Костюк Наталья Вениаминовна

Детдомовские рассказы

Наталья Костюк

Детдомовские рассказы

Хирургическое вмешательство

Когда в детском доме в праздничной обстановке открыли столовую, то обрадовались очень немногие.

— Прибавки к зарплате — ноль, а работы, небось, прибавится, — тихо роптали няни.

— Дети все не вмещаются, старшим приходится подолгу дожидаться своей очереди на обед, — тайком жаловались друг другу воспитательницы.

Столовая была очень даже неплохая: с баром, видеомагнитофоном и японским чайным сервизом на двенадцать персон. Принимая здесь пришедших на праздник гостей из городских школ, телевидения и санстанции, директор детдома Людмила Павловна, нарядная и с новой причёской, увлечённо говорила им:

— Ведь вот — что хорошего видели наши дети, когда кушали раздельно по своим группам? Зато теперь, при совместном питании, они вполне будут испытывать радость общения в столовой.

Шестилетний Юрик Думик из группы «Зайчики» был с нею не согласен. Он стоял на верхней площадке лестницы и яростно протестовал. Душераздирающий его крик разносился по всему детскому дому. Впрочем, Юрик протестовал не столько против сто. ловой, сколько против собственной своей жизни. Ну, кому понравилось бы при рождении оказаться брошенным находящейся в запое мамой! Кому по душе пришлось бы вечное одиночество среди разукрашенных, как в столовой, но всё–таки казённых стен! Не желая спускаться по лестнице, Юрик неистово кричал, падал навзничь, топал ногами. Воспитательница «Зайчиков» Светлана Анатольевна рассерженной наседкой суетилась вокруг него, пытаясь удержать ребёнка на ногах. Но ей всё никак не удавалось организовать «радость общения детей» в час праздничного открытия столовой.

— Не хочу, Ватоливна, не хочу! Пусти! — кричал Юрик, и кусался, и вновь опрокидывался на спину, чтоб затем с силой удариться головой о ступени лестницы.

Директор Людмила Павловна с ледяной улыбкой на застывшем лице, адресованной гостям из городских школ, телевидения и санстанции, приколола Светлану Анатольевну локтем к стене.

— Вы срываете мне ответственнейшее мероприятие! — зло прошептала она ей уголком крашеных губ. — Никогда у вас нет дисциплины!

— Так ведь и дети–то какие! — захлебнулась словами Светлана Анатольевна. — Больные все как один!

— Они не больные, — строго одёрнула её Людмила Павловна, — они с особенностями психофизического развития. И вам это хорошо известно из последней министерской директивы. Не нравится — поищите себе другую работу!

Уныло глядя в её удаляющуюся спину, Светлана Анатольевна живо представила себе печальную картину поисков другой работы в их маленьком безнадёжном городке и горько всплакнула в скомканный носовой платочек. Из–за приоткрытых дверей соседней группы «Грибок» чей–то дружественный ей голос прошептал:

— Прекращай, Анатольевна, всякие педагогические переговоры! Ты же знаешь, что для Людмилы главное — дисциплина!

Конспиративно не оборачивая в сторону «Грибка» заплаканного лица, Светлана Анатольевна всем своим истерзанным видом дала понять, что ждёт совета от грибковской воспитательницы Надежды Николаевны. В щёлку дружественных дверей шептала именно она.

— Ай, не пойду, Ватоливна! Ай, не хочу! — яростно ревел Юрик Думик, вырываясь из слабеющих объятий Светланы Анатольевны.

Не удержавшись в рамках конспирации, словоохотливая Надежда Николаевна широко распахнула двери своей группы.

— Да что ты цацкаешься с этим Юриком–дуриком! — воскликнула она. — Трясани его, как следует — сразу и замолчит!

Но Юрик успел сыграть на опережение: с недетской силой рванулся из рук Светланы Анатольевны и попытался опрокинуться на пол. Привычно готовая ко всему, она на лету сумела ухватить протестующего скандалиста за острые плечи и рывком поднять его кверху. Но Юрик не оставил безответным и этот ёе ловкий ход. Злоумышленно поджав под себя ноги, он, как Пьеро на гвоздике, закачавшись в руках воспитательницы, не замедлил огласить детдом, а через раскрытые окна — и окрестности оглушительным рёвом и визгом попеременно.

— Встань, встань на ноги сейчас же! — взмолилась Светлана Анатольевна, слишком хорошо зная, как отреагируют на этот рёв гости из городских школ, телевидения и санстанции.

Было совершенно очевидно, что пытка висячим грузом бесконечно продолжаться не может. Из распахнутых дверей «Грибка» вновь раздался спасительный шёпот Надежды Николаевны.

— А ну, выпускай шасси! — грозно прошептала она Юрику. — Вот сейчас заберу к себе, сразу ноги–то и разожмёшь!

Но Юрик не внимал уже ничьим увещеваниям: визжал, кусался и, по–прежнему не разгибая колен, раскачивался на весу в вытянутых руках Светланы Анатольевны.

— Всё, не могу больше! Сил моих нет на этого паршивца! — сдавленно простонала она и, окончательно утратив всякую надежду вернуть мальчишку в исходное положение, разжала ослабшие руки.

Кулем упав на пол, Юрик лбом ткнулся в чугунную решетку лестничных перил и подозрительно затих так в неестественной позе — но коленей не разогнул.

— Держи, держи его! — запоздало вскрикнула Надежда Николаевна. — Глянь, у него бровь рассечена!

Она помогла Светлане Анатольевне поднять с пола вдруг притихшего Юрика и увести его в группу, подальше от посторонних глаз.

— Ну вот, называется — потрясла! — растерянно выдавила из себя Светлана Анатольевна, утирая платком кровь со лба Юрика.

— Сам виноват, — подбодрила ее Надежда Николаевна, — зато ж и кричать перестал, летчик–пулемётчик.

Но радоваться было особенно нечему. Ранка, пересекавшая Юрикову бровь, оказалась, хоть и небольшой, но глубокой.

— Без хирургического вмешательства не обойтись, — мрачно предрекла Надежда Николаевна. — И что прикажешь делать с Людмилой?

— Может, не узнает? — робко предположила Светлана Анатольевна.

— Шутишь? — с горестным смехом воскликнула Надежда Николаевна. — Чтоб о таком происшествии да директрисе и не донесли?

Светлана Анатольевна, смазывая Юрику бровь зелёнкой, живо представила себе ближайшее своё будущее. Оно не сулило ей ничего хорошего. Между тем, Юрик сидел в уголке большого воспитательского кресла, всё ещё по–птичьи поджав под себя ноги, и против жизни уже не протестовал. Из озлобленно орущего маленького чудовища он превратился для Светланы Анатольевны в несчастного, страдающего от боли мальчика.

— Ну, всё! Семь бед — один ответ! — приняла она окончательное решение. — Без больницы всё–таки никак не обойтись.

Схватив Юрика в охапку и перепоручив остальных детей Надежде Николаевне, она побежала с ним в больницу. Чтобы избежать здесь досужих вопросов, пришлось вписать его в регистрационный журнал как своего ребёнка.

— Побудьте пока здесь, мама, — остановила её медсестра перед дверью операционной, куда за руку увела Юрика.

Светлане Анатольевне странно было почувствовать себя вновь молодой матерью. Она поначалу хотела выйти в коридор, но неожиданно для себя осталась у операционной, чтобы Юрику там было не совсем одиноко. Через застеклённую дверь она видела всё происходящее. Маленькое тельце неподвижно лежало на столе. Юрик, выкричавший все свои слёзы днём, когда протестовал против жизни, не проронил ни звука. Хирург наложил ему на рану два шва и бодрым голосом сказал:

— Ну, вот и всё, мужичок! Сейчас придёт и пожалеет тебя твоя мама.

Светлана Анатольевна судорожно подавила вздох и, дождавшись, когда медсестра подвела к ней Юрика, подхватила его на руки.

— Да он и сам может идти! — крикнула ей вслед медсестра.

Светлана Анатольевна не слышала. Прижавшись лицом к Юриковой щеке, она едва различала перед собой дорогу.

— Ватоливна, ты моя, — вдруг прошептал ей в шею Юрик и обеими руками неумело погладил ее по голове.

