Костюк Наталья Вениаминовна

Суматошные дни

Наталья Костюк

Суматошные дни

Пролог

В маленьком белорусском городе Кобрине, где всякая пядь земли вместо газонов рачительно возделана под огороды, немногочисленные горожане знают друг друга почти что наперечет. Уму непостижимо, как смогла сохранить своё инкогнито окраинная пыльная улочка Спортивная, замысловато петляющая по–над речкой Мухавец. Мало кто в городе знает о ее существовании вдоль бесконечной череды крашеных деревянных домиков и аккуратных огородиков перед ними.

Коротка и неблагодарна память людская. Улочка знавала когда–то лучшие времена, а жители ее всегда славились смешливым нравом и умением обнаружить для себя пользу в том, до чего никто другой ни в жизнь бы додуматься не смог. Правда, теперь уж нипочём не припомнить того шутника из местных, кому первому взошло на ум назвать кривую сонную улочку Спортивной. Зато сохранилось устное предание о Мухавце. По уверениям старожилов, он был назван так потому, что в здешних широтах никогда не водилось ни мух, ни даже овец. Что самое интересное, это — сущая правда. Испокон веков на улочке водились только огороды. Но, батюшки мои — какие!

Хороши мухавецкие огороды… Радуют пытливый взор случайного прохожего ровные, выверенные до сантиметра, ряды грядок; успокаивает любую мятущуюся душу яркая зелень произрастающих на них по весне огурцов. В суровые 20‑е годы минувшего столетия, когда весь мир горячо сочувствовал далёкой стране Америке, впавшей в Великую депрессию по причине введения там «сухого закона», владельцы мухавецких огородов первыми вызвались оказать реальную помощь страждущим. Они незамедлительно поставили на широкую ногу бесперебойный вывоз на экспорт объемных дубовых бочек со своими огурцами, заквашенными по особому рецепту. И хотя в достоинствах американских разносолов в ту пору тоже невозможно было усомниться, именно продукция улочки Спортивной обрела вдруг немыслимую славу.

Секрет мирового признания таился не очень глубоко: на дне дубовых бочек. Здесь, под сенью прохладной огуречной зелени, скрытно пересекали Атлантику многолитровые фляги с вожделенным по ту сторону океана горячительным напитком. Хитроумная эта затея самым благотворным образом сказалась на процветании улочки и позолотила тогда не одну сотню местных кошельков.

Но отшумели и стихли вдали крылья былой славы, и нынче улочка Спортивная уже не та. Застойный период в истории ее развития сказывается во всем: в безвестности, в запустении, в едва слышном журчании некогда полноводного Мухавца. В прежние времена, не зная удержу, улочка убегала далеко за горизонт. Однако с тех пор, как поперёк её пути своевольно воздвиглось здание городской конторы «Культобразпросвет», она глухим тупиком с размаху уткнулась в высокий конторский забор и навсегда прервала здесь свой стремительный бег.

Глава I. День благодарения

Белокаменное здание конторы, частично окрашенное в тёмно–красный цвет, приютило под своей крышей пятьдесят девять жителей улочки. Свою нелегкую работу в «Культобразпросвете» они раз и навсегда положили для себя считать престижной и удобной. Как–никак контора обеспечивала для всех необходимый прожиточный минимум, к тому же и размещалась неподалеку от домашних огородов.

Ни для кого из пятидесяти девяти не представлял особого секрета тот непреложный факт, что своим благоденствием они обязаны главной управляющей «Культобразпросветом». Именно она, Элиза Радивиловна Голомавзюк, никому не отказав в приёме на работу в тяжёлые для улочки времена, сумела почти бесплатно осчастливить столь огромное по местным меркам число народу. Чувство острой благодарности к ней у конторских служащих было и вполне резонным, и по–человечески понятным. Когда однажды накануне главного события года — перезаключения трудовых контрактов — это чувство приобрело особо напряжённый и затяжной характер, председатель профкома Зиночка объявила о профсоюзном собрании.

