромсать ее взамен. Он должен уйти, чтобы этого не случилось. А может, чтобы сильнее всего ранить ее – ведь он знал, как на нее подействует его уход.

Люк повернулся и вышел.

Чтобы вернуться к своей работе.

К городу, который он заставил любить себя.

К тому, чем он мог управлять.

Дурак ты, этот город не любит тебя. Этот город отсасывает у тебя. А это не одно и то же.

Глава 35

Утром Саммер вышла из отеля на морозный свежий воздух. Было еще рано, но солнце уже заливало фасад роскошного здания семнадцатого столетия. О своем решении она не сказала ни родителям, ни директору отеля. Ему она отправит эсэмэску из аэропорта. Подъехал лимузин отеля. Теперь Саммер могла скрыться в глубинах этой машины, не испытывая никакой потребности в общении ни с кем, кто мог бы вытянуть ее из тупой, не поддающейся определению боли.

Два швейцара, не отводя от нее взгляда, задержали какого-то мужчину. На полпути к лимузину она оглянулась и на секунду задержалась, ожидая увидеть, как Люк выбегает из отеля, чтобы схватить ее в охапку и сказать, что был не в своем уме и она ему очень нужна, очень.

Но Люк работал. И хотя слухи о ее отъезде должны были дойти до него, он не появился. Саммер, наполовину скрытая дверью лимузина, боролась с желанием рухнуть на колени и сжаться в комочек. Она распахнула дверь лимузина, борясь с желанием остаться. Нет, ей надо выбраться отсюда и уехать туда, где люди не могут причинить ей столько боли.

Мужчина, которого удерживали швейцары, на мгновение встретился с ней взглядом. В его очень темных глазах мерцал огонь, выдавая упрямую страсть. Выражение старого лица было дерзким, несмирившимся, но была в нем и горькая безучастность. Прямые плечи и сердито выдвинутая челюсть. Очень поношенная одежда, глубокие морщины вокруг глаз.

– Вы могли бы по крайней мере сказать ему, – враждебно сказал он швейцарам. – Скажите ему, что пришел Марко. Хотя бы спросите его.

Саммер медленно выпрямилась и отошла от лимузина.

– Сказать кому?

Один из швейцаров загородил ее от Марко, будто тот представлял собой угрозу.

– Это просто цыган, мадемуазель. Простите.

Она отошла в сторону.

– Сказать кому? – повторила она.

– Месье Леруа, – тихо ответил другой швейцар и покачал головой.

Саммер почувствовала удар в сердце, будто оно было не ее, а кого-то другого. Она проскользнула между швейцарами к темноглазому мужчине, и ее рука инстинктивно скользнула ему на локоть. Он посмотрел на ее руку так, будто это был кнут. Такая же настороженность, такие же горящие глаза, только немного тусклее. У этого мужчины не было ни совершенства брони Люка, ни его энергии.

Она сделала глубокий вдох, который прорезал ее, и повернулась.

– Пожалуйста, пойдите скажите месье Леруа, что я спросила, не сможет ли он… – Что она могла сказать, чтобы защитить личную жизнь Люка? Чтобы не переполошить весь отель из-за того, что пришел его родной отец? Но нельзя же не предупредить его? – Пожалуйста, просто передайте ему то, о чем просит этот человек, что здесь есть некий Марко, которому надо повидаться с ним. Месье, – она снова коснулась руки Марко, но очень легко остановила себя в последнюю секунду. – Пожалуйста, подождите его внутри.

Она провела Марко в один из маленьких конференц-залов и увидела его глаза, когда он разглядывал роскошь золота, мрамора и полированных деревянных столов. Шок, зависть, жадность, негодование… голод. Возможно, даже сбитая с толку, ошеломленная гордость.

Ее сердце болело так ужасно, что просто не могло быть ее сердцем. Каким-то образом Люк вошел в ее тело там, где оно находится.

Она так сильно страдала, ожидая Люка, что едва не забыла, как легко он низвел ее до… до нуля, до пустого места. Которое, конечно, не могло быть ему нужно.

Люк появился очень скоро. Саммер поджидала его в холле. Люк встретился с ней взглядом, и глаза его показались Саммер такими черными, будто поглотили последний луч света, существовавший в мире. Да и сама она едва ли не погасла. И все же, как и прежде, ее ощущение себя самой сильнее замерцало под напряженным взглядом Люка. Он был в своей куртке шеф-кондитера. Одна цветная полоса пересекала его щеку, другая была на переде его куртки. Хотя было только девять утра, он явно работал до седьмого пота уже много часов, и его темные волосы были влажными на висках.

Когда он увидел Саммер, – хотя, должно быть, ожидал увидеть ее, – то отшатнулся, и лицо его застыло.

– Я подумала, что, может быть, это твой отец.

Люк схватил Саммер за плечи. Его пальцы сжимались все сильнее, а глаза были закрыты. Она пыталась не вздрагивать от боли, а Люк внезапно расслабился и потер те места на ней, где были его руки. Глаза его по-прежнему были крепко закрыты.

Она потянулась, чтобы накрыть его руки своими, а он вздрогнул и отдернул руки. Наконец-то глаза его открылись, и руки упали вдоль бедер.

– С тобой все будет в порядке?

Какая-то тень мелькнула в его лице и исчезла.

– Все будет прекрасно, – сказал он безо всякого выражения, будто жизнь ушла из него. – Я крепкий. Не беспокойся обо мне.

– Не буду, – согласилась она тихо. – Конечно, не буду.

Он посмотрел на лимузин через большие стеклянные двери отеля.

– Ты уезжаешь?

Его голос был совершенно ровным. Но она почувствовала себя так, будто ее огрели кнутом, и ничего не ответила.

Люк вздохнул и расправил плечи.

– Ладно, – сказал он, и ее живот дернулся, будто Люк ткнул в него ножом. – Уезжай.

Даже с ножом в животе она взглянула на Люка, на закрытую дверь конференц-зала и подумала о том, что ждет его за ней.

– Тебе не… Тебе не нуж…

– Нет, – сказал он быстро. – Ты не нужна мне для разговора с моим собственным отцом, Саммер. Со мной все будет в порядке.

Она сделала шаг назад. Он взялся за ручку двери. Они посмотрели друг на друга и одновременно резко отвернулись.

Люк вошел в конференц-зал и закрыл дверь.

Саммер забралась в лимузин и уехала.

Глава 36

Саммер сидела в небольшом домике, окутанная ароматами кокосов, моря и белых звезд тиаре, сплетенных в гирлянды, которыми островитяне нагрузили ее шею. По потолку бегали стрекочущие гекконы. Напряжение медленно вытекало из нее.

Как хорошо возвратиться туда, где она нужна людям. По-настоящему нужна. И не для всяких глупостей, вроде ресторанов и спа-салонов. Все здесь были в восторге от того, что она так быстро вернулась. Гора гирлянд, уже доходившая Саммер до лба, скрывала бетонный бартер, длинный и низкий, который служил стеной спальни. Из всех островитян не очень радовалась ее возвращению только заменявшая ее женщина, пребывание которой на острове неожиданно для нее могло быть прервано.

Саммер, впрочем, испытала бесконечное облегчение, когда дети столпились вокруг нее. Им не терпелось рассказать Саммер кучу историй про то, что они делали с мисс Келли, – про то, чего не знала сменившая Саммер учительница и как они сами должны были учить ее. Вот какую забавную игру придумала Келли. Саммер почувствовала легкий укол, когда поняла, что если бы она не вернулась, то Келли навсегда могла бы занять ее место и учить детей так же хорошо, как и она сама. Но все крепко обнимали Саммер и были очень довольны, что она снова с ними. Она расцветала от их приветствий. А их родители вдобавок целовали ее в обе щеки каждый раз, когда через голову надевали ей на шею очередную гирлянду. Саммер светилась от счастья. Кто-то принес ей еду. Потом наступил вечер, и все разошлись по домам. Саммер совсем расслабилась из-за того, что здесь она нужна и все ее любят, и расплакалась.

И не смогла остановиться.

Много дней она гуляла по пляжу, думая о Люке. Она вспоминала, как отчаянно он нуждался в том, чтобы кто-нибудь повел его гулять по песку, и каждый раз начинала рыдать.

Она положила ладонь на кокосовую пальму, и кора на ощупь совсем не была похожа на кожу Люка. Саммер подумала, что он вполне мог бы сделать что-нибудь сумасшедшее и смешное. Она представила, как он учится лазить на кокосовую пальму, и опять разрыдалась.

Она работала вместе с Келли. Саммер казалось, что ей удалось взять себя в руки, и она была счастлива, что может опять сосредоточиться на помощи ребятишкам. Но рано или поздно ей приходилось возвращаться домой – а там никто не лежал в гамаке, улыбаясь ей. И она опять начинала плакать.

Она ела самые восхитительные в мире манго и думала о мужчине настолько великолепном, что он мог взять сырые ингредиенты – такие дурацкие вещи, как сахар, листья и мука, – и создать что-то такое, чему сам Бог мог позавидовать. Такое, чего никто никогда не создавал. Люк казался ей похожим на Та’ароа[158], бога-создателя, который жил в раковине среди Небытия, потом открыл ее и выкрикивал в пустоту заклинания, одним лишь своим желанием вызывая к существованию прекрасные вещи.

Потому что ему… были нужны люди. Он чувствовал себя столь одиноким, что силой своей воли создал существующий мир. Так говорит предание о Та’ароа.

Саммер рисовала узоры на песке и думала о Люке, творящем чудесные, необыкновенные вещи, которые с каждым днем становились все лучше и лучше. Но съедали их всего лишь за несколько минут. Все, во что он вливает свою жизнь – мимолетно. И служит для чьего-то краткого, но пронзительного удовольствия.

Да ведь он просто человек, поняла она. Все это время она смотрела на него так, будто он по своей природе был выше ее, будто что-то в глубине его души давало ему тот богоподобный статус, который, как ей казалось, когда она была ребенком, был и у ее отца. Но Люк не божество, он просто человек. И это в нем было самым удивительным.

Она уставилась на свое творение на песке – непреклонная Эйфелева башня, нарисованная глубокими бороздами, была запечатлена на тропическом пляже. Но через миг большая волна разбилась о риф, и рябь прошла через лагуну, выплеснулась на пляж, смочив пальцы ее ног, откатилась обратно, оставив после себя лишь сглаженные, блестящие остатки башни, презренные, как воспоминания о прошлом Саммер.

