Савельев Д.

Медитатор [сборник рассказов]

Д. Савельев

Рассказы

Медитатор

В возрасте двадцати двух лет Вася Аистов потерял любимую жену. На похоронах не плакал, ходил, как тень, глаза были стеклянные. Родные организовали сорокадневные поминки. За это время Вася похудел на восемнадцать килограммов. Супруги ходили в церковь каждое воскресенье. Вася возненавидел Бога после её смерти.

Однажды он шёл на работу. В метро ругались, на автобусной остановке курили, везде суетились. На проходной стоял новый охранник. Попросил пропуск. Вася закричал во всю мочь визгливым женским голосом и пошёл прочь. Больше на работе его не видели. Он перестал пить пиво, а ночью начал мочиться в штаны. Целыми днями ходил по городу и искал. Потом стал уходить и ночью. Родные водили к психиатру. Тот прописал зелёные таблеточки и долго–долго вздыхал о каком–то психозе.

Через три месяца Вася перестал узнавать мать. Он шёл по улице, опустив голову. Если мимо проходила девушка, Вася вздрагивал, и в глазах его появлялась надежда. Но это снова не Люся. Временами он садился на асфальт и дико смеялся. Люди шарахались. Однажды к нему подошёл молодой человек в обносках и рассказал о своей вере. У Васи снова появился смысл жизни: он занялся медитацией. Вокруг сидели его друзья, играла тихая музыка, он проваливался в бездонный колодец. Однажды он не вернулся. Друзья–медитаторы испугались, разрезали Васю на тысячи маленьких кусочков и зарыли в землю в разных местах.

Вася очень удивился, когда вместо колодца он стал проваливаться в другое место, куда–то вверх. С ним рядом появились другие люди. Вот старикашка, переживший Вторую Мировую. У него был инфаркт. Вот молодой парень. Он выпил литр пива и поехал кататься на мотоцикле… Вася удивился, откуда он всё это знает. Было темно, но всё было видно. Он чувствовал вверху нестерпимый ослепительный свет добра. А внизу, на месте колодца, возник проход. Его звали туда. Парень–мотоциклист исчез в этом проходе. Старикан улетел наверх. Все люди постепенно исчезли. Васю по–прежнему звали какие–то голоса, но он не хотел никуда лететь. Ему было хорошо. Голоса стали звать настойчивее, а потом замолчали. Вася остался один в Чистилище. Времени здесь не было. Люди больше не появлялись. Те, кто попал сюда вместе с Васей, иногда кричали откуда–то. Потом всё смолкало. Вдруг снизу вынырнул красный луч. Он схватил Васю и потащил, но не к парню–мотоциклисту, а назад, на Землю. Тут Вася отключился. Когда он очнулся, у него было новое тело — прозрачное, светящееся и нечеловеческое. Рядом стояли такие же существа. Начиналась новая Вечность.

Доктор

Однажды вечером Веня Круглов пошёл выносить мусор. Дома его ждали симпатичная обаятельная бутылка водки и толстая грязная жена с запахом изо рта. «Господи! Как хорошо на свете жить!» — подумал Веня, вытряхивая содержимое ведра в огромный мусорный бак, и от радости поднял глаза к небу. В небе висел большой красный диск. Он притягивал к себе, от него исходило что–то такое необыкновенное, что нельзя было оторвать взгляд. Веня так и простоял до рассвета с ведром в правой руке. Диск тихонько покачнулся и стал удаляться. В этот момент прибежала огалдевшая жена. Она орала матом и била Веню чем–то по голове. Прекрасная ночь закончилась.

На следующий вечер Веня опять пошёл смотреть на НЛО. Теперь диск висел уже немного ближе. Он, казалось, тихонько разговаривал с Веней. Он говорил о глупости жизни, о прекрасной далёкой планете и много о чём ещё. Жена наплевала на Веню и пошла спать. А он всё стоял. На третью ночь Веня снова отправился к мусорному баку, но инопланетяне не прилетели. Вместо этого его взяли под руки два дюжих молодца и засунули в машину с красным крестом.

Прошло сколько–то дней. Веня лежал на вязках и смотрел в одну точку на потолке. Он всё ждал и ждал, когда его заберут те, кто были в красном диске. Время от времени ему кололи что–то, от чего вся жизнь приобретала неестественный оттенок, замедлялась, мертвела. Иногда его били санитары.

Однажды пришёл врач. От лекарств казалось, что за ним тянется шлейф, как на испорченном телевизоре. Врач нехорошо засмеялся и начал стягивать кожу с лица. Глаза его зажглись красным неземным светом. Под кожей оказался чёрный череп, из щелей его проглядывал неестественно большой мозг. Халат преобразовался в пятнистую блеклую шкуру. Под шкурой были огромные мускулы. Веня беззвучно закричал. Но страшный доктор похлопал его по щеке прозрачной ладонью и начал расстёгивать ремни. Веню осенило: он засиял от радости. Его всё–таки вспомнили! Теперь всё будет хорошо. Через несколько секунд Веня уже сидел, а доктор разминал его затёкшие руки и ноги, что–то быстро и бессвязно прихрюкивая. Он уже начинал понимать неземную речь, когда звук разбитого стекла привлёк Венино внимание. Окно вместе с рамой исчезло, а за ним висел такой близкий и родной красный диск. В нём зиял чёрный проём. «Хрюл–хрюм», — сказал доктор, указывая в направлении корабля, и заковылял к выходу из палаты, на ходу обрастая халатом и кожей, — у него ещё были дела.

«Наши уже пришли», — мелькнула у Вени мысль, и он шагнул в пустоту. Пройдя насквозь красную материю летающей тарелки, он очутился двадцатью метрами ниже на асфальте. Шея, позвоночник и череп были сломаны, кусочки мозга и кровь разлетелись далеко кругом. Но боли Веня не чувствовал. Он тихонько поднялся и стал приводить в порядок своё тело: вставил на место вывихнутые суставы, поправил завалившуюся набок голову. Выпавшие внутренности сами втянулись внутрь, разбрызгавшиеся части мозга собрались, как ртуть, в один кусок, и тот с тихим шлепком всосался в висок. Тарелка спустилась к нему, и из неё брызнул яркий луч. Где–то завыли сирены, из открытых дверей выбегали люди и останавливались справа. Луч убрался, и Вене захотелось убивать. Он повернулся к толпе и взвыл от счастья: больше половины медперсонала были — точь–в–точь его доктор. А остальные даже не замечали этой метаморфозы. Значит, он мог видеть насквозь! Веня взглянул на себя и не удивился — его тело медленно покрывалось волосами, а мышцы росли. Красная пелена затуманила глаза. Он почувствовал, как откуда–то повеяло мертвящим запахом надвигающейся Вечности. Как лёгкий морской бриз пред штормом, этот запах приплыл и захлестнул все дальнейшие события. Планета Земля поменяла своих хозяев.

Отступитесь, неведомые!

Джон Макколинз с детства мечтал стать серийным убийцей. Однако его пугала неопределённость этой профессии. В то же время, Джон всегда знал, что находится под чьим–то незримым влиянием, может, даже инопланетным. Кто–то боролся с его сознанием и нередко побеждал. Тогда Джон отключался, а когда приходил в себя, лучше было не смотреть по сторонам. Он ломал пальцы на руках, выкусывал себе куски мяса и всё равно не мог справиться, когда эти монстры приходили. Единственное, что спасало его в такие минуты, не давало покончить с собой — его будущее занятие.

К пятнадцати годам он уже знал, что будет убивать, и это грело его душу. Весь смысл жизни Джон сосредоточил вокруг этого. Во время многочисленных тренировок на кошках и собаках он предвкушал, как будет мстить всему миру за то, что он живёт. «Зачем я родился? — спрашивал Джон пустоту и не находил ответа. — Летал бы я сейчас в облаках и ничего не чувствовал…»

Только он заметил одну странную вещь. Расчленённые тела изуродованных им животных стали куда–то исчезать, когда он приходил посмотреть на них. Это неприятно кололо его сознание, но Джон старался не думать об этом.

И, наконец, он почувствовал, что его час настал. Всё было банально и старо: грязный переулок, тусклый свет фонаря, одинокая старушенция, озираясь, семенит в свой вонючий подъезд. А потом кровь, отчаяние, ещё кровь, и они. Пришли скушать свой первый настоящий ужин. Очнувшись, он увидел окровавленный платочек, несколько гнилых зубов и быстро удаляющуюся тень неизвестных. Джон покричал минут десять и пошёл домой. С тех пор он раз и навсегда решил не кормить этих чужих. Пускай, он не может сопротивляться, когда они приходят, но есть один способ… Он интуитивно знал, что если всё будет продолжаться, как и раньше, то плоть неведомых разрастётся и они сожрут самого Джона. И он нашёл выход.

Следующим человеком, подвергшимся насильственной смерти стал пятилетний мальчик, но ему повезло. Инопланетяне не добрались до него. Жизнь не успела покинуть быстро мутнеющие глаза ребёнка, когда Джон впился в его плоть острыми зубами. Он рвал человеческое мясо, пил кровь, не испытывая при этом никаких угрызений совести. Ведь последнее время Джон много думал о каннибализме. И пришёл к выводу, что поедание себе подобных — возвращение к природе, натурализм. Но с того самого дня он понял, что начинает превращаться в вампира.

Больше Джон не ощущал времени. Ему то казалось, что прошёл всего месяц, то думалось, что у него за плечами десятки лет и сотни жертв. Но ни одна капля крови больше не досталась чужим. Похоже, они всё–таки отступились. И это было счастье, великое счастье, что он — простой земной человек — поборол эту неведомую инопланетную силу! А какую огромную цену он отдал за это счастье! Джон Макколинз больше никогда не будет смотреться в зеркало. Он знал, что увидит там — белого, немытого, зубастого вампира в серых лохмотьях.

Как–то он видел себя по телевизору, но не придал этому значения. Говорили что–то о полицейских облавах на маньяков. «А я ведь не маньяк, я вампир, ууу–у–у!» — подумал Джон и усмехнулся. Он вышел в затхлую полуденную духоту улицы, и она подняла, закрутила его в своих крепких объятьях, играя, словно с пушистым крокодильчиком из магазина игрушек. Как–то оказался в тени грязной подворотни и спрятался в чёрном мешке из–под мусора. Скоро в нём окажется какой–нибудь окровавленный трофей, только чей? А вот и она — то ли летит, то ли ползёт по горячему воздуху. Ножичек ты мой перочинненький, сколько мы видели вместе! Неужели, ты меня когда–нибудь подведёшь!?

Что же всё так замедлилось? Двадцать сантиметров до горла, десять, пять, три, два. Кто же это всё–таки, женщина или мужчина? Женщин я, наверное, больше убил… Но что–то мешает. Я не могу дотянуться до… Это пуля. И ещё одна; и ещё. Господи, неужели я умираю? Я ведь никогда не верил, что ты среди нас, Господи! А ты вон, оказывается, где! Выплываешь из клубящегося пара над асфальтом. Я не хочу твоих объятий, брысь! Ты слишком добрый для меня. Я ухожу. Я же могу хоть раз в жизни стать мужчиной, хоть на миг! Ну подари же мне такую возможность! Я ухожу. Туда, туда, в ту Вечность, что ещё не проклята дурацкими людьми, в ту Вселенную, что ещё не загажена смертью! Я ухожу. Я ухожу. Я ухожууу–у–у!!!

Большие Люди

Дима Лавкин преследовался Большими Людьми. Началось всё два года назад, когда Дима отдыхал на другом берегу Волги. Студенческий лагерь стоял на Тумаке на окраине почти что девственного леса с настоящими болотами, буреломами.

Он пару раз ходил в лес помочиться. Диму пугали подозрительные шорохи в чаще. Во второй раз, идя назад в лагерь, он увидел лешего. Тот сидел на краю болотца, облокотив голову на корявые руки. Маленькие красные глазки пристально смотрели в сторону Димы. Он кинул в лешего палкой и убежал. А поздно вечером в тот же день появились Большие Люди. Они неподвижно стояли за оградой лагеря, мёртвые взгляды были направлены в его сторону. Вот тут Дима испугался по–настоящему.

Дальше всё было, как в страшном сне. Куда бы Дима ни шёл, что бы ни делал, призрачные взгляды всегда следили за ним. Большие Люди боялись только одного — солнца. Днём Дима ходил купаться со своими однокурсниками, смеялся над пошлыми шутками и даже расписывал пулю с двумя уродами. Но когда солнце вдруг заходило за тучу… Он бледнел и, не оглядываясь, на нетвёрдых ногах шёл прятаться в палатку. Часто вспоминал повесть про Вия и боялся повернуть голову хоть на миллиметр. Дима твёрдо знал — они там, сзади, смотрят и ждут. Нездоровая психика студента прямо трещала по швам от этих встреч. Тем страшнее становилось Диме, чем больше ему хотелось познать непознанное, вылезти вечером из палатки и идти общаться с Большими Людьми. Он прямо разрывался между своими желаниями. Борьба мотивов сопровождалась самокопанием и саморуганием. «На меня и так все смотрят, как на идиота», — думал Дима в десять часов вечера, спрятавшись в спальный мешок. Все студенты жрали где–то водку, танцевали, веселились с девчонками. А он лежал и дрожал от страха. И почему эти существа выбрали именно его? Ведь никто больше не видит Больших Людей!

И однажды что–то изменилось внутри Димы. Ночью он, по обыкновению, не спал. Лицо осунулось, под глазами чёрные круги, он напоминает измождённого волка. И вот он идёт в сторону ограды. Три часа ночи, лагерь только что заснул, тишина. Прямо за оградой стоят ОНИ: глаза — Чёрные Дыры, в призрачных, чуть светящихся телах — огромная сила. И им наплевать на него. Или нет? Нет! Они ждали его! Они ждут его многие годы. Ждут столетия. Ждут целую вечность. Об этом было сказано в священных писаниях, этого хотел Кант, это предвидел Калигула, это чувствовал Лев Толстой. Грань порвалась!

Все предшественники Димы сходили с ума. Почти все кончали жизнь самоубийством. Многие проваливались под землю. Некоторые распылялись на атомы. А с ним теперь ничего не случится! Великое знание просочится в мир через него!

Проснувшись, Дима понял, что отчётливо осознаёт себя пятью миллиардами людей. Он вселился в каждого, он стал человечеством, он стал тобой, он стал мной. Он чувствовал себя копошащимся ульем и не мог контролировать ни одну из своих частей. И не один человек не может, потому каждый подобен человечеству, и человечество подобно каждому. Он снова и снова встречался с Большими Людьми и начинал ощущать наличие другого, скрытого, параллельного великого мира — мира русалок, вампиров, Виев и их, Больших Людей. Он посмотрел в глаза Вию, и он не умер. На его глазах, им, происходило Великое Слияние. Он знал, кто здесь истинные хозяева, и это был огромный жест добра, целое море света. Миллионы прекрасных миров открылись внутреннему взору его, человечества, и, казалось, сама Вечность встала перед нами на колени! Аминь!

Красное небо

Где ты сейчас? Ты умерла. Сидела бы сейчас у меня на коленях и всё понимала. Но тебя никогда не было, я тебя выдумал. Так же, как этот мир выдумал меня. Я — иллюзия, ослепительный мираж под серебром бесконечного небосвода пустыни. Смешное видение вечного существа, не озабоченного формой или жизнью. Такое же, как это красное небо над Москвой. И кругом абсолютно пустой мир, мир вещей. Все люди куда–то улетели. Я знаю, они больше не вернутся. И бродить нам теперь по закоулкам этого обездушенного пространства в поисках ненайденного. Наверное, это никогда не кончится. Но ещё остались сигареты. Этот дым пронизывает лёгкие, как частицы прекрасной галактики, проглоченной замерзшим морем Антарктики. Пальцы не слушаются, но твой образ снова со мной. Я должен что–то найти, что–то необходимое и так глупо упущенное в жестоком водовороте времени. Хоть бы один глоток вина, такого сладкого, вяжущего, воздушного, и я бы успокоился. Мне бы снова стало хорошо. Вместе с тобой. Но я уже близок к своей цели. Люди больше никогда сюда не вернутся. Вот он, тот старый дом, где я провёл столько чудесных мгновений, обнимаясь с тобой на лестничной клетке. Но есть в этом доме какая–то жуткая тайна, что–то вселенское и чуждое человеческому разуму. Как же я раньше не замечал это? Нутром чувствую в следующем подъезде сгусток этой ненасытной чёрной энергии. Не его ли я ищу столько времени в этом умерщвлённом, обезлюдевшем городе? И ты опять куда–то исчезаешь. Ну, лети, лети. Ты же просто моя фантазия, а фантазия должна летать. Этот город с красным небом всё равно полон жизнью, какой–то неведомой и электрической. То в одном, то в другом окне я вижу молнии. И рюмка коньяка под лестницей, чистая и не расплескавшаяся манит меня своим одиночеством. Сейчас мы с ней сольёмся, и всё снова будет хорошо. Так же, как тогда, когда ты пришла заплаканная и стала медленно резать себе вены моей бритвой, а я стоял и смотрел, и не мог пошевелиться, и удивительно безразличное и потому невыразимо прекрасное свободное чувство наполняло мою сущность. А потом я пил, люди постепенно исчезали, мир всё пустел, превращаясь в какое–то чужое место, и небо становилось красное.

Я хмелею, и комок черноты на втором этаже рассасывается, переливаясь во что–то тёплое и близкое, как моя мать. Ещё немного, и уже ни с кем не надо будет бороться, всё потечёт своим руслом, переливаясь миллионами искрящихся брызг в свете двух солнц, а свет станет фиолетовым. Моя судьба распрямит плечи, побежит тоненьким ручейком к этому зовущему спокойному потоку, и всё станет просто. Но чего–то не хватает для этого. Что–то холодное и скользкое мешает моему единению с плотью тех замечательных существ, творцов судьбы. Может быть, одна доза героина? Ну, всего одна, и всё закончится? Наступит, наконец, желанное равновесие во всех уголках моей души? Такой тёплый, словно кем–то специально согретый шприц, единственная твёрдая и понятная вещь в этом чужом мире. И вена уже зовёт его, выскакивая из рукава. Ты мне больше не нужна. Даже если сама явишься, и я почувствую твои объятья — удивительно нежные руки на своей шее и гаснущий ручеёк от слёз на прижавшейся груди. Ведь я ничто, я иллюзия, и ты иллюзия — прекрасная, любящая, но ненастоящая. И я могу отрубить себе руку, всё равно, ничего не почувствую. Иллюзиям не свойственны чувства, они вымышлены…

Мы уже нашли друг друга — я и Вечность. Бесполезная пустая планета медленно удаляется в черноту. Скоро ничего не останется от тебя, только струйка фиолетовой крови, не имеющая ни начала, ни конца. И в памяти тихонько угаснут твои бесконечные глаза и прелесть нестареющего тела. Одно лишь красное небо, неземное московское небо будет жестоко усмехаться в пустоте…

Игра

Андрей Белый приобрёл себе компьютер. И как–то постепенно все остальные вещи отошли для него на второй план. Он вставал в 5 часов дня и садился играть в компьютерные игры. Иногда он отрывался, чтобы пойти поесть, и тогда, ему попадались какие–то странные люди, которые раньше были его родственниками. Иногда он ходил покурить на лестничную клетку и встречал вечно пьяного соседа дядю Васю. Сосед невнятно бормотал что–то о задержке пенсии, подтягивал спортивные штаны и шёл, пошатываясь, к себе в квартиру. Но ничего этого Андрей не замечал. В коротких перерывах между играми он думал только об этих играх. Еда потеряла для него вкус, курить он, в конце концов, бросил. Он отощал, но чувствовал себя счастливым человеком, особенно, когда Андрею удавалось пройти очередной уровень. Однажды он наткнулся на удивительную и прекрасную игру. По полю бегали разноцветные человечки и другие, сказочные существа. Они убивали друг друга. У Андрея были свои собственные государства, армии, кораблики. Ему больше ни во что не хотелось играть, кроме этой чудесной «стратегухи». Но с тех пор всё начало как–то странно меняться. Его близкие куда–то окончательно исчезли. И это было бы отлично, но и еда в холодильнике скоро закончилась. Потом в большой комнате вместо отца поселился тощий гоблин. Ну и воняло же от него!

Один раз Андрей совсем изголодался и пошёл ловить крыс в подвал. В подвале теперь жила пятиглавая гидра, а крысы все исчезли. На обратном пути он встретил соседа. Дядя Вася сильно изменился за последнее время, и, судя по бычьей голове, превратился в минотавра. С верха подъезда несло палёным, и Андрей догадался, что бомж Егор был вытеснен оттуда чёрным драконом. Когда он вошёл в квартиру, какая–то зубастая горгулия стала хватать его за руки и утверждать, что Андрей — её брат, а за компьютером сидел улыбающийся и довольный скелет. Этот мир так сильно изменился, что бедному человеку уже не было места в нём. Ему оставался один выход, и через пять минут в обнимку со скелетом сидел и жал на клавиши весёлый свинорылый орк.

Расширение

Они приходили и клали зубные щётки на полочку в ванной. Нас было двое — я и Артём, их — неопределённое число. Они хотели остаться на ночь, и им никто не мешал. Треугольная собака с кличкой, которую невозможно произнести, выплавлялась из угла и хватала самую красивую из них за ноги, а она смеялась и чирикала. Когда все соберутся, мы будем расширять пространство. Потом появится ещё русский американец, пишущий об анальном сексе, но ему не останется места. Вспомним о молодой семье, которой Бог послал удивительного кота. Сначала они хотели его выбросить. Но кот был лысый, похожий на обезьяну и с собачьей мордой. Он хватал предметы. Оказалось, что за каждую вязку клубы платят по триста долларов, и кот остался. После кот превратился в человека. Человек этот съел все продукты, и принялся за семью. Но никто не был настолько глуп, чтобы бежать. Вспомним, как президент пустоты сказал, что я плохо знаю русский язык и ударил воздух. Он больше никогда не поймает свою удачу, летя с небоскрёба — слишком стар и тяжёл. Вспомним о глупом маленьком человеке, который думал, что он большой, и ел белок от яиц. Теперь он даже не может поднять штангу, поскольку стал весь из мяса. Он был моим другом, но разорвался на быт. И эта его удивительная способность — быть сразу везде — отправила его в космос. Много чего было. Однажды я воспринял девушку, но она не стала моей мечтой, и я перестал фантазировать. Девушка была светло–рыжая или лилово–волосая. Она смеялась и хотела мужа. Но муж пришёл уже после смерти. Трудно найти хорошую девушку, трудно найти хорошего молодого человека. Ещё труднее стать Богом. Иногда даже трудно купить квартиру, родить ребёнка и замкнуться в семейных проблемах. Трудно не узнать мир, трудно не быть шизофреником. Несколько волосков попадут в рот, и ты поменяешь пол. Ты почувствуешь себя дедом, ребёнком, газом. И глаза уединятся на краю, не подпуская к себе никого. Взлететь стрелой на вышку–вершину жгута и дёргаться вверх–вниз, как резиновый болванчик. Ты видишь: длинное, длинное существо рядом с тобой, и оно не знает хвоста. А в хвосте вся мудрость, которую нельзя передать из поколения в поколение…

Стать репетитором–тренером? Ты помогаешь, ты думаешь, что это правильно, а человек абсолютно здоров и лечит тебя. А потом кладёт голову на рельс и думает, что он — солнце коммунизма. Машинка для бритья тоже может быть красивой, даже красивее женщины с хорошо поставленной мимикой. Но эта женщина может сидеть на стуле и слушать звуковые волны, а машинка только раскалываться на составляющие. Хорошо иметь сына и нескольких любовников. Даже совмещать в себе божественное начало и пронизывать карму своей квартиры. Но квартира — это нора, а сын хочет удариться головой о стекло. Если не хватает воздуха, можно засунуть голову в мусорное ведро, и японцы уйдут со своими драгоценными камнями из человеческих экскрементов. Тогда твоя задняя часть возвысится над миром и запоёт. Но нельзя верить только в железо. Железо убьёт, если трогать его изнутри. И электричество спит, пока его не разбудит догорающий окурок. Если полыхнёт, тогда не понадобится самый бесконечный доктор, будь он хоть с ветеринарным образованием. Пламя рождает жизнь…

Если разговаривать с семьёй только через Бога, петь в церковном хоре и наступить на горло своему мистицизму, тогда может получиться толк. Но в этом случае шоссе между Москвой и Ленинградом сплющится, и опять наступит дисбаланс. Оторваться от бороды, и борода вновь тебя настигнет за углом. Подпрыгнуть до неба и презреть телевидение со всеми его огромными деньгами и смертями от бандитов. Выйти замуж и заранее похоронить себя в любви к кошкам. Может остаться один — беспородный хамелеон посреди враждебного поля. Нельзя на него злиться, он не способен преследовать никого, кроме насекомых. У него не было папы, и он замкнутый, хитрый, ловкий. Всё знает заранее и всего достигнет. Но любовь с длинными волосами так и останется в раскрытой постели общежития, и длинные гудки в трубке успеют устать на фоне перчёного риса. Покатается по траве и подумает, какие мы сильные, когда лезем через дырку в заборе. А бедный с аккуратным хвостиком так и будет проползать под зубами автомата на входе в метро. Съеденный банан его не обидит, и всё будет делиться поровну, пока не пройдёт время. Исчезнет без следа, и в голове засядет лишь ненужный пагубный опыт, извозюканный в пыли, который окунётся в холодную воду и поедет на велосипеде, забывая о наркотиках. Электричка сойдёт с рельс, и он поймёт, что так и не покатался с любимой несуществующей девушкой на лодке с педалями…

Кальмары проплывут мимо на фоне далёкого солнца за толщей воды, и никто не оглянется на события, произошедшие не с ним. Маленькие пузырьки всплывают медленно, водоросли ещё не готовились принимать тебя на кораллах. Но и здесь есть радиация, поубивавшая всех рыб. Рыбы лопались звонко, наподобие камбалы, и вскоре научились обмениваться звуками. Гипнотизёры загипнотизируют всех, и слёзы будут литься из–за полюбившихся героев, убитых авторами. Пробурить бы Землю насквозь, и тогда вся лава выльется на небо, изукрасив его…

Мы уже достаточно расширили пространство, и ночь не пропала даром. Треугольный пёс спит. Загадочные щётки в ванной, наверное, никому никогда не понадобятся и уйдут в мир щёток. Ручка выпрыгнет из руки и уберётся в карман. Я сплю.

Роза-а! Розочка-а!

Удивительная с одним моим знакомым получилась история. Этого самого знакомого звали Боря, и был он больной на голову, не знаю, что ещё. А вывод насчёт головы я сделал потому, что вечно его тянуло вступить в какую–нибудь партию. Он и в ЛДПР был каким–то активным членом (не знаю, что там сделали с его членом, а только с бабами встречаться после этого он совсем перестал). И у Зюганова членские взносы платил. Не знаю, кто уж его туда порекомендовал, а доволен он был этим фактом просто до усрачки. Даже в Партии Любителей Пива побывал ещё до того, как она распалась. А потом он связался с какими–то непонятными личностями. Эти самые личности обработали его так, что он сам на себя перестал быть похож. Ходить он стал в чёрных очках, чёрной куртке и чёрной же бандане. А курево выбрал, смешно сказать! «Яву Золотую»! «Буду, — говорит, — поддерживать отечественную промышленность». Пиво, и то стал «Жигулёвское» хлестать.

А потом оказалось, что это было какое–то левое крыло баркашовцев. Сказал он чего–то не то, или сделал, а только увезли они его в лесочек и все мозги ему окончательно вышибли. Шлялся он месяц по лесу, пил из луж, а потом взял, да и помер. Но оказалось потом, что о «баркашовцах» этих настоящие баркашовцы ничего и не слышали. Эксперимент они какой–то там проводили, вот и прикинулись баркашовцами, чтобы никто не мешал. А мой лопух к ним и попался, в качестве экспериментуемого. Вживили они ему что–то не наше, неземное. С летающей тарелки, говорят, учёные сняли, а эта организация и похитила. Тело Борьки так и не нашли. Представляете, как я побелел, когда припёрся он ко мне через полгода в виде волка. Я дверь всегда открываю всем, никогда не спрашиваю. Смотрю, стоит! Я ему, почти как в анекдоте, говорю: «Чего тебе, дурёха?!» Погладить хотел, я собак–то люблю, особенно больших. А он башку высунул из шкуры и говорит: «Хелло, Серёга! Жратва есть? Совсем с голода подыхаю!» Я так и упал. Он меня потом полчаса откачивал. А тело у него изменилось, неудобно. Как он меня материл! Хорошо, родителей дома не было. Потом курицу сырую сожрал и говорит: «Пойдём, чё я тебе покажу! Нас ведь теперь целая стая!» Оказалось, что штука эта его — заразная. Он, пока у меня дома торчал, и меня заразил, скотина такая. «Ничего, — говорит, — это не больно». Я совсем от ужаса ошизел, а он мне твердит что он и его стая — моя новая семья. Не выдержал я напряга, подкрался сзади втихоря и шандарахнул Борьку сковородкой по черепу, избавил, можно сказать, от мучений. Он тут же и окочурился, уже совсем. А я тут же лечиться побежал. Спокойно, думаю, у меня ещё целый месяц в запасе. Хрен! Через три дня уже все ноги шерстью обросли! Один доктор сказал, что болезнь эта инопланетная, значит, и лечить её надо инопланетными средствами. Стал я ту лабораторию искать, где тарелку упавшую исследовали. Занял у друзей денег, поехал в Пермь. Там мне один уфолог сказал, что тарелку уже давно ФСБешники забрали. Зато место на карте показал, где эта тарелка упала. А у меня уже волосатость до груди дошла. И гавкать я начал, по ночам. Купил я, значит, рюкзак, жратвы набрал и пошёл к тому месту. Такое по дороге началось! Только с шоссе свернул, вся моя жизнь нелепая вспоминаться начала. Иду, и вижу будто бы себя со стороны. Потом много ещё всего было. Но дошёл я таки дотуда. Место, как место: воронка круглая, по краю — бугор. Кругом — травка, птички поют. Залез я внутрь и стал ждать.

