Валерий Шамбаров

«Пятая колонна» Российской империи. От масонов до революционеров

От автора

Изменники существовали в нашей стране с незапамятных времен. Об этом я рассказывал в своих книгах «Пятая колонна Древней Руси» и «Пятая колонна Русского царства», представил читателям колоритную галерею предателей: Святополк Окаянный, Твердило Иванкович, Даниил Галицкий, «жидовствующие», Курбский, соглашатели Семибоярщины, канцлеры Ордин-Нащокин и Голицын, царевна Софья, целая плеяда украинских гетманов, начиная с Выговского и заканчивая Мазепой… С подобными деятелями научились плодотворно сотрудничать внешние враги России, целенаправленно использовали их в войнах и политической борьбе.

Но Московское царство, невзирая на оппозицию и заговоры, на подрывные операции западных держав, устояло. Мало того, оно одолевало своих противников, укреплялось, разрасталось — и переродилось в великую Российскую империю. Но и «пятая колонна» никуда не исчезла. Наоборот, она тоже усиливалась, умножалась новыми течениями и группировками. По стране почковались масонские ложи. Обнаруживались еретические секты вплоть до самых «экзотических». При дворе и в правительстве возникали фигуры западнических «реформаторов» и явных агентов влияния. Высший свет и интеллигенция заражались либеральными учениями. Все громче заявляли о себе националисты, сепаратисты. Создавались структуры революционеров. А зарубежные враги нашей страны вышли на куда более высокий, международный уровень. Активно организовывали и подпитывали российскую оппозицию, координировали и направляли ее удары.

Об этих явлениях рассказывает работа, которую вы держите в руках. Но в данный период «пятая колонна» стала слишком многочисленной, многообразной и многоликой. Охватить все ее проявления, течения и формы в объеме одной книги попросту невозможно. Для этого понадобились бы многотомные исследования. Поэтому пришлось выбрать лишь некоторые сюжетные линии, исторические фигуры и организации — наиболее показательные и характерные, особенно ярко проявившие себя при расшатывании и разрушении Российской империи. И особенно отчетливо показавшие свою сущность.

Гнойник первый

Сектанты и масоны

Различные народы нашей планеты имеют не только генетическое происхождение. Например, происхождение американцев — не генетическое, а юридическое. Северную Америку колонизировала разноплеменная шваль из многих европейских государств, сектанты, беглые преступники, к ним добавлялись африканские невольники, китайцы, японцы, эмигрантское отребье всех мастей, а объединяющим началом становились американские законы, и полноценными американцами оказывались люди, получившие гражданство США.

Происхождение русского народа иное. Оно не генетическое, как у евреев, не юридическое, как у американцев, а духовное. Разумеется, у русских были и многочисленные генетические предки, как же без них? Но народ родился из многих составляющих в X в. в таинстве Крещения Руси. До того были поляне, кривичи, словене, вятичи, древляне, тиверцы и пр. — разные славянские народы, отличавшиеся и по происхождению, и по обычаям, и по религиозным обрядам, нередко враждовавшие между собой. Были и финские народы — меряне, мурома, нарова, ижора, чудь, весь, балтские — галинды, угорские — берендеи. Были варяги — прибалтийские славяне и скандинавы. В купель входили разными, а выходили русскими. Отныне их связывала не только принадлежность к одному государству, но и общая система ценностей, общее мировоззрение, вера.

Долгое время именно вера являлась главным индикатором, русский ты или нет. Допустим, Ростов вплоть до конца XI в. разделялся на Чудский конец с капищем мерянского божества и Русский с православным храмом. Между собой они уживались мирно, вместе вели хозяйство, меряне повиновались княжеским властям, исправно платили подати, но в вопросах религии уступать не желали и проповедников к себе не допускали. Если же мерянин крестился, он уже считался русским, должен был переселяться с Чудского конца к единоверцам.

Аналогичное положение сохранялось позже. В XIV–XV вв. на Русь во множестве перетекали из Орды татары. Они могли сохранять свои обычаи, исповедовать ислам, в этом случае они считались ««служилыми татарами»«, большие их общины существовали в Касимове, Юрьеве, Тарусе, Москве. А принявшие крещение превращались в русских, сливались с русской служилой знатью. Таким же образом в XVI–XVII вв. становились русскими кабардинцы, адыги, немцы, шотландцы, англичане, французы, голландцы, поляки, принимавшие православие. При освоении Сибири и Дальнего Востока обязательного крещения для автохтонного населения не требовалось. Но те, кто крестился добровольно, выбывали из разряда «ясачных» и тоже считались русскими.

Но и православные украинцы, белорусы, жившие в Речи Посполитой, называли себя не иначе как русскими. После присоединения Украины к России возникла потребность как-то отличать ее жителей от населения остальной части страны (а это отличие было юридическим, Украине предоставили очень широкие права внутреннего самоуправления). Сперва употребляли слово «казаки», поскольку Богдан Хмельницкий скопом причислил к казакам всех крестьян и горожан, примкнувших к восстанию. Позже ввели обозначение Малороссия, малороссы. И вплоть до 1917 г. в Российской империи вообще не существовало учета по национальностям. Только по вероисповеданиям. В документах указывалось «православный» — подразумевалось «русский». К ним относились и украинцы, белорусы, обрусевшие немцы, крещеные буряты, якуты и т. д.

Но и само по себе православие периодически испытывало разрушительные влияния. Иногда они внедрялись целенаправленно врагами нашей страны — которые тоже разобрались, что народ и государство цементирует вера. Значит, для сокрушения России требуется расшатать и подорвать ее. А иногда такие воздействия носили случайный характер. Задолго до крещения Руси на ее территорию проникали не только христианские проповедники. Ведь в христианских странах велась борьба с ересями, и их приверженцы разбегались кто куда, в том числе и на русские земли.

В 989 г. св. Владимир Креститель послал своего дядю Добрыню для крещения Новгорода. Ожесточенное сопротивление ему организовали вовсе не язычники — народ взбунтовал «волхв» Богомил. Прозвище указывает на его принадлежность к богумилам, болгарской манихейской секте. Она объявляла, что Бог создал «высший» мир, а земной мир и людей сотворил сатана и властвует в нем. Запрещала поклоняться кресту, поучала, что церкви населены демонами и каждый человек — вместилище демона. А чистые — одни лишь богумилы. Отрицались браки, но практиковались свальные оргии. Как раз в это время в Болгарии и Византии развернулись гонения на богумилов, и некоторые сочли за лучшее отправиться на север. Как видим, для еретиков было ничуть не зазорно объединяться с язычниками против православия. В 1071 г. два «волхва» подняли восстание возле Ярославля, с толпой в 300 человек дошли до Белоозера, зверски убивая женщин. Мятеж подавил воевода Ян Вышатич, он допросил пойманных «волхвов» об их верованиях, и рассказ, зафиксированный в летописях, опять оказывается не языческим, он в точности соответствует той же богумильской ереси.

Лжеучения проникали и из других стран. «Окном» для них стал Новгород, тесно связанный торговлей с Западной Европой. В 1310-х гг. какую-то ересь принялся проповедовать новгородский протопоп Вавила, критикуя церковные уставы и порядки. К нему пристали «мнозии от причта церковна и мирян». Вавилу поддержал и тверской епископ Андрей. Митрополит Владимирский и всея Руси св. Петр созвал Освященный собор, его активно поддержал московский князь Иван Калита. В результате митрополит «помосчию и заступлением князя Ивана Даниловича преодоле и проклят того еретика» (Вавилу), «а сам иде по градам, поучая право верити, и укроти молву, а смущение диаволе прогна».

Потом в Пскове и Новгороде обнаружилась так называемая ересь стригольников. Сектанты находились под иудейским влиянием, «стриглись» — совершали обрезание. Поучали, что Христос еще не приходил, отрицали св. Таинства, иконы, саму церковь. Ересь искореняли долго и трудно, с ней не могли сладить несколько десятилетий.

А в 1470 г. новгородская верхушка решила отложиться от Руси, пригласила из Литвы князя Михаила Олельковича, и в его свите прибыл из Киева астролог и каббалист «жидовин именем Схария», обольстил нескольких священников, и возникла ересь «жидовствующих». Она действовала строго конспиративно, маскировалась под православных, и одолеть ее не удавалось очень долго. Секта распространялась «по верхам» общества, старалась вовлечь иерархов церкви, высших государственных сановников. Еретики протащили на престол митрополита всея Руси своего ставленника Зосиму, к ним примкнули богатейший боярский клан Патрикеевых, жена царевича Ивана Молодого Елена Волошанка, их сын Дмитрий.

Готовился государственный переворот. Для этого «жидовствующие» оклеветали жену государя Ивана III Софью Палеолог, царевича Василия, разгромили их окружение. Стараниями св. Иосифа Волоцкого и других верных защитников православия сектантов одолели. Пришлось неоднократно собирать Освященный собор, несколько человек были казнены, прочие отправлены в тюрьмы и ссылки. Но ересь выжила. Ее апологеты научились более тщательно скрываться, выступали под маркой «нестяжателей», «заволжских старцев». Жидовствующий Василий Патрикеев превратился в «старца» Вассиана Косого, вернулся из ссылки в Москву, при покровительстве единомышленников стал могущественным советником при великом князе Василии III. Оклеветал св. Иосифа Волоцкого, а с другими противниками вообще не церемонился. Когда священник Серапион из Заволжья доложил, что среди местных сторонников Вассиана гнездится ересь, «старец Васьян попа просил на пытку», и его запытали до смерти.

Только через 20 лет Вассиан попался на связях с боярской оппозицией, был осужден и закончил жизнь в заточении. Но секта опять уцелела, давала новые метастазы, каждый раз поддерживала заговоры, вовлекла в свою деятельность два монастыря. В 1553–1554 гг. целую серию Освященных соборов провел молодой царь Иван Грозный. Однако главные осужденные, Артемий Пустынник и Феодосий Косой, вообще избежали наказания, благополучно бежали за границу. Это было совсем не удивительно, ведь их единомышленники и покровители оставались в верхушке государственных структур. К «жидовствующим» принадлежали ближайшие советники царя Сильвестр и Адашев, претендент на престол Владимир Старицкий со своими родственниками, князь Курбский и ряд других оппозиционных бояр, архиепископ Новгородский Пимен с несколькими церковными иерархами. Лишь введением на Руси чрезвычайного режима, опричнины, и суровыми карательными мерами Иван Грозный сумел уничтожить эту заразу. Но, опять же, какие-то корешки остались…

В народной толще жило и древнее язычество. Оно постепенно блекло, вырождалось. Люди забывали смысл языческих ритуалов, и сами эти ритуалы превращались в безобидные народные обряды, разнообразившие и украшавшие русскую жизнь, — колядовали перед Рождеством, устраивали кулачные бои и катания на санях на Масленицу, жгли чучело зимы, по весне водили хороводы, играли в горелки, прыгали через костры на Купалу, праздновали «зажинки», «обжинки», «осенины» и т. д. Но кое-где сохранялись и языческие учения, появлялись проповедники. В 1550 г. Стоглавый собор отмечал: «По погостам и селам ходят ложные пророки, мужики и жонки, девки и старые бабы, наги и босы и волосы отрастив и распустя, трясутся и убиваются», утверждают, что им являются те или иные святые, и от их имени учат людей не пойми чему.

Существовала и литература, перенявшая христианскую символику, но по сути языческая. Например, уже в XIX в. исследователи обратили внимание на «Стих о Голубиной книге». Там излагается легенда о сотворении мира. Дескать, белый свет взялся от Бога, солнце — от Его лица, луна — от груди, зори — из очей, ветры — от Духа Святого, а мир создан от Адама, камни — из его костей, земля — из плоти. Из Адама сотворены и люди, причем цари — из головы, а крестьяне — из колена. Сюжет мифа в точности соответствует гимну «Пурушасукта» из «Ригведы», где описывается сотворение мира и людей из различных частей тела первочеловека Пуруши (а языческая вера славян была близка к ведической религии древних индусов). С XV в. известны апокрифический «Апокалипсис Петра», всякие «Хождения по мукам», где явно прослеживаются орфические учения, сходные с античным язычеством. В других апокрифах однозначно сквозит учение гностиков.

До поры до времени антихристианские явления прятались отдельными очагами где-нибудь в глубинке. Светские власти туда не добирались и не замечали их, а священников вплоть до конца XVII в. избирали сами прихожане, неугодных могли выпроводить. Изменила ситуацию трагедия церковного раскола. Но только не стоит путать раскольничество и старообрядчество. На разницу между ними впервые обратил внимание Петр I. В 1722 г. он побывал у гребенских казаков. До них на далекой окраине церковные реформы Никона попросту не дошли. Они великолепно несли службу, повиновались начальству, но наотрез отказывались креститься тремя перстами. Петр указал, что «расколу в них нету», и распорядился их не трогать. Этот прецедент распространился на остальные казачьи войска, и последующие цари подтверждали решение Петра. Так, Николай I в 1850 г. повелел именовать раскольниками только «вредные секты», а казаков, всего лишь сохранявших обычаи предков, называть староверами и не преследовать.

Надо сказать, что и в народе раскольничество поначалу не имело массовой опоры. В 1670 г. Стенька Разин повел на Москву голытьбу под лозунгом защиты патриарха Никона, якобы несправедливо низложенного и сосланного боярами. Раскол подпитывала лишь небольшая часть духовенства и оппозиционная знать — князь Хованский, боярыня Морозова, княгиня Урусова и др., отнюдь не простонародье. Но в 1676 г. скончался царь Алексей Михайлович, и на трон взошел Федор Алексеевич, слабый и болезненный. При нем власть захватили молодые фавориты, была доломана система «народной монархии», построенной еще Иваном Грозным. Упразднилось местное выборное самоуправление. Был ликвидирован Тайный приказ, контролировавший деятельность всех государственных структур и должностных лиц. Исчезло «челобитное окно» во дворце, через которое любой человек мог подать жалобу непосредственно царю. Покатились хищничества и злоупотребления.

Федор (а не Петр) при участии сестры Софьи повел реформы по «европеизации» России. Внедрялись польские моды, обычаи, роскошь, все это ударило по крестьянам, росли налоги, усилилась их эксплуатация помещиками. Царь по примеру Запада развернул борьбу с нищими, повелев их «определять в работы». Отменил указ своего отца о невыдаче беглых, записавшихся на военную службу. А в 1682 г. умер Федор, власть перехватила его сестра Софья Алексеевна, канцлером стал ее фаворит Голицын, слепо преклонявшийся перед Западом. Софья, чтобы завоевать популярность, раздавала приближенным огромные награды, измерявшиеся тысячами крестьянских дворов. Вчерашние свободные крестьяне вдруг оказывались крепостными. «Европейские» реформы правительница углубила. В России было разрешено католическое богослужение, дозволен въезд иезуитов. В угоду Западу начали совершенно ненужную в тот момент войну против Турции, в походах на Крым Голицын бездарно погубил две армии.

Вот тогда-то, при Федоре и Софье, раскольничество приняло массовый характер. В скиты устремились преследуемые нищие, дезертиры, беглые крестьяне. Раскол был движением не только духовным, а в первую очередь политическим, антигосударственным. Призывалось «удалятися и бегати» — не платить податей, не признавать властей, вообще исключить себя из структуры государства. Но «беганием» не ограничивались. Например, расколоучитель Кузьма Косой, устроивший Усть-Медведицкий скит на Дону, договаривался со степняками и скликал к себе всякий сброд, рассылая по стране «прелестные письма»: «За нас многие орды и калмыки, не покинет нас и Чаган Богатур, и Ногай-мурза, как пойдем на Москву, замутим всеми…» Как видим, «неповрежденная вера» становилась лишь предлогом. Она отнюдь не препятствовала союзу с нехристями, главное — «замутить».

В 1708 г. некрасовцы вообще передались в подданство крымского хана и турок. Из них состояла личная гвардия хана и султана, в татарских набегах на Русь они шли в авангардах, показывали дороги, рубили и захватывали в рабство соплеменников. Внутри общины сохраняли «старую веру», а ради этого признавалось совсем не грешным служить врагам Отечества, убивать русских. В 1807 г. на Дунае некрасовцы учинили даже массовую резню старообрядцев-липован, которые жили в эмиграции, но в очередной Русско-турецкой войне доброжелательно встретили царские войска. Участвовали и в подавлении восстаний православных балканских народов…

Кроме бунтарских и изменнических сект, раскол породил другие гиблые течения вплоть до самосожженчества. Оно имело с «неповрежденной верой» еще меньше общего, чем предательство: ни одна христианская конфессия не приемлет самоубийство. По христианским канонам, это самый страшный грех, страшнее убийства ближнего. Самоубийца сам, своей волей отвергает душу, дарованную ему Богом. Причем жуткие «гари» вовсе не были спасением от гонителей, от карательных экспедиций. Дело обстояло с точностью до наоборот. Сначала начались самосожжения, и именно они заставили власти всерьез взяться за раскольников.

Это была особая теория, близкая к манихейству. Людям внушали, что Церковь погибла, наступило «царство антихриста», он стал хозяином всего материального мира. Значит, надо высвободить душу из погибшего мира, в том числе из собственного тела. Задолго до раскола, в 1630-х, некий «старец» Капитон проповедовал необходимость «самоуморения». Подобные учения получили дальнейшее развитие. А реформы Никона, призывы протопопа Аввакума к противодействию «никонианам», добавившиеся «западные» нововведения Федора Алексеевича и Софьи создали благодатную почву для их распространения. Люди были сбиты с толку, теряли духовные ориентиры, ударялись в «богоискательство» по собственному разумению, чем и пользовались изуверские учителя.

Был выработан сложный ритуал, к самосожжениям готовились задолго, в несколько этапов. Первая ступень предполагала бегство от мира. Учителя собирали большую общину желающих «спастись». Вторая ступень — крещение «в Ердане». Каждого, кто приходил в общину, обязательно перекрещивали. Иногда по мере прибытия, иногда коллективно, большими партиями. А третьей ступенью становилось «крещение огненное». Для этого совместными усилиями возводили строение, чтобы вместило всех. Иногда оно требовалось очень большое — так, в 1677 г. в Тобольском уезде сжигались 1700 человек, «добродетельные мужие, девы и отрочата». Строение обкладывали соломой и хворостом, участники обряда полностью раздевались, как для обычного крещения, и с молитвами и песнопениями предавали себя огню. Причем учителя-подстрекатели нередко уклонялись от общей участи — ведь они «обязаны» были еще задержаться в «антихристовом» мире, чтобы помочь «спастись» другим.

Раскол единого духовного целого, разброд в умах позволяли набирать последователей не только проповедникам самоубийства. В это же время, в конце XVII в., на Руси стали распространяться секты хлыстов. Их происхождение теряется в незапамятных глубинах прошлого, но раньше они ютились где-то в глухомани, небольшими группами, незаметненько, потихонечку, а теперь получили подпитку. Хлысты использовали христианскую терминологию, однако все их «христианство» одной лишь терминологией и ограничивалось. Они сохранили остатки языческих учений и обрядов. В качестве «священной» литературы использовались та же «Голубиная книга» и прочие подобные произведения. Бог отождествлялся с «красным солнышком», Богородица — с «матерью сырой землей».

Утверждалось, что Бог живет «на седьмом небе», «пиво варит», рисовалось подобие языческого рая — на небе стоят «грады, сады зелены». При покаяниях обращались о прощении грехов как к Господу, так и ко всей природе: «Прости, солнце и луна, небо и звезды, и матушка сыра земля, пески и реки, и звери и леса, и змеи и черви». У хлыстов запрещались воровство, блуд, пьянство, требовались дружба, гостеприимство. Но активисты сект богохульно именовались «христами» и «богородицами», утверждалось, что в них воплощается «святой дух». В секте чтили какого-то одного земного «христа», при нем обреталось двенадцать «апостолов», на роль «богородицы» выбиралась «девица краснолична», могли добавляться и «пророки». «Богослужения» представляли собой радения: люди доводили себя до экстаза плясками, кружением, били себя прутьями, палками, цепями. В некоторых сектах радения исполнялись вполне по-язычески, в чем мать родила.

Но и в целом главные ритуалы во многом повторяли древние мистерии «великих матерей» Востока, Малой Азии — например, темные магические таинства «матери богов» Кибелы, справлявшиеся когда-то в ее святилище на горе Ида. В обрядах сохранились даже следы человеческих жертвоприношений, ритуального канибализма: в незапамятные времена так поступали с избранницей, олицетворявшей богиню, хотя у хлыстов жертва стала уже символической. Ночью, около праздника Троицы, они плясали при свечах вокруг большого чана с водой, бичевали себя до крови, взывали в песнях к «богородице — матери земле сырой». Она выходила снизу, из погреба, выносила блюдо с дарами: изюмом, сладкими ягодами. Угощала собравшихся, помазывала водой. Ее саму торжественно омывали, срезали сосок и, измельчив его на частички, кощунственно «причащались плотью и кровью». Это считалось высшей хлыстовской «святыней».

А запрещение блуда ничуть не распространялось на общие оргии — после радений свечи гасились, и в темноте месились кто с кем. Забеременеть от неизвестного отца признавалось «от бога». Такая женщина объявлялась новой «богородицей», а зачатые в ритуалах дети должны были стать «христами» и «пророками». Сектантов обнаружили. Первое судебное дело прошло в 1716–1717 гг. Не помогло. В 1732–1733 гг. возникло новое большое дело, 3 человека было казнено, 116 бито кнутом и сослано. Но в 1745 г. секту вскрыли в Москве. К ответственности привлекли аж 416 человек, из них 62 учителя и «пророка». Среди подсудимых оказались все монахини Ивановского и Варсонофьевского монастырей. Развернулись поиски по стране. Хлыстов выявляли, пороли, целыми «кораблями», т. е. сектантскими общинами, ссылали в места не столь отдаленные, но тем самым разносили заразу на новые территории.

Однако в этот же самый период, в XVIII в., верхушка российского общества стала заражаться западным «просвещением». Часть дворян задрала носы, совершенно оторвалась от «сиволапого мужичья», околачивалась по столицам, заграницам и не обращала внимания на своих крестьян. По деревням бродили не пойми какие «старцы» и «старицы», образовывались секты неведомых направлений. Другие дворяне, наоборот, понесли приобретенную «мудрость» простонародью. Например, уже позже, в XIX в., отец известного историка Костомарова, ярый атеист, принялся учить крепостных, что Бога нет. На этом поприще он сумел достичь заметных успехов — собственные дворовые убили его и ограбили. Рассудили: если Бога нет и после смерти «ничего не будет», так зачем же себя ограничивать? Хотя, в отличие от барина, они все же сохранили православную душу. Совесть их замучила, они вышли на церковную паперть перед односельчанами и покаялись, сдались с повинной.

Многие помещики ударились и в масонские учения. Делились полученными «откровениями» с приближенными крепостными, и вдруг выяснилось, что они четко сходятся с… хлыстовскими! Впрочем, ничего сверхъестественного в таком совпадении не было. Ведь масонские теории родились на базе древних гностических и каббалистических учений, черпали «тайную мудрость» из тех же языческих мистерий Востока, Египта, античного Средиземноморья. В общем-то, смычка «просвещенных» дворян-масонов и полуграмотных крестьянских сектантов вышла очень любопытной. Самые низкопробные масонские журнальчики и брошюрки мистического содержания, попадая в хлыстовскую среду, начинали играть роль «священных писаний». Бывало и так, что сам барин или барыня примыкали к секте, становились ее руководителями и «духовными» иерархами.

Это получалось выгодно для обеих сторон. Для барина его крепостные оказывались теперь «духовными чадами» — значит, будут послушными, не убегут, воздержатся воровать и отлынивать от работы. А если секта была еще и «экзотической», с прыганиями и дрыганиями в голом виде, с общими «священными» блудилищами, хозяин имел полный набор пикантных развлечений в собственном поместье. Ну а сектанты приобретали в лице масонствующих помещиков надежных покровителей. Да и сельский священник не посмеет идти против барина, посылать жалобы церковному начальству. В результате к началу XIX в. всевозможные секты расплодились самым невероятным и причудливым букетом: «христовцы», скопцы, богомилы, монтане, контовщики, молельщики, купидоны, ханжи, вертуны, прыгуны, телеши, ляды, дырники, фармазоны, наполеоновы дети, духоборцы, иконоборцы, жидовствующие и т. д.

И тут уж остается только подивиться, из каких стран и каких эпох все это понабралось в Россию! Скажем, монтане — раннехристианская ересь, осужденная еще во II в. Она проповедовала некий третий «завет святого духа», полное безбрачие, отрицала покаяние, а путь к «спасению» видела через самоистязание и добровольное мученичество, то бишь через садомазохизм. Иконоборцы — византийская ересь VIII–IX вв. О богомилах и жидовствующих уже говорилось. Телеши продолжали установки адамитов, чешской секты XV в., обходились на молениях без какой-либо одежды. Прыгуны были близки к гюпферам, голландской секте XVI в. Уральские дырники объединили христианство с митраизмом древних гуннов, тюрков, монголов, отождествляли Бога с митраистским культом неба — Тенгри, молились под открытым небом или «дырой» — окном или отверстием в стене. Фармазоны напрямую восприняли масонские «мудрости» в качестве «божественных откровений».

Самой изуверской сектой были скопцы. Для мужчин они практиковали посвящение «за одной», «за двумя» и «за тремя печатями», что соответствовало частичному или полному лишению детородных органов. Для женщин одна или две «печати» означали удаление молочных желез. Еще более высокой ступени «посвящения» и «святости» достигали те, кто принимал «печати огненные», выжигание груди раскаленным железом. Кстати, и эти обряды пришли из глубин веков, из языческих культов «великих матерей». Служителями той же малоазиатской Кибелы являлись скопцы, фанатики посвящали себя богине, жертвуя ей мужское достоинство. Другим богиням, олицетворявшим девственную природу, служили безгрудые жрицы, скреплявшие таким образом обет безбрачия.

А в России, невзирая на омерзительные ритуалы, секта стала самой могущественной и многочисленной. Причина была чисто материальной. Скопцы подмяли под себя меняльный, то бишь ростовщический, бизнес. Изощренный ум и жадность евнухов помогали наживать капиталы, а наследников заведомо не было, деньги всех «посвященных» оставались в секте, концентрировались в руках ее тузов. Богатства собирались колоссальные (так, при аресте скопца Плотицына было изъято наличными более 18 млн рублей — тогдашних! В пересчете по нынешнему курсу он считался бы мультимиллиардером).

Именно это обстоятельство обеспечивало успехи скопцов. За согласие «посвятиться» они выкупали на волю крепостных, предлагали желающим деньги для открытия своего дела. Окручивали и вовлекали должников, угрожая по суду засадить их в тюрьму. У скопцов действовала собственная разведка. Выискивала разорившихся хозяев, промотавшихся игроков или людей, мечтающих о дорогом приобретении. Через подставных лиц им выделяли нужные суммы и вроде бы «забывали», пока не нарастут проценты. А потом человек или его наследники целиком оказывались в паутине сектантов. Сократить долг можно было по определенной таксе: за ту или иную цену «посвятиться» самому, уговорить родных, знакомых.

В политике сектанты традиционно поддерживали антигосударственные, разрушительные силы. В частности, хлысты провозгласили очередным «христом» Пугачева. Скопцы тоже признали за ним столь высокий ранг, хотя взаимопонимания не достигли. Емельян Иванович выслушал делегатов, но он был несколько иного мнения о плотских радостях, и всех попавшихся скопцов, начиная с самих делегатов, приказал вешать. Зато с законными властями сектанты умели находить общий язык. Деньги ростовщиков помогали подмазывать администрацию взятками, кого-то из чиновников держали «на крючке» за долги, вынюхивали о них компрометирующие сведения. Честных служак могли дискредитировать, купив обвинителей и лжесвидетелей. Поддерживались и прочные контакты с уголовным миром. Воры как раз через менял сбывали краденое, им предоставляли убежище, а за это они опекали сектантов, которым все-таки случится загреметь за решетку.

Особенно плодотворными стали связи скопцов с масонствующими аристократами. Как уже отмечалось, в учениях тех и других было много общего. Но не секрет, что сила масонов в разных странах заключалась вовсе не в учениях и не в совершенстве их организаций. Они стали «всемогущими», сомкнувшись с кругами крупных банкиров, в основном иудейского происхождения, — Ротшильдами, Варбургами, Мильнерами и пр. В России в конце XVIII — начале XIX в. таких банкиров еще не было. В нашей стране подобную публику заменили не кто иные, как скопцы. Они взялись финансировать масонские издания, клубы. А при этом сами получали высокопоставленных титулованных покровителей.

Имея столь мощную опору в «верхах», они раскинули свою деятельность очень широко. Их секты распространились по Тульской, Тамбовской, Орловской губерниям, угнездились в Костроме, Саратове, Самаре, Томске, Москве. Влезли и в Санкт-Петербург. При Павле I в столице проживало несколько ростовщических тузов, сюда переместилась резиденция скопческого «христа» Селиванова. Скопцы проникли даже ко двору, завербовали в секту царского лакея Кобелева. Но Павел, узнав о подобных поползновениях, церемониться не стал, Селиванова и его присных отправил в тюрьму. «Вольных каменщиков» царь тоже не жаловал, издал указ о категорическом запрете их организаций. Хотя из масонов уже состояло ближайшее окружение Павла. Стоит ли удивляться, что это окружение вскоре убило его, возвело на престол Александра I…

Новый государь в угоду облепившим его приближенным во многом изменил политику. Объявлял амнистии, выпустил на свободу «политических», вроде масона Радищева. Освободил и Селиванова, с 1802 г. он открыто жил и проповедовал в столице. Да и питерские финансовые воротилы Ненастьев, Костров, Солодовников ничуть не скрывали своей принадлежности к секте. Молва о «пророчествах» скопческого «христа» распространялась в «высшем свете». Сам Александр I при вступлении в коалицию против Наполеона не побрезговал посетить его, получить предсказания о будущем. Селиванов убеждал его не воевать с Бонапартом. Когда война обернулась поражением под Аустерлицем, и «пророчество» сбылось, авторитет евнуха подскочил еще выше.

В тяжелом 1812 г. к Селиванову потянулись люди, чтобы узнать о собственном будущем, о судьбах близких, получить советы. Тянулись в горе родственники погибших, надеясь обрести в откровениях еретика утешение и поддержку. Не мудрено, что на послевоенные годы пришелся наивысший пик сектантских успехов. Они снова проникли в придворную сферу, в их ряды «посвятился» камергер двора Елянский. Обнаглели до того, что в 1814 г. через Елянского царю был представлен проект «церкви таинственной». Предлагалось учредить в России «божественную канцелярию» и установить «феократический образ правления», при котором скопцы станут секретными советниками всех отраслей управления.

Для этого их предстояло постригать в монахи и рукополагать в священство. Сектантов-иеромонахов и «пророков» следовало приставлять ко всем начальникам, в каждый полк и каждый город. «Иеромонах, занимаясь из уст пророческих гласом небесным, должен будет секретно совет подать… во всех случаях, что господь возвестит о благополучии или о скорби; а командир оный должен иметь секретное повеление заниматься у иеромонаха полезным и благопристойным советом, не уповая на свой разум и знание». Селиванов должен был стать советником при самом императоре, руководить всей сетью скопческих иеромонахов и «пророков». Эти реформы требовалось хранить в глубочайшей тайне, чтобы «не пометать бисер», а в итоге Россия возвысится, «будет всех сильнейшею победительницею всего мира».

Но тут уж за головы схватились масоны! Ведь они исподтишка занимались тем же самым! Старались потихонечку заразить своими ставленниками церковь и структуры власти, а союзники, хоть и в «тайном» проекте, откровенно выложили их методы! Елянского быстренько объявили сумасшедшим и заключили в соответствующее лечебное учреждение. Впрочем, на деятельности сектантов это совершенно не отразилось. Она развивалась беспрепятственно, ширилась. В 1816 г. скопец-миллионер Солодовников отгрохал для Селиванова настоящий дворец, «дом божий, горний Иерусалим». Со всеми удобствами — там были и личные покои, и салоны для бесед, и разукрашенный зал для радений, и хорошо оборудованные помещения для ритуальных хирургических операций с новообращенными.

В те же самые годы, когда офицеры и аристократы, будущие декабристы, создавали тайные общества и готовили восстание, развернулась усиленная пропаганда скопцов среди столичного гарнизона. Офицеры-заговорщики им не мешали. Особенно успешной была агитация в лейб-гвардии Егерском полку, там возникло гнездо сектантов. А возле «дома божия горнего Иерусалима» вереницами останавливались богато убранные кареты. Мающиеся от безделья знатные дамы, ничуть не таясь и не гнушаясь, собирались слушать проповеди и беседы Селиванова. Светское «общество» в это время как раз захлестнуло повальное увлечение мистикой. Дворяне самозабвенно ходили по спиритическим кружкам, утопали в астрологии, магии, зачитывались книжонками розенкрейцеров, «тайнами храма», «чашами Грааля» и прочей оккультятиной. Скопческие «истины» как нельзя лучше ложились в общую струю.

А вдобавок нравы царили более чем вольные, не иметь любовников и любовниц было как будто и неприлично. Но знать пресытилась обычным развратом. Тянуло к чему-то более острому, опасному, болезненному. В секте оно существовало. Тут воочию соприкасались с людьми, прошедшими страшное и неведомое. Особо ценным гостям разрешали скрытно полюбоваться, как калечат соблазнившихся мужиков и девок. И многих гостей самих влекло в пропасть. Среди «посвященных» появились не только простолюдины, но и гвардейские офицеры. А уж экзальтированных поклонниц Селиванова сдерживала лишь тогдашняя мода со слишком глубокими декольте — «печатей» никак не спрячешь. Пожалуй, даже это не остановило бы, просто не решались стать первыми. Найдись первая рискнувшая, и, глядишь, покатилась бы новая светская мода…

Но в 1818 г. губернатором Санкт-Петербурга был назначен герой пяти войн, генерал от инфантерии Михаил Александрович Милорадович. И вот он-то взялся за скопцов по всей строгости закона. Ему мешали, тормозили, да еще как! Вмешивались высокие покровители, передавали еще более высокие «пожелания». Милорадовича это не останавливало, он не оглядывался ни на кого. Скопцы пробовали воздействовать на него прежними, многократно испытанными методами, но подкупить губернатора оказалось абсолютно невозможно. Пытались пустить в ход и клевету, сфабрикованные обвинения. Тоже не помогло. Репутация генерала была настолько чистой и безупречной, что никакая грязь к ней не прилипала. Опираясь на столичного обер-полицмейстера Горголи, Милорадович собрал достаточные доказательства, и в ноябре 1819 г. начались аресты. К июлю 1820 г. разветвленная питерская организация была полностью ликвидирована, весь ее костяк пересажали, а Селиванова отправили в одиночное монастырское заключение в Суздаль.

Минуло несколько лет, и Милорадович так же прямо и смело выступил против декабристов, пал на Сенатской площади от пули Каховского. Между прочим, вспомнили, заговорили шепотом — вот она, «кара», за то, что поднял руку на «священную» особу Селиванова. Но о какой-либо прямой связи Каховского со скопцами никаких данных нет. А Милорадович представлял немалую опасность и для масонов: выехав на площадь и заговорив с обманутыми солдатами, он со своим колоссальным авторитетом запросто мог повернуть штыки воинов на самих заговорщиков.

После подавления восстания сектанты не успокоились, пытались действовать самостоятельно. Не жалели денег, скопческая пропаганда в 1826–1827 гг. достигла максимального размаха. Дошли и до самозванчества, очередного кандидата в «христы», Алексея Громова, провозгласили «цесаревичем Константином». Но Николай I, в отличие от старшего брата, либеральничать не любил, а выступление декабристов весьма красноречиво подтвердило — порядок надо наводить крепко и решительно. Скопцов наконец-то признали «особо вредной сектой» и разгромили их структуры по всей стране. Селиванов из заключения так и не вышел, умер в 1832 г. Остальным сектам тоже досталось, да так, что только клочки полетели. Эти клочки разлетались кто куда — в Турцию, Персию, Среднюю Азию. Царь серьезно прищемил хвост и масонам. Именно за это его так окарикатурили и оплевали в российской и зарубежной либеральной истории.

А «гонимые» организации никуда не исчезли, уцелели. Масоны снова широко развернулись при Александре II, захватили ключевые посты в правительстве. Ожили и секты. Но прежние секты заняли в России уже довольно скромное место. Их оттеснили другие, широко внедрявшиеся из-за рубежа: баптисты, адвентисты, иеговисты, пятидесятники, теософы, антропософы и пр. Скопцы восстановили свой финансовый бизнес, снова покупали взятками закрытые глаза начальства, вербовали сторонников. Но и здесь они утратили приоритет. Его перехватили иные банкиры. Оказалось, что для финансистов и предпринимателей все-таки выгоднее иметь потомков. Отпрысков связывали браками друг с другом, с зарубежными банкирскими домами, и создавались мощные транснациональные корпорации. Куда уж с ним было тягаться прежним менялам!

Да и соблазны для шатающейся человеческой веры нашлись более действенные: научные и псевдонаучные открытия, закордонные авторитетные мнения, опять же — денежные вливания, жажда новизны, попустительство властей, вынужденных считаться с мировой и своей «общественностью». Если при Анне Иоанновне за вероотступничество рубили головы, а в XIX в. любые полуязыческие и изуверские ереси, чтобы привлечь последователей, вынуждены были хотя бы маскироваться под «христианские», то в начале XX в. настала полная «свобода» отвергать Бога, кощунствовать, пропагандировать самые извращенные учения. Зато в деле Бейлиса, иудейского сектанта, арестованного в Киеве по обвинению в ритуальном убийстве русского мальчика, в защиту подсудимого дружным хором поднялась вся российская «общественность», пресса, интеллигенция.

Старообрядцы вроде бы, как и раньше, отстаивали «неповрежденную веру», и Николай II даровал им свободу вероисповедания. Но и у них понятия о вере оказались совсем не однозначными. Уральские казаки-старообрядцы революцию 1917 г. не приняли, сохраняли верность царю, даже уже убитому, и сражались без компромиссов, до последнего. А богатое старообрядческое купечество, промышленники, банкиры, отблагодарили государя предательством. Фабриканты наподобие Морозовых укрывали и финансировали безбожников-революционеров. В 1915 г. Старообрядческий съезд поддержал масонский Прогрессивный блок Думы и его программу разрушения России. Хотя съезд, разумеется, представлял не уральских или гребенских казаков, а тех же фабрикантов и банкиров во главе с Гучковым, которые сами же вместе с «братьями», «вольными каменщиками», создавали Прогрессивный блок, а потом разыграли заговор Февральской революции. Что уж тут оставалось «неповрежденным», вера или вражда к ней?

Запад не уставал замусоривать Россию сектантами даже в страшные годы гражданской войны. По стране зверски убивали православных священников, нарком по военным и морским делам Троцкий намечал строить памятники Иуде Искариоту, а одновременно американская «Христианская ассоциация молодежи» (сектантская) взяла на себя снабжение и обеспечение питанием 10 тыс. красноармейцев. А в 1920-х, в период засилья троцкистов, погромов и разграбления церквей, закрытия монастырей, репрессий православного духовенства, сектанты в Советской России вообще не подвергались преследованиям!

Наоборот, им передавали отобранные у православных храмы. В стране вполне официально действовали представительства международных сектантских организаций. Под их эгидой даже возник «Бапсомол», баптистский союз молодежи, он вел работу открыто и весьма широко. В период нэпа было создано более 400 сектантских кооперативов, объединенных в «Братство взаимопомощи», в Москве открывались протестантские столовые, возникали многочисленные сельскохозяйственные сектантские «коммуны», и это не только не возбранялось властями, а всячески приветствовалось. А в результате численность сектантов за 1920-е годы возросла в 5 раз! Люди испытывали потребность молиться Богу, а православных храмов поблизости не стало, вот и тянулись, куда получится.

Потом, правда, пришлось пострадать заодно с православными. В конце 1920-х — начале 1930-х и оставшиеся церкви закрывали, и сектантские организации разгоняли, и по тюрьмам и лагерям подгребали. Еще одна кампания гонений прошлась в 1960-х, потихоньку продолжалась в 70-х, 80-х. Тем не менее сектам было легче сохраниться, чем православным общинам. Им не требовалось храмов, священнослужителей, им проще было уйти из-под контроля. Наконец, что немаловажно, они получали помощь и поддержку из-за рубежа.

О постсоветской, «демократической» России, в общем-то, и говорить не приходится. Тут уж постарались расплодить такую мерзость, что былые монтане со скопцами, по сравнению с ней, выглядят чуть ли не ангелочками. Наверное, даже во времена ветхозаветных пророков, возмущавшихся грязными культами Молохов, Ваалов и Астарт, не существовало религий, которые нынче были придуманы специально для русских. И в условиях духовного разброда люди все так же клюют, тянутся в пропасть. Заодно и раскольников добавили. Ужасаешься безобразиям, хочешь веру сберечь? Без проблем! «Учителя» легко найдутся. Доходчиво наставят «удалятися и бегати», а скоро, глядишь, и самосжигаться позовут, уж на это закордонные и отечественные спонсоры не преминут раскошелиться, дровишки оплатят. Почему бы не уговорить спалиться тех, кто до сих пор еще задумывается о вере? Без них будет спокойнее…

Ну а большинство людей в религиозной мешанине предпочитает просто отгораживаться от нее. Так легче. Не надо выбирать, страдать, переживать. Удобнее держаться от духовных вопросов подальше. Глубокомысленно повторять газетные рассуждения, что, наверное, все конфессии и секты в чем-то правы, а в чем-то не правы, но в чем именно — не наше дело. Вместо этого мудро есть и мудро спать, мудро ходить на работу. Мудро стараться заработать побольше, чтобы накупить побольше. Мудро погрязнуть под гипноз телевизионной лабуды или влипнуть с головой в Интернет. Или мудро спиваться… Хотя неверующих людей не существует, и такой образ жизни — тоже религия. Тоже сознательный выбор, вера.

Вера, что так и надо: есть, спать, зарабатывать, покупать, внимать потокам массовой информации, пользоваться доступными удовольствиями, кому в дорогом ночном клубе, а кому из горла под забором. Жить в кругу насущных забот, устраивать его с возможным комфортом, а остальное лишнее. Все остальное как-нибудь образуется без тебя, само собой. Это и есть та самая религия, которую насаждает масонство «для большинства», для быдла. Религия духовного оскопления. Гонись, как евнух, за деньгами ради денег, слушай телевизионных евнухов-«пророков», доводи себя до экстаза, дрыгаясь на каких-нибудь радениях — рок-концертов, футбольных болельщиков, корпоративных вечеринок, политических выборов, митингов, какая разница?..

Правда, русский народ породила совсем другая религия. Православная. И не столь уж много времени прошло с тех пор, когда слово «русский» автоматически означало — православный. Но отсюда следует и однозначная обратная зависимость: не православный — значит, не русский.

Гнойник второй

Звезда пленительного счастья?

14 (25) декабря 1825 г. батальоны лейб-гвардии Московского, Гренадерского полков и Флотского экипажа вышли на Сенатскую площадь. Равнение шеренг. Великолепие мундиров. Блеск эполет. Яркие плюмажи на киверах. Толпы столичной публики. Кареты дам, обмирающих от волнения. Породистые лошади. Французская речь. Святой ореол борьбы за свободу… Залпы картечи. Окровавленный снег. Пять приговоренных на виселице. Пестель, Рылеев, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Каховский. Самоотверженные жены и невесты, едущие сквозь снега в страшную глухую Сибирь… Эта картина два столетия будоражила воображение интеллигенции, молодежи. Вспомните, с каким чувством смотрели фильм «Звезда пленительного счастья», как брала за душу песня «Кавалергарда век недолог…», как жалко их было, лихих и прекрасных «кавалергардов».

А во времена перестроек и демократизаций историки, журналисты, публицисты вздыхали над драмой декабристов: ну почему же они не смогли победить? Ведь, наверное, вся наша история пошла бы по другому пути? В России установилась бы просвещенная демократия, страна избежала бы катастрофы 1917 г., развивалась и богатела, подобно Америке. Завершались подобные размышления сакраментальной фразой: «Увы, история не имеет сослагательного наклонения».

Но при этом за пределами внимания исследователей остается очень важная сторона вопроса. Ведь отнюдь не случайно в дореволюционной России ставились в один ряд «враги внешние и внутренние». И они действительно были взаимосвязаны. Тайная война, использование чужих междоусобиц с древнейших времен являлись мощными инструментами международной политики. Еще в эпоху Киевской Руси короли Польши, Венгрии, германский император и другие монархи поддерживали тех или иных кандидатов на русские княжеские столы — разумеется, не из альтруизма, а в расчете на собственные выгоды. Впрочем, и русские князья пользовались теми же методами.

Ну а когда стала усиливаться Московская Русь, проявился и фактор противостояния «Восток — Запад». Сначала, в течение 300 лет, России пришлось вести борьбу за само свое существование с Литвой и Польшей. В ходе этой борьбы широко применялись и тайные методы. Польские короли привечали и переманивали перебежчиков, поддерживали оппозицию бояр и удельных князей, сепаратистов в Новгороде. Использовали Курбского и ему подобных для информационной войны, распространяя клевету о нашей стране. Засылали агентуру для покушений на русских властителей. Устраивались идеологические диверсии. В XVI в., начиная войну с Россией, Сигизмунд II впервые выдвинул пропагандистский лозунг ее «освобождения» от царской «тирании». А самой крупной диверсией стала Смута 1604–1613 гг., организованная путем заброски Лжедмитриев.

Только при Алексее Михайловиче, в войне 1654–1667 гг., Польшу удалось сломить, она покатилась в упадок. Россия стала бесспорным лидером Восточной Европы. Но после этого ее главной соперницей становится Франция — лидер тогдашней Западной Европы. Она взяла под покровительство и ослабевшую Польшу. Именно Франция на протяжении полутора веков досаждала России, натравливая на нее соседей — шведов, турок, поляков. И все это время опять использовались закулисные подрывные методы. Ну а когда Россия сумела сокрушить Францию, ее главной соперницей стала Англия. Ведь она претендовала на мировое господство и являлась в XIX в. величайшей на Земле империей (включая в себя множество колоний и полуколоний). Причем Англия в борьбе против России взяла под покровительство и Францию…

Но противостояние нашей страны с Западом оказывалось гораздо глубже, чем обычная международная конкуренция. Оно было не только политическим и экономическим, а еще и духовным. Со времени гибели Византии Россия стала мировым центром и оплотом православия. Это вызвало ярую вражду со стороны западного католицизма. Поляки в войнах с русскими получали поддержку от всей Европы.

С XVI в. католичество начало интенсивно разрушаться. Забурлила Реформация. Для высших слоев западного общества устои христианской морали вообще становились помехой. Пошла переориентация на философские теории, по сути антихристианские, где приоритет отдавался не вере, а разуму. А с другой стороны, рвалась к власти народившаяся буржуазия. Финансисты, купцы, промышленники набирали силу под эгидой абсолютизма. Сильные монархии защищали их, открывали пути для обогащения. Так было и в Голландии, и в Англии, позже и во Франции. Но монархии и церковь ограничивали хищничество. Теперь воротилам хотелось захватить рычаги управления под собственный контроль. Протестантские религии стали идеологическим знаменем «буржуазных революций».

Однако фанатизм радикальных сектантов был слишком разрушительной силой, наделал ужасных бед в тех самых государствах, где буржуазия раздула революционные бури. Для кругов, желающих продолжить переустройство мира в свою пользу, понадобился другой инструмент, другие формы организации. Таким инструментом стали масонские ложи. Как бы внерелигиозные, делающие упор на «просвещение» — но в действительности воинствующее «просвещение» противопоставлялось христианству, традиционным устоям государственности, морали. Масонство сформировало идеологию либерализма, культа «свободы».

В XVIII в. ложи возникли и умножались в разных странах, и первой их крупной победой стала так называемая Великая французская революция, уничтожившая короля, аристократию, французскую церковь, залившая всю страну потоками крови. Но масонство не было и атеистичным. Разрушая христианство, оно обращалось к «мудрости» древних сакральных культов, каббализму, гностицизму. В период той же «великой» революции якобинцы пытались внедрить культ «мирового разума» или некоего «высшего существа», которое отнюдь не было христианским Богом. Скорее, его противоположностью. Впрочем, за кулисами масонства всегда находились и другие «высшие существа», земные олигархи. И если якобинцев, в конце концов, отправили на гильотины, если после воровства и разгула Директории к власти пришел Бонапарт, то его победу обеспечили не только военные таланты. Обеспечило и то, что он был ставленником Ротшильдов. А идеи либерализма Наполеон тоже эффективно использовал — например, распространяя в странах потенциальных противников пресловутый «наполеоновский кодекс» (который в собственной державе вводить никогда не собирался).

Россия на пути исторического развития подвергалась атакам различных идеологических сил. Сначала ее усиленно обрабатывали католическая агентура, иезуиты. Силились склонить государей к принятию унии, засылали агентов влияния наподобие Симеона Полоцкого. Втягивали в свои сети склонных к «западничеству» государственных деятелей — канцлеров Ордина-Нащокина, Голицына, царевну Софью Алексеевну. А с XVIII в. стали почковаться масонские структуры.

Их деятельность в России запрещалась трижды — указами Екатерины Великой, Павла I и Александра I. Но указы не выполнялись. Сам Павел I был убит масонами-заговорщиками. А в правление Александра ложи «вольных каменщиков» расплодились в полной мере. Этому немало способствовала сильная космополитизация российской аристократии и дворянства. Роднились с иностранцами, в гувернеры и учителя нанимали иностранцев, в «высшем обществе» самыми престижными считались иезуитские школы и институты. В конце XVIII в. Суворов вдохновлял офицеров и солдат словами: «Вы русские!» — а уже в начале XIX в. русские аристократы общались между собой по-французски, их дети не умели по-русски писать.

При таком отрыве от национальных корней верхушка общества заражалась учениями спиритов, мистиков, а масонство стало повальным увлечением молодежи, как бы модной «игрой». Но игра была отнюдь не безобидной. В Англии и Франции произошло сращивание крупного капитала и государственной власти, и масонские связи, идеи использовались этими державами во вполне определенных политических целях. Когда масон Радищев, душевно нездоровый человек, публиковал «Путешествие из Петербурга в Москву», гипертрофированно сгустив черные краски, неужели он предназначал свое произведение для российской «общественности»? Да весь цвет современной ему «общественности» состоял из помещиков-крепостников! Нет, это была идеологическая диверсия, рассчитанная на резонанс за рубежом. И как раз поэтому Екатерина сочла, что он «бунтовщик опаснее Пугачева». А вот масон Карамзин никогда в бунтовщиках не числился. Но вреда для России натворил куда больше, чем Радищев, — исказив историю своей страны. Более того, он обеспечил искаженный фундамент для будущих зарубежных и отечественных историков. Но царь его не осудил, а наоборот, обласкал — поскольку сам уже был заражен «просвещенным» западничеством.

Что ж, в случае победы декабристов история России и впрямь пошла бы по совсем другому пути. Но вовсе не по пути блага и процветания. Она просто на сотню лет раньше рухнула бы в хаос. Несмотря на то что «история сослагательного наклонения не имеет», вычислить это совсем не трудно. Ведь незадолго до России Англия и Франция осуществили подобную операцию с Испанией. В начале XIX в. она оставалась обширнейшей мировой державой. Мало того, она являлась главным оплотом ортодоксальной католической церкви. Отнюдь не случайно Испания, наряду с Россией, была одной из двух стран, которых так и не смог одолеть Наполеон. Крестьяне там сохранили искреннюю веру в Бога, отчаянно шли на смерть, но истребляли захватчиков.

Величие Испании на международной арене и ее экономический фундамент обеспечивали владения в Америке. Они процветали, жили очень богато. Заморские провинции населяли разные народы, но администрация, аристократия, интеллигенция состояли из таких же испанцев, как в метрополии. У них были родственники в Испании, они ездили туда, получали образование в испанских университетах. Никакого ущемления прав и в помине не было. Однако среди офицеров, интеллигентов, помещиков, как и в России, множились масонские организации. Креолам, т. е. испанцам, родившимся в Америке, через эти структуры внедрялись убеждения, что они — другой народ, Испания подавляет их независимость. Надо бороться! В 1810—1820-х гг. по Америке прокатилась цепь национально-освободительных революций.

Но одновременно в самой Испании масонам внедрялись другие идеи — монархия стала тормозом прогресса, пора свергнуть ее. На Пиренейском полуострове тоже разгорелась революция. Причем испанские революционеры отнюдь не признавали отделения американских владений. Требовали восстановить державу, посылали за океан войска. Да уж куда там! В гражданской войне монархисты схлестывались с республиканцами, взрывались мятежи и перевороты, в Мадриде менялась власть. Подавить восстания в Америке Испания не смогла. Надорвалась, ослабла и вообще выбыла из числа «великих держав», надолго скатилась на уровень второстепенного государства. Ее политику стали регулировать Франция и Англия.

Ну а Латинская Америка под властью Мадрида была единой, разделяясь лишь на административные единицы — вице-королевства, губернаторства. Теперь жители различных провинций не только отпали от Испании, но и передрались между собой. Ссорились из-за персонального лидерства вождей, из-за различий в системах управления. Гражданские войны унесли 1,5 млн жизней. В итоге Латинская Америка обрела независимость, но осталась раздробленной, обескровленной, нищей. Попала в полную экономическую и политическую зависимость от той же Англии.

Позже ее сменили в роли «хозяев» США. И дальнейшая судьба латиноамериканских государств представляла собой почти два века колебаний. В одну сторону — к либерализму, демократии, «свободам», что оборачивалось коррупцией, воровством, разгулом преступности и анархией. Для спасения предпринимались перевороты, устанавливались диктатуры. А когда народу надоедал полицейский режим, снова разворачивалась борьба за демократию. «Хозяевам» же оставалось только регулировать этот процесс, поддерживая то диктаторов, то «свободы».

Ясное дело, латиноамериканские масоны, разворачивая борьбу за свободу, отнюдь не ставили целью превратить свои страны в «банановые республики». Среди них были герои, жертвовали жизнями, как считали, за светлое будущее. Да и испанские масоны, начиная революции, не желали развалить свою державу. Те и другие искренне верили, что под флагами «свободы, равенства, братства» достигнут прогресса и благоденствия. Но масонство лживо. Оно подталкивает своих адептов туда, куда нужно высшим иерархам. Поддерживает их, пока нужны, и запросто жертвует, когда это окажется целесообразным.

В данном случае действия обеих сторон координировали и направляли режиссеры из Лондона и Парижа. А они-то отлично представляли, чего хотят и что должно получиться в разыгранной комбинации. Кстати, еще одним результатом крушения Испанской мировой империи стал окончательный подрыв позиций католической церкви. Римом принялись помыкать французские, австрийские, итальянские политики, переплетенные с масонством, да и сам Ватикан утратил самостоятельность, превращаясь в инструмент западных закулисных кругов.

Россия была второй державой, оказавшейся не по зубам Наполеону. И первой, кто смог сокрушить его. Победа вознесла нашу страну на вершину мировой политики. Стоит ли удивляться, что у нас одновременно с Испанией активизировались сходные процессы? Один за другим рождались тайные кружки — «Союз спасения», «Союз благоденствия», «Общество первого согласия», «Общество соединенных славян», «Общество военных друзей». За накрытыми столами спорили, что строить после свержения самодержавия: конституционную монархию, как в Англии, Или республику, как было некоторое время во Франции? Убивать царя или просто низложить? О том, чтобы свергать и низлагать, споров не было, это воспринималось как аксиома. Красивые лозунги «свобод» пьянили еще круче, чем вино.

Но в реальном выступлении декабристов красивого и возвышенного оказалось мало. Когда дошло до дела, половина заговорщиков, взахлеб рассуждавшая на буйных пирушках о конституциях и цареубийствах, постаралась уклониться. Струсила, сидела по домам — в том числе Трубецкой, которого уже определили «диктатором», предводителем революции.

Солдат подло обманули — воспользовались тем, что после смерти Александра I войска поначалу приводили к присяге Константину Александровичу. Но он отрекся от престола, и повторную присягу, Николаю I, заговорщики объявили незаконной. Вывели колонны на Сенатскую площадь и бесцельно стояли. Это было вызвано не только растерянностью, но и другим важным обстоятельством. Против царя солдаты и матросы не пошли бы! День был морозным, нижние чины в строю отчаянно мерзли, стояли голодными. Хотя офицерам, понятно, денщики доставили шубы, нашли чем-нибудь подкрепиться.

Если и было в восстании что-либо героическое, то только смелость генерал-губернатора Петербурга Милорадовича, пытавшегося обойтись без крови и выехавшего уговаривать бунтовщиков. Солдаты любили его, стали поддаваться. Но Каховский выстрелил исподтишка, фактически во время переговоров, сразив заслуженного военачальника. Достойно проявил себя и царь Николай, решительно возглавивший подавление. Причем как только запахло жареным, большинство офицеров сбежало, бросив подчиненных на произвол судьбы.

Эхо мятежа откликнулось и в других местах. На Украине, узнав о провале и арестах в столице, Муравьев-Апостол бессмысленно поднял Черниговский полк. Был убит командир полка, Муравьев-Апостол повел солдат неведомо куда и неведомо зачем. Далеко не ушли. Их перехватили конница и артиллерия. Стреляли, опять лилась кровь, и полк сдался. В Литве пробовали взбунтовать войска Ингельстром и Вигелин, хотя успехов не добились.

Но сеть заговора ликвидировали очень быстро. Потому что пойманные декабристы сразу начинали закладывать всех друзей и знакомых. Многих оговорили невиновно, потом их отпускали. Преступления были совершены весьма тяжкие — вооруженный путч в армии, попытка переворота, повлекшая значительные человеческие жертвы. Наказание за такую вину никак нельзя назвать чрезмерно суровым. Казнили всего пятерых, главных зачинщиков. Нижних чинов и часть офицеров, вовлеченных в мятеж, даже не исключили из гвардии. Из них составили лейб-гвардии Сводный полк и отправили на Кавказ, искупать вину в боях.

Тех, кто очутился «во глубине сибирских руд», непосильной работой не замучивали, в рудниках они трудились по 3 часа в день. А большинство осужденных попало в ссылки. Или со временем переводились с каторги на поселение. Они могли получать в Сибири землю, трудиться — если было желание. Если не было, могли прожить и на пособие от казны. Некоторые, как братья Бестужевы, стали богатыми сибирскими предпринимателями. Другие писали прошения, чтобы их зачислили в армию солдатами. Но служить им доводилось не в таких условиях, как обычным рядовым. Среди офицеров у них имелись знакомые, другие командиры жалели их, предоставляли поблажки. А главное, давали возможность отличиться, чтобы можно было произвести в прапорщики. Получив хотя бы низший офицерский чин, декабрист приобретал право выйти в отставку и ехать домой.

Нет, конечно же, победа гипотетической революции принесла бы пользу отнюдь не России. Но для врагов нашей страны сгодилось даже поражение. Заработал пропагандистский аппарат, конструируя красивый миф о декабристах, окружая их блеском романтики и ореолом мучеников. На этом мифе стали воспитываться новые поколения. Причем созданные подобным образом яркие суррогаты оказались чрезвычайно стойкими. Ведь их хватило и на нашу с вами долю.

Гнойник третий

Реформаторы и «расказачивание»

Будущего императора Александра II масоны постарались взять под свое влияние еще с юных лет. Внушали либеральные идеи, симпатии к былым заговорщикам, революционерам, евреям. А когда Александр Николаевич взошел на трон, сразу же была объявлена амнистия декабристам и прочим политическим преступникам. Иудеи получили право поступать в высшие учебные заведения, им дозволили вести по всей России коммерческие и финансовые дела. Получившие высшее образование автоматически приобретали дворянство.

В России забурлили крутые перемены. Освобождение крестьян, Судебная, Земская, Просветительская реформы. Ближайшими помощниками царя в этих преобразованиях, главными реформаторами стали Д. А. Милютин (военный министр), А. А. Абаза (министр финансов), М. Т. Лорис-Меликов (командующий Кавказской армией, позже министр внутренних дел). Все трое были связаны с «вольными каменщиками».

Провозглашались «устность, гласность», в стране настало подобие «перестройки» с разгулом хищничества, «приватизаций», началом революционной раскачки. Можно обратить внимание и на бессмысленную продажу Аляски — это была самая «первая ласточка» утраты российских территорий. Все последующие реформаторы будут делать то же самое, заключая Брестский, Рижский мир, отдавая Крым, уходя из Восточной Европы, подписывая Беловежские соглашения…

Представляется любопытным, что реформаторы 1860-х опередили будущих революционеров и в другой области. Они впервые взяли курс на «расказачивание». Выдвигался лозунг: поскольку, мол, Кавказская война завершилась, то «роль и задача казачества уже окончены». Начинать безоглядную ломку тогдашние деятели еще не смели, но вели свою линию исподтишка. В 1865 г. в Петербурге был создан Особый комитет по пересмотру казачьих законоположений — объявлялось, что нужно повысить благосостояние и «гражданственность» казаков. Причем предложения, выработанные в казачьих войсках, комитет даже не стал рассматривать. А Милютин на первом заседании указал, что в случаях противоречий между воинскими традициями и «гражданственностью», надо отдавать приоритет «гражданственности».

Вовсю подключилась пресса. Писалось, что «архаичное» казачество не вписывается в модели «современного» государства европейского типа, в структуры европейских армий. Либеральная газета «Голос» напрямую «голосила» — мол, нужно ли ставить вопрос о благоустройстве казачьих войск и расходах на это, если спорным является вопрос «о необходимости самого существования этих войск» как «силы, боевые качества которой не могут быть совершенны».

Упразднить казачество оказалась все же кишка тонка. Поднялись протесты, да и царь на такой шаг не пошел бы. Поэтому были расформированы только Дунайское и Башкирско-мещерякское казачьи войска. Остальные решили просто развалить. По проектам А. П. Ермолова и победоносно завершившего войну с горцами генерала от инфантерии Н. И. Евдокимова (сын солдата и терской казачки) Северный Кавказ предполагалось сделать единым казачьим краем. И если для этого не хватало потомственных казаков, широко практиковалась приписка. Казаками стали дружественные горцы — часть осетин, кабардинцев. Ермолов поверстал в казаки крестьян Кавказской губернии, отставных солдат, потом осуществлялись переселения с Украины, из Центральной России. Солдат, отслуживший 25 лет на Кавказе, сумевший выжить и после этого пожелавший остаться здесь, был уже «готовым» казаком, как и местные русские крестьяне, жившие с оружием в руках. А из других губерний ехали добровольцы — те, кто оказывались слабы для казачьей жизни, уезжали назад или погибали. И казаки выковывались из переселенцев «естественным отбором».

Милютин проект Евдокимова похерил, самого его спровадил в отставку и двинул в казачьи области массовое переселение крестьян. А они-то были освобождены без земли — и хлынули потоком. В 1868 г. вышли законы, дозволяющие иногородним селиться на казачьих землях, приобретать собственность. А казакам предоставлялся свободный выход из Войск. В 1869 г. было принято «Положение о поземельном устройстве в казачьих войсках», в 1870 г. — «Положение об общественном управлении в казачьих войсках» — станичная община признавалась всесословной, иногородним давалось право участия и голоса в станичных сходах. Правда, только в вопросах, которые их касаются, но это означало все вопросы хозяйственной жизни. Наделы офицеров и чиновников, ранее дававшиеся вместо окладов и пенсий, превращались в частную собственность, их разрешалось продавать кому угодно. И их стали скупать пришлые. Результат: если в 1864 г. на Кубани и Тереке число иногородних составляло 1–2 %, то в 1878 г. — 18 %, а в 1880 г. — 44 %.

Реформировалась и администрация. Посты войсковых атаманов были совмещены с должностями начальников областей. То есть чиновник в первую очередь оставался гражданским начальником, а во вторую ему довешивали титул атамана. При этом Милютин ловко (и единолично) подправил терминологию. В своих циркулярах разъяснял, что неправильно называть «войсковой землей» всю территорию Войск. Ее надо называть землей Кубанской, Терской и т. п. областей, а «войсковой землей» — только ту, что непосредственно занята казаками. Районы же, заселенные крестьянами или горцами, надо выделять в гражданское управление.

В итоге территориальную целостность сохранили всего два Войска — Донское (оно было самым большим, и здесь войсковой атаман еще задолго до реформ получил права губернатора) и Уральское (тут земли были неплодородными, и иногородние сюда не ехали). А территория остальных Войск была раздроблена, казачьи юрты перемежались гражданскими волостями. Кое-где происходило силовое «расказачивание». Черноморский край от Новороссийска до Адлера отчленили от Кубанского Войска, стали заселять армянами. Отчленили от Кубани и Ставропольскую бригаду, 12 станиц — казаков перевели на положение крестьян. Та же судьба постигла Адагумский полковой отдел. От Оренбургского Войска оторвали западную часть Самарско-Оренбургской линии, и казаков тоже «окрестьянили». На казачьи войска были распространены общегражданские суды, земства.

