Хуго-Бадер Яцек

Бомжиха

Яцек Хуго — Бадер

Бомжиха

Матка Боска Комсомольска не даёт, но как кому душа взвоет с отчаяния, так и приласкает, и поцелует. Накормит, обует. Даже стаканчик поставит за последние копейки. В запасе у нее 55 лет, 151 сантиметров росту и размер сапог 36. Весит 41 килограмм. Ищет в мусорной ямах еду, бутылки, банки от пива. Лакает разбавленный технический спирт. Грызет когти.

Зовется Эмма Рудольфовна Лысенко.

Я увидел её сидящую на заборчике. Сняла обветшалые сандалии, бросила их в корзину и на большой палец правой стопы стала накладывать мазь. У нее стопы деформированные, обтертые. Два первых пальца забавно скрещиваются. — Это от маленьких спортивных ботинок — поясняет Эмма и обувает очень пристойные кроссовки, которые только что нашла на мусорнике. — ботинки страшно портятся от раздавливания банок. В последнюю зиму износила четыре пары.

Более десяти лет занималась беговыми лыжами. В прошлом выступала за Советский Союз, была подругой Раисы Сметаниной, владелицы девяти олимпийских медалей, с которой тренировалась в клубе Динамо Сыктывкар в Республике Коми на севере России. Представляли Страна Советов, но у обоих в венах нет даже капли русской крови. Раиса чистая коми, а Эмма — метиска. Так говорят русские. Её мать коми, а отец самый правдивый немец. В 1941 года Сталин велел выслать всех русских немцев на Далёкий Север и в Сибирь. Отсюда её немецкое имя и отчество — Рудольфовна — и девичья фамилия Шнайдер.

Ещё немного о виде Эммы. Имеет большой шрам на щеке. Несколько лет тому назад клеила обои на своей кухне, упала с лестницы и ударилась об угол серванта.

Сегодня горячо, но она целый день в платке на голове.

Одежда меняет раз в месяц. Старое выбрасывает и комбинирует новое. Раз в неделю идет на Курский вокзал в баню. Там бесплатно. Трусы, лифчик, носки выбрасывает и покупает новое.

Выглядит на 10–15 лет старше, чем есть на самом деле.

ГОСТИНИЦА

Жил в гостинице Ленинградская, младшем близнеце варшавского Дворца Культуры. Гостиница стоит при Комсомольской площади, возле которой стоят также три вокзала: Ленинградский, Ярославский и Казанский. Все огромные. Между Ленинградским и Ярославским выход со станции метро Комсомольская. Перед фронтом тех трёх построек тянется длинный, на двести метров, карниз. Местные называют его парапетом, а его окрестности — Плешкой (лысиной).

Идя в метро, мне нравилось пялиться на публику, оккупировавшую подоконник. Пригородное жулье, бездомные, нелегальные иммигранты с Кавказа и Центральной копеечные девки, вокзальные пьяницы А какие морды! Я понимаю, рыба тропическая, кораллы, мухомор, но чтобы такой цвет имел человек! Каждые десяти шаги лежит алкаш с разбитой башкой. Милиционеры не обращают на них внимания, а как едет поливалка, смывает их.

А как проедет, налетают голуби. Один жрёт без умеренности. Делает бочку, штопор и лупит башкой в рекламу пива Сибирская Звезда. Нажрался как свинья. Теперь издыхает с поломанным клювом. Очередная жертва Чёрной Ольги, которая торгует на Плешке поддельной водкой. В России каждый год от поддельной водки умирает 40 тыс. людей (и неизвестное число голубей).

Эмма сидит на подоконнике и мажет палец мазью. Выглядывает довольно опрятно и не воняет как другие. Она бомжиха, бич, " bradiagа". Это взаимозаменяемые слова. Бомж это человек бездомный, лицо без постоянного места жительства. Бич это бомж, который себя опустил, запил и запустил. По–русски бывший интеллигентный человек. Бродяга это бродяга.