Они были другие — не опишешь. Я любил фантастику, но все мои кумиры приписывали инопланетной жизни человеческие качества. А это — то, что явилось — было другое. Оно, скорее всего, находилось здесь давно. Иногда проявлялось — воронкой или тарелкой, а то и просто лесным пожаром. Ему не надо было двигаться — законы пространства на него не действовали. ФСБешники уже корчатся от рака в онкологическом центре. Секретарь при Белом Доме, получивший доклад, покупает стёкла для очков на –15. А я вот поменялся. Что я отдал, а что получил, так толком и не пойму. Но шерсть на теле исчезла. Уфолог и доктор меня не узнали, а слухи об оборотнях в бульварных газетах больше не появлялись. Чистенько у них всё делается, ничего не скажешь! А у меня начался новый этап в жизни. О воронке я больше и не вспоминал. Я встретил свою любовь — очень умную и нежную девушку, музыкантшу. Женился, родил сына. Через три года понял, что жена моя тупа, как пробка, а двухлетний сын — недоносок. Старинное фортепьяно из её квартиры я разбил, струны порвал руками, изрезав до кости. Ушёл из дома. Пересёк пешком несколько границ, пока не оказался в «Красном кресте» в Германии с физическим истощением. О России вспоминать не хотел, и у меня нашли амнезию. Когда я с ходу заговорил без акцента на немецком, вспомнил о воронке, но сразу постарался забыть — глупый страх стал хватать по ночам за горло. Дальше меня признали евреем и препоручили еврейской общине. Моя тётя–антисемитка мне бы подсыпала мышьяка в чай, если б ей об этом стало известно. Но тётя была далеко, а евреи рядом. Мне дали комнату, стали платить стипендию за то, что я — еврей, и заставили посещать бесплатные курсы по повышению квалификации. Я, собственно, работал грузчиком в тухлой российской столице, поэтому повышать было что.

Одна пятнадцатилетняя девчонка в меня втюрилась, и я её стал водить к себе в комнату. Всё шло хорошо. Но потом воронка опять напомнила о себе, и мой организм уподобился истории всё той же задолбавшей меня России. Он рассеялся на славянские племена, и я стал видеть позвоночником. Даже дырки в одежде проковырял. Потом он разбился на княжества, и каждая часть забастовала против других. Моя девчонка, вкусившая радость совместной жизни сильно расстраивалась по этому поводу. Затем началось татаро–монгольское нашествие. В качестве ига выступал психоз. Мои добрые евреи не оставили меня, и Моня сидел со мной круглосуточно. Периоды централизации и абсолютной монархии были особенно неприятными, поскольку вся власть сосредоточилась в моём заднем проходе. А потом случилась революция. Вот тут–то я изменился не только внутренне, но и внешне. Башка облысела, а на висках выросли чёрные кудрявые баки. Нос вытянулся, изогнулся и почернел, как у чечена. На конечностях появилось несколько десятков новых суставов. А внутренние органы и вообще поотмирали и вышли в виде шлаков. Во мне стало пусто, как в цистерне из–под молока, а когда я говорил, там раздавалось эхо. Вот тут–то я проклял нечто из воронки. Окружающие, все, кроме моей прекрасной Сары, отвернулись от меня, а она клала мою голову себе на грудь и тихонько гладила. Я изменялся, и она тоже преобразовывалась вместе со мной. Я вобрал в себя дом, затем целый квартал и стал уходить под землю. Средства массовой информации объявили, что на Росток упал метеорит, состоящий из антивещества, и поэтому его не заметили обсерватории. Я видел и слышал всё, но перестал понимать, кто я и что…

Искорёженный асфальт вздымался на несколько метров вместе с кусками автомобилей и фундаментом исчезнувшего дома на краю огромной воронки в центре города. Внутри воронка была абсолютно гладкая и правильная, словно выплавленная для скейтбортеров. Только в центре её цвела необыкновенная алая роза, цвела уже восемь месяцев и не думала увядать. Мальчишки, лазившие по ночам через колючую проволоку, клялись, что видели на её месте прекрасную обнажённую девушку, и кое–кто даже узнал её. Трудно сказать, что будет с этими ребятами через пару лет, да и, вообще, со всей Землёй. Но я твёрдо знаю, что бы не стало с человечеством, евреи будут жить вечно.

Голова подмышкой

Ох уж этот большой, страшный мир! Война, всегда война. В любой момент тебя могут убить, или что–нибудь похуже. Надо быть волком, чтобы выжить. Идёшь, и каждая частица твоего тела впитывает окружающее, ловит каждый шорох. Ты готов рвать, кусать, бросаться, уничтожать, убегать — бороться за свою жизнь. Чаще всего убегать: враждебные силы во много раз превосходят тебя. Но попадаются и слабые части этого мира. Например, пенсионеры. Один раз такой вот пожилой враг из соседней квартиры забыл ключ в двери. Потом у него исчезли остаток пенсии и два обручальных кольца из потайного места. Слабых надо уничтожать! Слабые, объединившись, могут разорвать тебя также, как и сильные, только более жестоко. Поэтому их нужно ловить поодиночке. А этот пенсионер должен совсем умереть, но пока наша воля ещё слаба.

Ты не выделяешь отдельные компоненты этого враждебного мира. Это как Медуза Горгона, как святая Троица — каждая его часть, каждая змея, в то же время является самим им и неотделима от него. Этот мир преследует тебя даже дома. Утром смотришь в раковину — и там уже сидят! И на стенах сидят! И изо всех щелей смотрят, высовываются и лезут рыжие усатые евреи! Ты давишь их с хрустом, а они только ещё больше размножаются от этого и усмехаются над тобой. Этот мир проникает во всю твою жизнь, грызёт тебя, как чёрный доберман. Он говорит тебе: не сопротивляйся, я всё равно сильнее! И я скоро тебя съем, съем, съем! Ам–ам! И самое страшное в нём — цифры. Не цифры примеров в старых тетрадках, а цифры времени. Фосфорические цифры на огромном циферблате под потолком. Оскалившаяся девятка говорит: только потуши свет, я соскочу со стены, светящаяся и жаждущая крови, и вопьюсь в твою белую шею. Чёрные цифры на электронных часах. Они растекаются, как ртуть, а потом соединяются в чёрного бесёнка, который садится у тебя в изголовье и равномерно отсчитывает секунды твоей жизни, растворяющейся в этом страшном мире: тик–так, тик–так. Цифры в телевизоре. Стоит на мгновение задремать, как появляется синее табло, и по нему мчится со скоростью света неудержимая белая стрелка. А знаете, что скрывается за этим табло?

И ещё одна часть этого мира страшна невыносимо — цвета. Ты видишь чёрного человека на улице, кричишь, зажмуриваешь глаза, и человек, вроде бы, исчезает, но постепенно ты начинаешь понимать, что это была не галлюцинация. Ты знаешь, что человек не может быть чёрным, но реальность настолько не сочетается с твоим внутренним миром, что тебя разрывает на две половины. Они становятся друг напротив друга и начинают глазеть друг на друга, как в зеркало. А с разорванного бока стекает склизкая кровь у обоих. Кровь чернеет и запекается в лужицу, и тогда потолок начинает двигаться вниз. Он бетонным прессом подавляет разорванное существо и опускается всё ниже. И когда до виска остаётся несколько миллиметров, половины опять собираются в тебя, и ты бежишь.

Но есть то, что происходит каждый день, и к чему привыкаешь. Привыкаешь, но не перестаёшь бояться. Землетрясение! Сначала слышишь, как начинает плескаться вода в унитазе. Потом тихий звук: дзынь–дзынь. Это колотится донышко чашки о блюдце. Сама чашка внезапно подскакивает и срывается с полки. Она носится за тобой по всей квартире, норовя закупорить собой твои нос и рот, чтобы удушить, и визжит нечеловеческим голосом. Ты уворачиваешься, но, в конце концов, чувствуешь ледяной фарфор на своём теле. И вдруг понимаешь, что через две минуты умрёшь. Серая Вечность — пышногрудая сволочь с зелёными когтями — примет тебя в свои металлические объятья. У неё подмышкой её собственная отрубленная голова, завёрнутая в полотенце: она прячет её, чтобы не спугнуть таких, как ты. А ты прижмёшься к обезглавленному телу, будешь считать её своей матерью и думать что быть с ней — это и есть счастье, что вот оно — спасение от бесконечных земных ужасов. И не увидишь вселенскую жестокость зрачков и чёрную ухмылку аллигатора под полотенцем…

Город–дракон

Отправляемся в полёт на «Порше». Мимо — сначала пешеходы в чешуйчатых плащах, потом природа, довольно мокрая от внутренних переживаний. Потихоньку подъезжаем к хвосту, зная, что за ним ничего нет. Здесь намечена встреча с душой космоса. Она брахман и нирвана одновременно. Ещё вчера я спал и был спящим, но сегодня я дышу и вижу. Вижу бедную девочку, богатую, но довольно несчастную. Она без комплексов, но со слезами. Слёзы — вода, но их не смоет душ никогда. Она курит, но даже не знает, насколько мила и непосредственна. Вижу: щенок с лицом человека, и это тоже ужасно. У него растёт козлиная бородка и невыносимый весёлый имидж. Иногда он со страхом выглядывает из–за него и тут же по–страусиному прячется обратно. Вижу: мудрый и загрубевший. Он считает, что всё давно знает, но всё время ищет чего–то, и эти поиски не дают ему покоя. Он, в конце концов, найдёт, и это будет абсолютно не то, что он думал, но именно то, что всегда знал и чего боялся. Он тоже хороший, и хочется кинуться ему на шею и поцеловать. Но встреча уже близится. На Земле есть только один город, и это город–дракон. Он пыхтит миллионами механических испражнений и глухо рыкает на невидимых хоббитов. Город–дракон расправляет свой хвост, дым всё сильнее из пасти его. В жёлтом сузившимся зрачке опыт времени, в теле огромная сила, а под ним — охраняемые, но недоступные драгоценности Вселенной. Милый, ты вырос и жил среди звёзд! Неужели и ты не спасёшь никого? В самом, самом кончике хвоста мы сидим и договариваемся о судьбе. Двигатель остыл, и передо мной златокудрый юноша–пастух. Щека его нервно дёргается, а глупая улыбка не сходит с тонких губ. Неужели ему предстоит усмирять хитрого дракона?

Техника отняла у меня самое дорогое. Она отняла у меня свежесть, воздух, мокрый нос. Отняла бесконечную листву над моей головой и живую землю под ногами. А дала взамен только тоску и разочарование. Где корни и дупла сказочного леса с заколдованными дворцами? Где журчащие ручейки, прозрачные озёра, доверчивые медведи? Я хочу в сказку, хочу в мир Толкиена. Заберите меня из этого мерзкого, одеревеневшего животного! Я не буду смазывать его шестерёнки своей кровью до старости! Я хочу плыть на лодке в тишине и лететь на воздушном шаре… Но что это со мной? Ведь я приехал просить за других. Да и мальчик уже превращается в огромного пса с преданным взглядом. Всё это сон — мы ничего с ним не изменим. И начинаю понимать, что сон хороший. Душа космоса успокоила меня, и мой внутренний мир преобразовался. Всё воспринимается по–другому. Безумство Вселенной, играющей в мячик не стоит эпохи, рождающей сны… Не вижу больше механического дракона вокруг. И бедная девочка стала счастливой в своём гнезде. Мудрый закончил свой путь, а щенок окончательно стал человеком. Спасать больше некого. Мир раскрылся и завертелся волчком. Всё стало правильно. Зачем что–то менять, когда всё правильно? И как можно воздействовать на сон? Сон течёт своим чередом, и его нельзя прервать или изменить. Зачем трогать его персонажей, каждый из которых теряет себя по–своему? У них своя дорога и свой дракон в душе. Любое может мешать жить или помогать жить, и всё зависит от отношения. Если у алкоголика из сна всегда будут деньги на огненную воду и его не будут мучить чувства вины перед близкими и перед самим собой, он счастливо сопьётся и счастливо умрёт, заснув с зажжённой сигаретой во рту. И тот, кто его будет трогать, пытаясь успокоить свою совесть и загладить своё чувство вины, только будет мешать его счастью. Людей сжигает общение, но они испытывают потребность в нём. Люди знают, что нельзя объять необъятное, но всегда пытаются это сделать. Перед каждым из них лежит огромная, своя собственная дорога с бетонными стенами, и эту дорогу придумали не люди. Но они не хотят видеть её и идти по ней, а упрямо долбятся в серые стены по краям. Хотят попасть на соседнюю, чужую дорогу и узнать, куда же она приведёт.

Добрый пёс, бывший мальчик с дёргающейся щекой, который нирвана и брахман одновременно, сказал, что есть борющиеся за человечество, борющиеся за себя и борющиеся за тишину. Борющиеся за тишину ни за что не борются, а борющиеся за себя растягивают борьбу. Никто из трёх не способен понять других, а если поймёт, то он уже перестаёт быть собой. Каждый прекрасно знает, за что он борется и считает, что это лучше, чем делают другие. Нельзя их сталкивать — они покалечат друг друга. Просветления достигнет только тот, кто прошёл через ад. Великое создаётся лишь в промежутках между плохим, и если нет плохого, то нет и промежутков. Элита — это жизнь, она вытянет всех, сорвавшихся с крючка закинутого ими же самими удилища, из проруби. Бегство — худший путь к спасению. Это говорю не я, это говорит он. Говорят миллионы не признанных и признанных в хрустальном шаре. И уже начинает светлеть. «Порше» устал нас слушать и поехал домой. Птицы выпадают из гнёзд и падают в небо. Светлеет не только в душе, но и на Земле. Я вспоминаю, что уже когда–то всё это знал, и именно этот мальчик–пёс открывал мне двери вверх, но потом наступил новый этап. Душа может приспособиться к любому телу, но она никогда не приспособится к фальши и лжи. Хвост дёрнулся, и чешуя посыпалась на пол. Больше нет города — есть только бесконечное пространство и день. Пора проснуться, пора протрезветь. Трезвеют толчками, несколько раз, и это приятно и больно. Тело превращается в спираль, хлопают привязанные к ней красные ленточки. Ветер сдувает кожу, и она выделяется в самостоятельное существо без глаз. Это существо пожимает руку и говорит, что было очень приятно познакомиться, но ему пора. Я с ужасом смотрю на себя, но на мне уже новая кожа. Обновлённый и помолодевший, понимаю, что хочу любви, но не знаю, где её достать. Порой она бродит где–то рядом, иногда отправляется на самые высокие вершины, но всегда, в конце концов, проходит. Только дружба вечна. Но дружба между мужчиной и женщиной тоже всегда исчезает: или потому что перерастает в любовь, или потому что не перерастает. Нирвана и брахман, будешь со мной дружить? Нет, ты не можешь, у тебя другие цели. Тогда погрузи меня в какую–нибудь субъективную реальность: слишком умный я стал. Ведь мой «Порше» может и не вернуться…

Любовь, любовь. Океан любви, море любви, пруд или высыхающая лужица на асфальте? Всегда где–то маячит берег, и остаётся лишь неутолённая жажда чего–то необыкновенного, когда взбираешься на него. Иногда берег крут, и тебя утягивает бушующая пучина. В конце концов, она выплюнет тебя, до конца не переваренного, но сломанного, уставшего и разочарованного. А ты снова выдумаешь голубую мечту и будешь стремиться к ней, убеждая себя в её осуществимости.

У меня была мечта — встретиться с душой космоса. Мечты теперь нет, значит я уже не человек. Я уже не человек, и нет больше света, нет тьмы, нет бесконечного неба под ногами и нет древних дубов в сказочном лесу, нет всего, что мы делали, нет тех, кто стали ближе к нам, чем мы сами, нет жизни, нет радости, нет развития. Есть только старый чешуйчатый дракон, настолько старый, что не помнит, жив он или умер миллиарды лет назад. Дракон тяжело встаёт, выпрямляет затёкшие крылья и растворяется в тумане неизвестности. Долго ещё слышатся размеренные хлопки, но потом и они затухают вместе со всеми чувствами в душе. Ничего не было. Ничего нет.

Спасатель

Сергей был человеком спокойным, одарённым и рассеянным. Он писал стихи и рассказы (его даже печатали в каком–то журнале) и работал дизайнером в небольшом издательстве. Жена его спала со всеми направо и налево: Сергей делал вид, что не замечает, хотя тайно страдал. Он часто думал о чём–то своём и отвечал со второго–третьего раза, когда к нему обращались. Однажды друзья уговорили его показаться хорошему психотерапевту, и оказалось, что у Сергея куча неразрешённых проблем, но, в целом, он вполне здоров. Сергей был довольно общительным и даже весёлым в компании, но временами уходил в парк и сидел там часами, глядя на воду. Рассказы и стихи он писал по ночам. Благодаря своему спокойствию и уравновешенности, Сергей никому не мешал — на работе его любили. Жена жалела его и иногда спала с мужем, хотя не испытывала при этом оргазма. Но время шло, и, в конце концов, они развелись. Тогда–то Сергея и начали посещать странные мысли. Он подумал, что если бы жил в деревне 12‑го века, и еле живой гонец принёс бы весть, что монголо–татары в получасе пути от поселения, то, дабы не обретать своих сограждан на жестокую смерть от рук проклятых захватчиков, сам бы поубивал их всех, тихо и безболезненно. Эта мысль не давала ему покоя, и он даже написал оду «О жестокости и зле во имя добра».

Однажды в офисе случился пожар. В коридоре было столько дыма, что высунуться никто не решился. Две машинистки, секретарша и Алексей — друг и начальник Сергея — заложили щель под дверью мокрой тряпкой, раскрыли все окна и стали ждать помощи извне. Про Сергея все забыли, а он сидел себе за компьютером и оформлял обложку для рекламного проспекта. Окружающее его мало волновало. Потом он почувствовал бурление в животе, поднялся и шагнул в коридор. Алексей что–то дико заорал и захлопнул за ним дверь. Сергей закашлялся и понял что надо действовать. Справа на стене висел пожарный щит. Он разбил стекло, достал топорик и отправился в кабинет спасать своих коллег от страшной смерти, которая бывает при отравлении угарными газами.

Желание

Самый тополиный город в мире улетает с пухом куда–то в сторону. Уже не чувствуется тверди под ногами, и всё пространство вокруг сделалось каким–то зыбким и расплавленным. Воздух разряжен, и я вот–вот окажусь в тишине межзвёздных пустот один. И вот из колеблющейся прозрачности вокруг материализуется ангел и предлагает сделку. Он возвращает меня назад на Землю, а я выщипываю ему больные перья и избавляю от паразитов. Я не хочу ни на что соглашаться, но ангел грустный и вызывает жалость. Приходится брызгать «Дихлофосом».

Я снова стою перед серым домом, и овальное сплющенное солнце слабо проглядывает сквозь тридцатипятиградусную жару. Пытаюсь вспомнить, где я нахожусь, но не могу. Или в Волгограде, или в Москве. Пытаюсь понять, какой сейчас год, но не помню. Люди все скрюченные и жрут кислое мороженое из фиолетовых вафельных стаканчиков. Они в чёрных очках и удивительно похожи друг на друга, как инопланетяне. Я спрашиваю сигарету, а в ответ вылетает проклятие вместе с чёрным клубом дыма из выхлопной трубы. Мотор дико ревёт и уносит скрюченного инопланетянина в атомный подземный завод. Оттуда выглядывает костлявая затхлая радиация, улыбается и прячется обратно. Непонятно, зачем я здесь очутился. Есть одно желание, и, кажется, начинаю понимать, какое. Но в этом задушенном разлагающемся городе нет ни капли воды. Воду выпила зарвавшаяся цивилизация недоразвитых существ, питающихся падалью. Эти существа взяли ровный, блестящий и пахнущий чистотой шарик от бильярда, вываляли его в грязи, насверлили в нём дырок и катают по вселенскому столу сучковатой дубиной глупости. А вокруг вертятся с бешеной скоростью кровожадные лузы, стремящиеся проглотить лакомый кусочек.

Но вот я вижу кувшин. Кувшин абсолютно сухой, хотя в нём спрятан хитрый джинн. Джинн предлагает исполнить одно из трёх своих собственных желаний на выбор. Первое — превратить место, где я сегодня обитаю, в большой и вкусный кусок кремового пирога. Второе — превратить меня в такого же хитрого и несчастного всемогущего джинна в кувшине. Третье — лопнуть и не видеть никогда больше этого тошного мира вокруг. Я выбираю второе.

И вот уже я, синий и прозрачный, вылезаю из сухой глины, расписанной цветочками, и спрашиваю пятилетнего малыша, чего бы он хотел. Малыш не раздумывая говорит, что хочет, чтобы у него была игрушечная Земля. Я и сам не понимаю, как его желание исполняется. Жалкий ангел сидит и плачет рядом, а паразиты снова весело скачут по его перьям. Он говорит мне, что же я наделал, а я прижимаю к себе испуганного малыша с голубым шариком в руке и удивляюсь сам себе: «Неужели что–то плохое?»

Комариное

По Москве прошёл ураган. И вместе с уставшими деревьями напрочь снесло из примитивных людских умов все стремления и чувства. Они обезумели, носятся по улицам, обезьянничают и не могут ничего больше желать. Природа готовит новый Конец Света, тягучий и дурацкий. Концы света, как и всякая смерть, не бывают правильными и очищающими — они всегда мерзкие и ситуативные. Как захлёбывается 18-летняя девчонка на «Титанике» рядом с унитазом: её убьёт не айсберг, а младший брат, шутя засунувший железяку между ручкой двери туалета и стеной. Как втягивается в смерч мальчик, выбежавший спасать доброго соседского пса: пёс просто забьётся от страха в самый дальний угол, и сосед не заметит его. Конец Света схватит мечущихся людишек, сомнёт их, закрутит, раздавит горем, и потом уже убьёт физически. Объявляют, что ураган был столкновением двух бездушных масс. Ты догадываешься, каких? Двух бездушных энергетических структур, находящихся в симбиозе — добра и зла, Бога и Дьявола. Они в миллиард раз могущественнее любого из людей, но так же бездушны, как хруст ломаемых ветром стволов в ожившей темноте. Я тоже бездушен. Жаждущий знаний, как крови, комар, усевшийся на грудь к огромному и сильному, осознавший, что не в силах прокусить твёрдую оболочку, защищающую его. Топчусь по бескрайнему телу и пытаюсь привлечь внимание его высочества, чтобы быть раздавленным в ту же секунду. Но всё бесполезно — этого титана не расшевелить так просто. Если бы он раздавал свои знания — свою кровь каждому первому встречному комару, то давно перестал бы быть тем, кем есть. Он такой большой, только потому, что он хранитель. Хранитель не может быть щедрым и добродушным. В то же время он спасает нас, ничтожных, от беспощадной лавины знаний, которая обязательно раздавит всех комаров, если прольётся вниз. Придём ли мы когда–нибудь к тому, к чему пришёл он? И надо ли это? Всё равно пол и потолок наших ничтожных душонок — добро и зло — никуда не денутся. И мой титан так же, как и я, находится под непереносимым прессом добра на колеблющемся неустойчивом зле. Я настолько слаб, что с подобострастием отношусь к нему, хочу его. Он настолько силён, что вызывает у меня неконтролируемое восхищение и восторг. Но что есть эти примитивные чувства на фоне Вечности? Завтра их распилят и увезут вместе с покалеченными деревьями. Бездушные структуры скоро вновь напомнят о себе. А пока живите, комарики! Живите, приходите в себя, успокаивайтесь. Конца Света пока не будет: да и не всё ли равно? Ведь вы, самые бездушные носители душ во Вселенной, желаете себе правителя с бесконечной, огромной душой. Но не забывайте, что каков народ, таков и царь. Посмотрите на себя и задумайтесь: чего же вы хотите от нас? Что выпрашиваете в бесконечных своих храмах: религиозных, духовных, семейных, политических? Это ваши бури и ваши ураганы, ваши страсти и ваши желания, ваши взлёты и ваши падения. Природа лишь отражает ваш внутренний мир, и вы — сами творцы своей погоды. Всё так точно рассчитано, что нам просто не имеет смысла вмешиваться в заведённый порядок вещей, разве что в экстренных случаях. Мы — лишь основа, пол и потолок. Стены лепите вы сами. Так плохо лепите, что космическая стужа проникает в вашу жизнь и коверкает её…

Трамвай счастья

Не знаю, как я оказался на той остановке. Вероятно, был выпивший, а, может, просто задумался и вышел из метро раньше, чем следовало. Остановка была трамвайная, на табличке был изображён номер моего маршрута. Ещё шесть человек ждали тот трамвай. Минут через двадцать ждать мне надоело, я начал вышагивать вдоль остановки и заметил, что рельсов нет. Я подумал, что их сняли и меняют, но, судя по укатанной земле, их здесь никогда и не было. И тут я увидел трамвай. Он, наподобие рязановского поезда, уходил в небо. Там, наверху, сияло несколько миллионов звёздочек, а трамвай был настолько тёмен и загадочен, что у меня в голове мгновенно возник образ «Летучего Голландца». Эта старая легенда, независимо от слушателя, неизменно вызывает либо лёгкую печаль, либо далёкое содрогание в сердце, либо какие–то древние воспоминания. Я оглянулся на тех, кто стоял сзади, и они тоже смотрели на уходящую тень. Вот сейчас он улетит, и мы останемся сзади, в тесной московской глуши, наедине со своими страхами и желаниями. Останемся за бортом светлой жизни, и не будет в нашем дальнейшем существовании уже никакой тайны. Будем жить, жить, жить, выживем весь отпущенный нам срок, а потом опять будем жить, пока не уживёмся в ничто. Может побежать, подпрыгнуть выше дома и ухватиться за поручень этого невиданного и живого трамвая? А если это просто красивая приманка, жирный червяк, заброшенный в наш гниющий пруд кем–то высшим от безделья? Что мы делаем с рыбами, которых не собираемся есть? Иногда выпускаем назад, вялых и полу заснувших, иногда в другой пруд — пусть живут там. Иногда просто смотрим в пустые рыбьи глаза и думаем, какие же они глупые, а рыбы бессмысленно дёргают хвостом. На трамвае разгорается пожар и он уносится в бесконечность, я уже целуюсь с девушкой стоящей рядом, такой же счастливой, как и я. Счастье коснулось нас своей неизученной бездной и унеслось. Настаёт очередь дождя и заката. Водяная лавина высыпается с небес, отражая в себе туманные фонари, и девушка умирает у меня на руках. Я встаю на колени и молюсь. Молюсь судьбе, воздуху, всему, во что верю и не верю. Вода всё скапливается вокруг меня, я уже по пояс в ней, уже по грудь.

Меня выловили аборигены. Они раздели меня, обмазали чем–то, посадили у костра и стали изгонять злых духов. Потом отнесли на ближайшую ферму, и меня выхаживала фермерская дочка. Она садилась мне на живот и обтирала потное лицо салфеткой, а я смотрел на неё и желал встретить красивого мужа, много–много добра и чтобы Патрик Рафтер выиграл Кубок Дэвиса…

Как я оказался в Австралии, выйдя у Павелецкого вокзала, навсегда останется для меня загадкой. Жена говорит, что я вступил в контакт с НЛО и должен написать об этом в «Московский комсомолец». А я ничего не помню. Только смутный сон про «Летучего Голландца» и улыбающееся лицо австралийской девушки. Но с тех пор не было депрессий, не было неврозов, не было тяжких метаний и психотерапевта — не было меня прежнего. Я уже знаю, что такое счастье, и я буду искать тот трамвай. А когда найду, плюхнусь на пустующее водительское кресло, попрощаюсь с Землёй и нажму на педаль газа изо всех сил. Закричу: «Здравствуй Вечность, я вернулся! Ты, наверное, соскучилась без меня!?» «Привет, любимый!» — услышу я ласковый голос, и откроюсь до самой мгновенной мысли, до самого ничтожного образа, когда–либо промелькнувших в моей душе.

Любовь матерей

На день рождения Оля хотела преподнести ему сюрприз. Она пошла к медиуму и попросила вызвать дух его покойной мамаши.

Он начал просыпаться, она поцеловала его в лоб и поставила рядом небольшую коробочку, перевязанную двумя ленточками. Анохин заворчал, она шепнула ему, что любит и поздравляет, и убежала на работу.