В это время Милютин проводил и военную реформу. По своей сути она была важной и нужной — заменить рекрутскую систему воинской повинностью. Но когда в 1875 г. Устав о всеобщей повинности распространили на казаков, это было воспринято как оскорбление. Казаки всегда рассматривали свою службу не в качестве «повинности», а долга, своего главного предназначения. А в этом Уставе казачьи войска перечислялись даже после запаса, перед частями из инородцев. Их вообще относили не к основному составу армии, а к «вспомогательным войскам»! Срок службы казаков в строю сокращался до 4 лет. И при этом казачьи полки были распределены «четвертыми» в общеармейские кавалерийские дивизии.

Однако конницу Милютин значительно сократил. В России осталось всего 16 кавалерийских дивизий плюс единственная казачья, 1-я Донская. Таким образом, в армии мирного времени сохранилось лишь 20 казачьих полков. По новым требованиям казаки служили не все, а по жребию. А те, на кого он не выпал, платили вместо службы особый налог.

По мысли реформаторов, служба в общекавалерийских дивизиях, недолгая и не для всех, должна была стереть особенности казачества. И оно растворится среди иногородних. Логически (по логике либералов) так и должно было случиться! Быть казаком стало невыгодно с материальной точки зрения! Зачем тратиться на коней, форму, оружие (хотя, может, и не призовут в строй?), отвлекаться на сборы, войсковые обязанности, если можно запросто выйти из казачьего состояния и заниматься собственным хозяйством, торговать, заводить промыслы? Так, как по соседству живут крестьяне. А если все же призовут (но и крестьян призывали не каждого, а по жребию), то отслужить без хлопот, на полном государственном обеспечении. Но… у казаков-то действовала другая логика. Они, несмотря ни на что, оставались казаками! Случаи выхода из казачества были единичными. А дальнейшее «расказачивание» перечеркнула сама жизнь.

В Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Милютин выступил «злым гением», едва не приведя Россию к катастрофе. Реформа армии завершилась в 1875 г., новая система еще не создала подготовленных резервов, подавляющая часть войск состояла из солдат 1-го и 2-го года службы. Но военный министр в докладах царю преуменьшил силы турок втрое. А их боеспособность объявил нулевой. Убедил, что война будет легкой прогулкой. По планам, разработанным им же, на главных направлениях сосредоточивались совершенно недостаточные силы. Вдобавок Милютин передал контракт на все довольствие армии еврейскому товариществу «Коган, Грегор, Горвиц и Ко» — и по пункту 3 заключенного с ними контракта главное командование обязалось за неделю извещать поставщиков о перемещениях частей и соединений! Если назвать это не изменой, то… как же еще назвать?

И беда действительно грянула, да еще какая! Когда небольшой Передовой отряд генерала Гурко форсировал Балканы, вдруг выявились две «неучтенные» турецкие армии! Прекрасно обученные и вооруженные крупповскими пушками, винтовками «пибоди». И если Милютин развалил русскую конницу, да еще и распылил кавалерийские дивизии, раздав их отдельными полками в пехотные соединения, то турки создали прекрасную кавалерию как раз по образцу казаков — башибузуков из черкесов и чеченцев, вооружили их новейшими магазинными «винчестерами». Одна армия очутилась на русском фланге, заняв Плевну, другая ударила в лоб, на Шипку… Восполнить нехватку конницы сумело казачество. Оно-то и стало подготовленным резервом. Выставило 125 тыс. воинов. Составляя всего 2,2 % населения страны, казаки дали 7,4 % ее вооруженных сил! А бои с башибузуками, несмотря ни на какое неравенство, казаки неизменно выигрывали. Они еще помнили, как били тех же черкесов и чеченов на Кавказе.

А кроме того, интриганы и изменники не приняли в расчет героизм русских солдат и офицеров. Если бы турки взяли Шипку, три их армии соединились бы. Царской армии на Балканах в подобном случае угрожал полный разгром. Да ведь не взяли! Но кровь русских воинов, павших при штурмах Плевны, во многом лежит на совести Милютина и его коллег, безграмотно планировавших кампанию. А на чьей совести остаются жизни людей, замерзших на Шипке? Приятели военного министра «Коган, Грегор, Горвиц и Ко» обворовали солдат, не поставив тулупы и полушубки.

Кстати, другой реформатор, Лорис-Меликов, тоже наломал дров, командуя Кавказской армией. Действовал вяло, позволил туркам собрать большие силы, а едва они перешли в наступление, скомандовал отход. Только героическая оборона Баязета казаками 1-го Уманского полка и батальоном Ставропольского полка предотвратила вторжение врага в Закавказье. А выправлял положение и разбил турок великий князь Михаил Николаевич, получив за это орден св. Георгия 1-й степени.

После войны проекты «расказачивания» больше не поднимались, стали создаваться новые казачьи дивизии. Но масонская тройка, Милютин, Абаза, Лорис-Меликов, несмотря ни на что, удержалась у власти! Продолжала свою деятельность, навязывала царю разработанную ими «демократическую» конституцию. Лорис-Меликов стал министром внутренних дел и председателем Верховной комиссии по борьбе с терроризмом. Однако повел эту борьбу более чем странно: упразднил Третье охранное отделение (тайную полицию), амнистировал политзаключенных, вернул в университеты исключенных неблагонадежных студентов. Результаты не заставили себя ждать. 1 марта 1881 г. в карету царя полетела бомба. Наперерез ей бросился на коне казак конвоя Александр Малеичев, приняв на себя взрывную волну и осколки. Александр II был храбрым и благородным человеком. Хотя кучер требовал мчаться во дворец, царь счел нужным выйти из экипажа, допросил схваченного прохожими террориста и склонился над умирающим казаком. В это время второй убийца бросил еще одну бомбу…

При Александре III, взявшем курс на патриотический и православный путь развития, провозгласившем «Россия для русских!», масонам-министрам пришлось уйти в отставку. А князь Александр Михайлович Дондуков-Корсаков, в прежние годы один из главных противников «расказачивания», был назначен главноначальствующим Кавказа и выявил вопиющие факты. Гражданские власти, в ведение коих попали казаки, всячески притесняли их. На них перелагали все земские повинности и подати. Земельные и прочие споры неизменно решались в пользу крестьян — у казаков отбирали то, что они завоевали своей кровью! Дондуков-Корсаков энергично взялся наводить порядок, разработал проект «контрреформ», утвержденный царем и распространенный на все казачьи войска. За это, кстати, благодарные казаки на своем сходе присвоили Дондкову-Корсакову звание «почетного старика станицы Баталпашинской». И князь до конца жизни гордился этим титулом, ставил его в один ряд со званиями доктора права Петербургского и Берлинского университетов. Но окончательно выправить то, что натворили реформаторы, уже не удалось. Не будешь же выселять массы иногородних! И куда? Таким образом в казачьих войсках остались «мины замедленного действия», сработавшие уже при других масонских правителях, в гражданскую войну.

Гнойник четвертый

Живые мертвецы

Российская империя была слишком могущественной конкуренткой западного мира, и не секрет, что все революционные и разрушительные движения подпитывались извне. Англичане финансировали кавказских горцев, посылали им корабли, нагруженные оружием. Франция раз за разом организовывала восстания поляков. Герцен, эмигрировавший в Лондон, устроился на содержании Ротшильда. Выделяемых средств хватало на издание «Колокола», на каналы его пересылки. В 1863 г., когда в Польше был раздут очередной мятеж и тысячами резали русских, Герцен захлебывался истерическими статьями: «Всю Россию охватил сифилис патриотизма!» Призывал Запад к крестовому походу против своего Отечества. Что ж, денежки положено отрабатывать…

Нашлись спонсоры и у Плеханова. А в 1895 г. за границу впервые вырвался молодой Ульянов, тоже нашел деньги на издание газеты. Но эти очаги оппозиции не представляли серьезной опасности для государства. Восстания инородцев подавлялись. Подпольные группы оставались слабенькими. Например, в 1898 г. Петроградская социал-демократическая организация насчитывала… 4 человека. В том же году в Минске собрался I съезд Российской социал-демократической рабочей партии — 9 делегатов (половина — из Бунда). Приняли «манифест», а потом всех арестовали. Правда, наказания были мягкими, революционеры вскоре выходили на свободу. Но Охранное отделение держало их под присмотром, без труда возвращало за решетку.

Однако быстрое экономическое развитие России, повышение ее международного авторитета слишком тревожило западные страны. Катализатором напряженности стало строительство Транссибирской магистрали. Русские осваивали Сибирь, Дальний Восток! Переполошились англичане, считавшие себя хозяевами Китая и морских перевозок между Восточной Азией и Европой. Транссибирская магистраль перечеркивала их монополию, по ней перевозка грузов пошла бы втрое быстрее и дешевле. Крайне озаботились США, для них Россия становилась прямой соперницей. На русских принялись натравливать Японию.

В общем-то, для нее воевать было очень уж сомнительно. Слишком разные «весовые категории». Но… начались некие странности в российском правительстве. Нашей армии и флоту кредиты хронически урезались за недостатком средств. А в это же время министр финансов (и масон) С. Ю. Витте выделял крупные займы Китаю. Для того, чтобы Китай мог заплатить контрибуцию японцам! И как раз на эти деньги Япония взялась вооружаться. Огромную помощь ей оказали и западные друзья. В 1901–1902 кг. токийские дипломаты провели переговоры с Рокфеллерами, Морганом и Стиллменом о размещении в США своих правительственных облигаций на 25 млн долларов. Правда, возникли проблемы. Банкиры могут иметь личные симпатии и антипатии, но они практичные люди. А вложения в японские ценные бумаги выглядели очень уж опасными. В случае русской победы запросто можно прогореть.

Переломил ситуацию глава второй по величине финансовой компании США «Кун и Лоеб» Яков Шифф. Он был личностью весьма влиятельной, родственные и деловые переплетения связывали его с банкирскими и промышленными кланами Ротшильдов, Варбургов, Зелигманов, Гульдов, Рокфеллеров, Гарриманов, Виккерсов, Оппенгеймеров, Гольденбергов, Магнусов, Канов. Кроме того, Шифф был одним из ведущих иерархов масонской ложи «Бнайт Брит». Его биограф Присцилла Робертс сообщает: «Его отвращение к политике царского правительства было так велико», что он «приложил все усилия, убеждая американских и европейских банкиров ввести эмбарго на предоставление займов русским», а для реализации японских ценных бумаг создал специальные синдикаты. К операциям удалось подключить «Сити бэнк», «Нэйшенл бэнк оф коммерс», британских банкиров. В результате Япония смогла получить 5 займов на общую сумму 535 млн долларов. (Тогдашних. По нынешнему курсу — более 20 млрд долл.) П. Робертс признает, что эти средства «покрыли более половины японских военных расходов и, вероятно, стали важным фактором, обеспечившим победу Японии».

От деловых кругов не отставали политики. В 1902 г. Англия заключила с Японией союзный договор. Настолько силилась подтолкнуть Токио к войне, что впервые в истории была нарушена традиция британской дипломатии — не брать на себя конкретных обязательств, во всех прежних договорах англичане предпочитали сохранять «свободу рук». В антироссийский альянс Лондон втягивал Францию, Турцию. Оживились Германия и Австро-Венгрия, увидели отличную возможность половить рыбку в мутной воде.

Но еще раз вернемся к вопросу: не слишком ли рисковали банкиры, делая ставку на Японию в готовящейся схватке с огромной и доселе непобедимой Россией? Не слишком ли рисковала Англия, принимая на себя союзные обязательства? Она только что с колоссальным трудом и потерями одолела африканских буров, куда уж с русскими связываться? Нет, организаторы заговора были уверены — они действуют наверняка. Русские заведомо не смогут победить. Для этого готовились не только японские дивизии и эскадры. Заблаговременно конструировался удар в спину.

Из займов, полученных Японией, не менее 10 млн долл. было пущено на диверсионную работу. На подпитку революции. Но средства выделяли не только японцы. Началась и прямая организационная поддержка. Как раз в это время, в 1900–1903 гг., сам характер революционного движения в России резко меняется. Вместо прежнего кучкования по кружкам и беспомощной возни дилетантов оно выходит на совершенно иной уровень. К налаживанию работы явно приложили руку профессионалы из зарубежных спецслужб.

Например, в эти годы создается система побегов из Сибири. Побегов очень простых. Ведь большинство революционеров содержалось не в тюрьмах и не на каторгах, а в ссылках. Жили в назначенном им пункте, а органы правопорядка только присматривали за ними. Чтобы удрать, требовались деньги и документы. Нужно было быстро, пока не хватились местные власти, добраться до железной дороги, сесть в поезд, и попробуй поймай! Беглец заранее получал маршрут, явки, в какой город ехать, к кому обратиться. Создать такую систему сами революционеры не могли. Они были разобщены — социал-демократы, эсеры, анархисты, бундовцы, польские и прибалтийские сепаратисты и др. Но данная система обслуживала всех. Очевидно, отлаживали ее извне. Были однозначно задействованы спецслужбы Австро-Венгрии, Германии, Англии — при пересечении границ они никогда не задерживали русских нелегалов, а впоследствии стали пропускать грузы нелегальной литературы, оружия.

В это же время была организована система по обеспечению беглецов документами. Революционеры иногда писали в своих воспоминаниях, будто доставали чистые бланки паспортов. Это ложь. Бланки хранились в полиции под строгим учетом. Если бы даже удалось их украсть, разлетелись бы предупреждения, вызвав повышенное внимание при проверках документов. Чистые бланки требовалось еще правильно оформить, да и вообще новенький паспорт сразу приметен. Нет, правда была иной. Документы добывали через врачей и администрацию земских больниц. Похищали паспорта умерших. Уж их-то никто не хватится. Пропал документ, да и ладно. Фотографий на паспортах еще не было, все штампы и подписи имелись. Эта система действовала централизованно по всей России, документы подбирались таким образом, чтобы паспортные данные старого и нового владельцев максимально совпадали, остальное подправлялось подчистками. Таким образом, нелегалы превращались в «живых мертвецов».

Революционное движение в России, по сути, создавалось заново. Одной из ключевых фигур в этих операциях стал Виктор Адлер. Видный деятель австрийской и международной социал-демократии. Одновременно — «человек Ротшильдов». При этом был очень тесно связан с разведкой и политической полицией Австро-Венгрии. Он стал «неофициально» курировать процессы в России, играл роль своеобразного «отдела кадров». Изучал тех или иных российских социалистов, оценивал, где и как их можно использовать, давал соответствующие рекомендации.

Другой важной фигурой явился Александр Парвус (Израиль Гельфанд). Сын крупного одесского торговца, он примкнул к социал-демократии, эмигрировал и обосновался в Мюнхене. Работал как на английскую, так и на германскую разведку, принадлежал к масонскому ордену иллюминатов. Впрочем, и революционная, и разведывательная деятельность у Парвуса переплеталась с бизнесом, он извлекал прибыль из всех дел, которыми занимался.

Прежний руководящий центр русских социал-демократов, «Союз освобождения труда» Плеханова в Швейцарии, для новых задач не годился. За ним давно наблюдало Охранное отделение. А сам Плеханов оторвался от живой деятельности, от России, утопал в заумных теориях. Но амбиции имел чрезвычайные. Если кто-нибудь пытался не согласиться с ним, оскорблялся: «Еще ваши папеньки и маменьки пешком под стол ходили, когда я…» Теперь за Плехановым оставили роль «знамени», но Парвус начал создавать другой центр, в Германии. Тщательно законспирированный. Были задействованы десятки «почтовых ящиков» в Германии, Австро-Венгрии, Италии, Англии. Пересылки с Россией осуществлялись через несколько пунктов. Например, корреспонденция приходит на имя немецкого врача, он пересылает ее владельцу чешской пивной, тот передает дальше. Крупская описывает, какая путаница возникала из-за подобной конспирации у неопытных еще русских революционеров — как Шляпников, Бабушкин, она сама, руководствуясь адресами переписки, заезжали не в те города, не в те государства. В общем, судя по всему, в организации этой сети тоже поучаствовали весьма квалифицированные специалисты разведок.

Для нового центра требовались новые кадры. Одним из тех, на кого обратил внимание Парвус, стал Ульянов. В 1900 г. он освободился из ссылки в Шушенском. В столицах жить ему запретили, он поселился в Пскове. Но задержался здесь лишь на пару месяцев. Все данные показывают, что не он отыскал нужные контакты, а на него вышли извне. Владимир Ильич как-то резко окрылился и засобирался за рубеж. Перед отъездом чуть не влип. Заглянул в Петербург встретиться с Мартовым, и их задержала полиция. Крупская пишет, что у Ульянова «в жилетке было 2 тысячи рублей… и записи связей с заграницей, писанные химией на листке почтовой бумаги, на которой для проформы было написано чернилами что-то безразличное». Как видим, зарубежные «друзья» снабдили его весьма крупной суммой, явками. Но жандармы не обратили внимания на деньги и «безразличные» бумаги. Деньги — это не криминал. Пожурили лишь за то, что нарушил режим проживания. Предупредили, чтобы больше так не делал, и выпустили.

Ульянов выехал из России легально. Но дальше предполагалась конспиративная жизнь, и ему обеспечили паспорт умершего дворянина Вологодской губернии Николая Ленина. Отсюда и псевдоним, затмивший настоящую фамилию. Псевдоним, запечатлевшийся потом в названиях городов, областей, площадей, улиц, на пьедесталах памятников и мраморе мавзолея… А делом, ради которого привлекли Владимира Ильича, стало издание газеты «Искра». Плеханов строил проекты, что она должна будет выходить в Швейцарии, под его началом. Но Парвус не собирался подстраиваться к этой отработанной фигуре. Газета требовалась новая, лидеры новые. Под предлогом конспирации Парвус разместил редакцию у себя, в Мюнхене. А спорить с ним не приходилось. Деньги теневых спонсоров прокачивались через него.

Он реализовывал именно тот проект, который был озвучен Лениным: газета должна стать не только агитатором, но и «коллективным организатором». Создавалась сеть агентов «Искры» в Германии, Франции, Швейцарии, Бельгии. На их базе возникла обновленная эмигрантская организация — Заграничная лига русской революционной социал-демократии. Организовывались каналы для переправки газеты в Россию. А внутри России формировалась сеть штаб-квартир и корреспондентских пунктов. Они становились «заготовками» будущих партийных структур.

Кроме Ульянова, Парвус привлек в Мюнхен Мартова, Потресова, Засулич, Инну Смидович (Леман). Все они получали весьма неплохие оклады. Например, Ленин и Крупская сняли отдельную квартиру в Швабинге, элитном пригороде Мюнхена, где располагался особняк самого Парвуса. Ходили к нему в гости, дружили семьями. Правда, в апреле 1902 г. повздорили, и Ленин уехал в Лондон. Возможно, из-за финансовой нечистоплотности Парвуса, часть поступающих средств «прилипала» к его рукам. Но личные отношения никоим образом не сказались на революционной работе! Куда там! Спонсоры требовали результатов, и заказы добросовестно отрабатывались, невзирая на персональную дружбу или вражду. Третий центр российских социал-демократов, лондонский, мог в чем-то спорить со швейцарскими и мюнхенским, но не противостоял им, а дополнял их. Он даже получил преимущества — ведь Англия в это время стала союзницей Японии.

Продолжался и поиск новых активистов. К революционной деятельности начали активно привлекать уголовников (скоро они возглавят дружины боевиков). А в сибирской ссылке в Верхнеленске обретался недоучившийся студент Лев Бронштейн. Трудился приказчиком у местного купца, подрабатывал журналистикой, публиковался в иркутской газете «Восточное обозрение». Его статьи заметили и оценили где-то на высоком уровне. В 1902 г. для него, еще никому не известного журналиста-любителя, устроили побег. Организация была очень четкой, явно целенаправленной. Он быстро промчался на санях до Иркутска. Кто-то (кто — неизвестно) ждал его. Лев получил деньги, приличный костюм, документы, билет. Сел в поезд — и поминай как звали. В мемуарах указывал, будто в чистый бланк паспорта вписал ради шутки фамилию тюремного надзирателя, Троцкий. Но это вранье. Вписывание собственной рукой могло дорого обойтись при любой проверке документов. Ведь опытный глаз сразу заметит разницу между «профессиональным» почерком полицейского писаря и дилетанта. Но, как уже говорилось, действовала централизованная система. Льву Давидовичу достался паспорт отставного полковника Николая Троцкого, умершего в Екатеринославе.

Путь для очередного «живого мертвеца» был проложен заранее. Он доехал до Самары, где размещалась российская штаб-квартира «Искры». Получил от здешнего резидента Кржижановского очередную порцию наличных, дальнейший маршрут и явки. Отправился на Украину. В районе Каменец-Подольска его снова ждали. Передали по цепочке через границу на территорию Австро-Венгрии. Как выяснилось, Троцкого-Бронштейна встречали и здесь. Некие хозяева явки обеспечили всем необходимым, посадили на поезд. Молодой беглец прикатил в Вену.

Явился он прямехонько на квартиру… уже упоминавшегося Адлера. «Кадровика» международных социалистов. Почему-то видный австрийский политик ничуть не удивился визиту незнакомца в воскресный день. Радушно принял, накормил, побеседовал. Судя по всему, остался доволен. Счел Троцкого фигурой, заслуживающей внимания и пригодной к использованию. Видный австрийский политик, как заурядный шеф шпионской организации, выдал гостю новый комплект документов! Снабдил его валютой — и направил дальше. От Адлера Троцкий, уже со всеми удобствами, отправляется в Лондон, к Ленину. Ранним утром врывается в квартиру, которую снимали Владимир Ильич и Крупская, подняв их с постели — задорный, радостный. Они становятся друзьями…

В 1903 г. атмосфера стала накаляться, а различные звенья антироссийских сил — связываться воедино. На Пасху в Кишиневе была устроена провокация. Непонятные группы лиц еврейского происхождения допустили вдруг грубейшие выходки, кидая грязью и камнями в крестный ход, в иконы. Конечно же, это возмутило верующих. И тут как тут в толпах появились некие женщины. Кричали о ребенке, якобы похищенном евреями для ритуального жертвоприношения. Кто это был, впоследствии так и не нашли. Но результатом стали столкновения на религиозной почве. Как выяснилось, средства массовой информации к происшествию были заранее подготовлены. Телеграфные агентства мгновенно разнесли по миру известия о погроме, резне, сотнях жертв — чего и в помине не было. Российское правительство выступило с разъяснениями и опровержениями. Но западная пресса их как бы не замечала, продолжая раздувать пустословную шумиху.

Кстати, именно эта истерия помогла Шиффу с компаньонами завершить операции по реализации японских займов. Англичанам скандал помог втягивать в антироссийский блок французов. А для революционеров нагнетание антироссийского «общественного мнения» помогало вербовать сторонников. Обозначились и шаги по их мобилизации для предстоящих задач.

В июле 1903 г. Брюсселе собрался II съезд РСДРП — на нем предполагалось слить различные группировки социал-демократии в единую боевую партию. Прибыли 44 делегата от разных организаций. Ведь для всех и документы нужны были, и солидные суммы на проезд, проживание. Правда, вышла накладка. Маленькая нейтральная Бельгия в международных интригах не участвовала. Ее полицию крайне встревожило подозрительное сборище. Ну не беда! У организаторов хватило средств на общий переезд в Лондон. Здесь территория была уже «союзной», антироссийской, никто заседать не мешал.

Однако задумки с объединением сорвались. Разногласия возникали по разным поводам, но истинная причина была одна — лидеры не хотели подчиняться друг другу. Мартов обвинил Ленина, что тот насаждает «диктатуру», и только что созданная партия раскололась на «большевиков» и «меньшевиков». Хотя эти названия оказались более чем условными. 20 из 44 делегатов не примкнули ни к тем, ни к другим. Плеханов сначала присоединился к большевикам. Но Мартов в знак протеста против решений съезда вышел из редакции «Искры», и Плеханов изменил позицию, перешел на его сторону — Мартова он считал более ценным сотрудником, чем Ленина. А Троцкий вдруг от Ленина метнулся к меньшевикам. Как Владимир Ильич, так и Лев Давидович в ходе полемики крепко перешли на личности, а в терминологии оба не стеснялись. Из друзей превратились во врагов. Но вскоре Троцкий и с меньшевиками перегрызся. В общем, вместо единения переругались напрочь.

Нет… планам подготовки революции это ничуть не помешало! Троцкого взял под личное покровительство Парвус. А все поделившиеся фракции могли сколько угодно ссориться, бодаться, обзываться. Тем не менее за работу взялись совместно! Как же иначе, если этого требовали заказчики? Хотите денег — извольте мириться и договариваться. Мобилизовывались не только социал-демократы. Либеральную буржуазию, масонствующих общественных деятелей в конце 1903 г. потянуло вдруг в Париж. Как будто оттянуться, погулять на Рождество в здешних ресторанах и кабаре. Попутно происходили заседания, совещания, и были созданы две нелегальные организации — будущие партии октябристов и кадетов. Активизировались и эсеры, анархисты. Словом, игра шла беспроигрышная. Теперь японцы могли уверенно наносить удар.

Гнойник пятый

Провокация «Кровавого воскресенья»

В 1904 г. в Маньчжурии загремели сражения с японцами. План войны был продуман грамотно. Дело в том, что ресурсы России и ее военная мощь многократно превосходили японские, но на Дальнем Востоке дело обстояло наоборот. Япония могла беспрепятственно перебрасывать морем войска и снабжать их, а русских сил там было мало. Пополнения требовалось везти через всю Сибирь. На этом и строились планы Токио. Внезапным нападением уничтожить флот и быстро разгромить русские войска — до того, как подтянутся соединения из Европейской России. Эта стратегия определила и сроки войны. Транссибирская магистраль была построена, но еще имела разрыв у Байкала. Япония поспешила ударить, пока он существует, пока железнодорожные ветки там не сомкнулись.

И все-таки план провалился. Русский флот понес потери, но уцелел. Неприятеля надолго связала героическая оборона Порт-Артура. А главнокомандующим полевой армией стал генерал от инфантерии Алексей Николаевич Куропаткин. Он был учеником и соратником Скобелева, настоящим «отцом-командиром», солдаты любили его беззаветно. Куропаткин сразу разгадал расчеты японцев. Он навязал противнику позиционные, а не маневренные боевые действия. По тогдашним общепризнанным доктринам это считалось позором, полным неумением воевать. Но для японцев было гибельным. Они изматывались, несли огромные потери в атаках укрепленных позиций. А русские выигрывали время, перебрасывая в Маньчжурию новые контингенты.

К концу 1904 г. положение выглядело очень тяжелым. Порт-Артур пал. Армия Куропаткина сдала противнику ряд китайских городов. Хотя в действительности ситуация была отнюдь не катастрофической. Мало того, в ближайшее время ход войны должен был перемениться с точностью до наоборот. Тактика Куропаткина дала свои плоды. В Маньчжурии сосредоточились уже не одна, а три русские армии, 38 свежих дивизий против 20 японских. Причем неприятельские соединения были обескровлены. Они понесли потери в 2–3 раза больше русских. Офицерский и унтер-офицерский состав был повыбит. Пополнения прибывали необученные, из юных мальчишек. В боях стало наблюдаться новое явление — японцы большими группами сдавались в плен, чего на предыдущих этапах войны никогда не бывало. Донесения разведки сообщали о панических настроениях в Токио. Готовящееся русское наступление должно было закончиться полным разгромом противника.

Но… мы уже говорили, что Япония действовала отнюдь не в одиночку. За ней стояли англичане, американцы. Великобритания вдруг заключила союз с Францией — которую в России считали дружественной. Подключилась Турция, не пропускала русские корабли через Босфор, устраивала демонстративные провокации с резней армян — а царь считался их покровителем. Не остались в стороне и силы «мировой закулисы», помогшие японцам изготовиться к войне. Банкиры — люди основательные. Можно ли было допустить, чтобы огромные средства, вложенные в японские ценные бумаги, вылетели в трубу? Нет, западные воротилы и политики играли наверняка. Рассчитывали таким образом, чтобы Япония победила в любом случае. Для этого готовился удар в спину.

В прошлой главе мы уже отмечали: буквально накануне войны, в январе 1904 г., за границей были созданы нелегальные организации русских либералов — зародыши будущих партий кадетов и октябристов. А дальше началась классическая «раскачка». Российская либеральная и западная пресса запели в унисон, раздувая неудачи нашей армии, позоря «бездарность» военачальников, многократно преувеличивая потери. В едином хоре сходились разные течения. Одни протестовали против «ненужной» войны. Другие убеждали, что в поражениях виноват «прогнивший режим», и стоит его изменить — и все пойдет иначе. Третьи просто полагали, что не грех воспользоваться ситуацией ради политического выигрыша. Пускай нашу армию побьют покрепче — это откроет дорогу к «свободам», а кое-кому к власти.

Осенью оппозиция резко активизировалась. В октябре 1904 г. русские либералы и революционеры различных партий — социал-демократы, эсеры, анархисты — провели в Париже совещание, договариваясь о совместных действиях. В Женеве был создан «Союз освобождения», который координировал деятельность всех партий, распределял финансы. Вскоре «Союз» переместился в Россию, начал создавать ответвления. Для этого устроили «банкетную кампанию». Собрания маскировались под банкеты. Ведь на политические сборища потребовалось бы испрашивать разрешения властей (которые их наверняка запретили бы). А банкет он и есть банкет. Либералы были люди не бедные, почему не снять зал в ресторане? И кто помешает пригласить на банкет хоть двести-триста знакомых? Эта кампания прошла в 34 городах, в ней приняло участие 50 тысяч человек.

Расширялся выпуск революционной прессы. Так, с декабря 1904 г. за границей начинает выходить газета «Вперед». Название, между прочим, не случайное. В США газета с таким же названием, «Форверд» (точнее, «Jewish Daily Forward») выходила на идиш и финансировалась Шиффом. В Германии газета «Форвертс» издавалась социал-демократом Хильфердингом и была связана с американской. А от нее почковались газета польских социал-демократов «Напшуд» (что тоже означает «вперед») и на русском языке — «Вперед». В редакцию вошли Ленин, Ольминский, Воровский, Луначарский, Бонч-Бруевич. Но все же на первом этапе успехи были мизерными. Либералы захлебывались речами, тонули в спорах из-за программ. Вспышки стачек оставались разрозненными. А главной задачей было добиться массовости выступлений, настоящего взрыва.

В Петрограде главным эмиссаром закулисных антироссийских сил являлся Пинхус Рутенберг. Он действовал по различным каналам, создал обширную сеть агентуры. В частности, одним из его «друзей» был священник Гапон. Этот «батюшка» обратился к полиции с инициативой — вроде бы полезной. Предложил создавать патриотические рабочие организации якобы в противовес революционным. Органы власти согласились, поддержали. Откликнулся сам премьер-министр Витте, чрезвычайно заинтересовался такими организациями, выделил Гапону средства.

Исследователи обратили внимание, что провокаторам подыгрывали и либералы-предприниматели, помогали создавать повод для недовольства. В январе 1905 г. повод был вообще ничтожным, на Путиловском заводе уволили четверых рабочих. Но революционерам удалось использовать это для забастовки. Подключилась сеть нелегальных ячеек на других предприятиях, поддержали путиловцев. А Гапон через свои кружки забросил в народ идею — 9 (22) января идти к царю, изложить ему свои нужды, искать правды и справедливости. Распространялись слухи, будто государь сам хочет встретиться с простыми людьми, разобраться, как его обманывают чиновники и дворяне. Рабочие вдохновились, созвали выборных и принялись вырабатывать петицию, собирать насущные просьбы.

Кстати, царя в этот момент вообще не было в Петербурге. А правительство в последний момент узнало, что вместо петиции, составленной рабочими, организаторы беспорядков намерены пустить в ход другую. Экстремистскую, с требованиями созыва Учредительного собрания, изменения государственного строя. Те пункты, которые обсуждали и записывали выборные от рабочих, были просто добавлены в конец этой заготовки. Узнали власти и о том, что к мероприятию готовятся боевики и террористы. А кроме того, анализ всех данных показывал, что в шествиях должно принять участие более 300 тыс. человек! Предполагалось, что они двинутся с разных концов города и сойдутся на Дворцовой площади.

Такая масса народа на ограниченном пространстве вместиться никак не могла! В проходах на площадь толпы передавили бы друг дружку. Память о трагической давке при коронационных торжествах на Ходынке была еще свежа, и власти забили тревогу. Манифестация была запрещена, центр города оцепили войсками. Им был дан приказ никого не пропускать, но оружие применять лишь в случае крайней необходимости. Однако было уже поздно, агитация сделала свое дело. С утра 9 января на рабочих окраинах стали собираться огромные толпы с иконами, хоругвями. Двинулись к центру города. Но в толпах сновали провокаторы и заранее нагнетали возмущение — дескать, нас не хотят пускать к царю! Призывали прорываться силой. Накручивали злость, внедряли лозунг: если в наших просьбах будет отказано, то «нет у нас больше царя». В ряды мирных манифестантов влились в полном составе эсеровские боевые дружины, отряды социал-демократов и анархистов.

Наверное, в советских фильмах многим запомнились кадры, как манифестанты и солдаты стояли друг напротив друга на Дворцовой площади. А потом грохнули залпы по людям… Но это ложь. Грубая ложь. Войска приказ выполнили, на Дворцовую площадь шествия не допустили. Четыре многотысячные колонны были остановлены оцеплениями в четырех местах — на Обводном канале, Васильевском острове, Выборгской стороне и Шлиссельбургском тракте. Но везде события развивались примерно по одному сценарию. Люди стояли на месте, не в силах пройти дальше. Обратно тоже идти не могли, сзади улицы запрудили манифестанты. А провокаторы подзуживали, подталкивали. Дескать, мы с добрыми намерениями, а нас, надо же, к государю не пускают!

Народ волновался, бурлил. В задних рядах не видели, что впереди, напирали. Соответственно, передние напирали на солдат. По команде офицеров они стреляли в воздух. Но в них летели камни. Из толпы, прячась за спины рабочих и их жен, экстремисты стреляли и из револьверов. Цепи солдат видели, что вот-вот будут смяты, раздавлены и растерзаны лезущей на них возбужденной массой, и стреляли уже по людям. После этого во всех четырех эпицентрах столкновений началась паника. Толпы в ужасе обращались прочь. Сминали и топтали друг друга. Не столько людей пало от пуль, сколько погибло и перекалечилось в давке. Всего же в день «Кровавого воскресенья» было убито и умерло от ран и травм 130 человек, 299 получили ранения. Это число пострадавших включало и солдат, полицейских.

Но какой же подарок получился для смутьянов! Да и для западной прессы! Царь расстрелял тех, кто с иконами и хоругвями шел ему челом ударить и просьбы выложить! Ох, как взвыло мировое «общественное мнение»! Цифры жертв были многократно преувеличены, вопили о «тысячах расстрелянных». Обстоятельства перевирались, подробности придумывались и приукрашивались новыми беспардонными наворотами. А фактически «Кровавое воскресенье» выполнило именно ту роль, которая ему предназначалась. Оно дало старт общей атаке на власть и порядок. Вот теперь-то забушевало по всей стране, забастовки охватили 400 тысяч человек…

Правда, Николай II попытался уладить недоразумения, разобраться, что же произошло и кто виноват. Для этого государь создал комиссию под руководством сенатора Шидловского. На заводах и фабриках оповещалось — рабочие могут сами выбрать делегатов в эту комиссию. Им будет дано право расследовать обстоятельства трагедии, а также выявить и систематизировать причины недовольства в народе, разработать предложения по их устранению. Но и этим умело воспользовались революционеры. Выборы шли открыто на всех предприятиях, а смутьяны проталкивали свои кандидатуры. Комиссия получилась вовсе не государственной! В ней верховодили агенты того же Рутенберга. На первых же заседаниях послали подальше председателя Шидловского, выкинули и делегатов, лояльных к правительству, а из прочих составился Петербургский Совет рабочих депутатов!

Что касается Гапона, сыгравшего столь незавидную роль, то он бежал за границу. Поначалу пользовался в эмиграции бешеной популярностью. Лондонская «Таймс» платила ему огромные гонорары за каждую строчку воспоминаний. Кстати, при этом выяснилось, что российские социалистические партии еще ничего толком не сделали для развития революции! Делал «кто-то» другой — за них. Зато теперь эсеры и социал-демократы принялись перетягивать Гапона к себе. Каждая партия желала представить его «своим» человеком. В этом случае они смогли бы приписать себе массовое рабочее движение в Питере. Гапона обхаживали и Ленин, и другие лидеры. Он зазнался, попытался играть самостоятельную роль. Но через некоторое время на него был состряпан компромат и подброшен эсеровским боевикам. Его и прикончили — он слишком много знал. Рутенберг в скандалах не светился и сделал куда более успешную карьеру. Впоследствии он уехал на Ближний Восток, стал председателем «Национального комитета» еврейских поселений в Палестине — первого фактического правительства Израиля.

Ну а революция, начавшаяся «Кровавым воскресеньем», набирала силу. Охватила города, перекинулась в деревню. В Польше, Прибалтике, Закавказье ее усугубили разжиганием межнациональных конфликтов. А зарубежные политические и деловые круги внесли в бедствие новую лепту. В начале войны, в мае 1904 года, царское правительство, предложив высокие ставки процентов, добилось займов во Франции. Теперь же, якобы в связи с революцией, зарубежные банки отозвали из России свои капиталы. К войне и политическому кризису добавился финансовый. Революция парализовала пути сообщения, закупорила очагами мятежа и забастовками Транссибирскую магистраль, от которой целиком зависела армия в Маньчжурии. Удар, готовый обрушиться на врага, был сорван.

Царское правительство было вынуждено просить Японию о мирных переговорах. Однако западные державы в данном случае поддержали Россию. Америка не желала усиления России, но и усиления Японии. Она видела идеалом войны истощение обоих противников и усиление собственных позиций в Китае. Поэтому японцам прозрачно намекнули — пора мириться. Но в Токио ничуть не возражали. Их держава была измочалена, в правительстве прекрасно понимали, что только русская революция спасла их от разгрома. Посредником вызвался быть президент США Теодор Рузвельт, переговоры открылись в Портсмуте, и условия мира выработали очень быстро. Наша страна уступала Южный Сахалин, Ляодун, часть Южно-Маньчжурской железной дороги. Японский представитель Такахира заикнулся было о 3 млрд руб. контрибуции, о передаче японцам Северного Сахалина. Витте готов был принять такие условия, но Николай II строго запретил ему. Японская делегация тут же пошла на попятную и подобных претензий больше не выдвигала — абы поскорее заключить мир, пока не передумали.

Хотя подлинные авторы поражения России даже не считали нужным держаться в тени. Наоборот, гордо демонстрировали, что это сделали они. Пусть видят, пусть знают. В Портсмут приехали не только дипломаты, прибыл и упоминавшийся американский банкир Яков Шифф. Он присутствовал 28 августа при подписании договора — чтобы Россия расписалась в поражении не только перед Японией, но как бы и перед его лицом. Шифф открыто признавал, что деньги для революции поступают от него, что он финансировал террористов. За свой вклад в победу Японии он был награжден орденом японского императора. А на церемонии награждения произнес речь с угрозами в адрес царя и русских — дескать, мы еще не то устроим.

А внутри России, казалось бы, действовали совершенно разнородные силы. Лозунги выдвигали разные, даже противоположные. Но существовали теневые режиссеры, которые связывали между собой эти процессы. Вдруг получалось, что непохожие партии и группировки действуют в рамках общего сценария. Рабочие расплескивали забастовки, террористы устраивали диверсии — и именно это обеспечивало военные неудачи. Либеральная пресса высвечивала и преувеличивала их, смаковала «позорные поражения». Она, в свою очередь, помогала революционерам поднимать протесты против «ненужной» войны. Но и либеральные вельможи в окружении царя получали новые зацепки, чтобы подталкивать его мириться. Однако стоило прекратить войну, как та же самая «общественность» возмущенно зашумела о «позорном мире», объявляла его лучшим доказательством отсталости государственного строя. Буря, поднятая либералами, помогла социал-демократам, эсерам, анархистам, и в октябре разразилась всеобщая политическая стачка. Ну а придворные и правительственные масоны во главе с Витте принялись нажимать на Николая II, уговаривая пойти на конституционные реформы. Доказывали, что только такой шаг успокоит «народ» и нормализует ситуацию.

Сам народ при этом не спрашивали. Народ стихийно начал подниматься против революции, создавать «Союз русского народа» и другие организации. Но «общественность», своя и заграничная, обрушивалась на «черносотенцев». Их инициатива не получила сверху никакой поддержки. Большинство чиновников, представителей царской администрации, тоже заражалось духом либерализма. Перенимали навязанные иностранцами представления о «прогрессе», а патриотов прижимали. Даже руководство Церкви отнюдь не приветствовало таких начинаний. Запрещало священникам участвовать в них. На иереев, обвиненных в «черносотенстве», обрушились преследования.

Таким образом, власть сама оторвала себя от народа. В этом оторванном мирке действовало особое «информационное поле». Оно питалось потоками подтасовок из той же либеральной прессы, питалось «общественными мнениями», требовавшими реформ. Министр внутренних дел А. Г. Булыгин предлагал согласиться на умеренные уступки, создать Думу с совещательными правами. Куда там, подобный вариант дружно отмели все слои оппозиции. Но Витте обрабатывал других министров, придворных, привлек на свою сторону даже царских родственников. В общем, сумел «дожать» Николая II. 17 октября был издан Манифест, которым император даровал народу «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Создавался законодательный парламент — Государственная дума. Объявлялась всеобщая политическая амнистия.

Но выясняется, что… революционеры заранее знали о том, что царь подпишет подобный документ! Знали и примерные сроки подписания! Например, Свердлов еще в сентябре уверенно говорил своей жене Новгородцевой — скоро откроется возможность перейти на легальное положение. А Троцкий продолжал трусливо прятаться. Но 14–15 октября вернулся в Петербург! Буквально накануне Манифеста и амнистии «политическим», в том числе и ему самому. К этому же моменту в столице вынырнул Парвус. Они с ходу развернули бурную деятельность. Причем лидировал Парвус. На него были завязаны финансовые потоки, и уже явно не японские. Японцам для революции было больше незачем платить, да и нечем после тяжелой войны. А деньги шли немалые. На эти средства Парвус наладил выпуск «Рабочей газеты», «Начала», «Известий» — их стали печатать такими массовыми тиражами, что буквально завалили ими Питер и Москву. В газетах публиковались статьи Троцкого, других российских революционеров, австро-германских социалистов — Адлера, Каутского, Клары Цеткин, Розы Люксембург. Через эти издания осуществлялись и некоторые махинации. Опубликовав фальшивку, так называемый «финансовый манифест», Парвус сумел обвалить курс русских ценных бумаг, на чем очень крупно погрели руки западные банкиры. Уж конечно, Парвус при этом не забыл и собственный карман.

А Троцкого взялись интенсивно «раскручивать». Приехал он перед подписанием Манифеста совсем не случайно. Для него придумали очень выигрышный трюк. Сразу же после подписания исторического документа на массовом митинге он театральным жестом разорвал Манифест. Дескать, в подачках не нуждаемся! И Льва Давидовича, никому еще не известного, не имеющего никаких заслуг, теневые режиссеры протолкнули на пост заместителя председателя Петроградского Совета.

Хотя настоящая иерархия действующих лиц скрывалась от посторонних. Председателем Петербургского Совета был избран Хрусталев-Носарь. Недалекий и неумный адвокат, получивший известность на судебных процессах, где он защищал рабочих, привлеченных к ответственности за нелегальщину, за участие в беспорядках. Он стал фигурой чисто декоративной: до поры до времени прикрыть главные персонажи и не мешать им. На втором плане очутился Троцкий. Ему создавали куда больший реальный вес, большие возможности, чем Хрусталеву-Носарю. А Парвус, настоящий двигатель революции в столице, вообще держался в тени. Все свои ходы он осуществлял через Троцкого.

Что же касается уверений Витте и других либералов-царедворцев, что Манифест принесет успокоение стране, то они обернулись чудовищным просчетом (или обманом). Наоборот, даровав «свободы», царь попал в ловушку. Отныне революционеры могли действовать легально, в открытую! И они закусили удила. Страна обвалилась в хаос стачек, манифестаций. В разных городах началось формирование и обучение боевых дружин. Троцкий в эти дни блистал, красовался, кидался лозунгами. В дополнение к талантам журналиста у него обнаружился еще один — великолепный дар оратора. Он и сам любил играть на публике. Зажигался, доводя себя до экстаза, и умел зажигать толпу.

Кстати, любопытно сравнить, что Ленин в этой революции оказался… не у дел. Например, о деятельности Красина по поставкам оружия для боевиков он был вообще не в курсе, впоследствии узнал задним числом. Задержался за границей, издавал для России пропагандистские материалы. Из Питера его известили, что он может присылать свою литературу через Стокгольм. Он и посылал. Из Швеции условно сообщали, что «пиво получено», и он отправлял новые грузы. А впоследствии выяснилось, что все его тиражи так и лежат в Стокгольме, завалив подвал Народного дома. Сам же Владимир Ильич решил ехать на родину только в октябре, после объявления амнистии. Но опять произошла накладка. Из Петербурга ему дали знать, что в Стокгольм к нему приедет курьер с документами. Ленин без толку прождал его 2 недели…В итоге он сумел попасть в Россию лишь в ноябре. Но оказалось, что в революционном движении уже «все схвачено», руководящие посты заняты. Владимир Ильич тыкался туда-сюда. Ночевал то у одних знакомых, то у других. Публиковал статьи в газете «Новая жизнь» Горького. Парвус с Троцким выпускали три газеты, а Ленину приходилось печататься в чужой! Он ездил в Москву, но и там не нашел себе подходящего применения. В общем, вывод напрашивается однозначный. В 1905 г. закулисные организаторы выдвигали на роль лидера революции Троцкого. А Ленина оттерли в сторонку, чтобы не мешал.

Однако власть в России в 1905 г. оказалась еще сильна. Преодолев растерянность, начала предпринимать меры. 26 ноября был арестован Хрусталев-Носарь. По сути, он и предназначался для такой функции, быть «громоотводом». Но и Троцкому, который после него стал председателем Петросовета, довелось быть на этом посту лишь неделю. 3 декабря его и весь Совет, заседавший в здании Вольного экономического общества, взяли под белы ручки и отправили туда, где и надлежит пребывать подобным деятелям. За решетку. Вскоре туда же загремел Парвус. Как видим, зараза революции была вовсе не смертельной для России. Как только правительство оставляло путь уступок и экспериментов, начинало действовать решительно, раздрай удавалось преодолеть. Впрочем, и во всем революционном движении наступил вдруг резкий перелом.

Дело в том, что в Европе разразился серьезный политический кризис. Спровоцировал его германский кайзер Вильгельм II, решивший, что Россия достаточно ослаблена и настал подходящий момент для реализации собственных планов. Совершая круиз по Средиземному морю, он сошел на берег в Марокко, французской полуколонии, и сделал ряд громких заявлений. Указал, что считает Марокко суверенным государством, что готов всеми силами поддержать этот суверенитет и требует предоставить Германии такие же права в этой стране, какие имеют французы.

Вот тут уж перепугалось правительство Франции. Стало ясно, что дело не только и не столько в Марокко. Что кайзер ищет предлог для войны. А без помощи России Францию наверняка раздавят! Обеспокоилась и Англия. В войне с японцами погибла большая часть русского флота, но теперь главной соперницей британцев на морях становилась Германия. А если она распотрошит Францию, то станет полной хозяйкой в континентальной Европе, попробуй-ка с ней сладить! Под нажимом британцев кайзера удалось склонить к проведению международной конференции по марокканскому вопросу в испанском городе Альхесирасе. Хотя немцы были настроены задиристо, неприкрыто бряцали оружием — дескать, ну-ну, посмотрим, что предложит ваша конференция. А германский генштаб предлагал Вильгельму просто взять, да и нанести удар — без всяких конференций.

Державы, только что дружно валившие Россию, начали быстренько менять отношение к ней. Комбинация была разыграна опять через Витте. Нашу страну лихорадил финансовый кризис, усугубленный диверсиями Парвуса. Она оказалась на грани грандиозного дефолта. А иностранные банки в займах отказывали. «Общественное мнение» было перевозбуждено против русских. Британские газеты называли царя «обыкновенным убийцей», а Россию — «страной кнута, погромов и казненных революционеров». Французская пресса вопила: «Давать ли деньги на поддержку абсолютизму?» Но правительство Франции начало уговаривать своих банкиров и парламентариев выделить кредиты Петербургу. По данному поводу было даже заключено специальное соглашение: «Считать мирное развитие мощи России главным залогом нашей национальной независимости». С Витте тоже было заключено соглашение — Франция предоставляла «великий заем», позволяющий преодолеть кризис, а Россия за это обязалась на конференции в Альхесирасе поддержать Францию.

Озаботился и «финансовый интернационал». При сложившейся ситуации крушение России принесло бы главный выигрыш Германии, открыв ей путь к европейскому господству. Международных банковских корпораций подобная перспектива не устраивала. Получалось, что валить Россию еще не время. Финансовые потоки, питавшие революцию, вдруг пресеклись… В революционном движении сразу покатился разнобой. В Москве, Забайкалье, Прибалтике, Польше, на Кавказе, в ряде других мест по инерции вспыхнули вооруженные восстания. Но они носили очаговый характер и довольно легко были подавлены войсками.

Гнойник шестой

Свердлов и его боевики

У нас в России привыкли воспринимать историю «по-крупному», увязывая ее главным образом с руководителями государства — «эпоха Екатерины II», «эпоха Николая I», «эпоха Брежнева». Хотя это не совсем корректно. Чтобы более детально исследовать те или иные явления, механизмы принятия решений, выработки политики, надо учитывать и наличие «серых» и прочих цветов радуги «кардиналов», существовавших в разные времена и при разных правителях. И когда, например, мы касаемся времен революции, то есть «эпохи Ленина», стоит обратить особое внимание на фигуру Якова Михайловича (Янкеля Мовшовича) Свердлова. Британский журналист Р. Вильтон, побывавший в те годы в России, вообще приходил к выводу, что «поначалу в большевистском режиме доминировал не Ленин (Ульянов), председатель Совнаркома, а Свердлов… председатель всесильного ВЦИК».

Парадоксально? Но это действительно так. Ленин возглавлял ЦК партии и правительство. Свердлов — Секретариат ЦК и Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов. При этом надо помнить, что Секретариат являлся единственным аппаратом ЦК, и вся работа с партийными органами на местах замыкалась на Якова Михайловича. А правительство еще не имело никаких региональных структур. Власть осуществлялась только через Советы. Подконтрольные Свердлову.

Эта личность — одна из самых страшных в нашей истории. И самых загадочных. Страшных, потому что все наиболее одиозные преступления «военного коммунизма» инициировал именно он — удар по деревне, цареубийство, «красный террор», казачий геноцид. А загадочных — поскольку его фигура по непонятной причине вообще выпала из рассмотрения историков. Отметьте, за рубежом вовсю полоскали Ленина, Троцкого, Сталина, Дзержинского… Но не Свердлова. Покатились «разоблачительные» кампании перестройки и демократизации — и опять его почему-то обходят стороной…

Что ж, его путь в революцию и впрямь был далеко не ординарным. Родился он в 1885 г. в Нижнем Новгороде. Отец, Мовша Израилевич, являлся богатым владельцем граверной мастерской и половины дома в центре города (вторая половина принадлежала хозяину ювелирной мастерской). Из воспоминаний родственников известно, что впоследствии мастер-гравер выполнял заказы революционеров, изготавливая печати и штампы для поддельных документов, что нелегалы порой укрывались у него на чердаке, что существовал тайный ход через уборную из квартиры Свердловых в квартиру ювелира, и для отрыва от слежки можно было войти в одну дверь дома, а выйти из другой.

А все это вместе приводит к выводу, что… мастер жил не только честными заработками. Нижний Новгород являлся крупным центром торговли — а заодно и преступного мира. В. А. Гиляровский в очерке «Под “Веселой козой”» очень ярко описал, как на здешние ярмарки стекалось ворье и шпана со всей России, даже из-за рубежа. И, надо думать, для многих из данной публики новая «ксива» была нелишней. Да и соседство с ювелиром было удобным. В одном месте можно и добычу сбыть, и документик приобрести. Откуда следует такой вывод? Ну, посудите сами, иначе разве стал бы ювелир (!) мириться с тем, что в его квартиру можно влезть от соседей? И что на чердаке пасутся посторонние? Да и Мовша Израилевич до того, как начал выполнять заказы революционеров, очевидно, успел набить руку в изготовлении фальшивых печатей.

Косвенным доказательством служит и такой факт: гимназист Яков Свердлов, возмечтав создать тайное общество наподобие «карбонариев», купил себе пистолет. Ясное дело, не в оружейном магазине. А где же еще мальчишка мог купить оружие, кроме нижегородского воровского «дна»? Следовательно, имел там знакомства, знал, к кому обратиться, чтоб не облапошили.

В возрасте 15 лет Яков бросил учебу и ушел из семьи — то ли из-за хулиганства в гимназии, то ли из-за домашней ссоры. Поселился в пригороде Канавино. Это как раз и был район трущоб и притонов. «Ниже» и грязнее его считались только «Самокаты». Но они «оживали» сезонно, на время ярмарок, а в Канавино сосредоточились постоянные «малины», «мельницы», ночлежки. Сначала Яков устроился неплохо, учеником в аптеку, но из-за вздорного характера был изгнан. Стал жить правкой газетных корректур, перепиской театральных ролей. Эти способы заработка считались традиционными для опустившихся и обнищавших интеллигентов. Но поступить рабочим на завод, например на Сормовский судостроительный гигант, будущий революционер даже не пробовал.

Вытащил его со «дна» в 1901 г. друг детства Вольф Лубоцкий (Владимир Загорский). Он связался с социал-демократами и организовал молодежный кружок из гимназистов. Привлек и Свердлова — среди экзальтированных барышень и юношей он сразу стал популярным. Горьковские босяки-«челкаши» были в моде, а Яков единственный в кружке был «оттуда». Настоящий «пролетарий»! Ему стали помогать, подыскивать заработки репетиторством, пускать на жилье. В мае 1902 г. кружок устроил демонстрацию. При задержании Лубоцкий распоясался, ударил пристава и отправился в ссылку. Свердлов вел себя умнее и был выпущен. Стал руководителем кружка.

Вторая ступенечка вверх — в 1903 г. На II съезде РСДРП произошел раскол на большевиков и меньшевиков. Нижегородский комитет социал-демократов во главе с Грациановым занял меньшевистскую позицию. А Яков вдруг объявил себя большевиком. Таким способом в 18 лет он стал самостоятельным лидером. Проявил он и недюжинные таланты организатора-практика, чем выгодно отличался от партийцев-теоретиков того времени. Его заметил Северный комитет РСДРП, начал использовать в качестве эмиссара, и Свердлов участвовал в формировании партийных структур в Нижнем, Костроме, Ярославле, Саратове, Самаре, Казани.

Правда, его успехи объяснялись не только талантами. Как раз в данный период обозначился приток в партию уголовщины. Ведь воровство и бандитизм в тогдашней России были занятием бесперспективным. В отличие от России сегодняшней, награбленное богатство не могло вывести преступника в верхушку общества, не открывало доступа к более высоким жизненным благам. Уделом блатных оставались притоны Хитровки, Сухаревки, Самокатов. Иное дело — «политики», окруженные почитанием и восторгами «прогрессивной общественности». И часть шпаны, кто поумнее, начала перекрашиваться в «политиков». Одним из тех, кто привлекал их в партию, был Свердлов. Свой в доску в мире люмпенов…

В 1905 г. по России покатились демонстрации и митинги революции. Свердлова в сентябре направили в Екатеринбург — восстановить здешнюю разгромленную организацию. Правда, первый блин тут получился комом. Рабочие самого крупного, Верх-Исетского завода не поддержали смутьянов, и манифестацию разогнали черносотенцы. Из случившегося Свердлов сделал выводы. Заполонил заводы новыми агитаторами, а главное — реорганизовал боевую дружину. Ближайшим его подручным стал уголовник, успевший отсидеть за убийство, Янкель Юровский. Привлекались и другие головорезы — Теодорович, Сосновский, Чуцкаев, братья Кадомцевы, Дидковский, Сыромолотов, Ермаков.

Свердлов уже явно имел касательство к каким-то источникам теневого финансирования. Покупалось оружие. Часть — из-за рубежа, часть — из украденной продукции Ижевских заводов. Боевиков обучали стрельбе, владению холодным оружием, бомбами, минному делу, рукопашному бою. Загремели выстрелы и взрывы первых терактов. Готовилось вооруженное восстание — как и по всей России. Но… в ходе революции наступил вдруг резкий перелом. Восстания полыхнули лишь отдельными очагами, в Москве, Забайкалье, Иваново-Вознесенске, под Пермью на Мотовилихинском заводе. В других местах все пошло вразнобой и смазалось…

Произошла перемена и в деятельности Свердлова. Он в декабре 1905 г. отправился в Финляндию, на Таммерфорсскую конференцию РСДРП. Из-за железнодорожной забастовки опоздал. Конференция завершилась без него, Ленин и часть делегатов разъехались. Но с кем-то Свердлов в Финляндии все же встретился и получил новые, вполне определенные инструкции и полномочия. Возвращаясь через Москву, где шли уличные бои, он здесь задерживаться не стал. Видимо, уже считал себя выше того, чтобы подставлять голову под пули. Примчавшись в Екатеринбург, он… внезапно отменил планы готовившегося восстания. Занялся экстренным переводом организации на нелегальное положение, растасовывая боевиков и активистов по разным городам. Что же случилось? Причину мы уже называли. Агрессивно повела себя Германия. Англия, США и Франция спохватились, что Россия еще пригодится. Окончательно обваливать ее еще рано. Перекрылась финансовая подпитка из-за рубежа. Да и русские либералы удовлетворились царским Манифестом от 17 октября. Они были не против дальнейшей раскачки, но не в виде восстаний, а менее разрушительными методами, чтобы самим через Думу успешнее давить на власть.

Однако революционеры не угомонились. Тайно принимались решения переключиться на террористические формы борьбы. Строились прогнозы, что это позволит и финансировать революцию, перейти на «самоокупаемость». Именно такую задачу получил Свердлов: создание на Урале террористической сети. Чем он и занялся весьма успешно. Его организация (не только социал-демократическая, она вобрала и эсеров, анархистов, беспартийных бандюг) охватила Пермь, Екатеринбург, Уфу, Мотовилиху, Лысьву, Нижний Тагил, Челябинск, Нейву, Сысерть, многочисленные заводы. О, тут и впрямь Свердлов проявил себя, реализовал мечты о «карбонариях».

Организация тщательно структурировалась. В каждом центре создавались три дружины. Первая — руководство. Вторая — собственно боевики. Она состояла из нескольких специализированных отрядов-«десяток»: стрелки, бомбисты, минеры, мальчишки-разведчики. Третья дружина — «массовка». Резерв, школа военного обучения. Существовало несколько уровней посвящения в тайну, строжайшая конспирация. Каждый знал лишь то, что касалось его. Заповедью боевиков было: «Говорить не то, что можно, а то, что нужно». Прием в дружины осуществлялся только по двум рекомендациям. Поручители отвечали за рекомендуемого, а в случае каких-то его прегрешений, трусости, отступничества они же исполняли приговор. Всегда смертный. Словом, это было подобие мафии. А Свердлов стал ее «некрещеным крестным отцом».

Что ж, «дело» пошло! Полетели бомбы в окна тех, кого объявили «черносотенцами». На полицейских началась подлинная охота — одного из них, Ерина, боевик Ермаков не просто убил, а отрезал голову. Развернулись «эксы» — ограбления казначейств, почтовых поездов, транспортов с деньгами. И рэкет богачей — отстегивай столько-то «на нужды революции», иначе смерть. Убивали и рабочих, осмелившихся поднять голос против таких «революционеров», не выполнить каких-либо требований. Причем Яков Михайлович настаивал, чтобы в акциях поучаствовал каждый боевик. Всех повязать кровью. Сам подавал пример. У полиции имелись сведения, что он лично убил, по крайней мере, одного человека — рабочего Пятницкого.

В июне 1906 г. правоохранительные органы Перми все-таки арестовали Свердлова, захватили 36 человек из пермской дружины. Улик было хоть отбавляй — денежный отчет, написанный рукой Якова Михайловича, склад с оружием, типография. Но… собрать обвинительные материалы, достаточные для осуждения Свердлова на полную катушку, так и не удалось. Его знали по всему Уралу, и тем не менее против него не нашлось ни одного свидетеля! Потому что главарь пребывал за решеткой, а его структуры сохранились и действовали. Свидетели жить хотели. Вероятно, и следователи жить хотели. И судьи. И присяжные. А адвокаты были оплачены хорошо и умело работали языками. Не получилось доказать ни причастности к убийству Пятницкого, ни террористической деятельности. За все про все Свердлов получил лишь 2 года тюрьмы. С учетом пребывания под следствием — 3 с половиной.

В местах заключения он не особо страдал. Даже матерые уркаганы безоговорочно признавали его «авторитетом». Еще бы! Вожак эдакой группировки! Мигнет — и пыль от тебя останется. Да и сам он вел себя в тюрьме, как хозяин. И его слушались, повиновались, заискивали перед ним. До нас дошла фотография заключенных пермской тюрьмы. Здоровенные бандиты робко жмутся с краешку, а низенький тщедушный очкарик Свердлов вольготно, по-хозяйски восседает в центре, на первом плане. Он здесь главный. Пахан.

Его неизменно избирали старостой. Представлять других заключенных перед администрацией тюрьмы, через него шли все деньги и передачи с воли. Свердлов бесцеремонно узурпировал их, установив «коммуну» — все в общак, которым заведовал он сам. А с начальством тюрьмы держался нагло, самоуверенно. И оно пасовало, уступало во всем. Ну его, лучше не связываться! Свердлов сразу наладил связь с сообщниками, оставшимися на воле, с другими отделениями тюрьмы. Например, назначил «уполномоченной» в женском корпусе свою жену К. Т. Новгородцеву.

Сохранился дневник сидевшего вместе с ним социал-демократа Н. А. Чердынцева, возмущавшегося, что Свердлов и Теодорович установили настоящую диктатуру. Он писал, как Яков Михайлович постоянно общался с уголовщиной, секретничал о каких-то делах. Во всех тюремных конфликтах и разборках поддерживал только «своих», независимо от того, какую подлость они сотворили. Чердынцев констатировал: «Вся эта манера изображать из себя что-то важное, имеющее силу и волю везде, могущее карать и миловать, я считаю за признак низости ума и сердца». Описал он и развлечения Свердлова, назначившего «дружину» для уничтожения крыс. Но их требовалось не убивать, а ловить живыми. После чего начиналось самое «интересное». Крысу либо торжественно вешали, либо топили в параше — кидали в жижу и отталкивали от краев, не давая выбраться. Пахан и его окружение при этом хохотали от души.

Но тут надо сделать отступление и добавить, что опора на уголовников была далеко не единственным и не главным козырем Свердлова в его партийном возвышении. Если разбирать события последующие, то выявлен факт, что в 1918 г. он был связан и… с силами «мировой закулисы». Его старшего брата Зиновия (Залмана) усыновил Максим Горький — а Горький занимал видное место в масонских структурах. Зиновий обосновался во Франции, тоже получил высокий ранг посвящения среди «вольных каменщиков». Благодаря этому сделал блестящую карьеру, дослужился во французской армии до генеральских чинов. А младший братишка Свердлова, Вениамин, по окончании гимназии уехал в Америку. Причем и он удивительно быстро пошел «в гору». В короткий срок стал владельцем банка в самом центре Нью-Йорка, на Бродвее. Спрашивается, на какие же капиталы он сумел развернуться? Неужели папа-гравер отвалил? Позволительно усомниться. Мовша Израилевич уже второй раз женился, имел двоих сыновей от новой супруги, а детей от первого брака позаботился разогнать кого куда. Банк Вениамина специализировался на денежных переводах от американцев «бедным родственникам» в Россию. То есть он стал одним из подставных лиц, через которых подпитывалась русская революция.