Она задумчиво взглянула на океан и дала ему пять[159]. И внезапно рассмеялась, почувствовав, что теперь все будет так, как и должно быть. Да пошла ты на хрен, весело послала она Эйфелеву башню. Ты больше не выбьешь меня из этого состояния.

Она встала и нашла Келли, которая обрадовалась, что останется на острове, а сама отправилась в Париж.

– Наконец-то вы возвратились, – холодно сказал Патрик.

Тарелки вылетали из его рук, как карты из колоды фокусника, и Саммер резко остановилась. Все сотрудники в кухне выпечки впились в нее взглядами, и ее первым желанием было свернуться клубочком, укрыться за беззаботной улыбкой. В Париже всегда ее ненавидели, черт побери.

Она глубоко вздохнула и подняла подбородок.

– Где Люк?

– Для вас это какая-то игра? – рявкнул Патрик. – Когда бы вам ни захотелось, вы порхаете туда и обратно с этими вашими губами, созданными для поцелуев, и вам по фиг, что творится с мужчиной, которым вы играете?

Ей потребовалось семь дней, чтобы добраться сюда. Связь опять не работала. К счастью, на сей раз никто из детей не был болен и не нуждался в докторе, но и не было никакой возможности вызвать гидросамолет. За семь дней было много черных минут, когда слова «Ты мне не нужна… Уезжай» опять и опять звенели у нее в голове. Но когда она сворачивалась клубочком на палубе грузового судна среди Тихого океана, звезды в небе невероятно поддерживали ее и придавали ей храбрость. Но теперь Патрик – веселый, милый Патрик – костерил ее.

Саммер собралась с духом, сжала кулачки и скрестила руки.

– Вы не можете говорить со мной так, – заявила она без улыбки.

– Что, теперь вы собираетесь уволить меня? Наконец? Что вы пытаетесь сделать? Совсем загубить его? Теперь я ему нужен. Сейчас я не могу уйти от него.

Саммер уперлась руками в мраморную столешницу.

– Скажите мне, где Люк, а то я вам врежу.

– Если так, то я смогу угрожать вам судебным иском, когда мне понадобятся деньги для моей собственной кондитерской. Где, черт возьми, он может быть, как вы думаете?

– Дома?

Погружен в грустные мысли у себя в квартире? Не может заставить себя работать без нее?

– Он на полпути через Тихий океан. Надеюсь, уже добрался до вашего забытого богом острова, потому что иначе остается предположить, что он попал в руки пиратов.

Руки Саммер упали без сил. Она только и могла, что смотреть на Патрика.

– Саммер. – Гнев исчез из голоса Патрика, и он стал совсем серьезным. – Вы решились на сей раз? Вы не можете снова бросить его.

– Он мне сказал…

– Он облажался! Может, он и думает, что сделал себя абсолютно совершенным, но это не значит, что из-за этого вы должны влюбиться в него. Не следует верить всему, что он говорит, Саммер. Иногда надо быть сильнее этого.

За спиной Патрика черноволосая практикантка смотрела на него. Ее брови были сдвинуты, образуя крошечную складку на лбу.

– Но… но теперь-то что мне делать? – Саммер беспокойно разжала и опять сжала кулачки. – Вы думаете, он вернется, когда увидит, что я уехала? У меня нет возможности войти с ним в контакт, пока он там.

– Послушайте, это же вы сами решили изолировать себя на острове с недоделанной связью. Думаю, вы справитесь с этой проблемой точно так же, как и тот, кого вы знаете.

Глава 37

Саммер замедлила шаг, подходя к своему домику. Только теперь ей стало понятно, почему никто не заметил подлетающий гидросамолет. На далеком острове такая оплошность была неслыханной.

Все жители, смеясь и оживленно разговаривая, собрались вокруг ее стола для пикников. Строго говоря, столов было три – еще два были поставлены так, что получился один длинный. На нем-то и было разложено несколько сотен трубочек для эклеров, но еще без глазури. Дети вставали на цыпочки, родители пытались не давать им трогать угощение.

Люк вышел из ее дома с красной пластмассовой миской в руках. В ней Саммер обычно подавала картофельные чипсы на школьных мероприятиях. Люк поставил миску на скамью – низко и неловко для шеф-кондитера – и заполнил кондитерский мешок шоколадным кремом из миски. По его лицу было видно, как он сосредоточен. Таким он был в своей трехзвездочной кухне. За исключением того, что когда маленькая Ванина схватила его за запястье, он удивленно моргнул, посмотрел на кроху и сладко улыбнулся ей.

В этот момент Ванина заметила Саммер и завизжала от восхищения. Все дети бросились вслед за ней к Саммер. Они обнимали ее за ноги и талию, а она пыталась обнять всех сразу. Стоявший поблизости чей-то отец попытался поймать Саммер за плечо и помочь ей устоять, но какой-то малыш налетел на них, Саммер о кого-то споткнулась и села на песок, оказавшись под кучей детей.

Когда ее лицо вынырнуло из объятий, Люк сидел на корточках с другой стороны и был очень серьезен. Он был бос, белая рубашка, которую он любил, была расстегнута до половины груди, рукава закатаны до бицепсов, а джинсы от Диора обрезаны. Весь его облик казался сюрреалистическим.

– Почему ты не вернулся? – спросила Саммер. – Я ждала тебя столько дней! А потом удалось связаться с Келли, и она сказала, что ты замечательно выглядишь в гамаке, а я непонятно какого черта торчу в Париже!

– Я не уверен, что гожусь для гамака, – ответил Люк. – Наверное, в твоей компании я буду чувствовать себя по-другому. Я много бродил по пляжу и плавал, и твои соседи приглашали меня на пикники, а твои дети танцевали для меня. Они сказали, что сами полностью поставили это представление о Та’ароа, боге-создателе, как школьный проект для тебя. А потом мне захотелось проверить, как высокая влажность влияет на выпечку, и результат ужасен. Но люди, кажется, все равно наслаждаются ею. – Он протянул руки над медленно успокаивающимися детьми и поставил Саммер на ноги рядом с собой. Он пытался высвободить ее, а дети смеялись и хватались за нее. – В Париже ты узнала мой мир. Мне захотелось увидеть твой. – Он поцеловал ее отчаянно и запустил пальцы ей в волосы, потянув за пряди так сильно, что ей стало больно. – Спасибо, – прошептал он, – за то, что возвратилась ради меня.

Она тоже провела руками по его волосам и тоже схватилась за них. Ему, должно быть, тоже стало больно, потому что он прикусил губу. Тогда Саммер поцеловала его так крепко, что это почти ничем не уступило укусу.

– Почему ты сказал, чтобы я уехала, если не хотел этого? Это ранит!

– Потому что не хотел заточить тебя в твоем собственном, персональном аду, раз ты так сильно хотела возвратиться в рай. Но я был не прав. Я не настолько хороший человек. Двадцать проклятых лет работы над этим, а я все еще тот же отчаявшийся ребенок. – Он резко выпустил ее волосы и потянул ее назад к столам. – Прости, Саммер, но здесь на этой долбаной жаре сливки вот-вот испортятся. О, pardon, – рассеянно сказал он малышам. – Я главным образом вырос в кухнях, и теперь я почти такой же сквернослов, как ваша учительница.

Саммер укоризненно взглянула на него.

– Они не знают, что я иногда сквернословлю, – пробормотала она. – Я-то умею притворяться.

– Давай поговорим о твоих способностях притворяться, как только я обслужу этих людей. Ты не должна улыбаться мне той гребаной улыбкой, как в тот раз, когда ты уезжала, Саммер. Почему бы нам не договориться, что отныне ты улыбаешься мне только искренне?

– Конечно, сразу же, как только мы договоримся, что ты никогда не будешь скрывать от меня свои чувства. Я не хочу угадывать их, когда улыбаюсь тебе, Люк. – Ее завораживало то, как он поднял кондитерский мешок, и внезапно она поняла, что это был пакет с застежкой Ziploc и с отрезанным углом. – Из чего ты сделал насадку?

Он повернул мешок и показал деревянную деталь.

– Мальчики вырезали для меня несколько насадок разных размеров и форм.

– Я! – счастливо прокричал Моэа. – Эту сделал я!

Саммер улыбнулась двенадцатилетнему пареньку и показала ему поднятые большие пальцы.

– Где ты взял ингредиенты?

Люк пожал плечами.

– Как только я рассказал, что именно мне понадобится, люди все принесли: – Он понизил голос, чтобы только она одна могла слышать: – Яйца хорошие и свежие, местные, но, пожалуйста, давай не будем говорить о чертовых шоколадных батончиках, которые я вынужден был разломать, чтобы добыть шоколад. Подозреваю, они много лет таяли и застывали, лежа в холодильниках, и, что еще важнее, они очень дешевого сорта. Мне даже пришлось расплавить «Батончики Кори». Pour l’amour de Dieu[160].

Саммер усмехнулась и погладила его затылок, потому что не могла не прикоснуться к нему.

– Бедный ребенок.

Он стоически поднял руку.

– Все хорошо, Саммер. Ты могла бы предупредить меня, чтобы я мог собраться должным образом, но я выживу.

И он начал с быстротой молнии выжимать сливочный крем в эклеры.

Дети радостно танцевали вокруг него, а взрослые тихо переговаривались под впечатлением от увиденного. Одна из девочек-подростков, которой Саммер перед отъездом оставила фотоаппарат, начала щелкать. Такой снимок займет видное место в коллекции Саммер – изящный, прекрасный, всемирно известный pâtissier создает эклеры для сотен людей на столах для пикника под кокосовыми пальмами!

– Я люблю тебя, – непроизвольно пробормотала она.

Он замер на долю секунды, и его глаза закрылись.

– Боже, как мне не хватало этого.

Его руки опять полетели. Саммер потребовалось бы несколько часов, чтобы заполнить столько эклеров, и все вокруг было бы перемазано кремом. Он же уложился всего в несколько минут, и несмотря на то, что инструменты были самодельными, ни одна капля крема не упала мимо и ни один эклер не лопнул.