Дружно и быстро, не как всегда, пятьдесят девять членов профсоюза сосредоточились на небольшом пространстве столовой, обычном месте неформальных встреч в конторе. Собрание надлежало провести оперативно и скрытно, чтобы его решение явилось для Элизы Радивиловны приятным сюрпризом. Для отвода её глаз конторского живописца Федю обязали шумно, но достоверно изображать вдохновенный труд над созданием очередного, включённого в квартальный план, художественного полотна. Под завораживающе–ритмичное шуршанье Фединой кисти удобно было незамеченными проникнуть за дверь столовой, чтобы здесь без помех обсудить доступные способы снискания благосклонности самой недоступной женщины «Культобразпросвета».

— Ах, я вся из себя в растерянности! — вымученным голосом известила собрание Зиночка. — Если мы сегодня же не придумаем, как отблагодарить Элизу Радивиловну, она может справедливо обидеться. Какие будут предложения?

— Солнце моё, объяви День благодарения! Как в Америке! — как всегда, не кстати пошутил известный конторский балагур дворник дядя Вася.

Раздосадованная присутствием на собрании дворника, Зиночка не удостоила его ни словом, ни даже взглядом. Наивно было бы рассчитывать при решении важной рабочей проблемы на моральную поддержку дяди Васи, который с тех пор, как заочно окончил философский факультет БГУ, неизменно кичился своим особым положением в конторе. «Мне таперича в этом вашем «Образинокультпросвете», — любил говаривать он, всякий раз рисуясь простонародным стилем речи, — окромя как своей метлы, терять абсолютно неча». В обычное время Зиночка, возможно, и позволила бы себе в чём–то согласиться с дворником. Но на сей раз обстоятельства складывались столь необычно, что лично для нее вели к потерям, гораздо более значительным, чем метла, и Зиночка чуть–чуть беспокоилась. Она была некогда профессиональной спортсменкой и даже небезуспешно участвовала в нескольких Олимпийских играх кряду. Но все равно отдел живописи, возглавляемый Зиночкой в настоящее время, работал несколько в ином направлении, и Элиза Радивиловна накануне перезаключения контрактов могла об этом невзначай вспомнить.

— Так, я жду оригинальных предложений по улучшению качественных показателей нашей работы, — уточнила свою мысль Зиночка, чтобы впредь лишить дядю Васю какого бы то ни было повода к неприличному шутовству. — Глеб Глебыч, может, у тебя что?

— Можно организовать для Элизы Радивиловны концерт художественной самодеятельности, — неуверенно отозвался молодой заведующий музыкальным отделом Глеб Глебович, или просто Глеб, — а может, даже и Величальную композицию.

Величальная композиция изначально задумывалась Глебом в сдержанном стиле маленького внутриведомственного торжества, с коллективным выездом на пленэр и итоговым фейерверком над ночным Мухавцом. Сценарий композиции был готов уже давно. Но предназначался он отнюдь не для той мелочной борьбы за право угощать Элизу Радивиловну бразильским кофе или венгерским сервелатом, которую ожесточенно вели между собой конкурирующие партии конторских служащих. Глеб принципиально не примкнул ни к одной из них. Зато и сумел, в ожидании удобного для себя момента, сохранить приятельские отношения поголовно со всеми. Осторожный и предусмотрительный, Глеб не счёл нужным ссориться даже с секретаршей. А между тем эта своенравная и гонорливая девица по прозвищу Лапонька наделала много шуму минувшей весной, когда ко Дню 8 марта, ни с кем не согласовав своих действий, преподнесла Элизе Радивиловне трёхъярусный праздничный торт. Повсюду в конторе тогда зазывно дымился дорогой бразильский кофе. но на фоне Лапонькиного торта он выглядел совсем невзрачно. Прошляпившие, по словам безжалостного дяди Васи, своё счастье отделы сильно вознегодовали. И только Глебу по–прежнему нравилось иногда переброситься с Лапонькой несколькими невинными словами и отдохнуть взглядом на её нежной шейке с кучеряшками за маленьким ухом.

Размеренное течение жизни заведующего музыкальным отделом омрачилось лишь недавно. Любимая дочь Элизы Радивиловны окончила музыкальное училище, и Глеб немедленно отреагировал на это знаменательное событие лихорадочным блеском в глазах и трехдневной щетиной на осунувшемся лице. В томительном предчувствии скорого перезаключения трудовых контрактов Глеб отчетливо понял, что его время, наконец, пришло. На собрание в столовую он явился со сценарием Величальной композиции наготове.