Контакты с братом Яков поддерживал, не порывал. Через Вениамина зарубежные теневые круги обратили внимание на самого Якова, начали его «продвигать». В 1909 г. в Женеве впервые прозвучало предложение ввести Свердлова в ЦК. Прозвучало из уст довольно странного человека по фамилии Гольденберг. Не замеченного ни в каких делах и свершениях партии, но при этом являвшегося членом ЦК. Первое предложение не прошло. Однако «капля камень точит», и в 1912 г. Яков Михайлович все-таки был кооптирован в ЦК и в Русское бюро ЦК. Кто его на этот раз предложил, вообще остается неясным. Непонятна и причина кооптации. Ведь он, по сути, являлся одним из многих функционеров среднего звена. Кроме организации уральского боевого «куста» (тоже одного из многих), ничего совершить не успел. А с июня 1906 г. его жизнь в течение 11 лет представляла непрерывную цепь отсидок и ссылок. Только появлялся на воле, брался за нелегальные дела, как его сразу арестовывали. Уж очень приметной фигурой был, у службы наблюдения Охранного отделения он значился под шифром «Махровый». Вот и получалось: вышел — ничего толком не сделал — в ссылку, сбежал — попробовал включиться в работу — в ссылку… Так что продвижение Якова Михайловича в высший орган партии без вмешательства «сил неведомых» очень трудно объяснить.

Но даже и связями с зарубежьем те сногосшибательные сюрпризы, которые преподносит исследователю личность Свердлова, отнюдь не исчерпываются! Выясняется, что по своему мировоззрению он был… оккультистом. Убежденным последователем тайных каббалистических учений. Сам он себя, кстати, в отличие от большинства товарищей по партии, считал иудеем. Во всех полицейских досье и протоколах в графе «вероисповедание» всегда указывал не «атеист», а «иудейское». Но в Нижнем Новгороде, где не имелось ни синагоги, ни учителей-раввинов, он, конечно, не мог получить полноценного воспитания. Религиозное обучение было домашним. А в последующей жизни ночлежника и революционера пришлось и вовсе отойти от классического иудаизма. Тут уж было не до того, «кошерная» ли пища тебе перепадает, не до соблюдения суббот, религиозных праздников и обрядов.

Вероятно, как раз это толкнуло Свердлова к самостоятельному поиску некой сакральной «мудрости». Глубинной «сути», лежащей под внешними религиозными формами. Если познать ее, то зачем соблюдать внешние формальности? Зачем идти к высшим «истинам» окольными и опосредованными путями, если можно постичь их «напрямую»? Яков Михайлович пришел к каббализму. Причем связался с темными учениями настолько прочно, что свидетельства о его увлечениях просочились даже на страницы советских источников! Приведу два примера из воспоминаний его жены К. Т. Свердловой (Новгородцевой).

В 1911 г., когда она собиралась рожать, Яков Михайлович подбадривал ее и писал из тюрьмы: «…Хотелось бы перелить весь свой “дух жив”, в надежде на укрепление твоего…» Сочетание «дух жив» в разговорах и письмах Свердлова употребляется еще не раз. В ссылке, где некоторые революционеры опускались, спивались, кончали жизнь самоубийством, он убеждал, что главное — не терять «дух жив», сохранять «дух жив». Форма всегда именно такая, не «живой дух», не «дух живой», а «дух жив». А из контекста понятно, что подразумевается некая жизненная энергия. И это действительно каббалистический термин, обозначающий одну из нескольких «энергий», которые, по оккультным представлениям, присущи человеку.

Второй пример. В Туруханском крае Свердлов приобрел пса — так и назвал его, Пес. Очень полюбил его. То ли хозяин выдрессировал, то ли по природной специфике Пес люто ненавидел стражников. Свирепо бросался на них с лаем, не позволяя зайти во двор. Новгородцева пишет: «Пес был бесконечно привязан к своему хозяину и никогда с ним не расставался. Куда бы не отправился Свердлов, Пес следовал за ним по пятам. В Монастырском всегда можно было определить, где находится Яков Михайлович, так как у дверей того дома, куда он вошел, обязательно сидел неподвижный, как изваяние, Пес. В свою очередь, и Яков Михайлович очень любил своего четвероногого друга». В конце 1916 г. Пес погиб. Как — не уточняется. «Яков Михайлович страшно горевал». Но что же делает горюющий хозяин? «Он попросил местного охотника выделать шкуру Пса». И в дальнейшем, куда бы не отправлялся, всюду возил ее с собой. «Потом, в Кремле, эта шкура всегда лежала у кровати Якова Михайловича».

Тех, кто имеет домашних животных и привязан к ним, от подобной «любви», наверное, передернет. Как же это — поступить подобным образом с умершим близким существом? Любоваться на его шкуру «на память»? Да еще и использовать в качестве коврика? Но дело в том, что здесь описан известный ритуал черной магии, некромантии. Сохраняя часть трупа, некроманты определенными обрядами стараются «притянуть» дух погибшего существа к земле. Не позволить ему уйти в мир иной и использовать в своих целях. Если Пес был верным стражем при жизни, то и после смерти должен служить хозяину, стать его теневым, потусторонним охранником.

Пристрастиями Якова Михайловича к оккультизму объясняются и некоторые другие факты его биографии. Скажем, возвращенный после побега в Нарымский край, Свердлов был отправлен в самую глухомань, в село Максимоярское. Там он оказался единственным ссыльным и вступил вдруг в конфликт со священником. О. Павел (Покровский) принялся в проповедях убеждать прихожан не иметь никакого дела с Яковом Михайловичем, называя его «ловцом человеков в сети диавола». Хотя он был тут далеко не первым «политиком». Но священник ополчился только на него! Произошел и такой случай. Стражники при обыске изъяли у Свердлова какие-то чертежи. По совету о. Павла отправили «наверх», начальству. Яков Михайлович объяснял, что это были всего лишь уроки геометрии, иллюстрация к доказательству теоремы Пифагора и т. п.

Может, и впрямь стражники и священник были такими темными людьми? Сомнительно. Священнослужители в России получали довольно высокую общеобразовательную подготовку. Они же сами в церковно-приходских школах преподавали! А выпускники духовных училищ и семинарий, не пожелавшие принять священство, шли обычно работать учителями. Некоторым ученикам духовных заведений полученного образования потом хватало и для правительственных, военных постов — возьмите Сталина, Микояна, Подвойского, Василевского. Поэтому крайне маловероятно, чтобы о. Павел не знал школьной геометрии. Видимо, у Свердлова изъяли не геометрические, а какие-то магические схемы, с помощью которых он пытался общаться с потусторонними силами.

А в другой ссылке, туруханской, Свердлов, как «хронический беглец», тоже попал в отдаленное селение, в Курейку. Но не один, а вдвоем со Сталиным. И… не сошлись характерами. Причем Свердлов-то лез к Иосифу Виссарионовичу, навязывался в друзья. Однако Сталин его порывов не принял, замкнулся и внутренне «отгородился» от него. Может быть, неприязнь объяснялась как раз тем, что Яков Михайлович попытался пропагандировать свои оккультные взгляды? Попробуйте-ка пообщаться с любителями астрологии, магии и т. д., и убедитесь, насколько они «достают» собеседников. Но в любом случае обращает на себя внимание параллель между священником о. Павлом и бывшим учеником духовной семинарии Иосифом Джугашвили. Оба каким-то образом почувствовали в Свердлове нечто чуждое. Темное, нечистое.

Обращает внимание и другое. В обоих случаях, в Максимоярском и Курейке, очутившись в духовном одиночестве, без привычного и послушного окружения (подчиненных, камеры, других ссыльных) Свердлов внезапно «сдает». Оба раза у него начинается странная болезнь — полный упадок сил, головные боли, слабость, бессонница. Оба раза он впадает в настоящую панику и молит товарищей вытащить его в более «цивилизованные» места, где самочувствие сразу восстанавливается. Возникает впечатление, словно своей буйной энергией он подпитывался от окружающих! Извне. А оставшись без источников такой подпитки, выходил из строя, словно машина с севшим аккумулятором…

Но если со Сталиным контакты у него не сложились, то в Нарыме и в Туруханском крае он сошелся душа в душу с другим ссыльным — Шаей Исааковичем Голощекиным, который в общем-то считался личностью сомнительной. Выходец из общины хасидов, он до 27-летнего возраста нигде не работал, ни единого дня. Как и чем жил — неизвестно. Потом прилепился к РСДРП и стал «профессиональным» революционером. Человеком был неприятным, жестоким, туповатым. Журналист В. Бурцев говорил о нем — «палач с некоторыми чертами дегенерации». Нет, вот с ним-то у Свердлова возникала теснейшая дружба. И нетрудно понять, почему. Хасид Голощекин понимал толк в каббалистике, мог что-то подсказать, подучить. У них находились общие темы для разговоров, они вместе имели возможность предаваться оккультным занятиям.

Под данным углом находят объяснение и другие загадки в биографии Свердлова. Например, из тюрьмы он заказывал множество книг по самым различным дисциплинам: анатомии, математике, медицине. Казалось бы, к чему это революционеру? Можно предположить — просто для самообразования, «ликбеза». Но может быть и иначе, что это требовалось для совершенствования в иных науках, оккультных. В ссылках Яков Михайлович с какой-то стати всегда брался лечить товарищей, местных крестьян, а особенно остяков с тунгусами (хантов и эвенков), даже прослыл у них «большим доктором». Спрашивается, откуда такая увлеченность? И как же он лечил, не имея никакого образования, кроме четырех классов гимназии, не имея никаких лекарств? Очевидно, пытаясь использовать изученные им магические приемы.

Бывшие ссыльные упоминают, что в Туруханском крае Свердлов ездил и по стойбищам остяков и тунгусов. Учил их языки, выписывал в книжечку слова и даже достиг возможности свободно объясняться с ними. Спрашивается — зачем? Чтобы узнать об их тяжелой жизни под гнетом царской власти, как утверждает официальная версия? Не смешите! Во-первых, их жизнь не была тяжелой, никакого «гнета» не существовало. А во-вторых, ни в одном письме, ни в одной речи или статье Свердлова никаких данных о хантах и эвенках не прозвучало ни разу. Но секреты сибирских шаманов обязательно должны были его интересовать. Тут для него, конечно, «овчина стоила выделки».

Новгородцева в неопределенных фразах рассказывает и о его «научной работе». Дескать, через места туруханской ссылки ехало много разных экспедиций, и Свердлов обязательно привязывался к их участникам. Находил тех, кто готов был завязать контакты. А на обратном пути они уже и сами заглядывали к нему как к знакомому, сообщали всевозможную информацию, а из Красноярска присылали книги, нужные ему для «научной работы». Никаких следов этой «науки» ни в одной работе Свердлова тоже нет. Берусь предположить, что интерес Якова Михайловича был связан с явлением, случившимся незадолго до его прибытия в Туруханский край. С падением Тунгусского метеорита. Для исследований последствий катастрофы направлялось много экспедиций. Но и оккультисты обратили на данный феномен повышенное внимание! В их теориях утверждалось, что это свалился на землю сам «падший агнел». То есть сатана. (И до сих пор такие теории существуют, доказательства приводятся — что вот, мол, упал метеорит на территорию России, и сразу все кувырком пошло: мировая война, революция…)

Подтверждением такого интереса Свердлова служат воспоминания бывшего ссыльного Адольфа Тайми. Он писал, что Свердлов сам на двух лодках предпринимал путешествие на Подкаменную Тунгуску. За 500 км от Монастырского, места его проживания! Далековато для обычной прогулочки или охоты. Тайми отмечал, что к ссыльным в село Подкаменная Тунгуска Свердлов заглянул уже позже, возвращаясь откуда-то со стороны верховий реки. Значит, из мест, близких к зоне падения метеорита. Остается предположить, что он с Голощекиным и кем-то еще ездил туда для неких оккультных действий.

Впрочем, в Туруханском крае Яков Михайлович занимался не только черной магией и не только политикой. Ссыльный Б. И. Иванов вспоминал: «По инициативе Свердлова возник вопрос об организации в селе Монастырском потребительского кооператива, который должен был охватить все станки Туруханского края. Перед кооперативом ставилась задача: продажа населению товаров, а также скупка у населения мехов, пушнины и рыбы». Как видим, Свердлов был отнюдь не чужд коммерческой жилки. Ого, на какой «гешефт» нацелился! А всех «политических» в свои приказчики поверстать. Тут бы, разумеется, и связи с братом Вениамином пригодились — скупать по дешевке меха и продавать в Штаты. Но местное начальство прикинуло, что структуры кооператива могут стать «крышей» для организации побегов, и создать предприятие не разрешило.

Освободила Якова Михайловича Февральская революция. Вместе с Голощекиным он помчался в Петроград. Но в столицу стекались и другие большевики из ссылок, тюрем, армии. В том числе заслуженные руководители крупных организаций, редакторы газет, депутаты Думы. Свердлов понял, что может среди них затеряться. Оттеснят ведь на задний план! О, тогда он делает «ход конем». 3 апреля, в тот самый день, когда все столичные большевики ждали приезда Ленина и готовили встречу, Яков Михайлович вдруг… уезжает. Буквально за несколько часов до прибытия вождя. Он мчится теперь в другую сторону. На Урал. Останавливается на квартире своего боевика Юровского, объявляет себя «представителем ЦК» и сколачивает «уральскую организацию большевиков».

Да какую там организацию! Он же пробыл в Екатеринбурге всего 10 дней! Просто собрал кого смог из прежних знакомых, подстегнул новых. Поэтому партийный актив «рабочего Урала» оказался весьма своеобразным: Юровский с женой Маней, Шейнкман, Цвиллинг, Вайнер, Сосновский, Жилинский, Крестинский, Герцман. С ними Свердлов быстренько провел «областную конференцию». По сути, единоличную, выступал с тремя докладами сразу. И даже Новгородцева признает — нес откровенную чушь, «не смог с исчерпывающей полнотой определить тактику партии в сложившихся условиях. Не все он формулировал достаточно четко и правильно, не смог самостоятельно дойти до понимания Советов…» Ну да это ж было не важно. Главное — он стал председателем Уральского областного комитета партии, были избраны делегаты на Апрельскую конференцию.

Яков Михайлович скоренько покатил обратно в Питер. Уже как лидер всего Урала! Кстати, на Урале он больше ни разу не появится. Зато на него в таком ранге обратил внимание Ленин. А в ходе Апрельской конференции Яков Михайлович подсуетился уже и стать его «правой рукой». Потому что ленинский курс еще не был в партии общепризнанным. На других позициях стояли «примиренцы», «правдисты», большинство ЦК. Даже позиция самого Свердлова была иной. Но для него такие «мелочи» не играли роли, целью было — попасть в руководство. Он мгновенно переориентировался на ленинскую линию и помог ей победить.

Его «уральская делегация» была единственной спаянной и дисциплинированной, действовала по мановению руки предводителя. Свердлов проявил себя непревзойденным мастером кулуарных интриг, «обрабатывал» оппонентов, умело придумывал хитрые ходы вроде работы по секциям. Чтобы в секцию для рассмотрения важного вопроса определить побольше «своих», а второстепенного — можно и «чужих». В результате были приняты ленинские резолюции, переизбран ЦК. Свердлов в него попал и возглавил Секретариат. Прежде этот орган считался у большевиков второстепенным, занимался чисто бумажными делами. При Якове Михайловиче стало иначе. Он добился, чтобы в ведение Секретариата перешли вся связь с партийными органами на местах, расстановка кадров, финансы.

Не кто иной, как Свердлов обеспечил объединение большевиков и троцкистов. Лев Давидович прибыл в Россию независимо от Ленина, из Америки. В Питере он создал особую группировку, отдельную от большевиков и меньшевиков, называвшую себя «межрайонцы» — она сформировалась на Межрайонном совещании райсоветов Петрограда, фабзавкомов, профсоюзов, землячеств, женских и молодежных рабочих организаций. Одним из организаторов этого совещания был Свердлов.

А слияние «межрайонцев» с большевиками случилось на VI съезде партии, проходившем без Ленина — после неудачного июльского путча он скрывался в Разливе. Из других видных большевиков некоторые тоже скрывались, некоторые были арестованы. Организовывал и вел съезд Свердлов. Сведения о данном партийном мероприятии каким-то образом попали в прессу, 28 июля последовало распоряжение Временного правительства о запрете каких бы то ни было съездов и конференций. Яков Михайлович тут же созвал внеочередное заседание, предложив немедленно, пока не разогнали, избрать ЦК. Избрали в экстренном порядке. Без протокола, без оглашения результатов выборов. Считал голоса Свердлов, записывая результаты шифром. Вот таким сомнительным образом сформировался новый ЦК, большевистско-троцкистский. (После чего съезд перебрался из Выборгского района в Нарвский и вполне спокойно, без помех завершил работу.)

Яков Михайлович участвовал в подготовке Октябрьской революции, но в первый состав правительства не вошел. Только помог Троцкому — на заседании ЦК по формированию Совнаркома именно Свердлов предложил его на пост наркома иностранных дел. А для самого Якова Михайловича вскоре открылась другая вакансия. Революция вызвала бурю возмущения среди прочих социалистических партий, обвинивших большевиков в узурпации власти. Возглавил сопротивление меньшевистский исполком профсоюза железнодорожников Викжель. Начался саботаж по всей стране. А председатель ЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов Каменев (Розенфельд) в переговорах с Викжелем начал склоняться к требованиям оппонентов: удалить из правительства Ленина, создать «однородное социалистическое министерство».

Руководство большевиков забило тревогу. Каменев был переизбран. По предложению Ленина, председателем ЦИК стал Свердлов. Он и продолжил переговоры. Его таланты в закулисных играх пришлись очень кстати. Достичь взаимопонимания с меньшевиками ему не удалось, но он сумел найти другой компромисс — с левыми эсерами. Власти-то всем хотелось! Совнарком становился двухпартийным, а ЦИК рабочих и солдатских депутатов объединялся с ЦИК крестьянских депутатов в многопартийный парламент, ВЦИК. Подобное соглашение обеспечило выход из кризиса. А Яков Михайлович получил пост председателя ВЦИК.

В условиях межфракционной борьбы он стал бессменным председателем на всех съездах и конференциях, как советских, так и партийных. Потому что умел, как никто другой, манипулировать ходом мероприятий и проводить нужные решения. Мастерски пользовался такими инструментами, как регламент, протокол, формальные казуистические тонкости, с ходу придумывал выигрышные тактические ходы. Подобными методами он сумел обеспечить поддержку многопартийных Советов при разгоне Учредительного собрания, принятие Брестского мира.

Свердлов оказался и самым хозяйственным человеком в большевистском руководстве. Взял на себя организацию столовой, гаража Смольного, охраны — создав собственную воинскую часть, «автобоевой отряд ВЦИК». А после переезда в Москву он стал настоящим «хозяином Кремля». Подмял в свое ведение комендатуру, продовольственное, вещевое, квартирное обеспечение. Он превратился в «незаменимого» для каждого из советских лидеров. Ленина обхаживал особо, прославившись умением даже заранее «предугадывать» мысли Владимира Ильича. Что было нетрудно — Яков Михайлович окружил вождя «своими» людьми. «Кадровые» методы являлись еще одним его талантом. Он понял, что вовсе не обязательно побеждать численным большинством. Достаточно расставить «свои» кандидатуры на некоторые ключевые посты — и структура твоя. Такими способами он овладел Советами. Такими способами он нейтрализовывал всевозможных оппозиционеров внутри партии. И вовсю укреплял собственное положение, продвигая свои кандидатуры.

Жену поставил заведующей Секретариатом ЦК, вызвал из Америки брата Вениамина, устроив его заместителем наркома путей сообщения, дальнего родственника Генриха Ягоду протолкнул в ВЧК. Пристроил на теплые места сестер Сарру, Софью Авербах. «Свердловцами» были и такие личности, как Бела Кун, Петерс, Лацис, Стучка, Середа, Кингисепп, Петровский, Белобородов, Голощекин, Войков, Сафаров, Бокий, Крыленко, Карклин, Кедров, Стеклов (Нахамкес) и др. Президиум ВЦИК он составил сплошь из своих безотказных подручных: Аванесов, бывшие уральские боевики Сосновский, Теодорович, а также Розинь, Смидович, Розенгольц, Окулова-Теодорович. Была придумана очень удобная формула «ВЦИК в лице своего президиума постановляет». То есть ВЦИК по данному вопросу не собирался, все решал президиум, читай — Свердлов, но постановление выносилось от имени ВЦИК. Издавались и «директивы Оргбюро ЦК», хотя никакого Оргбюро не существовало, это было второе название Секретариата, бюрократического органа, не уполномоченного решать политических вопросов.

Но по мере укрепления позиций Свердлова начались и его злодеяния. Причем обращает внимание, что с логической и политической точек зрения они оказывались иррациональными, ни в коем случае не определяясь даже жестокими канонами гражданской войны. Так, в конце 1917 г. Яков Михайлович инициировал бойню офицеров в Севастополе. Хотя советская власть там уже победила, мирным путем. Убивали офицеров, признавших ее или нейтральных. В мае 1918 г. Яков Михайлович речью во ВЦИК дал старт наступлению на крестьянство, целенаправленному разжиганию гражданской войны в деревне. Несмотря на то что крестьяне обеими руками поддерживали большевиков, получив от них землю. В июле грянуло уничтожение царя и его семьи. Учитывая пристрастие Свердлова к оккультизму и чернокнижию, нетрудно понять, почему закулисные силы доверили именно ему организацию и общее руководство ритуальным жертвоприношением.

В сентябре-октябре, после ранения Ленина, Свердлов вообще на два месяца захватывает единоличную власть в стране, председательствует в Совнаркоме и ЦК. При этом развязывает жуткую кампанию «красного террора». Он, кстати, в это время сумел удалить в «отпуска» Дзержинского, Цюрупу. И провел реорганизацию ВЧК — без Дзержинского! А Ленина преднамеренно удерживал в Горках подольше, замкнув все контакты с ним только на себя. Но, между прочим, и материальные интересы были Свердлову не чужды. В 1935 г. сумели вскрыть его сейф в Кремле, и было обнаружено золотых монет на 108 525 рублей, 705 золотых изделий с драгоценными камнями, 750 тыс. рублей. царскими ассигнациями, комплект российских и заграничных паспортов на имя Свердлова, подставных лиц и чистые бланки. Судя по всему, Яков Михайлович учитывал возможность смыться со своими близкими.

Зимой 1918/1919 гг. он совершил новые преступления. 24 января директивой Оргбюро провозгласил казачий геноцид. Кроме того, вместе с наркомом земледелия масоном Середой Свердлов начал второе наступление на крестьянство, принудительное создание коммун. Стоит отметить, что оно очень отличалось от последующей сталинской коллективизации. При свердловской «коммунизации» обобществлению подлежало все имущество вплоть до мелкой живности и домов. Крестьянам предстояло жить в общих казармах, отдавать детей для коллективного воспитания, трудиться бесплатно за порцию еды в общих столовых. А Советы крестьянских депутатов было решено заменить Советами крестьянской бедноты — по сути, отдать всю власть на селе комбедам.

Но в это время стало меняться и отношение Ленина к Свердлову. Видать, Владимиру Ильичу надоела опека своей «правой руки», и он заподозрил, что творится неладное. Откуда это видно? Резко меняется режим работы Свердлова. До ноября 1918 г. он почти постоянно находился в столице. А после возвращения Ленина из Горок его начинают непрерывно рассылать по командировкам. То туда, то сюда. В январе, в отсутствие Якова Михайловича, Ленин принял Калинина, обратившегося к нему по поводу безобразий в деревне. Поручил Калинину подготовить ряд газетных статей на данную тему. А 2–6 марта состоялся I Учредительный съезд Коминтерна. У истоков этой организации тоже стоял Свердлов. Еще в мае 1918 г. он создал первый прообраз Коминтерна, Федерацию иностранных групп РКП(б), явно претендуя на роль «международного» лидера. Но на съезде его не оказывается даже среди делегатов! Его в это время посылают на Украину. Это было первое крупное советское мероприятие, которое вел не он. И в руководящие органы Коминтерна Свердлов не вошел.

Однако он не собирался сдавать позиции без борьбы. С опорой на своих «свердловцев» он уже чувствовал себя в силе дать бой самому Ленину. Готовился это сделать на VIII съезде партии. Готовился тщательно. Опять придумывал выигрышные ходы. Например, разослав инструкцию избирать на съезд только коммунистов с дооктябрьским стажем. Потому что рядовые рабочие, крестьяне, красноармейцы в основном вступали в партию после Октября. А «дооктябрьские» коммунисты были по большей части «профессиональными» революционерами, со значительным процентом евреев, латышей и прочих «инородцев». «Старые» большевики успели превратиться в бюрократию, заседали в исполкомах, местных партийных органах. Именно с ними работал Яков Михайлович через Секретариат и ВЦИК, имел среди них «свои» кадры.

Готовясь к съездовской схватке, Свердлов даже дорогу с Украины превратил в цепь важных совещаний. Разослал телеграммы, вызывая на встречи губернские власти Белгорода, Курска, Орла, Тулы. В Серпухове назначил свидание Троцкому. Но оно не состоялось… В литературе бытуют две не совсем корректные версии гибели Свердлова. Официальная — от гриппа-испанки. Неофициальная — забили рабочие. В действительности их следует объединить. Выезжая из Харькова, Яков Михайлович чувствовал себя не совсем хорошо. То ли грипп, то ли простудился. Но держался в напряженном графике важных встреч и совещаний на станциях. Однако возникло препятствие. Антикрестьянская политика разрушила хозяйство, карточки не отоваривались. В Орле забастовали голодные железнодорожники, митинговали в депо, перекрыли движение. Свердлов попытался сам их утихомирить, вышел в сопровождении телохранителей. В него полетели камни, поленья.

И не помогли ни потусторонняя, ни военная охрана. Шкура туруханского пса осталась лежать в московской квартире. Да и может ли спасти иудейская магия от булыжника, брошенного рукой разъяренного русского работяги? Свердлов упал. А его выдрессированная охрана бросилась на рабочих. Завязалась потасовка, драка со стрельбой. Свердлов же все это время валялся на мерзлой земле. Про него забыли. Лишь позже, одолев и разогнав забастовщиков, случайно наткнулись на него. В Москву привезли больного, побитого. Хотя прогнозы врачей сначала были благоприятными — организм у него был крепкий, здоровый. Но лежание на земле в оглушенном состоянии бесследно не прошло. Развилось воспаление легких. 16 марта Свердлова не стало.

В тот же день ЦК отменил директиву о казачьем геноциде. А на VIII съезде партии победила отнюдь не свердловская линия. По крестьянскому вопросу Ленин провозгласил: «Не сметь командовать! Вот правило, которое мы себе поставили». Был изменен курс «от нейтрализации середняка к прочному союзу с ним». Прежний состав президиума ВЦИК фактически разогнали. Председателем ВЦИК с подачи Ленина был избран Калинин, сразу прекративший проекты «коммунизации». Что касается «свердловцев», то практически все они превратились в троцкистов.

Гнойник седьмой

Война и подлость

Западные авторы, да и отечественные либералы внедрили версию, будто одной из главных причин революционной катастрофы являлась отсталость царской России и ее неготовность к Первой мировой войне. Хотя это не более, чем исторический миф. Если отбросить домыслы и рассмотреть реальные цифры, то оказывается, что в начале войны русская армия по своей технической оснащенности превосходила и Францию, и Англию. Уступала лишь германской и австрийской, но ведь они преднамеренно готовились развязать войну. Впрочем, можете сравнить сами.

В русской дивизии имелось 48 орудий, у немцев — 72, у французов — 36. А всего в русской армии 7030 орудий (из них 240 тяжелых), в германской — 9398 (2296 тяжелых), во французской — 4800 (тяжелых не было вообще). Или сопоставьте силы авиации. В нашей армии насчитывалось 263 аэроплана и 14 дирижаблей, в Германии — 232 аэроплана и 15 дирижаблей, во Франции — 156 аэропланов и 5 дирижаблей. В русской армии было 3000 автомобилей, в германской — лишь 83 штуки. Там автомобили поначалу серьезно недооценивали, делали ставку на железнодорожный транспорт. Кстати, и в области тактики, подготовки личного состава, русские могли дать фору немцам. Германские военные в начале войны маршировали на поле боя, как на параде, в плотных шеренгах, шагали в ногу — и падали шеренгами под русской шрапнелью и пулеметами.

В действительности самой отсталой в Европе была французская армия. Она провозглашала возврат к «традициям Наполеона». Не готовилась к обороне — только наступать, и только в штыки. Окапываться запрещалось, чтобы солдаты не испачкали форму, не утратили бодрого вида и наступательного духа. Французы даже не переоделись в защитное обмундирование. Солдаты и офицеры ходили в голубых мундирах и красных штанах. Когда их пробовали заменить, в парламенте поднялась буря: «Ле панталон руж се ля Франс!» — «Красные штаны — это Франция!» (ох, как удобно целились по красным штанам вражеские пулеметчики!) Французские военные отбросили тяжелую артиллерию, телефонную связь — чтобы не тормозилось наступление. А когда главнокомандующему Жоффру попытались доказать пользу авиации, он отмахнулся: «Ну, это для спорта!» Курс стрельбы для солдат составлял всего 3 дня, зато пехоту тренировали в «наполеоновских» маршах по 40 км. Отрабатывали нормативы штыкового броска — 50 м следовало преодолеть за 20 секунд. Считалось, что врагу нужно 20 секунд, чтобы перезарядить винтовку, прицелиться и выстрелить.

Хватало анахронизмов и у англичан. Например, наставлениями предусматривалось, что на третий день мобилизации должна производиться заточка офицерских сабель. Некоторые военачальники пренебрегали даже пулеметами, считая их «пустой игрушкой». Но Англия вдобавок экономила на армии. Сократила ее настолько, что дальше некуда. Ее армия насчитывала лишь 7 дивизий! А колониальные части были слабо вооруженными и предназначались сугубо для полицейской службы. С началом войны британскую армию пришлось создавать заново.

Все это сказалось в начале Первой мировой. Францию и английский экспедиционный корпус немцы разметали одним массированным ударом, победоносно порывались к Парижу. В это же время их союзница, Австро-Венгрия, навалилась на Сербию, силясь раздавить ее численным и техническим превосходством. Но на русском фронте ситуация складывалась совершенно иначе. Уже 20 августа 1914 г. блестящей победой под Гумбинненом наши войска сорвали германский план Шлиффена, заставили врага снимать и перебрасывать соединения из Франции и тем самым спасли ее от гибели.

Правда, операция в Восточной Пруссии стала неудачной — в историческую литературу внедрилась версия о «гибели» 2-й армии Самсонова. Но это тоже грубая подтасовка, подхваченная западными державами от немцев. На самом же деле были окружены и разбиты пять дивизий, погиб командующий, Самсонов. Однако его армия была в короткий срок приведена в порядок и всего через 10 дней после своего «уничтожения» снова перешла в наступление. А другой русский фронт, Юго-Западный, в это же время одержал грандиозную победу. Разгромил в пух и прах четыре австро-венгерские армии и армейскую группу, занял всю Галицию! Заодно и Сербию выручил, вынудил Вену оставить ее в покое.

Неприятели несколько раз сосредоточивали силы для контрударов. Первый из них обрушился в Польше, под Ивангородом и Варшавой, второй — под Лодзью. Раз за разом вражеские группировки переходили в наступление в Карпатах. Но все эти операции оборачивались для немцев и австрийцев тяжелыми поражениями. А русские одерживали новые успехи. Только в одной крепости Перемышль капитулировало более 120 тыс. солдат и офицеров противника. Вступила в войну Турция, попыталась вторгнуться в Закавказье, но и ей всыпали так, что мало не покажется. Под Сарыкамышем 3-я турецкая армия была почти полностью уничтожена.

Таким образом, к началу 1915 г. из всех воюющих держав Россия добилась самых впечатляющих успехов. Престиж нашей страны поднялся очень высоко. Перед ней заискивали. Спешили заручиться обещаниями, чтобы она и дальше помогала своим партнерам. Россия не отказывала. Но она считала себя вправе выдвигать проекты послевоенного переустройства мира. В ноябре 1914 г. царя посетил французский посол Палеолог, и Николай II изложил ему свои взгляды по данному вопросу.

Главным он считал «обеспечить на долгое время спокойствие в мире», иначе «наше дело не будет правым перед Богом и историей». Указывал, что агрессоры должны быть наказаны территориальными утратами. Франции следовало возвратить Эльзас и Лотарингию, Бельгии тоже выделить компенсации. Германские колонии Николай Александрович предоставлял поделить англичанам и французам по их усмотрению. Но к России должна была отойти Галиция. Государь предлагал восстановить автономную Польшу, присоединить к ней германскую и австрийскую части — под протекторатом царя. Из австрийских владений предлагалось выделить независимую Хорватию и автономную Чехию. Сербии отдать Боснию, Герцеговину, Далмацию и северную Албанию. На приобретение Стамбула царь не претендовал. Однако настаивал, что ему надо предоставить статус «свободного города» — чтобы черноморские проливы стали открытыми для торговых русских судов и военных кораблей.

Но именно такое положение крайне встревожило западных союзников по Антанте! Победоносная Россия выходила на роль лидера в международных делах. Она будет диктовать условия мира. А после войны выдвинется на ведущую роль в мировой политике… Под Россию надо было срочно подвести мину. А возможность для этого предоставил тяжелый кризис с вооружением и боеприпасами. Этот кризис, опять же, объяснялся не «отсталостью» нашей страны. Он был общим для всех участников войны. Дело в том, что ни одна держава не готовилась к затяжным боевым действиям. Ни французы, ни русские, ни немцы. Во всех генштабах строились прогнозы, что война станет быстрой, «до осеннего листопада».

Создать заранее безграничные запасы снарядов было вообще невозможно. Артиллерийские пороха и запальные трубки не подлежали длительному хранению. Пройдет какой-то срок, и куда их девать? Заготовить излишки боеприпасов могли только те государства, которые заведомо собирались напасть на соседей летом 1914 г. Немцы и в самом деле попытались это сделать. Для своих расчетов они взяли за основу цифры расхода боеприпасов в Русско-японской войне. Исходя из этого, к началу Первой мировой они заготовили по 1500 снарядов на орудие (у французов запасы составляли 1300 снарядов на орудие, у русских — 1000–1200). Резервы патронов у немцев составляли по 3 тыс. на винтовку (у русских — 1 тыс.).

Но когда начались бои, все военные ведомства с ужасом обнаружили, что расход боеприпасов гораздо выше, чем они предполагали. Во Франции острый дефицит выявился в сентябре 1914 г., в период битвы на Марне. В общем-то, французам и англичанам помогло то, что они торговали оружием по всему миру. Правительства привлекли промышленников, те охотно согласились наращивать производство. (Еще бы не согласиться: они и цены задрали соответствующие.) Начали перепрофилировать заводы, выпускавшие другую продукцию. Дополнительно размещали заказы в США и других нейтральных странах.

Хуже всего приходилось немцам. Хотя и заготовили больше всех, но в сентябре 1914 г., в боях на Эне, в войсках не хватало даже патронов! В октябре из-за отсутствия снарядов прекратили первый штурм Вердена. А пороха не стало вообще. Нитраты, необходимые для его производства, Германия запасла всего на 6 месяцев. Они были импортными, завозились из Латинской Америки. Англичане пресекли коммуникации через Атлантику — и все. Кстати, наша разведка знала о состоянии с нитратами, и как раз на этом строил расчеты русский генштаб. Нужно ли планировать долгую войну, если через полгода противнику будет нечем стрелять? У немцев было плохо и с винтовками. Их забирали у флота, тыловых частей, вооружали солдат трофейными ружьями, французскими, бельгийскими, русскими. Но все равно не хватало. В дивизиях скапливались по тысяче и больше безоружных новобранцев, ждали, когда убьют или ранят товарищей.

Германия предпринимала экстренные меры, чтобы спасти положение. Сырье для производства оружия закупали через Швецию, Швейцарию, Румынию. С порохом армию спас флот, отдал ей все запасы. Германский флот, в отличие от армии, предусмотрел длительную войну (ведь если разгромить англичан, предстояло еще драться за их колонии с американцами, японцами). Заводы, осуществлявшие поставки для флота, были обязаны увеличить выпуск продукции во время войны. Эти заводы стали базой для развертывания остальной промышленности. А немецкие ученые совершили открытие — нашли способ получать азот из воздуха. Теперь порох можно было производить без импортных нитратов. Но ситуация выправлялась далеко не сразу. Пороха, полученного от моряков, хватило лишь на пару месяцев. В декабре в германской армии выделялось по 30–50 артиллерийских выстрелов в день на дивизию. А в январе 1915 г. из-за нехватки снарядов немцы вообще не могли отвечать на огонь противника.

Перед русскими стояли аналогичные проблемы. Фронт ежедневно расходовал 45 тыс. снарядов, а заводы производили лишь 13 тыс. Требовалось 60 тыс. винтовок в месяц, а производилось 10 тыс. С сентября 1914 г. издавались приказы об экономии боеприпасов. С ружьями стало особенно напряженно, когда 150 тыс. отправили в помощь Сербии. Так же, как немцы, наше командование изымало винтовки у флота, тыловых и запасных частей. Новобранцев обучали на ружьях старых образцов. Правда, наши армии наступали, захватывали массу трофеев. Поэтому целые дивизии переводили на австрийские винтовки «манлихер», пулеметы «шварцлозе». Инженерные части русской армии были централизованно перевооружены германскими винтовками «маузер».

Но заменить подбитые или испорченные орудия было нечем, их количество сократилось на 25 %. А для оставшихся пушек было мало снарядов, все чаще случались перебои. Хотя положение было лучше, чем в Германии. Немцы применяли массированный огонь, а наши артиллеристы предпочитали бить прицельно. Меткостью они значительно превосходили противника. Германские начальники по опыту боев даже выработали неофициальное соотношение: чтобы уравнять возможности, надо на одно русское орудие выставлять три. Расход боеприпасов у русских получался меньше. Тем не менее запасы иссякали…

Однако наложились и особенности русского военного ведомства. Пост военного министра занимал генерал Сухомлинов. Подрядчики и посредники давным-давно оплели его взятками. Развитием отечественной производственной базы он не особо озадачивался — нудно, хлопотно. Значительную часть заказов на производство вооружения и снабжения русской армии заказывал заграничным компаниям (а солидные джентльмены, конечно же, не забывали солидно «откатить», получив выгодные контракты). Нет, Сухомлинов не был изменником. Но пожилой генерал пылко любил свою молоденькую женушку, спешил удовлетворить все ее капризы, а капризы были солидными. Позже началось следствие и оценило — стоимость только нижнего белья мадам Сухомлиновой значительно превосходила министерские и генеральские оклады ее мужа. Таким положением отлично пользовались иностранные поставщики, в окружении министра крутились шпионы всех мастей. И если с началом войны все ее участники лихорадочно реорганизовывали собственную промышленность, то Сухомлинову зарубежные партнеры сумели внушить старое, испытанное решение. Чего-то не хватает? Проще всего закупить за границей.

Для этого требовалась валюта… О, вот тут-то англичане и французы отыгрались! На фронтах их достижения были сомнительными, но если речь зашла о деньгах, увидели возможность поставить русских «на место». Принялись возить представителей России мордой по столу. Ах, так вы оказались не готовы к войне? О чем же вы раньше думали? Правда, выше мы отмечали, что Англия начала войну вообще без армии. А Франция ликвидировала собственный просчет с тяжелой артиллерией и авиацией очень простым способом — бесцеремонно забрала орудия и самолеты, которые были изготовлены на французских заводах по русским заказам. Но о таких «мелочах», конечно, не вспоминали. Ломались, увязали в обсуждениях, на какие нужды России стоило бы выделить кредиты, а на какие нет.

Подала свой голос и финансово-политическая «закулиса». В США банкир Яков Шифф снова развернул агитацию против предоставления кредитов России, призывал бойкотировать русские ценные бумаги. Когда в западной прессе начались публикации о зверствах немцев в Бельгии, Шифф объявлял, что это сущая мелочь, по сравнению с «жестоким обращением царя с еврейским населением». Англии и Франции для закупок вооружения в США тоже требовались кредиты. Шифф соглашался выделять их лишь в том случае, если Лондон и Париж дадут письменное обязательство: ни копейки из этих сумм не давать русским. Впрочем, имя Шиффа уже «затаскали» в средствах массовой информации. Он и впрямь был откровенным русофобом — нарочитым, демонстративным русофобом. Иногда даже кажется, что в играх «закулисы» у него была такая роль, привлекать внимание к себе. А в тени оставались другие фигуры, направлявшие ту же антироссийскую политику. В том числе более весомые, чем Шифф, или примерно такого же ранга: Барух, Морган, Рокфеллеры, Мильнер и пр. Вице-президент Федеральной резервной системы США Пол Варбург попытался официально установить правило — не давать денег России, а с Англии и Франции требовать обязательства не делиться с русскими. Но другие банкиры не поддержали Варбурга. Кредиты и поставки державам Антанты были слишком выгодным делом.

Министр финансов России Барк трижды вел переговоры с англичанами и все-таки достиг соглашения. Но на чудовищных условиях! Наша страна запрашивала 100 млн руб., Англия выделила лишь 40 млн под 6 % годовых. При этом банкиры Сити и министр финансов Ллойд Джордж потребовали обеспечить кредит русским золотом. А золото надо было доставить в Англию. Русские возражали, что золото перевозить по морю опасно, не лучше ли отложить расчеты до конца войны? Куда там, настояли на своем. Фактически получились не займы, а сногсшибательная спекулятивная сделка! Россия покупала вооружение за собственное золото (по заниженному, навязанному ей курсу), с нее еще сдирали проценты и еще наворачивали ряд дополнительных условий!

Зато военное министерство получило возможность выправить кризис. В британской компании «Армстронг и Виккерс» оно разместило заказ на 5 млн снарядов, 1 тыс. аэропланов, 250 тяжелых орудий, 27 тыс. пулеметов, 1 млн винтовок, 1 млрд патронов, 8 млн гранат, 200 тыс. тонн взрывчатки. Заказали и оборудование, чтобы довести отечественное производство снарядов до 40 тыс. в день. Заказ приняли, по самым важным пунктам отгрузка должна была начаться в марте 1915 г. Сухомлинов заверил царя и Думу, что к летней кампании нехватку боеприпасов и оружия удастся преодолеть.

Но… на самом деле наша страна не получила ничего! Заказ вроде бы, выполнялся, военное министерство пребывало в уверенности, что скоро он поступит, положение с боеприпасами выправится. А когда подошел срок, неожиданно открылось, что всю изготовленную продукцию правительство Англии забрало для нужд собственной армии! Причем Россию не удосужились предупредить об этом заранее, оставили с носом. Ошеломленные русские кинулись к британскому военному министру лорду Китченеру — он заодно возглавлял объединенную Межсоюзную комиссию по снабжению. Но Китченер, выслушав недоумения и претензии, лишь развел руками. Объяснил, что свои войска они обязаны вооружать в первую очередь. Хотя уверял, что с заказом ничего страшного не произошло. С ходу порекомендовал передать его крупной канадской фирме «Канадиен кар энд фаундри Ко» — с небольшой задержкой, но выполнит.

Выхода не оставалось, контракты на снаряды, патроны срочно перезаключались с «Канадиен кар энд фаундри Ко». С нетерпением ждали, напоминали. Но в ответ поступали разве что вежливые отписки. Ждали-ждали, наконец, в ноябре 1915 г. в Канаду послали генерала Сапожникова, выяснить, что же там происходит. Он доложил, что фирма, выбранная по указке Китченера, даже не приступала к выполнению заказа. Она вообще почти не действует, «находится накануне банкротства». Но ведь это открылось только в ноябре… Россию грубо и подло подставили. Накануне летних сражений она осталась без боеприпасов. А результатом стал страшный «снарядный голод», «винтовочный голод» — и «великое отступление». Нашим войскам пришлось оставить Галицию, Польшу, Литву, часть Латвии и Белоруссии. Вот тогда-то и стали распространяться пропагандистские легенды об «отсталости» самодержавия и нашей страны, ее неготовности к войне…

Впрочем, даже теперь эти легенды оказались преждевременными. Россия справилась с тяжелым положением. Справилась сама, без помощи союзников! С некоторым запозданием она взялась перестраивать промышленность и совершила невероятный рывок! Невзирая на тяжелую войну, на потерю западных губерний, валовый объем продукции российской экономики в 1916 г. составил 121,5 %, по сравнению с 1913 г.! По подсчетам академика Струмилина, производственный потенциал России с 1914 до начала 1917 г. вырос на 40 %. Было построено 3 тыс. новых заводов и фабрик, старые расширялись и модернизировались. По выпуску орудий в 1916 г. наша страна обогнала Англию и Францию, он увеличился в 10 раз, выпуск снарядов — в 20 раз, винтовок — в 11 раз. Положение с оружием и боеприпасами полностью нормализовалось. Соответственно, и поражения сменились новыми победами. Ну что ж, тогда последовали новые удары в спину…

Гнойник восьмой

Зараза и зараженные

Внешние враги у нашей страны были всегда. Во все времена они старались использовать внутреннюю оппозицию. Но… в прежние времена им почему-то не удавалось взорвать Российскую империю, одурманить и взбесить многомиллионный народ. А в 1917 г. удалось. Почему? Только из-за того, что на подрывные операции были пущены колоссальные деньги, западные спецслужбы усовершенствовали технологии политических диверсий, революционерам помогали опытные режиссеры? Нет. Сами по себе они не смогли бы обрушить такую державу. Но дело в том, что к началу трагических переломных событий Россия уже оказалась тяжело больной.

Гибельная хворь развивалась и подтачивала страну постепенно, в течение двух столетий. Вольнодумство, «свободные» нравы, разврат, теории атеизма и либерализма. В первую очередь ими заражались аристократия, дворянство, интеллигенция. Они привыкали ориентироваться на Европу, зарубежные взгляды и оценки становились образцами для подражания, воспринимались как «общепризнанные». Масоны всегда прятались за лозунгами «просвещения», и главным инструментом заражения России оказались не тайные кружки и организации. Нет, таким инструментом стала система образования! Государственная, официальная. Но в XIX в. она стала по своей сути западнической. За основу брались все те же европейские стандарты и теории — и наряду с гуманитарными, техническими науками интеллигенция получала иные «добавки». Проникалась комплексами «национальной неполноценности», привыкала считать зарубежное «передовым», а свое, родное — «отсталым». Необходимость кардинальных реформ по чужеземным образцам даже не обсуждалась, виделась прописной истиной.

Вовсе не случайно очагом и рассадником либерального духа становилась профессорско-преподавательская среда. Она пополняла образование в германских, французских, британских университетах. Набиралась там «передовых» учений. А дальше сеяла импортные семена в душах молодежи. Эти семена соединялись с обычным юным фрондерством и давали буйные всходы. Соблазны «свобод» кружили головы похлеще вина. Очернительство власти, законов, традиций становилось признаком хорошего тона. Внедрилось деление всех явлений на «прогрессивные» и «реакционные». Причем революционное, разрушительное относилось к «прогрессивному». А все, что служило стабилизации государства, получалось «реакционным».

Студенты, проникнувшись подобными идеями, становились учителями — и несли их ученикам. В 1870-х годах кружки народников сунулись было открыто «будить народ». Но агитаторы ничего не добились, они были для русских людей чужеродными смутьянами. Их без долгих разговоров вязали и сдавали властям. Зато в сельскую земскую школу приезжал не агитатор. Приезжал учитель, начитавшийся атеистических бестселлеров Ренана, восторгавшийся «Великой французской революцией». Он выглядел для ребят куда более авторитетным и знающим, чем родители, чем скромный деревенский священник. Такие же учителя приходили в рабочие вечерние школы…

Болезнь России углублялась. В катастрофическом 1906 г. была созвана Государственная дума, началась эпоха парламентаризма. Но первое, чего потребовали «народные избранники», — всеобщей политической амнистии! По стране лилась кровь, террористы нагло убивали государственных служащих, мирных граждан, а депутаты с пеной у рта голосовали за освобождение тех преступников, которых удалось изловить! А гимназисты, студенты, интеллигенция аплодировали таким «избранникам». Зачитывались оппозиционными газетами. Восхищались революционерами, на судебных заседаниях устраивали им овации. Прятали их, снабжали документами. С гневом обрушивались на патриотов, обливали презрением полицейских и казаков…

Поветрие либерализма охватило и высшие эшелоны руководства. Министры и губернаторы заигрывали с «общественностью», во всем шли на уступки, стыдясь прослыть «реакционерами». Даже в церкви пастыри пытались согласовывать проповеди с «прогрессом». Синод и церковные иерархи внушали терпимость к явно антироссийским (и антихристианским) учениям. Устои православия расшатывались и слабели. Оцените сами — весной 1914 г. из 16 выпускников Иркутской духовной семинарии лишь двое решили принять сан священников, из 15 выпускников Красноярской семинарии — ни одного! Остальные выбрали работу учителями, чиновниками. Интеллигенция стала считать веру в лучшем случае «красивой народной традицией». В худшем относила к «пережиткам», тормозящим «прогресс».

В наши времена принято восхищаться «Серебряным веком русской культуры» — однако забывается, что и культура начала XX в. была насквозь больной! Она погрязла в декадентстве, эротике, темных душевных надломах. Валерий Брюсов был сатанистом, служил «черные мессы» на животах голых поклонниц. Федор Соллогуб отвергал Бога и взывал в стихах к нечистому, называл дьявола «отцом». Андрей Белый был рьяным поборником теософии и антропософии, Александр Блок состоял в ложе розенкрейцеров. А ведь это были кумиры молодежи! Они владели умами, над их фотографиями рыдали поклонницы, их стихи переписывали друг у друга…

Что же касается простонародья, то для него разрушение духовных устоев проявлялось разгулом эгоизма. Рабочие вроде бы числили себя патриотами. Но ничуть не считали зазорным бастовать во время войны, требуя повысить зарплату. Хотя зарплата у них была самой высокой, по сравнению с другими воюющими государствами, — а день забастовки на одном лишь Металлическом заводе в Питере недодавал фронту 15 тыс. снарядов. Крестьяне числили себя законопослушными и православными людьми — но жадно обсуждали «аграрный вопрос». Приглядывались, а как бы переделить чужую собственность?

Эти недуги разъедали фундамент империи и предопределили ее падение. Антон Иванович Деникин впоследствии писал: «Когда повторяют на каждом шагу, что причиной развала послужили большевики, я протестую. Россию развалили другие, а большевики — лишь поганые черви, которые завелись в гнойниках ее организма». Он был прав. Обычная, отнюдь не большевистская интеллигенция в подавляющем большинстве бурно приветствовала Февральскую революцию, вполне одобряла аресты и убийства полицейских, офицеров, жандармов. Цепляла красные банты, выходила на демонстрации, запевала: «Вихри враждебные веют над нами, темные силы нас злобно гнетут». Правда, в скором времени хлынули иные демонстрации, полезли на трибуны иные ораторы, и учителя с профессорами и предпринимателями вдруг с удивлением узнали — под «вихрями враждебными» и «темными силами» теперь понимают их самих. Но… кто в этом был виноват?

Кстати, представляется любопытным обратиться к великолепному произведению Михаила Булгакова «Собачье сердце». Разве можно забыть столь колоритные образы? С одной стороны, умные, талантливые, высококультурные профессор Преображенский, доктор Борменталь. С другой — тупой наглец Швондер, хам Шариков… Но если сопоставить повесть с историческими реалиями, необходимо отметить: она полностью соответствует действительности! Только упускает очень важные моральные аспекты.

На самом-то деле именно Преображенские, Борментали и прочая интеллигенция были в России главными носителями радикальных взглядов! Именно они вовсю ратовали за «свободу, равенство, братство». Кого же было винить, что «свободы» оказались не только для них — свободы крушить «реакционеров», царя, правительство? Пришли свободы и для Швондеров — свободы оскорблять и третировать вчерашних ниспровергателей. Свободы отбирать собственность, гадить по подъездам и горланить революционные песни. Вот оно и есть, «равенство и братство»! Получили то, к чему стремились. Только представляли себе это иначе.

Да и Шариковых действительно создали наши интеллектуалы! Разумеется, создали не из собак. В собачьей аллегории выразилось оскорбленное самолюбие автора. Шариковых создали из простых русских людей, которые прежде были честными, добрыми, богобоязненными… Напомним, первый заряд атеизма и «прогрессивных» взглядов детишки получали еще в школах. Так, Сергей Есенин в своих автобиографиях хвастался, как он пристрастился прогуливать церковные службы. Бабушка давала ему с собой просфору и копейку на освящение. Но мальчик научился так же, как священник, вырезать серединку из просфоры, а деньги присваивал. Как видим, семья была верующей, бабушка — набожной. Кто же сбил Сережу с пути истинного? Очевидно, учитель. Или товарищи, отвращенные от веры «просвещенными» наставниками. А потом Сережа подрастет, напишет богохульную «Инонию», будет страдать, пьянствовать и оборвет жизнь самоубийством.

Другие такие же мальчики и девочки, повзрослев, вступали в отряды Шариковых, брали винтовки, чтобы «все взять и поделить». Из особо рьяных безбожников формировались когорты палачей, развернувших кампании «красного террора», массовые казни «буржуев» — то есть интеллигенции. Той же самой интеллигенции! Учителей, журналистов, чиновников. Но ведь и в Евангелии сказано: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы ему повесили мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (Мф. 18,6; Мр. 9, 42; Лк. 17,1). Так оно и случилось…

В древние времена, описывая те или иные бедствия, русские летописцы не искали виновных где-нибудь на стороне. Причину они формулировали однозначно: «по грехам нашим». Для объяснений катастроф XX века подобное определение тоже оказывается самым точным. Россия фактически отреклась от царя. Его поливали грязью и сплетнями, рассуждали, как чудесно жилось бы без его «гнета». А кто-то думал иначе, но спорить не стал. Во всяком случае, никто не выступил в поддержку государя. Даже среди белогвардейцев монархистов было очень мало. Ну что ж — если не захотели законного царя, попали под власть узурпаторов. Вынуждены были терпеть такой гнет, что мало не покажется.

Образованная часть российского общества брезгливо кривилась от отечественных порядков, мечтала жить, «как за границей». Эта мечта также исполнилась. 2 миллиона человек очутились в эмиграции, получили заграничный «рай» со всеми «свободами» и «прогрессом». Правда, до революции русские интеллигенты и предприниматели видели Европу из окон комфортабельных отелей, пансионатов, через призму книг и газет. А теперь им пришлось зарабатывать на хлеб грузчиками, судомойками, чернорабочими, проститутками… Но темная сторона западной жизни существовала и раньше! Значит, мечтали как раз об этом, только для себя предназначали иную роль.

Крестьяне с энтузиазмом громили помещичьи и «кулацкие» хозяйства, захватывали чужую землю, имущество. А в итоге сами подверглись раскулачиваниям и коллективизации. Палачи, расплескавшие по России дикий террор, через пару десятилетий попали под репрессии. «Ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф. 7,2; Мр. 4, 24; Лк. 6,38).

В 1922–1923 гг. большевики нанесли сокрушительный удар по православной церкви. Закрывали и грабили храмы, монастыри. Казнили 15 тыс. священников, монахов, мирян. Тысячи людей разослали по тюрьмам… Но миллионы предпочли смолчать. Не пытались защищать свои храмы и батюшек. Прикинули, что их хата с краю. Зато в июне 1941 г. в армии оказались солдаты 1922–1923 гг. рождения. Ровесники разгрома церкви! Дети, появившиеся в свистопляске кощунства, от блудных невенчанных связей, некрещеные. А командовали ими вчерашние активисты, взрывавшие и закрывавшие храмы, забрасывавшие камнями крестные ходы. Именно это поколение попало под первый, самый страшный удар врага и было стерто почти полностью. Как видим, все закономерно. Отвечать пришлось и Преображенским — за то, что произвели Шариковых, и Шариковым — за все, что они натворили.

Гнойник девятый

Петля глобального заговора

О том, насколько мало значили революционеры сами по себе, насколько ничтожную опасность они представляли, можно судить по их состоянию в 1907–1912 гг. Эмиграция бедствовала без денег, перессорилась, разбившись на массу течений и группировок, враждовавших между собой. Они грызлись по теоретическим вопросам, издавали газетенки тиражами 1–1,5 тыс. экз., брошюрки тиражами 300–500 экз. Впрочем, кое-кого и в этот период «прикармливали». Например, Троцкому австрийские спецслужбы передали готовую газету «Правда», ранее принадлежавшую украинским сепаратистам. Обеспечивали и другими «заказами». Так, имеются доказательства, что в период Балканских войн Лев Давидович, будучи фронтовым корреспондентом «Киевской мысли», поставлял сведения для австрийской, а через Парвуса — для германской и британской разведок.

Но затем развернулась подготовка к новой атаке на Россию, которая неожиданно быстро для своих врагов оправилась от потрясений, снова набирала силу. В конце 1911 г. США под давлением своих банкиров денонсировали русско-американский торговый договор 1832 г., а в 1912 г. в Нью-Йорке состоялся международный сионистский съезд. Отнюдь не тайный, проходивший открыто и торжественно. Ход его широко освещался прессой — в частности, газета «Нью-Йорк Сан» оповестила, что на съезде была поставлена задача «поставить Россию на колени». Для этого был создан специальный фонд, в деле приняли участие Яков Шифф, его компаньоны из второго по величине банка США «Кун и Лоеб», присоединились Ротшильды, Варбурги, директор лондонского банка «Джойнт Сток» Мильнер и др.

В том же 1912 г. американские финансовые круги провели на пост президента США Вудро Вильсона — направлял и регулировал его политику ближайший «друг» и советник полковник Хаус (в результате его регулировок Вильсона стали за глаза называть «марионеткой Ротшильдов»). Ну а Германия в это же время резко активизировала приготовления к войне. Расширялись и реорганизовывались сети агентуры в нашей стране. Причем занимались этим не только специалисты военной разведки. Одним из руководителей германских спецслужб стал крупнейший гамбургский банкир Макс Варбург, под его патронажем заблаговременно, в 1912 г. в Стокгольме был создан «Ниа-банк» Олафа Ашберга, через который позже пойдут деньги большевикам…

Конечно же, не случайно в 1912 г. начался новый «подъем» у российских революционеров. Связи с «финансовым интернационалом» у них существовали, и можно даже выделить появление своеобразных «пар». Яков Свердлов — «полевой командир» в России, а его брат Вениамин — банкир в США. Лев Троцкий — революционер в эмиграции. А в России действует его дядя — Абрам Животовский, который за 12 лет из помощника провизора становится купцом первой гильдии, банкиром и мультимиллионером. Родственные отношения дядюшка и племянник между собой поддерживали, переписывались. Их родственниками являлись также Каменев, женатый на сестре Троцкого, Мартов. Еще одна «пара» — братья Менжинские. Один — большевик, другой — крупный банкир.

Мировая война создала благоприятную почву для разрушительных процессов. Германия и Австро-Венгрия бросили в атаки не только фронтовые армии, но и «пятые колонны» — шпионов, диверсантов, принялись поддерживать и финансировать революционеров, сепаратистов. Но и союзники вели себя коварно, постоянно норовили подставить. В прошлой главе мы уже рассказывали, что первый сокрушительный удар Россия получила именно от союзников! Получалось, что «друзья» и противники России действуют порознь, но в одном направлении. Кстати, давно уже известна история с «германским золотом» для большевиков, которое по поручению кайзеровского правительства поступало от Макса Варбурга, «отмывалось» через «Ниа-банк» Ашберга и переводилось в Россию. Но почему-то никто не задается вопросом: а откуда же у Германии могло быть «лишнее» золото? Она вела тяжелейшую войну на нескольких фронтах, закупала за рубежом сырье, продовольствие, помогала своим союзникам Турции, Болгарии, Австро-Венгрии. А революции — дело дорогое. На это были затрачены сотни миллионов.

К 1917 г. избыточные средства имелись только в одной стране, в США, которые получали огромный «навар» от поставок воюющим государствам и за время войны превратились из «мирового должника» в «мирового кредитора». А в Америке жили и действовали братья Макса Варбурга — Пол и Феликс. Они были компаньонами Шиффа и банка «Кун и Лоеб», причем Пол Варбург являлся вице-президентом Федеральной резервной системы США (по функциям — аналог Центробанка, но является не государственной структурой, а кольцом частных банков). Э. Саттон приводит доказательства, что в финансировании революции принимали также участие Морган и ряд других банкиров.

А в ее планировании и осуществлении важную роль сыграло окружение президента Вильсона. В том числе его «серый кардинал» Хаус. Он еще летом 1914 г. был озабочен раскладом сил в войне и докладывал Вильсону, что победа Антанты «будет означать европейское господство России». Но и победу Германии он считал крайне нежелательной для США. Отсюда напрашивался вывод — победить должна Антанта, но без России. Хаус задолго до Бжезинского высказывался, что «остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная Европейская часть страны». Ну а летом 1916 г. он внушал президенту, что Америка должна будет вступить в войну, но только после свержения царя, чтобы сама война приобрела характер борьбы «мировой демократии» против «мирового абсолютизма». А ведь срок вступления США в войну оговаривался с державами Антанты заранее! Назначался на весну 1917 г.

К катастрофе России приложила руку не только Америка. Одним из единомышленников и ближайших сподвижников Хауса стал резидент британской разведки МИ-6 в США Вильям Вайсман (до войны — банкир и после войны станет банкиром, причем будет принят на фирму «Кун и Лоеб»). Через Вайсмана политика Хауса согласовывалась с верхушкой правительства Англии — Ллойд Джорджем, Бальфуром, Мильнером.

Тайные связи обнаруживают такие хитросплетения, что порой остается только руками развести. Так, дядя Троцкого Животовский являлся компаньоном Путилова, солидным акционером «Русско-Азиатского банка». Он находился в тесных контактах с Олафом Ашбергом, хозяином «отмывочного» «Ниа-банка», создал с ним совместную «Шведско-русско-азиатскую компанию». А деловым представителем Животовского в США был не кто иной, как Соломон Розенблюм, более известный под именем Сиднея Рейли. Бизнесмен и одновременно шпион, работавший на Вильяма Вайсмана. Офис, где Рейли вел деловые операции, находился в Нью-Йорке по адресу Бродвей-120. В одном кабинете с Рейли работал его компаньон, некий Александр Вайнштейн. Тоже приехавший из России, тоже связанный с британской разведкой — и устраивавший в Нью-Йорке сборища российских революционеров. А брат Александра, Григорий Вайнштейн, был владельцем газеты «Новый мир» — редактором которой по приезде в США стал Троцкий. В редакции газеты сотрудничали также Бухарин, Коллонтай, Урицкий, Володарский, Чудновский. Мало того, по указанному адресу, Бродвей-120, располагалась банковская контора Вениамина Свердлова, и они с Рейли были закадычными друзьями. Не слишком ли много «совпадений», как вы считаете?

Да и мимо такой фигуры, как Троцкий, британский резидент Вайсман пройти никак не мог. Столько общих знакомых! Вайсман разработал особый план «Управление штормом», согласно коему следовало влиять на события в России через «своих» людей. Позже в написанном им труде «Разведывательная и пропагандистская работа в России» Вайсман уклончиво укажет, что «один из наших американских агентов, очень известный интернациональный социалист… был сразу же принят большевиками и допущен на их собрания». По всем признакам под характеристики этого «интернационального социалиста» подходит только один человек — Лев Давидович.

Внутри России у американо-британской «закулисы» тоже было все схвачено. Ее эмиссаров хватало не только в Думе, но и в царском правительстве. Одним из таковых являлся министр финансов Барк, заключавший крайне невыгодные договоры о займах, которые требовалось «обеспечивать» отправкой в Англию русского золота (и не оно ли потом, после «отмывок» в Британии, США и Швеции, шло под маркой «германского» на финансирование большевиков?) Агентами чужеземных врагов России были также товарищ министра путей сообщения Ломоносов (в дни революции загнавший поезд Николая II вместо Царского Села к заговорщикам в Псков), министр внутренних дел Протопопов (клавший под сукно доклады полиции о заговоре и на три дня задержавший информацию царю о беспорядках в столице). В Февральской революции активно поучаствовали дипломаты и спецслужбы Англии и Франции. Заговорщики, готовившие переворот, были тесно связаны с послами этих держав Бьюкененом и Палеологом.

А при поддержке Барка 2 января 1917 г., буквально накануне революции, в Петрограде было впервые в России открыто отделение американского «Нейшнл Сити-банка». Причем первым клиентом стал заговорщик Терещенко, получивший кредит в 100 тыс. долларов (по нынешнему курсу — 3–4 млн долл). Исследователь русско-американских финансовых отношений С. Л. Ткаченко отмечает, что кредит в истории банковского дела был совершенно уникальным — без предварительных переговоров, без указания цели займа, обеспечения, условий погашения. Просто дали деньги, и все. Накануне грозных событий в Петрограде побывал и военный министр Англии банкир Мильнер. Имеются сведения, что он также привез весьма крупные суммы. В отель «Франция», где расположился Мильнер, наведывались все заговорщики — Львов, Гучков, Терещенко, Керенский. А. А. Гулевич приводит доказательства, что как раз после этого визита агенты британского посла Бьюкенена спровоцировали в Петрограде беспорядки.