Я условился с Эммой, что стану русским бомжем. Все следующие сутки проведем вместе. Я не отступлю от неё ни на шаг от рассвета до рассвета.

— Баба мне нужна — стонет какой–то пьяница и пристает с мордой к моей Эмме.

— Так пойди в метро и там их найдёшь, сколько захочешь — отвечает со смехом.

— Но они дорогие.

— А ты думал, что?

— Что ты бесплатно даёшь, ты ж такая старая. Так дай, мамка, хоть огоньку.

Получил. Очень многие говорят ей "мамка".

Эмма живёт у Комсомольской полтора года.

ЯРОСЛАВСКИЙ

Нужно было достать какую–то рвань. Спас меня Калашников. Но не карабин, а Виктор — превосходный журналист государственного телевидения, которого путиновцы выперли с работы. В портках и куртке, которыми он меня одарил, убирался в подвале, но всё равно выгляжу слишком элегантно. Обтерся в засохшей луже. В четверг, 9 июня, в семь утра встречаюсь на Плешке с Эммой и Сашей, её мужчиной. Начинают день от кофе и чая в пластиковых стаканчиках. Дешевле всего в баре на Ярославском пригородном.

Вместе уже несколько месяцев. Оба бомжи по выбору. Саша уже семь лет (а имеет 53). Рванул из дома, когда родился шестой ребёнок (дважды попадались ему близнецы). Инженер, но забросил работу на металлургическом, нет прописки, а значит нельзя его вычислить и вынудить платить алименты. Работает нелегально бригадиром и сварщиком. В последнее время подковывал лошадей во владениях жены мэра Москвы Юрия Лужкова.

— Моя мать была индуска — рассказывает. — Изучала в Союзе геологию. Вышла замуж за ассистента со своего факультета, а когда мне было полтора месяца, поехали вместе в научную экспедицию на острова Арктического Моря. В марте 1953 года, когда умер Сталин, все участники экспедиции замерзли. Я вырос в детдоме.

Мы не едим, а в 7.30 провожаем Сашу к метро, которым он едет на работу. Оставляет Эмме 40 рублей. Это 4 злотых. Шаурма стоит 50 рублей, пиво — 20, пол литра самой дешевой водки в магазине — 40. Потом мы проходим более десяти шаги к парапету перед Ленинградской пропустить по стаканчику. Белая Людмила продаёт из сумки водку по 5 рублей за стакан, от которой Эмма становится сине-фиолетовая. В 9.00 Люду сменит Чёрная Ольга, которая будет торговать на парапете 12 часов, а на ночь придёт Рыжая Галина. Банкет работает до 5.30. Потом полчаса перерыва и в 6.00 новый день начинает Людмила. Никто не знает, зачем этот перерыв, но можно себе догадаться, что потребовала его милиция с привокзального отделения, у которой в ту пору своя пересменка. Торговки родные сестры, но старшая Чёрная. Они платят милиционерам дань — 1500 рублей в сутки.

Сестры делают водку из технического спирта, который покупают в 20-литровых бутылях от торговцев на Казанском Вокзале. Водка имеет 20–25 процентов алкоголя, и так в пересчете на проценты дороже чем самая дешевая лавочная, но на Плешке редко кто имеет 40 рублей. Каждая третья выпитая в России бутылка содержит поддельную водку.

ПОМОЙКА

Идём по путям на помойку, где поезда чистятся перед отсылкой в отстойник. Возле нас медленно катит экспресс из Петербурга.

— А ведь должен быть в 7.55 — у Эммы нет часов.

— Сходится — я на это.

— Отходит в 22.11. Это очень дорогой и хороший поезд. &quot;Аврора&quot; с 21.30 тоже. Великолепные вещи оставляют в них люди, но самая лучшая &quot;Красная Стрела&quot; в 23.59. Эти ботинки я достала со &quot;Стрелы&quot;, а когда–то попалась с нее целая палка колбасы, курица, а зимой семга копчёная (великолепная рыба из отряда лососевых). С пол метра была.