Она остановилась, тяжело дыша, и крепко прижала его к себе.

— Твоя, твоя, сынок, и ты мой Молчи!

— Я больше не буду кричать, Ватоливна, — прошептал вновь Юрик ей на ухо, — я теперь, когда захочу кричать, я закрою рот руками. Вот так крепко!

И он с силой прижал ладони ко рту, тонкими пальчиками впившись себе в щеки. На побагровевшем лбу вздулась тонкая синяя жилочка.

— Я верю, верю! Не надо! — испугалась за шов Светлана Анатольевна. — Ты молчи, детка, а то будет больно.

— Мне не больно, Ватоливна, — Юрик чуть отстранил голову. — Ты не бойся. Я больше кричать не буду!

Светлана Анатольевна смахнула волосы со лба. Они не слушались холодных дрожащих пальцев. Юрик мягко отстранил её руку, чтобы своими ладошками самому пригладить непослушные её волосы. Тепло детских рук согревало ей голову. Светлана Анатольевна молча прислушалась к тихому мягкому чувству внутри себя. Хотелось, не двигаясь, не произнося ни слова, стоять так долго — с одиноким маленьким мальчиком на руках. Он всё ещё что–то шептал ей в лицо. Но Светлана Анатольевна различала теперь лишь отдельные звуки, долетавшие до неё с чистым детским дыханием, и слушала, как слабыми частыми толчками бьётся у ее груди маленькое ребячье сердце.

Грязные деньги

Рабочее утро воспитательницы Светланы Анатольевны началось так, как и должно было начаться. Она привычно взглянула на себя в большое зеркало и помогла одеться своим шестилеткам. Вялые и притихшие, дети ещё не успели прийти в себя после сна. Светлана Анатольевна любила их такими и торопилась насладиться первыми десятью–пятнадцатью минутами после их пробуждения. Но очень скоро благостная тишина взорвётся нескончаемым плачем и безудержным криком: детдомовские дети не умеют быть тихими.

— Ватоливна, — первой нарушила молчание всезнающая Соня, — а Мишка сказал, что к нему сегодня ночью приходила мама и подарила подарок.

— Как это — ночью? И что за подарок? — слабо поинтересовалась новостью Светлана Анатольевна, завязывая шнурки на чьих–то туфельках. — Миша, что там у тебя?

Болезненный и тщедушный, Мишка слишком долго собирался с ответом, и Соня успела опередить его.

— Ватоливна, — таинственно прошептала она на ухо воспитательнице, — а мама теперь всегда будет приходить к нему ночью, а днём уже не будет.

Светлана Анатольевна внимательно посмотрела на мальчика. Мама часто навещала его в детдоме. Мишка был у неё поздним и случайным ребёнком. Часто впадая в запои, она поначалу вряд ли и догадывалась о своей беременности. Но родившемуся сыночку была рада. И в минуты просветлённого сознания искренне горевала о нём, когда решением суда была лишена родительских прав. Она приходила в детдом на свидания к ребёнку, кормила его дешёвыми слипшимися леденцами и горько оплакивала, утирая несвежим носовым платком отёчное своё багровое лицо. Усаживая Мишку к себе на колени, мама часто жаловалась сыну на боли в сердце и регулярно обещала бросить пить. Сын нежно гладил её по морщинистым щекам, но слова утешения давались ему нелегко. К своим шести годам Мишка говорил мало и неразборчиво.

Дети всё более шумно обсуждали «ночную» Мишкину историю, интересовались его подарком.

— Так что там у тебя, Миша? — повторила свой вопрос Светлана Анатольевна.

Мишка охотно приблизился к ней и протянул руку. На маленькой ладони лежала почерневшая пятикопеечная монета образца 1979 года, зачем–то с дыркой посредине.

— Макли, Ватоливна, геньги. Помыкь нага, — заклекотал он. — Глягныги геньги. Мама погалила.

Светлана Анатольевна полупоняла–полудогадалась, что мама — конечно же, не ночью, как уверял Мишка, а, наверное, в свой последний приход, подарила ему деньги; деньги грязные, и их надо помыть.

— Их надо выбросить, Миша, — поставила точку в педагогическом разбирательстве Светлана Анатольевна, — твоя монета никому не нужна.

— А кнулок для таликмана? — растерянно спросил Мишка.

Речь, конечно же, шла о шнурке для волшебного талисмана Аладдина из американского мультсериала. Для такого талисмана годилось всё, во что можно было продеть толстую нить или шнурок: колёсики, колечки, дырявые кусочки пластмассы. Чёрный Мишкин пятак мог бы превратиться в чудесный талисман, если бы у Светланы Анатольевны нашлось время выбрать для него подходящий шнурок. Но время было на исходе. Светлана Анатольевна с минуту на минуту ожидала прихода в группу председателя детдомовского профкома Зинаиды Петровны.

Маленькая вёрткая Зинаида совершала свой традиционный утренний обход, собирая самые последние новости. Но Светлана Анатольевна, дожидаясь её, сильно нервничала. Она знала, что председатель профкома придёт сегодня не за новостями. В проёме открывшихся дверей показался сначала толсто перевязанный белоснежными бинтами Зинаидин палец. Опершись рукой о косяк, председатель профкома широко улыбнулась Светлане Анатольевне

— Представь, — весело сообщила она, — насколько правы люди, когда говорят: не режь хлеб в злости! Вот, резала, нервничала — и отхватила!

Светлана Анатольевна не торопилась разделить её радость и долго в молчании расставляла игрушки на полке, чередуя резиновых волков и овечек.

— Тебе–то с чего нервничать? — хмуро спросила, наконец, она и исподлобья взглянула на председателя.

Улыбка медленно исчезла с лица Зинаиды. В глазах мелькнуло замешательство. Она помолчала недолго и вновь обратилась к Светлане Анатольевне, но теперь уже строго и по–деловому:

— Деньги сдаёшь?

Светлана Анатольевна медлила с ответом.

— Ватоливна, геньги! — протянул руку подошедший к ней Мишка.

— Миша, не собираюсь я мыть твои деньги. А шнурка у меня и вовсе нет! — отмахнулась она от него.

Зинаида ждала ответа. Отмалчиваться долее не имело смысла.

— И что на этот раз? — вяло спросила Светлана Анатольевна.

Она прекрасно знала, что на этот раз Зинаида собирает деньги ко дню рождения бухгалтера гороно. Дорогой подарок уже давно был куплен приглашенной на юбилей детдомовской администрацией. Но расходы на его покупку, как обычно, надлежало возместить и всем остальным членам педколлектива. Светлана Анатольевна мучительно соображала теперь, как бы не сдать деньги не заметно для Зинаиды.

— Ватоливна, геньги! — протянул руку настырный Мишка.

— Уйди, Мишка, не то дам! Только не шнурок, а по одному месту. Уйди, не крутись под ногами! — в сердцах вскрикнула Светлана Анатольевна и вновь погрузилась в тягостные свои думы.

— Сдавай, сдавай деньги, подруга, — всё ещё миролюбиво посоветовала Зинаида, — тебе же лучше будет.

— И чем же это, интересно, мне будет лучше? — изумилась Светлана Анатольевна. — В прошлый раз тоже деньги сдавали все поголовно, а на своё новоселье директриса пригласила только членов профкома по твоему же списку. И мне от этого было лучше?

— Тебе досадно, что меня пригласили, а тебя за твои деньги — нет? — начала терять терпение Зинаида и вплотную приблизилась к Светлане Анатольевне. — Карьере моей завидуешь?

— Ой, если я завидую твоей карьере, то ты — моему небывалому уму и красоте неземной, — необдуманно парировала Светлана Анатольевна.

Зинаида иронично усмехнулась. Разговор зашёл в тупик.

— Ну будь ты хоть немного дальновиднее! — вновь начала гостья и перебинтованным пальцем постучала себя по лбу. — Прекрасно же знаешь, что только вызовешь недовольство у начальства.

— И что с того! — неосторожно воскликнула Светлана Анатольевна. — Этому твоему начальству всю жизнь денег не хватает! Так и норовит заглянуть в чужой карман

— Геньги, геньги! — заклекотал снова Мишка. — Вагми, Ватоливна!