Американский посол в Германии Додд впоследствии сообщил, что в февральских событиях важную роль сыграл представитель Вильсона в России Крейн, директор компании «Вестингауз Электрик». А когда революция грянула, Хаус писал Вильсону: «Нынешние события в России произошли во многом благодаря Вашему влиянию». Да уж, влияние было несомненным. После того как Николая II обманом вынудили отречься и обманом же подсунули ему на подпись список правительства (якобы от лица Думы, которая этого вопроса никогда не рассматривала), «легитимность» новой власти обеспечила отнюдь не всенародная поддержка — ее обеспечило мгновенное признание со стороны Запада. США признали Временное правительство уже 22 марта, известный американист А. И. Уткин отмечает: «Это был абсолютный временной рекорд для кабельной связи и для работы американского механизма внешних сношений». 24 марта последовало признание со стороны Англии, Франции, Италии.

Частенько рассуждают, будто русский народ оказался не готов к демократии по западным образцам. Но эти версии выдают полную некомпетентность авторов. Временное правительство было куда более диктаторским, чем царское! Оно сделало то, на что не решался Николай II, — распустило Думу. Кучка заговорщиков, дорвавшихся до руля государства, сосредоточила в своих руках и законодательную, и исполнительную, и верховную власть. И сама в узком кругу решала, кого допустить в свою среду, кого отправить в отставки. Но таких вопиющих нарушений «демократии» иностранцы упорно «не замечали».

После Февральской революции заторопились на родину и эмигранты. Агенты Парвуса Платтен, Моор, Радек уговаривают Ленина ехать через Германию. А у Троцкого возникает другая проблема. Его путь лежал через зоны морского контроля Англии и Франции, однако в досье их контрразведок он значился немецким агентом. Но решилось все очень легко — Троцкий тут же получил американское гражданство и паспорт США! Опять в «рекордные» сроки. Ряд американских политических деятелей и историков подтверждали, что сделано это было по указанию президента Вильсона. Очевидно, не без участия Хауса и Вайсмана. Ленин и Троцкий отъезжают в Россию одновременно.

Но затем происходит странная история. Британские власти без всяких проблем выдают Троцкому транзитную визу, но в первом же канадском порту, Галифаксе, его и спутников арестовывают как агентов Германии. А через месяц Госдепартамент США вдруг вступается за своего гражданина, вмешивается и посольство Великобритании в Вашингтоне, и, к удивлению контрразведчиков, Троцкого освобождают. Объяснение тут может быть только одно. Точно так же, как в 1905 г. «тормознули» Ленина, так в 1917 г. предпочли «тормознуть» Льва Давидовича. На этот раз первым должен был приехать и стать вождем революции Ленин — именно проследовавший через Германию! «Запачканный» этим, маркированный в качестве «германского ставленника». Западные теневые круги готовились сокрушить Россию, но свалить вину сугубо на немцев. И Троцкого арестовали, чтобы его тоже представить немецким ставленником, выпятить «германский след» и скрыть англо-американский.

Разумеется, не все западные политики и дипломаты были причастны к этим операциям. И степень их допуска к тайнам была различной. Французская и часть британской «закулисы» полагали, что в ходе Февральской революции цели подрывных акций достигнуты. Россия ослаблена. Ее новые правители куда более послушны зарубежным «наставникам», чем царь и его министры. При дележке плодов победы восточную союзницу можно будет обойти. Стало быть, пора стабилизировать положение в России, чтобы с ее помощью завершить войну. Но высшие круги политической и финансовой элиты США и Англии вынашивали другой план. Россия должна была пасть окончательно. И выйти из войны. Да, таким образом откладывалось достижение победы. На фронтах должны были пролиться дополнительные моря крови, пасть еще сотни тысяч французов, англичан, американцев. Но и выигрыш обещал быть колоссальным — Россия навсегда выбывала из числа конкурентов Запада. Мало того, ее саму можно было пустить в раздел вместе с побежденными.

Для этого была применена ступенчатая система сноса. Либералы-заговорщики во главе со Львовым, наломав дров, под давлением западных держав вынуждены были уступить власть еще более радикальным «реформаторам» во главе с Керенским. А на смену им уже подталкивались большевики. Интриги вокруг России летом и осенью 1917 г. представляются весьма красноречивыми. Когда Корнилов предпринял попытку навести в стране порядок, он сначала получил горячую поддержку британских и французских дипломатов. Но их политику сорвал посол США в Петрограде Френсис. По его настоянию и по каким-то новым полученным инструкциям послы Антанты вдруг резко изменили позицию и вместо Корнилова поддержали Керенского. В дальнейшем дипломаты Антанты во главе с Бьюкененом старались нажать на Керенского, внушая ему необходимость действовать решительно и расправиться с большевиками. Но и это сорвал Френсис, и Бьюкенен жаловался в Лондон, что посол США саботирует выработку «общей политики Запада в отношении кабинета Керенского», что «американцы играют в собственную игру».

Кроме официальных представителей иностранных держав, действовали и неофициальные. Например, в Россию прибыла американская миссия Красного Креста. Дело вроде бы хорошее, благородное, правда? Но состав ее был довольно странным. Из 24 членов миссии лишь 7 имели какое-то отношение к медицине. Остальные — представители банков, крупных промышленных компаний и разведчики. Возглавлял миссию Уильям Бойс Томпсон, один из директоров Федеральной резервной системы США. Его заместителем был полковник Раймонд Робинс. При миссии состоял и Джон Рид, не только журналист и автор панегирика Троцкому «10 дней, которые потрясли мир», но и матерый шпион. Он «оказывал услуги» американскому правительству еще в мексиканскую революцию, в 1915 г. арестовывался русской контрразведкой, при нем нашли улики в связях с украинскими сепаратистами, но под давлением госдепартамента США его пришлось отпустить. При миссии состояло и трое секретарей-переводчиков: капитан Иловайский — большевик, Борис Рейнштейн — позже стал секретарем Ленина, и Александр Гомберг — в период пребывания Троцкого в США был его «литературным агентом». Нужны ли комментарии?

Раймонд Робинс стал одним из ближайших советников Керенского. Британский атташе Нокс доносил, что его влияние на министра-председателя «чрезвычайно растет» и он внушает Керенскому «очень опасные идеи». Еще одним очень близким доверенным лицом Керенского стал Сомерсет Моэм — будущий великий писатель, а в то время секретный агент британской МИ-6, подчинявшийся резиденту в США Вайсману. Стоит ли удивляться, что при таких советниках министр-председатель принимал худшие из решений и фактически упустил власть, доставшуюся большевикам почти без борьбы?

Кстати, с июля по октябрь они не получали финансирования от Германии. После провала июльского путча эти каналы были вскрыты русской контрразведкой. А. Г. Латышев в своей работе «Рассекреченный Ленин» приводит документы, свидетельствующие, что Владимир Ильич оборвал даже запасные каналы, опасаясь окончательно дискредитировать партию. Но могли ли возникнуть проблемы с деньгами, если в Петрограде находился столь своеобразный американский Красный Крест во главе с одним из директоров ФРС США? Справка Секретной службы Соединенных Штатов от 12 декабря 1918 г. отмечала, что крупные суммы для Ленина и Троцкого шли через вице-президента ФРС Пола Варбурга. Известно и то, что после победы большевиков, 30 ноября, Томпсон и Робинс посетили Троцкого, конфиденциально побеседовали, и 2 декабря Томпсон направил запрос Моргану — перечислить советскому правительству 1 млн долларов. Видимо, на экстренные нужды. Об этом сообщала газета «Вашингтон пост» от 2 февраля 1918 г., сохранилась и фотокопия ответной телеграммы Моргана о перечислении денег.

Зачем предпринимались все усилия и расходы, истинные организаторы революции хорошо знали. Тот же Томпсон, покинув Россию, остановился в Лондоне, вместе с помощником Хауса Ламотом провел переговоры с британским премьером Ллойд Джорджем и 10 декабря 1917 г. представил ему меморандум, где указывалось: «…Россия вскоре стала бы величайшим военным трофеем, который когда-либо знал мир». Да, «трофей» был грандиозный. Наша страна выбыла из числа победителей в войне, раскололась на национальные республики и враждующие лагеря. Причем советское правительство оказалось насквозь заражено агентами «сил неведомых» и действовало фактически под их контролем.

Троцкий на переговорах в Бресте не только провозгласил известную формулу «ни войны, ни мира». Он своим приказом распустил остатки армии. А на конфиденциальной встрече с министром иностранных дел Австро-Венгрии Черниным откровенно подсказал, что не может «отказаться от своих принципов», но «германцы могут коротко и ясно заявить, каковы те границы, которых они требуют», и «если речь пойдет о грубых аннексиях», то «Россия слишком слаба, чтобы сопротивляться». Разумеется, противник воспользовался советом, двинул войска захватывать то, что ему хотелось.

А Троцкий под предлогом германской угрозы 1 марта отдает приказ Мурманскому совету: «Вы обязаны принять всякое содействие союзных миссий». Этот приказ открыл дорогу для британо-американской интервенции Русского Севера. Вполне официально, без сопротивления, с согласия советского правительства (против был только Сталин). Хаус писал в дневнике: «Троцкий просил о сотрудничестве в Мурманске и по другим вопросам». С 14 марта Лев Давидович неожиданно для многих назначается наркомом по военным и морским делам. Причем главными его советниками при формировании новой, Красной армии становятся… британские разведчики Локкарт, Хилл, Кроми, американец Робинс, французы Лавернь и Садуль.

Костяк армии, кстати, образовали отнюдь не русские, а нахлынувшие из-за рубежа «интернационалисты», латыши, китайцы. И хотя представители Антанты декларировали, будто содействуют обороне России против Германии, в войска было влито 250 тыс. немецких и австрийских пленных, они составили 19 % численности красных вооруженных сил! Впоследствии генконсул США Харрис уличил Робинса, что тот, помогая формировать и вооружать части из неприятельских подданных, прекрасно знал о подобном положении дел. Но против кого же предназначалась такая армия? Ясное дело, Антанта помогала создавать ее не против себя. И против немцев она не годилась. Остается — против русского народа…

К углублению российской трагедии прилагал усилия не только Лев Давидович. Эмиссарами зарубежной «закулисы» в советской верхушке были также Каменев, Зиновьев, Бухарин, Раковский, Свердлов, Коллонтай, Радек, Крупская. Важнейшую роль играл серенький и непримерный Ларин (Лурье). Он вошел в президиум ВСНХ, каким-то образом заслужил репутацию «экономического гения», приобрел очень большое влияние на Ленина. Даже такой ярый русофоб, как американский историк Р. Пайпс, отмечал, что «другу Ленина, парализованному инвалиду Ларину-Лурье принадлежит рекорд: за 30 месяцев он разрушил экономику сверхдержавы». Именно он разрабатывал и внедрял через Владимира Ильича схемы «военного коммунизма»: запрет торговли и замена ее «продуктообменом», продразверстка, всеобщая трудовая повинность с бесплатной работой за хлебную карточку, принудительная «коммунизация» крестьян…

Все это привело к голоду, разрухе. И к масштабному разжиганию гражданской войны. А западные державы отлично пользовались. Вынашивали планы расширения интервенции, дальнейшего расчленения страны. Что ж, их ставленники в руководстве большевиков помогали и в этих вопросах. Например, еще 5 марта 1918 г. Троцкий в беседе с Робинсом выражал готовность отдать под контроль американцев главную железнодорожную артерию России, Транссибирскую магистраль.

А 27 апреля по просьбе союзников Лев Давидович вдруг приказал приостановить отправку на восток Чехословацкого корпуса — его предполагалось через Владивосток вывезти во Францию. Но теперь чешские эшелоны остановились в разных городах и на разных станциях от Волги до Байкала. 11 мая в Лондоне в резиденции Ллойд Джорджа состоялось секретное заседание, где было решено «рекомендовать правительствам стран Антанты не вывозить чехов из России», а использовать «в качестве интервенционистских войск». И Троцкий немедленно подыграл! 25 мая по ничтожному поводу драки между чехами и венграми в Челябинске он издал приказ разоружить корпус: «Каждый чехословак, найденный вооруженным… должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором найден хотя бы один вооруженный солдат, должен быть выгружен из вагонов и заключен в концлагерь».

Приказ сыграл явно провокационную роль. Корпус взбунтовался. А «на выручку» чехам хлынули контингенты Антанты. Сибирь фактически отделилась от России. Это нашествие сопровождалось колоссальным разграблением. С Севера, из Закавказья, Одессы, Сибири интервенты вывезли огромные ценности, значительно превышавшие их затраты на «антисоветскую» борьбу. Впрочем, свергать советскую власть они вовсе не намеревались. Об этом недвусмысленно заявлял Ллойд Джордж: «Целесообразность содействия адмиралу Колчаку и генералу Деникину является тем более вопросом спорным, что они борются за единую Россию. Не мне указывать, соответствует ли этот лозунг политике Великобритании».

Впоследствии английский премьер-министр признавал: «Мы не собирались свергнуть большевистское правительство в Москве». О том же говорил и Вильсон: «Всякая попытка интервенции в России без согласия советского правительства превратится в движение для свержения советского правительства ради реставрации царизма. Никто из нас не имел ни малейшего желания реставрировать в России царизм». Чехи на Сибири и на Урале, англичане на Севере, в Закавказье, Средней Азии, французы на Юге России, японцы на Дальнем Востоке лишь прибирали к рукам, что «плохо лежит».

Но планы прямой интервенции потерпели крах. Во-первых, в лагере Антанты не было единства, все видели друг в друге конкурентов, американцы боялись чрезмерных аппетитов и усиления англичан и японцев. Во-вторых, поднялось народное сопротивление. А руководство большевиков состояло не только из чужеземных агентов. В нем сформировалось патриотическое крыло — Сталин, Фрунзе, Дзержинский, Орджоникидзе, Ворошилов и др. В-третьих, карты западных держав смешало Белое движение. Несмотря на свою слабость, разобщенность, противоречивость, оно заняло строго патриотическую позицию, кабальные сделки с иностранцами отвергало и провозгласило борьбу за «единую и неделимую».

Хотя тем самым оно подписало себе смертный приговор. Если разобраться, то белогвардейцы не имели ни малейшего шанса на победу — поскольку слепо, до последнего держались за союз с Антантой. А Антанта сделала все, чтобы они не смогли победить. Поддержка белых, по сравнению с реальными возможностями Запада, была мизерной. И осуществлялась она только для затягивания гражданской войны, нарастания взаимного ожесточения, чтобы катастрофа России стала необратимой. Причем даже в ходе боевых действий можно отметить четкую координацию действий иностранцев и их эмиссаров в советских верхах.

Например, ходили легенды про поезд Троцкого — там, где он появлялся, поражения сменялись победами. Объясняли, что в поезде действовал штаб из лучших военных специалистов, да и сам он являлся серьезной боевой единицей с запасами оружия, отрядом отборных бойцов-латышей, дальнобойными морскими орудиями. Но этот поезд имел оружие, куда более серьезное, чем пушки. Мощную радиостанцию, позволявшую связываться даже со станциями Франции и Англии. Вот и проанализируйте ситуацию. В октябре 1919 г. армия Юденича чуть не берет Петроград. Туда мчится Троцкий, драконовскими мерами организуя оборону. Но наряду с этим загадочные вещи начинают твориться в белых тылах. Британский флот, который должен был прикрыть наступление со стороны моря, вдруг уходит в Ригу. Союзные Юденичу эстонские части неожиданно бросают фронт. А Лев Давидович по странной «прозорливости» нацеливает контрудары точнехонько на оголившиеся участки!

Позже эстонское правительство проговорилось, что уже с октября вступило с большевиками в тайные переговоры. А в декабре, когда разбитые белогвардейцы и десятки тысяч беженцев откатились в Эстонию, началась вакханалия. Русских убивали на улицах, загоняли в концлагеря, женщин и детей заставляли сутками лежать на морозе на железнодорожном полотне. Множество людей умерло. За это большевики щедро расплатились, заключив 2 февраля 1920 г. с Эстонией Тартусский договор, признав ее независимость и в придачу к национальной территории отдав ей 1 тыс. кв. км русской земли.

Гнойник десятый

Как уничтожали русский флот

Мы уже рассказывали, что после подписания Брестского мира Троцкого, вчерашнего наркома иностранных дел, назначили на другой высокий пост — он возглавил военное ведомство Советской республики. Произошло это довольно странным образом. Правительство большевиков решило перебраться из Питера в Москву — там было более безопасно, ведь немцы остановились совсем рядом с Петроградом. Переезжали двумя поездами: в первом — Свердлов и обслуживающий персонал, во втором — Ленин с основной частью правительства. Но Троцкий ехал третьим поездом, персональным. А в один вагон с собой взял Брюса Локкарта, Джорджа Хилла и прочих сотрудников британской миссии. А вдогон Ленину, в поезд, полетела телеграмма, что без него состоялось заседание «питерской части ЦК». Председательствовал на нем троцкист Иоффе и извещал Владимира Ильича: «Единогласно было принято мое предложение о назначении Троцкого народным комиссаром по военным делам… Политическое значение этого назначения неизмеримо, особенно в Англии и Франции, по последним полученным мною сведениям. Настаиваю на немедленном осуществлении этого шага».

Ситуация дичайшим образом выходила за рамки партийной дисциплины. Какая-то самозваная «питерская часть ЦК» принимает «единогласно»! Какой-то второсортный Иоффе позволяет себе «настаивать», да еще и «немедленно». Но Ленин почему-то… соглашается. 14 марта, неожиданно для многих большевиков, Совнарком назначил Троцкого наркомом по военным и морским делам, председателем Реввоенсовета республики. Во главе вооруженных сил поставили человека, ни одного дня не служившего в армии и не державшего в руках винтовку! В советском руководстве сработали некие скрытые пружинки, и сработали безотказно. Главная причина назначения отмечалась в телеграмме Иоффе: тесные связи Троцкого с державами Антанты. А Ленин в данное время считал наилучшей политикой лавировать между двумя империалистическими блоками — верил, что таким образом можно выиграть.

Что ж, западные страны даже после Бреста не отказались от сотрудничества. Обосновывали: если русская армия усилится, то большевиков снова можно будет вовлечь в союз против немцев. В архиве Франции сохранилась телеграмма военного атташе в России генерала Лаверня верховному главнокомандующему Антанты маршалу Фошу, переданная из Москвы через Мурманск 23 марта 1918 г.: «Троцкий собрал представителей Франции, США, Великобритании, Италии, чтобы просить об организации военной помощи (все обещали помощь). Троцкий обратился ко мне с предложением возглавить эту работу… Итальянский представитель передал в мое распоряжение своих офицеров, представитель Америки пообещал помощь, англичане объявили, что их офицеры уже почти все покинули Россию…». Фош одобрил позицию Лаверня, предоставил ему «свободу действий» и передал для Троцкого: «Я одобряю Вашу инициативу по реорганизации русской армии».

Развернулась помощь снаряжением, техникой. Робинс телеграфировал в США, что дела идут отлично, и срочно просил прислать десяток американских офицеров для Троцкого. Лавернь прикомандировал к Красной армии часть французских инструкторов, действовавших в Румынии. Да и англичане в стороне не остались. «Неразлучным» советником Троцкого стал сотрудник МИ-6 капитан Хилл. Лев Давидович поручил ему возглавить работу по организации военной разведки и контрразведки. Локкарт докладывал в Лондон, что союзники получали от наркома любую документацию и любые сведения, которые запрашивали.

В это время из Нью-Йорка в Россию перебрался и Сидней Рейли. По пути из Америки этот бизнесмен и шпион побывал в Лондоне, с ним встретился глава МИ-6 Мансфилд Каминг (тот самый, которого Флемминг в романах о Джеймсе Бонде обозначает только инициалом, «сэр К»), признал весьма перспективным агентом. Рейли стал штатным офицером МИ-6, получил чин лейтенанта. В России он завел дружбу с помощником Троцкого, руководителем Высшего военного совета генералом М. Д. Бонч-Бруевичем. В британских архивах сохранились донесения Рейли, где он сообщал как минимум о восьми обстоятельных беседах с генералом, не скрывавшим от него никаких секретов и излагавшим самую широкую военную и политическую информацию. В Англии эти донесения оценивались очень высоко, с ними знакомили руководителей военной разведки, адмиралтейства и МИДа.

В Москве Рейли встретился и со своим приятелем Вениамином Свердловым. От него шпион стал получать не только ценную информацию, но и закрутил сногсшибательный бизнес по вывозу за рубеж русских ценностей. Таким образом, у советской верхушки установились вполне дружеские связи со спецслужбами Англии. В сеть Рейли был вовлечен брат генерала М. Д. Бонч-Бруевича — управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич. Еще один офицер британской разведки, Артур Рэнсом, стал любовником секретарши Троцкого, а потом и женился на ней.

В итоге формирование Красной армии развернулось под неусыпным присмотром иностранцев. Кстати, сам Троцкий в вопросы практического руководства войсками не вникал. Не разбирался в этом, да и считал себя слишком крупной фигурой, чтобы копаться в «мелочах». Но закулисные покровители находили ему талантливых помощников: Склянского, Смилгу, Лашевича. А для непосредственного командования и штабной работы стали широко привлекать «военспецов» из офицеров и генералов царской армии. Троцкий им не доверял, в мае издал приказ о заложниках. На ответственные посты назначались только те офицеры, чьи семьи находились в пределах Советской России, — и каждый оповещался под расписку, что в случае измены его близкие будут расстреляны. Кроме того, вводился институт политкомиссаров — по мысли Льва Давидовича, они должны были стать «револьвером, приставленным к виску командира».

Впрочем, иностранные советники были себе на уме. Вскоре обнаружилось, что «одной рукой» они помогали большевикам создавать армию, а «другой рукой», исподтишка попытались уничтожить флот России! А военно-морские силы и без того пребывали в плачевном состоянии. При подготовке революции матросов постарались разложить и возбудить посильнее. На морских базах откуда-то появлялись в неимоверных количествах спирт, кокаин. Февральский переворот ознаменовался кровавыми погромами и убийствами офицеров на Балтике, Октябрьский переворот — на Черном море. После этого часть офицеров ушла с кораблей, схлынула и часть матросов, кто по домам, кто в красные отряды.

Многие еще оставались. Самые преданные, самые верные — те, кто душой прирос к морской службе, не мыслил себя без флота. Но под угрозой оказались основные базы. По Украине продвигались немцы, под их покровительством власть захватила националистическая Центральная Рада. Черноморский флот покинул Севастополь и перешел в Новороссийск. А Балтийский флот базировался в Гельсингфорсе (Хельсинки). В Финляндии против красногвардейцев выступили националисты, позвали на помощь немцев. Наступающие белофинны убивали не только красных, а вообще русских, в том числе мирных жителей. Но Троцкий запретил балтийцам заступаться за соотечественников (и за красногвардейцев тоже). Флот оказался в положении странного «нейтралитета». Немцы и белофинны ворвались в Гельсингфорс, возникла опасность, что они захватят корабли.

Спасти их было более чем проблематично. Команды некомплектные, машины давно не ремонтировались, а весна выдалась поздняя. Финский залив был покрыт льдом, его засоряли многочисленные мины, сорванные с якорей штормами. Однако начальник морских сил Балтики Алексей Михайлович Щастный и его подчиненные сделали невозможное. В течение апреля 1918 г. корабли несколькими эшелонами покидали Финляндию, направляясь к Кронштадту. Неисправные суда вели на буксирах. Через льды, через мины удалось провести 259 кораблей и судов — из них 6 линкоров, 5 крейсеров, несколько десятков эсминцев, подводных лодок. Сохранили весь флот, не потеряли ни единого судна! Надо сказать, немцы этому не препятствовали. Сперва они вынашивали идею завладеть лучшими кораблями — потребовать от большевиков «продать» их Германии (то бишь отдать за символическую цену). Но обдумали и отказались: у немцев не было лишних подготовленных экипажей, использовать эти корабли в ходе мировой войны все равно не получилось бы. Так зачем тратиться на ремонт, обслуживание? Русский флот, запертый в Кронштадте, Германия считала для себя не опасным.

Немцы-то не мешали, зато со стороны Троцкого посыпались вдруг непонятные решения. 24 апреля от имени Наркомата по морским делам он представил в Совнарком доклад, где предлагал все наши торговые суда на Балтийском море и 8 госпитальных судов передать… английскому правительству. Под фиктивным прикрытием — якобы их продают Дании. Ленин отверг странное предложение, но последовали другие акции. После перебазирования в Кронштадт Лев Давидович распорядился демобилизовать всех моряков, а потом набирать заново, как бы уже в другой, Красный флот. При этом многих офицеров «вычистили», другие сами не захотели больше служить. Ушла часть матросов и унтер-офицеров. Поредевшие команды оказались ослаблены. А 3 мая Щастный получил телеграмму Троцкого № 126/м, где предписывалось разработать «план уничтожения военного имущества, запасов, судов, портовых сооружений и т. п.». Щастный не понимал, что происходит. Никакой угрозы со стороны немцев уже не было!

Но 21 мая, в ответ на доклад об обстановке на Балтике, он получил новую резолюцию наркома. Лев Давидович ссылался на возможность нового удара немцев и финнов и запрашивал: «Приняты ли все необходимые подготовительные меры для уничтожения флота в случае крайней необходимости?» Мало того, предписывалось сформировать команды «ударников» для подрыва кораблей. За выполнение такой задачи назначалось крупное денежное вознаграждение. А формировать команды «ударников» требовалось в строгой тайне от других моряков!

Щастный еще раз попытался переубедить наркома. 22 мая докладывал: «Ваш ответ на мой 803/оп не подтверждается поведением немцев в отношении Балтфлота… Угроза со стороны морских сил Финляндии не может быть достаточно сильной». Нет, Троцкий настаивал на исполнении. Запрашивал: «Внесены ли в банк известные денежные вклады на имя тех моряков, которым поручена работа уничтожения судов?» Щастному становилось ясно: дело нечисто. Только что спасли флот — и вдруг уничтожать его? Он смог предположить только одно — что уничтожения требуют немцы. Писал: «Значит, я должен вербовать этих Иуд Искариотов и обещать каждому тридцать сребреников?»

Нет, Алексей Михайлович спас флот во второй раз! Он смог это сделать только одним способом — разгласил секретные инструкции Троцкого. Вынес их на совещание флагманов, а потом на Съезд делегатов Балтфлота. Рассчитал, что после этого сами матросы будут настороже, не позволят тайно завербованным «ударникам» взорвать корабли. Эта надежда оправдалась. Балтийцы заволновались, возмутились. Они, как и Щастный, не знали, чем объяснить гибельные приказы. Заговорили — наверное, в Брестском договоре имеется секретный пункт о потоплении кораблей.

Хотя на самом деле такого пункта не было! Наоборот, до германского командования тоже дошли сведения, будто какие-то «анархисты» готовят на флоте диверсии, и немцы сочли необходимым предупредить об этом Ленина. Но ведь простые моряки не имели понятия о закулисных интригах! Съезд Балтфлота отправил делегацию в Москву, к Троцкому. Ему заявили, что корабли могут быть взорваны только после боя, в безвыходном положении, а «назначение наград за взрыв кораблей недопустимо». Лев Давидович заверил, будто ничего дурного не имелось в виду. Но он понял, что Щастный, распространив среди моряков информацию, сорвал операцию по ликвидации флота.

Начальник морских сил Балтики был вызван в Москву «по делам службы» и прямо в кабинете Троцкого арестован. Нарком обвинил его в «контрреволюционной агитации» — якобы он, разглашая приказы, хотел таким способом взбунтовать моряков. И лишь на следствии и суде открылось, что взорвать корабли требовали вовсе не немцы! Это был замысел англичан! Сам Троцкий отметил в свидетельских показаниях: «Ко мне лично не раз приходили представители английского адмиралтейства и запрашивали, предприняли ли мы меры для уничтожения флота». Выяснилось, что британцы обращались по тому же вопросу к адмиралам советской службы Беренсу и Альтфатеру. «К одному из членов Морской коллегии явился видный морской офицер и заявил, что Англия… готова щедро заплатить тем морякам, которые возьмут на себя обязательство… взорвать суда». Кто именно обращался, Троцкий, по его утверждению, «забыл». Но Альтфатер уточнил: «Фамилия английского офицера, упомянутого в показаниях Л. Троцкого, — командор Кроми». Это был военно-морской атташе Великобритании, и уж его-то Лев Давидович забыть никак не мог.

Да, именно Англия была заинтересована в том, чтобы сохранить безусловное господство на морях, в том числе после войны. Она опасалась, как бы русские корабли не захватили немцы, но и не желала, чтобы Россия сохранила сильный флот. А на Щастного, осмелившегося перейти дорожку Троцкому (и помешавшего выполнить задание зарубежных хозяев), обрушилась кара. Лев Давидович специально встречался и беседовал на эту тему со Свердловым, в ведении которого находился Верховный Ревтрибунал ВЦИК. Следователем был назначен Виктор Кингисепп, доверенное лицо Свердлова по самым грязным делам.

Специально перед слушанием дела Щастного было принято постановление о смертной казни. Расстрелы «контрреволюционеров» уже гремели вовсю, но в судебном порядке смертная казнь не применялась, она была отменена еще Временным правительством. Теперь «упущение» исправили. А кроме того, перед процессом Щастного был утвержден порядок апелляции — обжалование приговоров Верховного Ревтрибунала могло подаваться только в Президиум ВЦИК. Читай — лично Свердлову (Президиум он почти никогда не собирал. Указывал Аванесову, что записать в протокол).

Свидетелей, способных дать показания в пользу Щастного, на суд не допустили. Единственным свидетелем выступал Троцкий. А потом, забыв о роли свидетеля, проник в комнату совещаний Трибунала и обрабатывал судей 5 часов. Это действительно требовалось. Незадолго до того судили Дыбенко за куда более серьезный грех — дезертирство с фронта. Ограничились «предупреждением». Но в отношении Щастного Лев Давидович добился своего. Приговор гласил: «Расстрелять… привести в исполнение в 24 часа». Свердлов апелляцию, естественно, отклонил. А Троцкий боялся, как бы моряки не отбили своего начальника. Запретил вывозить его куда бы то ни было, приказал казнить в подвале Реввоенсовета. 22 июня в 5 часов утра он приехал лично — полюбоваться на мертвого врага. Мстил даже трупу, запретил выдавать родным, велел закопать там же, в подвале здания.

Драма разыгралась и на Черном море. Украинское правительство объявляло, что флот — его собственность, требовало возвращаться в Севастополь. Но и местные большевики провозгласили самостийную Кубано-Черноморскую республику. Она не желала слушать указаний из Москвы и тоже провозглашала, что флот принадлежит ей. Здесь человека, подобного Щастному, не нашлось, на кораблях пошел полный разброд. Некоторые экипажи постановили поделить судовые кассы и пьянствовали на берегу.

Официальная версия гласит, будто Ленин отдал по радио приказ выполнить требование Центральной Рады, поддержанное немцами, идти в Крым. А тайком 24 мая послал заместителя наркома по морским делам Вахрамеева с приказом потопить корабли. Эта версия весьма сомнительна. Данный приказ приводится в ПСС Ленина почему-то со ссылкой не на архивный номер первоисточника, а на журнал «Морской сборник». То есть журнал не пойми откуда напечатал его, а в ПСС перепечатали? Остается непонятным, почему заместителя Троцкого посылал не Троцкий, а Ленин? Наконец, Вахрамеев ехал не один. В письме Локкарта Робинсу упоминается, что, по просьбе Троцкого, на юг направили «комиссию британских морских офицеров для спасения Черноморского флота». Очевидно, и деньги везли, оплачивать исполнителей, топить корабли.

Агитация, развернутая в Новороссийске Вахрамеевым и англичанами, принесла успех лишь частично. Многих моряков она подтолкнула к противоположному выбору. Линкор «Воля» и 6 эсминцев 17 июня подняли якоря и ушли в Севастополь. Но часть кораблей не могла сдвинуться с места. На линкоре «Свободная Россия» из 2 тыс. человек команды осталось меньше 100, на эсминце «Килиакрия» — двое, на «Фидониси» — шестеро. Аналогичная ситуация сложилась на «Капитане Баранове», «Сметливом», «Стремительном» и др. И только два экипажа, эсминцев «Керчь» и «Лейтенант Шестаков», посланцы Троцкого и англичан уговорили выполнить их план.

18 июня два эсминца расстреляли торпедами и отправили на дно опустевшие корабли — их команды на берегу размазывали пьяные слезы, митинговали и рассыпали проклятия. Моряки «Керчи» и «Лейтенанта Шестакова» не без оснований опасались, что их растерзают. Поэтому в Новороссийске не остались. Отправились в Туапсе и затопили свои корабли там. Другая часть флота, вернувшаяся в Севастополь, уцелела. Немцы ее отнюдь не захватывали. Корабли стояли и ржавели у причалов. Некоторые из них достались красным, большинство — белым. В 1920 г., взяв на борт армию Врангеля и гражданских беженцев, они двинулись в изгнание, в Турцию.

Французские оккупационные власти отправили эскадру еще дальше, на свою морскую базу в Бизерте (Тунис). А через несколько лет Франция конфисковала корабли. Припомнила долги царского правительства, скупые поставки белогвардейцам, скаредно подсчитала мизерное содержание беженцев. Кровь русских солдат и офицеров, самоотверженно спасавших Францию в годы Первой мировой, в расчеты не принималась. Но корабли, стоявшие в Тунисе без ремонта и регламентных работ, пришли в негодность. Французы продали их на металлолом. Оскорбленные русские моряки сделали единственное, что они могли в данной ситуации, — затопили эскадру на рейде Бизерты.

А несколько наших кораблей революция застала в английских портах. И вот их-то Лев Давидович все-таки сумел подарить англичанам. Попросту отказался платить за стоянку и ремонт, и британское правительство получило законное основание прибрать их к рукам. В их числе, кстати, находился знаменитый крейсер «Варяг». Но он, как и другие конфискованные корабли, уже устарел, для английского флота оказался без надобности. В 1925 г. «Варяга» продали немцам на металлолом. Однако Господь избавил героический корабль от унизительной разделки чужеземными руками. Когда «Варяга» буксировали в Германию, он попал в бурю в Ирландском море и затонул.

Основой новых, советских военно-морских сил послужили те самые корабли, которые удалось спасти Алексею Михайловичу Щастному. Они выступили костяком для возрождения флотов на Балтике и Черном море, для создания новых флотов — Северного, Тихоокеанского. На них обучались новые поколения матросов и офицеров. Их орудия вели огонь по врагу в Великую Отечественную. Обороняли Ленинград, высаживали десанты на Дальнем Востоке, громя Японию. Конечно, Алексей Михайлович не мог предвидеть этого. Он просто и честно выполнил свой долг моряка.

Гнойник одиннадцатый

Мятеж, которого не было

История — увы, наука необъективная. Многие факты впоследствии искажаются, затушевываются. Другие преднамеренно стираются. Например, исказилось представление, будто после Октябрьской революции 1917 г. началось правление большевиков. На самом же деле к власти пришла довольно широкая коалиция левых партий. Мы уже упоминали, что в составе правительства, Совнаркома, ряд портфелей получили левые эсеры. А Всероссийский центральный исполнительный комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов (ВЦИК) стал подобием многопартийного парламента, в него вошли также правые эсеры, меньшевики, анархисты, несколько мелких политических организаций. Но в скором времени развернулась жестокая борьба внутри образовавшейся коалиции.

В марте 1918 г. в знак протеста против Брестского мира левые эсеры вышли из Совнаркома — чему большевики только порадовались. Теперь-то правительство стало однопартийным. Однако во ВЦИК все партии еще оставались и составили там парламентскую оппозицию. Впрочем, она просуществовала не так уж долго. В апреле под предлогом грабежей и уголовщины была разгромлена и исключена из ВЦИК партия анархистов. Причем левые эсеры, правые эсеры и меньшевики горячо поддержали такой шаг. Считали, что избавляются от конкурентов.

В мае по всей Транссибирской магистрали против большевиков выступили части Чехословацкого корпуса. Это стало детонатором антисоветских восстаний в Поволжье, на Урале, в Сибири. В них приняли активное участие меньшевики и правые эсеры. Разумеется, не те, которые заседали в Москве во ВЦИК, а местные представители. Но большевики воспользовались, предложили исключить из парламента обе партии. Левые эсеры, кстати, одобрили, голосовали «за». Теперь у руля государства остались всего две партии. Оборвался подобный симбиоз 6 июля 1918 г. Был убит германский посол Мирбах, в Москве вспыхнул левоэсеровский мятеж…

Но вот только сами события июльского мятежа представляют массу загадок. Настоящий детективный клубок! Что ж, давайте попробуем разобраться в нем. А для этого выстроим в цепочку известные факты.

1. Еще в апреле 1918 г. представитель французской миссии капитан Ж. Садуль лично передал предостережение Дзержинскому и Троцкому — дескать, по данным разведки генштаба Франции, в России готовится какая-то провокация, связанная с покушением на германского посла. Причем после покушения Германия потребовала бы ввести в Москву для охраны посольства батальон из тысячи человек. Этот батальон состоял бы из кадровых офицеров и унтер-офицеров и в короткий срок мог быть развернут в дивизию, впитав рядовой состав из военнопленных немцев. Садуль в своих «Записках о большевистской революции» недоуменно вспоминал, что его предостережения почему-то не были приняты к сведению.

2. Сам посол Мирбах коммунистам отнюдь не симпатизировал. Но полагал, что любое другое правительство разорвет мир с немцами. Поэтому надо продолжать работать с большевиками.

3. К лету 1918 г. между большевиками и левыми эсерами накопилось много противоречий. Победа в мировой войне клонилась на сторону Антанты, и Брестский мир становился еще более обидным. Левые эсеры оспаривали правомерность смертной казни, отмененной еще Временным правительством. Наконец, они выступали партией крестьянства — а большевики готовили введение продразверстки. Тем не менее все эти противоречия не доходили до открытых конфликтов. Наоборот, лидер левых эсеров Мария Спиридонова в июне на съезде своей партии однозначно заявила: «Порвать с большевиками — значит порвать с революцией».

4. Четвертого июля в Большом театре открылся V съезд Советов. И вот тут-то разногласия сразу всплыли наружу. Но и на съезде левые эсеры пытались бороться «парламентскими» методами. Выражали протесты насчет смертной казни и проектов наступления на крестьянство. Потребовали переизбрать мандатную комиссию на паритетных началах и проверить представительство, так как коммунисты, по их данным, протащили на съезд больше делегатов, чем имели на это право (773 из 1164). Зато Ленин сразу же обрушился на бывших соратников с откровенной враждой. Назвал их партию окончательно погибшей, провокаторами, единомышленниками Керенского и Савинкова. Наконец, резанул: «Предыдущий оратор говорил о ссоре с большевиками, а я отвечу: нет, товарищи, это не ссора, это действительный бесповоротный разрыв».

5. Шестого июля был убит Мирбах. Убийцы, сотрудники ВЧК Блюмкин и Андреев, для встречи с послом предъявили мандаты за подписью Дзержинского и с печатью ВЧК, хранившейся у товарища (заместителя) председателя ВЧК левого эсера Александровича. Когда немецкий военный атташе лейтенант Мюллер открыл огонь из револьвера, Блюмкин и Андреев убежали, забыв документы на столе. 6. Узнав об убийстве, в посольство приехал Дзержинский, чтобы лично вести расследование. Он объявил свою подпись на мандатах поддельной и тотчас забрал их в качестве «вещественного доказательства». После этого сообщил Карахану, сопровождавшему его от наркомата иностранных дел, что восстал полк ВЧК под командованием Попова. Дзержинский сказал также, что убийца Блюмкин наверняка прячется в восставшем полку, и уехал его арестовывать в Покровские казармы. По одним источникам — в одиночку, по другим — в сопровождении всего трех чекистов. В восставший полк!

7. Мятежники Дзержинского арестовали. Там же, в Покровских казармах, вместе с ним оказались Лацис и Смидович. Тоже вроде бы под арестом.

8. Сам взбунтовавшийся полк ВЧК вел себя довольно странно. К нему присоединилась часть полка им. 1 Марта, общие силы составляли 1800 штыков, 80 сабель, 4 броневика и 8 орудий. У большевиков в Москве было 720 штыков, 4 броневика и 12 орудий. Но вместо того, чтобы воспользоваться внезапностью и почти троекратным перевесом, атаковать и победить, мятежники «бунтовали»… сидя в казармах. У них вдруг обнаружилось большое количество спирта, солдаты упивались до бесчувственного состояния. Ну а все активные действия осуществлялись небольшими отрядами. Они захватили здание ВЧК и телеграф. Оттуда разослали по стране обращение, объявившее левых эсеров правящей партией. Но никаких призывов к свержению большевиков на местах, никаких требований поддержать восставших в обращении не было. Только предписывалось не принимать распоряжений за подписью Ленина и Троцкого.

9. А руководство левоэсеровской партии повело себя еще более странно. Вместо того чтобы возглавить восстание, оно почему-то спокойно… отправилось на съезд! В полном составе — прямо в лапы противников! И дало себя поймать в элементарную ловушку. Большевики объявили заседание по фракциям, сами — в зале, а левые эсеры — в фойе. После чего коммунистическая делегация через оркестровую яму тайно покинула Большой театр. Его окружили охраной, и 353 делегата, в том числе весь ЦК левоэсеровской партии, оказались заложниками. Мятежникам пообещали, что в случае артобстрела Кремля или иных подобных действий заложников расстреляют.

10. Пользуясь абсолютной пассивностью повстанцев, большевики за ночь подтянули из подмосковных лагерей латышских стрелков, вооружили рабочие отряды, обложили кольцом Покровские казармы, а наутро 7 июля принялись крушить мятежников артиллерийским огнем. (Хотя и у тех вроде были важные заложники во главе с Дзержинским.) Повстанцы разбежались, их вылавливали по Москве. Ленин писал: «арестованных много сотен человек».

11. Девятого июля съезд Советов, уже состоявший из одних большевиков, единогласно принял резолюцию об изгнании левых эсеров из Советов. Кроме того, принял решения о продразверстке, о создании в деревнях комитетов бедноты. А 10 июля была принята и конституция РСФСР. Текст которой (уж, наверное, подготовленный заранее) узаконил однопартийное правление. А вот еще любопытные факты.

12. Хотя в ходе подавления мятежа перебили немало повстанцев, руководство левых эсеров получило неожиданно мягкие приговоры: от нескольких месяцев до 3 лет тюрьмы (в это же время за недосдачу крестьянами хлеба по разверстке полагалось 10 лет!) Но один из видных эсеровских деятелей был все-таки расстрелян. Товарищ председателя ВЧК Александрович.

13. А сам Дзержинский вдруг подал в отставку. Проходил по делу о мятеже в качестве свидетеля. Обязанности председателя ВЧК на время следствия исполнял Петерс.

14. Что же касается убийцы Мирбаха Якова Блюмкина, то он не только остался на свободе, но и продолжал служить в ЧК! Его лишь на время убрали на Украину, а затем он вернулся в Москву, был принят в коммунистическую партию и стал… начальником личной охраны Троцкого!

В общем, из совокупности приведенных фактов напрашивается единственный вывод. Что весь «левоэсеровский мятеж» являлся грандиозной провокацией, и не более того. Только таким образом факты увязываются воедино. Конечно, большую часть повстанцев использовали «втемную». Подобрали соответствующий контингент, подогрели настроения. Но подобный заговор вряд ли можно было бы подготовить втайне — в Москве, под носом у всех властей! И чтобы в целом полку чекистов не нашлось ни одного стукача?! Поэтому заместитель Дзержинского, левый эсер Александрович, должен был погибнуть, он слишком много знал. Вероятно, такая же судьба ждала командира полка Попова, но он успел удрать к Махно.

В целом-то все выглядит понятным — провокация требовалась, чтобы разделаться с последними конкурентами и установить однопартийное правление. Но остается открытым вопрос: зачем понадобилось убивать Мирбаха? Неужели нельзя было выбрать другую форму провокации или другую цель теракта, не чреватую международными осложнениями? Кому мог помешать Мирбах? Германским спецслужбам? Нет. Он многое сделал для внедрения и развертывания немецкой разведки в России, не жалел на это выделенных ему средств. Большевикам? Опять нет. В это время в Берлине многие, в том числе кайзер и его военачальники, полагали, что надо занять более жесткую позицию по отношению к советскому правительству. Были и предложения, что игры с большевиками пора заканчивать. Они, мол, уже выполнили свою миссию, заключив Брестский мир. А теперь пора свергнуть их, и благодарный русский народ станет лучшим другом и союзником немцев.

Сдерживал подобные настроения Мирбах. Он докладывал в Берлин: «Реализация наших интересов требует поддержки большевистского правительства. Если оно падет, то его наследники будут более благосклонны к Антанте. Следует продолжить снабжение большевиков минимумом важнейших товаров, чтобы поддержать их пребывание у власти. Несмотря на все их декреты, с ними в настоящее время можно иметь дело, они сейчас более расположены к экономическому сотрудничеству, и должны быть предприняты меры в направлении будущего экономического проникновения». А вот кому Мирбах действительно мешал — так это державам Антанты. Опытный дипломат сумел взять под фактический контроль советское правительство. Знал все обо всех. Где нужно — пускал в ход деньги. Или оказывал откровенное давление. Припугивал большевиков — если не будут послушными, то Германии ничто не помешает погрузить в эшелоны пару дивизий, и через день они будут в Москве.

Представители Антанты доносили, что Мирбах стал настоящим теневым «диктатором» в советской столице, и большевики вынуждены действовать по его указаниям. Троцкий в переговорах с Локкартом и Робинсом уже соглашался запустить в Россию англо-американских интервентов «по приглашению» Совнаркома, но Мирбах сорвал эти проекты…

А вот еще любопытный факт. Вручая командиру латышских стрелков Вацетису награду в 10 тыс. рублей за подавление восстания, Троцкий в полушутливой форме обмолвился, что тот прекрасно действовал как солдат, но своим усердием сорвал какую-то важную политическую комбинацию. Какую? Очевидно, западные хозяева Льва Давидовича желали вызвать разрыв большевиков с немцами. А французской разведке преднамеренно забросили дезинформацию, чтобы отвести след от истинных виновников (впрочем, был ли искренним Садуль, передавая предупреждения Троцкому и Дзержинскому, или сами предупреждения являлись частью операции прикрытия — мы не знаем).

Если бы Германия в ответ на теракт двинула войска на Москву, советскому правительству волей-неволей пришлось бы бежать под защиту стран Антанты и принять их «помощь». А значит, полностью отдаться в их волю. Но не получилось. Германия сосредоточивала все силы на Западе, готовясь к наступлению на Париж, которое должно было решить исход войны. Лишних дивизий, чтобы открывать еще один фронт на Востоке или хотя бы для оккупации Центральной России, у немцев не было.

Гнойник двенадцатый

Цареубийцы

Член советского правительства Милютин записал в своем дневнике: «Поздно возвратился из Совнаркома. Были “текущие” дела. Во время обсуждения проекта о здравоохранении, доклада Семашко, вошел Свердлов и сел на свое место на стул позади Ильича. Семашко кончил. Свердлов подошел, наклонился к Ильичу и что-то сказал. “Товарищи, Свердлов просит слово для сообщения”. “Я должен сказать, — начал Свердлов обычным своим тоном, — получено сообщение, что в Екатеринбурге по постановлению областного Совета расстрелян Николай… Николай хотел бежать… Чехословаки подступали. Президиум ВЦИК постановил одобрить…”

Молчание всех…»

А вот еще одно свидетельство:

«В июле 1918 года, когда я опрашивал агентов в здании ЧК, посыльный принес телеграмму, адресованную Дзержинскому, который находился рядом со мной. Он быстро прочитал ее, побледнел, как смерть, вскочил на ноги и воскликнул: “Опять они действуют, не посоветовавшись со мной!” — и бросился из комнаты. Что случилось? Вся ЧК была взбудоражена. Крики, возгласы, звонки слились в единый гвалт! Люди звонили куда-то, курьеры бегали по коридорам, автомобили громыхали и неистово гудели. Дзержинский поспешил в Кремль. Что же, ради всего святого, случилось?.. Императорская семья была расстреляна без ведома ЧК! Самовольно, по указанию Свердлова и кого-то из высших бонз в Центральном Комитете коммунистической партии…»

Автор второго свидетельства — Владимир Григорьевич Орлов. До революции он был судебным следователем, в 1912 г. вел дело Дзержинского. Работал добросовестно, умело, раскрутил на 20 лет каторги. В Первую мировую служил в военной контрразведке следователем по особо важным делам. После революции возглавил белогвардейскую разведку в Петрограде, устроился в Центральную уголовно-следственную комиссию и… в один прекрасный день лицом к лицу столкнулся с Дзержинским. Феликс Эдмундович сразу его узнал. Орлов счел — конец. Но Дзержинский пожал ему руку и сказал: «Это очень хорошо, Орлов, что вы на нашей стороне. Нам нужны такие квалифицированные юристы, как вы».

Феликс Эдмундович часто вызывал Владимира Григорьевича в Москву, привлекал к расследованию дел по германскому шпионажу. В своих мемуарах, изданных в эмиграции, Орлов о многом умалчивает, но его близость к Дзержинскому подтверждается архивными материалами Лубянки. Оставил он в своих воспоминаниях и характеристики советских руководителей. Для белогвардейца все они были смертельными врагами. Но тем более любопытно, что он проводит существенное разделение между ними. Например, между Лениным и Троцким (в пользу Ленина). О Дзержинском пишет с явным уважением. Отмечает его благородство, ум, профессионализм. Согласитесь, со стороны врага такой подход говорит о многом.

Почему я так подробно остановился на личности и оценках Орлова? Потому что он сообщает: «По общему мнению, сложившемуся в ЧК, в Революционном трибунале и в Кремле, решение об убийстве было принято единолично и реализовано собственной властью Свердлова. Он осуществил подготовку втайне от товарищей и только после казни поставил их перед свершившимся фактом».

А почему цареубийство вызвало такой переполох в ВЧК, понять нетрудно. Это преступление было иррациональным с политической точки зрения. В сложной обстановке лета 1918 г. Романовы были гораздо полезнее для большевиков в качестве заложников, лишней козырной карты для торга с англичанами, французами, немцами. Впрочем, вся официальная версия убийства не выдерживает критики. Чехи и белогвардейцы находились еще довольно далеко от Екатеринбурга, город пал только в августе. Ничто не мешало эвакуировать царскую семью, дорога на Пермь и Вятку оставалась свободной. Да и наступали-то на Урал не монархисты, а эсеры и меньшевики. Они боялись монархии даже сильнее, чем большевиков. Никаким идейным и объединяющим знаменем царь для них стать не мог. Эсеровское правительство потом даже колебалось, назначать ли следствие по делу о цареубийстве — не будет ли это слишком «контрреволюционно»?

Однако насчет «единоличного» решения Орлов заблуждался. Чтобы увидеть это, вернемся в март 1917 г., к моменту отречения государя. Николай II всегда сохранял рыцарскую верность союзникам по Антанте, спасал их от разгрома в 1914, 1915, 1916 гг., но расплатились с ним совсем не по-рыцарски. Английский король Георг V все же счел своим долгом направить царю личную сочувственную телеграмму. Но она попала в руки британского посла в Петрограде Бьюкенена и… так и не была вручена. Посол не вручает телеграмму своего короля! Объяснил, что она «не санкционирована правительством». А позиция правительства Англии была иной. Дипломаты доносили, что в кабинете министров радость по поводу революции «была даже неприличной». Ллойд Джордж, узнав об отречении царя, воскликнул: «Одна из целей войны теперь достигнута!»

Кстати, сам ход событий Февральской революции был искажен. Ведь царя никто не свергал! 2 (15) марта он вполне легитимно отрекся в пользу брата Михаила, утвердил список правительства, подсунутый ему заговорщиками. Но и Михаила обманули. Запутали в переговорах и убедили отказаться от власти до решения Учредительного собрания. Это выглядело достойно и солидно — так же в 1613 г. Земский собор призвал на царство Михаила Федоровича. А пока, до Собрания, правительство приняло название Временного и всю полноту власти — что и требовалось заговорщикам.

Николай II целую неделю после отречения оставался на свободе. Съездил в Ставку, попрощался с офицерами. Арестовали его подло, исподтишка. В Могилев были направлены комиссары Бубликов, Вершинин, Грибунов и Калинин. Причем начальнику штаба Ставки генералу Алексееву было сообщено, что эти лица командируются лишь для «сопровождения» государя. В знак внимания к отрекшемуся властителю. Об аресте было объявлено только 21 марта, когда Николай Александрович сел в поезд, чтобы ехать к семье в Царское Село.

И сразу же после ареста, 22 марта, новую российскую власть признали США. Не просто признали — президент Вильсон гневно осудил «автократию, которая венчала вершину русской политической структуры столь долго». Через день последовало признание со стороны Англии, Франции и Италии. А британский посол Бьюкенен поздравил «русский народ» с революцией. Указал, что главное достижение России — это то, что «она отделалась от врага». Под «врагом» понимался Николай II! Для этого были пущены в ход клеветнические сплетни о связях государя и его супруги с Германией — хотя всего месяц назад Англия наградила Николая II орденом Бани I степени и произвела в британские фельдмаршалы «в знак искренней дружбы и любви».

Но перед Временным правительством встал вопрос: что делать с царем? Сам Николай II высказал пожелание выехать в Англию, а после войны в качестве частного лица поселиться в Крыму. Правительство сочло это пристойным выходом из положения. Обратилось к Великобритании с просьбой принять царя. 23 марта Бьюкенен сообщил о положительном решении. Керенский хвастливо заявлял: «Николай II под моим личным наблюдением будет отвезен в гавань и оттуда на пароходе отправлен в Англию». Правда, он двурушничал. Сговаривался с председателем Петроградского Совета масоном Чхеидзе убить государя. Для этого в Царское Село направили отряд громил под руководством Мстиславского (Масловского). Но Николая II и его родных охранял батальон георгиевских кавалеров, не пропустил террористов.

В апреле положение государя стало ухудшаться. Временное правительство ухватились за идею судить его, учредило особую следственную комиссию. В это время группа монархистов — офицеров и бывших охранников царя — подготовила побег через финскую границу в Швецию. Сделать это было очень легко. Но Николай Александрович отказался. Он знал о своей невиновности и не хотел стать беглецом, подвергать риску семью. Помнил он и историю французской революции, когда как раз бегство дало якобинцам повод для осуждения короля, опасался провокации. Царь ожидал возможности выехать официально. Как писал воспитатель наследника П. Жильяр: «Мы думали, что наше заключение в Царском Селе будет непродолжительным и нас ждет отправка в Англию».

Но решение об отправке «зависло». Обставлялось все новыми формальными препятствиями. То Временное правительство указывало, что Николай Александрович еще нужен в России для показаний следственной комиссии. То англичане мелочно вспоминали, что Временное правительство должно оплатить проживание Романовых в их стране. А у царя денег не было! Все личные средства, находившиеся на его банковских счетах, около 200 млн руб., он в годы войны пожертвовал на нужды раненых и семей погибших воинов. Всплыла и проблема безопасности путешествия. Британцы соглашались прислать корабль только с условием, чтобы не рисковать жизнью Романовых (и кораблем). Требовались гарантии противников. Через датского посла Временное правительство запросило немцев. Германское командование в данном случае повело себя благородно, заверило: «Ни одна боевая единица германского флота не нападет на какое-либо судно, перевозящее государя и его семью».

Но… когда и этот вопрос был утрясен, британское правительство спустило все на тормозах. В связи со страстями, разгорающимися вокруг царя, министр иностранных дел Милюков снова обратился к Бьюкенену с просьбой ускорить отъезд. Он получил странный ответ, что «правительство Его Величества больше не настаивает на переезде царя в Англию». (Как будто прежде «настаивало»!) А преемнику Милюкова на посту министра иностранных дел, Терещенко, была вручена нота, что для Романовых исключается возможность поселиться в Англии, пока не закончится война. В частности, там говорилось: «Британское правительство не может посоветовать Его Величеству (т. е. Георгу V) оказать гостеприимство людям, чьи симпатии к Германии более чем хорошо известны».

Вот так! Николая Александровича, столько сделавшего для союзников, голословно и огульно обвинили в прогерманских симпатиях! Между прочим, после войны британцы напрочь открестились от всех этих фактов. Дескать, не было, и все. Ллойд Джордж писал: «Романовы погибли из-за слабости Временного правительства, которое не сумело вывезти их за границу». (Все свидетельства о переговорах и переписка по поводу выезда царя за рубеж в советских архивах сохранились.) Ну а правящие заговорщики оказались в неопределенном положении. Хотели переложить проблему на другие плечи — не получилось. А следственная комиссия Временного правительства перелопатила горы документов, допросила сотни свидетелей. Но, несмотря на всю пристрастность, на попытки натяжек и подтасовок, ни единой зацепки об «измене» Николая Александровича и Александры Федоровны найти не смогла. Вынуждена была развести руками — никаких оснований для суда над ними нет.

Если уж не сладилось с Англией, царская семья обратилась с просьбой отправить ее в Крым, в Ливадию. Царевич Алексей был слаб здоровьем, нуждался в лечении. Вместе с сестрами недавно перенес корь в тяжелой форме. Керенский пообещал исполнить просьбу. Но на совещании четверых министров-масонов, Львова, Терещенко, Некрасова и Керенского, даже без привлечения других членов кабинета, было постановлено — отправить в Тобольск. Романовы собирали вещи, до последнего дня были уверены, что едут в Крым. И были вдруг ошарашены — не в Крым, а в Сибирь. Отправили их тайно, в ночь на 1 августа. Вместе с царской семьей добровольно поехали близкие ей люди, прислуга. Поселились в Тобольске под контролем комиссара Временного правительства Панкратова и под охраной солдат Георгиевского батальона, которыми командовал полковник Кобылинский.

Осенью правительству Керенского стало не до царя. А потом власть сменилась. Большевики тоже сначала загорелись идеей устроить над Николаем II публичное судилище. Троцкий даже вызывался быть обвинителем. Но когда изучили материалы, собранные комиссией Временного правительства, стало ясно, что «красивого» процесса не получится, только осрамишься. Вопрос был отложен «на потом» как далеко не самый насущный. В Тобольске комиссара Панкратова сменил большевик Дуцман. Среди солдат царской охраны была создана коммунистическая ячейка.

Но странную активность начал вдруг проявлять Уральский областной Совет. Председателем его был Белобородов, в руководство входили Голощекин, Войков, Сафаров, Дидковский, Вайнер, Сыромолотов, Юровский, Быков, Жилинский, Чуцкаев. Но Урал был не просто одним из революционных регионов. Это была как бы личная «епархия» Свердлова. Кстати, здесь правомочно задаться вопросом, для кого было выгодно цареубийство? Разумеется, для самых радикальных революционеров — отрезать пути назад, сжечь все мосты. Но Свердлов как раз и относился к таким революционерам. С точки зрения оккультных теорий, которыми он так увлекался, расправа над Николаем II имела бы важное магическое значение. Ведь царь символизировал собой все государство, которое предстояло разрушить «до основания». Ну а с чисто земной точки зрения его смерть больше всего устраивала… западные державы! Все соглашения о послевоенных переделах мира и уступках для России заключались с Николаем II. Не станет его — не станет обязательств.

Известный исследователь трагедии в Екатеринбурге О. А. Платонов отметил: «Работая в уральских архивах и фондах музеев, я просмотрел десятки дел лиц, так или иначе причастных к убийству царской семьи, и вскоре выявил важную закономерность. Все организаторы и ключевые исполнители убийства были боевиками боевой организации РСДРП, возникшей на Урале в конце 1905 — начале 1906 года под руководством Я. М. Свердлова». В феврале 1918 г. эта достойная когорта бывших боевиков внезапно озаботилась — а как бы царь не сбежал? Хотя Тобольск вовсе не относился к территории Уральского Совета. Это была территория Западносибирского Совета. Казалось бы, кому и какое дело, что у соседей творится? Нет, товарищам «уральцам» почему-то не сиделось спокойно. Они сами, на собственном заседании, приняли решение о переводе Николая II «в более надежное место». Создали «чрезвычайную тройку» по осуществлению такого перевода — из Голощекина, Войкова и Дидковского. И все-таки их самостоятельность удерживалась во вполне определенных рамках. Каждый шаг согласовывался со Свердловым.

Из Екатеринбурга принялись рассылать группы по 5 вооруженных бойцов, обкладывать Тобольск с разных сторон и перекрывать пути «возможного бегства» царя. Одна группа — в Березов, вторая — в Голышманово, третья — по дороге на Омск. Им давались инструкции задержать потенциальных беглецов, а при сопротивлении убить. Хотя о задержании никто не думал. Пьяные бойцы откровенно болтали, что едут «царя убивать». Но затея с треском провалилась. Соседи возмутились вторжением в свои владения непонятных банд. В Березове группу арестовали. В Голышманове тоже, причем группа оказала сопротивление, и двое несостоявшихся убийц погибли в перестрелке.

Впрочем, версия бегства не имела под собой никаких оснований. Бежать и выбираться из Сибири с больным ребенком, женой, дочерьми для Николая Александровича было слишком уж сложно. Но в данное время шли переговоры с немцами о Брестском мире. А ну как кайзер потребовал бы выдать ему царя? Ведь большевистское правительство никуда не делось бы. Очевидно, Свердлов и стоявшие за ним «силы неведомые» решили ни в коем случае не выпускать Николая Александровича живым. Вот на подобный вариант как раз и предназначались террористические группы на дорогах. Однако опасения не оправдались. Кайзер про «кузена Никки» даже не вспомнил! На переговорах в Бресте его имя не прозвучало, в договор не включалось. Попытки подготовить бегства царя действительно предпринимались некоторыми офицерскими организациями. Однако монархисты образца 1918 г. проявили свою полную беспомощность. Им не хватало сил, денег, людей, умения, а главное — решимости и организованности. Дело ограничивалось робкими поездками в Тобольск на «разведку».

Что же касается Уральского Совета, то он с первой неудачей не смирился. Отправил по подложным документам в Тобольск своих представителей Хохрякова, Авдеева и Заславского (матрос Хохряков прибыл на Урал по личной рекомендации Свердлова). Они развили в Тобольске бурную деятельность, и Хохряков даже был избран председателем горисполкома. А затем к ним был направлен из Екатеринбурга отряд. Но и из Омска прибыл отряд под командованием Демьянова. Дошло до конфронтации. Демьянов явился к охране царя, в отрядный комитет партии, и объявил, что готовится нападение со стороны екатеринбургского отряда. Была объявлена тревога, охрана выставила пулеметы, и налет не состоялся. Вмешался Свердлов, Демьянова отозвали в Омск. Однако и новый командир сибирских красногвардейцев Перминов уступать «уральцам» не желал. Он сумел найти общий язык с комиссаром Дуцманом, с полковником Кобылинским, Хохрякова арестовали и чуть не расстреляли. Спасли его только переговоры по прямому проводу с Уральским Советом.

Но время шло, и 330 солдат охраны, торчавших в Тобольске, очутились в довольно неприятном положении. О них все забыли, жалованья они не получали, снабжались кое-как. Председатель коммунистической ячейки Лупин отправился в Москву. Его приняли в самых «верхах». 1 апреля он докладывал о сложившейся ситуации на Президиуме ВЦИК. То есть Свердлову. Было принято постановление: «1) Просить отряд продолжать нести охрану вплоть до присылки подкрепления… 2)… В случае возможности немедленно перевести всех арестованных в Москву».

Впрочем, обласканный Лупин уехал назад, а 6 апреля последовало другое решение Президиума ВЦИК: «В дополнение к ранее принятому постановлению поручить т. Свердлову снестись по прямому проводу с Екатеринбургом и Омском о назначении подкрепления отряду, охраняющему Николая Романова, и о переводе всех арестованных на Урал». Еще раз уточним, что такой орган, как «Президиум ВЦИК», не собирался почти никогда. Решения принимал единолично Свердлов. И заметим, пункт назначения был подправлен. Уже не в Москву, как было сообщено Лупину (и как Лупин передаст своему отряду), а на Урал.

Данную операцию Свердлов поручил еще одному своему бывшему боевику, К. А. Яковлеву (Мячину). Вызвал его, спросил: «Ты заветы уральских боевиков не забыл еще? Говорить должно не то, что можно, а то, что нужно». «Совет народных комиссаров постановил вывезти Романовых из Тобольска на Урал… Мандат получишь за подписью председателя Совнаркома т. Ленина и моей, с правами [вплоть] до расстрела, кто не исполнит твоих распоряжений»… Яковлев вспоминал: «Чтобы окончательно убедиться в правильности понятых мною инструкций, я переспросил: «груз» должен быть доставлен живым? Тов. Свердлов взял мою руку, крепко пожал ее и резко отчеканил: «Живым. Надеюсь, выполнишь инструкции в точности. Все нужные телеграммы отправлены. Действуй конспиративно».