Почистив зубы, он пожужжал электробритвой и пошёл открывать подарок. Когда он дёрнул за бантик, ленточки как–то странно сами собой разошлись и съехали на пол. Затем с жужжащим звуком в крышке пробилась дырочка, оттуда выпрыгнуло нечто скользкое, со множеством отростков, и схватило его за лицо. Глаза Анохину закупорило, и он стал судорожно сдирать монстра со своего лица. В этот момент внутренним взором он увидел мать. «Здравствуй, сыночка, — прохрипела она и кинулась его лобзать и обнимать. — Мне так плохо здесь без тебя!»

Он оторвал, наконец, от лица существо из коробки. На том тотчас проступили мамины глаза и глянули осуждающе. Через секунду он уже держал в руках материнскую голову, с торчащими на ней пучками потных седых волос, облезлой полуразложившейся кожей и большой бородавкой на правой щеке. «Что же ты, сыночка, со мной делаешь!? — укоризненно сказала голова. — Я так соскучилась по тебе!»

Анохин закричал и выкинул голову в окно.

Она вошла вся цветущая, щебечущая, скинула пальто и весело пробежала в комнату. Анохин висел на люстре, окоченевший, с застывшей гримасой ужаса на лице и вывернутом в углу рта языком. На столе лежала открытая коробочка с письмом от матери, нацарапанным корявым почерком мадам Елены. Внизу красными чернилами было приписано: «Спасибо за сынка!»

В них

Великий учёный умер, неся в себе огромный энергетический заряд, ударился о стену вселенской энтропии и на отскоке угодил прямо в мировой разум, перевесив собой чашу космических весов.

Я как раз пытался обогнать на повороте запылённый «Газик» с открытым кузовом, когда что–то произошло с моим сознанием, внутри открылись и закрылись неведомые двери и я ощутил себя в новом качестве. В чём было отличие меня старого от меня нового я сразу толком и не понял, но сквозь крышу моей «шестёрки» и бок грузовика я отчётливо увидел красные телячьи ноги без упаковок сваленные на грязное днище. То, что все небелковые предметы стали вдруг прозрачными, меня не чуточки ни удивило. Гораздо более странным было то, что за рулём «Газика», нахлобучив на голову дебильную кепочку и с окурком «Беломора» во рту, сидел я. Неделю не бритая щетина впивалась в палец, когда я подносил руку, чтобы стряхнуть пепел. Мысли были самые разные, но более всего хотелось водки и забить «козла» с ребятами с нашей базы. Какая–то «шестёра» меня подрезала, я дёрнулся влево, поймал её бок на бампер и со всего маха расплющил о стену дома с другой стороны улицы. Пока я летел через две полосы, я с ужасом увидел себя, в пиджаке и при галстуке, сидящего за рулём гибнущей легковушки. Я саданулся башкой об руль и так и просидел минут десять в состоянии ужаса. Дверь открылась и я увидел себя мёртвого в пиджаке, лежащего посреди улицы и себя нахмуренного, в милицейской форме, сверкающего глазами. Я выволок себя из кабины, саданул со всей силы лицом о подножку и закричал себе в ухо: «Ты что ж это сделал, сука!?» Потом я засунул себя на заднее сиденье и повёз в участок, другой я сел рядом со мной сзади, а ещё один я остался собирать показания. Кидая себя в комнату с зарешёченным окном, я заметил там себя плачущего, пьяного, избитого и с огромным фонарём под глазом. Плакал я потому что вчера получил зарплату, всю ночь пил с полузнакомыми мужиками в парке, а потом они меня избили и забрали все деньги. Месяц назад у меня убили дочь, зарезали ножом на квартире у подруги. Теперь у меня нет никакого смысла в жизни. Только водка.

Я так окончательно и не протрезвел, когда меня выкинули на улицу и я отлетел к белой иномарке. Из сломанной руки снова выплеснулось немного крови и испачкало белоснежное крыло. Дверь машины изо всех сил ударила меня в живот, я согнулся и увидел над собой себя, с массивной цепочкой на толстой шее и сотовым, свисающим с пояса. Я явно нервничал и несколько раз ударил себя тяжёлым ботинком по голове. Потом снова залез за руль и немного отъехал в сторону от воющего и окровавленного себя. Через несколько минут на заднее сиденье впёрся я-мент и прошептал себе в ухо сумму. Я не выдержал и потянулся в пиджак за пистолетом, но я сзади вынул стальную проволоку и стал сдавливать свою ожиревшую шею. Пистолет выпал у меня из руки и я изо всех оставшихся сил надавил на газ. Иномарка въехала в машину впереди, и я стал терять сознание. Тогда я последним рывком задушил себя, протянулся вперёд и обшарил карманы. Из носа текла кровь, я ругался матом, вытирая её, но когда нащупал в брюках толстый бумажник, сразу успокоился.

Когда я пришёл домой, увидел себя стоящим у плиты в прозрачном халате, распаренным и явно без трусов. Мне стало противно, я схватил себя за голову и стал макать её в кипящую подливку. Я жутко орала, лицо всё обварилось и я перестала видеть, но всё–таки нащупала рукой кухонный нож и вставила его себе в область сердца. Я, макающий себя в кипяток, сразу обмяк, и, всё ещё дико оря, я выбежала на лестничную клетку и упала с лестницы. Шея сломалась.

Я насиловал себя на углу, я переезжал себя асфальтовым катком, я топила себя новорожденного в проруби, я сажал себя на электрический стул и дёргал рычаг, я бил себя молотком по спине, я целился в себя из винтовки с оптическим прицелом, я пускал в себя торпеду с ядерной боеголовкой, я прыгала с крыши пятидесятиэтажного дома, я ненавидел себя — убийцу, военного, сволочь, человека. Я был великим учёным, я был мировым разумом, я не мог умереть, я не мог существовать. Вечность сомкнулась вокруг меня — чаша вселенских весов, перевешанная знанием, нашла свой новый баланс. Навсегда…

Милитаризм

Отгремел последний взрыв, и из траншеи вылез почерневший человек. Он был похож на жука, глаза были злые, губы подёргивались. За последние три часа город стал мёртвым. Его жители тоже были мертвы, и город похоронил их под горами пепла. Человек был последним жителем. Вокруг траншеи на вертолёте летал последний нападающий. Он только что выпустил последний заряд и промазал. У жителя патроны кончились пять минут назад. У вертолётчика кончалось горючее.

— Спускайся сюда, пидор! — закричал житель, пытаясь заглушить голосом шум вертолёта. Нападающий понял его и потянул на себя ручку.

В метре от земли мотор заглох, и вертолёт хряснулся об землю. Нападающий вылез из кабины, держась за голову. Житель угрюмо приближался, сжимая кулаки. Нападающий поднял лицо, и житель увидел знакомую рыжую щетину и голубые глаза. Когда он был подростком, в его семью приезжал мальчик из соседней страны. Две недели они были заклятыми корешами, обошли все музеи, и сверстник даже подбил его на получение первого сексуального опыта в местном борделе. Житель замер в замешательстве.

У нападавшего между пальцами сочилась кровь, на лице играла задумчивая улыбка. Он вспоминал. Потом нападавший вынул флягу и протянул её жителю. Житель глотнул и вытер рот рукавом. Он не улыбался, он исподлобья смотрел на двухнедельного приятеля и думал, что делать дальше. Оставляя фашиста в живых, он предавал родину. Из–за него он потерял сегодня своих жену и сына. Но убивать его не хотелось. Можно было просто уйти. Но житель не знал, куда ему идти. Вся страна в развалинах, везде смерть и голод. Кроме того, он уже настроился на смерть. Странно, что он ещё жив. Он не знал, что делать.

Нападавший присел на обломок, достал компьютер и стал давить на клавиши. Житель присел рядом — ему надо было отвлечься и забыть о своих проблемах. На экранчике летали вертолёты, гремели взрывы, бегали и гибли солдатики. Потом в живых остались только двое. Они сели на обломок, достали компьютер и стали смотреть на экран. Вокруг медленно тухло красное зарево. Вставало солнце. Оно осветило мёртвый город и двоих людей. Фактически, эти двое тоже были мертвы. Они были мертвы ещё до своего рождения, а подростковая встреча только подчеркнула их мёртвость. Это были мёртвый мир, мёртвая планета, мёртвая Вселенная, мёртвая Вечность. И ничего больше — только война и смерть.

Компромисс

Всё последнее время Саша был уверен, что его жена — одноразового использования. Кто её использовал и когда — он не помнил, может даже, это был он. Но теперь её следовало выкинуть на помойку, а она почему–то выбрасываться не хотела, постоянно появлялась у него перед глазами и мешала. Он смотрел на её тело, очень молодое тело, и ему виделись грязь, морщины, прикосновения огромных пальцев и утрата свежести. Потом Саше приснилось, что его близкий друг притащил жену голую и мёртвую в мешке, и они долго её насиловали. Он проснулся в состоянии глубокого стресса и решил — надо что–то менять. Так как он был противником всякого насилия и исповедовал классические моральные принципы и нормы, Саша решил обратиться к бандитам с просьбой. Просьба должна была заключаться в следующем: те сдирали с неё кожу, а он, в свою очередь, обновлял содержимое. Менял внутренность чайного пакетика–прокладки–памперса–презерватива–фотоплёнки–салфетки, дабы дать ей новую жизнь.

Представитель бандитов сидел в кафе с надвинутым на глаза капюшоном и посасывал фанту из стаканчика. Саша сел напротив и дрожащими руками протянул ему фотографию и конверт с деньгами. С утра он уже встретился с человеком, представившимся известным хирургом, и тот обещал, что если Саша успеет притащить содранную кожу в течении часа, он наполнит её неиспользованным и свежим содержимым. Теперь Саша сидел напротив бандита и ждал, когда он что–нибудь скажет. Бандит с хлюпаньем дососал содержимое стакана, достал из пакета бутылку и наполнил стакан новой порцией фанты. Саша не выдержал и попросил пересчитать деньги. Бандит всё ещё не сказал ни слова, и он начинал подумывать, что ошибся. После четвёртого стакана фанты Саша схватил конверт и быстро зашагал к выходу из кафе. В этот момент он вспомнил про фотографию и обернулся, чтобы взять её, но бандита на своём месте уже не было. На столике одиноко поблёскивал недопитый стакан, и никаких следов человека и фотографии. Саша перекрестился, подошёл к официанту и спросил, куда девался человек в капюшоне. Официант удивлённо посмотрел на него и сказал: «Как куда!? Пошёл выполнять ваше задание! Вышел через чёрный ход…» Саша медленно побрёл домой, но тут до него дошло, что официант не мог подслушать их разговор, поскольку они ни о чём не говорили. Он испугался. Испугался за жену и пошёл домой — почти побежал. Не слушающимися пальцами Саша вставил ключ в скважину и понял, что дверь уже открыта. С сумасшедшими глазами пробежал по комнатам, заглянул в ванную и увидел жену. Жена, как ни в чём не бывало, сидела в ванне и смотрела на него непонимающим взглядом. Потом она потянулась, как кошечка, и сказала «Иди ко мне, дорогой!» У Саши опять возникло то самое неприятное ощущение, как будто его заставляют пить многократно спитой чай или напяливать описанно–окровавленный памперс. Он сделал усилие над собой, сказал «Я сейчас!» и пошёл в комнату обдумывать своё положение. Там, к великому его удивлению, сидел бандит из кафе, со стаканом фанты, но уже без капюшона. По всей видимости, за те двадцать минут, которые прошли с их встречи, он переболел тремя стадиями сифилиса, и нос у него теперь отсутствовал. Глаза были красноватого оттенка, а на губах переливалась страдальческая улыбка–гримаса. «Вы всё ещё хотите содрать с жены кожу?» — спросил он проникновенным голосом, и Саша задёргался. «Да, хочу… Нет, всё отменяется. Ни в коем случае! Не хочу. Только, чтоб я этого не видел. Я хочу получить уже свёрток. Хотя не надо! Я боюсь, что она умрёт. Нет, сдирайте!» Он сам не понимал, что лепечет. Бандит ждал. В этот момент вошла жена в полотенце с цветочками. «Это твой новый приятель?» — удивилась она.

Саша не знал, что делать. Он бы немедленно повесился, но боялся Бога. Он всегда представлял обитую железом дверь с десятком замков, на пороге стоит апостол Пётр с перекошенным гримасой лицом и гигантским посохом в руке и произносит страшную фразу: «Доступ ограничен!!!» Он боялся, что бандит сейчас кинется на жену и сделает своё дело, а доктор не сможет поменять её содержимое, и она умрёт. Саша раздваивался, разтраивался, разчетверялся. Жена села верхом на стул. Полотенце упало, но её закрывала спинка. «Может, дадите мокрой женщине переодеться?» — спросила она смешливо. Бандит встал, а у Саши перед глазами предстало видение жены из сна — голой, изогнутой, безжизненной и насилуемой другом. Он вышел за бандитом и шарахнул дверью. «Я не знаю, что делать», — сказал он решительно. «Давайте пойдём на компромисс, — сказал человек без носа. — Мы не будем убивать вашу жену, а вы перестанете с ней жить. Зачем набивать использованный чайный пакетик свежим чаем, когда можно купить новый?» Он был прав. «Но новый тоже вскоре станет спитым!» — сказал Саша. Дело двигалось и он приободрился. «Могу предложить вам целую пачку, — сказал его собеседник. — Вам хватит её до конца жизни». У Саши задёргалась губа: «Где вы её возьмёте?» «Это уже наши проблемы», — ответил человек.

Врач оказался придурком и вруном. Он просто хотел получить сумму денег и сбежать. Но теперь у Саши было много жён. Он больше никогда не испытывал чувство изношенности и использованности их. Зато у него появилась другая проблема. Каждый день он изо всех сил ломился в ту самую дверь, за которой скрывался апостол Пётр, но говнюк так и не выходил. Потом у Саши кончались силы, он последний раз ударялся лбом в железо и шёл к своим жёнам. До завтра.

Физиология

1

— Слушай сюда, сынок! — сказал ободранный щетинистый бомж с расквашенной скулой. — Меня зовут Алексей Алексеевич Ух..! — он закашлялся.

Я положил 10 деноминированных копеек в чёрное и лохматое, лежащее на асфальте, и поспешил вперёд. Не успел я сделать и пяти шагов, как чья–то сильная рука легла мне на плечо. Я попытался вырваться, но что–то стукнуло меня по голове, и сознание плавно покинуло тело.

— Ну вот, — сказал хрипловатый голос, и я понял, что уже могу слышать, — наша физиология уже приходит в порядок и скоро будет готова для опытов. Позвольте ещё раз представиться: меня зовут Алексей Алексеевич Ухтомский, академик АН СССР, лауреат Ленинской премии. А как ваше имя, молодой человек?

Я открыл глаза и попытался пошевелить хотя бы одной из конечностей. Бесполезно!

— Да что вы так волнуетесь! — сказал Алексей Алексеевич, — Я же учёный! Вам должно быть известно, что учёные, а тем более великие учёные, каковым я и являюсь, никогда не убивают людей из гуманистических соображений, если их не заставит необходимость. Я собираюсь всего–навсего вас препарировать и отпустить, если вы, конечно, не скончаетесь в процессе эксперимента…

Взгляд мой сфокусировался, и я разглядел над собой ухмыляющееся лицо давешнего бомжа в ореоле яркого электрического света. Я догадался, что привязан к операционному столу и закричал.

— Тише, тише! — зашептал испуганный Алексей Алексеевич. — Я же просил вас не волноваться!

У меня появилась надежда, и я закричал ещё громче.

— Не то вы разбудите моего волкодава, который уже не ел четверо суток, и мне придётся изменить условия эксперимента и препарировать вас несколько не так, как изначально планировалось… Чем кричать, лучше послушайте рассказ о том, как мы с моим учителем Введенским Николаем Евгеньевичем открыли явление доминанты в лохматом тысяча девятьсот, дай Бог памяти, кажется, третьем году…

Я решил, что надо тянуть время, и спросил недоверчиво:

— Прошу прощения, но сколько же вам сейчас лет?

Мой тон задел бомжа–академика, и он, брызгая слюной, начал распаляться:

— Сколько мне лет? Да мне не сколько лет! Я умер в 1942-ом году в Ленинграде! Я был страшным материалистом и не верил в Бога! Всю жизнь я издевался над бедными маленькими животными! Как ты думаешь, сынок, куда я попал? — Он вытер накатившуюся слезинку тыльной стороной ладони, и тут же глаза его остро сверкнули, а щетина разошлась над жестокой ухмылкой, больше напоминающей оскал. — Ты, наверное, знаешь, что Сатана иногда возвращает к жизни самых преданных своих слуг? Я именно такой слуга!

Он немного успокоился и продолжил:

— Так вот, молодой человек, был я тогда немногим старше вас, и очень любил красивых девушек… Но это не важно. Резали мы кошек с Николаем Евгеньевичем всё утро, резали, резали. А потом нате вам! Слава Богу, что Николай Евгеньевич стормозил, не то быть бы мне аспирантом до старости!

Алексей Алексеевич натянул резиновые перчатки.

— Я пока буду готовиться к препарированию, советую послушать вам моего коллегу Чарльза Скотта Шеррингтона, лауреата Нобелевской премии, между прочим. Я думаю, он вам расскажет о синапсах!

Он загоготал, и я услышал новый голос откуда–то справа.

2

Чарльз Скотт оказался очень весёлым человеком. Он сразу же заткнул мне рот какой–то окровавленной тряпочкой, оставшейся, по–видимому от предыдущих экспериментов, и принялся рассуждать о переходе возбуждения с одной нервной клетки на другую. Временами он ударял меня волосатым кулаком по уху, видно, от избытка чувств. Сначала мне было не до его разглагольствований, но потом я вспомнил гениальную фразу — «если не можешь сопротивляться насилию, расслабься и получи удовольствие». Потихоньку я начал проникать в смысл его изречений. Получалось, как будто нервная ткань, лежащая в основе жизнедеятельности человеческого организма, состоит из тел нервных клеток — нейронов и их отростков — аксонов. Между аксонами и частями клеток, к которым они подходят, есть, обычно, небольшой зазор — синаптическая щель. Контакт между нервными клетками и называется синапсом. В этой щели происходят интересные вещи. Конец аксона, как и тело клетки, к которой он подходит, естественно, покрыт мембраной. Из мембраны аксона с помощью каких–то пузырьков вещество–посредник, называемое медиатором, выбрасывается в щель, а белок другой мембраны его улавливает. Всё это происходит только когда организму требуется по нервному волокну передать нервный импульс куда–нибудь. Такой синапс называется химическим. Кстати, Скот Чарльз (или как там его?) сказал что при жизни своих синапсов он так и не увидел — их разглядели через семь лет после его смерти. Благо, теперь, когда его нынешний повелитель смилостивился и даровал ему новое тело, Скотт может любоваться на своё открытие сколько угодно. При этих словах учёный в припадке радостного возбуждения пнул операционный столик ногой, мир резко качнулся влево, и я понял, что сломал ногу об пол. Где–то за стеной заворчала собака, разбуженная грохотом, и мне стало совсем неуютно. Чарльз поднял столик, и, как ни в чём не бывало, продолжал. Клетка, уловившая медиатор мембраной, и не подумает реагировать, если в нескольких других местах её мембраны не произойдёт то же самое. Зато если она отреагирует, начинается самое интересное. Несмотря на боль в переломанной ноге, я так заинтересовался, что решил обязательно заняться физиологией, если, конечно, выживу. В общем, каждая мембрана внутри заряжена, и заряжена отрицательно. Когда она отвечает на медиаторы в синаптических щелях, её заряд падает и, в конце концов, становится положительным. Изменённый заряд скачет по аксону к другому синапсу и заставляет медиатор выбрасываться в щель. В дело вступает белок, и дальше пошло–поехало.

Чарльз Скотт запыхался, вытер пот со лба и окликнул Алексей Алексеевича. Вместо него отозвался другой, и голос показался до боли знакомым. Шеррингтон вытер об меня руки и не спеша заковылял в сторону.

3

Мне показалось, я знал этого человека очень давно. Знакомая по школьному учебнику биологии серьёзная физиономия выражала глубокую задумчивость, а добрые человечные глаза видели перед собой прекрасную физиологическую систему, в чём–то сходную с системой его любимых животных — собак. Иван Петрович, не торопясь, вынул импровизированный кляп из моего рта и заговорил без выражения:

— Шеррингтоны, Бернштейны, Дюбуа — Реймоны — все они пешки по сравнению со мной. Это я придумал возбуждение и торможение. Я подсказал бородатому принцип доминанты. И я, а не кто–нибудь ещё, изобрёл самую страшную пытку всех времён и народов — электроды, не дающие подопытному заснуть. Какое наслаждение видеть глаза существа, изнывающего от утомления! Как оно медленно начинает трястись в предсмертных судорогах, всё ещё моля о пощаде! И жизнь плавно покидает измученное тело. Впрочем, скоро я всё это увижу вновь. И трястись будет не какая–то жалкая собаченция! Только сперва надо закончить одно дело. Конкретно, просветить Вас по поводу моей рефлекторной дуги.

И он стал рассказывать. Он рассказал, как формируется возбуждающий потенциал, как он идёт с рецептора по чувствительному пути в спинной мозг, как из спинного мозга по двигательному пути импульс поступает в рабочий орган, а оттуда снова на рецептор, который передаёт информацию в кору головного мозга. Постоянная связь коры и рецепторов обеспечивает достижение полезного приспособительного результата: кора осуществляет коррекцию — определяет, что нужно человеку, без чего он мог бы обойтись, а что и, вообще, ни к чему. Он объяснил про хитрые процессы торможения, когда импульс направляется по запасным путям в объезд. Он даже объяснил открытие Дейла по поводу высвобождения возбуждённым нейроном одного и того же медиатора во все синоптические щели. Иван Петрович сказал, что уже помер, а всё ещё надиктовывал тупому Дейлу это самое его «открытие» из–под земли.

У меня появилась какая–то странная отрешённость и тихий гул в ушах. Говорят, почти все люди заранее чувствуют приближающуюся кончину, и именно это похоже со мной и происходило. Великий учёный всё ещё говорил что–то насчёт нервных центров, но я его уже не слушал. И тут я ясно осознал, что всё происходящее со мной — не более, чем ночной кошмар, страшный сон, и стоит только слегка пошевелиться, разлепить веки, как мерзкое видение исчезнет, и всё снова будет хорошо. Хорошо, скучно и банально — пустая жизнь без синапсов и медиаторов. Я крепко зажмурился, но Иван Петрович никуда не делся. Тогда я побился затылком о поверхность стола, но всё осталось по–прежнему.

— Думаете, что всё это — ночной кошмар? — в первый раз улыбнулся Иван Петрович, словно прочитав мои мысли. — Ошибаетесь. Это — РЕ–АЛЬ–НОСТЬ.

Из–за его спины появились Алексей Алексеевич в перчатках и Чарльз Скотт со скальпелем, электродами и машинкой для вскрытия черепа.

— Что ж, преступим к препарированию, коллеги? — прогремел голос Ивана Петровича.

Встреча змей

Владислав Николаевич Питон пришёл в класс довольно весёлым. Он всю ночь читал фантастическую книжку про эксперименты со временем, а по дороге в школу высосал поллитровую банку пива. На перемене он надавал по ушам нескольким второклашкам, неосторожно высунувшимся из класса, вывалял портфель ботана Пиклюева в унитазе и засунул спичку в замочную скважину на двери кабинета химии.

Молодая учительница геометрии с раскрасневшимися щеками напрягалась изо всех сил, чтобы перекричать двадцать девять подростковых глоток, а Питон в это время составлял матерные записки, порочащие их девочек. И вот как раз когда он дошёл до замученного влагалища Катьки Степновой, наступила неописуемая, полная тишина. Он мгновенно переместил взгляд с записки на учительницу и увидел, что она стоит с полуоткрытым ртом, как статуя, не шевелится и, более того, не дышит. Все остальные существа, находящиеся в классе, были в аналогичном состоянии.

Поначалу такая ситуация Владислава приколола. Он даже обрадовался и решил воспользоваться случаем и двинуть по зубам верзиле Чиплову, который его частенько ущемлял. Но результатом удара была не пара вылетевших зубов, а отбитая рука. Верзила же не шевельнулся. Тогда Питон попытался сдвинуть какую–нибудь вещь, но это у него тоже не получилось. По сути дела, двигалось в классе только: его ручка, которую он держал в момент, когда всё произошло; его одежда и всё, что она в себя включала; он сам. Дверь была закрыта, и выбраться из класса не представлялось возможным. Окна тоже были закрыты и заклеены на зиму.

«Время остановилось! — понял Питон. — Времени больше нет!» Вернее, время было, но только для него и для его ручки…

Весь класс ахнул, когда хулиган и садист Владька Питон вдруг телепортировался со своего места в ноги к Наталье Викторовне, а сама Наталья Викторовна с визгом отскочила и начала рыдать. Питон был с разбитой окровавленной головой и лежал без движения. Из уха его торчала ручка, также испачканная в крови, кровь была и на доске, слегка продавленной, как будто об неё долгое время бились головой. Как всё это произошло никто так и не смог объяснить следователю. Когда Питона унесли в целлофановом мешке, а полкласса увели в состоянии шока врачи, наиболее морально устойчивые стали доказывать ему, что не было абсолютно ничего — всё произошло мгновенно. И Питон появился у ног учительницы мгновенно, и доска оказалась испачканной мгновенно. Конечно, он никому не поверил. А вот отпечатки пальцев на ручке были только питоновы и ничьи больше. Записочку покойного следователь тоже прочитал — сильно смеялся. Судебный эксперт сказал ему, что весь класс мог находиться в состоянии гипноза, но это уже фантастика.

Скоро повесилась у себя дома Наталья Викторовна. Потом ученики, присутствовавшие в тот день, тоже начали сводить счёты с жизнью. Кто–то бросился под поезд в метро, кто–то вспорол себе живот и намотал на шею кишки. Когда из 32‑х человек в живых осталось семь, их всех отправили в психбольницу и стали держать под бдительным контролем. В результате один пацан разбил чашку и воткнул себе в горло осколок, Катя Степнова утопила себя ночью в унитазе, забив отверстие, а ещё одна девочка съела градусник и умерла от отравления ртутью. Оставшуюся четвёрку привязали к кроватям и до сих пор боятся развязывать.

А что же стало с Владиславом Николаевичем? Он прекрасно себя чувствует в аду. Черти ему попались добрые, сердобольные, сочувствующие. Работой очень сильно не нагружают и даже его любимую фантастику дают читать. А работа у него такая. Окажется он рядом с каким–нибудь дядькой. Дядька этот убийца или что похуже — одним словом, чёртов клиент. Сами понимаете, Питона он не видит. А Питон посмотрит на него да и выдумает какую–нибудь весёлую фантастическую штучку вроде той, что выдумали для него. И сам же её и провернёт. И смешно, и полезно. Жизнь прекрасна, если так на неё посмотреть!

Опасная работа

Мы работали тогда журналистами в одной из московских газет. Наташка, она — агрессивная, напористая. Я, наоборот — тихий, интеллигентный. В общем, разводили мы клиентов хорошо. Один известный банкир выболтал, что в 1989‑м году, будучи директором плодоовощной базы, украл пять составов с финской сырокопчёной колбасой… Он сам так и не понял, как он нам это рассказал. Потом за нами бегали несколько его парней, совали конверты с деньгами и угрожали, но статью мы всё равно напечатали. И вот однажды Наташка выкопала человека, который считает себя ангелом. Она была довольно сильно возбуждена, когда рассказывала, а я сразу решил, что ничего интересного встреча с ним не обещает. Так оно и было — в первый раз ангел просто не явился. Во второй раз он согласился уделить нам несколько минут в метро. Когда мы вышли из поезда, он уже стоял, прислонившись к столбу — обычный среднего роста человек в сером пальто. Но мы почему–то сразу поняли, что это именно ангел. Мы поздоровались, и он попросил нас быть как можно более краткими. Мы, слегка обиженные, в свою очередь попросили его давать точные и краткие ответы. Он согласился.

— Тогда с банальностей, — сказал я. — В чём смысл жизни?

— Я полагаю, в жизни. Хотя личный найденный смысл тоже имеет смысл.

Наташка сразу «наехала»:

— Почему так неуверенно и каламбуристо? Вы же ангел!

— Бытиё многозначно и парадоксально, — ответил он.

— Так быть или не быть? — спросил я. Ситуация начинала меня раздражать.

— Наверное, стоит попробовать и то и другое.

— Ангелы смеются? — спросила Наташка.

— Да, но мы смеёмся внутренне. Я люблю юмор выстраданный, заслуженный, глубокий.

— Будет ли Конец Света? — спросил я.

— Не исключаю. Но это зависит только от вас. Не от массы, а от каждого конкретно. Если хоть один будет против, то — нет.

Наташка:

— И как вы стали тем, кем являетесь?

— Я предстал перед Судьями — я, забывший свои детские мечты, я, решивший, что всё, что ни делается, всё — хорошо. Мне открыли глаза.

Я:

— И теперь вы здесь? Какова же ваша миссия?

— Люди проявляют свою силу, свою жестокость и агрессию — я впитываю это в себя.

— Меняется ли мир? — мне стало как–то спокойно и уютно. И тут он замялся на несколько секунд.