– Я тоже люблю тебя, Саммер, – внезапно прошептал он, не отрываясь от работы, будто наконец вспомнил, что ей тоже надо было услышать эти слова, и крепко, яростно поцеловал ее, лишь на миг прервав полет своих рук.

У него, очевидно, уже было несколько учеников-подростков, потому что они бегом бросались в дом Саммер всякий раз, когда крем в миске подходил к концу, и приносили миску с очередной порцией – видимо, из ее холодильника. Электричество, вероятно, работало. Он закончил наполнять трубочки, вручил детям миски и кондитерский мешок, чтобы они могли доесть остатки крема, а сам исчез в доме. Возвратился он с большой кастрюлей шоколадной glaçage[161]. Выражение острой боли появилось у него на лице, когда он начал наносить глазурь на эклеры.

– Что с тобой? – спросила Саммер.

– Поверхность матовая! Даже собственного отражения не видно. Здесь у вас нет ни хороших ингредиентов, ни оборудования.

– Знаешь, это все равно лучшее из того, что кто-нибудь здесь пробовал, – пробормотала она, глядя на счастливые лица островитян.

Такой, как Люк, никогда прежде не появлялся в их жизни. И хотя кто-то и мог попробовать французские пирожные, когда ездил на более крупные острова, эклера, наверное, почти никто не видел.

– Спасибо, – сухо ответил Люк. – Ты меня успокоила.

Саммер рассмеялась и обняла его сзади, от чего глазурь размазалась по всему краю кастрюли. Он на миг перестал работать, поймал ее руку у себя на груди, поднес к губам и очень крепко поцеловал ладонь.

Восторг от эклеров был невообразимым, и дети сразу же начали так шумно и настойчиво просить Люка сделать другую партию, что он бы и сделал, если бы было из чего. Поэтому все вместе решили устроить большое барбекю и отправились к соседу, у которого было лучшее на острове оборудование для готовки на гриле. Ближе к полуночи Саммер и Люк смогли улизнуть. Одни островитяне подталкивали друг друга и усмехались им вслед, другие же – в основном холостая молодежь, в том числе и Келли – были недовольны.

Волны накатывались на пляж, спокойный нежный свет тропической луны был прекрасен. Прохладный влажный песок шевелился, нежно, успокоительно массируя голые пальцы ног.

– Жаннин сказала, что я сделал самую чудовищную ошибку, какую только мог, когда сказал тебе, что ты мне не нужна, – проговорил Люк почти столь же тихо, как плескались волны, и крепко обнял Саммер за талию. – Она сказала, что тебе больше всего на свете нужен человек, которому нужна ты и кто не даст тебе уйти.

Такой, как ты, думала Саммер, глядя на профиль Люка на фоне Южного Креста и залитого лунным светом моря. Это и тебе тоже больше всего нужно. Саммер хотелось, чтобы Люк всегда шел с ней по пляжу. Ей казалось, что она хотела этого еще до того, как познакомилась с Люком.

– Ты говорил обо мне с Жаннин?

– Мне надо было с кем-то поговорить, Саммер. И мне всегда хотелось, чтобы у меня была бабушка. – Люк порылся в кармане и выудил льняной квадрат. – Она дала мне вот это.

Одна из его салфеток на День святого Валентина. В отличие от салфеток Жаннин, эта была трогательно подрублена. Его имя, вышитое черными нитками, было безнадежно искореженным месивом. Саммер начала делать эту салфетку сразу после того, как он сказал ей, что сохранил свои игрушки навсегда, но ей пришлось бросить эту салфетку, запятнанную несколькими каплями ее крови[162], когда услышала, что он пришел.

– Мне было скучно, – сказала она, защищаясь. – Я и подумала, почему бы мне не научиться вышивать?

Люк большим пальцем провел по трем красным каплям крови, усеявшим белое полотно и его черное имя, искореженное ее неумелой рукой.

– Такой подарок намного лучше «Бугатти», – сказал он спокойно и внезапно отвернулся, скомкал салфетку в ладонях и начал целовать Саммер. – Ты мне нужна, – хрипло пробормотал он ей в губы. – Ты мне нужна. Понимаешь? Боже, как же ты мне нужна. – Он рухнул вместе с ней на песок, с одной стороны защищенный каноэ с балансиром, которое ближайший сосед Саммер вытащил из воды и оставил лежать на полпути между их домами. – И мне всегда хотелось заняться с тобой любовью на песке, – прошептал он неистово. – И потом отмыть тебя в волнах.

Так он и сделал. Они занялись любовью с безудержной страстью. Они задыхались, обнимались, ласкали друг друга и не могли насытиться. И много-много позже Саммер увлекла его к своему гамаку и опрокинула Люка туда.

– У твоего дома нет даже стен, – ворчал он, – и ты спишь на матраце на бетонном полу. Саммер, в тебе есть много больше того, что ты позволяешь видеть людям в Париже, и я собираюсь отведать каждый твой слой.

– Не могу поверить, что ты дал Келли увидеть тебя в гамаке прежде, чем тебя увидела я. Это было моей мечтой.

– С тех пор, как я добрался сюда, я провел в гамаке едва ли пять минут, и не моя вина, что Келли шпионила за мной. Это не остров, а гигантский аквариум. Я никогда не понимал, что метро с его толпами и кухни, полные суеты, кажутся укромными уголками по сравнению с небольшим островом, где у всех полно времени, чтобы совать нос в чужие дела.

– Пять минут? Тебе надо научиться расслабляться, Люк.

– Ну так научи, – сказал он и потянул ее на себя. – А, – он выдохнул, когда она оказалась на нем, и хроническое напряжение вылетело из его тела, будто отпущенная круглая аптечная резинка. – Теперь намного лучше. – Некоторое время он мягко раскачивал гамак, наслаждаясь моментом. – А сегодня не День ли святого Валентина?

– Думаю, да. – Саммер попыталась сосчитать, принимая во внимание линию перемены дат[163]. – Патрик просил передать, что он оформил тебе удлиненный оплачиваемый отпуск, поскольку ты хотел, чтобы он сделал свое собственное меню на этот День всех влюбленных.

Люк напрягся.

– Это такая шутка, да?

Саммер задумалась.

– С Патриком никогда не можешь быть уверен, но я так не думаю. Когда он говорил со мной, везде валялись его собственные эскизы. И еще он пообещал, что салфетки Жаннин у него не пропадут.

– Putain.

Люк начал выбираться из гамака. Остановился на полпути. И медленно опустился обратно, расслабился и притянул Саммер туда, где она только что лежала.

– Сейчас я уже все равно ничего не могу с этим поделать. Я надеялся, ты увидишь то, что я хотел сделать для тебя в ресторане в День святого Валентина. Там были бы… – Он умолк, страсть как желая описать это. – Ну что ж, сделаю в будущем году. А может, когда сделаю тебе предло… – Он опять замолк на полуслове.

– Мне понравилось, когда один из лучших в мире шеф-кондитеров совершает долгое путешествие по воздуху и воде, чтобы для всей моей приемной семьи делать эклеры на столе для пикника, используя наконечники ручной работы, – сказала Саммер. – Это и есть твой самый настоящий подарок мне ко Дню святого Валентина.

Она думала, что говорит беспечно, но в конце ее голос прервался от волнения, в носу защипало, и она ухватилась за Люка.

Он нежно прижал ее к себе.

– Один из лучших в мире?

Она расхохоталась, но одна слезинка упала ему на грудь.

– Я люблю тебя, – прошептала Саммер.

Он крепче обнял ее. Его палец рисовал большие сердца у нее на спине. Саммер подозревала, что он этого не осознает.

– Ты знал, что за всю жизнь я ни разу не попробовала эклер?

– Ненавижу твоих родителей. Мой-то отец, понятно, просто не мог себе их позволить. А у тебя, Саммер, будут гораздо лучшие эклеры, чем здесь. На этом острове невероятные звезды. Я наврал про гамак. Чуть ли не каждую ночь я лежал в нем, смотрел на небо и думал о тебе. В Leucé я горжусь тремя звездами, а здесь их у тебя миллионы.

– Это так, – задумчиво сказала Саммер, поворачиваясь, чтобы тоже посмотреть на небо, и положила голову Люку на плечо.

Ей будет недоставать этих звезд.

– Здесь ты никогда не бываешь одна.

Саммер кивнула. Люк прав. Не остров, а гигантский аквариум.

– Ну… я могу взять каноэ, или пойти погулять, или поплавать. Я могу быть одна, если захочу.

– И это бывает… нет, думаю, никогда не бывает.

– Нет, почему же… случается время от времени, – возразила Саммер. – Знаешь, а вообще я привыкла. Ну, к тому, чтобы быть одной.

Его пальцы переплелись в ее волосах.

– Забавно, а я вот никогда не был один. Но думаю, что уже тоже привык к этому.

– О, Люк. – Она запечатлела поцелуй на его голом плече.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, Саммер. Мне казалось, я знаю, как позволить всему идти своим путем. – Его руки напряглись. – Думаю, в конечном счете я совсем как мой отец. Ты знала, что год за годом он возвращался, чтобы опять и опять пытаться вступить в контакт со мной? Что его дважды арестовывали? И что до того дня я думал, будто он просто… он просто дал мне уйти. – Люк поежился. – Мне казалось, именно это и нужно делать для тех, кого любишь. Признать, что не годишься для них.

Она обняла его, а он – ее и прошептал:

– Как я рад, что ты здесь.

– Как все прошло с твоим… отцом?

Люк захватил горсть ее волос и закрыл ими свое лицо.

– Ужасно. Он пришел, когда ты… – Он прервался на полуслове и покачал головой. – Ты знаешь, как тяжело я работал, чтобы меня больше не разрывало на части? Это было ужасно. И вот я уже даю ему деньги, и ему уже страшно от моих успехов. Я могу это понять. Когда я женюсь на тебе, у него вообще крыша съедет. Если только тебе не удастся заставить твоего отца отречься от тебя. Это могло бы помочь. – Люк улыбнулся.

Саммер зажмурилась при слове «женюсь», но Люк, казалось, и сам не понял, что сказал.