Яковлев получил 5 млн руб. «николаевскими», поезд, отлично вооруженный отряд. Прибыв в Тобольск, он выдал охране царя задержанное жалованье, чем сразу расположил солдат к себе. Узникам и начальнику охраны сообщил, что прибыл увезти царскую семью. Куда именно, скрыл. Романовы и охрана были уверены, что их повезут в Москву, а оттуда в Германию, обсуждали этот вариант, и Яковлев их не разубеждал. Но наследник Алексей был болен, не мог перенести долгую дорогу на телегах (железной дороги в Тобольске еще не было). Яковлев «на свой страх и риск» соглашался увезти только царя, а остальную семью отправить пароходом, когда откроется навигация. От такого варианта отказывался Николай Александрович. Яковлев вежливо, но твердо ссылался на приказ. Говорил, что в случае отказа вынужден будет сложить с себя полномочия, но тогда вместо него пришлют кого-то другого, куда менее деликатного. Пришли к компромиссу, что поедут царь, Александра Федоровна и их дочь Мария, а остальные — потом.

Однако доставить «груз» живым оказалось совсем не просто. Находившиеся в Тобольске екатеринбургские громилы разохотились уничтожить царя тут же, на месте. Ехидничали: «Дадут ли вам царя увезти — вот вопрос. А кроме того, если повезут, то дорогой может случиться». Предупреждали: «Повезете Романова, не садитесь рядом с ним». Но Свердлов не зря выбрал именно такого исполнителя. Противящихся он припугнул своим грозным мандатом и указал: «В тарантасе с Романовым буду находиться сам. И если найдутся сумасшедшие головы, поступающие наперекор инструкциям Москвы по-своему, они жестоко поплатятся…»

27 апреля 1918 г. колонна из 19 повозок помчалась в Тюмень. С разведкой из кавалеристов, с пулеметами. Меняя лошадей, без остановок промчались 220 верст. Из Тюмени Яковлев связался со Свердловым, запросил: «Маршрут старый или ты его изменил?» Ответ гласил: «Маршрут старый, сообщи, везешь груз или нет». На станции царя с женой и дочерью, сопровождающих их людей посадили в вагоны. Но поезд повернул вдруг не в Екатеринбург, а в Омск. Яковлев доложил Свердлову, что в Екатеринбурге настроены сразу убить царя, предложил везти или на свою родину, в Уфу, или в Омск. Уфу Свердлов отверг, Омск сначала разрешил. А в Екатеринбурге Голощекин всполошился, поднял всех по тревоге. В погоню был послан экстренный поезд с вооруженным отрядом. Сообщили в Омск о «бегстве» Николая II, местные большевики перекрыли путь. Кое-как ситуацию удалось утрясти. Поезд Яковлева повернул обратно, на Екатеринбург. А Белобородову и Голощекину Свердлов втолковывал по телеграфу: «Все, что делается Яковлевым, является прямым выполнением данного мной приказа. Сообщу подробности специальным курьером. Никаких распоряжений относительно Яковлева не делайте, он действует согласно полученным от меня сегодня в 4 утра указаниям. Ничего абсолютно не предпринимайте без нашего согласия».

Как видим, Яковлев всеми силами стремился к буквальному выполнению приказа. Сохранить «груз» живым. Его опасения были не лишены оснований. 30 апреля поезд подошел в Екатеринбург, но на станции собралась вооруженная пьяная толпа. Требовала выдать царя на растерзание. Яковлев выставил пулеметы. Ему орали: «Не боимся твоих пулеметов! У нас против тебя пушки приготовлены!» Выкатили трехдюймовки. Но машинистам спецпоезда удалось вывести состав с вокзала. Доехали до станции Екатеринбург-2, где Николай II и его близкие были переданы Белобородову, Голощекину и Дидковскому. На Урал свозили и других представителей дома Романовых. В Перми содержался великий князь Михаил Александровича. В Алапаевск доставили великую княгиню Елизавету Федоровну, великого князя Сергея Михайловича, князей Иоанна, Константина и Игоря Константиновичей, князя Владимира Палея. А латышский отряд Свикке привез из Тобольска в Екатеринбург отставшую часть семьи государя, царевича Алексея, царевен Ольгу, Татьяну и Анастасию.

Здесь будет уместно задаться вопросом: зачем же для цареубийства понадобились такие сложности? Ведь Яковлев, добросовестно исполнивший приказ, на самом-то деле был крутым и жестоким человеком. Достаточно было дать ему иную инструкцию, и что бы ему помешало уничтожить Романовых еще в Тобольске? Или по дороге? Он сам мог даже ничего не предпринимать, но не препятствовать убийцам. И никаких оправдательных версий не пришлось бы придумывать — самосуд разъяренной толпы… Нет, зачем-то обязательно требовалось доставить и сохранить Романовых живыми! Зачем? Ответ на эти вопросы дают Н.А Соколов, производивший расследование убийства, а также участвовавшие в расследовании английский журналист Р. Вильтон, генерал М. К. Дитерихс. Дело в том, что уничтожение Николая Александровича вместе с его родней не было обычным политическим преступлением. Замышлялось ритуальное убийство. Тайное каббалистическое жертвоприношение…

Начнем с «рокового совпадения», подмеченного многими авторами: династия Романовых началась в Ипатьевском монастыре и закончилась в доме Ипатьева… Хотя на самом деле никакого «совпадения» не было! Так называемый «дом Ипатьева» до революции принадлежал купцу Г. И. Шаравьеву. И только в январе 1918 г. его купил инженер Ипатьев. Что само по себе выглядит более чем странно. Ну какой нормальный человек в России в январе 1918 г. стал бы приобретать недвижимость? И на какие средства? Уже были национализированы банки, аннулированы счета частных лиц. Если Ипатьев хранил крупные суммы наличными, неужели он не додумался ни до чего лучшего, кроме как грохнуть их на покупку дома? Все нормальные люди, сберегшие какие-то средства, в 1918 г. обращали их в золото, драгоценности, твердую валюту.

Э. Радзинский сообщает, что Ипатьев был хорошим знакомым Войкова. Очевидно, большевистский начальник как раз и помог совершить приобретение. Фиктивно, за символическую плату. А в апреле тот же Войков потребовал от хозяина выехать вон. Кстати, откуда взялся Ипатьев, куда он делся потом — неизвестно. Он как будто и появился только для того, чтобы купить дом и исчезнуть. Получается… что дом преднамеренно сделали «домом Ипатьева». Специально нашли человека с подходящей фамилией, обеспечив «роковое совпадение» и замкнув таким образом каббалистический круг между Ипатьевским монастырем и местом убийства. Дом Ипатьева к приезду царя был превращен в тюрьму, обнесен двойным забором с будками для охраны, между заборами оставили подобие дворика для прогулок (два раза в день по полчаса). Белобородов доложил лично Свердлову, что принял царя, и получил указание: «Предлагаю содержать Николая самым строгим порядком». Охраняли две команды, внутренняя и наружная. Наружная, под командованием Медведева, жила рядом с домом, внутренняя, из красногвардейцев Злоказовской фабрики под началом коменданта Авдеева, — в самом доме, на первом этаже.

12 июня произошло первое убийство в семье Романовых. В Перми. Здешние «революционеры» Мясников, Марков, Иванченко, Жугжов, Колпакщиков вывезли за город и расстреляли великого князя Михаила Александровича вместе с его секретарем Джонсоном. Объявили, будто великий князь «бежал». Почему начали с него? Напомним, что Михаил Александрович отрекся с оговоркой — если его не призовет на престол Учредительное собрание. С юридической точки зрения он все еще оставался кандидатом на трон. О. А. Платонов считает, что расправа над ним была «пробным шаром» — посмотреть, как отреагируют иностранцы, «общественное мнение». А кроме того, создавалась версия прикрытия. Легенда о некой могущественной подпольной организации, которая смогла похитить Михаила Александровича, а значит, могла организовать побег и для Николая II. В рамках этой провокации в дом Ипатьева начали передавать записки за подписью «Офицер» — узников обнадеживали, что освобождение близко! Фабриковал записки Войков. Потом их добавили к доказательствам, что цареубийство было необходимо.

Что же касается отношения иностранцев, «общественного мнения», то до царя и его родных никому дела не было. При переездах Романовых некоторым слугам удалось вырваться на свободу. В частности, воспитателю наследника швейцарцу Жильяру. Незадолго до убийства он обратился к британскому консулу. Описал ситуацию и молил предпринять шаги для спасения Николая Александровича, его жены и детей. Могло ли подействовать твердое дипломатическое предостережение советскому правительству? В той тяжелой обстановке, в которой очутились большевики летом 1918-го, могло. По крайней мере, заставило бы их осторожничать, отложить расправу. Но Жильяр получил заявление, что, по мнению англичан, положение царя «не является угрожающим»!

Сценарий убийства был определен не в Екатеринбурге, а в Москве. В начале июля уральский уполномоченный Шая Голощекин отправился в столицу на съезд Советов. Он остановился и жил у Свердлова, своего покровителя и друга. Там и получил окончательные инструкции. В эти же дни, 4 июля, была заменена внутренняя охрана дома Ипатьева. Под предлогом злоупотреблений отстранили коменданта Авдеева, отправили восвояси красногвардейцев Злоказовской фабрики. Их заменили латышами отряда особого назначения Свикке, комендантом стал Юровский — доверенное лицо Свердлова.

Была определена и приблизительная дата ритуала. В 1990 г. на аукционе «Сотби» выставили донесение Белобородова в Москву о цареубийстве: «Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала Екатеринбургу и ввиду того, что коронованному палачу удастся избежать народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев с целью похищения бывшего царя и его семьи) президиум Ур. Обл. Сов. Раб., Кр. и Кр. Арм. Депутатов Урала, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова, виновного в бесчисленных кровавых насилиях над русским народом. В ночь с 16 на 17 июля приговор этот приведен в исполнение. Семья Романовых, содержавшаяся вместе с ним под стражей, эвакуирована из города Екатеринбурга в интересах общественного спокойствия».

Исследователи обратили внимание — в датах 16 и 17 были проставлены только единицы, а цифры 6 и 7 вписаны другими чернилами. Судя по всему, текст заранее, во время пребывания Голощекина в Москве, был согласован со Свердловым. Намечалась вторая декада июля. А конкретный день был уточнен позже, тогда и вписали цифры в заготовленный текст. По возвращении Голощекина из столицы закипела уже непосредственная подготовка. Юровский лазил в районе Ганиной Ямы, в глухом углу лесов и болот. Там было много старых шахт и штолен, и выбиралось место для сокрытия трупов. Заготавливались керосин, серная кислота для уничтожения тел. И спирт — поить участников.

Как установило следствие, за день до убийства «в Екатеринбург из Центральной России прибыл специальный поезд, состоявший из паровоза и одного пассажирского вагона. В нем приехало лицо в черной одежде, похожее на иудейского раввина. Это лицо осмотрело подвал дома» (т. е. место ритуала). Кто это был, не установлено до сих пор. Но явно какой-то начальник. Его сопровождала персональная охрана из 6 солдат. А дата уточнилась 16 июля. Голощекин и Сафаров направили Свердлову телеграмму, что «условленного Филипповым суда по военным обстоятельствам ждать не можем» (Филиппов — псевдоним Голощекина, суд — условное название убийства). Но и Яков Михайлович в этот день дал команду. Так называемая «Записка Юровского» сообщает, что «16 июля была получена телеграмма… на условном языке, содержавшая приказ об истреблении Романовых».

Юровский в эти дни оживленно переговаривался со Свердловым по прямому проводу, уточнял детали. Зашифрованные телеграфные ленты при отступлении красных из Екатеринбурга были забыты, попали в руки следствия. Прочитать их удалось далеко не сразу. Но из текстов стало ясно, что подготовку цареубийства Свердлов обсуждал не с советским руководством, а с заокеанскими теневыми деятелями. В частности, с одним из крупнейших банкиров США Яковом Шиффом. Процитирую О. А. Платонова.

«В 1922 году следователю Н. А. Соколову с помощью специалиста по шифрам удалось прочитать телеграфные сообщения, которыми большевистские вожди обменивались перед убийством царской семьи. В одном из этих сообщений Свердлов вызывает к аппарату Юровского и сообщает ему, что на донесение в Америку Шиффу об опасности захвата царской семьи белогвардейцами или немцами последовал приказ, подписанный Шиффом о необходимости “ликвидировать всю семью”. Приказ этот был передан в Москву через Американскую Миссию, находившуюся тогда в Вологде, равно как через нее же передавались в Америку и донесения Свердлова.

Свердлов подчеркивал в своем разговоре по прямому проводу, что никому другому, кроме него, Свердлова, обо всем этом неизвестно, и что он в таком же порядке передает приказание “СВЫШЕ” — ему, Юровскому, для исполнения. Юровский, по-видимому, не решается сразу привести в исполнение этот приказ, но на следующий день он вызывает к аппарату Свердлова и высказывает свое мнение о необходимости убийства лишь ГЛАВЫ СЕМЬИ — последнюю же он предлагал эвакуировать. Свердлов снова категорически подтверждает приказание убить ВСЮ семью, выполнение этого приказа ставит под личную ответственность Юровского».

Дата была определена 17 июля. Бригаду палачей возглавил Юровский. В нее вошли 12 человек: Ермаков, Никулин, двое Медведевых, Свикке со своими латышами. Двое из них отказались стрелять в девушек, их арестовали и самих расстреляли, заменили другими. В доме Ипатьева собрались вечером назначенного дня. Прибыли Голощекин, Белобородов, неизвестный посланец из Москвы. Подогнали машину, шум мотора должен был заглушить выстрелы. Около двух часов ночи узников стали будить, потребовали сойти в подвальный этаж — объяснили, что в городе неспокойно. 11 человек проснулись, умывались, одевались. Спустились вниз. Царь, императрица Александра Федоровна, Алексей (отец нес его на руках), царевны Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия, врач Боткин, повар Харитонов, лакей Трупп и комнатная девушка царицы Демидова. Царица попросила принести стулья — принесли только два, для нее и царевича.

Юровский попросил всех пройти к восточной стене (смерть должна была прийти с запада на восток, направление антихриста). По профессии он был фотографом, деловито расставлял жертвы, словно для фотографии. После этого вошли убийцы. Юровский зачитал приговор. Царь попытался переспросить: «Как, я не понял?» Есть и другие версии — «так нас никуда не повезут?» Юровский выстрелил в него, и сразу началась бешеная пальба. Комнату заволокло дымом, летела крошка известки, пули рикошетили, грозя задеть «своих». Юровский дал команду прекратить огонь.

Многие были еще живыми. Охранник Стрекотин вспоминал: «…Наследник все еще сидел на стуле. Он почему-то долго не упадал со стула и оставался еще живым. Впритруть начали стрелять ему в голову и в грудь, наконец и он свалился со стула… Второй на носилки стали ложить одну из дочерей царя, но она оказалась живой, закричала и закрыла лицо рукой. Кроме того, живыми оказались еще одна из дочерей и та особа, дама, которая находилась при царской семье… тогда тов. Ермаков, видя, что я держу в руках винтовку со штыком, предложил мне докончить оставшихся в живых. Я отказался, тогда он взял винтовку и начал их доканчивать. Это был самый ужасный момент их смерти. Они долго не умирали, кричали, стонали, передергивались. В особенности тяжело умирала та особа, дама. Ермаков ей всю грудь исколол…»

Охранник Нетребин писал: «Младшая дочь б. царя упала на спину и притаилась убитой. Замеченная тов. Ермаковым, она была убита выстрелом в грудь. Он встал на обе руки и выстрелил ей в грудь». Демидова, закрывшаяся при расстреле подушкой, закричала: «Слава Богу! Меня Бог спас!» Подошли, ударили штыками. Охранник Кабанов рассказывал: «Один из товарищей в грудь фрельны стал вонзать штык американской винтовки “Винчестер”. Штык вроде кинжала, но тупой, и грудь не пронзал, а фрельна ухватилась обеими руками за штык и стала кричать». Ее «добили прикладами ружей».

Трупы вынесли во двор. Голощекин приказал Ермакову отрезать головы у трех тел, Николая Александровича, царевича Алексея и царевны Анастасии. Головы «куда-то забрал» Войков. Предположительно они были отправлены в Москву, Свердлову. Останки погрузили в кузов машины и увезли к Ганиной Яме для уничтожения. Комнаты, залитые лужами крови, тут же стали убирать бойцы «внешней» охраны. Мыли, чистили. Но на южной стене помещения, где оборвались жизни государя и его близких, следователь Н. А. Соколов обнаружил две надписи. Первая по-немецки, две строки из стихотворения Гейне «Валтасар»:

Belsatzar ward in selbiger Nacht

Von seinen Knechten umgebracht.

(«В эту самую ночь Белшацар

был убит своими слугами»).

Другая надпись — четыре каббалистических знака. Буквы «л» разных алфавитов, «ламед» арамейского, «ламед» самаритянского и «лямбда» греческого. Четвертый знак — косая черта. Причем буквы изображены перевернуто, «вверх ногами». Относительно первой надписи следствие пришло к выводу, что сделал ее человек, очень хорошо знавший Гейне в подлиннике. Он счел возможным пропустить из оригинала слово «aber» — «однако», имеющее смысл в контексте всего стихотворения, но не отдельной надписи. И «скаламбурил», добавив в имя букву «t». В оригинале — Belsazar. Но с добавлением буквы окончание имени получается «tzar» — то есть «царь» в немецком написании.

Расшифровку второй надписи впоследствии вел ученый-востоковед, знаток магии М. В. Скарятин. Дело это было очень непростое и неоднозначное: в каббалистике буквы имеют и символическое, и цифровое, и астрологическое значения. Особое значение могут иметь и сочетания букв, и сочетания самих значений, «суммирующихся» разными способами. По версии Скарятина, надпись означает: «Здесь, по приказу тайных сил, Царь был принесен в жертву для разрушения Государства. О сем извещаются все народы».

Назавтра, 17 июля, произошло убийство Романовых в Алапаевске. Ночью за город вывезли великую княгиню Елизавету Федоровну (после гибели от рук террориста мужа она была настоятельницей Марфо-Мариинской обители), ее келейницу монахиню Варвару, великого князя Сергея Михайловича, князей Иоанна, Константина, Игоря Константиновичей, Владимира Палея и Ф. Ремеза. С побоями и издевательствами их повели к старой шахте — колодцу глубиной 20 метров. Над ним была перекинута доска, обреченным завязывали глаза, связывали руки и заставляли идти, чтобы падали вниз живыми. Сергей Михайлович оказал сопротивление, пытался увлечь за собой большевика Плишкина, и великого князя убили выстрелом в голову. А в Алапаевске был разыгран спектакль со стрельбой, при этом прикончили и бросили на улице заранее арестованного мужика — народу объявили, что заключенных освободили и увезли налетевшие белые…

Но замести следы не удалось. Не все жертвы погибли при падении в шахту. Они еще долго жили, мучились. Оттуда неслись крики, стоны, молитвы, духовные песнопения. Услышали крестьяне, приходили к шахте. Палачи несколько раз возвращались, чтобы добить выживших. Бросали вниз бомбы, потом кинули горящую серу — удушить их дымом.

С трупами расстрелянных в Екатеринбурге тоже управились не сразу. Вывезли за 11 с половиной верст, к деревне Коптяки. Принялись раздевать и обнаружили бриллианты, зашитые в лифы царевен. Начались ажиотаж, поиски других драгоценностей, споры. Юровский наводил порядок с большим трудом. Все участники были вдребезги пьяны. Долго не могли найти места, намеченного для захоронения. А когда нашли, поленились возиться. Побросали тела в старую шахту, пытались завалить ее взрывами гранат, да и то неудачно. Оставили и поехали прочь. За такую «халтуру» бригада получила крупную нахлобучку от начальства. 18 июля все пришлось переделывать. Тела извлекали из шахты, расчленяли, жгли на костре и обливали серной кислотой (было израсходовано не менее 30 ведер керосина и 11 пудов кислоты). Как идет уничтожение, приезжали проверять лично Белобородов с неизвестным посланцем из Москвы. То, что осталось после сжигания, попрятали по болотам или старым штольням.

А в Москве, получив донесение с Урала, Свердлов отреагировал так, как он наметил заранее. Официальный документ гласит:

«Протокол № 1 выписка из заседания ВЦИКа от 18.07.1918.

Слушали: сообщение о расстреле Николая Романова (телеграмма из Екатеринбурга).

Постановили: По обсуждении принимается следующая резолюция. ВЦИК в лице президиума признает решение облсовета правильным. Поручить т.т. Свердлову, Сосновскому, Аванесову составить соответствующее извещение для печати. Опубликовать об имеющихся во ВЦИК документах (дневник, письма). Поручить т. Свердлову составить особую комиссию для разбора».

Лжи здесь предостаточно. 18 июля ВЦИК не собирался. Заседал только Президиум ВЦИК. Те же Свердлов, Аванесов, Сосновский. И никаких документов — дневника, писем (от «Офицера», о подготовке побега) у ВЦИК еще не имелось. Эти документы хранились у членов царской семьи. Следовательно, Свердлов уже знал о том, что семья уничтожена и документы ему привезут. И даже на заседании правительства была оглашена ложь: будто убили только царя, а его семью эвакуировали. Фальшивую эвакуацию разыграли в Екатеринбурге 20 июля. Для этого были собраны приближенные Романовых, содержавшиеся по тюрьмам, — Шнейдер, Гендрикова и ряд других лиц. Их посадили в поезд, распространяя слухи — вывозят царских родных. Отправили в Пермь, но не довезли, по дороге расстреляли.

Кто из советского руководства, кроме Свердлова, санкционировал эти злодеяния, точных сведений нет до сих пор. Известно, что к цареубийству были причастны Зиновьев, Урицкий. Дзержинский, как уже отмечалось, был возмущен и поражен самоуправством. Относительно Ленина однозначных доказательств нет. На него указывают всего два свидетельства, и оба сомнительные. Автор одного из них — Сергей Труфанов. Бывший иеромонах Илиодор, сначала выступавший в роли борца за православие, торговавший за рубежом грязными сплетнями о царской семье и Распутине. Потом отрекся от православия, поступил в ЧК. Потом опять удрал за границу и торговал грязными «сенсациями» о коммунистической верхушке. Доверять подобному типу было бы, мягко говоря, опрометчиво.

Второй источник — мемуары Троцкого. Лев Давидович рассказывал, будто сам он отсутствовал в Москве, а когда вернулся, Свердлов сообщил ему новость о расстреле государя. Троцкий спросил: «А кто решал?» Яков Михайлович якобы ответил: «Мы здесь с Ильичом решали». Но и это ложь. Такого диалога не было и не могло быть. Протоколы заседаний Совнаркома и ЦК показывают: Троцкий в данное время никуда не отлучался, находился в Москве. Почему предпочел соврать? Этот вопрос остается открытым.

Гнойник тринадцатый

Пауки в кремлевской банке

Летом 1918 г. Ленину стало ясно, что его политика «балансирования» между враждующими империалистическими лагерями провалилась. Немцы и их союзники прибрали к рукам западные и южные области бывшей Российской империи. Державы Антанты нацелились на Сибирь, Русский Север. Их Ленин считал более опасными врагами. Немцы удовлетворились тем, что успели захватить, не предъявляя претензий на другие территории. К тому же, как рассчитывал Владимир Ильич, в мировой войне Германия должна была проиграть. Значит, и от обязательств перед ней можно будет отказаться. Если же на шею сядут англичане и американцы, избавиться от них окажется куда труднее.

В августе десанты Антанты высадились уже не только в Мурманске, но еще и в Архангельске. После этого, по указанию Ленина, в Берлине начались секретные переговоры. Большевики просили Германию о покровительстве и даже о прямом военном союзе. 27 августа договор был подписан. У историков он получил название «Брест-2». Советская Россия выплачивала 6 млрд руб. золотом, уступала треть добываемой нефти, обязалась поставить 60 млн пудов зерна и другое продовольствие. Но за это немцы обещали военную помощь, совместные действия против Антанты и белогвардейцев. В Америке, Англии, Франции такой договор понравиться никак не мог. Впрочем, он не мог остаться и тайным, невзирая ни на какие режимы секретности.

Переговоры в Германии вел Иоффе, один из вернейших подручных Троцкого. А Лев Давидович и сам выступал самым преданным «другом» западных держав, и вокруг него угнездился целый клубок матерых шпионов. Мы уже называли их — глава американской миссии половник Робинс, журналист Джон Рид, генконсул Британии Локкарт, Рэнсом, Рейли. Под видом специалистов, помогавших создавать Красную армию, подвизались английские разведчики Хилл, Бойс, Кроми, французские — Садуль, Вертимон. Свердлов вроде бы держался независимо, выставлял себя «ленинцем», но всегда подпирал Троцкого и тоже был тайно связан с иностранными миссиями. В сети зарубежных разведок были втянуты управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич, начальник Высшего военного совета генерал М. Д. Бонч-Бруевич, секретарь Ленина Борис Рейнштейн.

Но и советские спецслужбы постепенно набирались опыта, совершенствовались их методы. А Дзержинский уже давно был озабочен столь активной возней западных разведок. В июне 1918 г. чекисты вышли на след шпионских структур в Петрограде. Феликс Эдмундович направил туда латышей Буйкиса и Спрогиса. Они сумели внушить доверие британским агентам, их свели с Рейли. Впоследствии Рейли любил изображать из себя «аса шпионажа». Он и в самом деле добывал очень ценную информацию (через Бонч-Бруевичей и Вениамина Свердлова). Но асом явно не был. Он довольно легко клюнул на подставных чекистов, счел их весьма перспективными фигурами — по легенде, у них было много друзей в полках латышских стрелков, «придворной гвардии» советского правительства.

Конечно, он устроил Буйкису и Спрогису несколько проверок, но те выдержали, и Рейли представил их «самому шефу» — британскому морскому атташе командору Кроми. В Питере он осуществлял общее руководство разведкой. Латыши ему тоже понравились, он направил их в Москву, к Локкарту. Сам Локкарт вспоминал: «Я сидел за обедом, когда раздался звонок и слуга доложил мне о приходе двух человек. Один из них… принес мне письмо от Кроми, которое я тщательно проверил, но убедился в том, что письмо это, несомненно, написано рукой Кроми. Типичной для такого бравого офицера, как Кроми, была фраза о том, что он готовится покинуть Россию и собирается при этом сильно хлопнуть за собой дверью…»

Буйкису и Спрогису было поручено завербовать кого-нибудь из командиров, состоящих в охране Кремля. Эту роль, по поручению Дзержинского, сыграл командир латышского артиллерийского дивизиона Э. П. Берзин. Сначала подставным агентам давались задания разведывательного характера. Но затем на первый план стала выходить подготовка переворота. Локкарт разъяснял: «Сейчас наступило самое подходящее время для замены советского правительства… В организации переворота вы можете оказать большую помощь… Надо в самом начале убрать Ленина. При живом Ленине наше дело будет провалено». Обещал: «Денег на это будет сколько угодно». В несколько приемов он выплатил Берзину 1,2 млн руб.

Успешно действовали не только чекисты. Контрразведка Красного флота во главе с лейтенантом Абрамовичем сумела сесть «на хвост» англичанам. Присматривала за Кроми, а за Рейли организовала постоянное наблюдение. «Ас шпионажа» даже не догадывался, что три месяца за ним следят, отмечают каждое его перемещение. Были зафиксированы многочисленные контакты, адреса. Между тем заговорщики готовились к реализации своих планов. Впоследствии при обыске был изъят документ, написанный Андрэ Маршаном — личным представителем французского президента Пуанкаре в России. Он докладывал своему правительству, что 24 августа в американском генконсульстве состоялось секретное совещание с участием генеральных консулов США (Пуля) и Франции (Гренара). При этом автору доклада случайно довелось услышать разговор между британскими и французскими разведчиками.

Маршан возмущенно описывал, как Рейли хвастал, что «готовит взрыв моста через Волхов неподалеку от Званки. Достаточно бросить взор на карту, чтобы убедиться, что разрушение этого моста равносильно обречению на голод, на полный голод Петрограда, так как город оказался бы отрезанным от Востока, откуда поступает весь хлеб… Французский агент добавил, что он работает над взрывом Череповецкого моста, что приведет к аналогичным последствиям… Я глубоко убежден, что речь идет не об изолированном намерении отдельных агентов. И все это может иметь один гибельный результат: бросить Россию во все более кровавую борьбу, обрекая ее на нечеловеческие страдания…»

Отметим, о свержении советской власти речи не было! Державы Антанты имели возможность свергнуть ее давным-давно, если бы захотели. Но белогвардейцев поддерживали только ради пущего разжигания гражданской войны и развала России, ради собственного внедрения в ее экономику, политику, финансы. Что же касается августовского заговора 1918 г., то во всех документах и высказываниях западных разведок и дипломатов фигурировали только «замена правительства», «переворот», устранение Ленина. Готовился сугубо верхушечный переворот. А диверсии, упоминавшиеся Маршаном, прорабатывались не случайно. Как раз в это время в Берлине обсуждалось совместное наступление немцев и большевиков на Севере — взрывы мостов должны были помешать этим планам.

Кому же предстояло возглавить правительство после ликвидации Ленина? Очевидно, человеку, наиболее лояльному к Антанте. Троцкому. Он откроет фронт перед союзниками, раздаст им и распродаст то, что еще осталось от страны. Можно ли считать случайностью, что выстрелы терактов загремели через 6 дней после описанного выше секретного совещания в генконсульстве США? И через три дня после подписания договора «Брест-2»! Утром 30 августа в Питере юнкер Каннегиссер застрелил председателя ЧК Урицкого. Туда для расследования срочно выехал Дзержинский. А вечером бабахнул револьвер на заводе Михельсона. Упал раненный Ленин…

Уж наверное, ни одно криминальное событие в советской истории не описано так широко, как покушение на вождя. Так широко и… так однобоко. Потому что это дело целиком состоит из сплошных нестыковок и подтасовок. Доказательств того, что выстрелы в Ленина произвела Фанни Каплан (Фейга Ефимовна Ройд) фактически нет! Более того, в материалах следствия приводится ряд фактов, которые явно ставят ее причастность к теракту под сомнение.

Возьмем, например, показания Сергея Батулина, одного из главных свидетелей, так как именно он задержал Каплан: «Человека, стрелявшего в Ленина, я не видел. Я не растерялся и закричал: “Держите убийцу товарища Ленина!” — и с этими криками выбежал на Серпуховку, по которой одиночным порядком и группами бежали в разных направлениях перепуганные выстрелами и общей сумятицей люди. Я увидел двух девушек, которые, по моему глубокому убеждению, бежали по той же причине, что позади них бежал я и другие люди, и которых я отказался преследовать. В это время позади себя, около дерева, я увидел с портфелем и зонтиком в руках женщину, которая своим странным видом обратила мое внимание. Она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного. Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: “А зачем вам это нужно?” Тогда я, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил идти со мной…»

В дороге С. Батулин, «чуя в ней лицо, покушавшееся на т. Ленина», пытается допросить ее. Она затравленно твердит на все вопросы примерно одно и то же: «А зачем вам это нужно знать?» В общем-то, вполне нормальная реакция для женщины, которую вдруг схватили на улице и куда-то тащат. Да и что касается «странного вида» — она стояла на улице, когда по ней вдруг с воплями понесся народ. Нелишне вспомнить и то, что у Каплан была тяжелая нервная болезнь еще со времен каторги.

Далее: «на Серпуховке кто-то из толпы в этой женщине узнал человека, стрелявшего в Ленина…» Простите, а что же еще крикнут из толпы о человеке, которого уже взяли и ведут?

Позже появляется и другая версия, рожденная Бонч-Бруевичем, не присутствовавшим при покушении и не имевшим никакого отношения к его расследованию, — версия о гурьбе ребятишек, якобы бежавших за террористкой и кричавших: «Вот она! Вот она!» — и тем самым указавших преступницу. Любопытно, что как раз эту, более гладкую версию подхватила советская художественная литература. Но в материалах следствия никаких ребятишек нет, действует лишь «революционная интуиция» С. Батулина.

Во всех свидетельских показаниях фигурируют и другие кандидатуры на покушение: некий подозрительный гимназист, замеченный на митинге, «человек в матросской фуражке», который бегал и суетился рядом, но пустился наутек, когда шофер Гиль достал револьвер. Отметим, что сам Ленин, едва Гиль подбежал к нему, спросил в первую очередь: «Поймали его или нет?» А бюллетень ЦИК за подписью Свердлова, выпущенный вечером 30 августа, уже после задержания Каплан, сообщал: «Стрелявшие разыскиваются».

Нет, в деле о покушении на Ленина это не единственные неувязки. Хотя Каплан якобы и была опознана «рядом рабочих», но нигде эти самые «рабочие» и их показания не фигурируют. Свидетелями выстрелов в Ленина были сотни людей, но очных ставок по опознанию Каплан не проводилось ни с кем! Единственным свидетелем, опознавшим Каплан, выступает шофер Гиль. Остальные же, как С. Батулин, Н. Иванов и др., дружно утверждают, что не видели, кто стрелял. Но и свидетельства Гиля тоже крайне противоречивы. Потому что в первоначальных показаниях он сообщает, что видел лишь… «руку с револьвером». И лишь в более поздних пересказах сталкивается с террористкой лицом к лицу — и она, отстрелявшись, бросает револьвер ему под ноги.

Но этот револьвер, брошенный посреди заводского двора, рабочие «находят» только через четыре дня! Лишь 3 сентября он всплывает вдруг на следствии. Кстати, обратите внимание: по данным обыска, экипирована была Каплан явно не для теракта. При задержании у нее отбирают портфель и зонтик. Однако портфель того времени — это отнюдь не изящный дипломат, и свидетель Мамонов называет его «чемоданом». Да и зонт начала века представлял собой довольно громоздкую конструкцию. Вот и попробуйте, нагрузившись такими вещами и как-то манипулируя ими в руках, прицельно стрелять из пистолета. А потом ускользнуть через толпу и удирать. Почему-то поспешив избавиться от оружия, но с неуклюжим зонтом и «чемоданом», в котором не было ничегошеньки ценного…

В заключении ВЧК по данному делу сказано: «Когда тов. Ленин подходил к автомобилю, он был задержан под видом разговора», из чего делается вывод, что «в покушении участвовала группа лиц». Хотя это начисто противоречит свидетельским показаниям Н. Я. Иванова — что обе женщины, задержавшие Ленина разговорами, хорошо известны, что обе они тоже получили ранения и были доставлены в больницу, оказавшись случайными жертвами «террора буржуазной наймитки». А вот показаний этих женщин, стоявших в момент выстрелов ближе всего к Ильичу, мы, по непонятной причине, не находим нигде.

Семашко публикует откровенную чушь: «…Эти мерзавцы позволили себе стрелять не простыми пулями, а отравленными ядом кураре». Остается констатировать, что первый советский наркомздрав, наверное, с гимназических лет чересчур увлекался Майн Ридом или просто имел столь жалкий уровень профессиональной подготовки, что в нужный момент ему в голову не пришло ничего более правдоподобного — иначе откуда бы взяться индейскому яду в Москве в 1918 г.? И какой серьезный террорист додумался бы искать бразильскую экзотику сомнительного свойства вместо, например, цианидов, которые может изготовить любой химик или фармацевт? Да и как, интересно, Семашко мог идентифицировать «кураре» при отсутствии каких бы то ни было специальных исследований? На язык, что ли? Или по запаху пули?

А между тем Фанни Каплан подвергалась непрерывным многочасовым допросам. Сначала в комендатуре Замоскворецкого района, потом на Лубянке, потом в Кремле. Сменяя друг друга, ее в течение нескольких дней допрашивали Дьяков, Петерс, Курский, Козловский, Аванесов, Скрыпник, Кингисепп. Что способны сделать с человеком бессонница и непрерывный многодневный допрос? Даже без воздействия других пыток? И какая же может быть цена собственным признаниям Каплан? Впрочем, и протоколы допросов достаточно красноречивы.

Как, например, расценить протокол от 31 августа:

Курский: Сколько раз вы стреляли в Ленина?

Каплан: Не помню.

Курский: Из какого револьвера стреляли?

Каплан: Не скажу. Не хотела бы говорить подробности.

Странно, не правда ли, что она не хочет или затрудняется отвечать на такие, чисто технические вопросы. Но оказывается, ничего странного — если вспомнить, что в данный момент само следствие ответов на эти вопросы не знало. Ведь 31 августа револьвера у чекистов еще не было, несмотря на то что его якобы «швырнули под ноги»… Он возникает только 3 сентября, и тогда же было определено, что из него сделано три выстрела. В других же случаях часто бросается в глаза, что вопросы как бы подсказывают ответы на них. То есть подсказывают обвиняемой информацию, уже известную следователям — и такую, которую обязана была знать она.

Да и данные о признаниях Каплан в разных источниках далеко не однозначны. Петерс позже напишет, что убеждал ее покаяться, рассказать все чистосердечно и тем самым смягчить свою вину. «Она же или плакала, или ругалась зло, с ненавистью, решительно отказываясь давать какие-либо показания». А член коллегии Наркомюста Козловский писал, что она «держит себя растерянно, говорит несвязно» и производит впечатление истерического человека.

Что вполне объяснимо. Ведь Каплан была тяжелобольной. И к тому же… полуслепой. В 1907 г. она состояла в группе анархистов и участвовала в подготовке покушения на киевского губернатора. В ее комнате по неосторожности взорвалась бомба. Несколько соратников было убито, а сама она получила тяжелую контузию. Уцелевшие террористы были арестованы и приговорены военно-полевым судом к смертной казни, которую Каплан заменили пожизненной каторгой. Как сообщала ее подруга, «она в январе 1909 г. ослепла… Она и прежде теряла зрение, но ненадолго, на два-три дня. На этот раз ее прозрение длилось почти три года. Тюремные врачи потерю зрения Фаней Каплан связывали с резкими головными болями, которыми она жестоко страдала на каторге». Кстати, вот зачем оказался в ее руках зонт! Из-за проблем со зрением. Ведь в те времена зонты служили одновременно и тростью — и разумеется, для молодой женщины это казалось предпочтительнее, чем ходить с палочкой.

Неужели опытные боевики-эсеры могли столь легкомысленно поручить такую важную, так долго готовившуюся акцию больной женщине, которая вполне может подвести — из-за какой-то случайности, из-за малейшего нервного перенапряжения, неизбежного при покушении? Да и где вообще гарантия, что полуслепая попадет? И в того, кого нужно? Каждый, кто хоть раз стрелял из боевого пистолета, думаю, согласится со мной, что для этого нужен навык, и обязательно — твердая рука.

Правда, большевики попытались сгладить это противоречие, утверждая, будто зимой 1917/1918 гг. ей в Харькове делали глазную операцию (что проверить было невозможно, так как Харьков находился под немцами). Но вряд ли в революционном Харькове функционировали учреждения вроде клиники Федорова, способные так быстро и полноценно вернуть зрение. К тому же авторов этих утверждений большевиков снова подводит элементарная медицинская безграмотность — слепота Каплан определялась вовсе не офтальмологическим диагнозом, а была связана с контузией и сопровождалась мучительными головными болями, то есть вызвана была нервной патологией или мозговой травмой. Как же тогда ей могла помочь операция на глазах?

Коснемся и эсеров, которым почему-то сразу было приписано покушение. И без всяких оснований. Налицо следующая грубая подтасовка. «Известия ВЦИК» от 1 сентября сообщают: «Из предварительного следствия выяснено, что арестованная, которая стреляла в товарища Ленина, состоит членом партии правых социалистов-революционеров черновской группы». Но на допросах она в этот день еще называла себя анархисткой. И лишь 2 сентября в протоколах появляется, что «она сторонница эсера Чернова, но в партии не состоит». То есть официальное сообщение о признании на день опередило само признание.

Отметим и то, что партия эсеров сразу же заявила о своей непричастности к покушению. А ведь как раз по эсеровским правилам это автоматически лишало теракт всякого смысла. Как раз по законам эсеровских боевиков он должен был получать широкую огласку как исполнение приговора партии! Тем самым оказать давление и деморализующее влияние на органы власти. Сазонов и Каляев шли на смерть, гордо неся звание эсеров, а не скрывая своей партийной принадлежности. Но… Каплан и в самом деле никогда не принадлежала к эсерам. В юности состояла в организации анархистов, а вернувшись после Февральской революции с каторги полным инвалидом, перебивалась по знакомым в поисках средств к существованию. Жила то у одной, то у другой подруги, принимавших ее из жалости. По свидетельствам этих подруг, своего положения нахлебницы и приживалки она очень стеснялась, поэтому с утра брала ненужный портфель и на весь день отправлялась якобы «по делам» — хотя все знали, что она просто бесцельно околачивается по городу, просиживает по лавочкам скверов. А в роковой день вроде бы поехала в больницу — ей снова стало хуже…

Но вот после отказов «давать какие-либо показания» и «несвязных» речей 2–3 сентября в протоколах следствия вдруг как-то сразу появляются все необходимые признания, и в тот же день Каплан быстренько расстреливают. Для сравнения: убийцу Урицкого Каннегиссера, стрелявшего в тот же день, 30 августа, допрашивали целый год, пытаясь выбить имена сообщников, — и лишь после этого казнили. А Фанни Каплан приканчивают через три дня после ареста — хотя ни на один важный вопрос она фактически так и не ответила.

Да и процедура казни выглядела довольно странно. Расстреливает почему-то не обычный дежурный исполнитель приговоров, а лично комендант Кремля П. Д. Мальков — персона, так сказать, «генеральского» уровня. В своих «Записках коменданта Московского Кремля» он вспоминает, что сделал это, не покидая правительственной территории — в кремлевском гараже. «…По моему приказу часовой вывел Каплан из помещения, в котором она находилась, и мы приказали ей сесть в заранее приготовленную машину…» Что за бред? Зачем? Выходит, она даже не знала, что ее сейчас будут убивать? А после умерщвления ее тело было сожжено в Александровском саду в железной бочке тем же Мальковым и его приятелем, «пролетарским поэтом» Демьяном Бедным… Тот есть заведомо исключили возможность последующего опознания!

Ну а исчерпывающие, полновесные доказательства ее виновности появляются лишь… четыре года спустя — на показательном процессе эсеров в 1922 г. Они же фигурируют в качестве основных во всей последующей исторической и публицистической советской литературе, подкрепляя, связывая воедино и уже «строго» обосновывая всю несуразицу и нестыковки следствия 1918 г. Но, как показали современные исследования, начиная, сам эсеровский процесс был сфабрикован от начала до конца и основывался лишь на клевете провокаторов. Дело в том, что политическая антикоммунистическая деятельность эсеров была к тому времени амнистирована (тактический ход гражданской войны), так что и судить их, казалось бы, не за что. Но большевики нашли юридическую лазейку, зацепившись за «терроризм», о котором при амнистии речи не было. Поэтому эпизод покушения на Ленина стал центральным пунктом обвинения.

А все фактические данные о покушении были получены от «раскаявшихся боевиков» Г. И. Семенова, Л. В. Коноплевой, И. С. Дашевского, П. Г. Ефимова, К. А. Усова, Ф. Ф. Федорова-Козлова, Ф. В. Зубкова, П. Н. Пелевина и Ф. Е. Ставской. Настолько «раскаявшихся», что на заседания Верховного трибунала эти подсудимые приходили бесконвойно, из дома. И послушание их было достойно вознаграждено — они, как и другие обвиняемые, получили смертный приговор, но «в связи с раскаянием» расстрел им заменили на «полное освобождение от всякого наказания». А «нераскаявшаяся» подсудимая Евгения Ратнер очень лихо вывела провокаторов на чистую воду — она в свое время видела Каплан на каторге и попросила их описать ее внешность. Ни один из гипотетических соратников по «эсеровской террористической организации» сделать этого не смог…

Но если не эсеры, то кто? Ведь сами-то выстрелы были. И ранения были…Известный историк А. И. Уткин увязывал воедино два покушения. Первое — 6 июля 1918 г., когда начальник охраны Троцкого Блюмкин застрелил посла Германии Мирбаха. Второе — на заводе Михельсона: «Убийство германского посла обязано было вызвать репрессии Берлина. Убийство Ленина означало бы уход с политической арены самого большого приверженца мира с Германией». А многие косвенные данные показывают, что организация теракта и подготовка переворота так или иначе были связаны с фигурой…«верного ленинца» Якова Свердлова.

Сведения, на каких митингах будут выступать члены правительства и кто именно, были секретными. Сам Ленин, как отмечено в его «Биографической хронике», узнал о маршруте лишь накануне, получив 29 августа путевки на Хлебную биржу и завод Михельсона. А секретари соответствующих райкомов, по воспоминаниям одного из них, Е. М. Ямпольской, были извещены только утром 30 августа. Согласно материалам дела, даже после начала митинга шоферы имели четкую инструкцию не отвечать любопытствующим, кто выступает. Говорили: «Привез лектора, а кого — не знаю». Места и время выступлений распределяли агитотдел ВЦИК и Секретариат ЦК, подчиненные Свердлову. Сохранилась записка Якова Михайловича к Ленину, переданная накануне покушения: «Предупредите всех совнаркомщиков, что в случае приглашения и назначения на митинги никто не имеет права отказываться». Никогда до того и после того Свердлов подобных записок не писал.

Посмотрим на участие Свердлова в событиях 30 августа. После теракта в Петрограде, куда срочно отправился Дзержинский, Бухарин уговаривает Ленина не ездить на митинги. Владимир Ильич, по словам Крупской, согласился, «что может, и не поедет». Решение воздержаться от выездов в массы принял и Московский комитет партии во главе с В. М. Загорским — секретарей райкомов, незадолго до того оповещенных о визитах вождей, повторно вызвали в МК и сообщили об отмене выступлений. Но Свердлов поднял скандал, выговаривая всем и каждому: «Что же, мы испугаемся всякой буржуазной сволочи? Прятаться начнем?» Заявил, что на своих митингах, в Лефортовском и Введенском районах, он непременно будет. И Ильич тоже склонился ехать. Неудобным показалось пугаться и прятаться, когда другие выступать будут.

Якову Михайловичу подчинялась и охрана Кремля — отборная, натренированная. Ленина в каждом выезде из Кремля, даже на прогулки, обязательно сопровождал, по крайней мере, один боец из охраны. На заводе Михельсона рядом с Владимиром Ильичем этих бойцов почему-то не оказалось. Обязаны были находиться — а не было! И ни с кого потом не спросили!

А сразу же после покушения Яков Михайлович появляется в Кремле одним из первых. Крупская пишет: когда она вошла в квартиру, «около вешалки стоял Свердлов, и вид у него был какой-то серьезный и решительный. Взглянув на него, я решила, что все кончено». И тут же он принялся убеждать всех присутствующих, что «у нас с Ильичом все сговорено», поспешив в тот же вечер занять рабочий кабинет Ленина. И сосредоточив в своих руках такую власть, каковую не концентрировал единолично и сам Ленин, — руководство Совнаркомом, ЦК партии и ВЦИК Советов!

Между прочим, первое, для чего Свердлов применил эту власть, — он фактически отстранил Дзержинского от следствия. Распорядился, чтобы Феликс Эдмундович оставался в Питере. Дескать, в Москве и без него справятся. Яков Михайлович поручил расследование своему ставленнику Петерсу, подключил и других доверенных лиц: Курского, Петровского, Козловского, Аванесова, Скрыпника. А главными следователями по делу о покушении стали двое подручных Свердлова, которых он использовал для самых грязных своих операций, — Кингисепп и цареубийца Юровский. Уже одного назначения этой «парочки» было бы достаточно, чтобы заподозрить неладное.

Каплан, по непонятным причинам, вообще забрали с Лубянки в Кремль. Только здесь, в Кремле, она вдруг выдала все необходимые «признания». После чего ее сразу же, даже не дожидаясь ночи, расстреливают (в 16.00 3 сентября). Вот тут-то находят объяснение все странности. Поспешный расстрел на территории Кремля, уничтожение трупа. Дело закрыто, и возобновить его невозможно. Кстати, как пишет в мемуарах Мальков, приказ расстрелять Каплан он получил непосредственно от Якова Михайловича. А Демьян Бедный, помогавший ему сжигать тело, считался одним из ближайших друзей Свердлова.

Да только ведь и Дзержинский был совсем не дурак! Он тоже начал предпринимать энергичные меры. Основная часть агентурных сетей к этому времени была уже вскрыта. Дзержинский поначалу намеревался еще понаблюдать за ними. Но в связи с покушением на Ленина отдал приказ — немедленно брать. В ночь на 1 сентября ЧК произвела массовые аресты по выявленным адресам. В Москве были задержаны британский генконсул Локкарт, французский генконсул Гренар, связанные с ними лица. Одновременно была разгромлена сеть в Петрограде. Только в одном здании, принадлежавшем выехавшему британскому посольству, было захвачено около 40 заговорщиков. После выстрелов в Ленина они бурно зашевелились, потянулись собираться вместе. Тут-то их и накрыли. Некоторые пытались оказать сопротивление, произошла перестрелка. Среди тех, кого сразили пули чекистов, опознали «шефа», командора Кроми. Не удалось ему покинуть Россию, не удалось «хлопнуть за собой дверью».

На дальнейшие события наложилась кровавая вакханалия. 2 сентября по инициативе Свердлова вышло постановление ВЦИК о «красном терроре». 5 сентября под его же председательством аналогичное постановление принял Совнарком: «Нам необходимо немедленно, раз и навсегда очистить наш тыл от белогвардейской сволочи… Ни малейшего промедления при применении массового террора… Не око за око, а тысячу глаз за один. Тысячу жизней буржуазии за жизнь вождя!»

В общем-то, по России кровь уже лилась вовсю. Лилась на фронтах гражданской, с политическими противниками расправлялись и в тылах. Но постановление о «красном терроре» как бы узаконило зверства. Утвердило положение, что людей можно истреблять без каких-либо преступлений с их стороны, без суда. Принялись хватать заложников из духовенства, интеллигенции. В Москве в «ленинские дни» перебили около тысячи человек. Карл Радек требовал, чтобы казни были публичными — тогда они окажут более сильное воздействие. Сначала расстреливали на Ходынском поле «торжественно», под музыку оркестра. Но красноармейцы, выделенные для убийств, не выдержали, взбунтовались. Их заменили китайцами и стали казнить уже без музыки.

В Питере преемник Урицкого Бокий, один из любимцев Свердлова (и оккультист), казнил 1300 человек. На места Яков Михайлович централизованно направлял разнарядки, строго требовал отчетности. Поступали доклады из губернских городов. Где-то расстреляли 30, где-то 150 или 200… Кампанию горячо поддержал Троцкий. Заявлял, что «устрашение является могущественным средством политики, и надо быть ханжой, чтобы этого не понимать». Он находился на фронте, как раз в эти дни взял Казань — и устроил такую «месть» за Ленина, что через неделю красная печать сообщала: «Казань пуста. Ни одного попа, ни монаха, ни буржуя». После этой бойни на политических карикатурах Троцкого стали изображать на грудах черепов.

Однако ранение Ленина, за которого «мстили», оказалось не слишком тяжелым. Он быстро поправлялся и 17 сентября явился на заседание Совнаркома. Не тут-то было! Возвращать власть «дорогому Владимиру Ильичу» Свердлов явно не спешил. Он быстренько привлек врачей и провел через ЦК решение: вождю необходимо подлечиться и отдохнуть. Как пишет его супруга, «Яков Михайлович поручил Малькову объездить Подмосковье и найти подходящее помещение» — удобное и достаточно изолированное, чтобы, значит, посторонние не мешали. И он сам никому не мешался. Тогда-то и были выбраны пресловутые Горки. «Яков Михайлович сам следил, чтобы в Горках было все нужное… часто он ездил в Горки. А то посылал Ильичу коротенькие записки, информируя его по важнейшим вопросам, пересылал наиболее важные документы». То есть замкнул все контакты с Лениным на себя. Он сам решал, кого допустить для встречи. Из правительственных и партийных руководителей в Горках не появлялся никто, кроме Якова Михайловича. Охрану он отобрал лично, дал ей строгие инструкции оберегать безопасность Ленина и следить — никаких посторонних контактов.

Свердлов разогнал подальше и других лидеров, не принадлежавших к его группировке. Наркому продовольствия Цюрупе объявил, что тот плохо выглядит, отослал в отпуск на два месяца. А 2 октября на заседание ЦК был вынесен вопрос о работе ВЧК. Вскрылись различные недостатки, приняли решение подготовить новое положение о ЧК. Но при этом Яков Михайлович подвел мину, что Дзержинский перетрудился, — и его тоже выгнали в отпуск. Вообще отправили за границу. Пускай, мол, поедет к семье в Швейцарию.

Отметим, что от руководства ВЧК Дзержинский отстранялся дважды. И оба раза — когда он «переходил дорогу» Свердлову и Троцкому. Первый раз после убийства Мирбаха и «левоэсеровского мятежа». Тогда появилось странное заявление самого Феликса Эдмундовича, что он является «свидетелем» по данному делу, поэтому не может возглавлять ВЧК. Его заменил Петерс. Дзержинского вернули на прежний пост только 22 августа. Он ухватился раскручивать заговор Локкарта — и от него снова избавились. Опять заменили Петерсом. Ну а Ленина Яков Михайлович под разными предлогами удерживал в Горках почти месяц! Сначала ссылался на врачей. Потом комендант Кремля Мальков по указанию Свердлова принялся лгать, будто в московской квартире вождя не закончен ремонт. Но однажды Мальков проболтался. Ленин учинил скандал, больше ничего не слушал и 18 октября вернулся в столицу.

А пока не было Владимира Ильича и Феликса Эдмундовича, расследование шпионского клубка приняло вполне определенный оборот. Оно было поручено Виктору Кингисеппу. Как следователь по особым делам Верховного трибунала ВЦИК и член ВЦИК Кингисепп подчинялся Свердлову. Эта личность оказывалась тут как тут, когда требовалось замутить воду. В прошлых главах уже описывалось, как он подвел под расстрел командующего Балтфлотом Щастного. Он же расследовал убийство Мирбаха, а потом и покушение на Ленина — благополучно списав всю вину на Каплан и похоронив иные версии. Но по делу Локкарта работа велась совершенно иначе! Даже как-то необычно для советских органов осени 1918-го!

Ведь в это же самое время отправляли на расстрелы тысячи людей вообще без вины, «в порядке красного террора». А шпионов брали по намеченным спискам, по выявленным адресам и явкам, арестовали не менее сотни человек. Но Кингисепп и его подручные сочли, что для большинства из них доказательства вины слишком слабы. Отпустили на все четыре стороны. Процесс Верховного трибунала открылся в ноябре — и из сотни осталось лишь 24 подсудимых. Да и то четверых главных обвиняемых судили заочно. Сидней Рейли и французский разведчик Генрих Вертимон сумели скрыться. Английский и французский генеральный консулы, Локкарт и Гренар, обладали дипломатической неприкосновенностью. По приказу Дзержинского чекисты задержали их, но как бы «условно», неофициально. В Лондоне сразу же арестовали советского представителя Литвинова, и был произведен обмен, Локкарт и Гренар уехали на родину.

А без них на скамье подсудимых очутилась только «мелочь»: пара отставных генералов, пара офицеров, служащие, несколько дам, попавшийся при арестах связной Чехословацкого корпуса Иозеф Пшеничко. Основными обвиняемыми стали американец Каламатиано (рядовой шпион, он значился в сети Рейли как «агент № 15») и служащий управления военных сообщений Александр Фриде. Сам по себе судебный процесс мог стать более чем громким! На нем было представлено множество свидетелей, найденных при обысках документов и других улик. Но пробежались по ним поверхностно, выборочно.

Например, в этих показаниях неоднократно мелькали упоминания о подготовке убийства Ленина. Однако… суд на данной теме не стал заострять внимания. Не уточнял, вопросов не задавал, не раскапывал. Данные упоминания никак не пытались увязать с реальным покушением на Ленина. Свидетели сообщали, что в заговоре участвовали не только английский и французский, но и американский генеральный консул — эти факты также замяли, американских дипломатов выгородили. А кое-какие фигуры были вообще затерты. Ни на одном заседании и ни в каких показаниях не прозвучали фамилии Троцкого, братьев Бонч-Бруевичей, братьев Свердловых и пр.

Очевидно, молчание было платой за жизнь. Приговоры оказались поразительно мягкими! Восьмерых суд оправдал, счел вину недоказанной, одна дама получила 3 месяца тюрьмы, семеро — по 5 лет, незадачливый чешский связной — заключение до прекращения войны с чехами. К расстрелу приговорили отсутствующих Локкарта, Гренара, Рейли, Вертимона, если вдруг объявятся в пределах Советской России. Приговорили и Каламатиано с Фриде. Но они тут же подали апелляцию во ВЦИК, и исполнение приговора приостановили. Позже они вышли на свободу. По делу о доказанном шпионаже и грандиозном международном заговоре не был казнен ни один человек!

А вот вам еще факт. Для сравнения. В отсутствие Дзержинского Петерс раскрыл другой «заговор». В штабе Красного флота. Были арестованы сотрудники морской контрразведки во главе с лейтенантом Абрамовичем. Тем самым человеком, который сумел установить слежку за Рейли и выявил все его связи! Абрамовича обвинили в «контреволюции» и выставили руководителем «заговора». Посыпались ходатайства от моряков, они доказывали, что произошла ошибка. Адвокаты подавали прошения о помиловании. Невзирая ни на что, Абрамовича расстреляли. Его адвокат Кобяков обмолвился — начальника контразведки флота устранили, поскольку он «знал что-то о Троцком».

В общем-то, путаницу загадок можно считать раскрытой, и картина предстает перед нами вполне определенная — выстрелы на заводе Михельсона прозвучали именно в рамках переворота, который готовился западными разведками и их эмиссарами в советском правительстве. Но Дзержинский контрударом по сети Локарта парализовал заговорщиков. Ну а в сентябре-октябре планы устранить Ленина стали уже не актуальными. Германия потерпела поражение и уже рушилась. Ее союз с большевиками больше не представлял для Антанты никакой опасности. А если так, пускай и дальше правит Ленин, пускай Советская Россия считается «германской союзницей».

Гнойник четырнадцатый

Под жовто-блакитным флагом

После того как позорно провалилась авантюра гетмана Мазепы оторвать от русских Украину, враги нашей страны почти на два столетия отказались от подобных попыток. Слишком тяжело это выглядело, бесперспективно. Ситуация стала меняться только в конце XIX в. Против России начал складываться блок Германии и Австро-Венгрии. А в состав Австро-Венгрии при разделах Польши в 1772, 1793 и 1797 гг. попала западная часть Украины — Галиция и Лодомерия (ее еще исторически называли Червонная Русь). Официальным языком здесь стал немецкий, было введено австрийское право. Славяне в империи Габсбургов вообще оставались «второстепенными» народами. Зато против России «украинский вопрос» можно было использовать. Но сначала его следовало создать! Ведь его не существовало!

Началась обработка интеллигенции. Под тайной эгидой австрийского правительства и спецслужб во Львове финансировались и создавались культурные, литературные общества и кружки. Наводили связи с коллегами в Киеве. А национальная основа исподволь подправлялась в националистическую. Ее соединяли с либеральными и социалистическими теориями. Фигуры изменников преподносились как борцы за независимость — против «царизма» и порабощения. Сами сепаратисты называли себя «мазепинцами».

По мере приближения мировой войны разыгрывать «украинский вопрос» взялась и Германия. К его разработке подключились видные кайзеровские идеологи Рорбах и Баллин. Общее руководство подрывной деятельностью было возложено на статс-секретаря германского МИДа Циммермана. Генерал Рорбах предпринял путешествие по России, исследуя разные районы на предмет сепаратистских настроений. Была создана «Лига инородческих народов России» во главе с бароном Экскюлем. Первым по значению выдвигался «украинский вопрос», вторым — «польский», третьим — «еврейский». Возникли «Лига вызволения Украины» под руководством пангерманиста Хайнце и особый штаб для контактов с украинцами, который возглавил регирунгс-президент Шверин. Активной союзницей немцев и австрийцев стала униатская церковь, надеявшаяся занять в отделившейся Украине господствующее положение. Налаживались каналы финансирования через Швецию и Румынию, на Украину засылались эмиссары и агитационная литература.

Австрийский канцлер Бертольд указывал: «Наша главная цель в этой войне — ослабление России на долгие времена, и с этой целью мы должны приветствовать создание независимого украинского государства». О том же писал министр Эрцбергер — дескать, общая цель центральных держав — «отрезать Россию от Балтийского и Черного морей», а для этого необходимы «освобождение нерусских народов от московского ига и реализация самоуправления каждого народа. Все это под германским верховенством…»

Действительность оказалась иной. Население Западной Украины симпатизировало русским! Начало войны ознаменовалось здесь массовыми арестами за «русофильство». Но в первых же сражениях царские войска наголову разгромили Австро-Венгрию, заняли всю Галицию до Карпат. При этом из тюрем и лагерей были освобождены десятки тысяч интернированных русских и местных жителей, обвиненных в симпатиях к нашей стране. Кстати, и сама Западная Украина была в 1914 г. очень не похожей на нынешнюю. Местное население называлось «русинами». Они встречали русских с искренней радостью, считали братьями. В подавляющем большинстве русины оставались православными, и попавшие в Галицию офицеры с удивлением отмечали, что в Прикарпатье язык гораздо ближе к великорусскому, чем на Восточной Украине (что неудивительно — в Поднепровье славяне смешивались с тюркскими народами, а в Прикарпатье сохранялось наречие Киевской Руси).

Царская администрация повела себя в Галиции очень мягко. Никаких контрибуций не накладывалось, репрессий не было. Свободно дозволялись униатское и иудейское богослужения. Даже ярого русофоба униатского митрополита Шептицкого не тронули. Лишь предупредили — не допускать в проповедях антироссийских призывов. Он нарушил запрет, и его сослали… в Киев. В защиту Шептицкого подняла вой вся «прогрессивная» общественность России. А в Риме его произвели чуть ли не в мученики.

В апреле 1915 г. Галицию посетил царь. Во Львове его встретили бурей восторгов. Толпы жителей приветствовали его, запрудили улицы и площади. Николай II выступил с балкона перед массами горожан. Во Львове! Не опасаясь терактов, и не было ни единой враждебной выходки! Царь говорил о русских исторических корнях Галиции, завершил словами: «Да будет единая, неделимая могучая Русь!» Горожане ответили общим «ура», дамы засыпали всю площадь под балконом цветами.

Но летом 1915 г. русским пришлось отступить. В Галицию вступили австрийцы, расправляясь с «изменниками». Однако отдельными репрессиями не ограничились. Развернулся чудовищный эксперимент по переделке целого народа! Православных священников почти всех перевешали «за сотрудничество с врагом» — ведь русские заходили в их храмы, молились, заказывали требы. История не сохранила даже имен этих мучеников. Кого интересуют простые сельские батюшки, если они пострадали не в «сталинских» репрессиях, а от католиков? А всю интеллигенцию, которую признали «русофильской», — учителей, журналистов, студентов — отправляли в концлагерь Телергоф. О нем дошло очень мало сведений по одной простой причине — оттуда не возвращался никто. Газовых камер еще не строили, но были голод, холод, болезни, расстрелы…

Малочисленная галицийская интеллигенция сгинула там. Православных священников заменили униаты, прежних учителей — «мазепинцы», начали преподавать иную историю, искусственно разработанный язык, смесь украинского и польского. А результаты были сродни геноциду. Большинство жителей Галиции оставались живы, их никто не истреблял, но… исчез народ! Изменился до неузнаваемости. Православные русины, говорившие на наречии, близком к русскому, сохранились лишь в горах и в Словакии. Все остальное население Западной Украины за пару десятилетий превратилось в «западэньцев» — ревностных униатов, говорящих на совершенно другом языке и ненавидящих «москалей»…

Агитаторы «мазепинцев» ездили и по лагерям военнопленных. Внушали жителям Малороссии, что они принадлежат к совершенно другой нации и их интересы весьма отличаются от русских. Однако сами же руководители «Лиги вызволения» признавали, что работали впустую, в то время украинцы на их пропаганду абсолютно не поддавались. С националистами пытались сотрудничать и западные спецслужбы. Мы уже упоминали, что русская контрразведка задержала американского журналиста и шпиона Джона Рида, который вез деньги и инструкции самостийникам.

Плоды проявились после революции. Падение монархии обрушило всю страну в хаос. Воспользовались левые партии, всюду создавали свои Советы. Но воспользовались и сепаратисты — финские, эстонские, кавказские, польские и др. Украинские тоже. Через день после отречения царя, 4 (17) марта 1917 г., в Киеве, в клубе «Родина» Общества украинских прогрессистов собралось около 100 человек из разных групп и кружков. Их никто не избирал, они никого не представляли. Но постановили создать орган для «единения национальных сил», Центральную Раду (по-украински — «совет»). Председателем Рады стал профессор-историк Грушевский. Он приехал в ореоле пострадавшего борца за свободу, побывал в «ссылке» (только надо бы уточнить — царское правительство за националистическую возню сослало его из Киева… в Москву). Большинство в Раде составили украинские эсеры. Приняли декларацию о поддержке Временного правительства, но выдвинули требования автономии Украины — а связь с Россией пусть остается на принципах федерации.