— Можно было наестся.

— Не очень. Я продала её Чёрной Ольге, они тоже делают бутерброды к водке. Дала мне 50 рублей.

В магазине такая рыба стоит больше двух тысяч. Сестры скупают от бомжей продукты, выгребенные из мусорников.

ПЕРРОН

Перед 9.00 возвращаемся на Ярославский и на перронах в корзинах ищем баклажки, или пластиковых бутылки от минералки, фанты и спрайта ёмкостью 0, 3 литра. Эмма получила от Чёрной Ольги заказ на 20 таких бутылок. Получит за них 6 рублей. Быстрая работа.

Встречаем Людмилу. Отдаём ей спортивные ботинки найденные на помойке, так как ходила на высоких каблуках.

— Смотри — удивляется Эмма. — Она уже 11 лет бомжует и не зачерствела, не охамела. Люди становятся здесь злые. Она нет.

— Я думал, что бомжевание это коллективная жизнь, что советский человек так привык к коллективу, что иначе не умеет.

— Неправда. Многих выбрали бомжевание именно поэтому, что не могли вынести того коллектива. Индивидуалисты. Только та чернОта, или все нерусские, ходят группами. Вместе выпьют, вместе морду кому–то набьют, обкрадут. Скоты, не люди.

Эмма говорит о группе нелегальных иммигрантов, которые оккупируют Плешку в окрестностях Ярославского. Выглядят грозно и такие есть. Это турки–месхетинцы с Ферганской Долины в Узбекистане, приезжие с Армении, Грузии, Азербайджана, Таджикистана

На четвертом перроне Эмма волнуется.

— Родимый перрон — всхлипывает. — В каждую среду и пятницу в 8.43 приходит поезд с Воркуты.

— Ну и что?

— Летит через мой Сыктывкар. Моя соседка Гала из–под седьмого там проводница. Всегда оставляет мне бутылки, пищу, говорит, чего дома слышно.

— А что слышно?

— Айн момент — говорит Эмма и приседает, так как когда на ходу курит, то получает одышку. — Муравьёв развёлся и женился на Елизавете, моей младшей дочери. Так говорила Гала. Я хоть немного успокоилась, хотя его не переношу. Она 23 года, а он на 19 больше. Елизавета жила при матери, а тот к ней лазил, по ночи пьяный стучался, чтобы его впустить, но я его гнала, чтоб возвращался к жене, к ребёнку. А он ходил и ходил, и я не усмотрела. Забеременела от его моя Елизаветка. Потом родилась девочка Лида. А тот всё время лазит и стонет, чтобы его принять. Я не знала, как поступить, его впустила, но не могла с ними жить, чтобы не было какого–то несчастья, исчезла.

— Дети тебя не искали?

— Заявили о моей пропаже. Искали меня по всей России, так позвонила к ним и сказала, что пока Васька не выйдет, должны оставить меня в покое, мать домой не вернётся. Вася сидит под Сыктывкаром в лагере Верхний Чок строгого режима.

— За что сидит? — я спрашиваю.

— За убийство. Семь с половиной лет получил.

— Мало.

— Так за цыгана. Втроём с ещё одним цыганом пили у нас дома, дошло до ссоры, а в коридоре был домкрат автомобильный и одного Вася тем домкратом четырежды в голову. Сам вызвал скорую и милицию. Вася хороший ребёнок. Работящий, а второй сын Вова страшный лодырь, но миловидный, смуглый, высокий. В отца пошёл. А Васька в меня. Такой малый как я, но жилистый. Остался ему ещё год и четыре месяца отсидки, в июле выходит по амнистии по случаю 60-летия великой победы. Вместе мы вернёмся домой, и с моим Сашей решим, что с тем Муравьёвым. Как будет надо, Васька выпроводит.