— Композиция — это хорошо, — одобрила Зиночка его начинание и торопливо записала что–то в своём блокноте, — но хотелось бы чего–нибудь более памятного и осязаемого, что запомнилось бы, можно сказать, на века.

— Давайте посадим какое–нибудь полезное дерево на память, — пробасил от распахнутого в сад окна завхоз Корзун, — вот вам и на века. Радивиловна век будет любоваться — не налюбуется.

— У тебя, Корзун, вечно что–то не к месту, — досадливо сморщила Зиночка спортивно–волевое своё лицо. — У нас тут и так вся территория кустами да деревьями заросла. Элиза Радивиловна и не разглядит за этими ветвистыми насаждениями твоего «полезного дерева».

С полезными насаждениями вокруг здания «Культобразпросвета» и впрямь была просто беда. Завхоз Корзун нёс персональную ответственность перед городской санстанцией и Элизой Радивиловной за санитарно–эстетический вид прилегающей к конторе территории. Не диво, что во время месячника борьбы с клещом он законопослушно избрал наиболее радикальный метод истребления этого злокозненного насекомого. Десяток–другой кустов черноплодной рябины, сирени и жасмина вмиг подверглись решительному усекновению — и на обширной конторской территории вредитель навек лишился благоприятной возможности для размножения естественным путём. Чтобы избежать его тотального нашествия впредь, пришлось также срезать верхушки молоденьким туям и спилить все подчистую ветки у тополей вдоль центральной аллеи. После чего уже никто не обратил внимания, как ушли в небытие ещё и две ели, два клёна, три каштана, цветущая форзиция из–под окон бухгалтерии да, на всякий случай, и рощица акаций у ограды — к ним в придачу. Зато территория обрела, наконец, совершенно безнадёжный для клеща вид. Корзун же накануне перезаключения контрактов удостоился похвалы от санстанции и немалой премии от Элизы Радивиловны.

— Вот вам моё последнее слово! — порывисто обернулся он взволнованным лицом ко всем присутствующим в столовой. — Не хотите сажать полезного дерева — давайте спилим бесполезное! На заднем дворе дуб тысячелетний своими корнями стену гаража подрывает. А я, между прочим, несу ответственность и за хозпостройки…

— Ой, это не тот ли доисторический дуб, — уточнила явно заинтригованная Зиночка и нервно постучала блокнотом по своему председательскому столу, — под которым сам Суворов, как нам говорили ещё в школе, накануне своего перехода через Альпы отдыхать изволил?[1][*]

— Он самый и есть, — солидно кивнул головой Корзун. — Его в своё время мой прадед на бочки для Америки хотел распилить, а у них там на ту пору возьми да «сухой закон» и отмени! Ну, и…

Зиночка уже не слушала завхоза. Взгляд холодных серых её глаз оживился, рельефнее обозначились мышцы шеи и правого плеча, видных Корзуну в вырезе её шёлковой блузки.

— Та–а–ак… — задумчиво произнесла, наконец, она. — Суворовский дуб — это очень даже хорошо. Надо только постараться, Корзун, так его спилить, чтобы пень выглядел эстетично.

— О чём речь! — с готовностью пробасил Корзун и вместе со своим стулом передвинулся поближе к председательскому столу, чтобы детальнее разглядеть мускулистое Зиночкино плечо. — Спилим в наилучшем виде. А пень — ошкурим, отполируем. Можно будет даже кое–где и лаком потянуть.

— Замечательно! — под одобрительный гул голосов с облегчением выдохнула Зиночка, после чего нехотя перевела взгляд в дальний угол столовой. Здесь, в окружении искусственных пальм и живописных портретов Элизы Радивиловны, сидела, отрешённо созерцая лепной потолок, кассирша Нина Нетреба. Всегда томная и загадочная, Нина поначалу выдержала долгую паузу, в ответ лишь вяло взмахнув Зиночке утончённой рукой и снисходительно шевельнув густо подведёнными бровями.