В апреле те же самые активисты националистических групп провели «Всеукраинский национальный конгресс», а в мае — Украинский военный съезд. Впрочем, сами же участники свидетельствовали: делегатов на эти мероприятия тоже никто не выбирал. «Документами» служили частные письма к деятелям Центральной Рады. У военных — командировочные предписания, что они присланы в Киев для получения сапог, отдачи в починку пулеметов и т. д. В общем, набрали, кого смогли. Снова заявлялось об автономии, выдвигались требования украинизации армии, Черноморского флота и даже части Балтийского флота. Из состава Рады выделили правительство, Генеральный секретариат под руководством Винниченко. Военное ведомство возглавил Симон Петлюра. Временному правительству направили меморандум, требуя немедленно начать «подготовительные практические шаги по сношению с зарубежной Украиной», начать создание национальных воинских частей, украинизацию системы образования, администрации, назначить в Киев особого комиссара по делам Украины, а Рада отправит в Петроград комиссара по «великорусским делам».

Временное правительство отказало в более чем вежливых тонах. Разъясняло, что эти вопросы находятся в компетенции Учредительного собрания, предрешать его волю нельзя. Запретило II Украинский военный съезд. Но Рада закусила удила. Съезд все равно провела. Винниченко на этом съезде сделал красноречивое заявление. Указал, что пока восстание начинать рано, «наши большие города не пошли бы за нами. Ради получения на один год раньше того, что мы все равно добудем, мы не пойдем на это». Но откровенно прокомментировал, что лозунг автономии — лишь временный тактический ход, автономией националисты не удовлетворятся.

3 мая министр Временного правительства Милюков выступил с речью о целях войны, в том числе назвал передачу под опеку России турецких армян и вхождение в состав нашей страны Западной Украины. Но в планы закулисных режиссеров революции это явно не вписывалось, Милюкова тут же «убрали» в отставку, его заменил Терещенко.

26 июня Генеральный секретариат Рады принял очередную громогласную декларацию. В ней объявлялось, что Рада — «высший не только исполнительный, но и законодательный орган всего организованного украинского народа». Для переговоров по данному поводу в Киев прибыла делегация Временного правительства во главе с Терещенко и Церетели. Но представители центральной власти повели себя довольно странно. Без всякого согласования с правительством, но от его лица Терещенко и Церетели заключили соглашение о признании законодательных полномочий Рады.

Большинство министров возмущались, высказывались решительно против такого шага. Но тут как раз Львов ушел в отставку, и его место занял Керенский. Он полностью согласился на уступки. Генеральный секретариат Центральной Рады был признан высшим органом власти на Украине. Даже законы Временного правительства вступали в силу только после публикации их в украинском правительственном вестнике на украинском языке. А в состав Украины определили 5 губерний — Киевскую, Черниговскую, Полтавскую, Подольскую и Волынскую. Из ведения Генерального секретариата исключались только вопросы, связанные с военным ведомством, путями сообщения, почтой, телеграфом.

Нет, куда там! Раду даже такие ограничения оскорбили. Она завопила об «империалистических тенденциях русской буржуазии в отношении Украины». Отвергла любые ограничения своей власти. Стала бойкотировать общероссийские мероприятия, такие как Государственное совещание в Москве. В ответ созвала в Киеве «Съезд народов России». Временное правительство с этим вообще не боролось. Оно само, не дожидаясь никаких Учредительных собраний, уже признало «право наций на самоопределение». Керенский даже согласился на создание украинской национальной армии. Для этого выбрали 34-й корпус генерал-лейтенанта Скоропадского. Он был потомком гетмана Украины Скоропадского, принялся «украинизировать» свои части. Хотя на деле «украинизация» заключалась в том, что Скоропадский начал получать приказы не только от своего командования, но и от Генерального секретаря Петлюры. Куда более успешно вели «украинизацию» немцы. В лагерях военнопленных они объявили, что на Украине уже создано отдельное правительство, вербовали желающих солдат и формировали из них «Синюю» и «Серую» украинские дивизии.

А киевских националистов не удовлетворило даже то, что дал им Керенский. В конце сентября Генеральный секретариат издал новую декларацию — что на территории Украины в войсках имеет право распоряжаться только он, может отстранять и назначать воинские чины по своему усмотрению, за Временным правительством остается только право утверждать эти распоряжения. Ну, уж тут-то в Петрограде наконец-то спохватились. С запозданием на полгода догадались обратить внимание, что само создание Центральной Рады не обосновано ничем и никем, не оформлено никакими мало-мальски законными документами. Постановлением Сената Раду и Генеральный секретариат признали «несуществующими». А председателя Генерального секретариата Винниченко вызвали в Петроград для объяснений.

Рада этот вызов не просто проигнорировала, а подняла бурю протестов — дескать, «судить» ее представителей в России не имеют права. Запретила выполнять распоряжения должностных лиц Временного правительства без согласования с собственными органами. 20 октября (2 ноября) был созван III Украинский военный съезд. На нем Винниченко объявил, что Генеральный секретариат вообще не подчиняется Временному правительству. Прозвучали призывы к образованию отдельной республики. А через несколько дней в Петрограде произошел переворот.

О, на очередном политическом повороте Рада сыграла хитро! Она вроде бы заключила соглашение с местными большевиками, создала вместе с ними Краевой комитет охраны революции, но одновременно провела переговоры с командованием Киевского округа, собственным постановлением сохранила за ним военную власть. Временного правительства больше не было, и военные, подумав, согласились — Рада выглядела все-таки относительно «легитимным» органом. Нанесли удар, разгромив Совет рабочих депутатов. Большевики подняли красногвардейцев, рабочих. Но с помощью юнкеров киевских училищ и воинских частей, сохранивших повиновение штабу округа, их разгромили. А власть досталась Центральной Раде! 7 (20) ноября она провозгласила образование Украинской народной республики. Правда, связей с Россией еще не порывала, опасалась возмутить народ. Объявила о федерации с Россией. Но советского правительства в Петрограде не признавала.

Западные державы активно поддержали отделение Украины. Уже 5 декабря 1917 г. Центральную Раду признала Франция, в январе 1918 г. — Англия. Германия в это время вообще повела крупную игру под лозунгом «право наций на самоопределение». Германский министр иностранных дел Кюльман писал, что главной задачей является «дезинтеграция старой России». «Германия должна признать отделение Финляндии, Украины, Кавказа и Сибири… Множество слабых отделившихся государств будет нуждаться в германском покровительстве». Впрочем, и страны Антанты вынашивали подобные планы. 23 декабря 1917 г. в Париже между военным министром Британии Мильнером и французским премьером Клемансо было подписано секретное соглашение о разделе сфер влияния в России. Во французскую зону вошли Украина, Бессарабия, Крым, в английскую — Дон, Кавказ, Закавказье.

Учредительного собрания, созванного в Петрограде, националисты тоже не признавали, они назначили отдельное Учредительное собрание Украины. Но разгон «учредилки» большевиками 6 (18) января 1918 г. стал для них отличным поводом окончательно отделиться. На следующий день, как бы в знак протеста, Центральная Рада провозгласила Украинскую народную республику независимым и суверенным государством.

Но теперь новой «державе» требовалось как-то утвердиться на международной арене. Обозначить себя, показать свою позицию. В январе 1918 г. делегация Центральной Рады во главе с Севрюком и Левицким появилась в Бресте, где большевики уже вели переговоры с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией. Поначалу самостийники повели себя очень нагло и глупо. На Украине были хлеб, мясо, сало, а у немцев и австрийцев с продовольствием было совсем худо, начинался голод. Украинцы пытались шантажировать их. Выставили требование отдать им Галицию и Буковину — а они, мол, за это выручат поставками своей продукции. Впрочем, германские дипломаты сумели завязать с ними диалог. Пообещали им Холмщину (которую уже пообещали полякам) и принялись использовать националистов против большевиков. Стравливали их между собой, демонстративно устраивали торг с обеими делегациями.

Советская сторона пробовала протестовать. Заявляла, что не признает Центральную Раду. Но и та отвечала аналогичными доводами: указывала, что большевики — узурпаторы и никакой легитимной власти не имеют. Коммунисты тоже замыслили свою игру. В Харькове победила советская власть, и там было создано альтернативное украинское правительство во главе с Раковским (румынским подданным). В Брест прикатила делегация и от этой «власти». Но здесь-то правила игры определяли немцы. Они сочли более выгодным признать «легитимным» правительством Раду и продолжали переговоры с ней, а посланцев Раковского игнорировали.

Хотя положение самостийников в это время зашаталось. На Украину двинулись отряды Красной гвардии под командованием Муравьева. А между тем эксперименты с «украинизацией» воинских частей провалились. Они разлагались и хлынули по домам точно так же, как «неукраинизированные». Рада принялась создавать собственный аналог Красной гвардии, «Вольное козацтво». Оно состояло из такого же вооруженного сброда, как красногвардейцы, отличалось лишь внешним видом. «Вольные казаки» стали наряжаться в «запорожские» свитки и кафтаны, широченные шаровары. Командовать ими назначили того же генерала Скоропадского.

Но боевые качества «вольного козацтва» оказались вообще нулевыми. При встречах с неприятелем оно разбегалось. А население никакой поддержки Раде не оказывало — национализм для украинцев был совершенно чуждым. Красных встречали как «русских», представителей центральной власти. Быть вместе с Россией казалось привычным и нормальным. По мере продвижения войск Муравьева делегация в Бресте очень ощутимо присмирела. Убавляла свои претензии, потом вовсе забыла о них. А 26 января (8 февраля) красные вошли в Киев, Рада сбежала в Житомир. В этот же день в Бресте украинская делегация подписала мирные договоры с Германией и Австро-Венгрией, откровенно умоляя их, чтобы взяли под покровительство.

Именно этого немцы и добивались! 13 февраля в Хофбурге прошло совещание военного и политического руководства Германии и Австро-Венгрии, принявшее решение оккупировать национальные окраины России. Причем наступление наметили преподнести как «полицейскую операцию в интересах человечества». Для этого от «правительств» областей, которые предстояло оккупировать, предписывалось организовать просьбы о защите от большевиков. Главнокомандующий германской армии фельдмаршал Гинденбург без всяких околичностей, открытым текстом, приказал: «Просьбы о помощи должны поступить до 18 февраля».

О, украинцы были рады стараться! Быстренько подписали составленный немцами «договор о взаимопомощи». Но и Германия взялась выполнять его без промедления. 18 февраля двинула на Украину войска. Вести боевые действия не пришлось. Разношерстная Красная гвардия была не многим лучше «вольного козацтва». При одном лишь известии о приближении немцев откатывалась прочь. Германские части зачастую даже не выгружались из вагонов. Ехали в поездах, занимая станцию за станцией. 28 февраля красные без боя бросили Киев. Германия сделала политический реверанс — деликатно пропустила войти в город первыми «украинскую армию», она насчитывала несколько сотен человек. А следом маршировали немецкие полки.

Впрочем, вежливость по отношению к самостийникам была чисто декоративной. В Берлине было создано особое экономическое управление для эксплуатации Украины. Возглавил его не кто иной, как Макс Варбург. Расчеты велись через Рейхсбанк, в Киеве эти операции при оккупационном командовании возглавил банкир и сахарозаводчик Абрам Добрый (в 1916 г. Особая следственная комиссия генерала Батюшина уже арестовывала его как германского шпиона — но нашлись сильные заступники, добились освобождения). Немцы попытались создать и «украинскую армию» под своим контролем. Как уже говорилось, они сформировали «Серую» и «Синюю» дивизии из военнопленных, уроженцев Малороссии. Но с этим ничего не получилось. Как только воинские части доставили на родину, пошло повальное дезертирство, они рассыпались.

Зато немцы определили границы будущей «державы». Южные области — Одесса, Херсон, Николаев — никогда к Украине не относились. Их в свое время отвоевали у турок, называли не Малороссией, а Новороссией. Но это были плодородные хлебные края, здесь располагались главные русские порты на юге. А ведь оккупация осуществлялась на основе договора с Украиной! Вот и добавили эти области к Украине. Точно таким же образом Донбасс никогда не относился к украинским землям. Но там был уголь, нужный для Германии, и его также объявили частью Украины. А большевики в 1918 г. спорить с немцами не смели. Выполняли все, что им продиктуют.

На Крым претендовала Турция. Но Германия с ней делиться не захотела, «сочла нецелесообразным использовать для оккупации Крыма турок и украинцев». Министр иностранных дел Кюльман высказывал мнение, что полуостров можно будет потом передать Украине, но «только в качестве награды за хорошее поведение». Однако в окружении кайзера вызрел другой проект — превратить его в германскую колонию «Крым-Таврида», отдав немецким поселенцам.

Да и Центральная Рада существовала недолго. Немцы очень быстро разобрались, что сотрудничать с ней бессмысленно. Ее никто не поддерживает. В докладе начальника оперативного отделения Восточного фронта отмечалось: «Украинская самостийность, на которую опирается Рада, имеет в стране чрезвычайно слабые корни. Главным ее защитником является небольшая кучка политических идеалистов». Рада утопала в болтовне, сосредоточив усилия на «украинизации» населения и языка. Увлеклась и социализмом, издала универсал о «социализации» земли, в селах это вызвало волну погромов и анархии. В результате немцы решили заменить Раду на послушное марионеточное правительство. Лучшей кандидатурой сочли командующего «вольным козацтвом» генерала Скоропадского, достаточно беспринципного для такой роли. Если он был потомком гетмана Украины, то и пусть станет «гетманом». С ним провели переговоры, и 18 апреля командующий германским Восточным фронтом фельдмаршал Эйхгорн заключил с ним соглашение о направлении украинской политики.

Подставлять Скоропадского под народное недовольство немцы не хотели, поэтому деловые вопросы «урегулировали» с Радой. 19 апреля выставили ей внушительный счет за оказанные услуги. На основе этого счета 25 апреля с Радой заключили «Хозяйственное соглашение». До 31 июля Украина обязалась поставить 60 млн пудов хлеба, 2,8 млн пудов скота живым весом, 37,5 млн пудов железной руды, 400 млн яиц и др. За все это Германия платила своей промышленной продукцией — но «по мере возможности». Кроме того, к немцам переходил контроль над украинскими железными дорогами, заводами, рудниками Кривого Рога, над таможенными барьерами и внешней торговлей «независимого» государства. Сбор урожая должен был проходить под контролем германской комиссии.

После подписания соглашения Рада, которую сами немцы называли «клубом политических авантюристов», стала им не нужной. 26 апреля переворот одобрил кайзер Вильгельм, прислал телеграмму: «Передайте Скоропадскому, что я согласен на избрание гетмана, если гетман даст обязательство неуклонно выполнять наши советы». Ну а повод к разгону дали сами националисты. Среди них нашлись несколько горячих голов, возмущались «Хозяйственным соглашением» и… похитили банкира Абрама Доброго. Эйхгорн объявил, что это уже явный бандитизм.

На 29 апреля в киевском цирке созвали «Съезд украинских хлеборобов» — таких «хлеборобов», которых отобрали немцы и Скоропадский. Рада в этот день собралась на очередное заседание, но в зал вошел немецкий патруль и повторил «подвиг» матроса Железнякова. Офицер приказал всем поднять руки вверх, объявил Раду распущенной, а собравшихся — арестованными. Правда, их тут же отпустили. Депутаты еще раз собралась тайно, на частной квартире, наспех приняли «Конституцию Украинской Народной республики» производства профессора Грушевского и сразу же разбежались, опасаясь нового ареста. Хотя никто не собирался ловить их.

Ну а «Съезд украинских хлеборобов» прошел без помех — на крыше цирка дежурили германские пулеметчики. Скоропадского, как и планировалось, избрали гетманом. Впрочем, правителем он стал чисто номинальным. Немцы даже не позволили ему создавать армию, кроме Сердюцкой дивизии — личной охраны в опереточных жупанах, с кривыми саблями и чубами-оселедцами. Политику тоже диктовали оккупанты. Причем одним из ее краеугольных камней оставался национализм, чтобы прочнее оторвать украинцев от России. Начальник отдела германского МИДа Бусше-Хаденхойзег ставил задачу: «Репрессировать все прорусское, уничтожить федералистские тенденции». Австрийский представитель Арц писал: «Немцы преследуют вполне определенные экономические цели на Украине… С этой целью они будут оккупировать земли под своим контролем как протекторат, колонию или иное образование». В Берлине был организован особый синдикат для экономической экспансии на Востоке под руководством имперского советника фон Риппеля. Синдикат учредил два дочерних отделения, для России и Украины, открыл «экономический штаб» в Москве.

Чтобы поставки продуктов осуществлялись бесперебойно и организованно, немцы считали нужным восстановить крупные товарные хозяйства. По их указанию Скоропадский отменил универсалы Рады о «социализации», приказал вернуть законным владельцам поделенную крестьянами землю, расхищенный скот и инвентарь. Но тем самым он восстановил против себя деревню, повсюду забурлили мятежи, возникали отряды всевозможных «батек» вроде Махно — анархистов, эсеров, сторонников Рады. Летом 1918 г. в Киев для переговоров с Украиной прибыла советская делегация во главе с Раковским. Вопросы, важные для немцев, решились сразу же — передача Украине большого количества паровозов, вагонов, урегулирование железнодорожного сообщения. Но уточнение границ затянулось до бесконечности.

А осенью стало очевидно: дни Германии и Австро-Венгрии сочтены, скоро они рухнут. Вот тут-то Скоропадский задергался. В начале ноября он взялся резко менять свою политику. Сменил свое правительство, отправив в отставку ярых самостийников. Вместо независимости Украины провозгласил федерацию с Россией. На этой основе повел переговоры с донским атаманом Красновым, послал делегатов к Деникину договариваться о союзе. В Киеве началось создание белогвардейских частей. Но было уже поздно. Австро-Венгрия заполыхала революциями и развалилась на части. 9 ноября забурлила Германия, кайзер сбежал за границу. Оккупационные войска сразу же стали выходить из повиновения своим начальникам, хлынули уезжать по домам. А 18 ноября в Белой Церкви созвали свой съезд лидеры Центральной Рады. Признание гетманом федерации с Россией они объявили изменой Украине, призвали народ к восстанию. Создали собственное правительство, Директорию в составе Винниченко, Петлюры, Швеца и Андриевского.

Гетманская белая гвардия так и не сформировалась, Киев обороняли «полки» по 10–15 офицеров. Но под флагами Директории собрались всякие банды и сброд, они не смогли прорваться в столицу. Однако при распаде Австро-Венгрии возникла самопровозглашенная Западно-Украинская народная республика. Она стала создавать части «галицийских стрельцов» из вчерашних солдат и офицеров австро-венгерской армии. Директория заключила союз с ЗУНР, и та прислала несколько полков. Командующим стал Евген Коновалец.

13 декабря самостийники перешли в наступление. Маскарадная Сердюцкая дивизия, личный конвой гетмана, перекинулась на их сторону. Фронт был прорван, через день украинцы ворвались в Киев. Скоропадского немцы все-таки не бросили, увезли с собой. А малочисленные белогвардейцы, поверившие ему и пытавшиеся защищать его власть, погибали или вынуждены были прятаться. Командующего белыми формированиями генерала Келлера поймали и расстреляли. Петлюра въехал в город на белом коне — и ему преподнесли наградную Георгиевскую саблю Келлера, украшенную бриллиантами.

Кстати, галицийцы в Киеве были очень удивлены. Им внушили, что они сражаются за освобождение украинского народа от «москалей», а выяснилось, что Киев — абсолютно русский город, почти никто не умеет говорить по-украински! Чтобы исправить сие упущение, был издан приказ об украинизации вывесок. Русский язык не допускался даже наряду с украинским. На несколько дней Киев превратился в огромную малярную мастерскую — закрашивали, исправляли. Особые патрули проверяли исполнение приказа и орфографию, выявляли ошибки и поясняли, как написать по-украински то или иное слово.

Карикатурная кампания по исправлению вывесок дала старт новой волне национализма и русофобии. Лица, не владеющие украинским, изгонялись из всех административных учреждений, из школ. В декларации новой власти указывалось: «Директория решительно будет бороться с провозглашенными бывшим гетманом лозунгами федерации с Россией… Всякая пропаганда лозунгов бывшего гетмана о федерации будет караться по законам военного времени».

Разные отряды и банды тоже объявляли себя сторонниками Директории, занимали города. Грабили, кое-где устраивали еврейские погромы. Но, по воспоминаниям современников, массовых и систематических расправ не было. Овладев тем или иным населенным пунктом, петлюровцы гуляли вовсю. Напивались вдрызг, плясали, горланили украинские песни, плясали и безудержно палили в воздух — отъезжающие немцы побросали огромное количество оружия и боеприпасов.

Правда, в это время на юге появились войска Антанты. Французы высадились в Одессе, продвинулись до Херсона и Николаева. Петлюровцы расхрабрились оказать сопротивление, однако их легко отогнали — сами французы вступать с ними в бой не стали, бросили на них отряд белогвардейцев Гришина-Алмазова. Но Франция, невзирая на это, признала вдруг Директорию… законным правительством Украины. Белогвардейцам запретили выходить за пределы Одессы, вести мобилизацию. В Херсоне и Николаеве интервенты даже сохранили администрацию Директории.

Генерал Деникин, удивленный столь непонятным поведением союзников, неоднократно обращался за разъяснениями и к командующему французскими войсками на юге генералу Бертелло, и к главнокомандующему в Восточной Европе генералу Франше д’Эспере, и к верховному главнокомандующему маршалу Фошу, но ответа так и не получил. Деникин пытался доказать, что «петлюровщина вырождается, распадаясь на шайки грабителей и примыкая к большевизму». Куда там, французы оставались глухи к его доводам. Командующий одесской группировкой генерал д’Ансельм заявлял: «Если бы речь шла о Екатеринодаре, я обращался бы к Деникину, который хозяин в Екатеринодаре. Но на Украине хозяин Петлюра, поэтому я должен обращаться к Петлюре». В Тирасполе, Николаеве и на острове Березань остались огромные склады вооружения и имущества царской армии. Французы запретили белогвардейцам пользоваться ими. Отвечали, что склады находятся на территории Украины, а значит, «принадлежат Директории». (В итоге все имущество потом досталось красным.)

Картина оказывалась тем более парадоксальной, что сама Директория отказывалась от любых контактов с французами! Ее лидер Винниченко занимал крайне левые позиции и противился любым переговорам с «империалистами». Хотя украинцев сразу же начали теснить со всех сторон. На Западно-Украинскую республику набросились соседи. Румыны захватили у нее Буковину, чехи — Закарпатье, поляки заняли Львов. Правительство бежало в Тернополь. В январе 1919 г. Западно-Украинская и Украинская республики предпочли объединиться. Бывшая ЗУНР стала Западной областью Украинской народной республики, сохранив при этом широкую автономию, с собственным президентом Петрушевичем и собственным правительством.

А на Директорию развернули наступление красные. В пограничной Судже большевики опять создали второе, советское правительство Украины. По мере побед оно переехало в Харьков. Ну а петлюровские войска, как и прежде, проявляли никудышнюю боеспособность. Разваливались, удирали при первом же натиске. Многие «батьки» переходили к красным, как атаман Григорьев. Присоединился к ним и Махно. Директория объявила всеобщую мобилизацию, угрожая дезертирам каторжными работами на срок 12–15 лет. Но люди над этим смеялись — все видели, что существование украинской власти измеряется не годами, а днями.

Сама Директория дожидаться красных не стала. За неделю до их вступления в Киев (6 февраля) выехала в Винницу. Ультралевый Винниченко, мешавший всем своими глупыми принципами, наконец-то ушел в отставку, и образовалась вторая Директория во главе с более умеренным Петлюрой. Он считал отнюдь не зазорным обратиться к французам, прислал в Одессу своего начальника штаба генерала Грекова. Он привез письмо союзному командованию. Петлюра заверял, что Директория опирается на поддержку и доверие всего украинского народа, что она уже начала мобилизацию и вскоре выставит против большевиков полумиллионную армию. Хотя подобные утверждения оказались полной чепухой. Население по-прежнему не воспринимало национализма, за идеалы «самостийной Украины» люди погибать не желали. Рыхлые войска дезертировали, сдавались или отступали. В Виннице Директория тоже не удержалась, перебралась в Тернополь, в компанию к западно-украинскому правительству.

Но и Франция двурушничала! Она делала ставку на Румынию, Чехословакию, Польшу — и полякам уже пообещала украинские и белорусские земли. Во Франции из военнопленных и добровольцев было сформировано 6 польских дивизий под командованием генерала Галлера. Весной 1919 г. их перебросили на родину, и Пилсудский активно взялся округлять территории. Поляки нарушили даже Версальский договор, захватив у немцев Познань и Силезию. В июне отобрали у Литвы Вильно и Гродно. Дивизии «галлерчиков» двинулись и на Галицию. К июлю 1919 г. захватили всю Западную Украину, продвинулись до Новограда-Волынского.

Теперь «столицей» Директории стал третьесортный городишко Каменец-Подольский. С одной стороны подпирали красные, с другой — поляки. В такой ситуации головной атаман Петлюра нашел наилучший выход — предать своих галицийских союзников. Он вступил в переговоры с польским командованием и заключил перемирие ценой отказа от Западной Украины. Ее президенту Петрушевичу и правительству пришлось эмигрировать. А «галицийские стрельцы» очутились в трагическом положении солдат без родины. Поляки объявляли их пленными и отправляли в концлагеря, а то и расстреливали, чтобы не возиться. Многие предпочли сдаться красным, другая часть перешла на сторону белогвардейцев.

Ну а Польша вела собственную игру. Предложения Деникина о союзе она не поддержала — зачем ей была победа сторонников «единой и неделимой России». Мало того, когда белые армии Юга России наступали на Москву, паны заключили перемирие с большевиками. Позволили им снимать войска с Западного фронта против Деникина. А когда его разгромили, вот тут-то Пилсудский оживился. Счел, что пришла подходящая пора захватить что-нибудь для себя. При подготовке удара против Советской России снова привлекли Петлюру, обсудили с ним перспективы, и 21 апреля 1920 г. он подписал союзный договор с Польшей. При этом утверждалась граница 1772 г.! Директория признала польскими владениями всю Белоруссию и Правобережную Украину. Но и на остальной территории Украины поляки получали контроль над железными дорогами, портами. Войска Петлюры в предстоящей войне должны были действовать по планам польского командования и по его приказам. А за это их снабжали оружием и экипировкой. В общем, сторонники украинских «свобод» полностью отдавались панам — точно так же, как раньше отдавались немцам.

Наступление поначалу было успешным. Большевиков отбросили, дошли до Днепра. Но идти дальше поляки и не собирались, они настроились занять только «свое». А через месяц большевики сосредоточили на Западном и Юго-Западных фронтах превосходящие силы и погнали неприятелей назад, едва не ворвались в саму Польшу. 12 октября был заключен Рижский мир. Эмиссары западных держав в советском руководстве свое дело сделали, полякам отвалили очень щедрые уступки — Западную Украину, Западную Белоруссию. Но паны за такую плату вообще забыли о своих союзниках, будто их и не было.

Петлюра завис в неопределенном положении — у него еще была армия, около 40 тыс. человек, он удерживал часть Подолии. Но было ясно — самим-то не устоять. Националисты цеплялись за соломинки, связались с Врангелем, который еще оборонял Крым и прилегающие районы. Предлагали союз и теперь уже соглашались на федерацию с Россией при сохранении «внутреннего самоуправления» Украины. Но практических последствий эти переговоры уже не имели. 28 октября красные обрушились на Врангеля. А когда покончили с Крымом, взялись за Петлюру. 14-я армия Уборевича 15 ноября начала наступление под Проскуровом (ныне Хмельницкий). За две недели украинцев разгромили. Часть их ушла в Польшу и Румынию, часть рассеялась мелкими бандами. Петлюра эмигрировал, доживал век в Париже, в 1926 г. убит Шварцбардом, якобы в отместку за еврейские погромы (хотя Петлюра никогда их не санкционировал).

А командир «галицийских стрельцов» Коновалец отсидел со своими подчиненными в польском концлагере. Смертельно обиделся и на предавшего их Петлюру, и на Польшу, и на ее покровительницу Францию. Поэтому он навел мосты с Германией. В 1920 г. под эгидой немецких спецслужб Коновалец создал Украинскую войсковую организацию. Позже она стала называться Организацией украинских националистов (ОУН). В 1938 г. Коновальца устранила советская разведка, но на его место выдвинулись другие лидеры — Мельник и Бандера.

ОУН «прославилась» диким терроризмом в Польше, сотрудничала с германскими нацистами. Устроила жесточайшую резню, уничтожив на Украине десятки тысяч поляков, «москалей», евреев, целенаправленно истребляла православных священников. После Великой Отечественной пробовала раздуть гражданскую войну, но была раздавлена советскими войсками. Кто-то очутился в лагерях, другие сумели уйти за границу. Но зарубежные покровители их не оставили. После немцев ОУН взяли под опеку американцы и англичане. Помогли уцелеть и продержаться до «лучших времен», до распада СССР.

Гнойник пятнадцатый

Кто истреблял казаков?

Зимой 1918/1919 гг. многие считали, что дни большевиков сочтены. Завершилась мировая война, высвободились армии Антанты. Ее эскадры вошли в Черное и Балтийское моря, французские контингенты сосредоточивались в Одессе и Севастополе, англичане заняли Баку и Батуми. Представители Антанты обещали Деникину и Краснову, что скоро к ним прибудут войска, оружие, снаряжение. Но… на самом деле ничего этого не последовало. Западные правительства отнюдь не собирались спасать Россию. Они вдруг принялись заигрывать с украинскими, польскими, прибалтийскими, кавказскими сепаратистами. А интервенция ограничилась портовыми городами. Вглубь России британские и французские контингенты не двинулись.

Советское руководство получило возможность беспрепятственно сосредоточить свои силы против белогвардейцев. Особенно тревожная ситуация сложилась на Дону. Уход немцев с Украины открыл казачьи земли с запада. Линия фронта увеличилась на 600 км. Войско Донское обкладывали с разных сторон четыре красные армии общей численностью 124 тыс. штыков и сабель. У казаков было в строю 38 тыс. Теперь им приходилось растягивать фронт, затыкать дыры. Зима выдалась суровая, метели засыпали неглубокие окопы. Добавился тиф, косил казаков похлеще пуль и снарядов. Они держались из последних сил. Большинство из них воевало уже с 1914 г. Они очень устали. Раз за разом отражали советские наступления. Но большевики переформировывали и бросали на Дон новые дивизии, а казаков сменить было некому.

Надвигалась катастрофа. Атаман Краснов обращался к Деникину, направил посольство в Румынию — в штаб войск Антанты, просил помощи. От Деникина прибыли отряды добровольцев, но небольшие — на Северном Кавказе красные тоже начали наступление. От англичан на Дон приехал генерал Пуль, от французов — капитаны Фукэ и Бертелло. Краснов молил прислать оружие и воинские контингенты. Даже не на фронт — а разместить их в тыловых городах, прикрыть Дон со стороны Донбасса.

Пуль, прежде командовавший экспедиционным корпусом в Архангельске и разбиравшийся в русских делах, согласился, что помощь требуется экстренная. Послал приказ в Батуми расположенной там британской бригаде срочно перебазироваться на Дон. Телеграфировал в Лондон, прося ускорить посылку транспорта с оружием. А сам выехал в Англию, чтобы лично хлопотать о поддержке Дона. В свою очередь, Фукэ и Бертелло пообещали, что французские войска из Одессы выступят на Харьков, отвлекут красных.

Однако Пуль в Лондоне был снят с должности. Ему откровенно сказали, что Англии нужны друзья Англии, а не России. Батумская бригада даже не успела погрузиться на пароходы, приказ ей отменили. Тем временем Краснов уговаривал казаков продержаться еще немножко. Обнадеживал скорой подмогой. Когда в Таганрог приехала группа французских и английских офицеров — просто так, из любопытства, атаман пригласил их быть гостями, возил по станицам: вот, мол, союзники уже здесь! На банкетах пьяные иностранцы не стеснялись в обещаниях. Казаки верили, воодушевлялись.

Но… вместо подмоги на Дон снова приехал французский капитан Фукэ с «чрезвычайными полномочиями» от главнокомандующего, маршала Франше д’Эспере. Выставил вдруг требования, чтобы казачье войско признало над собой «высшую власть» Франции «в военном, политическом, административном и внутреннем отношении», чтобы атаман отныне действовал только «с ведома капитана Фукэ». Краснов и донское правительство ошалели. Как это? Признать над собой власть Франции и подчиняться какому-то капитану? Ответили, что таких требований принять не могут. Впрочем, и никакой помощью от французов даже не пахло.

А между тем на фронте появились агитаторы Троцкого, бойкие молодые люди. Внушали: Антанта не поможет, вы одни. Вам ли сражаться против всей России? Давайте мириться! Вы тоже труженики, вот и будем жить дружно. Вы у себя на Дону, мы у себя. Уставшие казаки поверили. Несколько полков бросили фронт, пошли по станицам встречать Рождество. На праздниках тоже вынырнули бойкие молодые люди, причем с большими суммами денег. Молодые щеголеватые наглецы в кожанках швыряли пачки денег на водку, выставляли ее ведрами. И станичники поддались, признали советскую власть. Красные дивизии вступили на Дон, казаки встречали их хлебом-солью. Но получили в ответ кровавый кошмар…

Готовился он заблаговременно. Если Свердлов и Петерс в октябре занялись реорганизацией ЧК, то и Троцкий 14 октября 1918 г. учредил собственные карательные органы, Реввоентрибуналы. Подчинялись они РВС Республики, то бишь самому Льву Давидовичу. Только пусть вас не введет в заблуждение название. Еще в ноябре 1917 г. были созданы Ревтрибуналы — упрощенные, жестокие, но все же судебные органы. А Реввоентрибуналы являлись не судебными органами, а особыми подразделениями, отлично вооруженными вплоть до пулеметов и состоявшими в основном из «интернационалистов». А предназначались они специально для массовых расправ.

На Тереке геноцид казаков начался еще осенью 1918 г. Здесь на казаков натравили чеченцев и ингушей. Для станиц Тарской, Сунженской, Ахкиюртовской была устроена поголовная депортация. По сути, в никуда. Многих при переселении просто вырезали. Но остальные казачьи области были большевикам еще не подвластны… Теперь, в ходе зимнего наступления, красным войскам удалось прорваться на Урал, в Оренбуржье. А Дон сам принял их, добровольно… Но на юге Троцкий загодя сосредоточил свои Реввоентрибуналы. На стороне красных воевал прославленный командир корпуса казак Миронов — его удалили, перевели на Западный фронт. Убрали и донские полки, перешедшие на сторону большевиков. Их грузили в вагоны и отправляли на Урал.

В январе 1919 г. Свердлов провел в Москве совещание начальников политотделов фронтов, где согласовывались детали предстоящей акции. А 24 января вышла директива Оргбюро ЦК за подписью Свердлова:

«Последние события на различных фронтах и в казачьих районах, наши продвижения вглубь казачьих войск заставляют нас дать указания партийным работникам о характере их работы в указанных районах. Необходимо, учитывая опыт гражданской войны с казачеством, признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления.

1. Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно, провести беспощадный массовый террор ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с советской властью. К среднему казачеству необходимо применить все те меры, которые дают гарантию от каких-либо попыток с его стороны к новым выступлениям против советской власти.

2. Конфисковать хлеб и заставить ссыпать все излишки в указанные пункты, это относится как к хлебу, так и ко всем другим сельскохозяйственным продуктам…» Предписывалось также «провести… в спешном порядке фактические меры по массовому переселению бедноты на казачьи земли».

Подчеркнем несколько особенностей. Никакого Оргбюро ЦК в то время не существовало! Это было второе название Секретариата, кадрового и канцелярского органа при ЦК. Решать политические вопросы он не имел права. Но директива Секретариата (то есть Свердлова) была издана от имени всего ЦК! В ней так и говорилось: «ЦК постановляет…»! Словом, документ был более чем сомнительным. Однако кампания была уже подготовлена, директива дала ей старт.

Главнокомандующий вооруженными силами Республики Вацетис писал о казаках: «Это своего рода зоологическая среда, и не более того. Стомиллионный русский пролетариат даже с точки зрения нравственности не имеет здесь права на какое-то великодушие. Очистительное пламя должно пройти по всему Дону и на всех них навести страх и почти религиозный ужас. Старое казачество должно быть сожжено в пламени социальной революции… Пусть последние их остатки, словно евангельские свиньи, будут сброшены в Черное море…» Троцкий ввел в обиход термин — «устроить карфаген» казачеству.

А член Донревкома Рейнгольд докладывал Ленину: «Мы бросили вызов казакам, начав массовое их физическое истребление. Это называлось расказачиванием; этим мы надеялись оздоровить Дон, сделать его если не советским, то покорным и послушным советской власти… Бесспорно, принципиальный наш взгляд на казаков как на элемент, чуждый коммунизму и советской идее, правилен. Казаков, по крайней мере огромную их часть, надо будет рано или поздно истребить, просто уничтожить физически…»

Запрещалось само слово «казак», ношение традиционной формы. За нарушение — расстрел. Станицы переименовывали в волости, хутора — в села. Часть донских земель вычленялась в состав Воронежской и Саратовской губерний, подлежала заселению крестьянами. Во главе станиц ставили комиссаров, как правило, из «инородцев» — евреев, немцев, венгров. У казаков изымали любое оружие, облагали крупной контрибуцией. Отбирали продовольствие и скот, по сути, обрекая людей на голодную смерть.

Одновременно покатились и расправы. Террор к казакам, принимавшим участие в борьбе с советской властью? А кто не принимал, если на Дону была всеобщая мобилизация от 19 до 52 лет? Если кто-то скрылся или отступил с белыми — казнили семью. «Изъять» жандармов? Хватали стариков, служивших при царе, в 1905 г. Кое-где начали освобождать землю для крестьян-переселенцев. Казаков выгоняли в зимнюю степь. На погибель.

О том, что творилось на Дону, красноречиво рассказал в своем романе Михаил Александрович Шолохов. В 1931 г. он писал Горькому: «Не сгущая красок, я нарисовал суровую действительность, предшествующую восстанию, причем сознательно упустил факты, служившие непосредственной причиной восстания, например бессудный расстрел в Мигулинской 62 казаков-стариков или расстрелы в Казанской и Шумилинской, где количество расстрелянных в течение 6 дней достигло 400 с лишним человек».

Очевидцы рассказывали: «Смертные приговоры сыпались пачками. Расстрелы производились часто днем на глазах у всей станицы по 30–40 человек сразу, причем осужденных с издевательствами, с гиканьем и криками вели к месту расстрела. На месте расстрела осужденных раздевали догола, и все это на глазах у жителей. Над женщинами, прикрывавшими руками свою наготу, издевались и запрещали это делать». «Беззаконным реквизициям и конфискациям счет нужно вести сотнями тысяч. Население стонало от насилий и надругательств. Нет хутора и станицы, которые не считали бы свои жертвы красного террора десятками и сотнями. Дон онемел от ужаса…»

В Урюпинской казнили по 60–80 человек в день. В Вешенском соборе устроили позорное «венчание» 80-летнего священника с кобылой. В Боковской комиссар убивал ради развлечения тех, кто обратил на себя его внимание. В Морозовской комиссар Богуславский тоже убивал людей собственноручно. Позже в его дворе нашли 50 зарытых трупов, а за станицей еще 150 — мужчин, женщин, детей. Многие из них были зарезаны, носили следы истязаний, изнасилований. Прямое участие в расправах принимал Якир, содержавший собственный карательный отряд из 530 китайцев (уничтожил 8 тыс. человек). Прославилась садизмом еще одна политработница, Розалия Залкинд (Землячка), любившая присутствовать при казнях.

Но перебить всех казаков было трудно, и наряду с казнями предусматривались другие меры. Член РВС Сокольников (Бриллиант) требовал направлять казаков на каторжные работы и предписывал «немедленно приступить к постройке и оборудованию концентрационных лагерей». Его коллега Сырцов телеграфировал в Вешенскую: «Приготовьте этапные пункты для отправки на принудительные работы в Воронежскую губернию, Павловск и другие места всего мужского населения в возрасте от 18 до 55 лет включительно… За каждого сбежавшего расстреливать пятерых».

Но если геноцид на Дону более-менее известен нам по страницам «Тихого Дона», то надо учитывать — он проводился во всех казачьих областях. На Урале зверствовали подручные Свердлова Г. И. Петровский и Шая Голощекин. Петровский писал: «С казачеством нужно покончить… Советская власть должна поставить в порядок дня политику репрессий по отношению к казачеству, политику экономического и, как подсобного ему, красного террора». Разрабатывал планы массовых депортаций и расчленения Уральской области, часть отдали соседним губерниям, часть — в состав «киргизской степи». Уже позже уполномоченный Ружейников, прибывший из Москвы в Уральск для исправления «перегибов», выпустил из тюрем 2 тыс. казаков как невинно арестованных. А скольких не выпустил? И сколько уже лежало в земле? Геноцид обрушился и на Оренбургское, Астраханское казачества. Даже на казачьи части, сражавшиеся на стороне красных! Когда Деникин в зимних боях разгромил 11-ю советскую армию, единственным боеспособным соединением, отступившим в порядке, была кубанская бригада Кочубея. В Астрахани ее под предлогом «анархии» разоружили, многих арестовали. Кочубея хотели расстрелять, он сбежал в степи и погиб.

С точки зрения обычной логики (даже и логики «классовой борьбы»), кампания геноцида была иррациональной. Настолько же иррациональной, как цареубийство, как истребление русской интеллигенции в мясорубке «красного террора». Ведь речь шла не о подавлении сопротивления, не о карах противников! Наоборот, расправа обрушилась на тех казаков, которые уже признали советскую власть. Они могли обеспечить тыловое снабжение для красных частей, воюющих с Деникиным и Колчаком. А кто-то из казаков готов был драться на стороне красных… За что же и по какой причине было решено их истребить? Некоторые писаки, стараясь объяснить это, даже придумали легенду — дескать, молодого Яшу Свердлова в 1905 г. поймали казаки и хотели повесить, вот Свердлов и затаил к ним ненависть. Хотя такого случая никогда не было. Да и сам Яков Михайлович был лишь одним из многих организаторов.

Нет, мощнейшую кампанию против казачества развернули вовсе не из-за того, что оно было «реакционной» силой, не в отместку за то, что оно подавляло революцию 1905 г. Это были лишь предлоги. Ведь во время гражданской войны и казачество оказалось расколотым, заражалось местными разновидностями большевизма, сепаратизма, либерализма. Даже Советы изначально назывались Советами рабочих, крестьянских и казачьих депутатов… Но казаки были той силой, которая в свое время создавала великую Россию. Пояс казачьих областей по границам страны «скреплял» ее, препятствовал ее расчленению и распаду — и оставался стабилизирующим фактором, даже несмотря на возникшие теории «казачьего сепаратизма». Казаки консервативно поддерживали свои традиции и уклад, их было практически невозможно переделать в послушное орудие «интернационалистов». Наконец, они всегда называли и считали себя «воинами Христовыми». То есть в схемы нового народа и нового государства совершенно не вписывались. Вывод следовал — уничтожить.

Но в данном случае авторы просчитались. Ошалелую интеллигенцию они гнали на бойни, как баранов. Стихийные мятежи крестьян и голодные бунты рабочих довольно легко подавляли. Но казаки-то были прирожденными и опытными воинами. Привычными к спайке, умеющими быстро сорганизоваться. Их терпения хватило всего на месяц, пока они не поняли, что их на самом деле намереваются извести под корень. Пожар занялся сразу в нескольких местах. В станице Еланской, когда 20 карателей захватили очередную партию жертв, поднялся Красноярский хутор. Казак Атланов собрал 15 человек с двумя винтовками — пошли шашками и плетками отбивать арестованных. В Казанской, когда на один из хуторов приехали 25 трибунальцев с пулеметом проводить «карфаген», тоже восстали. Пошла цепная реакция. Сотник Егоров поднял по казачьему сполоху 2 тыс. человек…

В качестве агитационных материалов повстанцы распространяли найденные у убитых комиссаров ту самую, свердловскую директиву о геноциде и телеграмму члена РВС Южного фронта Колегаева во исполнение директивы. Мятеж разливался стремительно, охватил станицы Казанскую, Еланскую, Вешенскую, Мигулинскую, Шумилинскую, Мешковскую, Усть-Хоперскую, Каргинскую, Боковскую. Казаки самостоятельно формировали сотни и полки, выбирали командиров. Выдвинули лозунг: «За советскую власть, но против коммуны, расстрелов и грабежей». У повстанцев не было оружия, боеприпасов — почти все сдали. Но доставали припрятанные дедовские шашки, ковали пики и кидались в атаки с холодным оружием. Отливали картечь и пули из оловянной посуды, из свинцовых решет веялок. Для нескольких захваченных пушек вытачивали стаканы снарядов из дуба на токарном станке. И гнали, громили палачей.

В это же время восстало Уральское казачество. Разумеется, не сговариваясь с Донским. Но действовали одни и те же закономерности, вели к одному и тому же результату. Восстали и оренбургские казаки. Поднялись терские, активно поддержали Деникина.

16 марта 1919 г., в день смерти Свердлова, ЦК большевиков сразу же отменил директиву о геноциде. Но он продолжался! Теперь под предлогом подавления мятежа. Якир приказывал: «…Полное уничтожение поднявших восстание, расстрел на месте всех, имеющих оружие, 50-процентное уничтожение мужского населения. Никаких переговоров с восставшими быть не должно». Впрочем, и Ленин не собирался давать казакам реальных послаблений. Вот его телеграммы. Сокольникову, 20 апреля 1919 г.: «Верх безобразия, что подавление восстания казаков затянулось». Ему же, 24 апреля: «Если Вы абсолютно уверены, что нет сил для свирепой и беспощадной расправы, то телеграфируйте немедленно. Нельзя ли обещать амнистию и этой ценой разоружить? Посылаем еще двое командных курсов». 25 апреля, Склянскому: «Надо сговориться с Дзержинским о том, чтобы он дал самых энергичных людей, и не послать ли еще военные силы? Еще надо, если там плохо, пойти на хитрость». 6 мая, в РВС Южфронта: «Происшествие с подавлением восстания прямо-таки возмутительно. Необходимо принять самые энергичные и решительные меры и вырвать с корнем медлительность. Не послать ли еще добавочные силы чекистов?» 15 мая, Луначарскому: «Двиньте энергичное массовое переселение на Дон из неземледельческих мест для занятия хуторов. Курсантов тоже пошлем».

Рано или поздно казачье восстание на Дону было обречено. Но руководство «Вешенской республики» направило гонцов к донскому атаману Богаевскому, сменившему на этом посту Краснова, — с просьбой о помощи. Повстанцы продолжали отчаянно отбиваться. Изрубили несколько большевистских частей. А Сердобский красный полк и часть Федосеевского перешли на сторону казаков. Против них собирались все более крупные силы, 40 тыс. штыков и сабель с огромным количеством артиллерии и пулеметов. 22 мая началось отступление повстанцев. Операцию взял под личный контроль Троцкий. В приказе № 100 от 25.05.19 г. он писал: «Солдаты, командиры и комиссары карательных войск!..Гнезда бесчестных изменников и предателей должны быть разорены. Каины должны быть истреблены. Никакой пощады к станицам, которые будут оказывать сопротивление… Против помощников Колчака и Деникина — свинец, сталь и огонь!..» Каратели оставляли за собой пустыню. Специальные отряды факельщиков жгли хутора и станицы, население истреблялось.

Казаки уходили за Дон, где заняли последнюю линию обороны. На 8 орудий оставалось 5 снарядов. Из каждой сотни выделялось 1–2 стрелка, которых снабжали патронами. Стрелять разрешалось только при попытках врага форсировать Дон. А красные, заняв правый берег, засыпали повстанческие лагеря снарядами и пулями. Но положение уже менялось. Воспользовавшись отвлечением советских сил против вешенцев, деникинцы разгромили в Сальских степях 10-ю красную армию, в Донбассе — 13-ю. Фронт затрещал. И только тогда Ленин спохватился, заговорил вдруг о мелких уступках! 3 июня он писал в РВС Южфронта: «Обращаем внимание на необходимость быть особенно осторожными в ломке таких бытовых мелочей (речь идет о лампасах, словах «станица», «казак». — Прим. авт.), совершенно не имеющих значения в общей политике и вместе с тем раздражающих население. Держите твердо курс в основных вопросах и идите навстречу, делайте поблажку в привычных населению архаических пережитках». Но при этом снова телеграфировал Сокольникову: «Всеми силами ускоряйте ликвидацию восстания…»

Поздно. Деникинцы наступали на Харьков и Царицын. А Донская армия Быкадорова прорвала фронт на Северском Донце и соединилась с повстанцами. Силясь выправить положение, Троцкий вернул с Западного фронта Миронова, поставив ему задачу провести в Усть-Медведицком и Хоперском округах поголовную мобилизацию, чтобы «не дать казаков Деникину». Не тут-то было. После всего, что произошло, даже к Миронову донцы не шли. Южный фронт рухнул…

Аналогичные явления происходили не только на Дону. Сравните первые и последние главы романа Фурманова «Чапаев». Там и тут бои идут в одних местах — Сломихинская, Лбищенск. Но вы увидите колоссальную разницу. В начале книги — «обычная» война. И отношения с местным населением довольно терпимые, даже изнасилованная казачка прощает обидчика, чтоб его не расстреляли. В конце — совсем другое. Наступление идет уже после геноцида и носит карательный характер, чего не скрывает и Фурманов: «Казацкие войска не гнать надо, не ждать надо, когда произойдет у них разложение, не станицы у них отнимать одна за другою», главная задача — «уничтожение живой неприятельской силы». Но и ответная борьба развернулась с крайним ожесточением: горящая степь, вырезанные обозы, блуждающие в степи зловещие огни мстителей, казачки сыплют яд в пищу красноармейцев, погибая при этом сами. Измотав большевиков степной войной, уральцы погнали их прочь, а отряд из 300 казаков налетел ночью на Лбищенск, уничтожив Чапаева с его штабом…

В итоге для советской власти кампания геноцида принесла только вред. Победы на всех фронтах оборвались. Вместо того чтобы добить белогвардейцев, войска разворачивались на восставших казаков. Оправились от поражений и перешли в наступление Колчак, Деникин… Впрочем, круги международной «закулисы», стоявшие за Свердловым и Троцким, подобный поворот тоже устраивал. Вместо завершения гражданской войны в России стал раскручиваться новый ее виток. Лились новые моря крови.

Рецидив казачьего геноцида последовал в 1920 г., когда от белогвардейцев удалось очистить Северный Кавказ. Здесь большевики объявили своей опорой «революционных» горцев, были созданы Горская и Дагестанская автономные республики. Им передали значительную часть казачьих земель. 11 станиц постановили вообще упразднить, район Владикавказа предназначался для заселения ингушами, 70 тыс. казаков подлежали депортации. Их выгнали из родных хат и под конвоем повели на север. Но «упростили» проблему, чего с беженцами возиться? По пути каратели и «революционные» ингуши набросились на беззащитные колонны, принялись рубить и резать, ударили пулеметы. Дорога на Беслан была завалена трупами. Всего в ходе депортации было уничтожено 35 тыс. казаков, казачек, детей.

Но и распропагандированного улучшения хозяйства горцев не произошло. Потому что в «очищенные» станицы они не переселялись. Предпочитали оставаться там, где привыкли жить. Наезжали выломать что-нибудь из брошенных домов. Или пограбить казачьи селения, которые не были выселены. Казаки жаловались: «Разрушаются здания, инвентарь, рамы, стекла и проч. увозятся в аулы, портятся фруктовые деревья. Сельскохозяйственный инвентарь разбросан, изломан, ржавеет и гниет… Русское население обезоружено и к физическому отпору и самосохранению бессильно. Аулы, наоборот, переполнены оружием, каждый житель, даже подростки 12–13 лет вооружены с ног до головы, имея револьверы и винтовки. Таким образом получается, что в Советской России две части населения поставлены в разные условия в ущерб одна другой, что явно несправедливо».

Спрашивается, кому это было нужно? И зачем? Конечно же, не для строительства «земного рая».

Гнойник шестнадцатый

С чего начинается мафия…

Существовала ли организованная преступность в дореволюционной России? В том виде и в тех масштабах, к которым мы привыкли сейчас, — нет. Условия жизни и моральный климат были для этого совершенно не подходящими. Но все же имелись места, где в начале столетия уже возникло то, что можно назвать «мафией». В первую очередь — Одесса. Такому исключению немало способствовала историческая и географическая специфика этого города. Причерноморье отошло к империи в XVIII веке в результате победоносных войн с Турцией, и заселялся этот край пришлыми людьми. В сельской местности существовали многочисленные немецкие колонии. А сама Одесса стала главным торговым портом на юге, и сюда стекалась ради заработка голытьба со всех концов. Тут же оседали эмигранты из соседних стран, постоянно взбаламученных войнами, революциями. И точно так же, как в американских городах, здесь возникали большие национальные кварталы — молдаванские, арнаутские (албанские), еврейские, греческие, следы которых до сих пор сохранились в уличных названиях.

Одним из главных источников дохода нахлынувшего населения стала контрабанда, которой географическое положение Одессы исключительно благоприятствовало. И так же, как в США, преступность изначально организовывалась по принципам национальной корпоративности, что вполне понятно, так как в своих кварталах, переплетенных связями родства и знакомств, жулики получали и надежные базы, и убежища в случае опасности, и каналы сбыта. Да и моральную поддержку тоже, поскольку от их промысла кормились здесь и другие. После революции 1905–1907 гг. уголовщину обильно пополнили остатки террористических групп и отрядов.

В 1914 г. одесской мафии пришлось кардинально перестраиваться. В связи с боевыми действиями на Черном море резко сократился основной промысел — контрабанда. Зато юг империи стал теперь фронтовым тылом, и мафия перенацелилась грести навар с многочисленных борделей, притонов и игорных домов, открывшихся тут для откачки денег у отдыхающего фронтового офицерства и тыловиков. А главной в российском варианте мафии стала специальность «налетчиков» — то есть просто вооруженных грабителей. Юг кишел теперь всякими сомнительными дельцами, наживающими огромные деньги на армейских подрядах, — вот этих-то «фраеров» и облегчали громилы от скороспелых капиталов. Впрочем, предпочитали обходиться без крови — зачем уничтожать и распугивать овец, которых стрижешь? Тем более если эти капиталы наживались в нечистых махинациях, то их владельцы зачастую предпочитали даже не заявлять об ограблении, надеясь наверстать потерю в следующих аферах.

После Февральской и Октябрьской революций для блатного мира настала вообще лафа. Российские правоохранительные органы были разгромлены, а австрийские оккупационные власти в Одессе смотрели на все сквозь пальцы и легко покупались взятками. Поскольку и Турция, и Болгария, и Румыния были союзниками австро-германцев, все морские пути снова были открыты. Контрабанда стала почти легальным бизнесом, ею чуть ли не «официально» занимались все экипажи каботажных судов и портовые работники. Появилось множество новых темных дельцов — теперь богатевших на поставках для Австро-Венгрии. Щедрые урожаи давали те же бордели, обслуживая этих дельцов и оккупантов. К тому же после Брестского договора выезд из России на Украину был довольно легким, и сюда потекло огромное количество беженцев, спасающихся от большевиков. Естественно, остатки своего имущества они постарались обратить в деньги или драгоценности, а значит, становились легкой и богатой добычей налетчиков.

Во главе одесской мафии к этому времени встал Михаил Винницкий, он же Мишка Япончик. Хотя о его жизненном пути было немало громких публикаций, но доподлинно о его дореволюционном прошлом не известно почти ничего. Подобные «стихийные лидеры» возникали на исторической арене внезапно, уже в ореоле своей славы, и слагались их жизнеописания из тех баек, которые они считали нужным рассказывать о себе сами. Да еще из слухов и типичных «робингудовских» легенд, накрученных вокруг их имен. Повторять здесь подобные легенды вряд ли имеет смысл, они весьма красочно изложены, например, в «Одесских рассказах» Бабеля, где Япончик стал прообразом Бени Крика. Кажется, он успел изрядно посидеть за решеткой. А документальные исследования подтверждают лишь, что личность это была дерзкая, волевая и поистине талантливая в своей области, что он и до революции занимал видное положение в уголовном мире Одессы, а к 1918 г. сумел объединить под своей властью всю городскую преступность и носил гордый титул «короля Молдаванки».

При Япончике мафия достигла пика своего могущества, все более усиливаясь по мере крушения очередных государственных властей: в ноябре Германия и Австро-Венгрия начали вывод войск с Украины, после чего администрация гетмана Скоропадского была разгромлена петлюровцами. А 19 декабря 1918 г. небольшой белогвардейский отряд генерала Гришина-Алмазова выбил из Одессы петлюровцев, и здесь высадились войска Антанты — французские, румынские и греческие части под общим руководством Франции. Но лучших солдат французы держали на германском фронте, а в Россию оккупационные войска прибыли из состава Салоникской армии, куда всю войну сливались всяческие «отбросы» вроде штрафников, революционеров, уголовников, марсельской и парижской шпаны. В «родственной» одесской атмосфере они мгновенно разложились, а командование Антанты в победной эйфории повело себя крайне легкомысленно и безалаберно, все внутренние дела края оно пустило на самотек.

В общем, самой весомой из многочисленных городских властей стал Япончик. Деникинский губернатор Гришин-Алмазов, попытавшийся своими весьма ограниченными силами навести хоть какой-то порядок, был заочно приговорен мафией к смерти — и мог передвигаться по городу только в автомобиле на полной скорости, так как периодически в него стреляли из-за углов. Он даже в гости вынужден был ходить в сопровождении контрразведчиков-телохранителей.

Тем временем международные спекуляции приобрели невиданный размах — вся Одесса превратилась в один огромный базар. Вовсю цвели мошенничество, игорный бизнес, валютные махинации, проституция. Состоялся и дебют мафии на стезе наркобизнеса — кокаин, широко распространившийся в гражданскую войну по России, поставлялся с запада, через французов. Благодатную среду для преступников представляли и новые массы беженцев — как уже говорилось, они более-менее свободно выезжали на Украину в течение всего 1918 г. и оседали в различных городах, однако в конце года вынуждены были спасаться от произвола петлюровцев и наступающих красных. Умножившись за счет жителей самой Украины, они ринулись в Одессу, под защиту французских войск.

Впрочем, Япончик предпочитал до поры до времени не распугивать своих жертв и не резать кур, несущих золотые яйца. Поэтому богатых дельцов, способных приносить прибыль, грабили не подчистую, а лишь облагали данью. Бывший секретарь Распутина А. Симанович вспоминает, как по прибытии в Одессу к нему в гостиницу явились двое молодцов с гранатами и письмом Мишки, требовавшего уплатить пятнадцать тысяч.

Мафии пришлось вести и жестокую конкурентную борьбу, ведь преступность, расплодившаяся после революции в других городах, от голода и красного террора тоже устремилась на юг. Но все, кто осмеливался противостоять Япончику и не признавал его верховной власти, плохо кончали. Тот же Симанович описывает довольно обычные в Одессе случаи, когда в кафе заходят прилично одетые молодые люди и вежливо уточняют у посетителей, кто из них будет такой-то. Узнав разыскиваемую личность, пристреливают, извиняются перед остальными за беспокойство и уходят, галантно раскланиваясь. Да и кто бы мог на равных конкурировать с Мишкой, если «армия Молдаванки», прямо или косвенно контролируемая Япончиком, достигала 20 тыс. человек!

А с большевиками мафия работала в хорошем контакте, обмениваясь с их подпольем взаимными услугами. Ведь если в собственном тылу красные драконовскими мерами наводили порядок, то в тылу врага хаос и анархия всемерно поощрялись, вплоть до помощи вооружением и финансирования. На Монетном дворе коммунистам достались исправные станки для печатания «николаевских» денег, которые не принимались к оплате на советской территории, но на юге среди населения считались «настоящими» и котировались куда выше разнотипных послереволюционных банкнот. Красная агентура щедро снабжалась такими фальшивками, оплачивая ими помощь в своей работе.

Но… аппетит приходит во время еды. Видать, даже гигантских прибылей начала 19-го года и достигнутого положения Япончику показалось мало. Мафия имела самое прямое отношение к странным и запутанным событиям, разыгравшимся в это время в Одессе и приведшим в конечном итоге к ее падению. Одним из главных виновников трагедии все источники единодушно называют начальника штаба оккупационных войск полковника Фрейденберга — его объявляли «злым гением Одессы», поскольку именно через него или по его инициативе принимались необъяснимые и всегда злополучные решения. Неоднократно делались предположения, на кого же он все-таки работал и не был ли он большевистским шпионом? Но он был связан не с большевиками, а с мафией.

Возможно, Фрейденберг был куплен взятками, а может быть, связался с преступностью в ходе собственных спекуляций, ведь в его ведении находились все транспортные перевозки. Но белогвардейским властям, мешавшим Япончику, стали систематически ставить палки в колеса во всех вопросах. Удалили и французского консула Энно — женатый на одесситке, он хорошо разбирался в здешней мешанине, представляя правительству объективные доклады и разумные предложения. Его обвинили в политике, противоречащей интересам Франции, — поставили в вину переговоры, которые он вел в 1918 г. в Киеве с «прогерманским» правительством Скоропадского. Энно был отозван.

Больше всего от этого выиграл Фрейденберг — во Францию перестала поступать информация, диаметрально расходящаяся с его собственной. Он мог больше не опасаться контроля за собой, исчезли и альтернативные варианты в одесской политике, поборником которых был Энно. Поэтому нетрудно догадаться, кто был автором подведенной под консула интриги или способствовал ее реализации. А легкомысленный и недалекий французский командующий генерал д’Ансельм, и без того шедший во всем на поводу у своего начальника штаба, вскоре и вовсе очутился у него в кулаке.

Наступление на Одессу развернули отнюдь не регулярные части Красной армии, а двадцатитысячная «бригада» атамана Григорьева, успевшего уже послужить Центральной Раде, гетману Скоропадскому, Петлюре, а затем переметнувшегося к большевикам. Того самого Григорьева, о зверствах и грабежах которого вскоре заговорили и красные — но заговорили только в мае, когда он решил повернуть штыки против них самих. В мае фотовитрины Киева, призывая народ встать на защиту от григорьевцев, широко демонстрировали их бесчинства — фотографии изнасилованных девушек, которых загоняли прикладами в пруд топиться, груды отрубленных голов, трупы стариков с выколотыми глазами и женщин с отрезанными грудями. Умалчивая лишь о том, откуда же взялись подобные фотографии у красных, — но как раз в этом не было ничего удивительного, поскольку делались снимки при наступлении бандитов еще не на Киев, а на Одессу — когда они превозносились в качестве доблестных красных войск, борющихся с интервентами и буржуями. Но поскольку советская власть заигрывала с местными бандами, то и Япончик рассчитывал на аналогичное отношение к себе. К одесским уркаганам шли «родственные души»! Со многими из них на нарах рядышком загорали!

Однако в боевом отношении григорьевцы представляли из себя силу довольно сомнительную — впоследствии Ворошилову хватило трех полков (и не регулярных, а запасных!), чтобы за две недели раскатать их банды в пух и прах. А в Одессе тем же бандам противостояло пять кадровых дивизий союзников — полнокровных, обученных, отлично вооруженных: 35 тысяч солдат с многочисленной артиллерией, броневиками, танками, военным флотом. Таких сил с лихвой хватило бы не только для уничтожения наступающих, но и для освобождения половины Украины. Но никаких активных действий французы так и не предпринимали, нерешительно топтались на черноморском побережье.

А Григорьев был через одесских бандитов и подпольщиков отлично осведомлен о состоянии дел. Едва д’Ансельм допустил грубую ошибку, немедленно ею воспользовался. По безалаберности (хотя кто знает, может, и здесь уже крылся преднамеренный умысел?) был оставлен почти без прикрытия Херсон. 11 марта внезапным налетом атаман захватил его. Ударившись в панику, французы бросили без боя и соседний Николаев. Разумеется, за такое поражение требовалось как-то оправдываться перед начальством. Но в Париж пошли доклады о прекрасном состоянии и подавляющем численном превосходстве красных, их отличной выучке и экипировке. Составлял их, как и положено, начальник штаба. А д’Ансельм, подписывая заведомо ложные донесения, попал в полную зависимость от Фрейденберга, и тот теперь мог вертеть своим начальником, как хотел.