9.15. Мы голодные и усталые. Имеем 20 баклажек, я хочу их отнести Чёрной Ольге, так как сегодня работаю за переносчика, но Эмма не пропустит ни одного мусорника на четырёх перронах. И в последнем мы попадаем на истинный клад. Кто–то выкинул целый дорожный набор. Тёмный хлеб, вареная колбаса, огурцы (национальный овощ, без которого никакой русский не выберется в дорогу), зелёный лук и почти полная литровая банка кефира.

— Бог нас накормил — говорит Эмма. — Наградил, за два часа работы на ходу. У нас в Коми говорят: «Волка ноги кормят».

ПРИЕМКА

Разбиваем лагерь на подоконнике при трех голубых переносных туалетах. В центральном сидит писсуардесса и инкассирует по десять рублей с человека. На дверце большая надпись: &quot;Льготы не действуют&quot;.

Людмила Андреевне 71 год, она бывшая бомжиха с площади, но уже месяц работает в уборной на четырёх сменах, за что получает 4 тыс. рублей (400 зл.) в месяц.

— Плюс чаевые — добавляет. — Ведь от курв я не буду добавлять к кассе!

— А это почему? — я на это.

— Так они не сцут, только переодеваются, но всегда дают мне десятку. А бомжей — добавляет пренебрежительно — даже за деньги я не пускаю, из них никто ещё не попал в дырку.

Была уверенность, что как мы разложим буфет, сейчас же явится какой–то голодомор. Пришли в тюк пьяные Олег — Без-Ноги и Сергей. Ещё год тому назад Олег ходил нормальный, но нога ему сгнила, так её ампутировали. Очень ему это облегчает жизнь. Означает побирание. Нету мужчины, который отказал бы ему в нескольких десятках рублей. Русские женщины не любят давать денег пьяницам, так как очень, очень много из них имеет своего дома.

Как бы то ни было, Олег — Без-Ноги это правдивый Крез, и на этот раз он ставит бутылку, которую Эмма покупает у Чёрной Ольги.

Делаем пикник. Солнце греет, Олег напевает: судьба бродяг проклятая, а Сергей наливает плешкинский дивидрол (как говорят о водке Чёрной Ольги — дивидрол это очень популярное в России снотворное средство). Эмма кормит Олега, так как ему растёт на губе, вдавливает в него кефир, прикуривает ему сигареты, а он клянчит: — Дай поцеловать. Хотя раз.

— Я не такая — смеётся Эмма, но даёт и по голове его ласкает, по губе, а он сползает от наслаждения на тротуар и засыпает.

Мы сдаем в пункт скупки бутылки и банки. Больше всего платят за бутылки от пива Балтика — 80 копеек, за Клинское и Сибирскую корону — 50, за Бочку, Старый мельник, Медведь, Солатов, Очаково, Толстяк и Козел‑40, за Охоту, Невское и банки — по 20 копеек. Бутылок от заграничного пива не принимают.

Мы получили почти 25 рублей, к тому же 6 за баклажки. 31 рубля (3 зл) плюс жратву и водку на деньги Олега — столько вдвоем мы заработали за два часы тяжёлой работы. Эмма зарабатывает в среднем 35 рублей за день (3, 50 зл), делая три полуторачасовых поездки на помойки. Если работает от зари до зари, ездя в ещё лучшие места, чем Комсомольская площадь, может вытянуть и 150 рублей (15 зл).

На Комсомольской площади две скупки. Одна в грузовике, который круглые сутки запаркован возле отделения, вторую с тыла Ярославского вокзала содержит грузин Зураб. Я был поражен, когда за день до того зашел к нему поболтать. Не успел открыть рот, как он доложил, что имеет крышу ФСБ, значит, что платит дань за охрану Федеральной Службе Безопасности. В России платится милиции, ФСБ или бандитам. Никто не может увернуться — ни Юкос Ходорковского, ни приемка Зураба. Скупленное в грузовике бережётся соседями.