– Было бы намного легче выбросить его из моей жизни. Но… он действительно приезжал за мной. Tu sais?[164] Он так и не забыл меня. И думаю, он гордится мной и так же истерзан, как и я. И… – Можно ли было в лунном, отраженном океаном свете увидеть влагу в его глазах? – …ты воистину была нужна мне после той встречи, Саммер. Воистину. Воистину нужна мне. – Он сжал ее слишком крепко. – Ты же съела те чертовы зернышки граната. Ты съела мое сердце. Я не рассчитывал, что ты захочешь уехать.

– Я не хотела уезжать. Я только подумала, что буду скучать по острову и мне будет грустно распрощаться со всеми его жителями. А ты принялся говорить, что я не нужна тебе. И при чем тут зернышки граната? Ты не Аид, Люк.

Его рот скривился.

– Я пытался тебе это сказать.

– Я думаю, что скорее ты король фей. Но в основном… в основном, ты просто мужчина. – Одна его бровь поднялась. Его рот был очень сладостно-горьким, кривым. – И вот из-за чего это выглядит так неправдоподобно: все из-за того, что ты делаешь. А ты просто мужчина. Смертное человеческое существо, мужчина. И ты делаешь… ну, то, что делаешь.

Надолго повисла тишина.

– Merci, soleil[165], – наконец тихо сказал он. – Столько раз меня называли богом! Я и не подозревал, что ты сможешь повысить меня в звании.

Опять наступила тишина. Успокоение снизошло на их мир, и Саммер с Люком, сами того не сознавая, предоставили гамаку качаться в ритме волн.

– Мне пришло в голову, – нарушил тишину Люк, – что на самом деле нет необходимости делать выбор между твоим островом и Парижем. Я знаю, где можно найти много солнечного света для тебя. – Она провела рукой между полами его рубашки, которую он не застегнул после того, как они вышли из волн. Какое у него стройное, великолепное тело! – На юге Франции. Красивый старый каменный дом с садом и лавандовые поля за ним. Или старый дом в одном из древних городков где-нибудь в горах, с маленьким внутренним двориком, где мы устроим сад, и пусть наш ресторан будет неподалеку. Нам надо будет осмотреться и понять, в какой дом мы влюбимся. Возможно, ты сможешь помочь мне с бизнес-планом, так как мне никогда не приходилось делать ничего такого, а ты хорошо умеешь задавать нужные вопросы. Так вот, насчет ресторана. Так поступил Габриэль Деланж, один из первых поваров, у которого я работал. Он был chef pâtissier в Luxe, и тамошний шеф-повар Пьер Манон уволил его в припадке зависти из-за того, что Габриэлю уделяли много внимания. И Деланж открыл ресторан в горном городке около Граса. Третью звезду он получил три года назад. Он так много сделал для развития туризма в городе, что там построили фонтан и назвали его именем. – Люк сдержанно улыбнулся и признал: – Я бы не возражал, если бы и в мою честь назвали фонтан. И, – в его голосе зазвучал смех, – я уже мысленно вижу тебя с четырьмя нашими черноволосыми детьми среди лавандовых полей.

Люк глубоко вздохнул и взглянул на Саммер.

Ей стало весело. Как будто все ее существо исчезло в облаке бабочек, которые, трепеща крыльями, разлетались вверх и в стороны. От такого ужасающего и прекрасного ощущения кружилась голова.

– О, – очень тихо и хрипло сказала она. Вдох. Выдох. Еще вдох. Бабочки все еще танцуют в свете звезд. – И ты смотрел бы на нас, сидя на деревянных качелях в беседке, увитой виноградом?

Они встретились взглядами и поняли, что, несмотря на все поверхностные различия, их души точно подходят друг другу.

– Сначала я представил себе, что выдался трудный день, и я просто хочу сидеть и смотреть на тебя, и чувствовать себя счастливым. Но теперь я точно знаю, что захочу встать и играть со всеми вами.

– Че… четыре ребенка?

Люк слегка пожал плечами:

– Не знаю. Столько я вижу.

Голова Саммер уже не могла кружиться сильнее. Она сомкнула руки вокруг Люка, потому что должна была прижаться к нему, чтобы не упасть. Она тоже видела все, о чем он рассказал. Саммер чувствовала себя такой счастливой, будто они могли соединить в одно целое оба свои обделенные любовью детства и создать единую семью, в которой будет так много любви, что она будет переливаться через край.

– Тебе, возможно, придется мне помогать. Я и вправду не знаю, что надо будет делать. За исключением еды, разумеется. Как думаешь, могла бы ты помочь мне еще и с бухгалтерией? Или, по крайней мере, помочь найти хорошего специалиста, которому мы будем платить. Я очень не хочу заставлять тебя, но у меня нет диплома Гарварда с отличием по экономике, и я ненавижу заниматься этим.

– Это прекрасное видение, – прошептала Саммер. Она едва могла говорить. Бабочки, сотканные из звездного света, не могли ей в этом помочь. – В нем я… становлюсь важной частью чего-то.

– О, soleil. – Его руки напряглись вокруг нее. – Без тебя невозможно создать нашу счастливую семью. Именно ты знаешь, как сделать все это совершенно самостоятельно, ведь ты уже сделала нечто подобное на своем острове, пока я выяснял, как мне стать самым важным и могущественным человеком в кухнях. Интересно, сколько лет долгой и счастливой жизни нам понадобится в тех лавандовых полях, пока мы не начнем полностью полагаться друг на друга. Я постараюсь поверить, что ты можешь остаться со мной, если ты постараешься поверить, что я буду высоко ценить тебя.

– Это подходящий план для практического воплощения, – прошептала она ему в грудь.

Ароматный бриз веял над ними – море, соль и гардения, растущая рядом с полустеной ее спальни.

Одной рукой он обнял ее за плечи. Казалось, ему очень нравится снимать песчинки, одну за другой, с ее кожи.

– Да. Так и есть. – Они покачивались в тишине. – Я знаю, для тебя это будет резкая перемена, ведь надо будет бросить здесь все. И знаю, что это разорвет твое сердце. Просто я… Как ты думаешь, возможно ли, что твое сердце разорвется и станет широко открытым? Так, чтобы ты смогла идти дальше, к следующей цели в нашей жизни? Ты не должна покидать этот мир насовсем. Я был бы счастлив каждый год возвращаться сюда в отпуск на месяц, и ты могла бы учить меня расслабляться. Но я знаю, что ты, наверное, беспокоишься из-за учебного года, из-за того, кто будет так же хорошо, как ты, заботиться о твоих детях.

– Я могла бы основать фонд для выплаты стипендий. И сообщество ассистентов преподавателей для новых выпускников. Ты удивишься, сколько умных, увлеченных студентов на старших курсах в лучших университетах мечтают всего лишь о единственном годе приключений, прежде чем начнут вести жизнь, полную конкуренции. И если я правильно сформулирую задачи сообщества и сделаю его должным образом конкурентоспособным, то они смогут записывать эту работу в свои резюме, чтобы показать будущим работодателям, насколько они удивительны.

Люк обернул ее волосы вокруг запястья так, чтобы оттянуть ее голову от своей груди.

– Саммер, как тебе удается увидеть на примере чужого жизненного опыта, как удивительно это может быть, но не настаивать, чтобы люди увидели столь же удивительное на примере твоего собственного опыта? – Она пожала плечами, как бы инстинктивно сбрасывая себя со счетов. – Soleil. Ты мне нужна больше, чем сможешь понять, но я был прав в том, о чем подумал в первый момент, как увидел тебя. Я тоже тебе нужен. Я не собираюсь смириться ни с тем, что ты умаляешь себя таким образом, ни с тем, что кто-то еще делает это с тобой.

– Ты и сам раньше делал это.

– Только один раз, Саммер. Я тогда только что вручил тебе мое сердце и смотрел, как ты передаешь его какой-то другой женщине, потому что тебе мое сердце… тот десерт был безразличен.

– Это все из-за твоих более высоких требований?

– О да, более высокие требования, чем быть твоим случайным мимолетным увлечением, Саммер. Но оказалось, что ты превосходишь все мои требования. Ты само совершенство.

Ее сердце вспыхнуло от радости.

– Ты само совершенство, – повторил он, крепче сжимая ее талию. Снова они качались в тишине. – Так… судя по твоей идее насчет стипендий… ты уделила этому серьезное внимание.

Она тяжело вздохнула, будто обруч сжимал и отпускал ее сердце в ритме без ее контроля так, чтобы она должна была хватать воздух всякий раз, когда могла.

– Ты не должен бросать Париж ради меня. И если мы найдем квартиру с камином, со мной все будет в порядке.

Скупая улыбка Люка, которую Саммер уже научилась понимать, означала, что веселье и счастье лились в нем через край, и он не знал, что с этим делать.

– Саммер, иногда ты должна отпустить свое прошлое.

– Я знаю. – Она посмотрела через верх гамака на океан и уверенно кивнула. – Я буду сидеть на Марсовом поле и смотреть, как вокруг Эйфелевой башни сверкают фейерверки, и мне будет на нее наплевать. Мм… А ты будешь сидеть со мной? Ты ведь не должен работать в День взятия Бастилии?

Он негромко рассмеялся:

– Я ведь и о себе говорю. Я тоже хочу отпустить мое прошлое. Я не хочу провести жизнь, соперничая с тем ребенком из метро. Мне нравится тот ребенок. Это же он завоевал сердце принцессы? И мне все больше нравится мысль о солнечном свете, лаванде и садике, в котором я смогу расслабиться с моей семьей.

Счастье Саммер росло и росло.

– А как ты думаешь, если мы поедем на юг Франции, то сможем взять практикантов и учеников Джейми и Кейд?

– Что?

Саммер объяснила:

– Ты сказал, что я знаю, как сделать все это совершенно самостоятельно.

Он взглянул ей в глаза, и она уверенно кивнула.

– Конечно, меня можно убедить, – с сожалением признался он, расправляя волосы Саммер по веревкам гамака. – Если этого хочешь ты, я все сделаю.

– Возможно, мы даже сможем пригласить кого-нибудь из детей с острова, кому это на самом деле будет интересно. Кто умирает от желания увидеть остальную часть мира. А может, они будут просто навещать нас.

– И я стану таким же, как мой приемный отец.

Улыбка Люка стала необычной – тревожной, но и заинтригованной.

– Будут приемные дети и ученики. – Саммер руками накрыла его ладони. – Но только без горячего парафина.

Он покачал головой. Его пальцы переплелись с ее пальцами и немного сжали их.