Результаты не замедлили сказаться. 17 марта д’Ансельм объявил в Одессе осадное положение, «приняв на себя полноту власти», а под этим предлогом ни с того ни с сего… упразднил деникинскую администрацию и выслал из города генералов Гришина-Алмазова и Санникова. Вместо них было организовано непонятное «правительство» во главе с неким Андро — личностью темной, о которой никому не было известно почти ничего, кроме того что он и раньше отирался при Фрейденберге, выполняя в тех или иных махинациях роль его доверенного лица. А военные действия между тем приобретали все более странный характер. Григорьевские банды в ужасе разбегались от атак одного-двух белогвардейских эскадронов, а регулярные французские дивизии по приказам снимались с позиций и отступали перед теми же бандами, не принимая боя. При одном из таких загадочных отступлений, под Березовкой, бросили даже танки — новейшее по тем временам оружие. Причем белая кавалерия отбила их обратно, легко разогнав неприятеля. Но не получила поддержки и вынуждена была тоже отойти, испортив машины, поскольку сами не умели управлять ими и не имели возможности вывезти. И как раз один из этих неисправных танков, захваченных под Березовкой, Григорьев послал в подарок Ленину. А в Париж после каждого подобного позорища сыпались новые панические донесения о большевистской мощи, катастрофическом положении Одессы и невозможности ее удержать.

Ну а на Верховный совет Антанты изобразил, будто верит подобным докладам, и принял решение об эвакуации союзных войск с территории России. Но когда приказ об эвакуации пришел в Одессу, д’Ансельм с подачи Фрейденберга вдруг ни с того ни с сего усугубил его, назначив срок ухода своих войск… сорок восемь часов! Такое известие грянуло как гром среди ясного неба — никто его не ждал и ждать не мог. Потому что фронт держался, припасов было в избытке, никакой чрезвычайной опасности вроде не просматривалось. Внезапно объявленная экстренная эвакуация приняла характер повального бегства — боящиеся быть оставленными деморализованные солдаты в панике захватывали корабли, в том числе и предназначенные для гражданского населения. Туда же набивались беженцы — кто сумел и кто успел. Суда спешно, в пожарном порядке грузились, выходили в море… а потом еще целую неделю проторчали на внешнем рейде. Поскольку никто им, собственно, не угрожал, и торопиться было, в общем-то, и незачем.

Но странные действия оккупационного командования далеко не для всех стали неожиданностью. Версия официальной советской истории гласит, что 4 апреля, сразу после опубликования приказа д’Ансельма об эвакуации, «восстали одесские рабочие». Но в действительности дело обстояло иначе. Едва удостоверившись, что французы бегут, в город ринулась «армия Молдаванки» Япончика — громилы, налетчики, воры, портовая рвань. Действовала она весьма организованно, по плану. Первым делом были захвачены все банки, затем пошла методичная очистка магазинов и складов, а потом и прочесывание жилых кварталов с ограблением граждан.

Смело можно предположить, что это и было главной целью операции, спланированной мафией и с помощью Фрейденберга разыгранной, как по нотам, — получить в свое полное распоряжение все скопившиеся в Одессе богатства и грабануть целый город. Оккупанты действиям бандитов не препятствовали — они спешили сесть на корабли. Добычу мафия загребла колоссальнейшую. Ведь в результате поспешного бегства французы бросили все свои склады, все имущество и тяжелое вооружение. На произвол шпаны были оставлены все беженцы, и даже те немногие, которым удалось бежать, вынуждены были побросать все пожитки.

Белогвардейская пятитысячная бригада генерала Тимановского, стоявшая на позициях, выражала готовность одна, без иностранных союзников удержать Одессу. Но получила категорический приказ французов, у которых находилась в оперативном подчинении, отступать в Румынию, причем окольной дорогой, не заходя в город. А когда Тимановский потребовал, чтобы для ухода за границу его войскам, как и союзникам, выдали жалованье валютой, Фрейденберг ответил, что «казначейская операция заняла бы два-три дня, и банки осуществить ее не успеют», — это говорилось как раз 4 апреля, когда городские банки уже захватывались гангстерами Япончика.

Что ж, Фрейденберг за свои услуги в накладе не остался — сразу же по прибытии в Стамбул он вышел в отставку, благоразумно воздержавшись от возвращения во Францию, и открыл в Турции собственный банк. А красные войска, то бишь бандитов Григорьева, на этот раз одесские коллеги не спешили информировать о бегстве неприятеля. Теперь союзники были конкурентами, и нужно было успеть вычистить город до их подхода. Атаман Григорьев прибыл в Одессу только 6 апреля и даже не стал вводить в нее своих головорезов — поживиться там было уже нечем. Он устроил трехдневную пьянку на вокзале и увел части в свою «столицу» Александрию под Кременчугом.

Впрочем, вполне вероятно, что «армия Молдаванки» не пустила григорьевцев в Одессу самым что ни на есть непосредственным образом. Жестким ультиматумом, подкрепленным вооруженной силой. Потому что уже были известны антисемитские настроения, царящие в войсках атамана, его движение по Украине сопровождалось волной еврейских погромов. Допустить подобное в родном городе Япончик, конечно, не мог. Скорее всего, вокзальная пьянка Григорьева сопровождалась переговорами, в результате которых он ушел прочь.

Но, погнавшись за единовременной фантастической добычей, одесская мафия сама подрубила сук, на котором сидела. Потому что вслед за григорьевцами пришла настоящая советская власть — уже далеко не такая, как в революционном хаосе 1917–1918 гг., когда уголовники жили и гуляли в свое удовольствие, а суровая и жесткая, планомерно подгоняющая всю местную вольницу под свои требования. Началось закручивание гаек. Поначалу коммунисты действительно пытались заигрывать с Япончиком, используя его силу и популярность, но подминая под собственный контроль. Точно так же, как другие стихийные авторитеты — Махно, Григорьев, Котовский — включались со своими бандами в советские военные структуры, так и Мишку назначили «командиром полка», состоящего из его прежних налетчиков и воров.

Однако следующим шагом для «приручения» подобных лидеров коммунисты всегда старались оторвать их от родных мест и перебросить куда-нибудь подальше, где они будут вынуждены покориться советской власти. Либо от них без особых хлопот можно будет избавиться. Так и «полк» Япончика был направлен на фронт в Галицию. В отличие от Григорьева, ответившего на аналогичный приказ мятежом, Мишка подчинился. Но стяжать лавры полководца ему не довелось. «Полк» дошел лишь до ближайших немецких хуторов, где и застрял, ударившись в грабежи. При этом развалился сам собой, а уже потом был расформирован официально.

А Япончик вернулся к себе на Молдаванку и какое-то время пытался играть прежнюю роль «короля». В этот период он уже совершенно обнаглел, уверовал в незыблемость своего положения и неприкосновенность собственной персоны. Но его элементарно взяли к ногтю. Пригласили для переговоров в соседний с Одессой Вознесенск и застрелили прямо на перроне. После гибели руководителя его мощная организация распалась. Более благоразумные громилы переходили к красным. Поскольку бандитам нравилось щеголять в красивой морской форме, то как раз они в гражданскую войну часто выступали под видом «революционных матросиков». Если вы откроете произведения Вишневского, Лавренева, Соболева, то обнаружите, что «братки»-матросики изъясняются почему-то на блатном жаргоне. Много уголовников служило в ЧК, где открывались те же, если не более богатые возможности для грабежей, но под официальным прикрытием. А что работать теперь приходилось под государственной «крышей» — так ведь и Япончик им особой самостоятельности не позволял. Другие продолжали цепляться за воровскую свободу и действовать по-прежнему. Но уже на свой страх и риск, рассыпавшись на отдельные шайки, которые еще долгие годы укрывались по потайным углам одесских предместий и вылавливались поодиночке…

Как видим, в рядах «пятой колонны», разваливавшей и разрушавшей Россию, объединились самые разнородные силы. На одном полюсе оказывались видные политические деятели, олигархи, хозяева банков и заводов, на другом — обычные бандиты и ворье. Только роли у них были разные. Соответственно, и судьбы разные.

Гнойник семнадцатый

Муркина республика

В знаменитой блатной «Мурке» поется: «прибыла в Одессу банда из Амура». Исследователи уголовного фольклора обычно недоумевают — при чем здесь Амур? Выдвигают версию, что строчка должна читаться «из-за МУРа». Нет, правильным является буквальное прочтение. Потому что в 1920 г. в низовьях Амура возникло натуральное «суверенное государство» бандитов, и «Мурка» была исторической личностью, сыграла важную роль в этой самой «республике».

До революции за Байкалом и на Дальнем Востоке располагались основные центры российской каторги: Шилка и Нерчинск, Акатуй, Якутка, Сахалин; силами каторжников тут велось дорожное строительство — создавалась «колесуха» (шоссе Хабаровск — Благовещенск), потом Амурская железная дорога, где трудилось 7 тыс. заключенных. Политических тут было мало, ведь на каторгу люди приговаривались за особо тяжкие преступления. Здесь были убийцы, разбойники, грабители, воры-рецидивисты. Например, на всем Сахалине с пятью крупными каторжными тюрьмами за 18 лет с 1885 по 1903 г. побывал… 41 политик. А после войны с Японией и захвата ею Южного Сахалина политических и вовсе перестали сюда посылать — граница оказалась рядом, как бы не сбежали. На «колесухе» их было побольше, около 10 %. Но это была волна 1905–1907 гг., когда и «политика» немногим отличалась от уголовщины — теракты, «эксы», погромы.

После Февральской революции была разрушена правоохранительная система, и каторжная масса хлынула на волю. Но возвращаться в родные края многие не спешили. Ведь шла война, освобожденных блатных забирали в армию (что и стало одной из причин ее быстрого разложения). Так, в Томском гарнизоне набралось две с половиной тысячи уголовников. А оставшись на Востоке, можно было переждать, вполне легально пристроиться под крылышком местных Советов, создававших в это время Красную гвардию и охотно принимавших в нее «классово близких». А уж как при этом назвать себя — большевиками, анархистами, эсерами-максималистами, в тот период роли не играло. Как на душу придется. Или какая партия верховодит в данном Совдепе.

В результате Октябрьского переворота в Забайкалье началась война. Еще в июле комиссаром Временного правительства сюда был назначен Г. М. Семенов, в задачу которого входило формирование добровольческих частей из казаков и бурят. Со своими отрядами он попытался противостоять большевикам. Фронт против Семенова возглавил Сергей Лазо. Состояли его силы из двух полков. Один — из казаков, на базе распропагандированного 1-го Аргунского полка, второй — из уголовников. А начальником штаба у Лазо и его заместителем по работе с блатными стала 19-летняя Нина Павловна Лебедева-Кияшко. Девушка из хорошей семьи (племянница и приемная дочь военного губернатора Забайкалья), получила прекрасное воспитание, окончила Читинскую гимназию. Но буйно ударилась в революцию, причем особенно увлеклась ее уголовной струей. Ниночка как-то органически, всей своей сущностью вписалась в нее. Как раз она-то и стала впоследствии прототипом песенной «Мурки» (ее подпольная кличка — «Маруся»).

Вот как описывают ее современники: «Она находилась в полном контакте с той частью отряда, которая была скомплектована из уголовников. Уголовникам Лебедева импонировала и внешностью, и поведением. Черная, глазастая, умеренно полные груди и бедра, плюшевый жакет, цветастая с кистями шаль, почти волочащаяся сзади по земле. Она не запрещает, а поощряет погромы с грабежом, за словом в карман не лезет. Рявкнет кто-нибудь: “Тарарам тебя в рот!” — услышит, откликнется: “Зачем же в рот, когда можно в …?” — поведет глазом и, стуча каблучками офицерских сапог с кисточками, пойдет дальше, поигрывая бедрами. Хевра радостно гогочет, восторженно глядит ей вслед. Своя в доску!» Но авторитет свой блюла строго и под кого попало не ложилась, оставалась для рядовых уркаганов недосягаемой величиной — наравне с паханами.

Грабежи и насилия бандитов, особенно разгулявшихся после взятия станции Даурия, вызвали возмущение красных казаков. Едва в марте 1918 г. разбитого Семенова выгнали в Маньчжурию, они не стали больше слушать никаких уговоров и разошлись по домам. Осталась лишь одна сотня во главе с Зиновием Метелицей (тем самым, которого воспел впоследствии А. Фадеев), а костяк Красной гвардии стал уже чисто уголовным.

Между тем обстановка менялась не в пользу большевиков. Во Владивосток за годы мировой войны союзниками было завезено огромное количество военных грузов. Соответственно, был предлог взять их «под охрану». Поэтому иностранные консулы предъявили ультиматум городскому Совету с требованием разрешить высадку союзных войск. Деваться местным большевикам было некуда — Владивосток жил на привозных продуктах питания, снабжаясь из-за границы. 4 апреля 1918 г. были высажены японцы. Впрочем, до поры до времени они в русские дела не лезли, и во Владивостоке сохранялась советская власть. Но в мае на Транссибирской железной дороге разыгрался мятеж эшелонов Чехословацкого корпуса.

Это стало детонатором антисоветских восстаний — в Самаре, Томске, Омске, Уфе, Оренбурге, а при благожелательном отношении японцев и во Владивостоке. Из Маньчжурии снова выступил Семенов с отрядами казаков и китайских наемников-хунхузов.

Власть коммунистов была свергнута сразу во многих местах. В Сибирь полезли американцы, французы, англичане. Подставлять своих солдат под огонь державы Антанты не спешили, для окончательной очистки Транссибирской магистрали пустили белогвардейцев. В августе части Семенова взяли Читу, после чего два белогвардейских фронта двинулись вдоль железной дороги навстречу друг другу: от Читы — при поддержке чехословаков и от Владивостока — при поддержке японцев. В сентябре оба фронта встретились под Хабаровском — и как раз в этих местах разгромленные остатки Красной гвардии преимущественно блатного состава вынуждены были уйти в тайгу.

Приамурские партизаны резко отличались от своих собратьев в других местах. В Сибири партизанили крестьяне — они базировались в своих деревнях, держались за свою собственность, да и активные действия начали лишь к лету 1919 г., когда Колчак стал терпеть поражения на фронте. В Приамурье партизаны угнездились осенью 1918-го, почти на год раньше, не имели ни кола, ни двора и местному населению были абсолютно чуждыми. Наоборот, у здешних жителей издавна царила кровная вражда с уголовниками. Беглый каторжник, «варнак», всегда представлял угрозу для жизни и собственности крестьянина, и с ним обычно не церемонились: встретил в тайге — сразу убей, не дожидайся, пока он напакостит тебе или твоим близким.

Правда, в здешних отрядах был и крестьянский элемент, но тоже особый. Дальний Восток при царе был одним из главных районов переселенческой политики. Малоземельным крестьянам центральных губерний предоставлялись ссуды и льготы для переезда. Здешние края были благодатными. Но богатство давалось нелегко, долгим и упорным трудом: сначала предстояло тайгу вырубать, корчевать, поднимать целинные земли. Старые переселенцы жили припеваючи, а новые, понаехавшие в годы Столыпинских реформ, еще не успели твердо встать на ноги. Они-то и шли в партизаны — с сугубо корыстной целью пограбить более благополучных соседей.

Правда, и борьба с партизанами велась в Приамурье гораздо более жестко, чем в Сибири. Верховный правитель адмирал Колчак старался действовать в рамках российских законов, запрещал бессудные расправы, порки, самочинные реквизиции у крестьян, но восточнее Байкала его власть кончалась. В Чите угнездился атаман Семенов, а в Хабаровске — Калмыков, поддерживаемые японцами. А японцы с врагами не церемонились — деревню, где обнаруживались партизаны, попросту разносили артиллерией. Да и каратели Семенова с Калмыковым никогда не стеснялись в средствах.

Приамурские лесные вояки вынуждены были прятаться в медвежьих углах, по непролазным чащобам, добывая пропитание налетами и грабежом. За полтора года в тайге они совершенно одичали, озверели. Пленных здесь даже не расстреливали, а швыряли толпе на растерзание. Зверски убивали пойманных горожан, объявляя «буржуями» или «шпионами», в деревнях резали богатых крестьян. Терроризировали национальные меньшинства, поэтому буряты и тунгусы стали воевать на стороне белых.

Любимая начальница громил, Ниночка Лебедева, катастрофическую зиму 1918/1919 гг. провела с относительным комфортом, в Благовещенске на подпольной работе. Конечно, рисковала. Это где-нибудь в Омске, Иркутске, Владивостоке, где действовала слабенькая и беспомощная колчаковская контрразведка, подпольщики и заговорщики разгуливали беспрепятственно. А если попадались, чаще всего оставались целыми и невредимыми. Даже такие видные большевики, как будущий глава правительства Дальневосточной республики А. М. Краснощеков, лидер владивостокских коммунистов П. М. Никифоров, спокойно сидели в колчаковских тюрьмах, еще и руководили оттуда своими организациями. А в Забайкалье и Приамурье контрразведки Семенова, Калмыкова и японцев работали куда более эффективно. Но и куда более сурово. Схваченных врагов, как правило, ждала смерть.

Но, с другой стороны, это была все же не зимняя тайга. Лебедева, по крайней мере, жила в тепле, не знала голода и тяжелых трудов, не кормила вшей молодым телом, не уродовала ноги в бесконечных скитаниях и не коптилась дымом костров. Силу, стоявшую за ней, коммунистическое руководство знало и учитывало, вес Нины в подпольных организациях был очень высоким. В 1919 г. ее избрали в состав «Военно-революционного штаба партизанских отрядов и революционных организаций Хабаровского и Николаевского районов», в этом штабе она возглавила агиторготдел.

На данном посту Лебедева особенно пригодилось осенью. Разгромленные армии Колчака отступали, и был взят курс на всеобщее восстание. Партизаны усилились, осмелели, начали выходить в густонаселенные районы, и требовалось организовать их, скоординировать действия, подчинить центральному руководству. Но еще послушает ли таежная братва городского агитатора? Могли вообще «шлепнуть», если не по шерсти придется. Другое дело — зажигательная «товарищ Маруся», которая и по фени загнет, и стакан самогона не морщась опрокинет, да и от предложения командира «отдохнуть с дорожки» в его избе, пожалуй, не откажется. Причем поставит дело так, что этот командир подчинится ее превосходству.

В конце 1919 — начале 1920 г., когда власть Колчака пала, весь российский Восток взорвался заговорами, восстаниями, переворотами. На огромных пространствах образовалась мешанина правительств и властей, не признающих друг друга. Территории западнее Байкала подчинила Российская советская республика. Но большевики боялись войны с Японией, поэтому родилась идея отгородиться от нее «буферным» марионеточным государством с иллюзией многопартийности и демократии. На переговорах командования 5-й Красной армии с Сибирским ревкомом и эсеро-меньшевистским Политцентром было принято решение о создании Дальневосточной республики (ДВР) — первой ее столицей стал Верхнеудинск (Улан-Удэ).

По соседству с ДВР, в Чите, все еще удерживался атаман Семенов, которому Колчак номинально передал власть на «Восточной Окраине». Во Владивостоке 31 января в результате переворота к руководству пришла Земская управа — коалиционное правительство из эсеров, меньшевиков, земцев и коммунистов. Причем они, в том числе и коммунисты, ни о какой ДВР знать не желали. Считали только себя «законной» властью от Байкала до Тихого океана. Ну а в промежутке между Владивостоком и Семеновым, в Приамурье, буйствовала партизанская вольница, не признающая ни «соглашательской» ДВР, ни «буржуйской» и «прояпонской» Земской управы. Просто захватила Хабаровск и Благовещенск, била тех, кого считала нужным, и провозглашала на занятой территории «советскую власть». Разумеется, в том виде, как понимала ее сама, — «грабь награбленное».

В январе 1920 г. приамурская партизанская масса разделилась. Одна часть, кое-как поддающаяся воздействию большевиков и сохранившая некое подобие дисциплины, во главе с Лазо двинулась на Владивосток. Формально ее даже включили в состав НРА — создаваемой Народно-революционной армии ДВР. Хотя на деле статус этой группировки оставался довольно странным. Во Владивосток ее на пускали японцы, с которыми ДВР поддерживала нейтралитет. Партизаны окопались по соседству — в Спасске, Имане. Им, по идее, следовало стать опорой местным коммунистическим силам. Но во Владивостоке коммунисты предпочли союз с социалистами и буржуазией, даже считали это крупным своим успехом, а ДВР повиноваться не хотели. Вдобавок армию Земской управы составили колчаковские части, перешедшие на ее сторону, — так что новоявленные «союзники» посматривали друг на друга довольно косо.

А другая часть партизан, где остались уж самые дикие и отпетые, пошла «освобождать» низовья Амура. Возглавил эту орду уголовник Я. И. Тряпицын, объявивший себя анархистом. Комиссаршей и начальником штаба у него стала Нина Лебедева-Кияшко. По совместительству была и «походной женой».

Поход их вниз по Амуру даже по меркам гражданской войны сопровождался чрезвычайными зверствами. Поголовно уничтожались все «буржуи» — под коими понималась сельская интеллигенция. Истребляли учителей, врачей, священников, агрономов, лесников. Убивали всех людей «городского» вида, в основном беженцев, надеявшихся пересидеть в глубинке смутное время. Убивали сельских старост и просто богатых крестьян — как «мироедов». Колчаковские гарнизоны, пытавшиеся сдаться или перейти на сторону красных (как они это делали по всей Сибири и Дальнему Востоку), армия Тряпицына полностью расстреливала. Даже тем, кого обвинить совершенно не в чем, вроде членов семей «буржуев» или таких же, как она сама, гимназистов и гимназисток, Лебедева выносила смертные приговоры «за пассивность» в революции. Многих и не расстреливали, а резали, топили, проламывали головы. В каждом селе шли попутные грабежи, разгул, насилия.

В феврале армия Тряпицына вступила в Николаевск-на-Амуре. В нем насчитывалось 15 тыс. жителей. Как во всех дальневосточных городах, существовала большая иностранная колония — 2,5 тыс. китайцев, корейцев, а больше японцев. Размещался и небольшой японский отряд, около роты. Противодействия партизанам он не оказал, заняв выжидательную позицию. Ведь в тот момент и Москва, и ДВР всячески демонстрировали Токио свою лояльность. И другая часть таких же приамурских вояк, ушедшая с Лазо под Владивосток, вынуждена была поддерживать с Японией нейтралитет, хотя это стоило их командирам немало нервов, трудов и уговоров.

Но Тряпицыну и Лебедевой их успехи по быстрому «освобождению» обширной территории совершенно вскружили головы. Они пришли к выводу, что могут больше не считаться ни с каким руководством. После взятия столь крупного, по здешним меркам, города они провозгласили создание независимой «Дальневосточной Советской республики» в составе низовьев Амура, Сахалина, Охотского побережья и Камчатки. Во главе нового государства был поставлен «диктатор», коим назначил себя Тряпицын. А Нина получила должность «начальника штаба Дальневосточной Красной армии». В качестве основного направления государственной политики была объявлена война на два фронта — против ДВР и Японии.

Правда, местных японцев какое-то время не трогали, побаивались. Зато с русскими не церемонились. По городу покатилась волна грабежей и арестов «буржуазии». В таком захолустье «буржуазии» было мало. Но подводили под эту категорию и хватали рыбаков — владельцев лодок, ремесленников, мелких лавочников и приказчиков, просто зажиточных обывателей. Городская тюрьма была забита до отказа. Обосновавшийся там «особый отдел» в поте лица проводил «следствие» над арестованными — побоями и пытками вымогали спрятанные или якобы спрятанные ценности. После чего несчастных убивали.

Кампания террора набирала все больший размах, и началось бегство перепуганных граждан в иностранные кварталы под защиту японцев. Разошедшийся Тряпицын объявил всех бежавших «изменниками» и потребовал их выдачи, но японское командование ответило твердым отказом. Между тем от безнаказанности бандиты совершенно обнаглели. Под предлогом «обысков» лезли в любой дом, грабили и насильничали уже без разбора. Вторгались и к иностранцам. 12 марта возмущенные японцы выступили против партизан. При своей малочисленности они понадеялись, что их поддержит и гражданское население. Но запуганные обыватели при первых же выстрелах попрятались по домам и подвалам. А партизаны, обтекая неприятельский отряд со всех сторон, раздавили его своей массой.

Бой перешел в резню. Банды Тряпицына ворвались в еще не тронутые иностранные кварталы, грабя и убивая всех встречных. Да и русскому населению досталось не меньше. Группы погромщиков врывались теперь в дома. Одних жителей убивали тут же. Других как «сочувствующих» японцам «брали в плен», но их участь была аналогичной — расстреливали, резали, топили в прорубях.

Но трагедия в Николаевске-на-Амуре стала для Японии отличным поводом закрепить свое влияние на Дальнем Востоке. В Приморье были направлены дополнительные контингенты. 5 апреля разоружили и разогнали части Лазо под Владивостоком, арестовав их командование. Так что гибель Лазо в значительной степени лежит на совести его бывших уголовных подчиненных. В несколько дней партизан вышвырнули вон из Спасска и Имана. Местные большевики попытались сражаться с интервентами, стали создавать сплошной фронт под Хабаровском. Но приамурские громилы оказались совершенно негодными вояками. Уже 2 мая этот фронт рухнул, причем десятитысячную армию обратила в бегство атака одного-единственного японского батальона.

Шпана Тряпицына в Николаевске в боевом плане не отличалась от своих владивостокских и хабаровских собратьев. Едва лишь узнали, что японцы против них высаживают десант, сразу решили сматывать удочки — о каких-либо попытках организовать оборону даже речи не было. Но перед уходом «диктатор» Дальневосточной республики и его благоверная начальница штаба распорядились подчистую истребить всех иностранцев, которые еще уцелели к этому моменту, а также уничтожить имущество, не подлежащее вывозу. Ну а вдобавок перебить как «изменников» всех жителей, которые не пожелают отступить с партизанами. Расплескалась последняя волна кровавой вакханалии. Никого уже, собственно, и не интересовало — захотят уйти или нет. Убивали всех подряд, а дома поджигали…

22 мая 1920 г. к городу подошли японские войска, они застали на месте Николаевска лишь огромное пепелище и обгоревшие остовы нескольких каменных зданий. Население погибло почти все. Для Японии появился еще один прекрасный повод активизировать свое присутствие — ссылаясь на разгром Николаевска, она оккупировала Северный Сахалин, Хабаровский край, провела крупные военные операции против партизан.

Ну а головорезы Тряпицына, распрощавшись с заманчивой идеей своего «суверенитета» и отступив к местам прежнего базирования, неожиданно для себя угодили из огня да в полымя. Пока они торчали далеко на отшибе, в Николаевске, в партизанских областях Хабаровска и Благовещенска, произошли серьезные перемены. Москва всерьез решила прекратить разброд и шатания среди дальневосточных коммунистов. В марте было создано Дальбюро РКП(б) — как бы местный филиал ЦК партии. Кроме того, большевики, напуганные японскими ударами, вовсю пытались наладить отношения с Токио. Как раз в это время шли переговоры о мирном выводе японских войск из Забайкалья, а взамен обещалось полное прекращение боевых действий, свободные многопартийные выборы в Учредительное собрание ДВР.

Вернувшиеся из Николаевска партизаны очень даже удачно подвернулись в качестве козлов отпущения, которыми удобно и безболезненно можно было пожертвовать — и доказать японцам свою добрую волю. По предложению Дальбюро вся верхушка их «Дальневосточной Красной армии» была отдана под суд. Он проходил в селении Керби и приговорил десяток человек к расстрелу. 9 июля 1920 г. приговор был приведен в исполнение. Тряпицын, Лебедева и их товарищи, вставая под пули расстрельной команды, конечно же, не догадывались, что они перешли дорожку куда более крупным паханам. Троцкий и другие эмиссары «мировой закулисы» в советском правительстве на самом-то деле создавали ДВР не только для «буфера». Они проектировали удобный «офшор», через который можно будет вывозить за рубеж российские богатства. Уголовная шпана со своими «республиками» и погромами путала все планы, мешала. Для масштабных операций нужны были мир, спокойствие. А какое же спокойствие, если вовсю бандиты гуляют, да еще и японцев провоцируют?

Казнив руководство, рядовых партизан распределили по частям Народно-революционной армии ДВР. За них взялись уже другие командиры и комиссары, под угрозой суровых наказаний требовали соблюдать дисциплину. Впереди были тяжелые бои с дальневосточными белогвардейцами — Волочаевка, Спасск. А такая служба уголовникам не слишком нравилась. Если была возможность, старались сбежать. Сама «Мурка», вопреки песне, до Одессы не добралась, ее уже не было в живых. Но какие-то группы ее подчиненных возвращались в европейскую Россию. Конечно же, не миновали и «воровскую столицу». Именно эти «банды из Амура» отразились в фольклоре. Они и в самом деле выделялись крутизной даже среди самых отпетых одесских налетчиков.

Гнойник восемнадцатый

Погоня за русским золотом

Западные державы организовывали революцию в России не только из политических соображений. В кругах «мировой закулисы» политика всегда была тесно переплетена с бизнесом. А бизнес на революциях сулил не просто большие прибыли. Это были суперприбыли! Финансовые тузы США уже накопили в этом деле изрядный опыт, они организовывали революции в Панаме, Мексике, Китае. Но операции по разрушению России сулили не в пример большие выгоды: концессии заводов, железных дорог, месторождения полезных ископаемых. Наша страна была очень богатой. Невзирая на три с лишним года мировой войны, на колоссальные расходы, на закупки за рубежом оружия и снаряжения, она сумела сохранить и огромный золотой запас! В 1917 г., когда немцы взяли Ригу и вошли в Эстонию, опасно приблизившись к Петрограду, было решено эвакуировать эти ценности. Часть золота вывезли в Москву, а основной запас отправили еще дальше, в Самару.

В прошлых главах уже разбиралось, как при откровенном содействии Троцкого был спровоцирован мятеж Чехословацкого корпуса, как чешские части свергли советскую власть в сибирских и уральских городах. Президент США Вильсон тут же заявил, что несчастные чехи в беде, надо взять их под защиту. Под этим предлогом началась открытая интервенция в Россию американских, британских, французских, японских частей. Но обращают на себя внимание некоторые загадки. Чешские войска отправляли во Владивосток несколькими группировками. Самая восточная из них еще никуда не уехала, располагалась в военном лагере в Пензе. Куда ей было бы логично наступать? На северо-запад, на Москву? Нет, эта группировка двинулась на восток, на Самару. Вроде бы на соединение с другими чешскими частями.

Но ведь в Самаре по-прежнему находился золотой запас России! Слитки, монеты, ювелирные изделия на сумму свыше 600 млн руб., и вдобавок ценных бумаг на 110 млн руб. Правда, большевики во главе с Куйбышевым в последний момент успели погрузить золото на пароходы и отправить в Казань. Однако и чехи… развернулись следом. Почему-то рассудили, что развивать операции следует не на Москву, а вдоль Волги, тоже выступили на Казань!

Впрочем, особого героизма они не проявляли. Там, где красные разбегались, чехи продвигались вперед. А если получали отпор, останавливались. Храбро кидались в атаки только малочисленные белогвардейские дружины Каппеля. В результате фронт перемещался довольно медленно, от Самары до Казани он полз 2 месяца. Но вот вам еще одна загадка. За 2 месяца нарком по военным и морским делам Троцкий ровным счетом ничего не сделал для обороны Казани! Подкреплений не присылал, но и золотой запас не эвакуировал. 6 августа Каппель дерзко ворвался в город. Население поддержало его восстанием. Казань была потеряна. И только после этого Троцкий забил тревогу! Сразу нашлись дополнительные силы, экстренно перебрасывались войска с западных границ, балтийские моряки, корабли, кавалерия, броневики.

Возле Свияжска неприятеля остановили.

Однако с золотым запасом у западных «друзей» вышла накладка. Как выяснилось, при штурме Казани чехи опять не усердствовали, держались в тылах, во вторых эшелонах. Каппель со своими белогвардейцами брал город без них — и золото досталось ему. Уступать подобный трофей союзникам он не собирался. Передал своему, русскому правительству. Таким образом золотой запас достался Самарскому комитету делегатов Учредительного собрания. Потом несколько областных правительств объединились, возникла Уфимская директория — золото перешло к ней. Ну а Директорию свергли военные, возмущенные слишком левой политикой, привели к власти Верховного правителя адмирала Колчака. Соответственно, он унаследовал золотой запас.

Между тем наглая интервенция держав Антанты встревожила Ленина. Выше упоминалось, что он попытался лавировать, опереться на альянс с Германией, и 27 августа 1918 г. с ней был подписан так называемый договор «Брест-2». Что ж, немцы согласились помочь, но отнюдь не безвозмездно. За военную поддержку большевики выплачивали 6 млрд руб. золотом, уступали треть добываемой в стране нефти, обязались поставить 60 млн пудов зерна. Хотя на деле договор не реализовался. Через несколько дней прогремели выстрелы в Ленина. А потом Германия потерпела поражение в войне, там начались революционные волнения.

Она уже не могла оказать никакой помощи, и соглашения с ней даже Ленин считал теперь пустыми бумажками. Самого Владимира Ильича Свердлов спровадил в Горки отдохнуть и подлечиться, но он присылал в Совнарком записки: «Никаких союзов ни с правительством Вильгельма, ни с правительством Вильгельма II + Эберт и прочие мерзавцы…» И что же вы думаете? Свердлов, замещавший Ленина, его записки проигнорировал! Неизвестно с какой стати взялся выполнять договор, уже никому не нужный! Часть золотого запаса, хранившаяся в Москве, более 93 тонн, была погружена в два эшелона и отправлена к немцам. Зачем? Об этом хорошо знали хозяева Свердлова. Ведь через месяц Германия капитулировала, и полученное ею русское золото досталось «на блюдечке» державам Антанты!

На основную часть, находившуюся у Колчака, американцы, англичане и французы тоже косились с откровенным аппетитом. Например, они взялись поставлять Верховному правителю оружие и снаряжение, но потребовали оплачивать их золотом. При этом еще и надували. Так, вместо заказанных пулеметов Кольта из США прислали пулеметы Сен-Этьена — рухлядь времен Мексиканской революции, неуклюжие колымаги на треногах, совершенно не пригодные в полевом бою. Часть оплаченных заказов и вовсе не выполнили.

Но Колчак оставался твердым патриотом, отказывался заключать какие бы то ни было соглашения в ущерб интересам России. Для западных держав такой правитель совершенно не подходил. Политики и спецслужбы Антанты сделали все возможное, чтобы он не сумел победить. А когда его армии были разбиты и красные приближались к белогвардейской столице, Омску, к адмиралу явились в полном составе главы военных и дипломатических миссий Антанты, потребовали передать «на хранение» золотой запас. Колчак отказался. Ответил, что золото принадлежит России и не может быть передано чужеземцам. Хотя тем самым он подписал себе смертный приговор.

Адмирал решил перенести столицу в Иркутск. 12 ноября 1919 г. отправил туда золото и выехал сам. Но чешские части, подчиненные французскому генералу Жанену, неожиданно вышли из повиновения. Они захватили Транссибирскую магистраль, отказывались пускать колчаковцев на железную дорогу. Остаткам белой армии пришлось отступать по Старому сибирскому тракту — пешком и на санях, через всю Сибирь, через тайгу, замерзая и вымирая от тифа. А командующий Чехословацкой армией генерал Сыровой провозгласил: «Наши интересы превыше всего». Распорядился вообще не пропускать русские поезда, пока из Сибири не выедут все чехи и не вывезут все свое имущество. Причем имущества оказалось ого-го сколько! В гражданской войне «союзники» себя не обижали, эвакуировать «трофейные» и награбленные ценности было совсем не просто.

Чехи решали проблему самым прямолинейным образом. Останавливали все поезда, отцепляли паровозы. Вдоль Транссибирской магистрали замерли обездвиженные поезда — 121 эшелон, и все битком набитые людьми. У тех, кто застрял на крупных станциях, были шансы выжить. А на глухих полустанках и разъездах посреди тайги люди замерзали, вагоны превращались в братские могилы. У поезда Колчака и золотого эшелона паровозы отцепили в Верхнеудинске. Колчак оказался оторванным от связи с внешним миром и от своих войск. Приближенные предлагали ему погрузить часть золота на повозки и бежать в Монголию, до границы было 300 км. Но адмирал счел это несовместимым со званием Верховного правителя. Решил нести возложенный на него крест до конца, хотя конвою предоставил свободу действий. Почти все солдаты и офицеры покинули его, с адмиралом остались лишь любимая женщина, Анна Тимирева, премьер-министр Пепеляев и еще несколько человек. А чехи тут же воспользовались, выставили у золотого эшелона своих часовых.

Впрочем, задержка Колчака в Верхнеудинске требовалась не только чехам. Глава союзных миссий генерал Жанен взялся в это время организовывать в Иркутске заговор. Провел переговоры с местными «демократами», эсерами, большевиками, и было создано подобие нового правительства, Политцентр. Он развернул агитацию среди гарнизона, призвал партизан из тайги и захватил власть в городе. Дальнейшая дорога на восток Колчаку была перерезана. Но союзники предложили ему отречься от поста Верховного правителя, а взамен пообещали взять его под международную охрану и вывезти за рубеж.

5 января адмирал подписал отречение. Но гарантии западных «друзей» оказались заведомой ложью. Жанен и чехи уже договорились с Политцентром пожертвовать Колчаком. Его и впрямь взяли под международную охрану, 15 января довезли до Иркутска — и выдали. 7 февраля Колчак и Пепеляев были расстреляны. За такую цену чехов и миссии Антанты пропустили во Владивосток со всем их барахлом. В этом городе уже была установлена советская власть, но Троцкий направил начальнику таможни Ковалевскому приказ: «В награду за службу России чехам разрешается пройти границу без таможенного досмотра и взять с собой все имеющееся у них в наличии и безо всякого ограничения. Они имеют право взять с собой все, что они захотят». Да уж, набрали, что хотели! Для эвакуации чехов потребовалось 35 пароходов! Впрочем, им хотелось прихватить еще и побольше — золотой запас. Но этот эшелон большевики отслеживали, и протащить его под шумок через Иркутск не получилось. Партизаны были начеку и отобрали его. Наверное, гордились — спасли национальное достояние! Позже даже фильм сняли о героическом перехвате золотого эшелона…

Однако действительная подоплека этой партизанской операции была совсем не героической. Чтобы увидеть это, стоит обратить внимание: с драмой, разыгравшейся в Иркутске, совпало по времени еще несколько событий. Казалось бы, не имевших никакого отношения ни к Сибири, ни к партизанам, ни к золоту. Троцкий в дополнение к должности наркома по военным делам был назначен наркомом путей сообщения. А в феврале 1920 г. был подписан Тартусский мирный договор с буржуазной Эстонией. В общем-то, Красная армия очень легко могла бы раздавить ее, точно таким же образом, как она давила петлюровцев, занимала Азербайджан, Армению, Грузию. Но для эстонцев почему-то было сделано исключение. Советские войска на подступах к их границах остановились, начались переговоры. Не только заключили мир, а даже подарили Эстонии сопредельные русские районы. С какой стати?

Разгадка не так уж сложна. В это же время в наркомате путей сообщения у Троцкого раскручивался другой сценарий. В начале 1920 г. ко Льву Давидовичу прикатил из США Юрий Ломоносов. Мы уже упоминали о нем. Очень опытный специалист, при царе служил товарищем министра путей сообщения — и именно он в дни Февральской революции загнал поезд Николая II вместо Петрограда в Псков, к заговорщикам. Потом Ломоносов поехал в Америку представителем Временного правительства. А потом перешел в неофициальное советское представительство в США, «Совбюро». Ну а теперь Троцкий и Ломоносов принялись вдруг бить тревогу в правительстве. Объявили, что стране грозит «паровозный голод» — и он приведет к полному параличу всего транспорта и хозяйства. Чтобы избежать беды, они протащили постановление оформить три заказа за рубежом. Два из них, на покупку паровозов, размещались в Германии и Швеции, третий, на ремонт паровозов, — в Эстонии.

Русские специалисты пребывали в абсолютном недоумении. В нашей стране имелись собственные солидные мощности по производству паровозов! К 1917 г. их выпуск достигал 2 тыс. в год. Их продолжали строить даже в гражданскую войну. А сейчас отечественные заводы простаивали, но их не брали в расчет, закупали паровозы за рубежом! За золото! По бешеным ценам. Причем самый крупный заказ, в Швеции, не лез ни в какие ворота. Там вообще не было заводов по производству паровозов! Предполагалось, что Советская Россия отправит предоплатой золото, шведы построят заводы, а потом будут поставлять паровозы! Нет, невзирая на все эти явные нестыковки, «паровозные заказы» были оформлены. А Эстония, с которой очень своевременно замирились, превратилась в великолепное «окно» для контактов с западными державами.

Понадобилось несколько месяцев, чтобы доставить из Сибири национальные сокровища России. А потом, под маркой оплаты фиктивных паровозов, золото потекло за рубеж. 3 августа 1920 г. Бюро расследований США (будущее ФБР) перехватило письмо от советского курьера Боброва секретарю «Совбюро» в Нью-Йорке Кеннету Дюрану: «Я надеюсь, что предложение продавать золото в Америке, о чем мы недавно телеграфировали, будет вскоре сочтено осуществимым. Вчера мы телеграфировали запрос, могли бы вы продать 5 млн руб. минимум по 45 центов при теперешнем рыночном курсе 51,44 цента?»

Тогда же, в августе, партия русских золотых монет и золотых слитков на 39 млн долл. была через посредство банка «Ден Норске Хандельсбанк» передана компании «Роберт Доллар». Промелькнуло и сообщение, что из Таллина вышли три судна с золотом, предназначенным для США. Пароход «Гаутод» вез 216 ящиков — сопровождающим был Юрий Ломоносов. Еще 216 ящиков везло судно «Карл Лайн» и 108 — «Рухелева». В каждом ящике находилось по 3 пуда золота. Следом была отправлена еще одна партия на пароходе «Вилинг Моулд». Золото вывозилось из России якобы для оплаты «паровозного заказа», но основным адресатом стала… фирма Якова Шиффа «Кун и Лоеб».

По этому поводу велась обширная переписка. Компания «Кун и Лоеб» обратилась в Госдепартамент, предлагая механизм реализации — переплавлять золото в пробирной палате США. Госдепартамент в ответ заверил, что ограничений на ввоз золота не будет. А вскоре суперинтендант Нью-Йоркской пробирной палаты доложил в министерство финансов, что поступившее золото на 7 млн долларов не имело идентифицирующих клейм и было переплавлено в слитки монетного двора США.

Правда, у другого ведущего банкира Америки, Моргана, в ноябре возникли некоторые проблемы. Его банк «Гаранти Траст» указал, что золото куплено во Франции и Голландии. А министерство финансов стало возражать, что оно не имеет права покупать золото советского происхождения. Ссылалось на поступившие сведения о крупных продажах в Голландии советского золота, поэтому ценности «Гаранти Траст» министерство финансов сочло сомнительными и предложило забрать их из пробирной палаты. Однако вмешался Госдепартамент, продиктовав простенькую уловку — допускалась возможность «незнания американскими фирмами советского происхождения ввозимых ценностей». Это сразу же сняло все формальные препятствия.

В Стокгольме «отмывкой» золота занимался Олаф Ашберг — тот самый владелец перевалочного «Ниа-банка», через которого при подготовке революции перекачивались деньги для большевиков. А компаньоном у него стал Абрам Животовский, дядюшка Троцкого. Теперь Ашберг предлагал всем желающим «неограниченное количество русского золота». В Швеции золото переплавлялось и шло в другие страны с новыми клеймами. Директор шведского монетного двора заявлял, что с 1 января по 22 апреля 1921 г. было переплавлено 70 тонн золота. Основная часть направлялась затем в Америку. Газета «Нью-Йорк таймс» выносила на первую полосу заголовок «Золотой потоп в пробирной палате», отмечая, что за восемь месяцев 1921 г. США импортировали золота на 460 млн долл… Из них в сейфах банка «Кун и Лоеб» осело 102,9 млн (по нынешнему курсу — более 4 млрд). Мощности пробирной палаты с переплавкой такого количества не справлялись, часть золота стали направлять в Сан-Франциско.

В результате только по одному «паровозному заказу» за рубеж ушло до четверти российского золотого запаса. Но действовали и другие схемы. Журналист и шпион Джон Рид был в марте 1920 г. задержан в Финляндии с чемоданчиком бриллиантов. «Нью-Йорк таймс» сообщала, что 29 апреля 1921 г. в Париж прибыло советское золото на сумму 10 млн долл., которое является «первой из нескольких партий, согласно контракту, подписанному в Москве французской делегацией». По этому контракту, возможно, партия была и первой, но в целом не первой. Еще раньше газета «Интернасьональ» информировала о поставках во Францию 200 ящиков золота на 50 млн долл. Так что западные банкиры, финансировавшие русскую революцию, в накладе не остались. Сейчас большевики расплачивались с кредиторами, и вложения давали невиданный навар.

Ну а в целом планы западной «закулисы» были выполнены. Россия лежала в руинах, потеряла значительную часть своих территорий. В 1917–1921 гг. в боях, от эпидемий, голода, террора погибло 14–15 млн человек. К этой страшной цифре нужно добавить жертвы голода в 1921–1922 гг., унесшего 5–6 млн жизней. Только погибшими Россия потеряла 12–13 % своего населения. Не считая подорвавших здоровье, раненых, искалеченных. И морально искалеченных. Первоклассные до революции промышленность и транспорт были разрушены.

Конечно же, в выигрыше остались отнюдь не рабочие и крестьяне. В первую очередь выиграли западные олигархи и правительства. Они сокрушили главную свою конкурентку на международной политической арене, в мировой экономике и торговле. Они наживались на вывозе из России золота, произведений искусства, сырья, зерна. Еще один колоссальный поток ценностей выплеснулся на Запад в 1922–1923 гг., после разгрома и ограбления православной церкви. Американский историк Р. Спенс пришел к выводу: «Мы можем сказать, что русская революция сопровождалась самым грандиозным хищением в истории. Миллионы и миллионы долларов в золоте и других ценностях исчезли. Другие деньги и средства были тайно перемещены из одних мест в другие».

Мало того, в 1920-х гг. американские и британские бизнесмены вовсю ринулись расхватывать советские рынки, экономику, им раздавали в концессии промышленные предприятия, богатейшие месторождения полезных ископаемых. Троцкий в 1921 г. открыто заявлял: «Что нам здесь нужно, так это организатор наподобие Бернарда Баруха». Для более удобного проворачивания финансовых операций с зарубежными партнерами в 1922 г. был создан Роскомбанк (прообраз Внешторгбанка), а возглавил его… опять Ашберг. В этих махинациях принимали активнейшее участие те же самые эмиссары «мировой закулисы», которые обеспечивали революционное разрушение России, а потом стали проводниками нужных решений в советском руководстве: Зиновьев, Каменев, Бухарин, Радек, Ларин, Раковский. Вениамин Свердлов перепродавал пушнину, нефть, антиквариат через своего старого приятеля и партнера Сиднея Рейли.

А уж для Троцкого операции по разворовыванию страны стали поистине «семейным» делом. Ну еще бы! Ведь Лев Давидович самолично заведовал распределением концессий, возглавлял кампанию по изъятию церковных ценностей, руководил работой «по реализации ценностей Гохрана». В темных делах был задействован не только его дядя Животовский. Брат «литературного агента» Троцкого (и сотрудника американской разведки) Вениамин Гомберг возглавил русско-германскую торговую компанию и Всесоюзный химический синдикат. Еще один ставленник Льва Давидовича, Серебровский (на квартире которого Троцкий жил в 1917 г.), получил под начало Главнефть и Союззолото. В деловых операциях играла важную роль сестра Троцкого Ольга Каменева — специально для нее был создан Международный отдел ВЦИК, она стала председателем этого отдела, разъезжала за рубежом, вела переговоры с американскими и европейскими тузами. Не осталась в стороне и жена Льва Давидовича Наталья Седова, выпускница Сорбонны, дипломированный искусствовед, она была квалифицированным семейным экспертом, получила пост заведующей Главмузея — еще одно «золотое дно». По символическим ценам 50, 100, 150 руб. за границу сбывались драгоценные иконы XV, XVI, XVII веков. Как видим, «русский бунт, бессмысленный и беспощадный» на самом-то деле был бессмысленным и беспощадным только для русских. А для тех, кто его организовал, он оказался очень даже осмысленным и полезным.

Гнойник девятнадцатый

Схватка над гробом

В 1922 г. стало резко ухудшаться здоровье Ленина. В мае случился первый инсульт. Болезнь Владимира Ильича связывают то со склерозом сосудов, то с последствиями давнего ранения, с операцией по извлечению пули. Некоторые источники сообщают об опухоли, разрушавшей мозг. Но почему-то никто не увязывает болезнь вождя с последним делом, которое он успел сотворить. С погромной кампанией против православной церкви. В марте-апреле 1922 г. Ленин выступил одним из инициаторов богоборческой вакханалии, заранее планировал массовые расправы: «Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать». И разве не закономерно, что в ответ на удар по церкви случился удар у Ленина? Господь воочию показал, насколько ничтожен человек, как бы высоко он ни вознесся.

Правда, Владимир Ильич был слишком закоренелым атеистом. Осознание собственного ничтожества обратило его не к Господу, а к мыслям о самоубийстве. Еще в молодости ему понравился пример супругов Лафарг, зятя и дочери Маркса. Когда они сочли, что по своему возрасту уже не могут служить делу революции, то вместе, по-семейному, приняли яд. Но от такого варианта Ленина сумел отговорить Сталин.

А в советском руководстве первый инсульт не вызвал серьезных потрясений. Временно замещать Ленина, часто болевшего, уже привыкли. Лечили его лучшие светила, к осени он начал приходить в себя, подключился к подготовке мероприятий по образованию СССР. Однако в ночь на 16 декабря грянул второй инсульт. Вот теперь-то стало ясно, что здоровье Ленина разрушается необратимо, полноценным вождем ему больше не бывать. А фигур «первой величины» в большевистской верхушке было четыре: Зиновьев — председатель Исполкома Коминтерна и Питерской парторганизации, Каменев — председатель Совета труда и обороны и Московской парторганизации, Сталин — нарком двух наркоматов, генеральный секретарь ЦК партии, Троцкий — начальствовал над вооруженными силами и Всероссийским советом народного хозяйства.

Именно эта пара, Троцкий и Сталин, стала реальными кандидатами на власть. В первом раунде борьбы была сделана попытка использовать авторитет еще живого Ленина. Проявилось это в виде пресловутого «политического завещания». Любой человек, сталкивавшийся со случаями инсульта, знает его особенности. Он очень влияет на психику. Больной легко впадает в злость и истерики, склонен зацикливаться на каких-то «пунктиках» — но он становится и легко внушаемым. Все это мы видим в статейках так называемого «завещания». А влиять на Ленина мог только один человек — Крупская, постоянно находившаяся при нем. Квартира больного превратилась в эпицентр жестоких интриг.

18 декабря 1922 г. пленум ЦК по настоянию врачей принял решение о строгом соблюдении режима для больного — нарушительницей выступала как раз Крупская. Нет, она не смирилась. Настояла перед врачами, что Ленину надо дозволить диктовать хотя бы по 10 минут в день. Дескать, тогда он будет чувствовать себя менее ущемленным. После этого была отстранена от своих обязанностей одна из секретарш Владимира Ильича — Аллилуева, жена Сталина! Остались лишь секретарши из команды Крупской — Гляссер, Володичева, Фотиева. Тут-то и начали рождаться работы «ленинского завещания».

Когда именно они диктовались, неизвестно. В «Журнале дежурных врачей» и «Журнале дежурных секретарей» обнаружено множество нестыковок. А сами работы представляют машинописные копии, никем не заверенные, нигде не зарегистрированные, без каких-либо пометок, без подлинников стенограмм. Зато нацеленность их очевидна. Крупская накручивает мужа против Сталина — и подталкивает на сторону Троцкого (хотя это было трудно, Владимир Ильич слишком не любил Льва Давидовича). Ленину постоянно напоминали о давнем, еще октябрьском скандале в Тбилиси, когда Орджоникидзе дал по физиономии одному из местных «национал-коммунистов», Кабахидзе. Ленин зацикливается на «грузинском деле», вспоминает о нем в январе, в феврале, требует материалы. А «грузинское дело» непонятно почему связывается со Сталиным — хотя он не имел к поступку Орджоникидзе никакого отношения.

Кроме того, Крупская не уставала напоминать мужу о личной обиде на Сталина, тоже прошлой — в декабре он отчитал Надежду Константиновну за нарушение постановления пленума, обеспечить Ленину полный покой. Кстати, не просто напоминала. Сестра вождя М. И. Ульянова вспоминала, что Крупская устраивала дикие сцены, «была не похожа на себя, рыдала, каталась по полу». Она добилась своего. 5 марта 1923 г. Ленин продиктовал две записки. Троцкому предложил взять на себя защиту «грузинского дела». Сталина с какой-то стати признавали виновным. Для Иосифа Виссарионовича Ленин продиктовал вторую записку, требуя извиниться перед своей женой и угрожая порвать отношения. Эту записку Крупская задержала на два дня. Чтобы Сталин не извинился вовремя! Но она явно перестаралась. Ленин в результате этих накруток слишком переволновался, и 7 марта случился третий инсульт. Вождь утратил дар речи и окончательно выбыл из игры.

Но теперь подспудная борьба за власть стала выплескиваться наружу. А Троцкий Сталина откровенно недооценивал. Мнил себя исключительным талантом, гением. Его поддерживало большинство руководителей партии. Наконец, за ним стояли могущественные силы «мировой закулисы». Мог ли с ним соперничать какой-то серенький исполнитель-ремесленник?

Весной 1923 г. начались пропагандистские атаки. Накануне XII съезда партии в «Правде» вышла статья Радека «Лев Троцкий — организатор победы». Ему приписывались все мыслимые достоинства и заслуги — «великий умственный авторитет», «великий представитель русской революции… труд и дело которого будет предметом не только любви, но и науки новых поколений рабочего класса, готовящихся к завоеванию всего мира». «Правда» являлась главным печатным органом ЦК, и ее линию определял идеолог партии Бухарин. Коммунистам открытым текстом подсказывали, чью сторону они должны принимать. Осуществлялись и другие характерные акции. Петроград еще не стал Ленинградом, но город Гатчина в 1923 г. превратилась в Троцк.

В ходе этой борьбы начали всплывать и работы «политического завещания Ленина». Но не сразу. Крупская забрасывала их в обиход по очереди, по одной. Вспоминала вдруг, что у нее осталась еще какая-то важная работа Владимира Ильича. А Троцкий находился в пике своего могущества! Его домом и резиденцией стал великолепный дворец Юсупова в Архангельском. Лев Давидович держал штат лучших поваров, прислуги. Проводил собственные приемы иностранцев, переговоры, совещания, о которых зачастую не считал нужным информировать правительство. Очень следил за своим здоровьем, его опекали персональные врачи, даже в самые тяжелые моменты гражданской войны Троцкий не забывал брать отпуска, ездил на курорты, на охоты и рыбалки. И все-таки его сторонники просчитались.

«Серую» массу партийцев отталкивали барство и высокомерие Льва Давидовича. Красноармейцы не забыли, как он проводил в отступивших полках «децимации», расстреливая каждого десятого. Помнили, как он топил в крови крестьянские восстания. Как сколачивал «трудовые армии», провозглашал восстановление промышленности и транспорта — и при этом за малейшие нарушения зверски расправлялся с рабочими, с железнодорожниками. Ну а чекисты и другие должностные лица, которые по своему положению знали побольше, располагали и другими сведениями о Троцком. Как к нему наезжают иностранные предприниматели, заключают сверхвыгодные для себя договоры, получают концессии… Лев Давидович для простых коммунистов был «чужим». Сталин выглядел гораздо ближе, он становился лидером патриотического крыла партии. XII съезд обернулся триумфом не для Троцкого, а для Иосифа Виссарионовича.

Что ж, его противники тоже осознали, что в открытой борьбе у Сталина слишком сильная опора в «низах». На любом съезде или конференции рядовые делегаты окажутся на его стороне. Перешли на другие методы, кулуарные. В июле государственные руководители разъехались в отпуска, и в пещере под Кисловодском под видом пикника собрались Зиновьев, его помощник Евдокимов, Бухарин, Лашевич — командующий Сибирским военным округом. Троцкий тоже находился на Кавказе. В «пещерном совещании» он не участвовал, но собравшиеся действовали в его пользу. Выработали требования реорганизовать партийное руководство. Направили Сталину письмо, фактически ультиматум. Шантажировали его «ленинским завещанием». Настаивали урезать его полномочия, уступить часть из них Троцкому и Зиновьеву. При этом Каменев прикинулся сторонником Сталина, вроде бы помогал вырабатывать компромиссы, но по сути подыгрывал заговорщикам.

Иосиф Виссарионович лавировал, вел переговоры, соглашался «поделиться властью». Зиновьеву, Троцкому, Бухарину добавили еще несколько высоких должностей. Однако осенью расклад сил в советской верхушке стал вдруг заметно меняться. Потому что Лев Давидович уже числил себя победителем, раздувался от сознания собственного величия. Но своей заносчивостью и нежеланием ни с кем считаться он оттолкнул от себя даже соратников — Зиновьева, Каменева. Мало того, он вышел из-под контроля зарубежных хозяев!

Как раз в это время в Германии разразился экономический и финансовый кризис, начались волнения. Троцкий объявил, что сложилась подходящая ситуация раздувать революцию в мировом масштабе. На заседании Политбюро он настоял, что ради такой цели надо «поставить на карту все», даже само существование Советского государства. Пришла пора организовывать революцию в Германии, а заодно и в Польше, Болгарии, Прибалтике! Нетрудно понять, что сам Троцкий при этом автоматически выдвигался на роль даже не российского, а общеевропейского вождя!

Решение было принято, и подготовка завертелась полным ходом. В Германию направлялись колоссальные средства, поехали десятки тысяч активистов Коминтерна, инструкторов. Там забурлили забастовки, демонстрации, формировались революционные отряды. Троцкий уже видел себя новым Бонапартом. Подчиненные ему дивизии выдвигались к западным границам. Но… кругам «мировой закулисы» новый взрыв в Европе совершенно не улыбался. Революции ей требовались в 1917 г., чтобы свалить Россию. Требовались в 1918 г., чтобы выиграть войну с Германией и Австро-Венгрией, обеспечить их крушение. В 1923 г. западные олигархи и правительства уже добились своего. Теперь они нацелились спокойно «переваривать» плоды достигнутых успехов, получать заслуженные прибыли и политические дивиденды.

Да ведь и Сталин вовсе не желал рисковать Советским Союзом ради призрака «мировой революции». А тем более ради амбиций и возвышения Троцкого. Однако в данном случае противником Льва Давидовича стал не только Сталин. Призадумались Каменев, Зиновьев, Бухарин. Кстати, все трое тоже являлись эмиссарами западных теневых кругов. Но и посадить себе на шею «наполеончика» Льва Давидовича никому из них не хотелось. А Сталина они, как и Троцкий, недооценивали. Были уверены, что это деятель недалекий, бесцветный исполнитель. Полагали, что смогут управлять его действиями и решениями.

В ноябре Политбюро единым фронтом, за исключением Троцкого, вдруг постановило: революционную ситуацию в Германии «переоценили», и восстание нужно отменить. Льва Давидовича срыв его планов привел в бешенство. Он обвинял Сталина и других членов Политбюро в трусости, в политических ошибках. Злость настолько взвинтила его, что он ринулся в открытую схватку. Раздул кампанию, будто «бюрократы» оторвались от партии, предают революцию и ведут к «термидору» (большевики часто употребляли сравнения с Французской революцией, а «термидор» — ее перерождение, когда буржуазная Директория свергла якобинцев). Чтобы избежать этого, Троцкий требовал расширения партийной демократии. Правда, в устах Льва Давидовича, всегда проявлявшего себя крайним диктатором, призыв к «демократии» звучал абсурдно, но какая разница?

Троцкисты подняли шумиху в Москве и Питере, где в партийных рядах было много всевозможных «интернационалистов». Лозунгами против «бюрократов» возбуждали молодежь, мелких партийцев. Распространяли в списках ленинское «завещание» (кстати, любопытно, что Горбачев, начиная «перестройку», будет играть на тех же лозунгах — расширения партийной демократии, борьбы с «бюрократами», попытается опираться на обрывочные статейки «завещания» Ленина). Но Каменева с Зиновьевым нападки Троцкого оскорбили, они еще прочнее сомкнулись со Сталиным.

Льва Давидовича поймали очень просто. Сделали вид, будто соглашаются с ним. Демократии желаете? Пожалуйста. Была объявлена общепартийная дискуссия. Троцкий вдохновился, настрочил брошюру «Новый курс». Но тем самым он подставился. Из его брошюры дергали цитаты и били его. Даже название «новый курс» можно было трактовать как иной, не ленинский курс. Льву Давидовичу припомнили прежние разногласия с Лениным, на него обрушилась вся пресса. А раз дискуссию объявили общепартийную, то в нее вовлекли провинцию, низовые организации, где позиции Троцкого были слабыми. Итоги должна была подвести XIII партийная конференция, открывшаяся 16 января 1924 г. Но уже было ясно — Троцкий проиграл. На конференцию он предпочел вообще не явиться, сослался на болезнь. А его сторонников разгромили, заклеймили троцкизм как «антиленинский уклонизм».

Однако дальше разыгралась поистине загадочная история. 18 января, в день закрытия конференции, Троцкий неожиданно срывается с места. Уезжает в Абхазию, якобы лечиться и отдыхать. А 21 января не стало Ленина… Подчеркнем, о состоянии его здоровья Лев Давидович знал. Его личный врач Федор Гетье входил в число докторов, обслуживающих вождя. 18 января, в день отъезда, Гетье дважды посетил Троцкого. О смерти Ленина его известили, когда он доехал до Тбилиси. Но на похороны он не вернулся! Отправил по телеграфу некролог и продолжил путь в Сухум…

Позже в своих мемуарах Лев Давидович написал — против него составился «заговор», и его обманули. Сообщили ему: «Похороны в субботу, все равно не успеете, советуем продолжать лечение». А на самом деле похороны были в воскресенье, он мог бы успеть… Хотя это откровенная ложь. Обратите внимание, Троцкий оперирует не числами, а днями недели. Если взять числа, сразу видна нестыковка. От Москвы до Тбилиси он ехал с 18 до 21 января — три дня. А похороны Ленина состоялись 27-го. Даже если ему солгали и назвали 26-е, оставалось 5 суток! Он успевал в любом случае. Выходит, сам не захотел.

Уже в 1940 г. Троцкий выдвинул новые обвинения, опубликовал в американской газете «Либерти» статью «Сверхборджиа в Кремле». Ссылаясь на врача Гетье, писал, что Ленин быстро поправлялся, вскоре мог вернуться к делам, и Сталину пришлось бы туго. Но Владимира Ильича отравили. А его, Троцкого, обманули насчет срока похорон, чтобы он не сумел провести расследование. Все это тоже вранье, причем весьма наглое. О гипотетическом улучшении здоровья Ленина известно только из одного источника. От самого Троцкого. Но озвучил он подобные обвинения лишь тогда, когда уже не было в живых Гетье, Крупской и никого из тех лиц, на кого он ссылается, кто будто бы мог подтвердить его слова. Все медицинские данные и воспоминания очевидцев показывают, что «улучшение» было весьма условным. Ленин даже не научился говорить. Он мог лишь повторять отдельные слова, вспоминать их по надписям и картинкам. А с октября 1923 г. снова пошло ухудшение.

В таком состоянии Владимир Ильич не мог представлять угрозы ни для Сталина, ни для кого. Но на обвинениях в насильственной смерти и впрямь можно было сыграть. Такая попытка действительно имела место! Как уже отмечалось, после первого инсульта у Ленина возникла мысль о самоубийстве. К этой идее он возвращался после второго приступа, просил Фотиеву достать яд. А 17 марта 1923 г., после третьего инсульта, Крупская вдруг обратилась к Сталину. Дескать, Ленин требует дать ему яд, и сделать это должен именно Иосиф Виссарионович. Между прочим, по «Журналу дежурных врачей» видно, что никаких просьб 17 марта Ленин высказать не мог. Он в этот день только мычал. Значит, инициатива исходила от самой Крупской. Но Сталин на удочку не попался. Известил всех членов Политбюро: дескать, Крупская настаивала, чтобы дать Ленину яд, но он, Сталин, отказался. Политбюро (в том числе Троцкий) одобрило его действия.

Могли ли Ленину «поспособствовать» уйти из жизни? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит учитывать: в январе 1924 г. яд для этого был совсем не обязателен. Достаточно было нервной встряски. А в биографических хрониках содержится красноречивый факт. 19–20 января Крупская, опять нарушив предписания врачей, читала мужу решения XIII партконференции. Конференции, разгромившей троцкизм, — а читала женщина, горячо симпатизировавшая Троцкому. Ну как тут было не выплеснуться эмоциям? Не прокомментировать по-своему?