— Пока не успел заметить, — сказал он наконец. — Люди до безумия консервативны — не любят ничего менять, кроме поверхностного. Скорее, его меняют — осторожно, изнутри…

— Кто? — Наташка уже стояла с открытым ртом — интересно ей было.

— Философы. Есть такая категория существ, не обязательно людей. Люди верят во внешние устоявшиеся формы, философы — в формы, устоявшиеся внутри них. Всё, что внутри, ищет лёгкий путь и способно изменять. Притом, философы могут воспринять и использовать всё многообразие внешних форм…

— А кто отвечает за нашу судьбу, пишет её? — спросил я.

— Отвечаем мы, а творите её вы сами. Вне времени, до жизни и после жизни, по определённому закону. А закон есть Бог.

Тут уж я задумался. Я очень хорошо понимал и чувствовал всё, что он говорит, и, поверьте, было над чем задуматься. Наташка что–то заволновалась:

— А вас не смущает, что всё это может быть напечатано? Вы поставили на это защиту «от дураков» или что–нибудь такое?

— Дураков нет. Хотя… Если после всего, что я вам сказал, вы задаёте такие вопросы, в этом можно начать сомневаться…

Выражение лица его было по–прежнему серьёзным, но весёлая искорка промелькнула на мгновение в его глазах. Он глянул на часы и сказал, что если через пять секунд не убежит, опоздает на важную встречу. Мы попрощались. Я рассчитывал почувствовать что–то необычное, когда жал ему руку, но ничего такого не произошло. Он сел в поезд, последний раз глянул в нашу сторону, и мне показалось, что лицо у него невероятно уставшее и измученное.

Мы состряпали что–то из этого короткого интервью. Признаться, дурацкое, и, естественно, это не напечатали. Не до того нам было. Скоро мы вообще ушли из редакции. Наташка бросила мужа и мы обвенчались. Вся жизнь моя идёт с тех пор как во сне, как будто я постоянно нахожусь в трансе. Люди — неестественные, предметы — нереальные. Я ищу вокруг добро, а вижу только волнистые причудливые формы и познание — бесконечное познание, отравляющее душу. И мне не хочется любить, не хочется стремиться к чему–то. Хочется только утонуть в этой ужасной, серой, холодной вечности вокруг — без ангелов, без Бога, без меня. И долго–долго идти ко дну, пока не стукнутся ноги о холодный песок и не найдёт покоя моя сущность, съедаемая коррозией…

Копыто лошади

Неуютно я чувствую себя в этом мире. Как клочок бумаги, как обёртка из–под «Сникерса», как бычок от сигареты, как испорченная ручка, как отработавшие часы. Всё, что я мог сделать, я уже сделал. Всё написал, всё узнал, всё попробовал, всё выпил. И вот теперь я ничего не хочу. Некоторые люди готовы пойти на всё, чтобы ничего не хотеть, их терзают смутные желания, очевидные желания, непонятные и глупые желания, желания, которые, исполнившись, образуют на своём месте новые. А меня уже не терзают. Всё, что мне осталось — только умереть. Вот так и наступает смерть. Когда человек ничего больше не хочет — значит, он умер. Он играет в «русскую рулетку» до тех пор, пока пуля не пройдёт сквозь его мозг, он прыгает с километровой высоты без парашюта и он ничего не понимает. Не понимает, почему он так равнодушен к смерти, куда делись его желания, почему ему наплевать на всех, кроме себя, а сам он бежит умирать. Странно? Не очень. Просто это смерть уже вошла в него — она отняла у него ненависть и желание отомстить, она отняла у него ощущения и ему расхотелось есть и трахаться, она отняла у него желание быть, отняв разум, и всё остальное. Был один случай, кажется, с Горьким. Поехал он в деревню и разговорился с одним мужиком. Мужик был грустный и сказал, что завтра умрёт. Горький посмотрел, какой он молодой и здоровый, и стал заверять, что с таким бугаём, как он, ничего не может случиться. А наутро мужика убила копытом лошадь. И я говорю, что есть такое состояние — предсмертное. С какого–то момента человек начинает готовиться или его начинают готовить к трансцендентному. Вот поэтому у него исчезают желания. Это всё чушь, что перед смертью люди что–то хотят. Они могут притворяться хотящими, чтобы заранее не расстраивать близких. И сейчас я в таком состоянии. Зачем я всё это пишу? Зачем диктовал Павлов, что он чувствует, когда умирал? Думаете, у нас с ним желание такое? Нет, просто надо занять себя чем–то, пока душа одевается, дабы вступить в новый мир подготовленной и не замёрзнуть. А в том мире тоже будет трансцендентное, и в мире, который за ним. И что такое смысл, если он за гранью познаваемого? Есть вещи, есть события и явления, но смысл скрыт. И поэтому все мы в ловушке, мы всегда в ловушке! У каждого есть своя ловушка, и она безупречна. Настолько безупречна, что нет ни малейшей надежды, что найдётся щель, маленькая дырочка или неточность, через которую можно будет выбраться, обойти поймавший тебя закон. И все трепыхаются, долбятся лбом о стены, пока не наступит предсмертное состояние, и никому и невдомёк, что за пределами ловушки просто ничего нет, вакуум. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. И если бы даже нашлась какая–нибудь щёлочка, этот вакуум высосет тебя наружу, хватающегося за разные предметы внутри, высосет по частям, по клетке, по молекуле, и летать твоим частицам вечно по настырной темноте. Но радует хотя бы то, что все ловушки такие разные по форме и цвету, нет, наверное, двух одинаковых ловушек. Меня это, во всяком случае, радовало. Ведь нет ничего прекраснее непонимания между людьми, нет ничего прекраснее ментального мазохизма, когда испытываешь радость от еды только неделю поголодав, радость от секса после долгого воздержания, радость от жизни после погружения в страх и неизвестность. И непонимание — оно возбуждает, оно толкает на поступки, оно заставляет горячиться, доказывать, пытаться заглянуть в чужую ловушку хоть одним глазком. А если ты вдруг заглянешь, то всё сразу кончится — ты увидишь банальность, скажешь: «Так вот, оказывается, как у него…» и будешь или залеплять побыстрее дырку, чтобы не видеть этой ерунды, или стараться забыть, чтобы снова стало интересно. Ловушка — страшная вещь, но у меня есть подозрение, что она для чего–то полезна. Ну, мне пора! Пойду попробую разузнать, для чего.

Прощание

Когда я зашёл, она уже собиралась улетать. Она была последняя, кто остался.

— Ради Бога, не улетай! — сказал я. — Неужели ты не понимаешь, что когда ты улетишь, у нас никого не останется! Никого! Ты всё, что у нас есть светлого, доброго, чистого! И ты хочешь бросить нас! Ты просто не должна так поступать, ты не можешь так поступить! Мы останемся одни, в грязи и смраде! Мы не будем видеть твоего прекрасного тела и слышать твоего успокаивающего ангельского пения! И страх не будет покидать наши души никогда… Он уходит, страх; печаль, ненависть — всё уходит, когда ты поёшь. Твой голосок тонок, и так непросто расслышать его в повседневном шуме! И мы часами ждём, когда ты начнёшь петь, но неужели ты действительно можешь оставить нас? Ведь огромная и неслыханная пустота захлестнёт всё вокруг, когда ты улетишь! И не будет спасения от этой пустоты, от неё нельзя будет скрыться! Да, я жалею себя, я эгоист! Но я не могу отпустить тебя! Я лучше убью тебя! Ты понимаешь, что я на грани отчаяния? Я действительно готов тебя убить! Ты хочешь оставить нас одних в этом большом, проклятом доме, и тебе нисколечко не страшно, что я могу тебя убить. Но что мне сделать ещё, чтобы ты не улетала? Покончить с собой? Я готов, прямо на твоих глазах! Ты понимаешь, я не хочу тебя терять! Меня заклинило на этом! Пускай, я псих, я знаю, что я псих, но я не смогу жить без тебя! Ты — всё самое лучшее, что было у нас в жизни, я уже и забыл, что было ещё лучше, когда вас было несколько. А ведь я тоже не отпускал их! Ну почему вы все улетаете? Какая серая была наша жизнь и как внезапно она наполнилась смыслами, когда вы появились! Была весна… Самая прекрасная, самая теплая весна в нашей жизни! И вы появлялись десятками, вы шевелили моё сердце, я даже начал писать стихи! Да, я посвящал вам оды, поэмы, я восхвалял вашу доброту и непосредственность! И я думал, что это навечно, навсегда! А теперь ты осталась одна и готовишься покинуть нас! Мне чудится, что за окном уже вечная зима, белая, холодная, тоскливая. И я уже не верю, что когда–нибудь снова наступит весна… Ты слышишь, не улетай, не улетай, не улетай!

— Ты снова беседуешь с мухами? — ласково спросила над ухом жена. — Вот, выпей лекарство, дорогой!

Пока я пил, жена взяла мухобойку и прихлопнула её. В этот момент я услышал, что по телевизору начинается мой любимый сериал, и побежал смотреть. Как хорошо всё–таки, что Луиза не дала Леонардо показать Гомесу фотографию Рикардо! Он же мог подумать, что у Хосе роман с Фернандесом и рассказать Родригесу, что у Оливии была связь с Ванессой…

Какой хороший!

Нет, ну вы представляете, стоило только Трофиму Ковырялову спокойно умереть от передозировки героина, как у него начались проблемы! Раньше были проблемы совсем иного плана: где взять зелье, где достать на него денег, как избежать закона и т. п. А теперь начались совсем сложные. Он благополучно преодолел тёмный тоннель и уже почти увидел Бога, как его оживили. В морге пахло слегка подтухшими трупами, в углу стоял маленький телевизор, а с него прямо на Трофима смотрел жуткого вида экстрасенс и говорил, что сердце бьётся с частотой 60 ударов в минуту, дыхание становится нормальным, все биоритмы восстановлены, а вредные вещества выведены из организма. Он смотрел на своё тело и трупные пятна исчезали на глазах, а шов от вскрытия затягивался и превращался в еле заметный рубец. Тут в зал вошёл, застёгивая ширинку, весёлый служитель. Он облегчился и теперь подыскивал на полках женщину посимпатичней и в наиболее хорошем состоянии, дабы совершить над ней половое действо. Проблем с тёлками у него явно не было. Тут он увидел Ковырялова и застыл, как столб. По всей видимости, его подопечные не часто вставали со своих мест.

— Эй, ты давай ложись! — наконец сказал служитель угрожающе. — Ты на хрен встал?

Трофим уже окончательно понял, что с Богом ему сегодня не встретиться и решил выместить своё зло на удивлённом служителе. К тому же ему опять хотелось кольнуться. Он так разошёлся, что случайно сломал бедняге шею. Ну, как вы сами понимаете, нет худа без добра. Парень был примерно одного с ним роста и тоже с тёмными волосами. Изуродовав как следует его лицо, Трофим положил служителя на своё место и накрыл простынёй, предварительно стащив с него одежду. Когда он уже напяливал рубашку, на полке слева зашевелилась какая–то старуха. Наверно, родственники отказались её забирать и она благополучно гнила здесь уже третью неделю, дожидаясь студентов медвуза: со лба её капал трупный сок, губы превратились в сплошное серое месиво, из живота выпало несколько червей, когда она скидывала простыню. Трофим глянул на телевизор — экстрасенс всё ещё вещал. Он застегнул последнюю пуговицу и вышел за дверь.

Город был каким–то не таким. Он не походил на город старый, скучный, издевающийся, когда от Трофима ушла девушка. Он и не походил на город сияющий, короткий, свой, когда Трофим был на игле. Больше всего он напоминал большую раскалённую сковородку, а солнце казалось глазом чёрта, наблюдающего за тем, как идёт процесс. Трофим метнулся к знакомому углу и стал рыться в карманах, отыскивая, чем бы расплатиться с курьером. Потом он вспомнил, что на нём одежда покойного служителя и приготовился к безрезультатным уговорам дать в долг. Жук стоял, прислонившись к стене, и курил сигарету. Его «рабочий день» подходил к концу и он готовился пойти на тусовку в поисках новых клиентов. Если что, угостит какого–нибудь пацана бесплатно, покажет, как всё делается и скажет, где себя найти. Когда он заметил Ковырялова, Жук улыбнулся, но тут же улыбка начала сползать с его лица. Вчера Ковырялова увозили мёртвым от Ушастого. Он сам видел, как врач щупал пульс, приподнимал веки, а потом, сказав «Допрыгался ваш чмырик!», позвал санитаров. И когда Ковырялов подошёл совсем близко, Жук сразу отвалил ему пакетик и попробовал смыться. Но наш Трофим был не лыком шит. Он сразу заметил его перемену в лице, догнал в подворотне и попросил поговорить. Жук был напуган до полусмерти и говорить отказался, а вместо этого полез в брюки за ножом. Это Трофиму очень не понравилось — ты просишь человека поговорить, а он тебе угрожает. Он отобрал у Жука нож и всадил ему в ухо. Жук несколько раз дёрнулся и затих. И когда Трофим решил пойти, наконец, домой и принять желанную дозу, его осенила неприятная мысль. В морге его видели два человека — охранник на входе и морговый парикмахер. Последний был увлечён подстриганием тела двухлетнего мальчика и на Трофима не обратил внимания, но рисковать было нельзя. Тем более, теперь у него есть оружие. Охранник, попивавший кофе и пробегавший глазами обзор матчей футбольного чемпионата, так ничего и не успел понять. Убивать было легко — никакие нравственные законы почему–то не мешали. Он снял пистолет с охранника и пошёл искать парикмахера. В морге творилось что–то необычное — кругом бродили ожившие покойники, слабо соображающие, что с ними происходит. Он отшвырнул пару дедков с дороги. А в том самом зале всё вещал и вещал экстрасенс. Трофим подошёл поближе и увидел на полу рядом с телевизором видак. Понятно, почему этот хмырь всё никак не прекратит! Парикмахер лежал под полкой и крупно дрожал. Трофим решил пошутить, чтобы поднять ему настроение.

— Ты плохо меня подстриг! — сказал он и выпустил пулю тому в глаз.

Колоться ему теперь расхотелось — убивать было куда интереснее. Но всё же он себе очень сегодня не нравился. Как будто он был уже не он. И тут в нём начала происходить борьба. Он же человек, говорил внутренний голос. Нельзя подчиняться инстинктам и желаниям мертвеца! А тело по мрачным коридорам несло прочь из морга — снова убивать. Но он же может побороть эти глупые соблазны! Он должен начать всё сначала. Вспомнить, с чего всё началось! А началось всё с того, что он обманулся. Как любой романтик, наш Трофим обманулся и в любви. И, как любой романтик, не собрал достаточно силы воли, чтобы простить и продолжать жить. А вот теперь результат! Что же это за мир, если в нём человек не может получить то, что хочет!? Не низменное и примитивное, а то святое, всецелое, прекрасное и чистое, надежда о котором держит его на плаву? И с Богом ему, наверное, теперь не встретиться. Ему не дали встретиться с Богом и сказать всё, что он думает о его продуманном рациональном мире! О мире, где есть страдания, но нет награды за них, где счастье призрачно и глубоко запрятано, а дерьмо всегда плавает на поверхности! Какие–то гады провели эксперимент — поставили экстрасенса и не дали ему встретиться с Богом! Ладно парикмахер и Жук — они были скотами, хотя всё равно не заслуживали смерти. Но зачем он убил охранника? Этот человек любил футбол, он спокойно жил, болел за свою команду и не собирался умирать…

И Трофим сам не понял, как пришёл к дому своей бывшей девушки, своей любимой, которая ушла от него, оставила наедине, брошенным и отчаявшимся. В городе была резня — покойники убивали ментов и всех, кто попадётся под руку, в них стреляли, они падали, а через минуту органы регенерировали, раны затягивались и они шли дальше убивать. От них исходил какой–то резкий химический запах, как и от него, поэтому мертвецы чувствовали друг друга, не нападали друг на друга и объединялись в группы. Их было много — похоже они сбежали и из других моргов. И Трофим понял, что дело тут не только в экстрасенсе. Чем–то их всех обработали, а служителей морга и всех остальных, по–видимому, не предупредили о результате. Наверно, правительственная акция, и можно сделать вывод, что скоро всё прекратится. Город заблокируют, со всех, кто останется в живых, возьмут подписку о неразглашении, введут спецвойска для устранения последствий… Но сколько людей ещё погибнет, прежде чем мёртвых остановят? Химия, экстрасенс… Должно быть что–то ещё. Он выбил дверь и увидел её бледное лицо. Она была полуголая, испуганная, и Трофим понял, что не надо ворошить прошлое. Она и так всё поняла, увидев его, она теперь будет несчастная до конца своих дней. И он стал её расспрашивать. Где может находиться здание, равно удалённое от всех моргов? Не видела ли она в центре города что–нибудь подозрительное последние дни? И она знала. Откуда–то она всё знала, и потом они попрощались, длинным прекрасным поцелуем они попрощались навсегда. Так вот зачем он, оказывается, вернулся! Чтобы попрощаться со своей любимой. Чтобы попрощаться со своей любимой…

Излучатель никто не охранял — эфэсбэшные собаки видно разбежались, когда поняли, что к чему. Он сразу увидел нужный рубильник, зажмурился и дёрнул. Мир поехал, и скоро Трофим уже стоял перед Богом и втирал ему мозги.

Колдовство

— Деда, расскажи сказку, — попросил трёхлетний внук.

— Ну, хорошо, родной, — ответил дед с весёлыми глазами и длинной чёрной бородой. — Была давным–давно одна страна. Люди в ней совсем не умели колдовать…

— Совсем–совсем? Разве такое бывает?

— Бывало в старину. Ну, слушай дальше. Они очень быстро старились и ужасно боялись смерти, потому что не знали, что за ней кроется. Они работали только за деньги и не верили в то, что бывает коммунизм…

— Не может быть! — воскликнул внук. Глаза его были широко раскрыты. — Как можно не верить, когда он есть?

— Можно, можно, внучек. Когда–то люди даже не верили, что они могут долететь до звёзд, а совсем давным–давно даже не знали, что есть звёзды. Дело в том, что люди привыкли верить только в то, что уже произошло… Ну так слушай дальше. Были эти люди злые, если они чего–то хотели, то должны были долго работать на тяжёлой работе, чтобы это получить. Они даже воровали и обманывали, чтобы не умереть от своих желаний. И жилось им очень плохо. Но однажды появился человек, который научил людей колдовать. Звали его Станислав, и был он русским богатырём. И когда люди научились колдовать, они поняли, что не надо бояться смерти, и что можно построить коммунизм, если выкинуть из душ всё зло. Но тогда появился один плохой человек. Он был змеем, и пытался доказать людям, что если они изменят свою психологию, то перестанут быть людьми. Они станут заколдованными, говорил он, и уже никогда не смогут себя расколдовать. И даже богатырь Станислав поверил Змею и горько плакал. Люди переставали колдовать, они возвращались назад к страху и злобе, и гордились тем, что они настоящие люди. И всё закончилось бы плохо, но однажды спустился Бог на Землю и сказал всем людям: «Я уже собрался улетать и помогать другим, когда увидел, что не нужен вам больше. Но вы слушали Змея, и мне приходится задерживаться здесь. Неужели вы настолько глупы, чтобы отказываться от добра, когда оно само идёт к вам в руки?» И поняли люди свою ошибку и изгнали Змея. И возрадовался Станислав, он беседовал с каждым и научил, как избавиться от зла. С тех пор живут люди счастливо в той стране: они больше никогда не злятся, не воруют, не обманывают…

— А Станислав умер, дедушка? — спросил внук. Из правого глаза у него вытекла слезинка и повисла в воздухе.

— Да нет же, дурачок! Он живёт в каждом из нас! — дедушка засмеялся. — Беги, играй! А я слетаю, посмотрю, как там бабушка.

Дед взлетел в небо и стрелой унёсся в сторону дома. Тёплый неземной ветер трепал его густые чёрные волосы и закидывал за плечо молодую вьющуюся бороду. Мальчик стал играть с забавными дикими животными, и очень долго пытался представить, что же такое было зло и как оно выглядело.

Секретари и черти

Где вы видели умную секретаршу? Где вы видели секретаршу, которая не трахается со своим начальником? Я встречался с одной секретаршей. Это же вещь, пустота! У меня не было денег, я не был начальником и я «приворожил» её одной пошлой шуткой. Единственное, я как следует предохранялся, чтобы не получить себе какой–нибудь подарочек от её шефа. Тело у неё было офигительное, но сексуального удовлетворения я не получал никакого. Если бы я был женщиной, можно бы было сказать, что я не испытывал оргазма.

Сейчас я уже умер, у меня великолепный памятник на могиле, и всегда лежат красивые цветы. Умер я тоже из–за женщины…

Так вот, та секретарша, звали её, кажется, Люда, она с непосредственностью лошади Пржевальского спрашивала у меня, что такое милитаризм, инстинкт или относительность. Школу она, по–моему, заканчивала только начальную. Она всё время рассказывала об одном случае, который то ли приснился ей, то ли привиделся под действием анаши. Она была маленькая, и большой дом горел. Было много пожарников, но сбоку стояли «Скорая помощь» и милиция. И вот с верхнего этажа вылетело странное существо — оно было размером с человека, даже побольше, у него была собачья светящаяся голова и два огромных разноцветных крыла, одно из которых почернело с края от огня. Опалённое крыло мешало ему лететь, и оно то опускалось очень низко, и тогда его можно было хорошо разглядеть, то тяжело набирало высоту. Все замерли и стояли как парализованные, и только один из милиционеров, самый важный, не растерялся — он вынул свой пистолет, положил ствол на левую руку, тщательно прицелился и пальнул. Дальше она не помнит — говорит, что ничего не видела из–за слёз, а, может, просто проснулась.

Естественно, наши отношения не могли долго продолжаться. А теперь я ищу себе секретаршу и не могу найти. Все, кто мне попадается, глупы непроходимо. Все они трахаются или мечтают трахнуться со своим начальником. И, кроме того, все они чужие. Найти бы эту Люду, я, по крайней мере, её знаю. Мне ведь очень нужна секретарша — записывать всё, что я буду вспоминать и оформлять это в виде доклада. Вернее, отчёта о проделанной работе. Можно выписать секретаршу из нашего мира, только никто не согласится заниматься такой ерундой. Ладно, оставим этот вопрос на потом, а пока попробую наметить примерный план отчёта. Появился я на свет маленьким мальчиком. Мне было 0 лет 0 дней 0 часов и несколько минут. Сложно сказать точно: можно считать началом жизни момент, когда наружу показалась голова, а можно — когда вылезло всё тело. Сознание моё медленно разгоралось, и к пяти годам я почти уже стал личностью. Очень любил играть в кубики с буквами и скоро научился читать. Натурой я был тонкой, впечатлительной, и это моё качество в полной мере проявилось в первом классе, когда на каждом шагу я ловил «саечки» и щелбаны. Ближе к десятому я зарекомендовал себя стопроцентной «белой вороной», придумал 22 проекта спасения мира и оформил пузатым почерком 8 теорий. Всю свою юность я чего–то ждал: сначала любви, потом общественного признания, потом собственного загрубения и превращения в бесчувственную тварь. Ни того, ни другого, ни третьего я так и не дождался, но скучать не приходилось — я жил в такой стране и в такое время, что события следовали одно за другим. И, наконец, пришло время «финансовых пирамид». Если вы не знаете, что это такое, очень рекомендую посмотреть — вещь прелюбопытнейшая. Один человек мог ограбить больше ста миллионов своих сограждан, а вернее было бы сказать соплеменников, поскольку уже в каменном веке стали понимать, что бесплатный сыр только в мышеловке, а дураков надо искать в зеркале. Что поделаешь — каждому времени свои жулики. В США основатель крупнейшего автомобильного концерна мистер Форд сколотил первое своё состояние, разъезжая по отдалённым провинциям и сбывая по баснословной цене богатеньким фермерам «лекарство от рака» — бутылочки с нефтью. Но дело даже не в том, что масштабы мошенничества возросли до размеров огромной страны, а количество дураков на квадратный метр суши не уменьшилось, и не в том, что в обоих случаях ребята оказывались безнаказанными — они заслужили свободу и высокое социальное положение. Дело в том, что я, будучи тонкой личностью, очень хорошо чувствовал, что должен появиться какой–то противовес, какая–то третья сила, вступающая в борьбу за перестроение сложившегося тысячелетиями порядка. И эта сила пришла в виде «пирамиды–перевёртыша». Ты подписывал весьма безобидный контракт, в результате которого не ты должен был платить, а тебе платили, в основном услугами, за то, что ты уговорил своего товарища подписать такой же контракт. Форма была весьма привлекательная — за одного подписавшего ты мог съездить на недельку отдохнуть за границу с погашением фондом всех расходов. За двух — получить трёхмесячное ежедневное обслуживание смазливенькой проституткой, разумеется, тоже бесплатно, или блестящий японский мотоцикл. Одним словом, услуги включали весь спектр человеческих потребностей, и чем дороже была потребность, тем большее количество людей ты должен был уговорить подписать контракт. Сначала народ, естественно, не верил в исцеляющее свойство нефти, но по мере того, как получал фактическое подтверждение, а жулики всегда располагают очень хорошими фактическими подтверждениями, бросался обрабатывать своих друзей. Причём, заметьте, наблюдался удивительный феномен — соискатели бесплатного сыра обычно вовсе не стремились пользоваться предоставляемыми услугами: они копили подписавших контракт друзей на что–нибудь хорошее, дорогое, ещё сами не знали на что. Причём останавливаться на набранном количестве подписей, каким бы это количество ни было, никто не хотел — все халявщики стремились хапнуть побольше. И кроме того, пока будешь пользоваться, сколько клиентов, могущих подписать контракт, уйдёт налево! Работать больше никто не хотел — все искали ещё не охваченных пирамидой социумов. А если кто–то отказывался, с ним сначала ссорились, потом начинали угрожать, а потом могли даже побить и заставить подписать контракт насильно. Как ни странно, поднявшиеся по интеллекту над племенным строем всё–таки были. Они очень внимательно перечитывали контракт, и один пунктик их сильно настораживал, в связи с чем эти граждане и не решались поставить свою подпись внизу. Пунктик этот гласил: «Со своей стороны, обязуюсь оказывать содействие развитию фонда «Пирамида» всеми доступными средствами как при жизни, так и после смерти». Средства, конечно, не перечислялись, кроме того запретов на ведение антифондовой деятельности также не содержалось, из чего любой член племени делал вывод, что отмазаться в случае чего не составит никакого труда, что он самый хитрый и всех обхитрит, и радостно калякал свою отметину внизу. На часть пункта, изложенную после запятой редко кто обращал внимание, а если и обращал, то давал ей вследствие сложившейся у него установки совершенно безобидное толкование. Я подписывать контракт не стал, а пункту этому дал такое объяснение: «Пирамида» — новое название широко известной организации, известной более, как «Ад». Если это слово начать читать наоборот и на третьей букве внезапно прерваться с тихим вскриком, ты скажешь слово «ад». Если в нём вырезать ноту «ми», то получится «Пир ада». Одним словом, я сильно испугался, хотя и не очень верил в ад. Зато я верил в человеческую глупость и жестокость, и пугаться было чего. Словосочетание «все доступные средства» я вообще истолковал буквально: у души может быть только одно доступное средство и только один способ содействовать, и тогда уж не отмажешься. И самое смешное, что несмотря на абсурдность моей теории, я оказался почти что прав.

На улицах появились дурацкие плакаты, типа «А ты подписался?» Потом неконкратников стали отлавливать на государственном уровне. И в один прекрасный день всё изменилось. Слуге ада в любой момент ничего не стоит убить кого–нибудь из людей. Но душа в этом случае всегда смывается к Богу. Это как партия в какой–нибудь игре, когда верзила заставляет тебя сдаться под угрозой удара по шее, но и ты и он знают, кто выиграл, кто проиграл. Так вот число контрактников давно уже перевалило за половину, оно достигло 95 процентов населения, и, как и следовало ожидать, сработал закон большинства. Пирамидники решили: что толку ждать, когда люди умрут естественной смертью, когда можно всех грохнуть сию минуту. Свою часть контракта по обеспечению услугами они выполнили — это проблема людей, что большинство не захотело ими воспользоваться, — а души уже проданы, и точка: контракт такая штука, что она имеет силу независимо от места и времени подписания. Те, кого заставили подписать соплеменники — ну те, ускользнули, ничего не скажешь…

В общем, оказался я очень скоро в стаде мертвецов–служителей ада. Солнце стало другим, пища стала другой, цвета обратились. Нас было совсем немного — не подписавших. Мы сбивались в кучи и продолжали жить, ничего не боясь — самое страшное уже произошло. И вот появилась эта женщина… Помните, из–за которой я умер. Она была садистка, она измывалась надо мной, она была некрасивая и безобразно красилась, она жутко ругалась, она обзывала меня бесовьим прихлебателем и постоянно давала пощёчины. Я был такой старенький, я поседел, похудел, перестал пить водку, распевал русские народные песни и размышлял, понял ли я, что такое любовь. Я решил, чтобы понять это, надо быть немного больше животным, чем я. И один раз я застал её, ползущую по доске на пятидесятиметровой высоте в вышине домов. Она собиралась упасть, и я кинулся её спасать, но сорвался вниз. Я цеплялся руками за воздух и всё ждал, когда раскроется парашют, думая о ней. Но парашюта не было, и меня похоронили. Теперь у меня великолепный памятник на могиле и всегда лежат белые розы — я люблю белое, от него не устают глаза, и оно может блестеть, как звёзды. Нелюди иногда заходят меня проведать и завидуют, сожалея о своей глупости. Среди них есть и секретарши — они все непроходимо глупы, трахаются или мечтают трахнуться со своим начальником, а начальник у них сами знаете кто. Да кроме того, они все чужие, одно слово — нелюди. А Люда, я чувствую, ещё жива: человек, видевший собакоголовое существо просто не мог подписать контракт! Найти бы её: ведь ни одна секретарша из нашего мира не станет заниматься такой ерундой!