— Надеюсь, — холодно проронила наконец она сквозь едва приоткрытые губы, — никто не откажется порадовать нашу управляющую чем–нибудь лично от себя?

Со дня закладки первого камня в добротный фундамент «Культобразпросвета» управляющую в конторе радовать не отказывался никто и ни под каким предлогом. Поэтому кассирша, заранее не сомневаясь во всеобщем одобрении и уже вознамерившись, чтоб ненароком не смешаться с толпой, покинуть собрание первой, не преминула строго предупредить Зиночку:

— Имей в виду, тут главное — не опоздать бы во времени!

Надо сказать, что в прежние годы Нетреба никогда не испытывала недостатка во времени. Но после курсов профучёбы в Италии, куда её в счастливую минуту откомандировала Элиза Радивиловна, круг кассирских обязанностей в конторе заметно расширился. Презентации, приём делегаций, распределение спонсорской помощи, нетрадиционные методы отслеживания трудовой деятельности коллег… Словом, времени в конце концов стало катастрофически не хватать. При такой неимоверной загруженности Нетребе пришлось свести до минимума дружеские контакты с сослуживцами. Встреча с ними в столовой была предельно короткой и к проблеме перезаключения контрактов не имела, разумеется, никакого отношения. Кассиршу недолюбливали, ревнуя к управляющей. Но не считаться с ней было невозможно. Элиза Радивиловна всенепременно бы огорчилась.

— Итак, что решили? — после ухода Нетребы подвела итог собранию уставшая Зиночка. — Концерт художественной самодеятельности от фольклорного отдела — раз! Величальная композиция от Глеб Глебыча — два! Корзун, Суворовский дуб за тобой — три! Ну, и каждый, естественно, пусть продумает что–нибудь от себя лично, как настойчиво рекомендует Нетреба.

— В День благодарения неужто без памятной таблички обойдётесь, али как? — невинным фальцетом вдруг почти пропел дядя Вася. Он сидел, заложив ногу за ногу, в нарушение всех правил вежливости — в рыжей измятой кепчонке, нахохленный и угрюмый, как ядовитый гриб мухомор.

— А что! — неожиданно оживилась Зиночка, и, посрамлённый, дядя Вася пал жертвой собственной иронии. — Медную памятную табличку золотыми гвоздиками прикрепить к Суворовскому пню — это очень даже эффектно. Думаю, профкомовский бюджет выдержит такую нагрузку хорошего дела ради. А литературный отдел продумает надпись для гравировки. Что–нибудь типа «На добрую вечную память незабвенной Элизе Радивиловне Голомавзюк»… Чтоб уж на века — да, Катерина?

От дверей ей с готовностью кивнула головой польщенная неожиданным вниманием сотрудница литературного отдела Катя Жабчук. В избытке наделенная разнообразными талантами, она тем давно снискала себе в конторе дурную славу. «Это потому, что нечего лезть поперёд всех в пекло», — не раз горько упрекала себя и сама Катя, но ни единого из своих талантов в землю закапывать не стала и всё так же безрассудно строчила стихи в конторскую стенгазету, вышивала гладью по китайскому шёлку, выступала на новогодних вечерах в роли вечно юной Снегурочки… В отместку завистливые коллеги перестали приглашать её на дружеские посиделки в отделах с участием управляющей, опасаясь, что скромной в быту Элизе Радивиловне покажется неуместным присутствие рядом с ней столь вызывающе неординарной особы. Понятно, что неумолимо надвигающуюся процедуру перезаключения контрактов Жабчук ожидала с тягостным чувством обречённой на заклание жертвы. Неожиданная просьба председателя профкома о памятной надписи для пня открывала перед Катей счастливую возможность полной реабилитации во мнении коллектива. Точно так приговорённому к четвертованию колоднику вдруг блеснёт в кромешной тьме яркий луч спасительной надежды….Покидая столовую последней, растроганная и заплаканная Катя ещё успела услышать, как в конце гулкого коридора дворник дядя Вася злонамеренно распевал из «Евгения Онегина»:

— Что–о–о день грядущий нам гото–о–овит?..