— Ничего я у тебя не возьму! — взорвалась она. — Сказала же — нет у меня никакого шнурка! И уйди! Не мешай!

Мишка опасливо отбежал в сторону и натолкнулся на Зинаиду.

— А шёл бы ты, дорогой, со своим «гынь–гынь» к логопедам! — грозно нахмурила та брови и рывком отодвинула докучливого мальчишку в сторону.

— Логопеды у нас народ занятой, — недобро усмехнулась Светлана Анатольевна, — с детьми работать им некогда.

— И точно! — обрадовалась Зинаида неожиданно возникшему взаимопониманию. — Сегодня с утра только и заняты тем, что объявление к педсовету цветочками да вензелёчками разрисовывают.

Согретые общим чувством, женщины примирительно помолчали.

— Ты бери, глупая, пример со сменщицы своей молодой, да ранней, — вновь вернулась к разговору Зинаида и ласково прикоснулась перебинтованным пальцем к руке Светланы Анатольевны. — Ведь вот всего чуть она у нас поработала, а уже и категория первая, и премии самые большие, и тобой, дурой старой, походя помыкает. А всё почему?

— Почему? — наивно расширила глаза Светлана Анатольевна.

— А потому! — поучающе передразнила Зинаида. — Ласковое телятко двух маток сосёт. Всегда знает, когда, как и, главное — с чем подойти к начальству. Не то что ты!

— А мне противно быть телятком. Я всё–таки ещё человек, — неуверенно, словно сомневаясь в собственных словах, произнесла Светлана Анатольевна.

— Ой–ой, ты Девственницу–то Орлеанскую кончай из себя корчить! — уже не сдерживаясь, почти вскричала Зинаида. — Деньги сдаёшь или нет?

— Ватоливна, на, на! — вынырнул откуда–то сбоку со своей протянутой рукой Мишка.

— Да что ты пристал ко мне, как банный лист! — чуть не плача, обрушилась на него Светлана Анатольевна. — Избавлюсь я от тебя с твоими шнурками и талисманами когда–нибудь или нет!

Мишка в испуге отскочил от неё и, не удержавшись на ногах, спиною навалился на зеркальный шкаф. Угрожающе всколыхнулось неплотно закреплённое зеркало. И Светлана Анатольевна невольно поморщилась, увидев в нём своё отражение: на бледном испуганном лице бессмысленно моргали маленькие подпухшие глазки, в жалкой попытке улыбнуться кривились тонкие губы. «Экое мерзопакостное зрелище!» — съязвила она своему отражению и ухватила Мишку за стиснутую в кулак руку, чтобы спешно отойти с ним подальше от зловещего зеркала.

— Так, всё, хватит! — нашла, наконец, в себе силы для твёрдого ответа Светлана Анатольевна. — Никакие начальственные юбилеи я оплачивать не стану. Нет у меня на это денег!

— Так и передать? — угрожающе тряхнула перебинтованным пальцем Зинаида. — Смотри, не пожалеть бы потом!

С грохотом захлопнулась за нею дверь. Жалобно зазвенели на игровом столе игрушечные чашечки из кукольного сервиза. Светлана Анатольевна обвела угасшим взором притихших своих детей.

— Ватоливна, — воспользовалась наступившей, наконец, тишиной всезнающая Соня, — у тебя нет денег, а у Мишки есть деньги для тебя.

Мишка высвободил из руки Светланы Анатольевны стиснутые свои пальцы и разжал их. На маленькой розовой ладони тускло поблёскивал «ночной» его подарок, чёрный дырявый пятак образца 1979 года

— На, Ватоливна, геньги. Вагми! Тебе!

— О, Господи! — запоздало охнула Светлана Анатольевна и зажмурила глаза.

Она почувствовала себя бесконечно усталой. Хотелось сесть и ни о чём не думать Дотянувшись рукою до кресла, она тяжело опустилась в него.

Дверь в группу вновь с шумом распахнулась. Стоящая на пороге Зинаида перебинтованным пальцем ткнула в Мишкину сторону.

— У него мать умерла. Сегодня ночью. Ты не знала? От сердечного приступа. Допилась! — выпалила она с жаром и захлопнула за собой дверь.

Светлана Анатольевна торопливо встала с кресла и вновь опустилась в него. Зачем–то придвинула к себе детский стульчик и тут же с грохотом отбросила его назад. Всё ещё не поднимая глаз на Мишку, она привлекла его к себе, но продолжала молчать.

— Сейчас, Миша, сейчас, родной, — глухо проговорила, наконец, она и неловкими пальцами принялась развязывать тесёмку, стягивавшую в пучок волосы на её затылке.

Изящно сплетенная из ярких ниток тоненькая тесёмка, подарок дочки к Рождеству, была украшена бисерным шитьём и крошечными разноцветными блёстками. Светлана Анатольевна продела её в дырку на пятаке и узлом завязала на Мишкиной шее, рядом с нательным крестиком.

— Носи, Миша, талисман, — сказала она и замолчала на миг, чтоб успокоить своё дыхание. — Помни про маму. Это — важнее всего.

Последние слова она произнесла уже скорее для себя, обняв ребёнка и уткнувшись губами в тёплый его затылок. Мишка два–три раза шумно вздохнул и, закрыв глаза, успокоенно склонил голову на плечо Светланы Анатольевны.

Леденец на палочке

Учебный год в детском доме начался. Молодые воспитательницы в спешке составляли списки своих детей и жалостливо разглядывали только что прибывших трёхлетних новичков.

— А что вы хотите, с их наследственностью–то! …. — важно толковала молодым коллегам всезнающая воспитательница группы «Зайчики» Светлана Анатольевна. — Кого ж ещё может родить и вскормить пьяным молоком алкоголичка мать!

Но в почти праздничной обстановке первых сентябрьских дней хотелось найти более приятную тему для задушевного женского разговора. Яркое событие начала осени — преобразование группы лучшей детдомовской воспитательницы Аделины Витальевны — само просилось на язык.

— Ой, девочки, я сейчас умру! — закатывала глаза седовласая Надежда Николаевна из группы «Грибок». — Аделина по системе Монтессори решила работать. С нашими–то деточками!

— Вот с нашими–то деточками только и работать по системе Монтессори, — назидательно утверждала всезнающая Светлана Анатольевна, — але ж хитроумная Аделина теперь по всем группам начнёт отбирать для себя более или менее толковых и именно поэтому выйдет на наилучшие показатели.

Затея с введением новомодной системы воспитания Марии Монтессори давно витала в детдомовской атмосфере. Она–то и дала звучное название группе Аделины Витальевны — «Монтессори», местными злоязыкими остряками немедленно переименованной в «Антресоли». Затея, как водится, требовала нешуточных материальных затрат. Но очень кстати выручили спонсоры, канадские баптисты, очарованные идеей особого, нетрадиционного подхода к детям и — ещё пуще — возможностью взамен проповедовать в старших группах.

— Ай, бросьте! — со знанием дела комментировала события Надежда Николаевна. — Аделине с её новациями — что, учебные показатели нужны? Она подарками больше озабочена. Начнёт сейчас спонсорам руки крутить, чтоб только не скупились.

Подарков, действительно, было много: ковры, хрусталь, видеомагнитофон, две видеока. меры, четыре соковыжималки

— Вот уж в «Антресолях» детки порадуются этим соковыжималкам! — злопыхательски пришёптывала Надежда Николаевна. — Аделина их для устного счёта на математике будет использовать: раз — соковыжималка, два — соковыжималка

Разговор грозил зайти слишком далеко, чтобы безбоязненно его продолжать, и Светлана Анатольевна, не мешкая, утратила к нему интерес. Маленькая темноволосая девочка несмело приблизилась к ней и обняла за ноги чуть выше колен.

— Ватоливна, а ты мне привет передавала! — улыбаясь, сказала она ей.

— Аня, ты мне сегодня говоришь об этом уже в десятый раз. Надоело! — строго взглянула Светлана Анатольевна на девочку и холодно отстранила её от себя.