Ночью в мире

Небольшой заливчик. Несколько весёлых людей. Стена деревьев, трава, пляж. Щенок. Поднимаю глаза и вижу, как по реке плывёт небольшой теплоходик. Ещё выше, а там — огромная металлическая конструкция моста. За мостом всё черно от дыма, валящего из гигантских труб. По мосту несётся поток автомобилей. И над всем этим — грозовая туча.

Я люблю город. Я люблю ядовитые пары, бегущие с заводов, подгоняемые ветром. Я люблю технику, помойки, грязь, металл, человеческие жилища. Я бы даже нарисовал всё это, но я не умею рисовать. Именно на фоне реки и природы. Это необыкновенно красиво. От всего этого веет активностью, жизнью, энергией. Я не могу представить себе что–то другое. Я вырос из города, я часть города. Я урбанист.

Я люблю город в сочетании с погодой. Город и снег. Город и ветер. Город и пожар. Для меня это — природа, органичная, естественная, дышащая здоровьем. Здесь много углекислого газа, и я так мутирую, что буду жить очень долго. То что для других яд — для меня свежий, очищенный, горный воздух. Я отравляюсь вне города и заболеваю. Я весь из металла. Я — городской киборг, бесчувственный, слившийся со стенами и питающийся улицами. По моим золотым проводам, вплетённым в извилины, бежит электричество, и оно мне лучше самой дорогой и изысканной выпивки. Я притягиваю красные молнии инопланетных кораблей и они питают меня — застарелым, вековым, всеподавляющим господством цивилизации.

Алчная, размножающаяся и гадливая тварь — человек. От него повсюду следы. У меня к нему двойственное чувство. С одной стороны, я обязан ему всем: он построил это прекрасное, живое и развивающееся существо — город; он родил меня. С другой стороны, он портит, портит, портит это правильное, симметричное чудо своими трупами, свисающими с необыкновенно чётких и ржавых балок — наших плеч; своими экскрементами, несущимися тоннами и тысячами тонн по нашему ровному и круглому кишечнику; своей спермой, резиновыми комками шлёпающейся на наши асфальтовые ступни; своими расплатными разноцветными бумажками, заляпанными его потом и грязью. Он как насекомое–строитель: создаёт уютный домик для пчелиной матки, но в индивидуальности своей из себя не представляет ничего. Жужжащее, мохнатое, пустоголовое насекомое, действующее посредством коллективного сознания, по заведённым программам. Но я не мыслю себя без него. Странно, почему всё так устроено? Сильные опираются на слабых и зависят от них, а слабые сами себе хозяева, хотя и дохнут бесполезными. Мудрые строят свою жизнь, воспитывая полудурков, и получают от этого радость. В самом деле, кого им ещё воспитывать? Только самое смешное, что полудурки ни на секунду не прерывают гиеновый идиотский смех, плюют мудрому в морду и топчут его немытыми ножищами. На, на, получай широколобый, вздумал на учить!? Мы и сами не дураки! Мы полудурки…

По мере необходимости я людей уничтожаю, а то слишком их много развелось. Должен быть определённый лимит, функциональный набор, превышать который не следует. Уничтожаю клаустрофобиями, газовыми взрывами, канцерогенами, хлором, инфекциями, лучами, удушьем. Я — волк в этом лесу больных и хромоногих. Только самые быстрые остаются, чтобы дать потомство, обслуживающее меня.

Я не задумываюсь о конце: жить сегодняшним днём — величайшее из благ, даваемое материи. И мне не нужно знать начала. Я самодостаточный организм, которого не мучают принципы и совесть. У меня нет голода, иногда я жажду большего, и немедленно получаю это. Я не могу быть понятым, и чувство превосходства греет меня внутри. Я чувствую почву под собой — она выработала меня, заполнилась мной и теперь тонет во мне, но не может потонуть никогда. Я — система, а системы бывают только несформировавшиеся или совершенные. Совершенная система работает, и её работу уже нельзя остановить снаружи. Если что–то испортится внутри, тогда она сама себя съест, но на меня бесконечная гарантия — гарантия в репродукции копытных. Живая материя удваивается, чтобы быть скушанной моими желаниями.

Во мне несколько сущностей. Одна — рациональная, что–то вроде мирового разума, объединённой истории всех цивилизаций, рождавших укрытия, сконцентрировавшейся в один миг. Укрытия, жилища, защита — вот причина моего возникновения. С полным сервисом и набором необходимого, с иерархией самоконтроля, с органами слуха, цепляющими крохи из будущего. Дома! О, эти миллионоэтажные уступчатые вертела, вращающие их нетерпение и жажду в моих мышцах!

Вторая — органическая. Это моё чрево, бурлящее, меняющееся, бездонное. Оно совершенствуется на оставленных демонических заводах, оживших и закипевших. Миллиарды кнопчатых серых устройств, атомных, магнитных, электрических, плавят и вытачивают мои новые части. Они — кузницы моих путей, моих нейронов и моих хромосом. Они умножают моё тело и обновляют отработавшие участки.

Третья — функциональная. Она контролирует всё, следит за формой, обеспечивает своевременную и точную доставку. Она — бесконечный компьютер с неограниченными возможностями, никогда не ломающийся и безупречный.

Во мне есть ещё несколько сущностей, менее заметных, и я так рад, что я существую! Я рад, что могу наблюдать красное зарево моего города, из которого никогда не видно неба и звёзд, бледной поганки луны, яркого сверкающего круга, припекающего мне голову. Рад, что измождённые человеческие тени носятся внизу и налаживают мою жизнь через свои гибель и старение. Счастлив, что я есть, что меня раньше не было и что когда–нибудь исчезну. Что есть долгая, долгая и холодная ночь, укутанная дымами и гарью, и что я никогда не сплю. Я управляю этим гнилым и пыльным муравейником, я бытиё, я источник. Радиоактивность, наркотики, утопленники и ядерные грибы — это всё моё. И пули, и агрессия и ревущие автомобили — всё в моей власти. Всё, всё, всё-ё.

Нестрашный суд

В дни Страшного суда остался в стороне: стою и смирно жду, невидимый для всех. Всем настолько хорошо, что их, наконец, заметили! Им даже наплевать, куда они попадут — вверх или вниз. Что есть будущее? Настоящее есть всё, а будущее то ли есть, то ли нет. Да и если считать, что жизнь прекрасна, то прекрасна она будет и в аду. (Чем Земля лучше ада?) А если думать, что жизнь — несчастье, то мучения она будет приносить и в раю. По–моему, все мы с рождения мечтаем попасть на Страшный суд.

А я — аномалия. Мне не место было на этой планете, мне не место в этой Вселенной. Не то, чтобы Иисус отказался говорить со мной — нам много есть, о чём поговорить. Но он глянул в мою сторону и не заметил меня. Я прозрачный даже для него. Так куда мне теперь? Вон там есть несколько дорог. Эти, люди, они и не смеют думать, чтобы ступить на них. А для меня они открыты. Но я лучше посижу ещё здесь и посмотрю. В их душах — в их умах звучат эхо от голосов, рычат черти, рвутся языки пламени. Одни коридоры клинической смерти сменяют другие.

Да, я помню, как всё это было! Была одна дорога, простая, понятная. Она вела сюда. Но большинство испугалось и свернуло. Их увело подсознание. Они брели по дремучему лесу, ветки хлестали их по глазам, и они слепли, корни цепляли их за ноги, и они разбивались. Был прямой и однозначный путь. Зачем было выдумывать себе новые опасные тропы? А я просто стоял на месте: Страшный суд сам потихоньку двигался ко мне. Да и куда мне было торопиться? Но вот теперь я спешу — спешу сделать выбор. Я себя успокаиваю, но понимаю, что выбор сделать надо. К тому же я ещё не понял, что выбирать и из чего. Сердце у меня болит за этих вот бедных больных. Знаю, могу понадобиться в любой момент, знаю, что учителя и поддержка им будут нужны и там, где бы это «там» ни было. Но мне хочется вон в ту неизведанную черноту, что открывается у ног Иисуса, в глазах Иисуса, в каждой молекуле его нематериального тела. Он меня не замечает, но может я помогу ему познать себя, и мы будем обращаться на «ты», как старые друзья? Хотя какой я ему друг — даже смешно. Оно другое, абсолютно другое это существо передо мной, и нет ни малейшей надежды, что разное когда–нибудь сплетётся в одно. Мои стихи — они стихи бесполезного существа, обременённого душонкой, сознанием и ещё, быть может, парой–тройкой возможностей, рождающих аномалию. Не исследованных, новых.

И вот я думаю — может, нет времени? Может, все чувства человек проживает одновременно — чувство смерти, чувство любви, чувство своего существования, чувство предназначенности и все остальные чувства. А потом его несчастный разум, стремящийся всё структурировать и разложить по полочкам, выдумывает время для простоты и ясности. И вот уже мы имеем все чувства по отдельности — чувства уходящие и приходящие. Тем более и парадоксов, которые сводят с ума, не возникает — ведь нельзя же одновременно испытывать чувство свободы и чувство зажатости, чувство страха и чувство бесстрашия. То есть, конечно, можно, но не в полной мере. И почему, собственно, нельзя, если времени нет изначально? Что тут первично, а что вторично? Что причина, что следствие? Всё идёт от разума, он рождает логику, а его тянет за собой сознание. И опять получаются замкнутые круги. Много, много кругов, зацепленных друг за друга. А откуда берётся сознание? Не человеческое, а первичное, самой первой и последней материи, материи тонкой, материи высшей? Может оно возникает посредством других материй, которые она рождает в своём пути?

Всё во мне аномально. Аномально количество вопросов по сравнению с количеством убеждений, аномально мышление человеческими категориями о категориях высших и доступных сейчас. Наивность и детскость — это тоже выпадает из формулы. Формулы, рождённой из жизни и родившей жизнь. Я какой–то псих. У меня всё путается и шарики конкретно заехали за ролики. Может, это и не Страшный Суд. У меня есть надежда, что Иисус знает ответы на мои вопросы, но он так занят. Нельзя мешать занятым высшим существам, они могут обидеться. А низшие, которые вертятся вокруг него — натуральные собачки: любят, чтобы их гладили, обожают получать конфетки, и наивысшее счастье для них — сидеть в дурацкой стойке, ожидая благодарности. Всю жизнь сидят, не смея гавкнуть, и любят хозяина. За то, что он может что–то сделать для них. И вот сейчас дождались, и им говорят выбирать себе награду, а они продолжают сидеть — разучились выбирать. А другие не собачки, знают, что они не собачки, но тоже сидят и не смеют гавкнуть, потому что вдруг окажется, что они всё–таки собачки? А третьи уверены, что такого не может даже быть, начинают бегать и гавкать и, в результате, приходят к тому, что они не просто собачки, а брехливые собачки. А я самая хитрая и трусливая собачка из всех.

Зачем было целому делиться? Зачем распадаться на части, когда ничто не гарантирует, что части когда–нибудь соберутся вместе? Зачем делиться на неравные части, когда известно, что равных частей не бывает? От любви? Или от злости? Или от усталости? Части несовершенные, части конфликтующие и взаимоподавляющие?

И всё же я должен сделать выбор. До того, как умру. Искры от бенгальских огней потухают очень быстро, я тоже потухну, но мне хочется наследить в этом существовании и в этой реальности. Не знаю зачем, откуда–то изнутри берётся это желание, из области бессознательного или непознаваемого. И я начинаю петь. Я пою всё то, что скопилось в самых тёмных и запрятанных изломах моего существа, всё, что было, что бывает и что может быть красивым светлым потоком выливается из меня наружу. И Иисус замечает этот свет. Он безмерно удивлён и отрывается от тяжкой процедуры втолковывания собачкам, что они всё–таки люди, дабы получше рассмотреть поющего невидимку. И он начинает смеяться, очень громко смеяться, и даже люди, сидящие в стойке начинают ему звонко жизнерадостно подгавкивать. Я понимаю, что практически весь догорел и с наслаждением погружаюсь, вниз головой ныряю в эту сложную и неизведанную Вечность его смеха, в этот многозначный хаос, где мне предстоит навести порядок, такой блестящий и ровный, чтобы ни один человек, попавший туда, не смог вообразить себя собакой!

Рука

Здание Госдумы начало обрушиваться. Медленно, один за другим, как в страшном сне, отрывались от потолка огромные куски бетонных перекрытий, лопались балки, сыпались стены. Зайчик бежал так быстро, как не бегал ещё никогда в жизни. Что–то царапнуло ему плечо, обо что–то он споткнулся, пролез в какую–то дырку и продолжал бежать по прямой. Когда Зайчик решил, что ему уже не спастись, в лицо ему попал неприятный липкий предмет. Он машинально поймал его и тут же понял, что это оторванная рука какого–то депутата. На руке красовались огромный перстень с красным камнем и массивное золотое кольцо. Продолжая бежать, Зайчик попытался оценить на глаз стоимость своей находки, и у него получилось никак не меньше штуки баксов. Он работал официантом в одной из депутатских столовых уже третий месяц. Зарплату, как и во всей стране, задерживали (собственно, он её ещё ни разу не получил), поэтому питаться приходилось депутатскими объедками. Это было не так уж плохо: ему доставались куски бутербродов с икрой, осетрового балыка, ананасовый компот и много других вкусностей. Иногда депутаты даже не притрагивались к еде или роняли её на пол, и тогда Зайчик наедался вдоволь. Мысль о том, что, загнав драгоценности, Зайчик сможет купить жене сапоги, его очень порадовала, и тут он услышал за спиной рёв обладателя руки. Зайчик удвоил скорость бега и попытался снять перстень на ходу, чтобы этот козёл подавился своей рукой: по всей видимости тот думал только о руке, а не о деньгах. Но перстень не снимался, а владелец руки не отставал. Над ухом Зайчика раздавались нечленораздельные звуки вперемежку с матерщиной и всхлипыванием. Тут прямо рядом упал бетонный блок, и, уворачиваясь от него, Зайчик заметил, что его преследователь был не один. За ним бежало человек десять мужчин в дорогих костюмах, и, более того, руки у всех были на местах. Его пронзила страшная мысль, что преследуют его не из–за руки, а из–за перстня. Тогда он стоит гораздо больше штуки, подумал Зайчик и ещё раз ускорился. Мир по бокам от него замелькал со страшной скоростью, он, наверно, уже побил все мировые рекорды, но преследователи бежали по пятам. Шум сзади нарастал и стал перекрывать звуки падающих стен. Зайчик представил, как стая кровожадных волчар накидывается на него и разрывает на части, отнимая друг у друга завоёванную руку. Он побежал ещё быстрее, практически на пределе, и тут увидел, что путь ему преграждают несколько здоровенных лбов с тупыми лицами, скорее всего, телохранители депутатов. Они широко расставили руки, а сзади настигала орущая толпа, Зайчик понял, что ему крышка. И в этот момент он споткнулся о только что рухнувшую балку и растянулся во весь рост плашмя. Рука вылетела, описала в воздухе широкую дугу и упала куда–то вбок. Толпа, даже не заметив гибнущего Зайчика и руки, пронеслась прямо по нему. Чей–то тяжёлый ботинок раздробил ему кисть, а один придурок азиатской внешности наступил на спину, и там тоже хрустнуло. Зайчик с трудом поднялся на колени и услышал свист падающего на него бетона.

Здание Госдумы рушилось. Медленно, один за другим, как в страшном сне, отрывались от потолка огромные куски бетонных перекрытий, лопались балки, сыпались стены. Суслик бежал так быстро, как не бегал ещё никогда в жизни. Сбоку он увидел нескольких тупых телохранителей, спасающих тела своих бесценных хозяев, и вдруг сверху на него упал неприятный липкий предмет. Он машинально схватил его и тут же понял, что это оторванная рука какого–то депутата. На руке красовались огромный перстень с красным камнем и массивное золотое кольцо. Суслик подумал, что они стоят никак не меньше штуки баксов. Он работал тут уборщиком, и зарплату не платили третий месяц. А теперь могли и не заплатить вовсе. Мысль о том, что, загнав драгоценности, Суслик сможет купить жене сапоги, его очень порадовала, и тут он услышал за спиной рёв обладателя руки.

Усы

Когда поголовье тараканов у Васи достигло нужного предела, случилась беда. Пока он был на работе, какие–то негодяи проникли в его квартиру и потравили всех Васиных питомцев.

Вася лежал на полу в кухне и страдал. Вокруг валялись рыжие и чёрные трупики его друзей. Некоторые ещё слабо шевелились, но Вася ничем не мог помочь им: они умирали. Маленькие бусинки их глаз потихоньку гасли, укоряюще глядя на своего хозяина, который их предал. Он не мог объяснить, что обязан был зарабатывать деньги, чтоб кормить их, и от этого было ещё больнее. Он жутко обвинял себя, что не поставил новый хороший замок на дверь и что не почувствовал приближающееся несчастье, как матери чувствуют, когда что–то должно случиться с их детьми. Он представлял, как поймает бандитов, свяжет и будет кормить их мышьяком, чтобы они потом полдня корчились, умирая в луже своей блевотины.

Милиционеры сняли отпечатки, но поскольку ничего из квартиры не пропало (пропадать, собственно, было нечему), посоветовали сменить замок и поставить сигнализацию. Вася даже не стал им доказывать, сколько невинных жизней загубили эти убийцы.

Он не мог поверить, что это могло с ним случиться. У него прекрасно уживались и русские неторопливые усачи и невесомые кубинские летунчики. Они не только не выживали друг друга, как у соседей, но и давали смешанное потомство, что противоречило всем биологическим законам. Однажды он видел даже одну из их маток, грациозно волочащую свое пухлое тельце в сторону туалета. Вася знал, что заставляло тараканов не ссориться — его любовь к ним. И теперь всё закончилось.

Его разбудило какое–то странное постукивание по голому колену, и Вася медленно разлепил веки. Перед ним сидело огромное насекомое, чуть больше человека, и медленно шевелило метровыми усами. Вася даже не сразу понял, что это таракан. А когда понял, то даже испугался — того, что уменьшился в сто раз и теперь не сможет зарабатывать денег для содержания своей семьи. Но тут же понял, что никакой семьи у него теперь нет, надо начинать всё сначала, и в следующий миг понял, что кухня осталась прежних размеров, а, следовательно, и с ним всё в порядке. И вдруг таракан заговорил. Он не раскрывал рот — звук исходил откуда–то изнутри.

— Ты — единственное человеческое существо, которое нам помогало, поэтому когда начнётся Великий Захват, мы оставим в живых одного тебя, — говорил таракан. — Не скорби о наших братьях — они отдали свои жизни во благо всего тараканьего рода, и получат жизнь вечную взамен…

— Но что же это за благо? — проговорил ошарашенный Василий.

— Только Святая Тараканья Троица знает ответ, а пути её, как известно, неисповедимы. Вы, человеки, называете это приспособленческой мутацией — у спасшихся должен выработаться иммунитет к этому виду яда. Хотя скоро это будет не важно…

— Неужели кто–то спасся!? — обрадовался Вася.

— Спасатели работали несколько часов, пока многие из них сами не погибли. Сейчас пострадавшие находятся в реанимациях и врачи усиленно борются за их жизни.

Таракан по–прежнему сидел, опираясь на четыре лапы, и медленно шевелил усами.

— Но как ты… вы превратились в такого большого… приняли такие размеры?

— Мы уже на протяжении нескольких тысячелетий разрабатываем методику гиперизации, но до недавнего времени нам удавалось увеличиться в размерах лишь на несколько секунд. Большинство экспериментов заканчивалось трагически: ваши особи объясняли увиденное галлюцинацией и с удвоенной злостью убивали добровольца, которому требуется время, чтобы прийти в себя после уменьшения. Но недавно наши коллеги в Соединённых Штатах сумели преодолеть этот барьер, и я — первый российский таракан, могущий оставаться таким в течение часа.

— И вы хотите уничтожить всё человечество?

— Нет, конечно, я не точно выразился, когда сказал, что мы оставим в живых одного тебя. Мы оставим свободным одного тебя, а остальные, оставшиеся в живых после Великого Захвата, будут превращены в рабов, обеспечивающих наше пропитание.

— Но как вы собираетесь бороться со всеми человеческими достижениями? Атомная бомба…

— Она не страшна нам из–за нашей численности. Собственно ей мы и собираемся бороться: там, где не пройдёт миллиард наших граждан, пройдёт другой миллиард.

— И стоит ли идти на такие жертвы? Вам, по–моему, не так плохо живётся…

— Не тебе рассуждать о нашей жизни, человек! Моё время заканчивается, но эра тараканов только наступает! До встречи! — Он хлопнул и превратился в самого обычного чёрного тараканчика. Запах яда был ещё очень силён, и первый российский таракан, достигший надолго таких огромных размеров, сломя голову кинулся к щели. Добежать он не успел: завалился на спину и задрыгал лапками. Вася смахнул слезу и положил тельце умирающего на стол перед собой. Через несколько минут герой испустил дух, и из него вылетело белое облачко. Оно пролетело сквозь потолок, направилось прямо к Святой Троице, и скоро влилось в неё.

Вася не будет больше тревожиться из–за тараканов, он успокоится и станет ждать тараканьей революции. А когда она придёт, его сделают главнокомандующим над рабами–убийцами, он выберет себе самую симпатичную тараканиху и женится на ней. Новая эра близится, тараканья и счастливая!

С этой мыслью Василий вновь погрузился в сон. Он спал и не видел, как на убогой гниющей планете орудуют полчища усатых демонов, смывающих такую же убогую и жалкую жизнь с её поверхности. Не видел, как рвутся последние крылатые ракеты в надежде поразить матку великанов и как стреляются последние военачальники великих держав. Он проснётся через сто или через тысячу лет, вылезет из тёмной щели на очищенную девственную планету и заметит какую–то гигантскую тень, накрывающую его. Над ним нависнет её усатый хозяин с отвращением в мутных шарах глаз. Монстр что–то пробасит громоподобным голосом, поднесёт поближе огромный баллон с надписью «Дихлофос» и надавит кнопку на нём.

Оковы

Первым днём был понедельник. Вообще–то первого дня не было никогда, была просто Вечность без начала и конца, но Оно решило, что лучше пусть будет понедельник. А за ним вторник… суббота, воскресенье. В понедельник Оно сделало себя. Создавая себя, Оно почувствовало, что дни недели сделал кто–то другой, ещё до него. Но это было не важно. Теперь Оно было материально, но представляло собой бесформенную массу, заполняющую всё доступное пространство. И тогда наступил вторник. В этот день Оно создало себе форму. Форма была похожей на пространство, которое окружало его, но была более систематизированной. Оно подумало, что такая форма была создана не им и не сейчас, поэтому следовало сделать её индивидуальной. И настала среда. В среду Оно сделало себя неповторимым. И сразу же почувствовало одиночество. Ему захотелось, чтобы рядом были другие существа, повторимые, такие же, как он вчера. И пришёл четверг. Оно сделало других существ, но поскольку они все были одинаковые, их стало бесконечно много.

Потом, нескоро, оно узнало, что бесконечно много бывает людей, поскольку они были всегда и будут всегда. Но тогда Оно было ещё молодо и даже не подозревало, кем на самом деле является. И в пятницу Оно упорядочивало время вокруг себя, в субботу училось концентрировать внимание, а в воскресенье… В воскресенье Оно решило отдохнуть и создало спокойствие вслед за активностью. Потом дни недели пошли вспять: воскресенье, суббота, пятница. Но события происходили другие, и ко вторнику Оно осознало, что часть его сущности едет в тускло освещённом тоннеле глубоко под землёй. Эта часть то садилась, то вставала, слабо подскуливала и чувствовала что–то тёплое сзади.

Происходило непоправимое и страшное. И дело было даже не в том, что добрая Лада стала странно сверкать глазами. И не в том, что загрызла бездомную кошку. Лада переставала быть Ладой. Вместо неё появлялось что–то неконтролируемое, бесовское, и оно наблюдало, дико наблюдало за всем. Лада перестала сидеть за церковью во время службы — она бегала по кладбищу и что–то разрывала. Лада, наша Лада, стала воровать игрушки на детской площадке и сотворять над ними ужасные действия. Она перестала валяться на спине, хотя старательно прикидывалась прежней Ладой и даже пыталась лизаться. Изо рта у неё появился странный запах медикаментов. Или что это было?

Мы поняли, что с Ладой надо кончать, пока её новая сущность не пожрала нас. Мы отвели её к ветеринару и усыпили, но через два дня Лада пришла домой, с закаченными невидящими глазами, в чужом железном ошейнике с иглами. Мы поняли что бежать бесполезно и сделали пентаграмму со свечами…

Эта часть становилась всё больше и скоро заполонила всё чувствуемое место внутри себя. Эта часть боролась с душой несчастной овчарки, и душа с жутким криком отступала. Подземелье подпитывало своей адской атмосферой, скрежетом и свистом худшую сторону Его существа, тусклый свет становился красным. Оно могло видеть вперёд и видело смерть и для тела собаки и для себя вслед за этим в недалёком будущем.

— Волнуется, не привыкла ездить в метро, — сказал отец и потрепал её за холку. Он волновался за Ладу последнее время — что–то с ней было не так.

Временной континуум всплеснулся, Оно почувствовало, что находится на гребне волны, и если не совершит решительный шаг, то проиграет. Оно сконцентрировалось в точку и перегрызло горло отцу, затем стало перегрызать всем остальным.

Мерно стучали колёса, в переднем стекле блестели объятые ужасом лица. Сорок пять человек лежали мёртвыми в разных позах. Оно отдыхало.

Происходило непоправимое и страшное. Отец повёз Ладу на дачу, мать чувствовала целый день, что должно что–то случиться. Природа должна была успокоить её, а речная вода смыть всю гадость с блестящей шкурки. Но механизм в адских часах уже работал, неведомая рука завела его играючи, и оставалось только надеяться на чудо, на божественное вмешательство.

Зло нельзя убить: если зажать ему хвост оно только размножится. Только смирение и вера могут бороться с ним. Бог расставит всё по местам, дайте ему только слезть с креста. Это так тяжело сделать, когда твои сыновья каждую секунду пытаются отречься от тебя, потому что тебя не оказалось рядом, когда ты был им нужен!

Подземный поезд медленно, медленно остановился под вокзалом. Всё было в порядке, Лада спала. Отец погладил её по морде, она проснулась, карие глаза засветились добротой.

Никто не знает, что это было. Может она просто переболела какой–то странной болезнью, но оно ушло навсегда, и впереди ещё миллионы лет царствия Бога на Земле. И там, на даче, стоит одинокий, вышиною с небоскрёб, почерневший крест, уходящий в небо. Спасение не всегда приходит вовремя, но оно всегда приходит, надо только это знать. Об его перекладину цепляются военные самолёты — лётчики устали бомбить. К нему ежегодно направляются сердца миллиардов несчастных паломников, загоняемых в угол адским пением. Крест стоит, и почему бы ему не простоять ещё целую Вечность?

Когда гигантский маятник завершает своё движение вперёд–назад, Оно каждый раз понимает, что люди непреступны. Жаль, что Оно забывает это, когда стрелки бегут в обратную сторону. И Оно успокаивается, Оно рассредоточивает внимание, Оно забирает все свои создания, как две капли воды похожие одно на другое. Оно становится не одиноким, таким же, как и все другие. И его форма исчезает, растворяется в облаке, а облако тает под лучами звезды, огибающей Землю своими спасительными лучами. Звезды, по форме напоминающей чьё–то лицо…

Откровения

Я вошёл в автобус и увидел её. На ней была белая открытая блузка, короткая юбка, голые ноги и заколка в волосах. Грудь гордо стояла под глубоко русскими чертами лица.

У меня сразу же возникла эрекция, я сел сбоку и стал раздевать её глазами. Её нисколько это не смущало, она сидела прямо, не глядя на меня, и только когда я дошёл до самого откровенного места, удосужилась скосить взгляд. Мне стало стыдно, хотя эрекция не проходила, и я попытался чем–нибудь прикрыть её наготу. В результате молодая женщина впереди оказалась без лифчика и подняла визг. Испуганный мужик, боком сидящий в проходе, неправильно её понял и заорал, что в автобусе бомба. Водитель выпрыгнул на ходу и попал под иномарку, а автобус проехал метров тридцать и врезался в газетный ларёк, раскидав печатную продукцию по всему проспекту.

Тем временем, девушка встала и дала мне пощёчину. Пощёчина была совсем не злобная, даже эротическая. Я незамедлительно отреагировал поцелуем в губы.