– Сейчас уже никто не использует горячий парафин, Саммер. И моя приемная мать была… очень жесткой. Совсем не такой, как ты. Ты привнесла бы… теплоту.

Он прижал ее ладони к своему лицу и, казалось, мысленно вернулся в прошлое, когда мечтал о такой теплоте для себя.

– Он хороший человек, ты же знаешь, – сказал он мягко. – Он считал, что поступает так, как лучше для нас. Странно даже подумать, что ты могла бы помочь мне стать еще лучше.

В его голосе прозвучало тихое сомнение, какое могло бы быть у гусеницы, утверждающей, что верит в бабочек.

– Я люблю тебя, – сказала она, и его лицо расплылось в улыбке.

– Любовь льется у тебя через край, – удивленно заметил он. – Я должен был окружить тебя собой той первой ночью, когда ты появилась в отеле, и не дать тебе уйти. И теперь ты могла бы мне доверять. Жаль, что я был таким высокомерным идиотом!

Саммер кивнула.

Он засмеялся, а потом опять стал серьезен.

– Саммер, ты ведь сможешь научиться вверять мне себя? Я знаю, что еще не совсем гожусь для этого, но я умею заботиться о красивых и драгоценных вещах. И я люблю тебя. Я по-настоящему, искренне люблю тебя, хоть и плохо могу это выразить. Я люблю тебя такой, какая ты есть.

Она чувствовала, что с каждым его словом светится все ярче и ярче. Но твердо заявила:

– Я не вещь. Ни для кого. Думаю, мне тоже надо этому учиться.

Он начал поднимать и переплетать пряди ее волос, но замер.

– Это означает, что я больше не буду играть с тобой?

Она покраснела.

– Об этом я вообще не говорю. Тсс.

От удовольствия Люк тихо засмеялся. Саммер чувствовала, что он возбуждается, но он, казалось, не торопился что-либо делать.

Она немного приподнялась и теперь смотрела на него сверху вниз.

– Мой ответ прост. Если ты сможешь доверять мне, то и я смогу доверять тебе. Если же нет, все у нас пойдет прахом.

В лунном свете Люк казался Саммер безупречно прекрасным. Он лежал в гамаке точно так, как она представляла себе раньше. Вплоть до звезд в его глазах, когда он смотрел на нее.

– Если ты поверишь в то, что я всегда буду любить и заботиться о тебе, стараться не причинить тебе боль и пытаться дать тебе все, в чем ты нуждаешься, то… это будет величайшей честью для меня, Саммер. Но мне понадобится твоя помощь.

– Надеюсь, что так, – ответила она. – Потому что я никогда не захочу стать всего лишь вещью в нашей паре.

Он улыбнулся и обнял ее за талию.

– А мне будет нужно, чтобы ты дарила мне твою мягкость и нежность, твой дерзкий, прекрасный солнечный свет. Просто излей его на меня и доверь мне его, Саммер. Я того стою. Уверяю тебя.

– Люк. Конечно же, ты того стоишь.

Его лицо осветилось, и наступил один из тех редких моментов, когда можно было видеть все великолепие в нем.

– Видишь? Вот что мне нужно.

При этих словах она почувствовала, что быть мягкой и солнечной – не так уж и плохо. Возможно, даже замечательно и удивительно.

– Я люблю тебя, – торжественно повторила она. – Я знаю, что раньше говорила эти слова другим мужчинам слишком часто. Извини. Я всегда пыталась найти того, кого смогу любить.

– Я знаю. – Он поцеловал ее ладони. – Думаю, я всегда это знал. Не извиняйся за свое прошлое, Саммер. Просто… остановись. Остановись на мне. Больше никого не ищи.

– Я и остановилась. Когда я в первый раз набросилась на тебя и ты посмотрел на меня твоим… взглядом, мне показалось, что я вернулась точно туда, куда и должна была вернуться. Но, думаю, с того мгновения, как я попала сюда, я очень повзрослела. Возможно, достаточно, чтобы следовать за таким правильным человеком, как ты.

Эпилог

Люк остановился в двери, ведущей в сад, и оперся плечом о косяк. Дневная усталость покидала его, уступая место радости. Саммер сидела на деревянных качелях в беседке, а шестилетняя Осеан устроилась у нее на коленях. Был один из тех моментов, когда старшая дочь по-прежнему должна получать свою долю маминого времени.

Люсьенн – Люси – была очень занята. Она гонялась за котенком. Несколько недель назад он появился у них на пороге, жалобно мяукая, и девочки упросили родителей взять его. Ароматы лаванды, розмарина и тимьяна наполнили воздух, когда Люси влетела на грядку с пряными травами для приправ у стены, чего делать не разрешалось. Но девочке было всего три годика, а растения были крепкими, поэтому никто не сделал ей замечания.

Люк и Саммер, сначала очарованные шалостями котенка, очень скоро стали озадачены тем, какое количество проблем может создать один маленький котик – у них никогда не было своих домашних любимцев. Но Люк надеялся что-нибудь придумать.

Осеан пообещала взять на себя ответственность за кормление котенка и чистку его лотка. Надо признать, она прекрасно справлялась, хотя изредка приходилось ей напоминать.

Люк лелеял родительскую надежду, что если давать девочкам определенную работу по дому, то они не станут самыми избалованными в мире детьми, но они с Саммер знали – боже, как хорошо они это знали! – что их дети по-настоящему избалованы беззаветной родительской любовью.

Впрочем, он и сам уже становился избалованным.

Саммер смотрела в небо сквозь листья винограда, и по ее лицу было видно, что она уже довольно долго обнимает Осеан – на лице сияло мечтательное выражение материнской радости. Ум Саммер наполовину занят другими вещами, а сердце наполнено удовольствием от ощущения маленького тельца, свернувшегося калачиком и прижавшегося к ней. Люк любил такие моменты.

Обе их дочери были черноволосыми и темноглазыми, как он, но с тонкими чертами лица, как у Саммер. Люк знал – отцов обвиняют в том, что они пристрастны, но, боже, дочурки на самом деле были великолепны. Немыслимо, восхитительно прекрасны. Сердце щемило каждый раз, когда он думал о том, как они вырастут и выйдут во взрослый мир. Так как во Франции дети идут в школу в три года, Осеан уже, конечно, была школьницей, а Люси начнет учиться осенью, из-за чего у Люка и Саммер было достаточно проблем. Ему не хотелось отпускать детей от себя, он даже готов был войти с ними в классную комнату. И хотя невозможно было любить его маленьких девочек больше, его душа стремилась подарить счастье маленькому черноволосому мальчику. Он хотел еще хотя бы одного ребенка.

Осеан заметила папу, и ее лицо осветилось.

– Papa!

Она спрыгнула с коленей Саммер и помчалась к нему. Он подхватил ее и обнял, стараясь, как он всегда делал, не сжимать слишком крепко. А ему так хотелось прижать ее к себе и держать вечно! О, деточка, папочке будет нелегко дать тебе уйти.

Маленькие ручки начали дергать его джинсы, и он посмотрел вниз. Люси требовала свою долю внимания. Он переместил Осеан на одну руку, другой подхватил Люси. В самый неподходящий момент чертов котенок прыгнул на его лодыжки. Люк сел на траву с громким «Ух», а обе девочки шлепнулись ему на колени.

Он громко смеялся – этому его научили малышки, даже Саммер не смогла. Но она все равно любила его. Он всегда видел это в ее улыбке. В настоящей, сияющей счастливой улыбке.

Родная рука коснулась его плеча, и он откинул голову, чтобы поймать улыбку Саммер. Они оба улыбались, когда она нагнула голову и поцеловала его.

Семь лет – а любовь и ощущения безопасности и доверия все еще росли, с каждым днем становясь сильнее. Ему нравилось лелеять их медленный, но непрерывный рост. Началось все с маленького семечка, но все шло к тому, что скоро вырастет здоровенный баобаб. Люк был счастлив холить и лелеять его как только мог.

У Люка этот рост шел легче, чем у Саммер. Хотя не сразу. Первый год после рождения Осеан был немыслимо изнурительным – к такому они не были готовы, и у него в животе все время был завязан узел. Люк не хотел признавать существование этого узла, потому что знал, что Саммер не бросит его одного с ребенком, как его мать. Он знал это. Он говорил себе это миллион раз, но просто не мог заставить тот узел развязаться. В тот год он иногда делал безумные вещи, например, тратил все свои силы, пытаясь доказать, что может прокормить их и заботиться о них лучше, чем кто-либо в мире, и что Саммер не придется убегать к лучшей жизни, как сделала его мать. Это было особенно нелогичное стремление, учитывая, что уровень богатства и привилегий Саммер делал смешным сравнение с выбором его собственной матери, но, раз начав, он не мог остановиться.

Осеан, казалось, никогда не спала больше пятнадцати минут подряд, что теперь, по прошествии времени, можно было объяснить тем, что ни один из ее родителей не мог позволить ей плакать дольше двух секунд. Да еще и гормоны Саммер расшалились после родов.

Доктора велели прикармливать Осеан почти сразу же, утверждая, что у Саммер было недостаточно молока. Люку хватило благоразумия не говорить об этом, но иногда он задумывался – может быть, ее тело закрылось в ответ на интенсивное напряжение, которое Саммер возложила на себя, желая быть идеальной матерью. Или, возможно, доктора были не правы, и надо было упорно продолжать кормление грудью. Кто мог точно сказать? Осеан плакала от голода, и они не могли выдержать ее страданий. Они повиновались приказам докторов. Люк ни за что на свете не мог позволить собственной дочери голодать.

Люк любил те моменты, когда мог растянуться на кушетке с маленьким ребенком у своей груди и кормить ее из бутылочки. Его наполняла огромная радость. Старая стальная броня разрушилась навсегда, и даже сегодня он мог только иногда уловить призрак того давнего железного щита, когда приходилось иметь дело с какой-нибудь проблемой во внешнем мире. Он был очень счастлив и поэтому долго не знал, что пока он кормит их ребенка, Саммер, съежившись, сидит на краю ванны за запертой дверью, и тихие слезы горя и неудачи текут у нее по щекам.

Никто не мог корить себя так, как это делала Саммер. Особенно после приезда ее родителей. Они нанесли краткий визит вскоре после рождения Осеан. Люк полагал, что некоторые раны не заживают никогда. Обычно и сам он был надолго выбит из колеи после того, как появлялся его собственный родной отец.