Шестилетняя Аня Кононович, с большими карими глазами на болезненно–бледном, худеньком лице, была первой в списке детей, предназначенных для перевода в группу «Монтессори». Для Светланы Анатольевны этот перевод мог бы удобно разрешить одно важное затруднение, с недавних пор не дававшее ей покоя. Затруднение возникло из череды суматошных событий минувшей весны, когда Аня гостила у мамы. Мама добилась этого права, обзаведясь ворохом бумаг, удостоверявших решительное её отвращение к алкоголю. Но, вопреки круглым печатям на бумагах и размашистым начальственным подписям, отвращение длилось недолго. Мама вернулась к своему пристрастию и, не жалея для «кровиночки» ничего самого лучшего, щедрой рукой отмеряла и ей «живительной влаги» из своего запотевшего стакана. Дочка сразу переставала думать о еде, да и засыпала не в пример лучше прежнего. Обеспокоенный детдом срочно откомандировал за девочкой милицейский наряд. Светлана Анатольевна передала с милиционерами для неё яблоки, а на словах — привет.

— Ватоливна, а ты мне привет передавала! — при скорой встрече сообщила Аня воспитательнице и уже не сводила с неё восторженных благодарных глаз.

Светлану Анатольевну тяготила эта привязанность. Влюблённая девочка ревниво отстаивала своё первенство среди других детей в её сердце. Ничуть не сомневаясь во взаимном чувстве, она всегда ожидала большего внимания к себе, особых слов, отдельного взгляда.

— Ватоливна, а ты мне привет передавала, — напоминала она Светлане Анатольевне и требовательно протягивала для поцелуя трубочку тоненьких своих губ.

На прогулке, в разгар летнего дня, когда трудно было удержаться от желания прыгать и кричать, кувыркаться через голову и подбрасывать вверх без. ногого ватного зайца, Аня оставалась безучастной ко всеобщему детскому ликованию. Неотступно следуя повсюду за своей воспитательницей, она жадно разглядывала её своими сияющими влюбленными глазами и не скупилась на пылкие признания:

— Ватоливна, а ты мне привет передавала!

В сентябре, когда Светлана Анатольевна засобиралась в отпуск, Аню, как и предполагалось, перевели в «Монтессори». Относиться к этому событию можно было по–разному. Но делать из него трагедию Светлана Анатольевна уж точно не намеревалась. Впрочем, встретив как–то в городе на автобусной остановке Надежду Николаевну, по иронии судьбы также перемещённую в группу «Монтессори», она всё же поинтересовалась у неё:

— Ну, как там тебе моя Аня?

— Да ничего особенного! — ответила та, небрежно взмахнув рукой. — Как и все они.

Подавив в себе неприятный внутренний холодок, Светлана Ана. тольевна долго собиралась с ответом.

— Знаешь, Николаевна, в этом дурдоме мы сами все уже давно свихнутые. А у неё ёще и мама — проговорила, наконец, она. — Меня не вспоминала?

— Вчера на прогулке вспомнила: " Уже листопад. Когда все листочки упадут, вернётся Ватоливна», — пожав плечами, ответила Надежда Николаевна и принялась нещадно ругать» совершенно гнусный» характер Аделины, с которой теперь вынуждена была работать в паре.

Светлана Анатольевна не слушала. Анины слова глухими ударами стучали у неё в ушах. К голове тягуче приливала жаркая волна крови.

— Ну, пока; мне пора — пряча глаза, не кстати начала прощаться она и торопливо направилась к остановке. — Я зайду к тебе ещё на работу сегодня!

Сидя у окна автобуса, Светлана Анатольевна скользила безучастным взглядом по пыльной листве проплывавших мимо деревьев, по газонам пожухлой редкой травы, по красной кирпич. ной кладке старых, ещё «за польских часув»[1], домов. Заметив на площади ряд разноцветных пала. ток со стандартным набором заморских товаров и словно вспомнив о чём–то, она резко поднялась с места и вышла из автобуса.

Маленькие турецкие шоколадки, засахарен. ные орехи, «Чупа–чупс» с жевательной резинкой внутри — всё было слишком дорого и потому непривлекательно для Светланы Анатольевны. Взгляд равнодушно скользил по рядам разноцветных пакетиков и кульков, пока вдруг не споткнулся о пластиковую коробку с огромными круглыми леденцами на палочке, изукрашенными яркими цветами и ободочком по краю. «Ой, дорого, — подумала Светлана Анатольевна, но, вспомнив последний свой перед отпуском детдомовский полдник с йогуртом и апельсинами, решительно потянулась к сумочке, — в конце концов, я им больше должна».

Из «Монтессори» в тихий час не доносилось ни звука. Лишь в раздевалке Надежда Николаевна шуршала засушенными кленовыми листьями, собирая их в роскошную красно–жёлтую гирлянду.

— Видишь, как в этих «Антресолях» меня Аделина припахала! — недовольно пожаловалась она. — У нее — «Праздник осени» да премии с соковыжималками, а я — у нее в подмастерьях и, конечно же, с кукишем в кармане.

— Надь, когда дети проснутся, передай Ане, — глядя в сторону, перебила её Светлана Анатольевна и протянула свой одинокий леденец.

— Не, сдурела баба! Зачем тебе это? — в изумлении уронила «подмастерье» шелестящую свою гирлянду. — Им и так сладкого вечно от пуза дают. Всё равно не в коня корм!

Светлана Анатольевна, не слушая, прошла мимо и в детской спальне среди двух десятков одинаковых кроватей сразу отыскала ту, на которой лежала, не спала, маленькая девочка с пристальным взглядом строгих тёмных глаз. Светлана Анатольевна присела к ней на краешек кровати и, избегая долго смотреть в эти глаза, склонилась к самому её лицу:

— Аня, я тебе кладу конфету под подушку. Но ты её потом возьми, ладно? Когда проснёшься. А сейчас спи.

С соседней кровати следил за ними из–под одеяла злокозненный Колька Невдах, к семи годам так и не одолевший первой строчки песенки " Вышла курочка гулять». В общем хоре детей на показательных выступлениях Колькино» И — а, у — а, и — а — а " было почти не слышно, зато старательные, широкие движения его рта, бровей и век при пении производили на зрителей неизгладимое впечатление. «Надо положить конфету с другой от него стороны, а то ведь точно стащит», — подумала Светлана Анатольевна. Прощаясь с

Аней, она неловко поцеловала острое её, как у цыплёнка, плечико и поспешила к выходу.

— Ватоливна, а ты мне привет передавала! — захлебнулся вдогонку благодарный детский шепот.

Светлана Анатольевна, не оглядываясь, торопливо вышла из группы. По выщербленным ступеням крыльца чёрного хода, по узкой тропинке позади недостроенных гаражей, словно прячась от чужих глаз, устремилась она к неприметному лазу в заборе. Лишь миновав полуразрушенные кооперативные теплицы, утонувшие в зарослях крапивы и дикого шиповника, остановилась, чтобы перевести дух и поправить причёску. Круглое старенькое зеркальце у неё в руках показалось чужим и ненужным. Забывшись, она смотрела мимо него

Шумно вылетела из кустов, с хрустом обломив под собой ветку, хлопотливая сорока. Светлана Анатольевна вздрогнула, удивлённо взглянула в зеркальце и, небрежно бросив его в сумочку, устало побрела к автобусной остановке.

Шуршали под ногами сухие кленовые листья. Был листопад

Когда на камнях растут цветы

Если правда, что начало дня определяет всё его дальнейшее течение, то неудачно сложившееся для Светланы Анатольевны утро понедельника предвещало ей только неприятности. Автобус пришёл раньше обычного, и Светлана Анатольевна, подбегая к остановке, успела рассмотреть лишь его сигнальные огни вдалеке. Расплачиваясь за проезд в маршрутном такси, она обронила кошелёк и второпях так и не смогла собрать рассыпавшиеся деньги. Попытка сократить путь дворами обернулась неприятной необходимостью преодолевать бесконечные лужи и непролазную грязь.

Педсовет в методическом кабинете подходил к концу. Директор детдома Людмила Павловна гневным взглядом проводила Светлану Анатольевну, крадущуюся к свободному стулу. Упрекать опоздавшую не имело смысла. Тема заключительного выступления директора перед педколлективом и без того могла сразить намертво любую слабонервную воспитательницу.