Пока спасатели выгребали остатки пассажиров из горящего транспортного средства, мы с Катей валялись под сиденьем, не замечая ни дыма, ни трупов. Наконец, один бородатый прервал наше занятие, и мы решили продолжить у меня дома. Пока мы шли, прерываясь на импульсивные вспышки поцелуев, я узнал, что у неё есть муж, дети и собственный ангел–хранитель. Она даже обещала познакомить как–нибудь с ним, но я не хотел отвлекаться на такие мелочи.

В подъезде, как обычно, кисла прокуренная травой шпана, и один сопляк потребовал купюру взамен на не причинение вреда, а я, не отвлекаясь от Кати, дал ему в рыло.

Наконец, мы пришли ко мне. Душ, душистое полотенце и дальше большая арабская кровать под запах ароматических палочек.

— Учись слушать шум ветра и не видеть гомон людской: он ничего не значит! — орал я, приближаясь к оргазму. — Прими себя, пока тебя не приняли в какую–нибудь секту! Не печалься о прошлом: прошлое здесь, с тобой, оно растворено в тебе!

Катя могла только резко выдыхать воздух — несмотря на мужа, тренировка не та. Но моя экстазическая информация ровными пластами укладывалась в её красивой головке, и сквозь розовую плёнку секса она понимала, что уже не сможет жить, как раньше.

— Смирись с тем, что страдания нет, как бы тебе не хотелось, чтобы оно было: всё — прелесть! Этот мир создан для тебя, а не для общества, в нём всё так, как должно быть! Если чего–то ждёшь, оно обязательно случится: не верь тем, кто говорит, что Магомет должен сам идти к горе! Определяй то, что нужно, прислушиваясь к голосу души: душа никогда не врёт! Не расслабляйся, но и не насилуй себя: пусть всё будет органично! Не бойся помощи извне, она всегда приходит, если её не отталкивать! Бояться вообще не нужно: нет ничего такого, что было бы сотворено неправильно; если понять это, страх не будет приходить! Всё периодично, и если ты не получишь радость от плохого периода, то не получишь и от хорошего, а это — неполноценная жизнь!

Я кончил. Наши разумы слились в один, и он стал быстро искать решения. Кто такие дети? Они лишь такие же единицы жизни божьей, как и ты сам, поэтому нет никакой связи, никакой зависимости между ними и тобой. Очень сложно взглянуть на себя со стороны. От этого дуреют и свихиваются. У тебя есть прочный устоявшийся уютный мирок, и вдруг ты понимаешь, что он совсем не такой, каким ты его себе представлял. Более того, кругом куча других миров, которые сдавливают его со всех сторон, трансформируя под себя.

Я отпустил её, она безжизненно повалилась на кровать. Сейчас у неё идёт бешеная борьба внутри — борьба моего семени с демоном её жизни. С тем демоном, которого в упор не видит весёлый ангел–хранитель. Демоном слепоты.

У меня началось это два года назад. В жизни я был обычным мужчиной, не особенно удачливым, не дон жуаном, не бизнесменом. Был, был, да сплыл. Познакомился на юге с удивительной девушкой Леной — затягивающие глаза, картинная фигура, белые зубки вампирши. В тот вечер мы пили только вино, я пошёл в туалет, и меня начало выворачивать наизнанку. Всё старое выходило из меня жуткими спазмами очищения. Потом я понял, что сижу рядом с унитазом и вижу всё в каком–то новом свете. Как будто память прошлых жизней вернулась и прочно завладела моими органами чувств. Любое движение воздуха, любой шорох вызывали совершенно непонятные ассоциации, прочные и глубокие. Лена лежала обнажённая, и я увидел её изнутри. А потом началось. Я трахал её, и слова лились из меня нескончаемым потоком, её сахарная начинка плавилась, превращаясь в твёрдое ядро жжёного сахара, слитную карамель, которую нельзя просто так взять и раскрошить.

Лена, Шура, Надя, Ксеня, Мила вышли из соседней комнаты и стали оценивающе разглядывать нашу новую спутницу. Катя спала тяжёлым сном, муж и двое ребятишек постепенно отпускали её. Вдаль уходила однообразная работа в крупной и глупой фирме. Её спящим мозгом завладевала мысль, что наконец–то она встретила не просто мужчину — нечто глубокое и древнее, в тысячи раз большее, нежели она сама. В самом деле, кем я стал?

Жили мы в общем–то неплохо: гипнотизировали людей, перебирались из города в город, и каждую ночь, каждый день у меня случались откровения, изменяющие нас всех. Я и сам не заметил, как мы приблизились к критической цифре, и вот с Катей нас стало семь. Срок действия нашего временного прибежища скоро истекал, и меня потянуло на природу, в горы.

Катю искали, показывали её портрет по местному телевидению. С её детьми будет всё нормально — её коренастый кобель давно приметил себе хозяйственную женщину на случай…

С тех пор, как на меня нахлынуло прозрение, моё семя приобрело характер не материального, а духовного. Мои женщины не беременели, и я мог осуществлять свои откровения сколь угодно раз в сутки. На этой почве у них сложились странные отношения: ревность в жажде получения знания и полное единство во всех остальных вопросах.

Теперь у нас шла коллективная подготовка к отбытию — готовились как будто к длительному походу. Никто не знал, что ждёт нас впереди. А критическая цифра, конечно же, сыграла по–своему.

Катя и Мила пошли купаться в быстрой реке, остальные женщины хлопотали над приготовлением обеда. Я сидел и рассматривал муравьёв после двух откровений с утра. Воздух, как обычно, рождал древние воспоминания о давно ушедшем. Солнце было то же, что и четыреста лет назад — одно лишь солнце остаётся неизменным.

Внезапно в голове у меня забурлило — что–то происходило. Меня схватил страх, как будто мои женщины исчезли, я вскочил и, шатаясь, побежал к костру. Костёр горел, котелок бурлил, больше ничего не было.

Я хотел было подумать над магическим числом «семь», но мой мозг работал как–то странно — сразу в нескольких направлениях. Я догадался посмотреть на себя и увидел, что моё тело бешено меняет форму. Бёдра то раздавались, то сужались, мышцы катались под кожей, появившаяся женская грудь постоянно трансформировалась. Я бросился к реке и глянул в своё мутное отражение. На меня смотрели Лена, Надя, Катя, Ксеня, Мила и Шура, смотрели загнанно и непонимающе. Я улыбнулся семерной улыбкой им в ответ.

Почему моя душа пожрала их души и тела, не осталось для меня загадкой. Дело в том, что трансцендентное является как бы нашим старшим братом, переводящим через улицу. Пока мы держим его за руку, всё нормально, но стоит только засунуть свою руку ему в живот, чтобы пощупать сердце и внутренности, как связь теряется, и нас сбивает машина. Чем глубже мы в него заглядываем, тем меньше оно нам помогает: путаются ориентиры, мы сбиваемся с пути и исчезаем. Поэтому не надо смотреть на брата: вокруг столько прекрасного! Надо только знать, что брат всегда рядом, что он не оставит нас никогда, если только мы не захотим узнать его изнутри.

Моя мутация вполне завершилась. Это здорово, потому что скоро Бог меня направит собирать заблудшие души среди мужчин. Дело в том, что я стал немножко женщиной, и какой! Мои бывшие спутницы временами воют внутри, но я их утешаю, как могу. В конце концов, каждой был предоставлен выбор, и они выбрали меня сами.

Да, чуть не забыл, я слегка размножился: очень много комбинаций можно сделать на материале семи тел. И наша новая критическая цифра — 777. Так что, если вы увидите в троллейбусе очень красивую женщину, которая пытается раздеть вас глазами, подходите и целуйте в губы. Обещаю, будет весело!

Приход

Когда уходишь в верхние слои, главное — держать связь с базой. Двигатель может в любой момент начать глохнуть — топливо низкого качества.

Сверху смотришь на мир совершенно другими глазами. Обычные человеческие проблемы отступают на второй план.

Последний раз топливом меня загружал прыщавый и недобрый пацан из пятого отдела. С самого первого моего прихода отдел этот работает на Азию.

Первый мой приход был не столько от скуки, сколько из любопытства. Любой муравей тайно мечтает посмотреть на свой муравейник сверху.

На самом деле до верха добираются только самые настойчивые и опытные прихожане. Как правило, они учащают свои приходы наверх, поэтому, в конце концов, там и остаются.

Пацан долго стучал ногтем по крышке от пластиковой бутылки. Потом сунул в рот грязный палец, собрал на него оставшиеся в ней крошки и жадно слизнул их.

В морщинах на его лбе я увидел яркое отражение грядущей смерти. Впрочем, я уже поднялся в воздух и не знаю, был ли он на самом деле смертником.

База пару раз пропищала о плохой работе моего движка, но это случалось всегда последние полгода, и я не обратил внимания. Справа от меня выплыл мой покойный однокурсник Александр Блок.

Блоком Санька называли за реактивную негибкость ума и презрение к поэзии, как к чему–то прилипающему и пачкающему. Умер он именно из–за своей негибкости, забитый насмерть омоновцами на стадионе.

На плечах у Сани сидел его внебрачный сын Денис в форме омоновца и пытался выдавить ручонками Санины глаза. Саня по–доброму улыбался и тихонько пел северянинские «Ананасы в шампанском».

Сзади ему начал аккомпанировать хор спартаковских болельщиков. Стихи так чудно сочетались с «оле–оле–оле–оле», что моя нога сама надавила на стартёр, и я поднялся немного выше.

За ветровым стеклом неслись на меня и вниз пейзажи из моей жизни. Чернота материнской утробы, эйфория первых шагов, опускающееся за горизонт солнце, толстый слой выброшенной на берег и поджаренной лучами саранчи, пьяная ночная погоня…

Всё это сминалось и исчезало под колёсами. А впереди маячила ровная и привлекательная линия пустоты.

Колёса всегда имеют плохое сцепление с дорогой. Потом помнишь какие–то обрывки и не знаешь, был ли на самом деле тот ночной полёт по твоей жизни, или он тебе просто приснился.

Зато у движка с колёсами прекрасные отношения. Он медленно и размеренно стучит, база отдыхает где–то за гранью твоей нынешней реальности, и всё мирно и счастливо.

В верхних слоях стратосферы я встретил того прыщавого пацана. Он здорово разогнался — винты так и скрипели в нём, норовя разлететься во все стороны, оправдав мой диагноз.

Когда он догнал меня, моя философская мысль обдумывала прелести мочеиспускания в полёте на головы зашоренных и считающих себя такими умными и правильными работяг. Работяги никогда не поднимали головы вверх; более того, они считали, что летать грешно и вредно для организма.

Работяги были обречены на вечное поливание себя нашей мочой сверху. Более того, они так привыкли к этому и считать нас наркоманами высоты, что даже не замечают, когда на них мочатся.

«Более того» — очень хороший термин, когда думаешь о работягах. Потому что если думать о прыщавом пацане и его смерти, настроение может испортиться до конца полёта.

Когда настроение портится, всё вокруг страшное и пугающее. Оно зацикливает, клинит и переворачивает всё вверх дном, прямо как сейчас.

А если подумать, что ты в любой момент можешь умереть, мотор сразу заявляет о себе, и я начал терять высоту. Космос, такой близкий и со звёздами, так и не принял меня опять в свои объятия.

Я вынужден буду зайти на посадку, к мерзкому азиатскому отделу и ломкам в асфальте. Одна радость — прыщавого пацана теперь сменит пятнадцатилетняя девка, которая даёт всем в промежутках между дозами горючего.

Когда возвращаешься из верхних слоёв, главное — не дать себе засохнуть. Твой новый опыт зовёт тебя дальше в глубины высоты, и ты всегда можешь быть уверен в себе, что желание отправиться в воздушное плавание у тебя не исчезнет.

Завтра я уйду и навряд ли увижусь с вами там, в вышине. Но если вы не мочеполиваемый работяга, а пловец или летун, я ручаюсь за вас, за тех, кто в море.

Никогда не бойтесь преступить черту своего страха перед новым. Поверьте мне, поливание мочой — фигня, а в воздухе вас ждут такие милые и необъятные дали, которые принадлежат вам, и только вам, что вид топлива просто не имеет значения!

Будильник

Он проснулся от навязчивого пиканья будильника. Швырнул его в стену, разбив на кучу ненужного электронного хлама, и попытался провалиться в сон. Но через минуту зазвонил ещё один будильник. До этого нужно было тянуться, но и он бесполезным мусором вскоре лежал рядом со своим товарищем. Во сне было лучше, но машина его организма чуть–чуть завелась и возбудилась от работы мускулатуры. Хотя был ещё шанс заснуть. Был, если бы через 20 секунд не зазвонил третий, а затем и четвёртый будильник. Надо было вставать в этот серый мир.

Какой яркий сон и какой невзрачный, тусклый мир по контрасту с ним! Обидно. И обиднее всего, что я сам поставил все эти будильники. Потому что я знаю, что когда они начнут звонить, разобью несколько из них, и если не встану, некому будет сходить в универмаг и купить новые. А как я смогу встать без будильников? Ведь во сне так хорошо!

Начиналось всё с одного маленького механического будильника, противно и так громко дребезжащего, как будто это звонил не он, а большие чёрные часы на стене. Вот так обманчива природа вещей! Но однажды я разбил этого монстра и на следующее утро проснулся от страха, что будильника нет, и я не проснусь. С тех пор я стал перестраховываться, и ещё перешёл на электронику — она пищит до тех пор, пока часовая стрелка достаточно не уйдёт вперёд.

Истина где–то рядом, но она невообразимым способом ускользает от меня. Если я не поставлю будильник, некому будет встать, чтобы его поставить, а если я не встану, то не смогу поставить будильник. Надо как–то прервать этот замкнутый круг, но как?

Раньше я думал, что смерть поможет мне. Но теперь я думаю, что когда умру, я только засну, а какой–нибудь будильник всё равно разбудит меня. Или — наоборот: когда умру, проснусь, чтобы снова поставить какой–то будильник.

И жизнь необыкновенно глупа, потому что на каждого найдётся свой будильник, а нам только и надо, что ставить себе цели–будильники и думать, что мы их достигаем, когда будильник звонит. А он звонит только затем, чтобы мы поставили себе новый будильник, который тоже будет отвлекать нас от главного.

Этот мир не динамичен, он статичен. И он не развивается, он остаётся. Если бы было не так, можно было бы уловить и пощупать каждое мгновенье времени, а это принципиально невозможно, и память только доносит до нас его эхо, которое может быть и обманом. Надо просто найти себе место в этом постоянстве, поближе к Создателю, и остановиться в нём. И тогда не нужно будет ставить новых будильников.

Но одно дело понять, а другое — сделать. Какие–то ужасные дьявольские механизмы всё равно мешают, и он заводит новые будильники. Спокойной ночи и до следующего утра!

Немощность

Призраки прошлого. Они окружили моего бедного персонажа. Карусель времени вертится вокруг, лица мелькают. А у него стёрлись подшипники.

Белые, грязные, очкастые, бородатые и бородавчатые маски, лысые, с причёсками, с длинными немытыми космами, носатые, ушастые, накрашенные, треугольные, вылупленные — все они вертятся числами гигантской рулетки. Кто выпадет? Пан или пропал? Бог или чёрт? Чёрт! Он запутался! Он хочет смерти, но ковыляет пьяный смотритель. Сейчас. Сейчас, сейчас заменит подшипники, и всё завертится заново. Нет, нет, не надо! Да что же вы делаете, сволочи!

Опять болтается шарик по часовой. Опять гонит двигатель, гонит огромной ручищей против. Но шарик скоро упадёт, и карусель остановится. Смена призраков. Мой персонаж ликует, ему выпало заветное число, но это очень проходяще. Через минуту он будет снова метаться.

Призраков нет. Они живут в его больном уставшем мозгу. Нет и чёрта. Нет ни черта! Есть только большой, бесконечный вселенский Закон. Закон жизни. Он паразитирует на сущностях, развивая себя. Мой персонаж — сильная, неумолимая, громадная сущность, и, значит, неограниченное поле деятельности для паразита.

Мой персонаж вдавлен в Вечность. Закон прокатывает его, отнимая энергию, расплющивая и увеличивая в размере на плоскости. Выжимает все соки и заставляет бороться. Чтобы получилась новая почва для его применения. И новая энергия.

Мой персонаж видит призраков и терпит, потому что не знает о Законе. Он может лишь догадываться.

Как только кто–нибудь узнает о Законе, Закон перестанет существовать. Станет познанной закономерностью.

Сила закона в его отдалённости. Он потусторонний, далёкий–далёкий и непознаваемый. Он — гора, которую никто не видит.

Но у моего персонажа ещё остались мечты. Он ждёт, что придёт прекрасная Принцесса, или Бог, или Богатырь, придёт и схватит это нечто, нависающее над ним. И всё будет прекрасно. Всё–всё перестанет существовать, когда отменится Закон. И всё будет прекрасно. Будет тишина, спокойствие и нирвана. Равномерность, пустота и красота. Исчезнут тревоги и шарик этой проклятой рулетки. Исчезнут лица, белые, грязные, очкастые, бородатые и бородавчатые маски, исчезнет пьяный дурной неживой смотритель, и двигатель карусели заглохнет навсегда. Он ждёт чуда, не понимая, что Закон увеличивается и совершенствуется в геометрической прогрессии. Что он съел с луком его прекрасную Принцессу, и закусил добрым Богатырём. Что эта гигантская паутина оплела каждую молекулу в его тонком теле, и чёрный мохнатый паук доит, доит его, лопает, высасывает все соки, но не давая умереть совсем…

Бедный, бедный мой персонаж! Мне жаль его, но я всего лишь автор, я ничего не выдумываю, а только описываю то, что вижу, а вижу то, что есть. Я не могу изменить его судьбу, я могу только приукрасить её цветами радуги, или показать в чёрных мрачных тонах. Как бы ты его не нарисовал, корабль останется кораблём, а волны будут волнами, пожирающими его.

Я не могу изменить даже того, что я написал, и в этой немощности мы очень близки с ним. Так что живи, мой друг! Живи на бумаге, а я буду жить здесь. Мой мир немногим лучше твоего, и я бы с удовольствием поменялся с тобой местами. Быть может, я так и сделаю, когда мне всё окончательно надоест. Быть может, я это уже сделал. Быть может…

На чужбине

Длинные поджарые фрицы скапливались вокруг и волком смотрели на меня. Я не знал немецкого, а русская речь действовала на них, как запах крови на питбуля. Они готовы были растерзать мерзкого чужака, забравшегося в самый центр их логова.

Я первый раз на чужбине, я один в центре их стаи, пестрящей красноволосыми девками, проколотыми в десятках мест и сверкающими железом. Я собираю волю в кулак, улыбаюсь, говорю «Аллес кляр, аллес кляр, данке шон!» и делаю рывок в сторону надземки. «Чу–ус!» — кричу я на ходу в сторону скалящейся и рыкающей своры.

Врываюсь в трёхэтажную электричку, и не успевает она тронуться, как ко мне подкатывает лысый, обтянутый в кожу контроллёр. Это — истинный ариец, который ждёт — не дождётся наступления четвёртого рейха. Другому арийцу он бы даже не стал выписывать квитанции, а для мерзкого иностранца, решившегося наколоть родное государство, бумажка — слишком мягкое наказание. Ах, не понимаешь, что я говорю? Даю тебе последнюю попытку! Опять не понимаешь? На, получай под дых, быдло славянское!

Под дых он мне, конечно, не дал. Я ловко саданул ему в пах и бросился в вагон первого класса. Поезд плавно разогнался до 100 км. И тут же начал замедляться. Я напряжённо считал секунды у дверей. Наверху уже мелькнула тень нацистского контроллёра, когда я нажал на кнопку и выскочил из вагона.

Я не стал взбегать вверх по переходу, а бросился прямо через рельсы. Это было моей ошибкой — в кустах поджидал нарушителей жирный белобрысый полицейский. Почуяв, что дело пахнет иностранцем, он потянулся за дубинкой, а моё неграмотное «Ихь шпрэхе дотч нихт» никакого эффекта не возымело. Моё тело рвануло так, что полицейский остался удивлённо стоять возле путей, даже и не думая о рации с пистолетом.

Пот застилал глаза, больше не было сил нестись, и я остановился. Было уже почти темно. Вдруг меня ослепил свет фар и оглушило громкое тарахтение сразу с нескольких направлений: несколько местных рокеров, немолодых, в чёрных фашистских касках, окружили меня и собирались весело поразвлечься сегодняшним вечером.

С меня было достаточно. Я разозлился.

В подъезд я ввалился весь грязный, окровавленный, со сбитыми костяшками на руках, но довольный. Двое рокеров так и остались лежать на поле боя, а их безумно дорогие мотоциклы тарахтели, пока не кончился бензин. Остальные позорно ретировались. В качестве трофея я отодрал чёрную каску с головы одного из поверженных и сжимал её в руке.

«Таг!» — сказал я вахтёрше, она шарахнулась, но всё–таки выдавила из себя ответное приветствие. Я уже вызвал лифт, когда почувствовал, что она собирается звонить в полицию. Пришлось вернуться, заткнуть ей рот обрывком своей куртки и взять её с собой в лифт. Но бабка даже и не думала орать. Заорала она только тогда, когда я, оторвав сетку безопасности, стал спихивать её с балкона своего пятнадцатого этажа.

Выходя через пять минут с чёрного хода, я услышал бешеную сирену полицейского микроавтобуса, а потом увидел вдалеке то, что осталось от бабки. И уже через четыре часа я покинул гостеприимную Германию на почти что новеньком Фольксвагене, купленном вчера в автохаусе. «Аллес гут, аллес гут…» бормотал я про себя, пока аккуратный немецкий пограничник сравнивал моё лицо с фотографией в загранпаспорте, и через несколько секунд я нажал на газ. Впереди были бандитская Польша и не менее бандитская республика Беларусь, где даже очень образованные люди не могли понять странных надписей на давно забытом языке вдоль дорог, а машины по автострадам ездили только правительственные, потому что у простых людей зарплаты хватало лишь на двадцать литров бензина…

Несправедливые обломы

Лес был глубокий, дремучий, с корявыми корнями, торчащими отовсюду, колющийся и хватающий за самые неприличные места. Тропинка вилась причудливо, виляя из стороны в сторону, уворачиваясь от шевелящихся ветвей и проскакивая под завалившимися стволами, покрытыми мхом и грибами. Девочка бежала вприпрыжку, счастливая и напевающая «Интернационал», в красной бандане и с рюкзаком, изображавшим медвежонка, за плечами. В рюкзаке подпрыгивали бутерброды с сыром и «докторской» колбасой, несколько бананов и презервативы.

Навстречу ей выбежал здоровый волчара с хитрыми украинскими глазами. Он весело посмотрел на девочку.

Через десять минут на тропинке появился восемнадцатилетний парень. У него была назначена любовная встреча на земляничной полянке, куда вела тропинка. Парень несколько дней не брился, что, несомненно, придавало ему сексуальности. Огромные адидасовские шорты сильно подчёркивали толщину его задницы на фоне тощих жилистых ног. На шее висела цепочка с медальончиком, на половинки которого была наклеена фотография Кинчева, разбитая на две части — ниже пояса и выше. Кинчев был по–панковски одет, а на его сумасшедшем черепе, возвышающемся над худым татуированным телом, во все стороны торчали зелёные волосы.

Парень курил «Яву» и слушал «Prodigy». В его кармане болтались пачка с тремя презервативами и леденцы.

Под несущуюся из наушников сердитую фразу «Сваливай из моего мозга» из–за дерева вышел здоровый украинский волчара. Он сыто облизывался в такт музыке. Парень даже не успел испугаться.

Через пятнадцать минут на тропинке появился злобный бородатый мужик. До него дошёл слух, что его тринадцатилетняя дочка вместо уроков собирается кое с кем встретиться на полянке в самой чаще. Встреча предполагалась в сильно интимном характере.

У возмущённого родителя ужасно чесались кулаки. Он представлял себя в героических сценках избиения жалкого подростка, посягнувшего на его дочь. Дошло до того, что мужик сломал парню шею и зарывал труп под рыданья дочери. Он уже жалел, что не взял топор и лопату, и ускорил шаг.

В это время на тропинку медленным сытым шагом выбрался вперевалочку здоровущий волчище. Его украинский взгляд медленно остановился на разбухшем от регулярного питания жирненьком животике мстительного папаши. Папаша женским голосом пискнул слово «мама» и сел на корень. Волк заставил себя подойти к объекту.

Через некоторое время по той же тропинке бодро шёл старичок. Старичок был педофилом и любил шляться по лесу. Завидев юную парочку, старичок прогонял мужскую особь и заканчивал дело сам. Он был в силе и ужасно опытным, поэтому повизгивающие юные леди никогда не оставались недовольными. Иногда они брали у старичка телефон, чтобы потом взять дополнительные уроки. Их юные и неопытные поклонники оставались с носом (или с какой–нибудь другой частью тела).

Сидя в засаде, старичок видел, как в лес вошли сначала девчонка в красном платочке, а затем небритый развязный парень с плеером, потому был сильно возбуждён. Охотник за нежными юными прелестями даже не понял, что споткнулся о хорошо обглоданную берцовую кость. Дальше валялись клочки бороды и почти не тронутая кисть правой руки. Ещё дальше — играющий плеер, тряпка с надписью «Адидас» в бурых пятнах, случайно прокушенная здоровенным зубом пачка презервативов, чья–то тощая ляжка, откушенное ухо, бандана, рюкзачок с бутербродами, бананы и много–много косточек различного формата. По тропинке, зычно рыгая, полз обожравшийся украинский волчище. Ему было плохо.

Престарелый охотник расстроился, испугался и разозлился. Розовенькая, стройненькая добыча его впервые в жизни была уведена из–под носа мерзким волосатым существом! Существом, которое беспомощно ползло у его ног, еле сдерживая позывы рвоты.

Схлынувшее возбуждение старичка быстро и неумолимо сменилось приступом гнева. Он схватил плеер с «Prodigy» и со всей силы саданул им волчару по морде. Тот жалобно взвыл, но всё–таки продолжал ползти. Старичок разозлился ещё больше и стал бить несчастное животное по голове до тех пор, пока под затихающие взвизги не стали лететь из раздробленного черепа кусочки мозга. Животное последний раз рыгнуло и затихло. Погрустневшие украинские глаза перестали светиться. «Prodigy» замолчали.

Дед устало побрёл назад, оставляя за собой окровавленное поле боя. Он шёл и думал о том, как несправедлива к людям судьба, как порою обламывает жизнь и как ему совершенно неожиданно пришлось стать из педофила судьёй и палачом…

Внезапно из кустов неподалёку донеслись резкие выдохи и постанывание. Дедок насторожился. Звуки могли принадлежать только молодой парочке! Он вытер руки о брюки, расстегнул ремень и на цыпочках бросился к кустам.

Галлюцинации

Думаете, что черти, которых видят люди в запое, — ненастоящие? Галлюцинация? Я и сам так думал. Но теперь я знаю кое–что другое!

Дело в том, что черти появляются по–настоящему. Просто они не видимы и не слышимы для остальных людей, но они — страшная, холодящая, ужасающая реальность.

Ведь пьянство, как нам известно из Нового Завета — один из самых тяжких грехов. Услаждая своё тело самым массовым на земле наркотиком человек мало–помалу теряет привычную связь с Богом. У большинства людей она и так–то очень слабая. В результате психическая энергия расползается по земле, превращаясь из столба, тянущегося к небу, в слабую и безвольную жидкую лепёшку, то и дело затекающую своими концами в преисподнюю. Отсюда — черти.

Эти ребята очень радуются и веселятся, когда их навещают. Они начинают выкидывать всякие интересные штуки с посетителем. Они играют с его памятью и восприятием, как кошки с мышкой. Они ждут, не дождутся очередного визита.

Я не считаю, что черти — это плохо, или что они — плохие. Я просто знаю, что они другие, и не хочу становиться, как они, другим. Менять лошадей на переправе, или команду во время чемпионата — дело гиблое. Не столько для команды или для лошадей, сколько для меняющего. Если тебя создал кто–то по своему образу и подобию, позаботься о том, чтобы эти образ и подобие сохранились до самой смерти. Потому что это гораздо сложнее, чем стать одним из тех несчастных ребят, а кто ищет лёгких путей, тот обычно ошибается.

Один мой знакомый частенько встречался с чертями. Для простоты будем называть его Кот Борис. Как только он переставал плыть по течению и начинал дёргаться влево–вправо, мгновенно натыкался на чёрта.

Чёрт появлялся с помощью старого товарища по работе, с которым они вместе торговали зимой с лотков, и без водки, без белой прозрачной калорийной жидкости, они замёрзли бы насмерть. Или с помощью соседа по старой квартире, коренастого и приземистого, бывшего спортсмена, а ныне брошенного женой с ребёнком и опустившегося до грязи и низости, но доброго и человечного. А иногда с помощью школьного приятеля, с которым знали друг друга двадцать лет и который всегда приходил к нему после очередной неудачи в бизнесе. Почему–то неудачи в бизнесе, и ностальгии по жене с ребёнком, да и дружеское принятие калорийной жидкости, спасающей от холода, с бывшим коллегой по работе всегда непременно совпадали с дерганьем влево–вправо Кота Бориса, не желающего плыть по течению. Очень удивительное и непонятное совпадение!