Когда же он все понял, то купил широкую кушетку, чтобы Саммер могла растянуться с ними рядом. Казалось, это помогло всем. Они были счастливы. А Люк был на седьмом небе, когда его жена и малютка засыпали. Саммер лежала, прижавшись к нему и протянув руку через его грудь, обнимая сразу его и Осеан.

С Люси было намного легче. Но не потому, что она была более спокойным ребенком – у нее, по правде говоря, был живой незаурядный характер, и она придумывала такое, чего никогда бы не пришло Осеан в голову и чего родители никак не ожидали – а потому, что к тому времени Люк и Саммер сами стали спокойнее. Именно от этого все и стало легче. Да и спала Люси хорошо, слава богу.

Люк тем не менее знал, что несмотря на то, что из семечка со временем вырастет большой старый баобаб, Саммер все еще иногда должна была вновь подтверждать себе, что она ценна и что ее любят. Иногда он видел, как она это делает – глубоко вдыхает, уходит в себя и уверенно улыбается.

И все же у Люка однажды наступило прозрение. Осеан тогда было года два. Она свернулась калачиком на груди Саммер и спала, держа во рту большой палец. Саммер была в полусне. Он смотрел на них, немного удивленный, но в основном просто спокойный и счастливый, и спрашивал себя – кто из них проснется, если он попробует отнести их в кровати. И тогда ресницы Саммер поднялись, их глаза встретились, и она улыбнулась ему. Нельзя было утверждать, что она выглядит не так, как в миллионы других подобных моментов. Но в тот момент он внезапно понял – она счастлива. Она невероятно счастлива. Она так же счастлива, как и он. Она никогда не бросит их. Никогда. Она всегда будет с ним. Она всегда будет с Осеан. Она любит их.

И тот страх, тот узел, та штуковина у него в животе… все это в один миг исчезло.

А баобаб все рос и рос. Иногда Люк думал о себе как о дереве – сила, прочность, надежность, а о Саммер – как о солнечном свете и воде, которая изливается и делает это дерево очень крепким… Иногда все же Люку казалось, что следует придумать другую аналогию.

Однако ему нравилось, как растущее дерево дает прибежище людям, приемным детям, которых Джейми и Бернар отправляют учиться ремеслу, когда они становятся достаточно большими. А когда дети понимали, какой замечательной была жена их нового шеф-кондитера, им начинало казаться, что они умерли и попали на небеса. Люк иногда смотрел на них с недоверчивой ревностью, когда Саммер наклеивала им пластыри на ранки и окружала их теплотой. Многие из них были почти совсем неграмотными, и Саммер усаживала их за учебу. За успехи она награждала их стикерами и красивыми карандашами. И иногда даже покупными леденцами на палочке, пока Люк не сломался и не начал делать им игрушечных мишек из маршмеллоу, чтобы использовать вместо леденцов, хотя и спорил с Саммер о том, следует ли использовать конфеты в качестве поощрения. Они их не поощряли, утверждала Саммер. Они просто… потому что. И затем она целовала его. Спасибо, что делаешь их, chéri[166].

Итак… он делал мишек, а она с энтузиазмом раздавала их.

У его нового ресторана пока что было только две звезды, и он полагал, что получил их почти автоматически, за одно только имя. Люк хотел получить и третью звезду – и позже действительно получил! – но прямо сейчас у него было столько других приоритетов! К примеру, каждый вечер – ну, почти каждый – он шел домой. И давал приемным детям учиться и играть, и не заставлял их практиковаться десять тысяч раз. Поэтому на стол иногда попадало блюдо, которое было на волосок от идеала.

Почему-то из-за этого он стал безмерно популярен и оказался в каком-то общественном кулинарном движении, что-то вроде «назад к тому, что важно». Это было странное сочетание Справедливой торговли[167], Локаворства[168] и кто знает, чего еще. Помогло то, что chef cuisinier, который присоединился к Люку, чтобы построить здесь ресторан, не очень-то придерживался общепринятых норм, что придавало очарование его стилю. Он любил выходить в яблоневые сады и виноградники после сбора урожая и буквально собирал по крохам еду, которую сам подавал на столы.

Все это было очень странно и очень отличалось от первых тридцати лет жизни Люка, но, боже… Как это было хорошо!

Это было очень, очень хорошо.

– Я люблю тебя, – одними губами сказал он Саммер, когда обнял детей.

Вечернее солнце наискосок просвечивало ее волосы, и они пылали почти столь же ярко, как ее улыбка, обращенная к Люку.

– Я знаю, – ответила она, положив руку ему на волосы и поглаживая их. – Кажется, начинаю понимать сердцем.

Благодарности

Со всей моей благодарностью Лорану Жаннену, шеф-кондитеру ресторана Epicure в пятизвездном отеле Le Bristol в Париже, за его бесконечное великодушие, энтузиазм и терпение, а также за то, что пригласил меня негласно посетить кухню в ресторане, удостоенном трех звезд Мишлен. В мире есть только восемьдесят ресторанов, удостоенных трех звезд Мишлен, и их главный повар или шеф-кондитер – это престижный титул, но, как оказалось, совершенству действительно нет предела, потому что в 2011 году Лоран Жаннен также получил награду «Шеф-кондитер года».

Мои благодарности также Лее Маршалл, директору Le Bristol Paris, который в 2008 году был назван лучшим в мире отелем, и Кевину Шамбенуа, директору службы баров и ресторанов, за организацию посещения, а также – конечно! – моему искренне любящему Париж агенту Кимберли Камерон. Благодаря Кимберли у меня появилась возможность посетить Le Bristol.

Нет, Париж не платит мне комиссионные. Но я изучу этот вопрос.

В этой книге идет речь о ресторанах, удостоенных трех звезд Мишлен, и о роскошных отелях. Среди них я должна отметить несколько любимых…

Le Bristol, 12 Rue du Faubourg Saint-Honore 75008 Paris www.lebristol.com

Le Bristol и есть одна из таких редчайших драгоценностей: Парижский отель – Палас с рестораном, удостоенным трех звезд Мишлен. И послеобеденный чай в его Le Jardin Français – или, в моем случае, послеобеденный chocolat chaud, то есть горячий шоколад – оставляет впечатление роскоши и изысканности. Хоть раз в жизни не откажите себе в этом совершенно особом удовольствии от свежайших macarons или от совершенства других пирожных, как и от несравненного chocolat chaud, которые приготовят для вас Шеф-кондитер года (2011) Лоран Жаннен и его невероятная команда. Большая часть исследований для этой книги была негласно проведена именно здесь.

Еще два Палас-отеля с ресторанами, удостоенными трех звезд Мишлен, где меня вдохновляли как обстановка, так и шеф-повара – это Hôtel Plaza Athénée и легендарный Hôtel de Crillon.

Для посещения удостоенных трех звезд Мишлен ресторанов и роскошных Палас-отелей может оказаться необходимым сделать заказ за шесть месяцев (не говоря уже об огромном бюджете), однако в Париже есть много мест, в которых вы сможете насладиться жизнью, когда позволите себе соблазниться пирожными, шоколадом или замечательным десертом под названием macaron.

Jacques Genin, 133, rue de Turenne 75003, jacquesgenin.fr

Я сама, лично, считаю его одним из десяти лучших мест в Париже, где человек, разбирающийся в тонкостях кулинарии и ценящий вкусные блюда и напитки, может обрести незабываемые впечатления: сидя в этом изысканном salon de chocolat, он будет пить chocolat chaud и смотреть из окна, как начинается зима. Жак Женен, как полагают многие, является одним из лучших шоколатье в Париже. Стена, покрытая бутонами роз, и необлицованная каменная кладка салона Доминика Ришара в книге «The Chocolate Touch» были навеяны прекрасным заведением Жака Женена. Оно находится рядом с Place de la République. До или после прогулки по Canal Saint-Martin вы можете сидеть у Женена, хорошо проводить время и притворяться, что вы Доминик и Джейми.

Ladurée, 16, rue Royale 75008 Paris, www.laduree.fr

Кондитерская Ladurée вдохновила меня, и в книге «Француженки не терпят конкурентов» появились гордость Филиппа, кондитера в пятом поколении; то, как он символизирует Париж; изысканно украшенные, сказочные salons. В кондитерской Ladurée изобрели macaron, но сама она была знаменита задолго до того, как эти пирожные стали тем широко известным лакомством, каким являются сегодня. Сидеть в салоне девятнадцатого века в подлинном магазине на Rue Royale, наслаждаться роскошным темным chocolat chaud, какой готовят в кондитерской Ladurée, или вкушать какой-нибудь искусно сделанный восхитительный десерт – приключение само по себе. Только не стоит просто отстоять очередь, схватить macaron и уйти – на самом деле надо сесть за столик под расписным потолком. Вообразите, что вы и есть аристократ из прошлого… В наше время в Париже есть несколько кондитерских Ladurée, но оригинальный салон на Rue Royale, безусловно, самый романтичный.

Patrick Roger, 3 place de la Madeleine, www.patrickroger.com

У шоколатье-шоумена Патрика Рожера теперь есть много магазинов, но его полный привлекательных замыслов магазин около Ladurée нельзя пропустить из-за гигантских шоколадных скульптур в витрине. Способности Патрика Рожера вдохновили меня, и в книге «The Chocolate Touch» Доминик Ришар тоже создает шоколадные скульптуры.

Pierre Hermé. Multiple Paris locations, www.pierreherme.fr

Всемирно известный истинный Король пирожных macaron. Его Ispahan был прототипом сердца из шоколада, которое Филипп подарил Магали в книге «Француженки не терпят конкурентов» и которое, кроме того, вызвало к жизни подражания и варианты в кондитерских всего мира. Вы достойны того, чтобы хоть раз пробовать Ispahan. Увы, в магазинах Пьера Эмре нельзя сидеть за столом, поэтому спланируйте день так, чтобы было время отправиться с лакомством на берег Сены или на ступени церкви Сен-Сюльпис – куда вам будет удобнее пойти.