— К нам едет комиссия из министерства, — мрачно сообщила Людмила Павловна.

Комиссию в детдоме ожидали давно. Известие о скорой встрече с нею погрузило методкабинет в зловещую тишину.

— Я им предоставлю списочный состав моих детей, — решилась, наконец, несмело заметить Надежда Николаевна из группы " Грибок», — самый мягкий диагноз — «ЗПР»[2].

— Не тронешь ты этим сердце никому из комиссии, — обречённо вздохнув, возразила Лидия Геннадьевна из «Дождика», — в верхах считается, что коль не научились твои деточки к школе собирать матрёшку, значит — твоя в этом вина, а не детской больной психики, унаследованной от пьющей мамки.

— И сразу станет ясно, кто тут первый на сокращение! — громко подвела итог диалогу коллег осмелевшая Светлана Анатольевна.

Она слишком поздно поняла бестактность своего поступка: опоздавшие на педсовет не имеют права голоса. Расплата за преступное легкомыслие незамедлительно явилась в грозном директорском окрике:

— А вам, Светлана Анатольевна, пришла очередь везти детей летом в лагерь отдыха!

Удар был неожиданным и сильным. Один — единственный воспитатель, проводя с детьми в лагере десять суток, экономно совмещал в своём печальном лице штатных трёх воспитателей и четырёх нянь. Но за двести сорок беспрерывных часов тяжкого труда ему доставались совсем небольшие деньги, что, впрочем, хорошо потом сказывалось на величине премии для Людмилы Павловны и ее бухгалтеров.

Вряд ли высокий порог детдомовского методкабинета переступала когда–либо нога человека, способного хотя бы к робкому протесту. Светлана Анатольевна и сама удивилась, услышав свой хриплый от волнения голос.

— Если я и поеду в лагерь, то на других условиях.

Тишину в методкабинете при желании можно было погладить ладонью.

— Всех воспитателей устраивают лагерные условия, а вас нет, — еле сдерживаясь, повысила голос краснеющая лицом Людмила Павловна, — или вы считаете всех дураками, а себя самой умной?

Обвинение прозвучало нешуточное. Прилюдно уличённая в избытке ума, Светлана Анатольевна и вовсе пала духом, когда после педсовета даже ближайшие друзья беспощадно осудили её.

— Ну, Светка, у тебя точно крыша поехала! — горячились ближайшие друзья. — Зачем раздраконила Людмилу? Дались тебе эти деньги! Нехай[3] кладёт их себе в карман — лишь бы нас не трогала! От имени комиссии она теперь со зла сократит вместе с тобой и кого–нибудь из нас!

Расходясь по группам, осуждающе шептались и молодые воспитательницы:

— Вечно этой бабе что–то не нравится: то ей мяса в обед не доложили, то апельсинов не по числу детей дали Можно подумать, сама без греха. Надо ж так Людмилу Павловну из себя вывести!

Молодые воспитательницы владели тайным умением расположить к себе любого начальника. Природная смекалка и нехитрый житейский расчёт открывали доступ и к повышенной премии, и к гуманитарной помощи, и к бесплатной поездке с детьми, детдомовскими и своими собственными, на всё лето в Италию, да мало ли к чему ещё! Нерасторопные и недалёкие ехали на двести сорок часов в пригородный лагерь.

Светлана Анатольевна была близка к отчаянию. Едва переставляя ноги, медленно поднималась она по лестнице к себе в группу на второй этаж.

— Повеситься, что ли, разнообразия для? Или уж сразу бесповоротно утопиться? — меланхолично размышляла она, ведя за собой пальцем невидимую черту по холодной шершавой стене.

Взрыв многоголосого детского крика заставил её стремглав взметнуться вверх по лестнице и рывком распахнуть дверь в группу.

— Предотвратите смертоубийство! — со слезами на глазах с порога воззвала к ней молоденькая няня Марина. — Уберите куда–нибудь от меня этого потрошителя! Он мне всю душу вымотал!

Светлана Анатольевна уныло взглянула вглубь игровой комнаты. В дальнем её углу, скрестив руки на груди, с вызывающим видом стоял шестилетний Игорёк. Это был тот самый Игорёк, чья любвеобильная мама так и не нашла в себе силы расстаться ради сына с манящими просторами «дальнобойной» автотрассы Москва — Брест. Это был тот самый Игорёк, который спал, как Наполеон, три–четыре часа в сутки и в оставшееся время изобретательно не давал никому забыть о себе звоном разбитого стекла, чьим–нибудь истошным криком, а то и пролитой кровью. Робкие педагогические попытки унять его приводили к разрушительным по. следствиям. Выпотрошенные подушки, выломанные дверцы шкафчиков, битая посуда, предсмертный хрип задавленной морской свинки могли отбить всякую охоту к педагогическому творчеству хоть у какого угодно терпеливого воспитателя.

Светлана Анатольевна, не приступив ещё к работе, устало опустилась в воспитательское кресло.

— А с Вовкой Доброволовым я и вовсе не знаю, что делать, — продолжала жаловаться ей Марина, — этот беспредельщик уже всех детей переколотил. Он их не просто бьёт, он их с наслаждением истязает!

Семилетний Вовка Доброволов оказался в детдоме, когда его родители в угаре очередной пьяной драки за. резали друг друга кухонными ножами на глазах у собственного ребёнка. Ребёнок никогда не вспоминал о них, и в детдоме ему нравилось. Нравилось наблюдать, как в крике ширится от боли рот у низкорослого и слабосильного Стёпы. Весело было прищемить ему пальцы дверцей шкафчика! Весело было следить и за струйкой крови, стекающей по расцарапанной щеке безмолвной Насти. Безжалостная Вовкина рука предпочитала именно девичьи щёки.

— Всё, всё, больше не могу! — в отчаянии причитала Марина. — Он вчера затолкал вороне в горло три здоровенные пуговицы! Он котёнку осколком стекла глаз ковырял! Я скоро сама напрочь с ума сойду с этими ангелочками!

Светлана Анатольевна уже вполне освоилась с мыслью, что наступившему дню суждено быть вписанным чёрным цветом в общую канву её жизни, многие годы которой она отдала нелёгкой работе в детдоме. Но это был не прежний детдом, куда собирали осиротевших в военное лихолетье детей. Светлана Анатольевна работала в детдоме, куда стекались дети, оказавшиеся сиротами при живых родителях.

— Ну что это за дети! — не унималась Марина. — С каждым годом всё хуже и хуже. Матки и батьки пьют, по тюрьмам сидят, рожают чёрт — те ведает кого Сколько денег, как в прорву, на их детушек! Толку–то Теми же тюрьмами всё и кончится. Кого растим? На чью беду?

Светлана Анатольевна не поощряла подобные разговоры в детдоме. Нелегко было смириться с очевидной, казалось бы, мыслью о невостребованности здесь каких бы то ни было педагогических талантов и необходимости совсем иных навыков в обращении с детдомовскими детьми.

— У нас сегодня очередное происшествие! — продолжала горько жаловаться Марина. — Опять Настя! Для школы она, видите ли, еще не созрелая, зато для других дел очень даже созрелая!

Неговорящая Настя, с полуприкрытыми тусклыми глазами на бледном лице и истекающим слюной ртом, была обнаружена год назад сельскими жителями в лесу, где ее бросила пьяная бродяжка мать. В минувшую ночь девчонка столь ловко исхитрилась раскрутить новенький телевизор, что многих его деталей и золотой Марининой цепочки, в том числе, обнаружить так и не удалось. Свой трудовой день Светлана Анатольевна начала с нервного перетряхивания ковров, штор и самой Насти.

— Так, признавайся, куда что попрятала! — пыталась разговорить она молчунью.

— Ворунка, ворунка! Уворула телелизор и цупочку! — кричали дети.

— Ну, дождись только у меня ночи! Как пить дать рот откроешь! — устрашала её Марина и истерично хлопала дверями.

Тщетно Настя истекала слюной и безмолвствовала. Пропажу обнаружить не помогло ничто.