ПЛЕШКА

Как время медленно бежит. Лишь 12.05. Эмма летит к Чёрной Ольге на очередные сто грамм (уже третьи сегодня).

— Это мне даёт энергию — говорит. — Мне надо пить, чтобы ходить, работать. И на душе становится легче, но я знаю свою норму.

Я тоже готовый. Ужасно алкогольная атмосфера на этой Плешке. Здесь не удастся, чтобы время от времен не глотнуть. Меня тоже это захватило, забежал в магазин и за 50 рублей купил стограммовою бутылочку московского коньяка, так как после водке &quot;от Чёрной&quot;, когда мы ходим по путям, ни как не могу синхронизировать шагов со шпалами.

Сразу стало лучше. Совсем даже неплохо.

Мы делаем вылазку в центр города к нескольким церквям, где можно получить бэушную одежду и продовольствие.

Трогаем в 14.00.

— На Плешке специфический контингент людей — объясняет мимоходом Эмма. — Много бывших заключённых, обтатуированных зеков нижнего тюремного сорта.

Общественная жизнь на Комсомольской площади организована как чудесная экосистема, похожая на пчелиный рой. Ежедневно со станции метро выливаются и вливаются сотни тысяч людей. Приезжают электричками на работу или возвращаются домой. На базарах, на тылах вокзалов, женщины делают покупки, а мужчины обязательно покупают пиво, оставляя везде сотни тысяч бутылок и банок. Здесь даже не принято бросать их в мусорник.

ТАГАНКА

В 14.45 мы в церкви св. Николая в районе Китай — Город (Китайский Город). Эмма не вошла внутрь, только стала в сенях и ловит мимолётно одну из прислуживающих в церкви женщин. Просит об одежде. Очень долго мы ждём и ловим другого церковного человека. Мужчина не имеет руки. Эмма говорит, что её муж Саша тоже был ранен в Афганистане и инвалид. Подносит нам пристойный мужской костюм, а женщина два платья и кофту.

В церкви Всех Святых на Славянской площади не имеется одежды, но мы получили длинную булку.

— Наверное, уже 17.00 будет. Ещё четыре часа и Саша приедет.

— Лишь 15.30.

Мы садимся в парке. — Ой, как хорошо — вздыхает моя подруга, вытягивая ноги на скамейке. — Сколько же надо набегаться. Я знаю только те части Москвы, где стоит собирать бутылки. Великолепна площадь Пушкина.

— Где все уславливаются на встречи и пьют пиво в парке вокруг памятника поэту.

— Вокруг Кремля неплохо и вокруг гостиницы Россия. До 200 рублей могу вытянуть, если гоняю целый день. Но больше всего я люблю работать вечерней порой на Таганке. Там одни студенты. Часто сами подходят и говорят: &quot;Бабуля, на, возьми бутылочку&quot;, и ещё добавят пять–десять рубликов, а я говорю: &quot;Я от вас, ребят, брать я не буду, вы учитесь, вам мама и папа высылают&quot;, так они силой втискивают.

Я приношу пива и два хот–дога.

— В начале последней зимы, как начались морозы, я поехала электричкой в Переделкино под Москвой. Ох! Там богатая церковь! Одна аристократия: художники, актёры, писатели. Сказала: &quot;Дайте сапог&quot;, а матушка, значит жена духовного: &quot;Ты потрудишься, вот я и дам&quot;. Три с половиной часы отметала снег, а потом матушка открыла мне склад. Исусе Назарейский! Чего там только не было! У нас такой обычай, что как кто умрёт, его вещи возвращают к церкви, где его отпевали. А в Переделкино одна элита живёт. Я потом всю зиму в меховой шубе ходила, могла ведь брать, чего хотела.

Трамваем номер 45 мы едем к церкви в район Сокольник. Эмма засыпает. Горячо и страшно душно в той большей коробке. Из–под Эммы выплывает лужа. Когда на Сокольниках мы вышли с трамвая, поняла, что что–то не так. Повернула юбку задом на перёд, чтобы проверить, есть ли мокрое пятно. Было.