Un Dimanche à Paris, 4-6-8 Cour du Commerce Saint André, 75006 Paris, www.un-dimanche-a-paris.com

Это концепт-ресторан / salon de thé / boutique, и концептом является шоколад. Проще говоря, это чрезвычайно забавное место для тех, кто любит шоколад или еще что-нибудь восхитительное. Chocolat chaud, конечно, превосходен, как и пирожные, включая, конечно, и macarons.

А вы?

Я люблю находить новые места, которые доставляют удовольствие. Давайте поделимся сведениями о ваших любимых местах. Расскажите о них на моем сайте: www.lauraflorand.com.

Шоколад – это искусство, и оно не знает границ. А мы, любители шоколада, путешествуем по всему миру, чтобы познать как можно больше.

Примечания

1

Гардения таитянская (лат. Gardenia taitensis) – вид травянистых растений из рода Гардения семейства Мареновые, распространен во Французской Полинезии. Цветок этого растения является символом этой территории. Цветки этого растения также используются для приготовления духов. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Из греческой мифологии (взято из разных мифов).

3

Леруа по-французски пишется Le Roi – король.

4

Вулканическое стекло.

5

Кинестетики – люди, обучение которых происходит легче, если они выполняют действия (например, осязают), а не слушают лекции или смотрят на то, что им показывают.

6

Марка французского автомобиля.

7

Oui, j’ai vu – да, я заметил (фр.).

8

Гурмэ (фр. gourmet). – Человек, разбирающийся в тонкостях кулинарии, кулинарный эксперт, ценящий вкусные блюда, но не обжора.

9

Soleil – солнце, солнышко (фр.).

10

Bordel – французское ругательство.

11

Adjoint – помощник (фр.).

12

Sous-chef – су-шеф, помощник шеф-повара (фр.).

13

Лето возвращается (фр.) (игра слов: «l’été» по-французски и «summer» по-английски означает «лето», а также по созвучию схоже с названием реки Лета, протекающей в подземном царстве Аида и считающейся рекой забвения).

14

Mec – приятель, мужик, чувак (фр.).

15

В греческой мифологии Аид, властелин подземного царства, которое называется тоже Аид или Ад. В него уходят души умерших. В греческой мифологии Ад не является местом мучений.

16

Игра, в которую могут играть два и более человек. Для этого используется кольцо из веревочки, которое надевают на пальцы играющих. Снимая петли с руки партнера различными способами, можно получать разнообразные узоры.

17

Putain – французское ругательство.

18

Merde – дерьмо (фр.).

19

Pardon – прости (фр.).

20

Sérieusement – в самом деле (фр.).

21

Art deco – ар-деко, стиль в декоративном искусстве (с 1925 г.), отличающийся яркими красками и геометрическими формами.

22

Pas mal – недурно (фр.).

23

Financiers – маленькие миндальные пирожные.

24

Maman – мама (фр.).

25

Monsieur – мсье (фр.).

26

Victoire – победа, здесь название десерта (фр.).

27

Banlieue – пригород (фр.).

28

RER – пригородные электрички Парижа.

29

Красный гид Мишле́н (фр. Michelin, Le Guide Rouge), иногда также упоминаемый как «Красный путеводитель» – наиболее известный и влиятельный из ресторанных рейтингов на данный момент. Гид выпускается с 1900 года и имеет трехзвездочную систему оценки ресторанов.

30

Chef pâtissier – шеф-кондитер (фр.).

31

Chef cuisinier – шеф-повар (фр.).

32

Forbes – американский финансово-экономический журнал; одно из наиболее авторитетных и известных экономических печатных изданий в мире.

33

Dress code – кодекс одежды (англ.), форма одежды, требуемая при посещении определенных мероприятий, организаций, заведений. В организациях особенное внимание уделяют одежде во время проведения мероприятий.

34

Mésalliance – мезальянс, неравный брак (фр.).

35

Страстоцвет съедобный, или Пассифлора съедобная, или Гранадилла пурпурная, или маракуйя (Passiflora edulis) – вечнозеленая тропическая лиана из рода Страстоцвет (Passiflora). Используются мякоть и сок плода.

36

Среди характеристик человека с таким расстройством личности есть такие, как внимание к мелочам, чрезмерная склонность к сомнениям, излишний перфекционизм, упрямство, контроль своих мыслей и эмоций, а также контроль межличностных отношений.

37

G8 – «Большая восьмерка» – объединяет глав государств и правительств Франции, Великобритании, ФРГ, Италии, США, Японии, Канады и России.

38

Manunui – маленькое поселение на северном острове Новой Зеландии.

39

Penthouse – эротический развлекательный журнал для мужчин, один из самых известных в мире брендов.

40

Аэростаты заграждения – летательные привязные аппараты, используемые для создания системы заграждений от самолетов противника.

41

Название ряда ударных музыкальных инструментов, используемых для создания ритмов и придания музыке оригинального звучания. Представляет собой закрытую емкость из твердого материала, частично наполненный мелким сыпучим содержимым.

42

Boulanger-pâtissier – булочник-кондитер (фр.).

43

Sucre – сахар (фр.).

44

Commis – мелкий служащий (фр.).

45

«Сезам, откройся!» – заклинание, которое в сказке «Али-Баба и сорок разбойников» открывает вход в пещеру с сокровищами. Сезам – также принятое в языках Западной Европы название кунжута.

46

Chaud, chaud, chaud! – Горячее, горячее, горячее! (фр.).

47

Пентхаус – элитное жилое помещение, расположенное на верхнем этаже здания, чаще на крыше.

48

Маршмеллоу – кондитерское изделие, состоит из сахара, воды, желатина и ароматизаторов, взбитых до состояния губки. Несмотря на внешнее сходство с зефиром, маршмеллоу – другое блюдо. Само название «marsh mallow» переводится как «мальва болотная»; так по-английски называется растение алтей лекарственный семейства мальвовых. Из корня алтея получали клейкую желеобразную белую массу. Со временем алтей заменили желатином и крахмалом. Современные «воздушные» маршмеллоу впервые появились в США в 1950-х годах.

49

Мадлен – девочка, живущая в пансионе, героиня книг писателя и художника Людвига Бемельманса.

50

Женевьева – так Мадлен назвала собаку, которая спасла ее, вытащив из Сены.

51

«Жена Лота» – столб или колонна из каменной соли на горе Содом в Израиле. Напоминает формой женщину, одетую в покрывало. Традиционно воспринимается как окаменевшая жена Лота (Быт. 19:26). Книга Бытия описывает, как она превратилась в соляную статую, оглянувшись на Содом.

52

Pucette – Дюймовочка (фр.).

53

Coeur – сердце (фр.).

54

Au – предлог «из» (фр.).

55

Fromage blanc – французский сыр из коровьего молока с кисловатым сливочным вкусом, по консистенции похож на наш мягкий творог или густую сметану.

56

Гарига (фр. garigue, garrigue) – заросли низкорослых вечнозеленых кустарников, карликовой пальмы и многолетних засухоустойчивых трав на каменистых участках побережья Средиземного моря.

57

Капкейк – маленькое пирожное, похожее на кекс.

58

Король фей – Оберон, король фей и эльфов во французской и английской литературе Средних веков и Возрождения. Золото из соломы прял Румпельштильцхен, злой карлик в сказке братьев Гримм.

59

Allez, soleil – Ну же, солнышко (фр.).

60

Мидас – мифический фригийский царь, с именем его связаны рассказы о роковом даре, в силу которого все, к чему он прикасался, обращалось в золото.

61

Baba au rhum (фр.) – ромовая баба, ром-баба, кондитерское изделие славянского происхождения, представляет собой разновидность кекса, изготовленного из сдобного дрожжевого теста с добавлением изюма.

62

Ganache (фр.) – ганаш, ароматный крем из шоколада, свежих сливок и сливочного масла, применяется в качестве начинки для конфет и пирожных и для украшения десертов.

63

Coulis (фр.) – кули, соус из протертых овощей, фруктов или ягод. Кули не варят – этим он отличается от пюре.

64

Putain de merde – грубое французское ругательство.

65

P/E – коэффициент цена/прибыль, финансовый показатель, равный отношению рыночной стоимости акции к годовой прибыли, полученной на акцию. Коэффициент цена/прибыль является одним из основных показателей, применяющихся для сравнительной оценки инвестиционной привлекательности акционерных компаний.

66

Лета (греч. Λήθη, «забвение») – в древнегреческой мифологии одна из пяти рек, протекающих в подземном царстве Аида, река забвения. По прибытии в подземное царство умершие пили из этой реки и получали забвение всего прошедшего; наоборот, те, которые являлись обратно на землю, должны были еще раз напиться воды из подземной реки.

67

Mon cher – мой дорогой (фр.).

68

В данном случае название десерта.

69

Тени умерших доставляет к вратам Аида (ада) Гермес-Психопомп (проводник душ).

70

В произведении «Божественная комедия» Данте строит строгую систему загробного мира с точки зрения католического христианства, представляя ад в виде 9 кругов, окружающих вмороженного в лед Люцифера. У Данте 7-й круг предназначен для насильников.

71

Льюис Кэрролл. Приключения Алисы в Стране чудес.

72

Terrace des Fortunées – номер для богатых (фр.).

73

Bonne chance – желаю успеха (фр.).

74

Assistant – помощник (фр.).

75

Non – нет (фр.).

76

S’il vous plaît – пожалуйста (фр.).

77

Et – и (фр.).

78

Ma chère – Моя дорогая (фр.).

79

Mais je vous remercie, monsieur – Благодарю вас, месье (фр.).

80

Ouais – да (фр.).

81

Кукла, используемая в колдовстве вуду.

82

Championnat – чемпионат, первенство (фр.).

83

Париж разделен на 20 муниципальных округов.

84

Fiancé – жених (фр.).

85

Bises – поцелуи (фр.).

86

Touché – эффектная реплика; ответ не в бровь, а в глаз (фр.).

87

«Лабиринт» – фантастический фильм, вышедший на экраны в 1986 г.

88

Дэ́вид Бо́уи – исполнитель роли короля гоблинов Джарета в кинофильме «Лабиринт».

89

Оговорка по Фрейду – обиходное название обмолвки, частный случай явления, описанного З. Фрейдом в исследовании «Психопатология обыденной жизни» (1901). Фрейд предположил, что с виду незначительные и бессмысленные ошибочные действия служат для реализации бессознательных желаний, являясь компромиссными образованиями, создаваемыми соответствующим сознательным намерением и частичным одновременным осуществлением бессознательного желания.