Среди скатанных ковров и опрокинутых детских стульчиков утомлённая Светлана Анатольевна, сидя в кресле, безучастно смотрела в окно. Она уже не слушала жалоб Марины и лишь изредка присматривала за порядком среди детей. Обступившие кресло девочки ластились к ней и всё пытались рассказать о чём–то, по–детски взахлёб и непонятно. Уставший Игорёк в уголке изодеятельности рассеянно ломал цветные карандаши, не причиняя, впрочем, вреда никому конкретно. В неожиданно наступившей непривычной тишине даже Вовка Доброволов чувствовал себя умиротворённо и рассматривал аквариумных рыбок пока без специфической заинтересованности.

В проёме распахнутых дверей показалась медсестра тётя Катя, любимая всеми поколениями детдомовских детей. Кряхтя под тяжестью двух вазонов с комнатными цветами, она с трудом пронесла их через всю группу и со стуком утвердила там на подоконнике.

— Вот, пусть мои цветочки у вас пока постоят, детским духом напитаются, — сказала она и обняла мигом обступивших её детей, — а то они у меня в изоляторе совсем зачахли.

— У вас в изоляторе и теплее и светлее, — напомнила ей Марина.

— Э–э–э, дочка, — остановила её тётя Катя, — ни свет, ни тепло не заменят детского духа. Где детки, там и жизнь, там радость и Бог.

Закашлявшись, Светлана Анатольевна нашла в себе силы, чтобы из глубины своего кресла воззвать к тёте Кате.

— Уж какая жизнь, а тем более — радость среди этих руин! — горестно обвела она рукою отодвинутые от стен шкафы, за которыми канули в вечность полтелевизора и золотая цепочка безвинно пострадавшей Марины. — Ваши цветы не успеют и вырасти, как наши деточки их обдерут!

— Не скажи, Светочка, не скажи, — всплеснула руками тётя Катя, — цветы и на камнях растут, а травка и на руинах рано или поздно зеленеть начинает. Так–то, детки мои!

Тётя Катя обвела добрыми, всё понимающими глазами и больших своих «детей», и маленьких и, старчески раскачиваясь из стороны в сторону на больных ногах, покинула группу. Светлана Анатольевна растерянно посмотрела на застывшую у окна Марину, на цветы тёти Кати, перевела затем взгляд на улыбающиеся детские лица, устремлённые к ней, и улыбнулась сама при мысли о том, что далеко не всегда дурно начавшееся утро сулит одни только скорби и горести впереди. «Жизнь устроит всё по–своему, — думалось ей, — и не нам решать, что имеет в ней право на существование, а что — нет, и насколько вообще плох или хорош замысел её мироздания».

Марина расставляла по местам столы и стульчики. Дети деловито собирали разбросанные по полу игрушки. Повар Василий принёс ко второму завтраку только что испечённые булочки, посыпанные сверху маком и сахарной пудрой. День продолжался. Обычный день в обычном детском доме.

Станция енотов

Праздничный День защиты детей в начале июня в детдоме решили отметить скромно. Воспитательница группы «Зайчики» Светлана Анатольевна предположила, что лучшим подарком для её шестилеток будет посещение станции юннатов. Живой уголок там пополнился недавно диковинным зверем — енотом.

— Ватоливна, а какого он цвета? А он с пятнышками, или он с полосочками? — поинтересовалась маленькая Соня.

Всезнающая Светлана Анатольевна в замешательстве задумалась на миг, однако ничего определённого ответить не сумела. Запланированная встреча с енотом, таким образом, становилась желанной для всех заинтересованных сторон. Но праздничное утро Дня защиты детей непредвиденно омрачилось событием совершенно иного толка. Дверь в группу «Зайчики» с грохотом распахнулась, и детдомовская медсестра Лина, взволнованная и чуть перепуганная, пропустила вперёд себя инспектора городской санстанции. Низенькая Сильва Ашотовна, черноволосая и черноглазая, с жёсткими редкими волосками над верхней губой, по–хозяйски прошлась по группе и брезгливо сморщила крупный нос:

— Пил, пил! Везде у вас тут пил несусветный!

— Да нет здесь пыли, — робко возразила Светлана Анатольевна, — у фиалки листья ведь нельзя смачивать водой, иначе она погибнет.

— Да! — авторитетно подтвердила Соня.

— Пил на щёк! — ткнула коротким пальцем на полку с сидящими на ней куклами дотошная Сильва Ашотовна. — Лицо кукла давно мили?

Нечего греха таить, лица куклам не мыли давно. Испуганно смолкли дети. В группе зависла зловещая тишина с явственным предощущением грядущего штрафа для всего детского дома и больших неприятностей для Светланы Анатольевны лично.

— Анатольевна, просите прощения! — срывающимся от волнения голосом прошептала ей из–под ладони Лина. — Кайтесь, кайтесь!

Трудно сказать, почему Светлана Анатольевна не торопилась с покаянием. Но Лина из–за этой её медлительности сильно нервничала и в смятении ожесточённо комкала в руках марлевую повязку. К счастью, Сильва Ашотовна вспомнила вдруг о празднике. И Лина, просветлев лицом, радушно пригласила её к праздничному столу, давно уже накрытому на всякий случай в кулинарном кружке «Домовёнок». Конфликт был почти исчерпан. Оставалось лишь продумать форму и величину угощения для чистоплотной Сильвы Ашотовны.

— Так, дети! — с облегчением хлопнула в ладоши Светлана Анатольевна после ухода нежданых гостей. — Переобуваемся и идём к еноту!

— Ура! Мы идём на станцию енотов! — обрадовались дети.

Дверь в группу со скрипом отворилась и через порог несмело переступили детдомовские ветераны — бывшие воспитательницы и няни. Их пригласили в детдом к началу нового учебного года, но они перепутали сроки и вместо 1 сентября явились 1 июня.

— Светлана Анатольевна, пусть ветераны пока вспомнят былое в вашей группе, — сдала старушек с рук на руки «Зайчикам» директор детдома Людмила Павловна и, чтобы скрыть чувство неловкости, спешно покинула группу.

Енот на станции юннатов в нетерпеливом ожидании нервно покусывал кончик своего хвоста, но встречу с ним пришлось отложить.

Когда все детские рисунки были рассмотрены, а сами дети, к удовольствию гостей и хозяев, расхвалены и обласканы, ветеранов шумной благодарной толпой проводили к былому соседней группы.

— Сейчас — на станцию енотов? — деловито уточнила Соня.

Но любовно взращённые надежды рухнули в очередной раз.

— Анатольевна, Кукушкин пожаловал! — объявила сквозняком промчавшаяся через группу председатель детдомовского профкома Зинаида Петровна. — С твоих детей — концертный номер!

Представителя городских властей Кукушкина вышли встречать всем детским домом. В прохладной тени плакучих ив он увлечённо и подробно рассказал детям о планах правительства по их воспитанию, о реконструкции городского Дома культуры и об увеличении продуктивности молочного стада в колхозах района. После благотворительной раздачи детям апельсинов, конфет и пластиковых бутылок с «Фантой» Светлана Анатольевна торопливо увела своих «Зайчиков» в группу. Надо было ещё успеть переодеть мальчиков для концертного номера. Чёрные жилеты, галстуки «бабочка», картонные цилиндры — что и говорить, костюмы были великолепны. Но лишь немногие знали, как нелегко дался Светлане Анатольевне танец «Джентльмены». Он репетировался с января при огромных затратах её душевных сил и здоровья. И когда в мае директор всё–таки укорила её в нерадивости при подготовке танца, она разрыдалась в голос, горько и безутешно.

— Вы недобросовестно относитесь к своей работе, — жёстко бросила ей тогда в лицо Людмила Павловна, — у детей никакой слаженности в движениях. Небось, только вчера начали репетиции!

Возразить было нечего. Танцоры не слушали музыку, не чувствовали ритма, не знали разницы между правой и левой руками. Вряд ли в том была вина Светланы Анатольевны. Детдомовские дети от рождения спившимися их родителями наделены различными бедами души и тела. И только Богу ведомо, как горек в детском доме воспитательский хлеб!

Праздничный концерт, несмотря на внезапность, всё–таки удался на славу. В огромном спортивном зале гулким эхом раздавались благосклонные аплодисменты Кукушкина и Сильвы Ашотовны. Благодарно хлопали в ладоши и сбившиеся в кучку в углу за стареньким пианино ветераны.