В церкви Христа Воскресшего мы получаем булку, коробку хрупких пирожных, пряники, конфеты и мармелад в банке. Снова Эмма не входит внутрь, хоть и идет служба. Она верующая.

Дожидается меня перед церковью. Сидит задумчивая.

— О чём мечтаешь? — спрашиваю её.

— О возвращении домой. Хочу иметь хозяйство. Несколько поросят, бычка, кур. Наш дом стоит чуть за городом. Две комнаты, кухня и сарайчик. Как–нибудь вшестером мы поместимся.

— Ты рассказала мне о своих сыновьях и младшей дочери. У тебя есть ещё три.

— Лене 26 лет и уже 9 замужем, хотя без детей. Говорит, что будет рожать, как заработает на квартиру. Закончила право в Кирове. Майка старшая. Родилась 1 мая 1970 года. Её муж Надип — азер. Живут в Сыктывкаре и превосходно себя чувствуют. Держат на базаре четыре лотка. С джинсами, косметикой, музыкой и головными уборами. Перед моим выездом с дома я переписала нотариально на Майку мою пенсию. Чтобы могла её получать, я имею 3700 рублей с добавкой за жизнь и работу на Севере. Совсем неплохая пенсия как для России.

— Чем ты занималась?

— Всю жизнь была пищевым технологом. Значит поваром. Закончила 11 классов, а потом кулинарно–торговый техникум. А Люда старшая из моих детей. По мужу Орловская. Моя копия и даже пошла по моим следам, спортсменка. Биатлонистка. Ей 32 года и всё время тренируется. После олимпиады в Турине отходит и будет тренером, окончила институт физкультуры. Это моя жемчужина, самая большая радость и гордость. Имеет серебряную медаль с олимпиады в Лиллехаммере. Правда завоевала ее для Белоруссии, но медаль всегда медаль. Бежала в эстафете четыре по пять на последней смене. Самый лучший стрелок в коллективе. На соревнованиях на первенство мира в 1998 году тоже завоевала серебро для Белоруссии. В 1989 взяли её к в сборную СССР и Олимпийскую Школу в Витебске, а когда её закончила, Советского Союза уже не было, так и осталась, тем более что вышла там замуж. Под Минском построила с мужем красивый дом из бревен. Я посылала с Севера дерево на ту стройку.

Час 17.20. Уже ничего нет в плане. День как бы прекратился.

ЛЕСТНИЦА

Возвращаемся на Плешку. Эмма так устала, что не хочет встречать никаких знакомых. Ни Толи с расстройством координации движения, ни армянина Арсэна, который пьет с отчаяния, так как хотел бы вернуться домой, но не может пересечь границу, ему, как и Эмме украли документы. Вечного пьяную Наташу Голикову с лицом ангела и ногами слона тоже не хочет видеть. Наташа целый день сидит на подоконнике и почти не встаёт.

— Того и смотреть, как те ноги её сгниют, и будет надо их отрезать как Олегу — говорит Эмма.

Наташа штукатур и теоретически не бомж, имеет в Москве квартиру, но ни за что в жизни не вернётся к мужу пьянице.

Остатком сил я удерживаю себя перед бегством в гостиницу. На ужин я покупаю две картофелины, печеные в фольге, по два пива, четверть коньяка московского. Только под мухой можно ускорить течение времени, но Эмме не очень подходит мой коньяк. Для неё слишком крепкий. Свысока, с памятника присматривается к нам сам Владимир Ленин.

— Ты была в Партии? — я спрашиваю.

— И в Комсомоле, и в Партии. И дружинником была. Ходила с красной повязкой на руке и следила за общественным порядком в городе.

— У нас такие назывались ОРМОвцами.