Дальше всё развивалось по известному сценарию. Чёрт возникал словно из–под земли (да так оно, наверно, и было) в виде того самого пресловутого третьего. Сначала он маскировался под какого–нибудь приятеля спортсмена (коллеги, одноклассника), шутил и рассказывал анекдоты вместе со всеми. Пили за то, чтоб вернулась жена, или за то, чтоб не замёрзнуть, или, в крайнем случае, за успехи в бизнесе, пили долго и сердито.

Когда переваливало за критическую точку, чёрт переставал маскироваться, демонстрировал всем свои рога и, понятное дело, роскошный хвост с копытами, а затем звал своих приятелей. В тот момент веселье у Бориса с его другом заканчивалось, и начиналось веселье у хвостатых. Что только они не вытворяли!

Финал был всегда одним и тем же. Одноклассника (спортсмена, коллегу) увозила жена (мама, сестра), а моего знакомого — «Скорая помощь».

В больнице его усиленно кололи, и через пару дней черти прощались и улезали под пол. Коту Борису объясняли, что у него была белая горячка — алкогольный психоз, и черти ему всего–навсего привиделись. Он делал вид, что верит, но конечно же мой знакомый знал, лучше любого доктора он знал, что это не так.

Но депрессии у Кота Бориса не становились реже, а скорее — наоборот. Запои, соответственно, становились чаще, и однажды вокруг Бориса плясало и веселилось с десяток чертей. Черти обрисовывали его неудачливую, тоскливую, беспросветную, одинокую жизнь в самых мрачных красках. Черти хохотали над ним, хлопали по плечу и звали с собой. И Борис согласился. За последнее время его безволье достигло колоссальных масштабов, и Борис согласился стать одним из них.

С тех пор, как мой знакомый сломал шею на лестнице, черти его не беспокоят. Он видит их каждый день, причём одного особенно тощего и облезлого — во всех зеркалах, и, конечно, привык. По вечерам он, обычно, отправляется к какому–нибудь алкоголику вместе с парой своих приятелей. Там Кот Борис отрывается по полной, веселится и хохочет над очередным жалким человеком с измождённым лицом и горящими глазами. А особенно смешно ему, если кто–то вдруг начинает говорить, будто черти — галлюцинация.

Я и Люся

1. Я и вопросы

— Люся, ты где? Мне тут пришла в голову одна интересная идея.

Люся куда–то ушла.

— Ты извини, что я к тебе опять обращаюсь… Дело в том, что мне с тобой как–то уютно. Когда я знаю, что ты есть. Это не важно, что сейчас ты вся ушла… Ну так вот. Как любой интеллектуальный человек, я люблю решать всякие головоломки. А вот одну никак не могу решить, вот уже все тридцать лет своей жизни. Люся, ты слушаешь?

Люся где–то существовала, и, конечно, не могла не слушать.

— Это, скорее, даже уравнение. В нём есть одна постоянная — смерть. Всё остальное — переменные. Самое неприятное, что их абсолютно неясное количество. Может, бесконечно много. Вот так. Я не могу ухватиться за постоянную, поскольку не знаю, что окажется под иксами и игреками — там могут быть такие значения, что и думать страшно. И не могу вычислить ни одну из переменных, по определению. Что мне делать, Люся?

Уж кто, кто, а Люся–то прекрасно знала, что делать. Но передать не могла.

— Поэтому я и обратился опять к тебе, Люся. Поэтому я всё время возвращаюсь к тебе, потому что ты знаешь. Но ты не хочешь меня одарить пониманием во времени. Это нехорошо, это даже подло, Люся. Ты меня озаряешь на мгновения, но они слишком моментальны, чтобы я мог запомнить эти озарения.

Люся знала, что умеет озарять, но говорить она не умела. Пока.

— Люся, знаешь, я живу бесконечно долго. Я буду жить всю жизнь, ведь жизнь бесконечна. Но я не могу понять, почему я должен жрать эту бесконечность…

Она–то понимала, зачем я должен её жрать…

Мои друзья считали, что Люся — это галлюциноген, а конкретно — ЛСД. Но я знаю точно, что Люся — не галлюциноген. Люся — она также и не кошка, и уж тем более — не собака. Дело в том, что я сам не знаю, кто такая Люся. Может, это моя душа? Тогда всё это очень странно: моё собственное тело разговаривает с моей душой?

А, может, Люся — пришелец из другого мира?

2. Я и Дездемона

Я живу в маленькой квартирке на Новом Арбате. Вечерами я выхожу погулять по центру и наблюдаю за яркими неоновыми вывесками вокруг. Вокруг тьма всяких разных магазинов, в них всегда толпится куча народу. Я иду, и люди почему–то шарахаются от меня. Может, думают, что я пьяный? Или у меня от общения с Люсей неземной вид?

Сегодня я сильно задумался и обнаружил, что вокруг меня сгустился туман. Не стало видно ни фар от сверкающих и заляпанных грязью автомобилей, ни вывесок с зовущими надписями, ни ярко накрашенных московских женщин, большинство из которых являются москвичками только условно. Настоящие москвички настолько устали от выхлопных газов, что предпочитают переживать мерзкое время в навороченных подмосковных особняках. Вот когда высыплет снежок, и половина машин не заведётся, они вернутся из особняков и будут кидаться друг в друга снежками и судачить, укутавшись в свои дорогие шубы о своих мужьях и любовниках.

Хорошо, что я надел сегодня высокие резиновые сапоги, а то совсем бы промочил ноги. Скоро я шёл уже по какому–то болоту, хлюпая по щиколотку в мутной воде с опавшими листьями. Не видно было ни черта, даже пальцев на вытянутой руке. Скоро сумерки сменила ночь, и туман стал рассеиваться. Где–то вдалеке горели костры, а вокруг обнаружилось многоголосое кваканье лягушек. Тут я увидел цаплю.

Я почему–то сразу понял, что цапля говорящая. Я вообще думал, что цапли ночью спят, а эта не только не спала, но и с аппетитом отлавливала не спящих лягушек. Я спросил её:

— Цапля, как мне вернуться домой, в свой мир? — В этот момент я как–то совершенно забыл о Люсе.

— Ха–ха–ха! — сказала цапля, лопая очередную извивающуюся лягушку. — Он думает, что это — не его мир!

— А что в этом особенного? Я гулял по своему Арбату, беседовал с Люсей и вдруг попал сюда…

При упоминании о Люсе цапля насторожилась.

— Так ты — нарик? — спросила она. — Что–то вас полно к нам последнее время попадает!

Я устал отвечать на дурацкие вопросы. И она туда же!

— Нет, цапля. Я никогда в своей жизни не пробовал ни одной марки ЛСД, ни даже полмарочки, ни четвертинушки. Я и ни разу не принимал никаких других галлюциногенов. Самый страшный наркотик, который я пробовал — это обычная водка, да и то это было давно, и меня вырвало.

Цапля успокоилась и схватила следующую лягушку.

— Так что ты тогда волнуешься? Это прекрасный мир, здесь полно лягушек, а о жабах я и не говорю! Оглянись вокруг! Если уж тебя занесло сюда, то наслаждайся жизнью!

— Нет, цапля, ты не понимаешь…

Тут она меня перебила.

— Между прочим, у меня тоже есть имя! — сказала она обидчиво. — Меня зовут Дездемона, прямо как у Шекспира!

Она явно имела смутное представление о произведениях Шекспира, иначе так не гордилась бы своим именем.

— Да, Дездемона, ты не понимаешь…

Но она опять перебила.

— А тебя как зовут? …Мальчик? — добавила она, кокетливо поведя головкой. Из её рта свисала рефлекторно сокращающаяся лягушачья лапка.

— Отелло, — сказал я. — Пойми, цапля, я нагулялся, замёрз и хочу домой. Люся мне явно не помощница, и в вашем мире мне делать нечего, сколь бы он не был прекрасным. Каждому дан свой мир, и главное я понятия не имею, как оказался в вашем. Помоги мне!

— А откуда ты знаешь, что он был? — спросила цапля. Я подумал, а действительно, откуда я знаю?

— Но я же всё помню: Москву, свою улицу, подъезд с бомжом…

— Ха–ха–ха! — сказала цапля. — Память! Если ты не обманываешь, и ты на самом деле — не нарик, то… Тебе просто приснился дурной сон про какой–то другой мир! Спроси хотя бы свою Люсю! — И она вздохнула от радости, что так хорошо всё объяснила. — Иди домой и хорошенько выспись, чтобы приснился хороший сон!

— Хорошо, пускай так, но где тогда мой дом?

— Ты у меня спрашиваешь?! — возопила Дездемона, хватая новую лягушку. — Похоже, ты всё–таки, нарик! Тебе лучше знать, где твой дом!

— А где твой дом? — спросил я, чтобы хоть как–то разрядить ситуацию. Я совсем замёрз и уже в который раз зябко ёжился.

— Как где? — Дездемона была возмущена. — Мой дом здесь, на болоте! Разве цапля с таким именем может жить в плохом месте? Посмотри, как вокруг чудесно!

Я так устал, и мне надоел ночной разговор. Я не понимал сплю ли я, или, как говорила цапля, на самом деле только что проснулся. От Люси не было не то, что прозрений, а вообще ни слуху, ни духу. Как всегда, она оставила меня в самый неподходящий момент.

— Скажи, милая Дездемона! — обратился я к отвернувшейся и на что–то обидевшейся птице. — А кто живёт возле тех костров?

Она неожиданно смягчилась.

— Да я не знаю! — сказала она. — Хочешь, сходи посмотри! Но если ты и правда не наркоман, можешь оставаться у меня на ночь. — Она кокетливо повела головкой, которая была и в самом деле недурна. — Я — свободная птица и умею прекрасно готовить яичницу! Вот только наркоманов я не люблю! Они вечно несут какой–то бред…

Я поставил себя на место цапли и подумал, что же несут наркоманы, если то, что говорил я ей — не бред.

— Спасибо за твоё щедрое предложение, — сказал я, и в самом деле подумывая, а не остаться ли мне у неё на ночь. Мельком я заметил в отблеске от костра, что нос у моего отражения в воде как–то подозрительно вытянулся и стал походить на цаплин. А ещё мне захотелось попробовать сырую лягушку. — Но я вышел подышать свежим воздухом на ночь, и ещё не нагулялся.

— А что тогда морочишь головы одиноким девушкам? — надулась цапля и снова отвернулась.

— Ты знаешь, я тут вокруг погуляю и, может, ещё зайду, — нерешительно сказал я. Она не ответила.

Я быстро зашлёпал к кострам в надежде скоро согреться, но костры почему–то не приближались. Тогда я пошёл назад, но цапли тоже не нашёл.

— Сплю, — подумал я решительно и окончательно. Но в этот момент увидел Люсю.

У неё не было формы, но я сразу понял, что это она, и всё у меня внутри поднялось. Сквозь неё было видно насквозь, но в её прозрачных руках покоилось по звезде. Звёзды навеяли радостные чувства, и я осмелился спросить:

— Это ты, Люся?

Она немного помолчала. А затем заговорила. От голоса её вибрировало и растворялось в окружающем всё моё тело.

— Ты придумал меня, а не я тебя. Когда таким же осенним вечером проглотил марку ЛСД. С тех пор твоё тело лежит в коме в седьмой больнице. Тебе лучше знать, я это или не я!

Я начал вспоминать. И действительно… «Люся, Люся», — говорили все вокруг. «Главное, чтобы никто не обидел и ничто не напугало. Надо всегда быть в компании друзей, когда глотаешь. А то заклинит, и будет очень хреново…»

— Так я и правда нарик? Но от одной марки никто не впадает в кому. Я просто всё ещё под кайфом, а ты — моя галлюцинация.

— Думай, как хочешь! — сказала Люся, и я провалился по пояс в болото. — Только вот что! Миллионы мечтают хотя бы увидеть меня, или услышать от меня одно единственное слово! А ты попусту тратишь моё время!

И я провалился по грудь.

— Подожди, Люся! — закричал я. — Ты должна мне ответить на много вопросов! — Правда, мне на ум не приходило в тот момент ни одного. Но это и не требовалось.

— Прощай! — сказала Люся, и я провалился с головой.

3. Я и крылья

Когда я проснулся, то понял, что нахожусь снова в тумане, но ночь подошла к концу и где–то на востоке брезжит рассвет.

— Ну что, получше стало? — спросила за спиной Дездемона. — Приходишь к девушке, распускаешь перья и засыпаешь в самый ответственный момент! Какой же ты после этого мужчина?

Я поймал клювом у себя за крылом какого–то паразита и посмотрел на своё отражение в воде. Всё так и есть — я цапля мужского пола!

— Ладно, у нас с тобой ещё целый месяц до отлёта, успеем даже и яйца отложить… Иди лучше поешь, я пожарила яичницу с лягушачьими лапками! Знаю, какой ты избалованный! И от кого ж ты мне такой достался?

— А куда мы улетаем? — спросил я, склёвывая вкусные кусочки со сковородки. И… — кусок застрял у меня в горле. — …чьи это яйца?

— Как куда, в рай, конечно! Сам сказал мне вчера, что ты — ангел, и билеты показал. Главное — успеть яйца отложить, а то брак не зарегистрируют! И как же тебя вчера от сухого развезло… А яйца эти куриные, дурень!

— Разве мы можем убивать нерождённых младенцев себе подобных?

— Это куры, дурень! Какой же ты ангел, если таких простых вещей не понимаешь? Ангелы, они умные!

Но мне очень сильно казалось, что я не ангел, а цапля, и от «дурня» повеяло чем–то сказочным и русско–народным. Дездемону как будто подменили со вчерашнего дня. Мне стало плохо, и я потряс головой из стороны в сторону. Но она дёргалась так быстро, что закружилась, и я завалился в гниющую жижу под ногами.

— Ой, и мнительный ты! — сказала Дездемона, поднимая меня своим сильным крылом. От холодной воды мне полегчало. — Все вы там у Люси такие?

Меня как током пронзило.

— Где–где?

— Да у Люси в раю! Ты сегодня вообще никакой… Может, тебе поспать?

— Знаешь что, Дездемона! — сказал я. — У меня появилось одно неотложное дело! Прощай… До вечера!

И я неуклюже побежал по болоту, размахивая крыльями, чтобы не упасть. Она, по обыкновению, не попрощалась.

В голове у меня крутилось много разных мыслей, и вдруг я посмотрел вниз и понял, что лечу. Со страху я сбился с ритма и начал терять высоту, которую и так не набрал. Тогда я сосредоточился и, выбрав точку вдали, взял курс на неё, как меня учил инструктор по вождению. Тем временем, я окончательно вылетел из плоскости тумана, и мне стал открываться удивительный мир. Но я не мог сосредоточиться на окружающем, потому что меня глодала одна беспокойная мысль — что стало с моими любимыми резиновыми сапогами? Как только я начал их себе представлять, меня потянуло вниз, к земле. Я, собравшись, выгнал эту мысль из головы и занялся аутотренингом. «Как хорошо быть цаплей!» — говорил я себе, и скоро мне, действительно, стало хорошо. Даже захотелось слопать парочку лягушек.

Внизу проплывал лагерь эльфов — это они вчера жгли костры, и я с удивлением подумал, откуда я знаю, что в палатках — остроухие эльфы? Вдали на западе виднелся дворец; восходящее солнце играло на его куполах, слепя глаза. Моё болото оказалось большой разлившейся рекой, текущей на юго–восток, а на севере виднелась горная гряда. Навстречу мне попадались другие птицы, с удивлением поглядывавшие на меня и о чём–то тихо переговаривающиеся. Естественно, я понимал, о чём они говорят, но мне лень было вслушиваться. Сзади налетел тёплый ветерок с привкусом соли, и я понял, что где–то за холмами на востоке река впадает в море. Я взял курс на дворец.

Тут я почувствовал усталость — с непривычки мышцы налились тяжестью и отказывались нести меня дальше. Я летел слишком высоко и иногда боролся с ветром, дующим, казалось, во всех направлениях.

Начав заходить на посадку, я увидел внизу несколько движущихся точек, которые по мере снижения быстро росли. Скоро они выросли в пару черноволосых кудрявых личностей в камуфляжных плащах и с луками.

— Стреляй, стреляй в неё! — закричала одна из личностей, и я собирался было обидеться на то, что обо мне сказали в женском лице, как боль пронзила правое крыло, и мир завертелся перед глазами.

4. Я и ответы

Очнулся я в глубоком кожаном кресле. Правая рука была перевязана. Я понял, что вдавлен в кресло невидимой силой и не могу встать. Сзади кто–то ходил.

— Люся, это ты? — позвал я.

— Нет, гер Опоссум, ваша возлюбленная в темнице.

— Какой опоссум? Я цапля. Хочу быть цаплей!

— Гер Опоссум, вы верно баловались русской водкой, прежде чем вас занесло в поля? Или вы не гер Опоссум? Может, вы — его двойник?

Говоривший произносил слова отрывисто, как будто гавкал.

— Что вас заставило отправиться на территорию врага?

— У меня небольшая амнезия, товарищ…

Из полутьмы выплыло квадратное чётко выбритое лицо.

— Вы меня не узнаёте? Не узнаёте барона Фондыфендыбуха, главнокомандующего вооружёнными силами королевства? — В углу его левого глаза выступила скупая прозрачная слеза.

— Да я вас узнаю, барон, узнаю. Я просто отправился на разведку и попал в засаду. Кто меня спас?

И вовсе я не лукавил. Я на самом деле начинал вспоминать. Сияющий, блистательный гер Опоссум! Злой, как собака, страшный, как пантера, наводящий ужас в расположении вражеских войск. Никто не мог его поймать! Он прокрадывался мимо часовых, и каждую ночь, каждую ночь в одной из палаток солдаты просыпались с перерезанными глотками!

Вот уже два месяца бесчисленная армия эльфов стояла в окрестностях дворца. Они пришли со стороны моря Дум, что на востоке, а с запада к нам пробивалась объединённая группировка Малого и Горного королевств под руководством мастера Кластера.

— И кто посмел заточить в темницу фрейлин Люсю? — закричал я. — Я требую немедленного освобождения моей пассии!

А может вы ещё что–нибудь потребуете, товарищ эльф? — лицо барона надвинулось на меня и дохнуло смрадом. — Думаете, раз ушки подрубили, то мы вас и не раскусим? В камеру пыток его!

Когда меня стали растягивать на дыбе, я мгновенно потерял сознание. Делать это я не хотел, потому что абсолютно не знал, кем проснусь. Больше всего мне хотелось вообще не просыпаться.

Мне приснился сон. Я, получеловек–полубог, сильный и мужественный сижу на Люсе верхом, а она бьёт копытом и ласково оглядывается на меня. Я вспомнил Фрейда, мне стало нехорошо. Значит, Люся — просто плод сексуальных фантазий, продукт неудовлетворённого либидо? И чего я к ней привязался?

Как только я осознал, что рассуждаю, я понял, что уже не сплю. Почему же я ничего тогда не вижу? Может, мне выкололи глаза?

— Ты проснулся? — тихо спросила Люся.

— Мы где?

— Не мы, а ты. Ты в своём сне. В том, который и не прекращался никогда.

— А почему тебя здесь нет? Почему ты тогда со мной разговариваешь?

— Потому что это твой сон. Сон, исполняющий желания.

— Но я же жил? И сейчас я где–то, наверно, живу.

— Ты хотел жить в душном московском мире, и ты жил в нём. Ты хотел попасть в сказку, и ты жил в сказке. Ты хотел испытать радость полёта, и ты летал. Ты хотел быть бесстрашным воином, и ты понял, что это такое. Ты хотел получить ответы, ты их получаешь.

— Во сне происходит только то, что я хочу?

— Да, но поскольку всё — сон, происходит только то, что ты хочешь.

— Почему я так долго жил в том страшном мире, с фарами и неоновыми вывесками?

— Разве долго? Что ты из него помнишь?

Я напрягся, и вдруг понял, что помню какие–то обрывки. Свободная и счастливая жизнь цапли казалась куда более реальной. Мир, где на востоке море, а на севере горы, и где, заворачивая с севера на восток, течёт величественная разлившаяся река — вот он настоящий, а тот жалкий мирок — всего лишь мимолетнее воспоминание.

— Я не хочу быть гером Опоссумом! — сказал я Люсе.

— Ты сказал волшебное слово! — в её руках зажглись звёзды, и я увидел, что она улыбается.

Предметы появлялись и исчезали. Когда я подпрыгивал, всё вокруг появлялось, когда плюхался в воду, оставались лишь вкусные жирные комары и качаемый ветерком камыш. Вдруг надо мной нависла гигантская белая птица, высотой с небоскрёб. Её клюв метнулся ко мне и вдруг замер, не дойдя нескольких сантиметров. Лукавые глаза удивлённо разглядывали меня.

— Это же я, Дездемона! — проквакал я, замирая от ужаса.

— Вижу, вижу! — сказала цапля и расхохоталась.

Награда доброму человечеству

У вас была когда–нибудь жена? Тогда вы должны знать, как неприятно иметь жену. Тем более, где–то там, на Земле, в миллиардах световых лет отсюда. Конечно, можно переспать с кем–нибудь из друзей, которые рядом. Это довольно приятно и полезно.

Дурацкая у меня душа, старая. С тех пор, как родился человеком, уже две тысячи лет живу и мучаюсь. Пять сотен тел сменил, но не отпускают правила. Память души вернуть тоже нельзя… Но я вас совсем запутал.

У нас нет сверхсветовых железяк, мы не путешествуем сквозь Чёрные Дыры или другие Галактики, нуль–зоны. Это всё — выдумки не богатых на фантазию фантастов. У нас есть только дурацкие кабинки. Заходишь туда и ждёшь пять минут, пока в другой точке вселенной не подготовят новое тело. А потом — бах! И душа уже там. Но стоит это много ресурсов. А то бы слетал сейчас к жене.

А сейчас наша группа занята вполне определённым делом. Мы ищем.

Тройной подбородок. Дряблая кожа. Жир свисает по бокам. Вот такой я доктор! Одеваю халатик. Хлопаю санитарку по заднице. И на обход. Вот наш родной Вадимчик! Ты всё мычишь!? Ничего, к тебе вернётся твоя дорогая мамочка. Встанет из гробика и придёт! Или уже приходила? А пока, покушай вот этих таблеточек, дорогой! Помогает. А, мистер «икс», здравствуйте! Вы уже провели прямой сеанс мысленной связи с президентом США? Понимаю, понимаю, сейчас проводите! Для контакта нужна полная тишина? Я вас оставляю, мистер «икс», желаю удачи! Ну, здравствуй, Антон Вересков. Ты — мой любимый пациент! От тебя отказались Володя Исаев и Саша Личевский. Диагноз не смогли поставить! А я вот тоже не могу! И, знаешь, у меня есть сумасшедшая идея насчёт новой формы психических заболеваний! Появившейся в следствии радиационных мутаций! Ну как тебе!? Ты у нас — уникальный экземпляр! Но скоро вас будет много, очень много… И кто вас открыл? Будущий лауреат Нобелевской премии, будущий главный психиатр города Москвы, будущий доктор наук Р. Носов! И всё благодаря тебе, Антоша! Ничего, что я на ты? А, тебе, всё равно, всё по хрену. Больше никаких грязных санитарок и медсестёр! Больше никаких дешёвых вокзальных шлюх! Доктор Р. Носов будет спать с моделью! Он будет вставлять ей по три палки за ночь, и, в конце концов, она от него уйдёт фригидная! А доктор, лауреат, член Академии Р. Носов найдёт себе новую модель! Ты рад за меня, Антон? Скажи: «Я рад за вас, уважаемый доктор Роман Носов!» Молчишь, сука? Но да ничего, мы с тобой ещё поговорим!

Мы ищем новую форму материи. Первую человечество подчинило себе полностью, со второй, тонкой, научилось довольно грамотно оперировать. Изобрело кучу правил, добрых правил, демократических. «Тонкую материю нельзя отпустить на свободный путь, пока она не накопит достаточный потенциал». Гуманно? Гуманно. Но это опять же диктатура! (Уже и слово–то это забыли.) Опять жестокость, опять насилие! Диктатура добра, гуманизма и человечности. Человечество всю свою историю стремится к свободе и всю свою историю отдаляет и подавляет её этим своим стремлением. «Иногда приходится делать больно, чтобы потом было хорошо!» «Да, друг, ты сам этого не понимаешь, но наукой доказано, что перед душой с большим потенциалом открываются невероятные возможности, а душа с малым потенциалом может просто погибнуть, раствориться. Мы хотим нам всем только добра!»

Вернулся бы сейчас Ницше и мы бы ему показали! Вот он, Фридрих, твой сверхчеловек, всё как вы с Фейербахом хотели! Серая масса исчезла, нет больше быдла, нет незаметных! Каждый себя реализует в полной мере, никто не зависит от вживляемых человечеством в разум своих потомков со времён пещерного человека моральных принципов и ценностей, нет больше естественных человеческих зависимостей! Есть только зависимость от демократического закона.

А закон настолько демократичен, что позволяет даже убивать. В каждом человеческом поселении стоят безумно дорогие энергетические ловушки, и ты ещё будешь резать на кусочки его тело, а этот человек уже подойдёт к тебе сзади в новом теле и спросит: «Ну что, стало легче? Штраф с тебя теперь сдерут…» И смерти больше нет. Всю жизнь человечество хотело уничтожить смерть, и как же глупо оно было в своих желаниях! Больше не осталось никакой тайны, никакой надежды. Мы боролись с неизвестностью, и мы почти победили её. Победили, когда стали сильные, духом и техникой. Но не в победе ли наше поражение? Ведь «только слабое и гибкое может побеждать»…

Вот так я размышляю последние два дня. Размышляю и думаю, может всё–таки переспать с кем–нибудь из членов экипажа? Теперь нет толстых, нет носатых, а когда я начинал жить, две тысячи лет назад, ещё были, и это было прекрасно. Сейчас многие вообще не занимаются сексом. Они говорят, что не любят его из–за запаха и грязи, но я прекрасно их понимаю: кому нужен секс без любви? А любовь — зависимость, психическая зависимость, патология: это доказано ещё в двадцать первом веке. И, превращаясь в сверхчеловека, человек потерял любовь, потерял самое ценное, что у него было, потерял в последнюю очередь.

Как мало изменилось за последние тысячелетия! Мы совершенствуем наши механизмы, мы ищем третью форму, мы делаем мир прекрасным, мы взращиваем наши души! Мы все творцы и механизмы для самоактуализации, и мы несчастнее самого последнего алкаша из двадцатого века! Нет больше мелкого, не великого, нет больше зла, только холод и холода. О таком будущем ты мечтал, Фридрих Ницше?

Физиономия перекошенная, глаз дёргается, нос синий. Вот такой я доктор! Когда я последний раз был дома? В четверг, кажется. Или в понедельник? А сегодня у нас что? На хрена я так вчера нажрался? Надо поправиться. Где она, моя любимая, «Смирновская»? Осталось там что–нибудь? Осталось. Кого я вчера топтал? Блин, Зинку что ли? Вот уж уродина, так уродина! Без водки у меня на неё бы точно не встал. Ага, а вот и соседи мои полезли! Здравствуйте, родные, я ваш Бог! Бог из четвёртого отделения, доктор Р. Носов! Давить вас, тварей, давить нещадно! Чёрных, рыжих, усатых, уродливых! Как людей! Всех бы раздавил, сволочей! Оставил бы только баб, самых тупых и красивых. И своих пациентов. Ума у меня и у самого много! Мне нужен секс, разнообразный, частый, но не садистский. И мне нужна власть! Власть над мутантами, над продвинутыми мутантами, вроде нашего Антоши. Мутанты будут делиться со мной своим знанием, а я буду их организовывать. Мутантам тоже нужен организатор. А всех остальных — торгашей, алкашей, рабочее быдло и их быдлят, политиков–сифилитиков — всех придавить! Каблуком! Вот так!

Да, Антоша, я слушаю. Неужели, всё так плохо? Антоша, только не пугай меня больше! Я и так всего боюсь! Ну, извини, ну погорячился! Ты же знаешь, я психотик! Ты можешь хоть раз по–человечески поговорить, ртом! Я прихожу, ты всегда в отключке! И мне хочется тебя избить, покалечить, отматерить, пока ты такой беспомощный! Ты же знаешь, как это бывает! Ты в миллион раз сильнее меня! Я опять мечтал о Нобелевке, о всемирном признании! Ты меня сто раз продвигал, но ты же знаешь, какое я чмо — бессознательное чмо! Вот сейчас всё понимаю, а что будет через час не знаю! Ладно, еду, Антоша, еду! Не забудь пригнать машину…

Третья форма — только теория. Я в неё не верю. Я всегда боялся, тысячу лет назад боялся, полторы, что вот мы откроем все законы этого мира, и больше ничего не будет — пустота! Когда–то мы думали, что мир до бесконечности сложен, что мы будем жить миллиарды лет и не узнаем малой толики его. Строили сотни теорий, как мы будем преобразовываться, как будет эволюционировать душа. А теперь вдруг окажется, что всё, что есть мы уже знаем и уже прошли, и что тогда? Каким мучительным покажется любое существование! Ничего нет впереди, ничего нет сзади, ничего нет внутри, и нельзя всё это прекратить! Мы сами загнали себя в ловушку, в необъятную камеру пыток, имя которой — Вселенная. Познанная Вселенная. Но у меня пока ещё осталась маленькая, запрятанная в глубине надежда, даже не надежда, а надеждьится, на третью форму. Поэтому я здесь. Но я почти уже в неё не верю. Я здесь, а жена моя, та, которой недавно стукнуло 523 года, по которой я соскучился, хотя считаю, что это очень неприятно — иметь жену, — она в миллиардах световых лет отсюда. Так близко и так далеко…

Загородный дом20Х 20. Мамашка с поехавшей тушью на глазах хватает меня за руку и тащит в комнату. Я побрился (Антон позаботился о бритве у водителя), брызнул себе в рот освежающего спрея, смочил шею одеколоном. Кондиционер в машине выветрил из моей головы весь хмель. Вот такой я доктор!