— Ватоливна, а станция енотов не закончится? — обеспокоенно спросили у Светланы Анатольевны запыхавшиеся после танца мальчики.

Но подоспело время обеда. Нарушить режим дня в присутствии Сильвы Ашотовны никому не пришло бы в голову. Многострадальный енот обречённо приготовился к долгому ожиданию.

Обед задерживался. Светлана Анатольевна успела переодеть детей и рассадить их за столы, а няня группы всё не возвращалась из кухни со своими кастрюлями. Порожние кастрюли, составленные горкой, она, за ненадобностью, вернула много позже. А к обеду детям принесла поднос с уложенными на нём бутербродами. Бутерброды со шпротами и ломтиком свежего огурца возбуждали аппетит, но Светлана Анатольевна рассчитывала всё–таки на традиционный обед.

— Дети после Кукушкиных сладостей всё равно не хотят есть, — язвительно озвучила няня мнение детдомовской администрации. — Чтоб обеденные продукты зазря не пропали, из них готовят теперь угощение для гостей.

Светлана Анатольевна не ела сладостей, и аппетит у неё не пропадал. Безрадостная перспектива остаться голодной отнюдь не согревала её душу.

— Ватоливна, бери у меня, у меня! — наперебой предлагали воспитательнице свои бутерброды жалостливые девочки, видя унылое её лицо.

— Только еноту надо немножко оставить! — по–хозяйски распорядилась маленькая Соня.

Но в группу прибежал запыхавшийся повар Василий и безапелляционно конфисковал с подноса три бутерброда. Ситуация для него сложилась действительно безысходная. В спешке превращения детского обеда в угощение для Кукушкина и Сильвы Ашотовны все как–то позабыли о ветеранах. После концерта те сплочённой стайкой осели в гулком спортзале и не предпринимали ни малейших попыток покинуть гостеприимные детдомовские стены. Решено было накормить ветеранов хотя бы бутербродами, по два–три изъяв их из каждой группы.

Светлана Анатольевна осталась у пустой тарелки. Горечь утраты от всей души разделял с нею вечно голодный Колька Невдах. Свой бутерброд он проглотил уже давно. Но насытить Кольку, даже и полноценным обедом, не удавалось ещё никому и никогда. Единственное усвоенное им к семи годам слово» Много» обозначало у него постоянное желание добавки. Свои тарелки он обычно очищал молниеносно, чтобы затем сопровождать страдальческим взглядом каждый кусок, отправляемый в рот соседей по столу. Соседи, когда Светлана Анатольевна уставала их насильно кормить, часто ограничивались лишь первым блюдом. И осчастливленный Колька придвигал к себе их недоеденные порции. Но, всё ещё не насытившийся, он взывал к человеческому состраданию взрослых отчаянным криком «Много!» и добивался добавки сначала от воспитательницы, а потом — и от няни. Когда перепуганная Светлана Анатольевна оттаскивала, наконец, его от стола, он, с раздутым животом и вывалившимся языком, успевал еще растопыренными пальцами подхватить несколько хлебных корок, горсть картофельного пюре и чью–нибудь недоеденную котлету.

— Много! Много! — высказал теперь Колька Светлане Анатольевне своё критическое отношение к праздничному обеду.

Но вся группа уже торопливо раздевалась и готовилась к послеобеденному сну, чтоб ускорить время желанной встречи с енотом. Близился, близился и наступил, наконец, сладостный для Светланы Анатольевны час тишины. Она любила в такое время смотреть на своих детей. Сведённые болезненным напряжением черты их лиц постепенно разглаживались и становились чистыми и прекрасными, как у всех спящих детей. Светлана Анатольевна склонилась над Колькой. Пушистые ресницы его отбрасывали на нежную кожу щёк долгие золотистые тени. Голубой прерывистой ниточкой трепетал пульс на тонкой беззащитной шее. «Будьте просты, как дети», — напомнила услужливая память библейский текст.

Светлана Анатольевна присела на подоконник широкого, во всю стену, окна и раскрыла на коленях том Детской энциклопедии. В ожидании окончания тихого часа можно было без помех теоретически подготовиться к встрече с енотом.

Она шла по узкому коридору позади строя своих «Зайчиков», выбравшихся, наконец, на экскурсию. Передние пары неожиданно остановились, а все последующие сбились в кучу.

— Что случилось? — строго прокричала вперед Светлана Анатольевна. — Проходите!

Но движение не возобновлялось. Протиснувшись вдоль стены, она очутилась перед распахнутой дверью кулинарного кружка «Домовёнок». На пороге сидел размякший улыбающийся Кукушкин и забавлялся с детьми, перегораживая им дорогу длинными своими ногами в дорогих саламандровских полуботинках.

— Светлана Анатольевна! Вы хоть иногда соображаете, что творите! — возмутилась поведением своей подчиненной стоящая в дверях «Домовёнка» директор детдома Людмила Павловна. — Другой дороги на улицу вы не могли найти? Подумайте же хоть иногда о детях!

Выдвинувшаяся из–за её спины медсестра Лина осуждающе качнула головой, а брезгливо поджавшая тонкие белёсые губы Сильва Ашотовна и вовсе в гневе захлопнула дверь «Домовёнка» перед самым лицом Светланы Анатольевны. Не успев от неожиданности оправдаться, та поспешила вывести детей на улицу.

Разогретый июньский день угасал. В бассейне с тонкой струйкой воды из головы железобетонного кита ивы полоскали длинные свои ветви. Миновав голубые ели за старыми гаражами, Светлана Анатольевна вывела детей за калитку, где пыльная петляющая дорога медленно возвращала тепло уходящего дня. Догнав на перекрёстке неторопливых ветеранов, дети шумно распрощались с ними. Дорога вела всё дальше и дальше.

Свернувшись калачиком на чистой подстилке, верный енот терпеливо дожидался прихода дорогих гостей. Нервно вздрагивали на пушистой его голове округлые чуткие ушки.

Тяжёлый случай

Приехавший в детский дом автобус с телевизионной бригадой расположился у старой ели под самыми окнами группы «Зайчики». Дети с любопытством разглядывали невиданное оборудование, которое помогал переносить детдомовский плотник Николай Евгеньевич.

— Игенич, к нам! — через заснеженное окно зазывали они его к себе в группу.

Воспитательница «Зайчиков» Светлана Анатольевна заметно волновалась. Директор Людмила Павловна поручила ей участвовать в телевизионном интервью. Необходимо было, сидя перед телекамерой с Феодосием Скоклюком на коленях, сказать о ребёнке несколько трогательных, тёплых слов. Мало кто догадывался, как тяжело дались они Светлане Анатольевне.

Феодосий Скоклюк, дитя случайной придорожной любви, был для неё неиссякаемым источником бед и мучений. Шесть лет назад, при появлении на свет, ему так и не довелось встретиться со своей матерью, не сумевшей тогда наделить сына ничем иным, кроме диковинного имени. Её отравленный одеколоном и жидкой бытовой химией организм не выдержал преждевременных родов. Ребёнок родился неразвитым и больным. Но в детдоме от него никому не было житья. Столкновений с Феодосием тщательно избегали и дети, и взрослые.

— Интересно, даст мне этот терминатор дотянуть до пенсии или уложит–таки во гроб допрежь часу? — мученически держась за сердце, размышляла Светлана Анатольевна, когда в очередной раз заметала осколки разбитого мальчишкой оконного стекла или пыталась удержать его от неистовой драки.

Но, вырываясь из её воспитательских объятий, изобретательный Феодосий всегда умудрялся найти новый объект для приложения своей неизбывной энергии и всё так же — бил, крушил, рвал, откручивал

— И откуда только в нём силы берутся, в таком тощем и синем! — недоумевала детдомовская медсестра Лина и подозрительно щурила узкие свои глаза. — Анатольевна, вы ребёнка–то кормите?

Светлана Анатольевна кормила ребёнка неукоснительно. Его пытались кормить многие, но все — безуспешно. Еда вызывала в Феодосии непреодолимое отвращение. И поэтому когда в ходе телеинтервью он ни с того — ни с сего вдруг горестно поведал на весь свет, как хотя бы во сне мечтает увидеть «маленький кусочек хлебушка», присутствующие лишились дара речи. А Светлана Анатольевна — ещё и квартальной премии. За закрытыми дверями директорского кабинета долго не смолкали её бесполезные оправдания.