— Это были мои партийные обязанности. Я была хорошим поваром, имела много детей, то предложили мне, чтобы вступила. Окупалось. Были привилегии жилищные, билет на поезд можно было устроить слишком 50 процентов, а раз на три года и даром, и отпуск давали, когда ты хотел, а не в ноябре. Другие получали по графику. Только раз в три года полагался им отпуск летом.

Эмма кормит воробьев кожурой от картофелин, но приковылял какой–то бомж, вырвал у нее из руки и съел.

— Что случилось с отцом твоих детей? — я спрашиваю.

— Умер много лет тому назад — говорит. — Из–за Чернобыля. Вызывали людей в военкомат (призывную комиссию) и спрашивали, не хотят ли. Ну так он и согласился, ведь прекрасно платили. Ездил поливалкой и смывал с улиц ту вредность. Подписал контракт на пол года, но уволили его после двух месяцев и сразу попал в больницу и на пенсию. Ежедневно давали ему маленькие таблетки с циферками, а после часа брали кровь с пальца. Угасал по–тихому. На лице был белый как бумага и падал в разных местах. Весил как трижды я, больше 120 килограммов, а как умирал — 68.

— Любила его?

— Хороший был. Не пил. Никогда мне грубого слова не сказал, не ударил. Его брат очень хороший зубной техник. Когда Людка первый раз в 1990 году ехала в лагерь советских кадров в Болгарию, я дала ей свое кольцо, тогда ведь только по 100 рублей меняли. Купила, зато свои первые буты Адидас к лыжам и палки. Советский Союз валился, и ничего не было. Участники соревнований сами покупали другу–другу оборудование. Люда сильно плакала, это ведь было мое обручальное кольцо, так я ей говорю: &quot;Никогда, дочка, себе не жалей&quot;. Сколько времени?

— 7.20.

— Ещё два часа и Сашка придёт.

— Ты выйдёшь за него?

— Да.

ОКНО

В 21.30 мы идём в место, где на парапете Эмма ежедневно дожидается Сашу. Сегодня исключительно первый. Эмма делает ему бутерброды с колбасой, огурцами и лучком, которые мы нашли в мусорной яме на четвертом, любимом перроне моей подруги.

Ест нервно, жадно. Очень голодный.

Темнеет. Мы идём подвижной Русаковской, доходящей к Комсомольской площади. Садимся на парапет элегантного магазина с одеждой. Прогоняют нас охранники, мы пересаживаемся за несколько окон дальше.

Саша смотрит на Эмму с любовью.

— У меня было воспаление мочевых путей — рассказывает, как начался их роман. — Я лежал в больнице в палате, где были только жители Москвы, но только ко мне ежедневно приходила женщина. Эмма подкармливает всех людей с Плешки, когда лежат в больнице, и направляет их к врачам, чтобы ноги не гнили. Всё мне носила, а к другим жены даже не приходили.

Улицей валит чудная ватага панков. Приветствуют нас окриками: "Хелло, бродяга!". Любят бомжей, считая их за людей, которые так же как и они поставили в жизни на свободу. Мальчишка с наиболее пышным ирокезом остановился возле меня и всунул в мой карман 20 рублей (2 зл).

Я получил на пиво, но следующее хочет поставить Саша. Расстёгивает прореху, всаживает в нее лапу и долго роется в паху. Вытягивает свёрток банкнот.

— Это чтобы милиция меня не обокрала — поясняет — они проверяют человека и берут себе всё, что имеет. Но в прореху не заглядывают. На Плешке надо уметь жить. На Ленинградской на прошлой неделе один гость выиграл на автоматах 12 тыс. рублей (1200 зл). Не дошёл до главного выхода, его ограбили. Надо к этому привыкнуть.

В прошлую зиму Саша закончил большую работу на заливке асфальтом стоянки перед супермаркетом. Был бригадиром, работодатель выплатил ему деньги для всех. 150 тыс. рублей (15 тыс. зл) за две рабочие недели на 17 человек. Милиционеры задержали его на станции метро, отвёли на пост, обыскали, отобрали деньги и выставили за дверь. Кто станет на защиту бомжа?