«Он первый раз вызвал вас сам! Вы из тринадцатой больницы? Мы пару раз клали его в Кащенко, но там такие врачи, сами знаете! Ведь любые деньги готовы с отцом отдать, но за границу он ехать не хочет. Вот…»

Алексей сидит в кресле. Он только начинает, он неопытный. Но он второй у меня, я это чувствую. Дело двинулось, теперь их будет очень много.

«Может, кофейку, доктор?»

«Нет, спасибо». Я делаю инъекцию. Пойдём, Лёшенька, пойдём. Ты совсем, как зомби. Будет у Антоши теперь компания. Главврач обещал поставить компьютеры, с Интернетом. Тоже Антошкина работа. Только, чувствую, что компьютер ему уже не понадобится — болезнь прогрессирует. Скоро он выйдет в сеть напрямую, и тогда начнётся.

— И где вас Антон достаёт? — спрашиваю я водителя. Он ничего не понимает, как заведённый механизм, как китайский болванчик.

Последнее время у меня появилось странное чувство — кто–то неведомый читает мои мысли. Когда читают люди, я это знаю. Сейчас читают не люди. Я могу рассказать это кому угодно — хотя бы вон той женщине, с которой хочу, но никак не соберусь переспать, и мне поверят. Ну и что? Мы признаём существование других существ из первой формы — считаем, что они — вместилища продвинутой или отсталой второй формы. Это доказано и изучено, и так всё скучно. Большинство людей блокирует их в своём сознании, чтобы не мешать продвижению мира вдаль. А я перестал верить в продвижение. Что сейчас где происходит? Чем кто занимается? Всё человечество — мои друзья, и у меня нет друзей. Мир стал разобщённым. Я уже ничего не понимаю в нём. Нет никакой иерархии, различий в положении. Все равны. А кто ставит ловушки? Все ставят. Наши друзья. Мы можем им помешать, но не хотим.

Есть одна вещь, которая считается константой и потому её даже никто не изучает. Существование и объективность времени. Может что–то из прошлого или будущего пришло ко мне? Какая–то помощь? Ведь я в отчаянии. И я теперь вечерами вижу себя сверху в каком–то древнем помещении, а невдалеке древний человек в белом халате. Что за существо со мной контактирует? Я не могу пощупать и увидеть его, хотя могу пощупать и увидеть почти всё. Что–то похожее на интерес зарождается во мне.

Время летит стрелой Робин Гуда. Я меняюсь. Нет, гнусная начинка никуда не делась. Только внешность. Мешки под глазами стали меньше, кожа на лице натянулась, подбородок стал одинарным. Жиру по бокам поубавилось. Вот такой я доктор. Разве что половой орган по–прежнему не даёт покоя, требуя влагалища. И пациентов у меня прибавилось. Я запутался в их полах, но все они мутанты. В мире происходят странные явления. Руководство всё исчезло, государство без власти. Где–то бегают толпы народа. Я позабыл, где моя квартира. Простые пациенты давно сбежали. Мутанты ходить не могут, но они водят друг друга телекинезом. Антоша у них вроде вожака. Он так и не стал пользоваться техникой для поиска своих свихнувшихся собратьев — нашёл какой–то другой способ. Похоже, их всё больше и больше. Не знаю, зачем им нужна моя больница — мало других мест? А, может, я всё ещё жив благодаря этому. Никак не пойму, чем они питаются. Возможно, энергией воздуха или человеческой. Глупые мои догадки, мысли путаются. Надо завести дневник. Я ухаживаю за самыми слабыми из них — мою, подпитываю стимуляторами. Потом они совершенствуются и я больше не нужен. Я знаю, что Антоша любит меня — страшной неземной любовью. Он делает мне хорошо. Моя больница стала живым мавзолеем — в ней куча живых трупов. Когда–нибудь на неё будут показывать пальцем экскурсоводы и говорить: «А вот гробница Мутантов московских!» Если какое–нибудь «когда–нибудь» когда–нибудь наступит. Где–то у меня валялась бумага — пойду заведу дневник.

Мне сказали, что нашли третью форму. Только что нашли. Ни радости, ни других эмоций у моих друзей это не вызвало — всё по плану, всё так и должно быть. А чего я ждал? Она является обязательным компонентом человека. И скоро появится четвёртая и пятая форма. Какая из них будет первичной? Во всяком случае не вторая. Или все на равных? А как же быть с распадом первой формы? Тоже всё просто. Она распадается относительно наблюдателя, в котором первая форма доминирует, переходя в другое состояние. Атомы продолжают жить своей жизнью, переходят в землю и далее. Но я уже живу в прошлом. Живу неподвижным хлипким созданием и управляю другими такими же. Это состояние необычайно меня радует — оно отождествляется с движением. Оно может помочь мне умереть. И зачем я ищу смерти — из–за невозможности её принять? Дальше всё будет просто и банально: опять материи, опять энергии, опять желания. Интересно, можно ли вообще ничего не хотеть? Совсем не хотеть, никак. Наверное это и будет небытиё. И что хотел доказать себе создатель такого мудрого и рационального мира? Простого и целесообразного, где даже хаос упорядочен и объясним. Что он, создатель, есть? Или что есть скука? Не чувство «скука», а скука независимая от материй и энергий. Всё–таки надо слетать к жене. К тому же я так и не могу понять, что значит общественный штраф — ни одного проявления не заметил.

Знаете ли, за последнее время я помолодел. Я был в каком–то трансе, а сегодня всё вижу ясно. Делаю запись в дневнике. Я, доктор Р. Носов, вчера был награждён медалью. В больницу пришёл какой–то фантом (хотя не исключена вероятность, что это был живой человек — у меня стали появляться навязчивые идеи) и назвал меня героем. Оказывается пока я обслуживал мутантов в нашей стране возникло новое супердемократическое правительство, и она объединилась со всеми остальными странами Европы. Теперь на Земле всего четыре государства: Европа, Китай, Океания и Африка. Последнюю никто не хочет включать в свой состав, и голодные негры почти все свихнулись от горя, пытаясь приткнуться к новообразованным державам. Больница наша давно под наблюдением и контролем; более того, всех найденных мутантов привозят к моим дверям. Их уже (никогда бы не подумал!) девятьсот семьдесят девять человек. Продовольствие (то бишь стимуляторы, заменяющие им жиры, белки, углеводы и витамины) незаметно поставляют, и всё вроде бы тип–топ. Работать с мутантами никто не хочет и моё добровольное (!) согласие было воспринято обществом с радостью. Теперь меня решили наградить медалью за героизм и самопожертвование. Всё было очень хорошо и меня призывали работать в том же духе. Единственное, чего я не понял из рассказа этого господина, это почему он прозрачный и ходит через стены. Но и этому можно найти разумное объяснение — новые технологии, галограммы, атомная деконцентрация и т. д. Вопрос об этом я решаю оставить на будущее и заняться решением насущных. Во–первых, что я буду делать дальше? Работать. Выходить из больницы в этот сумасшедший мир у меня нет никакого желания. Во–вторых, что мне делать с этой медалью? В задницу себе засунуть? Ладно, пусть пока полежит в столе. И ещё, Антон меня сегодня очень беспокоит. Он ни разу с утра ко мне не обратился и, мне показалось, немного начал шевелиться. Не дай Бог, с ним что–нибудь случится! На этом запись я сегодняшнюю завершаю и иду к нему.

Жена моя теперь светловолосая азиатка. Мы несколько суток неотрывно занимались сексом, скача по всей Солнечной системе. Как спаривающиеся бабочки, мы тянули друг друга в разные стороны, оказываясь то в кольце Сатурна, то в центре Луны. Когда я кончал последний раз, мы были на дне Марианской впадины в абсолютной темноте, а вокруг гремели фанфары. Наша страсть была безумной, но это было безумство разума и отдача дани традициям: ничего общего с любовью — той давней восхитительной психической патологией, которую так хорошо изучили и вылечили на все века вперёд. Она радовалась моему непроизвольному увлечению прошлым — моему второму существованию в помещении с неподвижными людьми и человеком в белом халате, я радовался её существованию. Это была скучная радость, радость привычная. Я хочу беситься, запутаться, заметаться, но разум холоден и ясен. Каждая моя мысль известна всем, но они никого не удивляют и не заставляют что–нибудь предпринимать. Замкнутый круг, ловушка, петля. Сначала струйка воды текла прямо, потом усовершенствовалась, стала поворачивать, чтобы не попасть в неизвестность, и, в конце концов, повернула настолько, что влилась в себя. Её источник иссяк, и вода бегает по кругу, понимая всё и не понимая ничего. Разум холоден, безумие прекрасно. Но безумие осталось позади, и сейчас только холод и холода.

С Антошкой и правда что–то произошло. Я не замечал, как он менялся, как не замечают недостатки любимых, и время давало мне привыкнуть к его изменениям. Я уже несколько дней не слышу его голос у себя в голове, а сам он покрылся синей извилистой коркой. Он несколько дней ходит по больнице, и в глубине его черепа поблёскивают сплошь чёрные всепонимающие глаза. Ночью они светятся, их чернота не поглощает, а испускает свет, и это свет существа из другого мира. Но я уверен, что это всё тот же Антон, преобразовавшийся, слившийся с кем–то или чем–то, но всё тот же. А вот и он! Антоша, милый, ну поговори со мной! Неужели ты после всего, что мы вместе пережили, оставишь старого больного доктора Носова наедине? Нет, он не слышит меня. Наверное, я всё–таки рискну выбраться в город. Что меня там ждёт? Я ведь заканчивал хороший ВУЗ, я был талантливый весёлый парень, что со мной стало? Психушка меня сломала? Время надругалось надо мной? Я должен снова научиться мыслить, я должен вылезти из норы, чтобы получить информацию. Наверняка, ведутся исследования. Наверняка, меня ждут хорошие вести. Я поеду к себе домой (сколько я уже не был дома!) и перечитаю свою любимую книжку. «Улитку на склоне» Стругацких. И хорошую проститутку, я уже не помню, что такое женщина. Я заслужил. Нет, проститутку я не хочу, я хочу, чтобы у меня появилась своя женщина. Как тогда, в молодости, как тогда… Ещё один мутант пошёл. Плохо всё это, но я выхожу.

То была последняя встреча. Прощай будущее, я счастлив! У меня открылись глаза. На самом деле! Я прозрел в прошлом и уже могу ходить. Усталость прошла, оптимизм наполнил меня! Вперёд, только вперёд! Струйка продолжает своё поступательное движение с незаметным заворачиванием влево, и я догадался, что это не струйка воды. Это струйка жизни, струйка энергии. Так постаралась эволюция, чтобы обеспечить сохранность вида. Просто прийти снова к середине, отрубив начало. И ничего не может случиться с этим кругом. Сущности лопаются, как воздушные шарики вокруг. Отмирает ненужный атавизм, отваливается хвост у младенца. Нет, они не исчезают совсем, они где–то продолжат своё существование. Возможно. Но нам–то что! У меня есть целая Земля, Земля новая, не испорченная знанием! Новая почва для развития, без скуки и без холодов! И надо было мучиться, надо было отчаиваться и желать небытия, чтобы получить всё это в награду! В безраздельное и бесконечное пользование! До следующего слияния! На круг.

Вот последнее, что я, доктор Р. Носов, увидел и понял до того, как наступила темнота. Ко мне подошёл Антошка. Он содрал с лица синюю плёнку, и на него стало невозможно смотреть. Я как будто увидел себя, только в далёком будущем, за какой–то чертой, где начинается новая Вселенная, где всё мертво, но вот–вот начнётся движение частиц. Начало — всегда конец. Мне грустно, что всё именно так, но я не властен над судьбой так же, как не был властен над своею похотью. И я первый раз услышал, как Антоша говорит. Он сказал всего одно слово, и после него всё посыпалось, начало рушиться и распадаться. Стены исчезли, звёздное небо навалилось сверху, сбило с ног, смяло и растворило в ночи. Было видно, что в городе нет ни одного человека, только вялые пришельцы из будущего с чем–то синим и извилистым на лицах. Это было слово «Пли!», и в душе доктора звучат отрывистые хрустящие выстрелы, уходящие в бесконечность. Это было слово «Пли!» для доктора, я произносил нечто совсем другое, обнажая ему лицо. Я благодарил доброе человечество за всё, что оно для себя сделало. Я сказал ему просто: «Награда…»

Возвращение

Он ничего не делал. Его кормили — сначала родители, потом жена. Его одевали и развлекали.

От него была отдача. Преданно, по–собачьи смотрел он на своих добрых родственников и друзей. Пока жена была на работе, ему и в голову не приходило уйти налево. Но он ничего не хотел делать.

Звали его Алексей, или Лёшка, или Лёха–фуфло. Он любил: свой диван; телевизор; секс; лежать в ванне; болтать. Пить он не любил, потому что от этого болит голова. Курить надо было выходить на улицу, и Лёха бросил курить. Умные вещи он тоже не любил.

Лёха потрясающе умел трансформировать информацию, получаемую от своих знакомых, и под видом своего собственного опыта он выдавал её другим знакомым. К ним всё время кто–нибудь захаживал — у них было уютно и всегда принимали и угощали, поэтому поток информации не иссякал. Телевизор, особенно спортивные программы, тоже сильно влияли на Лёшино мировоззрение. Он говорил вяло и, в то же время, увлечённо, часто вставляя в свою речь непонятные слова, услышанные им от комментаторов, как то «порванный мениск» или «стартовая скорость».

Развитие Фуфловой личности шло медленно, и впервые о смысле жизни Лёха задумался в 31 год. Решив, что его жизнью кто–то управляет, скорее всего — Бог, он постарался забыть обо всём этом, но мысли о смысле сами собой возвращались.

Однажды он беседовал с хорошим жениным другом.

— Я, блин, как порванный мениск, блин, — говорил другу Лёшка. — А Бог, блин, дал мне, на хрен, стартовую скорость и теперь смотрит…

Женин друг прихлёбывал пиво и ласково глядел на Лёху. Он уже давно познал смысл жизни и разбирался в бабах отменно, облюбовывая их и ползая под ними, подчиняясь смыслу. Жена Лёхи была баба отменная, но не хотела давать всем своим друзьям. Он удивлялся и ждал.

— А ты знаешь, я вчера видел Бога, — сказал женин друг. — Он устраивал технический приём населения.

— Где? — провалился в кресло Лёша.

— Да на площади Революций! — Женин друг усмехнулся про себя. — Он, небось, и сейчас там сидит!

Последний раз из дома Лёха выходил 3 месяца назад — искал сантехника. Жена была в командировке, и по всей квартире, как морские мины, плавали кусочки говна.

Когда женин друг ушёл, Лёха напялил коричневый свитер, подрезал бороду и отправился на встречу с Богом.

Природа не пускала его к площади Революций. Злобные порывы ветра швырялись грязью и облачками жёлтой листвы. Здоровые булыжники сами собой кидались под ноги, заставляя спотыкаться. Чёрные кошки стадами перебегали дорогу. Крупные градины подкрадывались с неба и неистово долбили по шее.

Как только Лёша поворачивал назад, всё прекращалось. Но любопытство всё–таки пересиливало, и он снова карабкался через разверзшийся трубами перекорёженный асфальт, протискивался в щели ощетинившихся гвоздями заборов, перелезал через бетонные блоки и уворачивался от кусков штукатурки, отваливающейся со стен.

Наконец, из лабиринта строек и газопроводов его вышвырнуло на площадь Революций.

Площадь была пустынна, только посредине стоял одинокий столик со стулом и табличкой «Приём окончен».

«Неужели я опоздал?» — испугался Алексей.

Он подошёл к столику, бухнулся на колени и стал просить Бога поговорить с ним.

Из–за серых низких туч вдруг выглянуло солнце. Рядом со стулом начала появляться тень. Она становилась всё темнее и сейчас же приняла форму сидящего за столом человека. Лёша с ужасом перевёл взгляд вверх.

За столом сидело странное лохматое существо, похожее на старую жирную макаку. Оно болтало короткими мускулистыми лапками и улыбалось Алексею.

— Ну что ты имеешь мне сказать, сын? — радостно спросило существо.

— Неужели ты и есть?.. — промямлил Лёха.

— Дух Святой я. Сын в таком ужасе от своего пришествия, что до сих пор не может прийти в себя. А Отец вообще давно на вас забил. Ну, да ты меня совсем не понимаешь?! Ты дурак, что ли?

Он слез со стула и прикоснулся мохнатой лапкой ко лбу всё ещё стоящего на коленях Лёши.

— Прости, — сказал Святой Дух, ловко забираясь на своё место. — Теперь ты не нищий духом, а значит перестал быть счастливым.

В Лёшу влилась бездна знаний и раздула его голову. Миллионы голосов заговорили в нём одновременно. Он медленно поднялся с колен.

Глаза Святого Духа были необыкновенно, потрясающе добрыми. Лёша удивился, почему он сразу это не заметил. Никаких скрытых желаний, тайных мыслей, иронии, непонимания, отчуждённости не было в этих глазах. Конечно, это были глаза не человека.

— Ну, встретился? — засмеялся Дух. — А приём–то у меня был технический! Так что давай, по технике!

— Не–не–не знаю… — стал заикаться Алексей. — К‑как… — его вдруг осенило. — Как его вернуть?

— А зачем он вам нужен? Зачем ТЕБЕ нужен?

— Он — учитель. С ним было хорошо, защищённо что ли… Он всех исправит! Всех злых и поэтому несчастных. Неполноценных и поэтому убогих. Кровожадных и поэтому глупых…

— Ну сделай так, чтоб он пришёл!

— Я могу?

— Можешь, можешь. Ты теперь всё можешь. Раз ты в нас поверил, значит я теперь всегда с тобой!

Он махнул на прощание лапкой и растворился, а его зазевавшаяся тень подпрыгнула от неожиданности, вскочила со стула и бросилась за своим хозяином. Стол сразу осунулся и стал тяжело уходить в асфальт, подняв столбики пыли. Стул испуганно глянул на Алексея, понял, что остался один, и резво ускакал в переулок. Площадь была пуста в ожидании новых революций. Солнце прикрылось мерзкой грязноватой тучей. Забарабанили капли дождя. Жуткий порыв ветра сдул человека и понёс его домой.

Дома Лёшу уже ждали. Жена, тот самый женин друг (по кличке «барон Мюнхгаузен») и ещё пара друзей семьи — Жора и Света. Когда он открыл дверь, все четверо стали аплодировать:

— Лёшенька, да ты герой! Ты полгода не выходил из дома, и на тебе! В бурю! И откуда же ты явился?

Но что–то было абсолютно не так. Может быть, волосы на их головах, наэлектризованные непонятным разрядом и торчащие в стороны; может быть, злые нечеловеческие усмешки, выскальзывающие из–под их чётко обозначившихся губ; может быть, почерневшие глаза и кровавая плёнка, временами заволакивающая их. Стало страшно. Дверь за спиной стала мерзко щёлкать, закрываясь на все замки.

Четвёрка поняла, что Лёша почувствовал изменения, и сразу перестала гомонить и усмехаться. Его взяли под руки Жора и Света, отвели в комнату и посадили в кресло. Сами они расселись по бокам, глухо рыча и скаля зубы. Мюнхгаузен занял позицию у окна. Жена поставила стул, села спиной к нему, а затем голова её неуловимым образом изменилась, и лицо оказалось на затылке в обрамлении лоснящихся чёрных волос. Она заговорила, сверкнув глазами:

— Перекрестился бы ты что ли, а?

Лёша собрался, вспомнил доброго Духа Святого и страх немного отпустил его.

— Ты считаешь, что это поможет?

Четвёрка засмеялась нечеловеческим смехом.

— Ну и кого ты видел там, на площади? Ни макаку? Старую жирную макаку!

— Если бы я видел старую жирную макаку, вас бы здесь не было, — ответил Лёша. От собственных слов ему становилось легче.

— Какой умный, а? — удивилась четвёрка. — И ты веришь, что кто–нибудь из Троицы вас любит, что кому–нибудь из них вы небезразличны? Нет! Вы небезразличны только мне!

Они все говорили в один голос и про себя в единственном числе. «Никакой свиты у дьявола нет! — подумал Алексей. — Он просто любит, когда его много…»

— Поэтому сынок бросил вас, в вашей грязи и вашем дерьме? — вещали голоса. — Оставил жалкую книженцию, с помощью которой любой мало–мальски грамотный пройдоха может доказать что угодно кому угодно, и бросил подыхать мученическими смертями самых лучших из вас? Потому что любит?

— Боретесь за каждую душу? А за каждого, вставшего на путь истинный, особенно? — Алексей становился всё смелее.

Четвёрка и не заметила его реплики.

— Ради чего? Чтобы попасть в рай? Что это такое — рай? Сладенькая сказочка! Я могу выдумать любую другую! На самом деле вы все попадаете в одно и то же место. На кладбище! То, что от вас остаётся, душа или называй это как хочешь — это уже не есть вы! Вы — это душа вместе с телом! Неужели непонятно? Какое тебе дело, что будет с каким–нибудь негром из Зимбабве, о котором ты даже никогда не слышал? То же самое и с душой! Она — не ты, тебе должно быть абсолютно наплевать, что с ней будет, потому что ты даже не знаешь, что она такое! Так что из всех высших только я забочусь о вас! Я даю много чего вам, вам как таковым, в обмен на то, чего у вас никогда не было, о чём вы никогда не узнаете, что с ним будет, и природу чего вы никогда не сможете понять! Неплохой обмен — всё что захотите ни за что!

— Святая Троица заботится о нас! — выдавил Алексей.

— Заботится? Они же просто развлекаются с помощью вас! Неужели ты не увидел это там, на площади? Им скучно, они используют вас как игрушки! Заботиться значит быть заинтересованным, нуждаться, хотеть быть рядом. Что может быть нужно высшему существу от низшего кроме души? А душ они в любой момент могут насоздавать сколько угодно! Развлечение, холодный технический интерес! Посмотреть, как оно всё у вас там будет. Зачем им любить вас? Просто потому, что они имеют отношение к вашему созданию? Потому что вы слегка похожи? Муравей тоже немножко похож на слона. Оба могут ползти. То, что слон может сделать то, что муравей делает постоянно, ни в какой мере не обязывает слона любить муравья и заботиться о нём. И слону ведь очень тяжело ползать, а?

Лёша уже начинал верить во всё это, но из последних сил попытался представить рядом с собой доброе обезьянье лицо Духа, который клялся, что теперь всегда будет рядом. У него ничего не получилось. Он прислушался к своим внутренним ощущениям, но и они сказали, что Духа нету. Дьявол выжидательно и хитро смотрел на него.

У Лёши, ещё не научившегося пользоваться теми знаниями, которые навалились на него сегодня утром, в голове возникла путаница. Она закручивалась всё сильнее, и, наконец, из всего этого хаоса возникла чёткая осознанная мысль: «Раз Духа нет рядом, значит он обманул, значит этот говорит правду…»

Если бы Алексей был способен рассуждать здраво, он бы подумал, что Дух исчез, потому что он усомнился в нём, а, значит, перестал верить. Но тогда бы возник вопрос, где был Дух, когда он начинал сомневаться…

Дьявол ждал решения Лёши, и как только его мысль оформилась, он перестал притворяться его женой и её друзьями. Он принял образ Дмима Кэрри из фильма «Маска» и вихрем подлетел к своему клиенту. Его зелёная рожа светилась от дикого восторга.

— Что будем выбирать? Неограниченные возможности? Мировое признание? Власть? Пожизненный кайф от осознания своего существования?

Видя, что Лёша в замешательстве, дьявол растянул указательными пальцами углы своего рта в стороны, и из его желудка с диким рыганьем пошёл факс.

— Клиент выбирает, доцент отдыхает! — проорал он в Лёшино ухо, всовывая в руку бумажку, и замер в нелепой позе.

«Перечень услуг, предлагаемых исполнительным агентством «Геенна О.» — прочитал Алексей. После уже предложенных ему популярных возможностей шли такие извращения, что у Лёши волосы потихоньку начали шевелиться. «Сколько же, оказывается, на Земле психов», — подумал он. Не дочитав до конца, Лёша обратился к исполнителю желаний:

— Что, если я предложу что–нибудь от себя?

— Это — пожалуйста, это — сколько угодно! — оживился зеленолицый. В руке у него появились ручка и блокнотик.

Лёша недоверчиво посмотрел на него.

— Контрактик бы сначала надо подписать, — сказал он. — А ваши возможности, они чем–то ограничены?

— Только вашей фантазией, — улыбнулся Джим Кэрри. — самое главное условие — выбирать что–нибудь одно, а не всё сразу! А то столько умников развелось! Вот контракт!

Алексей по–быстрому ознакомился с условиями и попросил у своего собеседника булавку. Он помнил, чтобы документ имел силу, его надо подписывать кровью.

— Ну, всё готово! — завопил дьявол. — Приём заказов от населения… НАЧИНАЕТСЯ! — Грянул невидимый духовой оркестр.

— Мне нужен Иисус, — сказал Лёша. — Здесь и сейчас, и до скончания времён. Навсегда.

Дьявол замер, как статуя. По его зелёному горлу прокатился ком размером с дыню. Он попытался что–то сказать, но, по всей видимости, эта фраза сводилась к нарушению условий договора, потому что в воздухе моментально возник светящийся документ с Лёшиной подписью. Дьявол взвыл, заметался по комнате, меняя форму и очертания, а затем остановился и с мучительным выражением лица начал выполнять условия контракта.

Когда он очнулся от очередного роскошного сна — сны ему снились всегда такие, какие он хотел, — он увидел над собой улыбающееся лицо какого–то небритого человека, а точнее, человека с плохо подстриженной бородой. Во сне ему снилась Мария Магдалина, голой носящаяся по райским кущам и игриво кидающаяся в него необыкновенными по вкусноте плодами. Тело у него было совсем как в тот памятный день, измождённое и уставшее, мышцы все гудели и очень хотелось пить. Первым делом он поднёс руки к глазам и увидел, что дырки от гвоздей зарубцевались. Всё ещё в полудрёме он пощупал рёбра — они были целы, хотя на коже заживала рана от здорового копья. «Да не сокрушится кость моя», — с тоской подумал он.

Он попытался встать, но был ещё очень слаб, и ноги подкосились. Бородатый человек поддержал его, бережно усадил на табуретку и включил какое–то диковинное приспособление, которое тут же загудело.

— Что будете пить? «Липтон» или «Дилмах»? — спросил он. — Или, может, кофейку? А то я могу и за пивом в палатку сбегать!

Иисус поморщился.

— А вода есть? И уксуса туда капни, как у того… доброго солдатика…

— Сию минуту, — засуетился человек.

В это время в дверь позвонили, и, не дожидаясь, когда откроют, вошла Лёшина жена. При взгляде на неё Лёшу передёрнуло, но он тут же собрался — его супруга, естественно, и не подозревала, что здесь произошло. Увидев тощего израненного человека в одной набедренной повязке, с исцарапанным лбом, она моментально кинулась в комнату за свитером — в кухне было прохладно, — а потом встала к плите.

— Вы только не двигайтесь сильно, сейчас покушаем, обработаем раны, в ванну и спать! — сказала она Иисусу, беря управление в свои руки. Он и не думал сопротивляться.

— И кому я обязан? — спросил назаретянин, уплетая картошку с котлетами.

— Враг рода человеческого… — начал было Алексей, но вдруг вспомнил разговор со Святым Духом, его фразу «Можешь, можешь, ты теперь всё можешь!», и ему стало стыдно.

— Мне, — сказал он тихо.

— По крайней мере, не надолго?

Лёша отвёл глаза.

— Навсегда, — сказал он ещё тише.

— Не–е–е-ет!!! — пронёсся над городом ужасный крик Иисуса, выбивающий стёкла и будящий спящих грешников. — Только не это!!! Папа, Дух, вы, что, издеваетесь!!!???

Content

Савельев Д. Медитатор [сборник рассказов]

Д. Савельев Рассказы

Медитатор

Доктор

Отступитесь, неведомые!

Большие Люди

Красное небо

Игра

Расширение

Роза-а! Розочка-а!

Голова подмышкой

Город–дракон

Спасатель

Желание

Комариное

Трамвай счастья

Любовь матерей

В них

Милитаризм

Компромисс

Физиология

1

2

3

Встреча змей

Опасная работа

Копыто лошади

Прощание

Какой хороший!

Колдовство

Секретари и черти

Ночью в мире

Нестрашный суд

Рука

Усы

Оковы

Откровения

Приход

Будильник

Немощность

На чужбине

Несправедливые обломы

Галлюцинации

Я и Люся

1. Я и вопросы

2. Я и Дездемона

3. Я и крылья

4. Я и ответы

Награда доброму человечеству

Возвращение