Когда же вождя не стало, у Льва Давидовича открылись возможности для очень крупной игры. У него имелся козырь «политического завещания». У него была армия! Среди военных в самом деле началась опасная возня. Начальник политуправления Красной армии Антонов-Овсеенко развернул агитацию в частях, назначил на февраль партийные конференции в военных училищах, называя Троцкого «законным преемником» Ленина. Более чем прозрачно указывал, что «армия может стать гарантом единства партии» и «призовет к порядку зарвавшихся вождей». Сторону Троцкого держали командующие войсками Московского округа Муралов и Сибирского округа Лашевич. Командующий Западным фронтом Тухачевский прикатил из Смоленска в Москву, вел переговоры и со сторонниками, и с противниками Льва Давидовича, кто больше посулит. Доклады ГПУ свидетельствовали о брожении в училищах, частях Московского гарнизона. Отмечались разговоры, что надо бы выступить и силой поддержать Троцкого.

Но сам он так и не появился, оставался на Кавказе, гулял по пустынным сухумским пляжам. Почему? Напрашивается версия, что он хотел остаться в стороне от переворота. Все устроят без него и «призовут на царство». Он останется чистеньким. Примет власть «по воле масс». Опять же, если переворот провалится, он окажется ни при чем… Однако отсутствие Троцкого обеспечило свободу рук Сталину. Были организованы пышные похороны Ленина. На II съезде Советов СССР Иосиф Виссарионович принес торжественную «Клятву ученика учителю» — тем самым уже принимая на себя верховную власть.

А Троцкого Сталин и его сторонники обезвредили очень просто. Фигура Льва Давидовича была слишком крупной и авторитетной, низвергнуть ее было ох как проблематично! Но… сам он никогда не занимался вопросами практического руководства. Только блистал, позировал, раздавал указания. Конкретную работу за него везли талантливые, но неприметные подручные. В частности, управление войсками замыкалось на заместителя наркома Склянского. Именно это оказалось слабым местом Троцкого. Второстепенного Склянского можно было сместить без съездов и конференций, без потрясений. Простым рабочим решением Политбюро его перевели на другую работу, в ВСНХ. А на его место назначили Фрунзе, популярного в армии и давно враждовавшего с Троцким. А дальше уже с его помощью поснимали Антонова-Овсеенко, Муралова, Лашевича. И все. Лев Давидович, сохранив пост наркома по военным и морским делам, стал «Бонапартом без армии». С этого момента его карьера покатилась к закату.

Нет, Троцкий не смирился. Раз за разом возобновлял борьбу за власть. Но каждая попытка оборачивалась для него новыми поражениями. И с каждым раундом он терял позиции, скатываясь все ниже по ступенькам партийной и государственной иерархии. Сталин, кстати, не прятал и не скрывал «политического завещания» Ленина. Он сыграл на нем. Основная из этих работ, «Письмо к съезду», была доведена до XIII съезда партии на заседаниях по фракциям (то есть без гостей съезда и журналистов). Надо сказать, «Письмо» удивило делегатов.

С момента, когда оно диктовалось, прошло больше года. Сталин все это время оставался на посту Генсека и дров отнюдь не наломал. Следовательно, опасения Владимира Ильича не подтвердились. Что касается обвинений в «грубости», то делегаты и сами были партийными работниками эпохи революции, для них подобный упрек не мог выглядеть серьезной виной. К тому же в «Письме к съезду» крепко досталось и Каменеву, Зиновьеву, Бухарину, Пятакову, Троцкому. Было понятно, что Ленин диктовал это серьезно больным. Поэтому при обсуждении не заостряли внимания на обвинениях. Выражались округло — ну что ж, мол, товарищи, конечно, учтут критику… Зато Сталин сумел взять на вооружение определение в адрес Троцкого — «небольшевизм». Попробуй-ка отмойся от такого ярлыка!

Следующая атака Льва Давидовича была литературной. Он решил сыграть на том поле, где и впрямь был мастером, великолепным публицистом. Он выпустил книгу «Уроки октября». Причем в большей степени обрушился не на Сталина, а на Каменева с Зиновьевым. Ведь они были одного поля ягодой с Троцким. Поэтому Лев Давидович на них крепко обиделся, считал «предателями». Но и на литературном поприще Троцкий позорно проиграл. Подвели его собственные амбиции. Ленина уже окружали ореолом «святости», и Сталин тоже написал книгу, «Об основах ленинизма», — где с нарочитой скромностью представлял себя лишь учеником покойного. А Лев Давидович взялся оспаривать заслуги вождя, ставя себя на один уровень с Владимиром Ильичом, а то и выше его! Для массы рядовых партийцев это нетрудно было преподнести чуть ли не кощунством. Ну а оскорбленные Каменев и Зиновьев рвали и метали, готовы были смешать с грязью обидчика. Сталин даже заступался, смягчил их требования вывести Льва Давидовича из ЦК и Политбюро, выгнать из партии…

Но очень быстро пришла и очередь Каменева с Зиновьевым. Иосиф Виссарионович разгромил их в союзе с Бухариным… Он вел собственную игру. Вел умело, расчетливо, хитро. Сталин никогда не выступал инициатором очередных внутрипартийных междоусобиц! Нет, он предоставлял своим соперникам сцепиться и грызться между собой. Возникали то «левая», то «правая» оппозиции. А Иосиф Виссарионович в таких конфликтах до поры до времени помалкивал. Оказывался «над схваткой», получая роль третейского судьи. Отсюда и партийная масса привыкала, что Сталин — не «левый», не «правый», что он представляет «центральное» направление. Выверенное, взвешенное, а значит — верное. Привыкали, что не следует слепо кидаться на лозунги «левых» или «правых», что надо выждать — какую позицию займет Сталин.

Ну а главный его конкурент, Троцкий, неизменно оказывался в оппозициях. То в одной, то в другой. А по мере их поражений катился вниз. С поста наркома, из Политбюро, из ЦК… Верных соратников вокруг него оставалось все меньше. Одни перекидывались на сторону победителей, других за оппозиционную деятельность выгоняли из партии. Или переводили в другие города, куда-нибудь в глубинку.

По воспоминаниям одного из секретарей Троцкого, В. Кибальчича, в последних партийных баталиях число сторонников Льва Давидовича в Москве и Ленинграде оценивалось в 400–600 человек. О каких-либо серьезных схватках говорить не приходилось. Впрочем, последнее политическое выступление Льва Давидовича в России выглядело вообще анекдотически. Его приурочили к празднованию десятилетия революции, 7 ноября 1927 г. Троцкист И. Павлов пишет, что в этот день «оппозиционные лозунги вывешивались на стенах домов, где жили оппозиционеры. На углу Воздвиженки и Моховой красовались портреты Троцкого, Каменева и Зиновьева. С крыши сталинисты пытались сорвать их баграми. Активную оборону своих портретов вели оригиналы. Вооружившись половой щеткой с длинным черенком, Троцкий энергично отбивал атаки». Да, зрелище, наверное, было незабываемое. «Великий» Лев Давидович со шваброй высунулся из окна и защищает от сталинистов собственный портрет! В определенной мере символично, не правда ли? А за эти выходки и малочисленные демонстрации троцкистов последовало очередное наказание. Троцкий поехал в ссылку в Алма-Ату…

Одновременно, сокрушая оппозицию, Сталин начал прижимать и интересы иностранцев, разгулявшихся в России. Уже в 1924 г. был ликвидирован Роскомбанк. Его объединили с Наркоматом внешней торговли, а директор Роскомбанка Олаф Ашберг был смещен со своего поста. Были свернуты переговоры с Круппом, которому уже успели пообещать в аренду крупнейшие питерские заводы, Путиловский и Охтинский. А затем дело дошло и до тех бизнесменов, кто успел хапнуть в России концессии. На словах их по-прежнему приветствовали, обхаживали. Позволяли завезти оборудование, наладить производство. Но затем у капиталистов начинались неприятности. Советская власть била их чисто западным оружием, юридическим. Находила в концессионном договоре какой-нибудь подходящий пункт, который не выполнялся. Или возникали неожиданные помехи к его выполнению. Начинали вдруг бастовать рабочие, или появлялись проблемы с транспортными перевозками. Чиновники объявляли, что знать ничего не желают, нарушение договора налицо — и на этом основании требовали его расторжения.

Гнойник двадцатый

Друг поэта

История — увы, наука необъективная, слишком уж сильные отпечатки на ней оставляют политические конъюнктурные требования. Это в полной мере коснулось даже истории литературы. Например, если взять столь крупную фигуру в русской поэзии, как Сергей Есенин, то из его биографий выпал один из самых близких друзей. Причем, в отличие от большинства прихлебателей, во все времена окружавших Сергея Александровича, настоящий друг, бескорыстный и искренний. Он и на творчество оказал немалое влияние. А был этим другом знаменитый в свое время чекист Яков Григорьевич Блюмкин.

Он родился в Одессе в 1900 г., после революции примкнул к левым эсерам и пошел на службу в ВЧК. Мы уже рассказывали об операции, принесшей ему общую известность. 6 июля 1918 г. он убил германского посла Мирбаха. Это преподносилось как «левоэсеровский террористический акт», однако Блюмкина за совершенное преступление никто и не думал наказывать. Его объявили «бежавшим» и на время откомандировали с глаз долой, на Украину. Там он организовывал красное подполье, готовил покушение на гетмана Скоропадского, налаживал связи с Махно. В апреле 1919 г. вернулся в Москву, без всяких помех был принят в коммунистическую партию и восстановлен в центральном аппарате ВЧК. Точнее, он работал не на ЧК, а на Троцкого. Возглавил его личную охрану, выезжал на фронт в его поезде.

Когда они познакомились с Есениным, в точности неизвестно. Судя по всему, в это же время, в 1918–1919 г. Как истинный одессит Блюмкин считал себя ценителем искусства и тянулся к миру богемы. Навязывался в друзья к Мандельштаму, но неудачно. Захаживал Блюмкин и в знаменитое кафе имажинистов «Стойло Пегаса», где частенько бывал Есенин.

Что касается деятельности самого Сергея Александровича во время гражданской войны, то в начале 1919 г. он вступил в «Литературно-художественный клуб советской секции Союза писателей, художников и поэтов». Вошел в состав «литературной секции при литературном поезде им. А. В. Луначарского», разъезжавшего по городам и весям, чтобы нести искусство «в массы». В своих автобиографиях Есенин сообщает, что в 1919–1921 гг. много путешествовал по стране, и перечисляет те края, которые ему удалось посетить: Мурман, Соловки, Архангельск, Туркестан, Киргизские степи, Кавказ, Украину, Крым.

В этом перечне встречается еще одна страна — Персия. И вот здесь-то мы сталкиваемся с загадкой. Какая еще Персия? Откуда? Когда биографы поэта и исследователи его творчества разбирают знаменитый цикл стихотворений «Персидские мотивы», то обычно поясняют, что сам Есенин в Иране не бывал. Дескать, он рвался туда, но его не пустили, и «Персидские мотивы» — поэтические фантазии, родившиеся в Советском Закавказье. Но ведь сам-то Есенин называет именно Персию! Называет среди мест, где он побывал, во всех своих автобиографиях. Это были официальные документы, они писались для государственных органов и литературных организаций. Их могли проверить, и фантазировать в них не полагалось. В чем же дело?

Впрочем, разъясняется загадка достаточно просто. Одну из страничек нашей истории в советское время постарались вымарать из всех хроник и исследований. В апреле 1920 г. Красная армия однодневным блицкригом разгромила мусаватистский Азербайджан и восстановила советскую власть в Баку. Но в Азербайджане красные войска не остановились. Они ринулись дальше — на юг, на Иран. Государство это было слабое, разваливающееся, его оккупировали англичане. Но британские войска, расквартированные на севере страны, позорно бежали, не приняв боя. На территории Северного Ирана была провозглашена Гилянская Советская республика во главе с местным авантюристом Кучек-ханом Мирзой. Под руководством большевиков здесь была создана местная компартия, формировалась иранская «рабоче-крестьянская красная армия». А одним из главных советников Кучек-хана стал… Яков Блюмкин. Он был назначен комиссаром штаба РККА Гилянской республики, вошел в Центральный комитет коммунистической партии Ирана.

Так что в Персии Есенин все-таки побывал. В самой настоящей — хотя и не пересекая при этом советских границ. Это могло случиться только в конце весны или летом 1920 г. А с Блюмкиным поэт никак не мог здесь разминуться. Конечно же, комиссар должен был встречать столичных гостей, организовывать их выступления перед красноармейцами и «трудящимися», устраивать им отдых, угощения и прочие «культурные мероприятия». А у Есенина и Блюмкина было кое-что общее. Сергей Александрович очень интересовался фигурой Махно, считал его выразителем истинной крестьянской революции и продолжателем дела Пугачева. В своих набросках и произведениях он неоднократно подступал к образу батьки. Однако лучшим консультантом по данной теме среди всех знакомых Есенина мог быть именно Блюмкин! Он лично знал Махно, во время своей украинской командировки находился с ним в дружеских отношениях. Так что у поэта и чекиста имелись общие темы для разговоров, точки соприкосновения взглядов.

Дальнейшие их пути разошлись на несколько лет. Квазиреспублика в Иране продержалась недолго. Началась советско-польская война, и последовало несколько ультиматумов британского министра иностранных дел лорда Керзона. Он предлагал остановить наступление поляков, но за это большевики должны были прекратить наступление в Закавказье. Впрочем, и в высшем советском руководстве закручивались свои игры, далеко не чистого свойства. Ведь в Северном Иране располагались богатейшие нефтяные концессии, принадлежавшие России. Когда англичане ввели войска в Персию, то первым делом наложили на них лапу. Красные выгнали их, и… Троцкий со своими подручными быстренько перепродали эти концессии американцам! Словом, присутствие в Иране Блюмкина, доверенного лица Льва Давидовича, выглядит явно не случайным. Ну а после того, как сделку провернули, Персия стала как будто не нужной.

Советское правительство ответило согласием на ноты Керзона. Приток подкреплений в Иран прекратился. Да и вообще в Москве утратили интерес к здешним делам, пустили их на самотек. Этим воспользовался Кучек-хан, которому надоела советская опека. Он решил править сам по себе, разогнал созданную для него «компартию». Хотя тем временем организовалась сила, способная противостоять ему. Другой местный аристократ, Реза-хан Пехлеви, в годы мировой войны служил в 1-й Пластунской бригаде генерала Пржевальского, начав с унтер-офицерского чина, близко сошелся с казаками, полюбил их и сам стал своим в их среде. А теперь в Персии очутилось много казаков, бежавших из России, — уральских, терских, кубанских. Реза-хан собрал из них свою бригаду и разгромил Гилянскую республику. Позже, опираясь на ту же казачью бригаду, произвел переворот и стал шахом Ирана.

Но Блюмкина эти события уже не застали в Персии. Выполнив свою миссию, он вернулся в Россию, в сентябре 1920 г. поступил в академию генштаба Красной армии. Окончил ее в 1922 г. и был назначен в секретариат Троцкого для особых поручений, а в 1923 г. перешел во внешнюю разведку ОГПУ. Между прочим, успешно прошел партийную «чистку», организованную для удаления из коммунистических рядов случайных «попутчиков», примазавшихся в мутной пене гражданской войны. Блюмкин проходил ее на одном заседании с Тухачевским, а вели заседание председатель Центральной контрольной комиссии Сольц и члены ЦКК Караваев и Филлер. Однако о таких «мелочах», как левоэсеровское прошлое или убийство Мирбаха, у них даже вопросов не возникло.

У друга Блюмкина, Сергея Есенина, в эти же годы катилась сплошная цепь разочарований и жизненных катастроф. Сначала пришло разочарование в революции. Махно и прочие крестьянские вожаки, которых он считал своими идеалами, стали вдруг врагами, их били и уничтожали. Громилась русская деревня. Вместо светлого «царства свободы» пришли голод и разруха. Есенин женится на Айседоре Дункан, уезжает за границу. Судя по тому, что он несколько раз продлевал свое пребывание за рубежом, по некоторым интонациям в письмах (да и по факту женитьбы), он был недалек от мысли остаться там навсегда.

Но последовало новое разочарование — Запад ошеломил его своей бездуховностью, цинизмом, пошлостью, примитивными жизненными запросами. Скандальная и вздорная Айседора оказалась отнюдь «не сахаром» в роли супруги. А виллы и дворцы, о которых она в России наплела поэту, существовали только в ее воображении или были заложены-перезаложены. Из-за своего безалаберного образа жизни великая танцовщица по уши сидела в долгах, была нищей. В результате Есенин устремляется обратно на родину. Теперь уже с радостью! Он строит для себя новые идеалы, о чем взахлеб пишет друзьям. Дескать, пускай дома голод и холод, но все равно милее, чем здесь. Сергей Александрович предвкушает радость встречи…

А получает очередное разочарование. Потому что в России все успело измениться. Пришел нэп. Принес ту же самую буржуазную бездуховность, в которую Есенин окунулся за границей, от которой бежал. Прежние приятели поэта, с коими он переписывался из-за рубежа, тоже успели измениться. Ударились в окололитературный «бизнес» — а в таких случаях дружбе места не остается. Есенин почти сразу ссорится с теми, кого издалека, из Европы и Америки, видел ближайшими друзьями. Но, с другой стороны, нэп сопровождался усилением партийного контроля, закручиванием идеологических гаек. Поэтому вернувшийся поэт оказался вдруг в своем отечестве «чужим».

Он сильно пил, метался от одной крайности к другой. Старался отыскать некий собственный симбиоз с советской властью, углядеть в ней какие-нибудь черты, оправдывающие примирение с ней. Но не выдерживал, срывался и поливал большевиков такой руганью, что знакомые и собутыльники шарахались от него — подобное «вольнодумство» было в России уже слишком опасным, как бы вместе не загреметь на Соловки. Вот в этот кризисный момент пути Есенина и Блюмкина снова пересеклись. В 1924 г. Яков Григорьевич был назначен помощником полномочного представителя ОГПУ в Закавказье. Поэта он позвал ехать с собой. Наверное, сыграли роль воспоминания о совместном пребывании в Персии, о восточной экзотике, о чем-то хорошем, светлом и ярком, оставшемся в памяти Сергея Александровича. А может быть, чекист упомянул и возможность снова побывать в Иране — ведь «мировая революция» с повестки дня еще не снималась.

Во всяком случае, именно Блюмкин сумел возродить Есенина к жизни, найти новые стимулы для его творчества. Вывел из депрессии. Вполне вероятно, спас таким способом от тюрьмы или отсрочил его самоубийство. По свидетельству дипломата Г. Беседовского, в поезде они ехали вместе. Чекист относился к Есенину бережно и с любовью, как к родному брату. Пил вместе с ним, но, будучи куда более крепким на спиртное, выхаживал и вытаскивал из запоев. В Закавказье Блюмкин обеспечил поэту покровительство местных руководителей, в первую очередь С. М. Кирова. Помогал создавать для него оазисы идеализированной «Персии» на конфискованных виллах бакинских нефтепромышленников. Так что в предзакатном всплеске есенинской поэзии, в рождении цикла «Персидские мотивы», присутствует и заслуга Блюмкина. Да, писался данный цикл не в Персии. Но и не все в этих стихотворениях было плодом творческого вымысла. Наверняка в них отразились какие-то реальные впечатления Есенина о посещении Ирана в 1920 г.

Правда, в это же время было подавлено восстание в Грузии, и одним из самых крутых усмирителей называют Блюмкина. Однако Сергей Александрович мог вообще не знать и не догадываться ни о каких восстаниях. Его держали в тепличных условиях, в золоченых клетках, окружали постоянной опекой. Может быть, из-за этого отъезд из закавказских оазисов, новое столкновение с неприкрытой действительностью стало для поэта преддверием окончательной катастрофы.

Дороги двух друзей разошлись в 1925 г., и теперь уже навсегда. Блюмкин покинул Кавказ, получив назначение на должность консультанта Наркомторга (который являлся одной из «крыш» советской внешней разведки). Расстался с Кавказом и Есенин — хотя было ли это связано с отъездом его друга и покровителя, неизвестно. Во всяком случае, еще в апреле 1925 г. поэт планировал окончательно осесть в Тифлисе, каким-нибудь образом посетить Тегеран. А потом эти проекты быстро скатились на нет, и возобновилась череда жизненных неудач. Ухудшалось здоровье, последовала еще одна женитьба, на С. А. Толстой. Эта его супруга сосредоточила все усилия, чтобы «переделать» мужа под свое культурное окружение. Есенин и сам пробовал «переделаться» — лег в больницу для лечения нервов и исцеления от алкоголизма. Потом порвал с женой. Загорелся переехать в Ленинград, где его, в общем-то, никто не ждал и никому он не был нужен. Такой переезд был всего лишь новой попыткой бегства от действительности и обернулся бегством «в никуда». В смерть…

По «сенсационным» статьям и телепередачам кочует версия об убийстве Есенина по политическим мотивам. Но это не более чем скандальные выдумки и подтасовки фактов. Есенин при жизни был не столь значительной фигурой, чтобы понадобилось устранять его тайно. Если бы кто-нибудь из коммунистических вождей действительно счел его врагом, то в 20-х гг. куда более авторитетные личности исчезали за решеткой вполне «официально». К плачевному финалу подвел поэта весь его жизненный путь: иллюзии, их крушения, создание путем неимоверного душевного напряжения новых иллюзий — а они опять рассыпались… Можно сказать и о трагедии полевого цветка, оторвавшегося от родной почвы и тем самым обреченного. Ведь лучшие, самые популярные произведения Есенина — это ностальгическая красота увядания. Постепенно облетавшие лепестки цветка.

Впрочем, рассматривая кошмарные факты гибели Сергея Александровича, можно обратить внимание на одно обстоятельство, которому обычно не придают внимания. Именно на то, что отъезду в Ленинград предшествовало пребывание в больнице. Дело в том, что на Западе в 1920-х гг. был разработан и широко рекламировался новый способ лечения алкоголизма. Переняли его и в «лучших» советских лечебных учреждениях. А состоял он в лечении… морфием. Да-да, утверждалось, будто это безвредно и дает стопроцентные результаты. Клин клином вышибается. Сколько пациентов при таком «лечении» вместо пьянства посадили на иглу, история умалчивает. Лечили и гипнозом. Что тоже чревато непредсказуемыми последствиями, потому что суть гипнотической методики состоит во внушении отвращения к алкоголю, к собственной пьяной жизни. А значит — и к самому себе. Отсюда не исключены кошмары наподобие есенинского «черного человека», который в конце стихотворения оказывается самим поэтом. Результатом стала бы неизбежная депрессия. А в первом случае и «ломка». В общем, подобные факторы вполне могли стать дополнительным толчком к кровавой истории в «Англетере» и объяснить ее особенности.

Блюмкин пережил Есенина на четыре года. Из советских источников его имя, по понятным причинам, было стерто. Но ни один из видных «невозвращенцев» в своих мемуарах не обошел вниманием столь яркую личность. Только оценки, данные Блюмкину разными авторами, диаметрально противоположны. Секретарь Сталина Бажанов и дипломат Беседовский считали его недалеким тупицей, легкомысленным прожигателем жизни. Но, скорее, их характеристики относятся к его высокому артистизму и умению пустить пыль в глаза. Те «невозвращенцы», кто сам работал в разведке, — Агабеков, Орлов, Бармин — представляли его профессионалом высочайшего класса, очень умным, эрудированным, хитрым, жестоким и отчаянно храбрым, одним из лучших специалистов советских спецслужб. Те и другие оценки сходятся лишь в одном — Блюмкин был «романтиком», натурой увлекающейся и склонной к авантюрам.

До поры до времени эти качества оказывались ценными в его службе. Он участвовал в операции по захвату Савинкова. В 1926–1927 гг. был направлен в Монголию главным инструктором по организации там Государственной внутренней охраны — аналога ЧК. А в 1928 г. получил назначение резидентом ОГПУ на Ближнем Востоке. Действуя под именем купца Султан-заде, объехал весь этот регион и был первым, кто создавал сеть советской агентуры в Сирии, Палестине, Египте, Ливане, Трансиордании. Но в Стамбуле, где базировалась его резидентура (при советском посольстве), он вдруг споткнулся… Дело в том, что в это же время из Советского Союза выслали Троцкого. Точнее, говорить о насильственной высылке было бы некорректно! Зарубежные хозяева все-таки не оставили его. Высылку ему организовали.

В Алма-Ате он жил совсем неплохо. Даже гораздо лучше, чем жили революционеры в мягких условиях царских ссылок. Поселился с семьей в лучшей городской гостинице, еду ему доставляли из ресторана, хотя Лев Давидович постоянно жаловался на бытовые условия и качество кухни. Ну да понятно, теперь при нем не было штата личных поваров, прислуги. Опальный вождь свободно вел переписку, в том числе с заграничными корреспондентами. Ему по заказам присылали книги, статьи и журналы, нужные для работы. Основным минусом в положении Троцкого стало лишение возможности вести активную политическую деятельность! Да и бежать из советской ссылки было потруднее, чем из царской. Правда, все-таки возможно. Разве нельзя было в Алма-Ате разыскать и подкупить проводника, чтобы махануть в Китай? Но Троцкому рисковать явно не хотелось.

Его подручные развернули кампанию за освобождение опального вождя. Распространяли слухи о его страданиях, писали, что он поставлен «в заведомо тяжелые, непереносимые условия». Была придумана версия, будто он заболел малярией (чего и в помине не было), его требовали перевести в места «с более здоровым климатом» (т. е. поближе к центру государства). Троцкист Л. Сосновский пугал: «Всякая оттяжка перевода будет означать, что люди сознательно идут на создание нового дела “Сакко и Ванцетти” (американские анархисты, казненные на электрическом стуле). Только уже на советской земле». Однако сам Лев Давидович уже понял, что развернуться в СССР ему больше не позволят. А каяться и получить второсортную должность, как Каменев и Зиновьев, его не устраивало. Поэтому он стал подумывать о других местах с «более здоровым климатом».

В 1928 г. ему пришло письмо из Нью-Йорка, подписанное «Абрам». Оно было перлюстрировано ОГПУ, фотокопия письма сохранилась в архивах ФСБ. В тексте шла речь о безобидных бытовых деталях и сообщалось, что материалы, заказанные Троцким из Нью-Йоркской библиотеки, будут ему высланы, не найдены только номера из списка — и следовал длинный перечень цифр. ОГПУ смогло расшифровать эту тайнопись. И в ней речь шла уже не о бытовых вещах. Сообщалось: «Правительство названной вами страны гарантирует вам визу и неприкосновенность… Материальная сторона проекта обеспечена. Переписка признана недопустимой. Указанный вами проект вашего возглавления активной борьбы с Кинто будет, конечно, принят, хотя пока встречает сомнения, не переоцениваете ли вы своей популярности и его бездарности». Кинто — разносчик на тифлисском рынке, Троцкий этой кличкой презрительно именовал Сталина.

Уже одно это письмо вызывает целый ряд вопросов — и приводит к очень важным выводам. Во-первых, оно свидетельствует, что Троцкий поддерживал с Америкой не только личные связи. Во-вторых, желание вырваться из СССР было именно его, а не навязано ему властями. В-третьих, удалось установить, кто скрывался под подписью «Абрам» — член коммунистической лиги Америки Мартин Аберн (Марк Абрамович). Из текста видно, что он связан с некими очень могущественными силами, которые вправе выдвигать требования Троцкому, давать ему указания — и способны устроить его дела в советском руководстве, в правительствах других государств. В-четвертых, уж такое письмо ОГПУ обязано было доложить Сталину. Но не доложило! Иначе разве состоялась бы заказанная Троцким высылка? Да и вообще, зарубежный корреспондент Льва Давидовича наверняка знал, что его почта просматривается. Но недопустимой признали лишь дальнейшую переписку. А эту шифровку все же отправили — были уверены, кто-то прикроет. Почему бы и нет, если в самой верхушке ОГПУ находился еще один эмиссар «закулисы» — Генрих Ягода…

В целом же сценарий разыгрался именно таким образом, как пообещал «Абрам». Кто-то в нужном свете доложил Сталину, посоветовал. Последовало решение — выслать за пределы страны. Решение уникальное. Ни до, ни после оно не применялось ни к одному видному коммунистическому оппозиционеру. Только к Троцкому, что преподносилось как особый позор. А он подыгрывал: сопротивлялся, протестовал. Требовал, что если уж высылают, то пусть отправят в Германию. Но «пружинки» действовали и на международном уровне. Германия его принять отказалась, согласилась только Турция. А в итоге оказалось, что как раз туда Льву Давидовичу требовалось попасть, там его ждали!

Его не просто изгнали, доставив в порт под конвоем и посадив на пароход. Ему обеспечили выезд со всеми удобствами. Мало того, ему удалось вывезти с собой значительные ценности и огромнейший архив. Не отдельные дневники и письма, а пару вагонов, сотни тысяч единиц хранения, среди которых были письма Ленина и других советских и зарубежных деятелей, государственные, партийные, международные документы! Этот архив путешествовал с ним из Москвы в Алма-Ату — но никто не отобрал столь ценных бумаг, никто не поинтересовался ими. Деятель, обеспечивший вывоз архива за границу, известен. Николай Иванович Бухарин. А таможенники и пограничники почему-то закрыли глаза на тюки вывозимых документов. Значит, получили указания от своего начальства — от Ягоды или его помощников.

Ну а Блюмкин, на свою беду, встретился с Троцким в Стамбуле. Со вчерашним вождем, которого он очень глубоко почитал! Разведчик воспылал рвением хоть как-то помочь поверженному кумиру и заявил, что передает себя в его распоряжение. Помогал доставать в посольстве некие материалы и документы, нужные Троцкому, самолично взялся организовывать его охрану. А когда Блюмкину пришло время возвращаться в СССР, он вызвался передать письмо Льва Давидовича для других партийных лидеров. То есть для тех, кого тоже считали оппозиционерами, кого Троцкий надеялся привлечь к созданию «антисталинского» подполья.

Приезд Блюмкина в Москву стал его звездным часом. После ближневосточных успехов его встречали как триумфатора. Общался он с чинами не ниже начальников отделов ОГПУ. Сам руководитель ОГПУ Менжинский, заслушав доклад, пригласил его к себе на обед. А другой доклад Блюмкина был устроен для членов ЦК и правительства. Полномочия талантливого резидента было решено расширить, в его ведение дополнительно передавали Ирак, Иран, Индию…

Но письмо Троцкого подвело черту под радужными перспективами. Первый же человек, которому Блюмкин показал его, Карл Радек, недавно возвращенный из ссылки, жутко перепугался и поспешил заложить его Сталину. Иосиф Виссарионович поручил расследование Ягоде — заместителю председателя ОГПУ. Разведчик был далеко не такой важной персоной, как Лев Давидович. Прикрывать его и рисковать из-за него не имело смысла. Тем более что Сталин уже знал о его тайном задании. Зато открывалась возможность выслужиться! Чтобы проследить, с кем еще будет связываться Блюмкин, к нему, зная его слабость к женскому полу, прикомандировали молодую сослуживицу — разведчицу Лизу Горскую. Но Яков Григорьевич что-то заподозрил или не доверял новой пассии, никаких данных получить через нее не удалось.

В день отъезда Блюмкина в Турцию было решено арестовать его. Садясь с Горской в такси, чтобы следовать на вокзал, он заметил появившуюся оперативную машину, приказал шоферу гнать что есть мочи и начал отстреливаться. Но потом сообразил, что Москва — не Стамбул, уйти все равно не получится. Сдался, обвинив напоследок в предательстве свою подставную любовницу. Возможно, ему удалось бы остаться в живых. Троцкистов в 1929 г. еще не расстреливали. И уж тем более не расстреливали чекистов — даже за более серьезные преступления они отделывались лагерями. Из осужденных чекистов состояла в те времена вся внутрилагерная администрация. Однако на дело Блюмкина наложились внутренние интриги в руководстве ОГПУ.

Менжинский был уже тяжело болен, и за его место разворачивалась крутая борьба между первым заместителем Ягодой и вторым заместителем Трилиссером. Причем Трилиссер руководил иностранным отделом и был прямым начальником Блюмкина. А Ягода воспользовался случаем, чтобы подвести мину под конкурента. Подсказал Сталину метод «проверки» Трилиссера. На заседании коллегии ОГПУ Ягода неожиданно внес предложение о расстреле Блюмкина. Менжинский был предупрежден, что таково пожелание Сталина, проголосовал «за». А Трилиссер, ни о чем не знавший, был удивлен столь крайней мерой и высказался «против». За что впоследствии поплатился. Ну а Блюмкин, ставший разменной монетой во всех этих играх и осужденный двумя голосами против одного, был расстрелян 3 ноября 1929 г. По слухам, умер достойно, выкрикнув: «Да здравствует товарищ Троцкий!» и «Да здравствует мировая революция!»

Гнойник двадцать первый

Когда тайны вскрываются

1 декабря 1934 г. в коридоре Смольного некий Николаев разрядил револьвер в Сергея Мироновича Кирова. Это был видный политический деятель, близкий к Сталину. Разгромив очередную оппозицию, отстранив от должности главу ленинградской парторганизации Зиновьева, Иосиф Виссарионович поставил Кирова на его место. Причем, по контрасту с Зиновьевым, Сергей Миронович приобрел в Питере огромную популярность. Он и лично нравился Сталину, останавливался у него дома во время приездов в Москву. Генеральный секретарь приглашал его с собой париться в бане — единственного из партийных руководителей. Сталин привлекал Кирова для выполнения весьма ответственных поручений. Он организовывал единый Комитет по заготовкам после голода на Украине, Дону и Кубани, расследовал «перегибы» в Казахстане и др. Это был человек, которому генеральный секретарь всецело доверял. По его инициативе Киров был введен во все руководящие органы партии — Политбюро, Оргбюро и Секретариат. Планировался перевод в Москву — с повышением.

Сталина убийство Сергея Мироновича потрясло. Уже 1 декабря вышло постановление правительства, вводившее ускоренное следствие и судопроизводство по делам о терроризме, немедленное исполнение смертных приговоров по таким делам. Хотя в действительности подоплека убийства была не совсем политической. У Кирова имелись некоторые «слабости». Он не пропускал смазливых дамочек, партийных секретарш. Правда, такое поведение в определенной мере было объяснимо. В свое время Кирова постарались женить на некой Марии Маркус, она была значительно старше мужа, а с годами стала проявлять признаки психической ненормальности.

Одной из любовниц Сергея Мироновича стала латышка Мильда Драуле. Ее муж Николаев как раз и был убийцей. Неуравновешенный коммунист-неудачник в числе других «зиновьевцев» был уволен, остался без работы. А тут еще и жена изменила с главным обидчиком. Николаева (возможно, не без участия жены) ждало назначение в провинциальную Лугу… Но когда Сталин, приехавший в Питер, лично взял под контроль расследование, обнаружились подозрительные вещи. Сотрудники НКВД уже дважды задерживали Николаева с револьвером, один раз рядом с квартирой Кирова. Оба раза отпустили. О том, что на Кирова готовится покушение, доносила осведомительница Волкова — ее сигнал оставили без внимания. В день убийства телохранитель Борисов отстал от Кирова, заговорив на проходной с охранником. А когда его везли на допрос, случилась авария. Борисов погиб, разбив голову, а кроме него, никто не пострадал. Эти факты не получили однозначного объяснения до сих пор. Но Сталин получил все основания не верить в версию личной мести.

И не поверил. Приказал применить к Николаеву методы «кнута и пряника», писал: «Кормите его, чтобы он окреп, а потом расскажет, кто им руководил, а не будет говорить, засыпем ему — все расскажет и покажет». Но чекисты еще и пытались противодействовать участию в следствии сталинских представителей, не показывали им материалов дела. Иосифу Виссарионовичу пришлось звонить Ягоде и пригрозить: «Смотрите, морду набьем».

Но «засыпать» Николаеву не потребовалось. Этот неврастеник вел дневник, написал «политическое завещание». В дневнике были найдены фамилии видного «зиновьевца» Котолынова, троцкиста Шатского. Вот тут-то и открылось, что разогнанные кружки троцкистов и «зиновьевцев» существуют подпольно, что в Ленинград приезжали эмиссары Зиновьева из Москвы. В кружках обсуждалось, как будет развиваться политическая ситуация. Например, утверждалось: «В случае возникновения войны современному руководству ВКП(б) не справиться с теми задачами, которые встанут, и неизбежен приход к руководству страной Каменева и Зиновьева». Перемывались кости Сталину и его соратникам, дескать, «все зло от них». И в этих же кружках вращался Николаев, подкрепляя личное озлобление «идеями», писал в «политическом завещании»: «…Я веду подготовление подобно А. Желябову… Привет царю индустрии и войны Сталину…»

Так возникли дела «ленинградского центра» и «московского центра». Выбивали ли признания из арестованных? Но ведь не выбили. В соучастии в теракте не сознался никто. Однако подсудимые вовсе не отрицали, что несут «моральную ответственность» за убийство. Что разговоры в их среде могли подтолкнуть взяться за оружие любого. 29 декабря все 14 обвиняемых по делу «ленинградского центра» были осуждены к высшей мере и расстреляны. По делу «московского центра» было привлечено 19 человек, в том числе Зиновьев и Каменев. Их судили за подпольную пропаганду с тяжелыми последствиями. Они также признали «идеологическую ответственность» за случившееся. Получили разные сроки заключения. Зиновьев — 10 лет, Каменев — 5 лет…

Судили и руководителей ленинградского НКВД. Но столичное начальство постаралось выгородить их, дело свели к халатности. Зато НКВД постаралось реабилитироваться чрезмерным рвением. Из Ленинграда провели массовую депортацию «бывших» дворян, офицеров и т. п., хотя они-то уж никогда к «зиновьевцам» и троцкистам отношения не имели. Теперь их подчистую выселяли в Оренбуржье, Поволжье, Казахстан, Сибирь. По стране покатились аресты за «контреволюционную агитацию». В основном по доносам: кто-то одобрил убийство Кирова, кто-то сказал «всех бы их так».

Но убийство Кирова послужило толчком, от которого начали раскручиваться новые нити. Стали всплывать такие обстоятельства, которые раньше скрывались или не замечались. Так, после выстрела в Смольном решили проверить охрану Кремля. А когда копнули, за голову хватились. Служба была поставлена отвратительно. Мало того, вскрылся клубок махинаций. Секретарь президиума ВЦИК Авель Енукидзе, заведовавший хозяйством Кремля, оказался замешан во множестве злоупотреблений, коррупции, его уличили и в «моральном разложении» — сексуальных извращениях. Енукидзе и многих сотрудников поснимали с постов, двоих расстреляли, три десятка посадили.

Начались проверки и в парторганизациях, выявляли замаскированные группы троцкистов и «зиновьевцев». Но обнаружили не только их. В областях, районах, различных ведомствах образовались, по выражению Сталина, «удельные княжества». Партийные боссы и чиновники вели себя как местные «царьки», хищничали. Сталин провел очередные кадровые перестановки, выдвигая «верных» (или тех, кого считал «верными» себе).4 мая 1935 г. он обратился напрямую к народу, осудив «неслыханно бесчеловечное отношение обюрократившихся кадров» к простым труженикам, «этому самому драгоценному капиталу». Призвал рабкоров (рабочих корреспондентов) широко освещать такие случаи в печати.

Но толку было мало. Разве рабкоры не зависели от местного начальства? А проверку коммунистов, начатую в рамках кампании обмена партбилетов, областные руководителе фактически саботировали. Покрывали своих знакомых, подчиненных. Невзирая на троекратные указания ЦК, на контроль со стороны Главного управления кадров во главе с Ежовым, проверка началась с запозданием на полгода, охватила лишь 81 % коммунистов. При этом ЦК констатировал, что установка на изгнание троцкистов и «зиновьевцев» осталась невыполненной.

Однако на дальнейшее развитие событий наложился еще один важный фактор. После убийства Кирова представители сталинского аппарата основательно влезли в работу самого мощного «удельного княжества», настоящего «государства в государстве» — НКВД. Его руководство уже не могло скрывать и заглаживать всю получаемую информацию. А структуры троцкистов и «зиновьевцев» все же зацепляли, их дела раскручивались, выявлялись новые связи. От внешней разведки поступала информация о контактах Троцкого со своими сторонниками в СССР, о его связях с иностранными спецслужбами.

Попутно всплывали и открытия случайные, но многозначительные. Скажем, в период ревизий по «кремлевскому делу» и проверок охраны в кладовой был найден забытый сейф Свердлова. Вскрыть его смогли далеко не сразу, только при помощи квалифицированного вора-«медвежатника». В прошлых главах уже упоминалось, что в сейфе обнаружилось огромное количество золота, драгоценностей, бумажных денег, бланки чистых и заполненных паспортов, в том числе иностранных.…

Вот тогда-то в сознании Сталина разрозненные кусочки «мозаики» начали складываться в единую картину. Темные дела Троцкого, Свердлова и их ставленников, всевозможные «загадки» в их деятельности. Существование в СССР широкого оппозиционного подполья, связанного с зарубежными центрами, а через них — с иностранцами. Получили исчерпывающее объяснение повторяющиеся катастрофы, в которые выливались буквально все крупные советские начинания: коллективизация, индустриализация и пр. «Мозаики» складывались в картину заговора! Причем заговора не внутрипартийного, антисталинского! Заговора международного. Направленного против Советского государства.

Когда пришло это понимание? Момент можно датировать хоть и приблизительно, но достаточно определенно. Конец 1935 — начало 1936 г. Потому что в феврале 1936 г. начались массовые аресты троцкистов. Без всяких дополнительных поводов их стали брать подчистую. А НКВД получил указание пересмотреть дело об убийстве Кирова. В этот же период Сталин начал подозревать, что шеф НКВД Ягода «саботирует» следствие, чего-то опасается.

Тем не менее 19 августа 1936 г. в Москве начался первый открытый процесс над лидерами «троцкистско-зиновьевского блока». Перед судом предстали Каменев, Зиновьев, Евдокимов, Бакаев, Мрачковский, Смирнов, Тер-Ваганян, Дрейтцер, Гольцман, Лурье, Ольберг, Фриц-Давид и др. Обвинения им предъявили уже не в создании подпольных кружков, а куда более суровые. В подготовке переворота, диверсий, военного поражения и расчленения СССР. С легкой руки Троцкого, чьи доводы подхватили западные историки, а потом и отечественные «перестройщики», все процессы 1936–1938 гг. принято считать сфальсифицированными, а обвинения — выдуманными. Но уже многие современные исследователи — А. Шубин, А. Колпакиди, О. Прудникова, А. Смирнов — приводят доказательства, что дело обстояло совсем не так.

Да, некоторые показания и впрямь оказываются недостоверными. Но отнюдь не все. А заведомо ложные признания могли быть вызваны не только «чрезмерным усердием» следователей, но и хитростью со стороны самих обвиняемых. Чтобы потом указать на легко проверяемую ложь и упростить свою реабилитацию. К примеру, когда СССР потерпит поражение в войне, сменится правительство. Ведь заговор-то действительно существовал. Троцкисты откровенно распространяли установки об отказе от «конституционных путей» борьбы, о «революционном движении», связанном с внешним вторжением, и пр. Они взяты не из следственных или судебных материалов, а из официальных документов IV (троцкистского) Интернационала.

Различные источники, и не только советские, подтверждают наличие в СССР оппозиционных структур, их связи с Троцким. Допустим, опровергая материалы московского процесса, Лев Давидович отрицал свое знакомство со связным Райхом, о чем говорилось на суде. Но сейчас точно установлено, что Райх тесно сотрудничал с Троцким. Стало быть, Лев Давидович лгал. А его сын Лев Седов уже после процесса проговорился, что поддерживал контакты с осужденными Гольцманом, Смирновым. Зачем бы он стал клеветать на них и противоречить отцу? Мало того, заговор против Советской России был шире, чем изначально виделось Сталину. Он до сих пор, по инерции, делил оппозиционеров на «левых», «правых», поэтому не относил к врагам Бухарина.

В 1936 г. уже сажали троцкистов, уже находились в тюрьмах Зиновьев с Каменевым, но Бухарин почему-то считал себя неуязвимым! В этом же году он побывал за границей, в Париже встречался с видными меньшевиками Николаевским, Даном. Рассказал им о внутрипартийной борьбе в СССР, сообщил немало скандальных фактов, действительных или мнимых, которые впоследствии использовались в антисоветской пропаганде. Эта информация взята вовсе не из судебных показаний. Об этом позже написал его собеседник Николаевский. Он вспоминал, что Бухарин выражал желание увидеться с Троцким, говорил: «Между нами были большие конфликты, но это не позволяет мне не относиться к нему с большим уважением». В разговорах упоминалось о совпадении программ Троцкого и Бухарина по дальнейшему развитию страны: частичный возврат к нэпу, сокращение колхозов, в промышленности — госкапитализм и широкое использование иностранных концессий.

В ходе той же самой заграничной поездки Бухарин выступил на собрании эмигрантов в Праге. По свидетельству Кусковой, он сделал с трибуны масонский знак, «давая знать аудитории, что есть связь между ею и ним и что прошлая близость не умерла». А когда Николай Иванович вернулся в Россию, в поезде, следовавшем в Ленинград, у него состоялась секретная встреча с послом США У. Буллитом. Эти сведения взяты тоже не из следственных признаний. Они стали известны только недавно из записок секретаря посла. В частности, Бухарин сообщил Буллиту, что Сталин ведет тайные переговоры с немцами. Если разглашение иностранному дипломату ценнейшей стратегической информации называть не шпионажем, то… как еще это назвать?

Кстати, за рубежом существовали мощные структуры советских спецслужб. Неужели они не «вели» такую фигуру, как Бухарин, во время заграничной поездки? Если нет, то почему? А если да, то почему столь вопиющие факты о его встречах в Париже и Праге не дошли до советского руководства, а стали известными только от эмигрантов? Даже в последующих обвинениях против Бухарина данные о его зарубежных контактах не прозвучали. Да и сам он, когда столь свободно вел себя за границей, очевидно, был уверен — его прикроют, он может себе позволить не осторожничать.

Но следует отметить еще более загадочные обстоятельства. Оказывается, что связи с зарубежьем в советском руководстве поддерживали не только троцкисты и не только Бухарин. Скажем, 23–29 июня 1937 г. в Кремле прошел пленум ЦК ВКП(б), на котором решались вопросы репрессий против большой группы видных партийцев. Даже в архивах ЦК документы о нем оказались представлены в урезанном виде, а единственный экземпляр несокращенной стенограммы был потом найден в «особой папке» Сталина. Но в пражских архивах Трудовой крестьянской партии впоследствии обнаружились полные данные о пленуме, где были перечислены и выступающие, и содержание выступлений, даже кулуарные разговоры советских вождей! Каким образом, от кого секретнейшие сведения попали в Прагу? Ответа нет до сих пор.

Аналогичные материалы имелись и в Русском общевоинском союзе (возможно, попавшие через Трудовую крестьянскую партию). А в бумагах, найденных в архиве эмигранта-журналиста В. Л. Бурцева, был отражен даже ход следствия над некоторыми высокопоставленными большевиками, вплоть до того, кто ведет дело, кто на кого дал показания, ссылки на номера документов. Но неужели в Кремле и на Лубянке действовала агентура эсеров? Или белогвардейцев из РОВС? Или информаторы журналиста Бурцева? Вот в этом позволительно усомниться. Утечка происходила от кого-то из советских руководителей по каналам старой дореволюционной «дружбы» — масонской.

Но, повторюсь, эти факты стали известны лишь много лет спустя. А в августе 1936 г. все обвиняемые процесса сознались в своей преступной деятельности (хотя некоторые с оговорками, признавали не все). Процесс был показательным, он велся без всяких упрощений процедуры следствия и судопроизводства, подсудимым были предоставлены адвокаты. В ночь на 25 августа всем обвиняемым был вынесен смертный приговор, но при этом давалось 72 часа на апелляцию. Им раздали бумагу, ручки, каждый написал прошение о помиловании. После чего… всех сразу же расстреляли.

Это объясняют коварством Сталина. Но не слишком ли странное «коварство»? 72 часа ничего не решали, уничтожить приговоренных было никогда не поздно. Но они сообщили ценные сведения для дальнейшего следствия, дали показания против целого ряда других видных коммунистов — Бухарина, Рыкова, Томского, Угланова, Пятакова, Радека, Сокольникова, Серебрякова. Можно было провести очные ставки, вскрыть новые связи. Тут-то как раз и стал бы раскручиваться широкий заговор.

А Сталина в это время вообще не было в Москве. Он вместе со Ждановым находился в отпуске на Кавказе. Всем «оформлением» процесса занимался Ягода. «Усердие» с немедленным расстрелом проявил именно он. Может быть, он запросил Сталина, и тот дал подтверждение на казнь? Сделать это было бы не трудно, но никаких запросов не посылалось. Напротив, Иосиф Виссарионович был заинтересован в продолжении расследования. А Ягода оборвал все нити, ведущие к другим подозреваемым. Вдобавок и всех прочих троцкистов, которых арестовывали в 1936 г., принялись осенью расстреливать в тюрьмах. Без судов, скопом. Опять же, обрывая возможности для дальнейшего расследования. Концы в воду.

Факты показывают однозначно: Сталину действия Ягоды очень не понравились. 25 сентября Иосиф Виссарионович и Жданов направили в Политбюро телеграмму об «абсолютно необходимом и срочном» отстранении Ягоды от руководства НКВД и назначении Ежова. 30 сентября такое решение было принято. Понимал ли шеф карательных органов, что самовольное экстренное уничтожение осужденных и подследственных может подставить его под удар? Не мог не понимать. Ведь Сталин уже в деле об убийстве Кирова имел очень серьезные претензии к НКВД. Тогда почему Ягода решился на такое? Из чувства самосохранения, чтобы не вскрылись некие его собственные дела. Или получил от кого-то приказ. Приказ от таких сил, чью волю он не мог не исполнить — независимо от последствий. Но сталинские представители, направленные в органы, уже не позволили окончательно спрятать концы в воду. Следствие продолжилось, захлестнуло и Ягоду, и Бухарина, и многих, многих других. Грянули грандиозные чистки…

А попутно вскрывались новые тайны. В 1936 г. советской разведке удалось в Париже похитить часть архива Троцкого. Того самого архива, который Бухарин и Ягода помогли спокойно вывезти за рубеж! Вдобавок ко всему двое подсудимых, Радек и Раковский, выторговали себе жизни в обмен на те сведения, которыми они располагали. Но знали они очень много! Оба были эмиссарами «мировой закулисы», обеспечивали связи между революционерами и западными финансовыми кругами, разведками. Перед Сталиным открылась истинная картина катастрофы России! Кто ее инициировал, кто и как организовывал, с какими целями…

Именно это стало причиной, по которой Иосиф Виссарионович стал переосмысливать прежние революционные установки. Взялся круто менять государственную политику, взял курс на возрождение Российской державы. Прекращается финансирование Коминтерна. Сменяются учебники истории, восстановившие преемственность между царской и советской Россией. На книжные полки школ и библиотек возвращаются «изгнанные» из советской литературы Пушкин, Достоевский, Толстой и др. Снимаются кинофильмы о российских полководцах и государственных деятелях. В армии вводятся офицерские и генеральские звания. Реабилитируется казачество. Прекращаются гонения на православную церковь. Запрещаются прежде распропагандированные аборты. Вопреки Марксу, вводятся установки не об отмирании, а об укреплении семьи и государства…

Но напоследок еще раз коснемся фигуры Троцкого. При внимательном изучении она даже «разочаровывает» исследователя. В отличие, скажем, от Свердлова, он никогда не был талантливым организатором, руководителем. В начале своей карьеры он проявил себя прекрасным журналистом и оратором — им Лев Давидович и остался, не более того. Величие Троцкого, «гений» Троцкого — один из мифов XX столетия. Вся его слава, весь его имидж «вождя» были созданы искусственно, по обычной рекламной технологии «раскручивания звезд». Никогда и ничего он не добился сам! Его умело вели внешние силы, и всегда он попадал на «готовое». Его обслуживали, помогали, продвигали. Но все практические дела для него осуществляли неприметные «рабочие лошадки». И собирал-то этих «лошадок» не он — ему выискивали помощников, услужливо окружали. А сам Троцкий на любых ступенях своей головокружительной карьеры так ничему и не научился. Росли только его гонор и амбиции. Это была искусственно раздутая и раскрашенная историческая «пустышка». Именно из-за этого он так легко проиграл схватку за власть.

Тем не менее силы «мировой закулисы» все-таки не бросили его. Сочли, что он еще может пригодиться — теперь против Советской России. Предоставили действовать по той же схеме, как против Российской империи. Лев Давидович создаст свои центры в эмиграции, с ними будет взаимодействовать подполье внутри СССР. За границей он хорошо устроился, в деньгах не нуждался, содержал прислугу и большую охрану. Но Троцкий оказался не способен отработать оказанное «доверие». Вся его деятельность свелась к написанию хвастливых мемуаров и лживых пасквилей. IV (троцкистский) Интернационал создавал не он — создавали снова «помощники». Использовалось только имя Троцкого. Но имя можно было использовать и без него. А сам он только мешал, путался под ногами, претендуя на важную роль и положение. Когда теневые покровители поняли, что ничего полезного от Льва Давидовича ждать не приходится, он стал ненужным. Его выслали из Франции, потом из Норвегии. И ни одна страна Запада не соглашалась его принять, в том числе США (хотя Троцкий с 1917 г. был американским гражданином!).

Дала пристанище только Мексика. Но бывший «вождь» стал для прежних хозяев не просто лишним. Он стал еще и опасным. В преддверии Второй мировой войны он решил действовать по старому сценарию. Принялся наводить мосты с германским Абвером. А ведь Троцкий знал слишком много о теневых операциях прошлой войны и революции. Американской и британской верхушке вовсе не улыбалось, чтобы информация, которой он располагал, стала достоянием германской разведки. Но хозяева не стали сами возиться, устраняя отработанную и неудобную фигуру. Они поступили иначе. В США вышла книга дневников советника Вильсона Хауса, где весьма прозрачно раскрывалось, на кого работал Троцкий, какие задания он выполнял. В 1939 г. дневники переиздали в СССР. Подобная книга в данное время могла выйти только с ведома и по указанию Сталина. То есть с дневниками Хауса он ознакомился.

Троцкого попросту «засветили», а «засвеченный» агент, как известно, долго не живет. Представляется любопытным, что в марте 1940 г. Гарвардский университет купил у Льва Давидовича оставшуюся часть его архивов, около 20 тыс. единиц хранения. Купил на удивление вовремя, чтобы они не попали в нежелательные руки. Сделка произошла за два месяца до первого покушения, осуществленного группой Сикейроса, и за пять месяцев до того, как Рамон Меркадер привел в исполнение приговор советского суда. Но даже с похоронами возникли проблемы. Лев Давидович почему-то мечтал, чтобы его погребли в США, написал об этом в завещании, однако Америка брезгливо отказалась принять его прах. Останки изверга и святотатца не желали принимать и мексиканские кладбища, ни католические, ни иудейские. В итоге закопали, как собаку, во дворе его собственного дома…

Он намечал воздвигнуть в Москве памятник Иуде Искариоту. Не сложилось. Зато о себе оставил память вполне соответствующую.

Гнойник двадцать второй

Новые «колонны» и… мы с вами

Российская империя обрушилась. Но погибла и «пятая колонна», обеспечившая ее катастрофу. Что ж, такова обычная участь предателей. Они нужны только до тех пор, пока предают. А дальше — зачем они? Многие деятели, активно приложившие руку к падению своего Отечества, доживали век в эмиграции. Некоторые устроились там довольно комфортабельно. Барк, Гучков, Львов, Рябушинский, Терещенко, Коновалов и иже с ними успели заблаговременно перевести за границу изрядные капиталы. У Керенского, Милюкова, Чернова, Мартова и им подобных находились спонсоры, хорошо оплачиваемая работа. Но ни один из них не достиг такого высокого положения, какое они занимал в России! Подрубили сук, на котором сидели. Впрочем, их же специально продвигали на этот «сук», чтобы они подрубили. Когда выполнили работу, с ними расплатились. С точки зрения заказчиков, расплатились честно. Приютили, обеспечили возможность безбедного существования. Кто хотел, мог даже продолжить политическую деятельность — но уже в эмигрантских, игрушечных масштабах. Для собственного развлечения, чтобы не ощущать себя полным «нулем». Вот и скажите спасибо, что еще надо?

Спасибо они могли сказать хозяевам и за то, что остались живы. Потому что некоторых их коллег и соратников устраняли. Товарищу председателя Думы Протопопову досталась роль «своего среди чужих, чужого среди своих» — он превратился вдруг в ярого монархиста, стал министром внутренних дел и на этом посту сумел скрыть от царя все донесения Охранного отделения о готовящихся заговорах. Но подобная работа была слишком уж грязной, да и узнать успел чересчур много. Вместо почестей и благодарностей Временное правительство арестовало его, закулисные силы в данном случае не вступились, выехать за границу ему не позволили, а большевики быстренько расстреляли его. Позже были подставлены на гибель Савинков, Рейли. Есть весомые основания предполагать, что убрали и Джона Рида. Заместитель Троцкого Склянский поехал в командировку в США и почти сразу «утонул». Несчастный случай…

Другие активисты «пятой колонны» вроде бы остались нужными. Но для этого требовалось выполнять прежнюю задачу — предавать. Только теперь уже не царскую, а Советскую Россию. Они сохранили связи с зарубежными финансово-политическими кругами, помогали расхищать и вывозить национальные богатства. Ну а потом пожелания хозяев несколько изменились. Требовалось затормозить возрождение России, чтобы она и дальше нищенствовала, очутилась в полной зависимости от иностранцев. Расставив «своих» людей на ключевых постах, это можно было сделать. Срывались хлебозаготовки, составлялись гиблые экономические планы, сплошь и рядом случались «перегибы», превращалась в бедствие коллективизация, в самых плодородных областях организовывался голодомор… Но советская власть обходилась с врагами куда более сурово, чем царская. Когда заговор обнаружился, кара была быстрой и однозначной.

Но ведь подрывные операции против Советского Союза не прекратились. А значит, и «пятая колона» требовалась. Она стала реанимироваться в новом облике. В годы Великой Отечественной войны Германия попыталась использовать власовцев, казачьих сепаратистов, мельниковцев, бандеровцев, прибалтийских и кавказских националистов. То, что уцелело от этих разношерстных формирований, приняли под свою эгиду США и их союзники по НАТО.

В советском правительстве появились новые агенты влияния. Помогли протащить к власти бывшего троцкиста Хрущева, поощряли и направляли его редкие способности наломать дров. На страну опять обрушились бедствия — «вторая индустриализация», «вторая коллективизация», гонения на церковь, армейские и образовательные реформы, полномасштабный разгром русской деревни. Раньше советская сельскохозяйственная продукция шла на экспорт, даже обеспечивала валюту для развития промышленности. Теперь ее начали импортировать из-за рубежа. За «нефтедоллары». Раньше деревня давала основной прирост населения! Теперь ее подрубили, население стало сокращаться. Кстати, были снова разрешены и пропагандировались аборты.

А «пятая колонна» против Советского Союза продолжала формироваться точно по таким же схемам, как против царской России. Место революционеров заняли диссиденты — сами по себе не значившие ровным счетом ничего. Но их подпирали пропагандистская машина и политическая поддержка всего Запада. Снова поддерживались (и искусственно выращивались) националисты. В это же время обрабатывались дети партийной «номенклатуры», и росло поколение «перестройщиков». Опять, как и в предреволюционной России, загнивала культура. Погрязала в декадентстве, темных мудрствованиях, тянулась к эротизму. Исподтишка, а то и открыто высмеивала русские исторические традиции.

Интеллигенцию, студентов, школьников, да и простых работяг одурманивали и манили западными «свободами». Они звучали «голосами» из радиоприемников, выплескивались с киноэкранов зарубежных фильмов — казалось бы, безобидных, прошедших идеологическую цензуру. Но каждый мог наглядно сопоставить, как плохо и бедно «у нас» — и как хорошо «у них»! Потоки иномарок, любая жратва и выпивка, модные шмотки, огни реклам, бары, рестораны, порнуха! Вот уж и впрямь «свободы»! Эх, нам бы так!.. Народ соблазнился, «пятая колонна» отмобилизовалась, а ее режиссеры накопили куда больший опыт, чем в 1917 г., отработали новые методики, усовершенствовали прежние. Результатом стало крушение и развал Советского Союза…

А дальше… опять понадобилась «пятая колонна». Опять против России. Потому что Россия, какая бы она ни была — царская, советская, демократическая, все равно оставалась и остается для Запада врагом. Она не вписывается в планы «мировой закулисы» по установлению глобального контроля над Земным шаром. Американских и европейских обывателей уже удалось превратить в «зомби» — примитивных и легко управляемых. А русских — не получается. Они держатся. Невзирая на удары, снова встают. Они сохраняют свои национальные особенности, а главное — православную веру. Империи больше нет, но Россия по-прежнему остается мировым оплотом православия! Вывод — подрывные операции надо продолжать. В общем, «пятая колонна» орудует вовсю. Отрабатывает отведенные ей роли, исполняя проекты и приказы высших хозяев.

Но при этом не мешает помнить о некоторых важных особенностях. Уровень организации «пятой колонны», ее численность, ее финансовые и пропагандистские ресурсы определяют далеко не все. Помощь изменникам со стороны зарубежных правительств, дипломатов, спецслужб тоже еще не достаточна для однозначного результата! Ведь Российскую империю готовились завалить далеко не один раз! Еще в начале XVIII в. гибельный для нашей страны клубок сплетали Карл XII, Мазепа, Франция, Польша, Ватикан с орденом иезуитов — и не получилось. В 1812 г. не получилось. В 1825 г. ничего не вышло. В 1854–1856 гг. — то же самое. В 1905 г. опять не вышло. Получилось только в 1917 г., когда соблазнилась сама Россия, практически весь народ.

Да и Советский Союз удалось взорвать отнюдь не с первой попытки. Он устоял в тяжелейших испытаниях (и изменах) 1941–1945 гг. Националистам не позволили раздуть масштабные гражданские войны на Украине и в Прибалтике в конце 1940-х — начале 1950-х гг. СССР несколько десятилетий выдерживал противостояние со всем западным миром в рамках «холодной войны». Не только держался, а отвоевывал позиции, создал собственную мировую систему. А развалился в 1991 г. Снова — когда соблазнился народ…

Как видим, дальнейшие успехи «пятой колонны» будут в значительной мере зависеть от нас с вами. Как мы себя поведем, какую позицию займем. Конкретно и персонально — каждый из нас. Хотим ли мы сохранить нашу веру, перезвон колоколов и маковки храмов, возносящих молитвы над Святой Русью? Хотим ли сберечь свою страну? Нашу страну. Леса, луга, реки, зимнее сверкание снегов и весенние разливы? Буйное цветение садов и красочные россыпи осенней листвы? Манящие вершины гор, восходы и закаты над бескрайними русскими полями? Все, что дал Господь нашему народу. Все, откуда он черпал свои силы, таланты, жизненные богатства и радости? Хотим ли, чтобы это досталось нашим детям? И чтобы наши дети оставались русскими? Или мы допустим, чтобы они превратились в «свободное» стадо безмозглых космополитов, шлюх и педерастов, вымирающее от пьянства и наркотиков? Будем ли противостоять новым атакам на Россию? Или рукоплескать разрушителям и иудам, как в 1917-м и 1991-м? Пора подумать…

28 января 2016 г. от Рождества Христова, п. Монино

Content

Валерий Шамбаров
«Пятая колонна» Российской империи. От масонов до революционеров

От автора

Гнойник первый Сектанты и масоны

Гнойник второй Звезда пленительного счастья?

Гнойник третий Реформаторы и «расказачивание»

Гнойник четвертый Живые мертвецы

Гнойник пятый Провокация «Кровавого воскресенья»

Гнойник шестой Свердлов и его боевики

Гнойник седьмой Война и подлость

Гнойник восьмой Зараза и зараженные

Гнойник девятый Петля глобального заговора

Гнойник десятый Как уничтожали русский флот

Гнойник одиннадцатый Мятеж, которого не было

Гнойник двенадцатый Цареубийцы

Гнойник тринадцатый Пауки в кремлевской банке

Гнойник четырнадцатый Под жовто-блакитным флагом

Гнойник пятнадцатый Кто истреблял казаков?

Гнойник шестнадцатый С чего начинается мафия…

Гнойник семнадцатый Муркина республика

Гнойник восемнадцатый Погоня за русским золотом

Гнойник девятнадцатый Схватка над гробом

Гнойник двадцатый Друг поэта

Гнойник двадцать первый Когда тайны вскрываются

Гнойник двадцать второй Новые «колонны» и… мы с вами