Глава II. День благоговения

Утро следующего дня доставило много хлопот всем пятидесяти девяти конторским служащим. Пришлось привлечь к трудам даже истопника, согбенного и седого, как лунь, пенсионера Семёныча, летний период года проводившего обычно на своём приусадебном огородике. Кряхтя и стеная, он безотлагательно принялся за побелку бордюров и стволов усечённых Корзуном тополей вдоль центральной аллеи, чтобы создать для наступающего праздника радостный цветовой фон. Особенно хорошо после побелки смотрелись тополя. Без единой ветки, с плоско спиленными верхушками, они напоминали собой два ровных ряда стройных мраморных колонн, чудом уцелевших на развалинах какого–нибудь величественного античного храма. К восьми утра хлопотливые девушки из отдела народных промыслов уже успели украсить их гирляндами из васильков и колосьев ржи.

От ворот, вдоль беломраморной тополиной аллеи, по ступеням лестницы центрального входа и далее, вплоть до самых дверей кабинета Элизы Радивиловны, бежала красная ковровая дорожка, и дяде Васе было строго–настрого наказано следить за её чистотой. По обеим сторонам крыльца расположились одетые в новенькие концертные костюмы мужская и женская группы хора из фольклорного отдела. Хористы собрались здесь засветло и к назначенному часу сумели достичь в звучании своих голосов уровня почти византийской монофонии.

С берега Мухавца расторопный Глеб прислал записку с двумя сомнительного вида небритыми мужичками. «Бомжи какие–то», — брезгливо поморщилась Зиночка, но рада была узнать, что Величальная композиция вступила в свою начальную фазу: баранина нанизана на шампуры и следом начаты работы по подготовке к праздничному фейерверку. Завхоза Зиночка еще не видела. Но деятельное присутствие Корзуна на хоздворе у Суворовского дуба не подлежало сомнению. Режуще–скрежещущие звуки бензопилы от шведской фирмы «Хускварна» то и дело перекрывали хоровое пение фольклорного отдела. Зиночка с удовлетворением прислушивалась к реву бензопилы, но, по беспокойной своей природе, все равно немного нервничала. Она стояла на верхней площадке крыльца и нетерпеливо постукивала по красной ковровой дорожке каблучками белых лаковых туфелек. Толпа конторских мужчин внизу не сводила с неё восторженных глаз.

— Экий, однако, гламур! — с ходу определил дядя Вася высокую степень женского очарования Зиночки, после чего, тщательно откашлявшись и взглядом знатока окинув дорожку, дерзнул оценить и общий уровень подготовки к торжеству: — Ну, чисто тебе Канны! «Пальмовая ветвь» и «Оскар» в одном флаконе!

Глубокомысленные речи дворника, как ни странно, не снискали чьего–либо внимания. Истопник Семёныч, добеливающий бордюр, мог бы, пожалуй, проявить к ним интерес, но был от старости значительно более глух, чем иной былинный дед–всевед. Основной же состав конторского люда устремился по ступенькам к центральному входу, ибо грянул хор и за монофоничным его пением очень легко можно было упустить подробности разговора между Лапонькой и Зиночкой. Секретарша уже успела сообщить, что Элиза Радивиловна — у себя в кабинете и ждёт.

— Пресвятые угодники, благостно–то всё как! — на всякий случай ещё раз, и вновь попусту, кашлянул дядя Вася. — Ну, дык что таперича — да здравствует День благоговения, али как?

— Дядь Вась, забавник вы наш великовозрастный, следите–ка лучше за дорожкой! Опять уголок завернулся! — недовольно прокричала ему сверху Зиночка, и кто угодно бы подтвердил, что вынужденная жесткость ее слов была вполне оправданной. Дядю Васю, ему же во благо, время от времени очень не мешало по–дружески низводить с заоблачных его высот на грешную конторскую землю.

Когда с речного берега раздались первые взрывы пробных петард и потянуло пряным духом томящихся на угольях шашлыков, Зиночка под энергическое пение хора выпустила на дорожку Любу Корицкую из отдела поэзии. Горбоносая и скуластая Люба была известна в конторе тем, что полгода назад при всей своей неказистой внешности умудрилась выйти замуж за высокого плечистого красавца вертолётчика. Он вернулся недавно домой на побывку из Греции, где выгодно подрядился тушить лесные пожары с вертолёта, и справедливо посчитал своим супружеским долгом не оставить молодую жену одну в самый важный для её жизни день. Нежно держась за руки, Корицкие по–строевому отчеканили шаг по красной ковровой дорожке от ворот до самого крыльца.