90

Dis donc – Подумать только (фр.).

91

Allez – Послушайте (фр.).

92

Dom – уменьшительное от «Доминик».

93

Пластырь синий, чтобы его было легче заметить в еде, если он упадет туда – как правило, еда не синяя.

94

Чеширский кот – персонаж книги Льюиса Кэрролла «Алиса в Стране чудес». Постоянно улыбающийся кот, умеющий по собственному желанию быстро исчезать или постепенно растворяться в воздухе, оставляя на прощание улыбку.

95

Pont des Arts – мост Искусств (фр.).

96

Темный рыцарь – прозвище Бэтмена.

97

Tarte – торт (фр.).

98

Сублимация – защитный механизм психики, представляющий собой снятие внутреннего напряжения с помощью перенаправления энергии на достижение социально приемлемых целей, например на творчество. Впервые описан Фрейдом.

99

Joie de vivre – жизнерадостность (фр.).

100

Tiki – Хей-Тики, оберег, амулет, символ рождения и плодородия. Он помогает добиваться того, чего мы желаем всем сердцем.

101

Moi, aussi, je vous aime – Я тоже вас люблю (фр.).

102

Vous – Вас (фр.).

103

Остров Нуку-Хива – потрясающе красивый атолл площадью 330 кв. км является самым большим из всех островов Маркизского архипелага.

104

Le Figaro – «Фигаро», ежедневная французская газета (фр.).

105

Местное название растений разных видов с красивыми цветами.

106

Мерцающую подсветку Эйфелевой башни включают на несколько минут в начале каждого часа.

107

Amuse bouche – амюз буш, дословно переводится с французского как «развлечение для рта», блюдо очень маленького размера, буквально «на один укус». Однако, в отличие от традиционных закусок, amuse bouche не входит в меню ресторана, а подается как «комплимент от шефа».

108

Fraises Tagada – популярные французские конфеты со вкусом клубники.

109

Карликовая планета, одна из наиболее удаленных от Солнца. Плутон – одно из имен Аида.

110

Уникальное гидротехническое сооружение в США, бетонная арочно-гравитационная плотина высотой 221 м и гидроэлектростанция, сооруженная в нижнем течении реки Колорадо.

111

Messieurs, mesdames, une surprise – месье, медам, сюрприз (фр.).

112

«Goldilocks and the Three Bears» (англ.), сказка «Три медведя» – сказка для детей из английского фольклора, переведенная на многие языки мира. На русском языке широкое распространение получила в пересказе Л.Н. Толстого.

113

Boulangerie – пекарня, булочная (фр.).

114

Термин «темный» относится к тембровой характеристике заднеязычных согласных; также имеется термин «темные гласные», иначе говоря, гласные заднего ряда.

115

Ne t’inquiète pas – Не беспокойся (фр.).

116

Mon soleil – Мое солнце (фр.).

117

la Dame de Fer – Железная Дама, одно из прозвищ Эйфелевой башни (фр.).

118

Belle comme le jour – Прекрасна, как день (фр.).

119

Victoire – Победа (фр.).

120

Артиллерийский снаряд, в корпус которого помещали сферические пули (стержни, стрелы и т. п.), поражавшие открытые живые цели. Взрывался в заданной точке траектории; применялся в XIX – начале XX в.

121

Gibert Jeune – название книжного магазина в Париже (фр.).

122

Воды реки Стикс. Стикс был одной из пяти рек (вместе с Летой, Ахероном, Коцитом и Флегетоном), протекающих в подземном царстве Аида.

123

Заранее оговоренное слово, которое используется с целью остановить BDSM-сессию. BDSM (БДСМ) – психосексуальная субкультура, основанная на эротическом обмене властью и иных формах сексуальных отношений, затрагивающих ролевые игры в господство и подчинение.

124

Je t’aime – Я люблю тебя (фр.).

125

«Невероятный Халк» (англ. The Incredible Hulk) – американский фантастический боевик, снятый по одноименному комиксу.

126

Viennoiseries – венская сдоба, или венская выпечка. Так французы традиционно называют изделия из слоеного дрожжевого теста (фр.).

127

Компания, производящая шоколад.

128

Сосуд для приготовления теста.

129

un Grec – вид сэндвича (фр.).

130

un McDo – «Макдоналдс» (фр.).

131

Du lait concentré sucré – Сгущенное молоко с сахаром (фр.).

132

Macarons – французское кондитерское изделие из яичных белков, сахарной пудры, сахарного песка, молотого миндаля и пищевых красителей. Обычно делается в форме печенья, между двумя слоями которого кладут крем или варенье.

133

Густая паста темно-коричневого цвета на основе дрожжевого экстракта, национальное блюдо Австралии. Веджимайт используется главным образом в качестве спреда, который намазывают на хлеб, сэндвичи и крекеры.

134

Макаронные изделия (не следует путать с macarons).

135

Некопченая бескостная свиная беконная грудинка, засоленная с перцем и пряностями, типичный мясной продукт итальянской кухни.

136

В настоящее время в число семи чудес света включают следующее: Пирамиду Хеопса, Висячие сады Семирамиды, Храм Артемиды в Эфесе, Статую Зевса в Олимпии, Мавзолей в Галикарнасе, Колосс Родосский, Александрийский маяк

137

Lardons – сало с прослойками мяса (фр.).

138

В переносном смысле – быстро приготовить, подать (еду, питье и т. п.).

139

Crème fraîche – крем-фреш, французский кисломолочный продукт с содержанием жира не более 30 % (обычно 15–18 или 28 %), похожий на сметану (фр.).

140

Черная (или черная с полосами) древесина некоторых тропических деревьев рода Хурма (Diospyros).

141

Снег, эбен и кровь упоминаются в сказке братьев Гримм «Белоснежка», в которой королева сидит и шьет у окна с рамой из черного дерева, случайно колет иголкой палец и роняет три капли крови на снег. Аид дал Персефоне съесть зернышки граната, чтобы она не осталась на земле, а вернулась к нему в подземное царство. Гранат считают символом плодородия и процветания, женской плодовитости и супружеской верности.

142

Blanche-Neige – Белоснежка (фр.).

143

В сказке «Белоснежка» мачеха (в раннем варианте мать) требует, чтобы ей принесли легкое и печень Белоснежки, а потом съедает то, что ей принесли. При этом она уверена, что ест легкое и печень Белоснежки.

144

Arc de Triomphe – Триумфальная арка (фр.).

145

Place de la Concorde – площадь Согласия (фр.).

146

Obélisque – Луксорский обелиск Рамсеса II (фр.).

147

Trocadéro – дворец Трокадеро (или дворец Шайо) – это два огромных дугообразных павильона, между которыми расположена эспланада с живописным видом на Эйфелеву башню. Здесь же берет начало садово-парковый комплекс Трокадеро (фр.).

148

Jardins du Trocadéro – сады Трокадеро (фр.).

149

Allée – аллея (фр.).

150

То есть подсознательно прячется от внешнего мира, пытаясь вернуться в то время и состояние, когда можно было ничего не делать и ни за что не отвечать.

151

Жорж Эжен Осман (фр. Georges Eugène Haussmann) (27 марта 1809, Париж – 11 января 1891, Париж) – французский государственный деятель, префект департамента Сена (1853–1870), сенатор (1857), член Академии изящных искусств (1867), градостроитель, во многом определивший современный облик Парижа.

152

День взятия Бастилии 14 июля 1789 года.

153

Putain de bordel de merde de… – очень грубое трехэтажное ругательство (фр.).

154

Мария-Антуанетта (фр. Marie-Antoinette, 2 ноября 1755, Вена, Австрия – 16 октября 1793, Париж, Франция) – королева Франции, младшая дочь императора Франца I и Марии-Терезии. Супруга короля Франции Людовика XVI с 1770 года. После начала Французской революции была объявлена вдохновительницей контрреволюционных заговоров и интервенции. Осуждена Конвентом и казнена на гильотине.

155

Шиньон (фр. chignon) – популярная женская прическа с использованием волос, собранных на затылке. Чаще всего для шиньонов используют накладные волосы. Здесь же имеется в виду прическа без накладных волос.

156

Чудовище запретило Красавице заходить туда.

157

Сахарный шок («sugar shock», «sugar rush» (англ.) – реактивная гипогликемия; включает ментальные симптомы гиперинсулиновой гипогликемии. После проглатывания сахара быстро наступает гипергликемия, затем следует чрезмерное выделение инсулина, уровень сахара в крови падает, и проявляются соответствующие симптомы гипогликемии.

158

По этим преданиям, Та’ароа, Создатель, сам произвел себя на свет, ибо у него не было ни отца, ни матери.

159

Жест приветствия или одобрения, когда один человек поднимает правую руку вверх и ударяет ладонью по поднятой правой ладони другого человека.

160

Pour l’amour de Dieu – Ради всего святого (фр.).

161

Glaçage – глазурь (фр.).

162

Как в сказке про Белоснежку.

163

Условная линия на земном шаре, разграничивающая места, где в один и тот же физический момент времени календарные даты различаются на одни сутки. Эта линия с небольшими отклонениями проходит по меридиану 180°. При ее пересечении в направлении с востока на запад к календарной дате прибавляют один день, а при движении в обратном направлении отсчитывают один день назад.

164

Tu sais – Знаешь (фр.).

165

Merci, soleil – Спасибо, солнышко (фр.).

166

Chéri – мой дорогой (фр.).

167

Организованное общественное движение, отстаивающее справедливые стандарты международного трудового, экологического и социального регулирования.

168

Употребление только местных продуктов, произведенных неподалеку.

Content

Лора Флоранд
Француженки не играют по правилам

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог

Благодарности

Le Bristol, 12 Rue du Faubourg Saint-Honore 75008 Paris www.lebristol.com

Jacques Genin, 133, rue de Turenne 75003, jacquesgenin.fr

Ladurée, 16, rue Royale 75008 Paris, www.laduree.fr

Patrick Roger, 3 place de la Madeleine, www.patrickroger.com

Pierre Hermé. Multiple Paris locations, www.pierreherme.fr

Un Dimanche à Paris, 4-6-8 Cour du Commerce Saint André, 75006 Paris, www.un-dimanche-a-paris.com

А вы?

Примечания