— Вдобавок я знаю — говорит Саша — что это работодатель выдал меня ментам, за что взял потом половину добычи. Так делается в Москве бизнес. Но это не конец истории. Потом настигли меня рабочие, а это всё нанятые через мной нелегально люди с Плешки. Запытали как зверя, сломали ногу и раздели на улице донага. Искали деньги. Оставили меня так без сознания на улице. Замёрз бы, если бы меня Эмма не нашла.

ПОСТЕЛЬ

В 23.40 двигаемся в сторону спальни моих хозяев. Проходим через Плешку, которая в ту пору напоминает Содом и Гоморру. Пьянь замазывается в блевотине, проститутки дерут морды и цепляются к прохожим. После 17 часов бомжевания я насмерть уставший.

Две последние недели Эмма и Саша спят с тыла Ленинградского Вокзала, между стояками с уложенной в кучи тротуарной плиткой. Это в меру спокойное место, но перед нырком между кучами, нужно иметь уверенность, что никто не наблюдает.

— Вот наша постель и одеяло. — Укрываемся чёрной фольгой. — Как покойники — хихикает Эмма.

— Спишь? — шепчет Эмма.

У меня нет сил ответить.

— Была здесь с нами на Плешке Вера, умная, образованная женщина, которая запила. Всегда сидела на &quot;урне&quot;, бетонном вазоне, он стоит при спуске к подземному переходу под площадью. Сидела и говорила к прохожим: Дайте два рубля на постройку корабля. Так ей давали два или больше. Называли её Мама Чули как героиню мексиканской теленовеллы, которая была прислугой у богачей и сущим ангелом. Самым лучшим человеком в мире. Наша Мама Чули тоже такой была. Как не пила, всем помогала, делилась деньгами и едой Спишь? Я думаю, что на Плешке всегда будет нужен кто–то такой. Уже год это я та добрая. Хорошо, что уже Вася выходит из тюрьмы, и я могу вернуться домой, а то такие добрые на Плешке не живут долго. Ты знаешь, что случилось с Мамой Чули? Яцек! У нее была красивая и нарядная дочь. Богатая, всю в шубах. Сто раз забирала с собой мать домой, а она сто раз убегала. Однажды, как за ней приехала, начала её бить кулаками, царапать, грызть и бить ногами. Свалила на землю и била ногой по голове. Никто её не удержал, так как мать с дочерью сам должны договориться и Мама Чули умерла. В июле будет год, как дочь получила восемь лет тюрьмы. Её было стыдно, что мать бомжиха и пьяница. Если тебе стыдно, я так думаю, то не приходи к матери. Живи своей жизнью и ей дай жить своей. Спишь? Несколько лет я была поваром в геологической экспедиции на Урале. Когда–то саму одну на всю зиму отрезало меня от мира с 17 мужиками и

===========================================

Яцек Хуго — Бадер был признан лучшим репортажным журналистом Польши за 2004 год. Имеет контракт с Газетой Выборчэй на написание шести материалов в год. Иногда удается написать лишь четыре — для восстановления после работы еме нужно более двух месяцев. Страстью Яцека являются бывшие страны соцлагеря на восток от Польши. Пишет статьи обычно в течении 2‑х недель по возвращении из командировки не вставая из–за стола — жена и дочь носят ему еду. Как написала одна из читательниц «Выборчей»: «Пан Яцек, я бы ваши репортажи ложечкой ела с тарелки». Данный материал на относится к подобной категории. Переводил с трудом. (прим. пер.)

Content

Хуго-Бадер Яцек Бомжиха

Яцек Хуго — Бадер Бомжиха

ГОСТИНИЦА

ЯРОСЛАВСКИЙ

ПОМОЙКА

ПЕРРОН

ПРИЕМКА

ПЛЕШКА

ТАГАНКА

ЛЕСТНИЦА

ОКНО

ПОСТЕЛЬ