— Чудесная пара, — с восхищением выдохнула Зиночка и деликатно отвела глаза от роскошного букета роз в руках Любиного красавца мужа. Розы, с длинными–предлинными стеблями, тёмно–бордовые, почти чёрные, почти ненатуральные, по числу лет Элизы Радивиловны, были доставлены им на вертолёте прямиком из древней Эллады. При некотором усилии их можно было бы, наверное, даже сосчитать. Но хорошо воспитанная Зиночка так и не решилась взглянуть — ни на розы, ни на хрустящие зеленые конвертики, опытной рукой накрепко привязанные к каждому цветку. Тем охотнее она пропустила супругов мимо себя, туда, где в глубине длинного полутёмного коридора резко обрывалась перед заветной дверью красная ковровая дорожка. Толпа зачарованно смотрела им вслед и несколько минут затем прислушивалась к воющему скрежету «Хускварны» на хоздворе. Этим кратковременным замешательством в своекорыстных целях немедля воспользовался художник Федя.

— Зинаида Павловна, — жалобным голосом обратился он к Зиночке из окна отдела живописи на втором этаже, — в качестве заведующей нашим отделом что вы порекомендуете мне делать с моим художественным полотном?

Речь шла о том самом полотне, над которым Федя вдохновенно трудился весь предыдущий день, пока в столовой тайно проходило профсоюзное собрание. Но Зиночка еще не придумала, вслед за кем выпускать на дорожку Федю.

— Своё «высокохудожественное» полотно подаришь в положенное время, — отмахнулась она от художника, и тот обиженно захлопнул окно.

На хоздворе натужно заскрежетала «Хускварна». С крыльца ей величаво ответил дружный конторский хор. По ковровой дорожке от ворот неторопливо двинулась Нина Нетреба. Изумленному взору присутствующих она представила толстобокий румяный пирог, который любовно выпестовала в томительных пекарских бдениях минувшей ночи. Нина с трудом удерживала его на домотканом льняном ручнике, показательно волочившемся разноцветными пушистыми кистями по густому ворсу ковровой дорожки. Сам же пирог, усыпанный цукатами и с начинкой из золотой царской монетки «на счастье», тотчас же затмил собою мартовский Лапонькин торт, который смело можно было бы сравнить теперь лишь с набором пресных зачерствелых лепешек.

— Зацени, Семёныч, — тщетно пытался перекричать хор дядя Вася, — пирог–то наш раза в три поболе Кубка Дэвиса будет, да? Али я ошибаюсь сослепу в День благоговения?

Дворника никто не слышал. Всеобщее внимание привлекала к себе Нина. Она обвела толпу торжествующим взглядом и, заметив в окне второго этажа расстроенное лицо Феди, неожиданно для всех великодушно предложила заодно со своим пирогом преподнести Элизе Радивиловне и его художественное полотно. Обрадованный Федя кубарем скатился по лестнице вниз, бережно уложил Нине под мышку перевязанное золотистой ленточкой своё сокровище и галантно придержал под локоток, пока она боком со своим пирогом протискивалась в узкий дверной проём. Хор пел не умолкая.

— Кто следующий? — деловито хлопнула в ладоши Зиночка, и смышлёные девушки из отдела народных промыслов по ее знаку стремглав бросились открывать кованые конторские ворота. Катя Жабчук давно дожидалась здесь своей очереди, с трудом удерживая на поводке крутобёдрую свиную тушу домашней выделки. Туша была чудо как хороша: нежно–розовая, без единой щетинки, на колёсиках под каждым из крашенных серебрянкой копытцев и с серебряным же бубенцом на конце кокетливо оттопыренного хвостика. Она приводилась в движение замаскированным во внутренностях моторчиком и, с букетиком незабудок в смеющемся рту, тотчас сама собой покатилась по ковровой дорожке прямо к центральному входу. Толпа обомлела от восторга. Смолкли птицы на уцелевших деревьях. На середине песенной фразы захлебнулся монофоничный византийский хор, а дядя Вася и старик Семёныч в немом изумлении устало опустились на свежевыбеленный бордюр…