— Ну, всё! С меня хватит! — глотая злые слёзы, решительно сказала она, когда в спальне ей удалось, наконец, разыскать притаившегося за диваном героя телеэкрана. — Федька, пока меня ещё не уволили с работы, я тыщу раз успею напихать тебя твоими сновидениями аж по самое темечко! Понял?

— А ты сама кака, Ватоливна! — привстав за диваном на цыпочки, вытянулся в полный рост Феодосий, чтобы бросить ей в лицо свой бесстрашный вызов.

Впрочем, окончательно рвать отношения с воспитательницей ему было не с руки. Приближалось время прогулки. И Феодосий справедливо опасался, что в наказание не будет к ней допущен. Но Светлана Анатольевна так и не рискнула оставить его одного без присмотра. Слишком хорошо было известно, во что может превратить группу Феодосий в несколько считаных минут. Обречённо вздохнув, она нехотя помогла ему одеться. Предстоящая прогулка заранее виделась ей сущим мучением.

Однако неожиданным мучителем оказался вдруг семилетний Колька Невдах. Всегда вялый и безразличный ко всему, кроме своих истончившихся от постоянного сосания пальцев, Колька на прогулке грустил. Скорее всего — потому, что руки его были надёжно упрятаны в толстые варежки. Для верности Светлана Анатольевна ещё и накрепко перевязала их ему у запястий прочной тесёмкой. Так что, извлечь из варежек пальцы Кольке было не под силу. Время, конечно, пропадало впустую. Мальчишка был согласен на какое угодно приключение, лишь бы забыть о горькой утрате.

Светлана Анатольевна с горки катала на санках детей и не заметила, как Невдах, словно озарённый счастливой догадкой, вдруг оттолкнул далеко прочь ногою свои санки и направился прямо к директорскому крыльцу. Он, несомненно, решил поближе рассмотреть запорошенный снегом «Форд», притаившийся у самого крыльца, и его владельца, Михаевича, супруга директора Людмилы Павловны. Издалека было видно, как оба они торопливо загружали багажник и салон своего «Форда» большими картонными коробками с грифом «Гуманитарная помощь». Невдаха это суетливое движение отвлекало от его печальных мыслей. Но для Светланы Анатольевны, бросившейся было за ним вдогонку, роль нежеланного свидетеля могла оказаться роковой. Схоронившись за игровым домиком и холодея при мысли о неотвратимости происходящего, она сдавленно прокричала Кольке:

— Невдах, вернись! Иди сейчас же ко мне!

Но он, убедившись, что воспитательница намертво приросла к домику, и не подумал прерывать свою дерзновенную вылазку.

— Это конец! — обречённо мелькнуло в голове Светланы Анатольевны. — Людмила точно подумает, что я Кольку к ней с тайным умыслом подослала. Тяжёлый случай!

Случай действительно был тяжелее некуда. Вряд ли Людмила Павловна забыла о неудавшемся телеинтервью Колькино хождение к директорскому крыльцу грозило обернуться последним скандалом в трудовой деятельности Светланы Анатольевны. Решение созрело мгновенно. Времени долго раздумывать уже не было. Рискуя в любой момент оказаться обнаруженной, она низко пригнулась к земле и короткими перебежками стала продвигаться к брошенным Колькой санкам. «Ни дать — ни взять, террорист–неудачник на вражьей территории», — с досадой подумала Светлана Анатольевна и вдруг поняла, что если и была в эту минуту обозлена, то вовсе не на Кольку.

Обогнув сугроб на согнутых ногах и уже почти увязнув в глубоком снегу, она вскоре оказалась рядом с санками и, не выпуская верёвки из рук, с силой толкнула их Кольке под ноги. Тот, как подкошенный, рухнул на сиденье. Светлана Анатольевна за верёвку рывком подтащила санки к себе и, утопая в снегу, задыхаясь и проклиная всё на свете, достигла, наконец, безопасного места за домиком. Заурчал мотор отъезжающего «Форда» Михаевича. За Людмилой Павловной захлопнулась на крыльце входная дверь. Светлана Анатольевна и Колька, оба шумно дыша, сквозь клубы морозного пара не отрываясь смотрели друг другу в глаза. Собравшиеся вокруг них дети с затаённым интересом ждали вынесения приговора неслуху.

— Ну, Микола, твоя песенка спета, — беззлобно выдохнула воспитательница.

— И гуду, — добровольно и безоговорочно сдался Колька.

— Ватоливна, оставьте его сегодня без флуктов! — посоветовали девочки.

— Не! И гуду! — забеспокоился Колька.

— Надо его в угол! Без ужина! Надо его прыгалками! — безжалостно предлагали дети.

Светлана Анатольевна передёрнула плечами и вдруг встретилась глазами с Феодосием Скоклюком. Он один не кричал — застывшая щупленькая фигурка на снегу под огромной чёрной елью.

— Федя, что ты? — на всякий случай тихо спросила его Светлана Анатольевна.

— Пойдём в группу, Ватоливна, — не спуская с неё пристального взгляда, попросил он.

— Да, дети, идём в группу! — хлопнула она в ладоши, торопясь отвести от него глаза.

— А Колька? — разочарованно протянул кто–то из мальчиков.

Светлана Анатольевна не досадовала на Кольку. Но в воспитательных целях — и это было очевидно для всех — вовсе без последствий оставлять его проступок было никак нельзя.

— Так, дети, уходим! — повторила она, — а Невдах останется здесь на всю ночь. Будет спать на скамейке — среди белых снегов.

— И гуду! — взвыл Колька. — И гуду босэ!

Но дети, уходя, шумно радовались его беде. Товарищу своих недавних игр они на прощанье желали спокойной ночи и стращали его бабаем. Колька колотил ногами по скамейке и истошно выкрикивал своё «И гуду!». Расстояние между ними росло. И только Феодосий всё ещё оставался на дорожке, ведущей к скамейке. Застыв на месте, он не сводил с Невдаха тревожных глаз.

— Ватоливна, мы сейчас уйдем? — несмело спросил он.

— Да, — не колеблясь, ответила воспитательница.

— И Колька останется один? — испытующе заглянул он ей в глаза. — Совсем один? На снегу?

Светлана Анатольевна пристально всмотрелась в два чистых озерца голубых его глаз.

— Ты хочешь забрать Невдаха, Федя? — прошептала, чтоб никто не слышал, она.

— Да! — распахнул он немыслимые свои глаза и, не дожидаясь разрешения, бросился к скамейке.

Светлана Анатольевна смотрела, как он бежал по дорожке, семеня маленькими ногами, и зубами развязывал тесёмки на Колькиных варежках; как отрясал снег с его зимних ботинок и помогал взбираться по обледенелым ступеням главного входа.

— Ты не думай, ты не думай — уже всё! — как мог, утешал он Кольку и, торопясь отвлечь друга от печальных воспоминаний недавнего прошлого, взахлёб рассказывал ему о плотнике Игениче, о телеинтервью, о рыжей пушистой белке, по–хозяйски обосновавшейся на старой ели под самыми окнами группы «Зайчики». Колька, привычно разместив во рту высвобожденные из варежек пальцы, не сводил с Феодосия счастливых влюблённых глаз.

В стылом чернеющем пространстве бесшумно падал снег. В призрачном свете одинокого фонаря было видно, как на опустевшей игровой площадке детские качели, песочницы и скамьи таинственно обретали странные, неземные очертания.

Примечания

1

[1].za polskich czasów. (польск.). польских времён, т. е. тех времён, когда Западная Белоруссия до 1939 г. входила в состав Польши (прим. автора).

2

[2] ЗПР. задержка психического развития (прим. автора).

3

[3] Няхай (белорусск.) — пусть

Content

Костюк Наталья Вениаминовна Детдомовские рассказы

Наталья Костюк Детдомовские рассказы

Хирургическое вмешательство

Грязные деньги

Леденец на палочке

Когда на камнях растут цветы

Станция енотов

Тяжёлый случай

Примечания