Самодвижущаяся туша меж тем под перезвон серебряного бубенца резво подкатилась к крыльцу, без труда преодолела ступени, и любопытствующие зрители разглядели на левом её боку, ближе к сердцу, надпись: «К Элизе, с любовью». Когда вслед за этим запрятанный в свиной утробе моторчик неожиданно озвучил знаменитую бетховенскую пьесу «К Элизе», толпа исторгла из себя лёгкий протяжный стон, а туша, звеня и играя, навсегда затерялась в недрах полутемного коридора «Культобразпросвета».

— Ну и талантище всё–таки — эта наша Катерина! — с трудом перевела дух Зиночка вслед за потрясенной толпой. — Каков апофеоз! И надпись до чего актуальная! На медной табличке для мемориального пня такую же нужно будет выгравировать.

Катя Жабчук скромно стояла поодаль и внутренне ликовала. В чутком её сердце медленно, но верно восходило горячее солнце надежды… Но что–то уже необратимо изменилось вокруг крыльца. Сам воздух здесь неким мистическим образом исподволь напитался, казалось, предчувствием неизбежной беды. Зловещей старухой нежданно–негаданно явилась она на смену безмятежному счастью и неотвратно затянула лучезарный еще совсем недавно небосвод рваной пеленой предгрозовых облаков.

…Толпа вздрогнула, когда на хоздворе надрывно взвыла «Хускварна». В наступившей вслед за тем неестественной тишине протяжно скрипнула входная дверь, и из зияющей черноты дверного проема бледной тенью выскользнула и обессилено приткнулась к стене секретарша. Вчуже Лапоньку было даже жаль — притихшую, заплаканную, с тяжким грузом ставших узнаваемыми двадцати девяти её незамужних лет.

— Что? Что случилось?! — обеспокоено схватила Лапоньку за худенькие плечи Зиночка.

Случилось нечто страшное, чего ни предвидеть, ни предугадать не смог бы никто на всём белом свете. Элиза Радивиловна, поначалу благосклонно разглядывавшая подарки, наткнулась в недобрый час на Федино художественное полотно. Едва взглянув на него, громко вскрикнула, оттолкнула далеко прочь и оскорбленно заперлась в своём кабинете, ни мало не реагируя на жалобные мольбы секретарши.

— Личные дела наши перед собой разложила сейчас на разные стопки по всему столу, — испуганно рассказывала Лапонька шепотом, — и всё читает их, читает без конца!

Если бы оконные стёкла можно было выдавливать взглядом, то окно отдела живописи на втором этаже разлетелось бы в следующую минуту на пятьдесят девять осколков, ровно по числу пронзительных взглядов, устремлённых на него снизу. Недоумевающая и близкая к отчаянию толпа жаждала ответа на один–единственный вопрос, и больше всех над ним билась Нина Нетреба:

— Да что ж он там такое изобразил на этом своём «нетленном» полотне?!

Нетреба нервничала: на свою беду, крамольную Федину картину из рук в руки передала управляющей именно она. Но ни утешить Нину, ни разрешить её недоумения не успел даже и сам перепуганный до полусмерти Федя. С Мухавца от Глеба, не оставляя камня на камне от всеобщей надежды на ещё возможный благополучный исход, пришла вдруг дурная весть. «Шашлыки обманом съедены бомжами, — неровным почерком писал он на залитом слезами клочке бумаги, — а шутихи и петарды для фейерверка смыло речной волной, нагло поднятой прогулочным катером соседского бизнесмена Миколы Лысого». Величальная композиция Глеба по частям разваливалась прямо на глазах.

…Зиночка спиной медленно осунулась вниз по шершавой конторской стене и, цепенея, уселась на корточки, хоть это и было крайне неудобно в ее короткой узкой юбке. Оставленный без присмотра монофоничный конторский хор беспомощно запутался в праздничном репертуаре и вместо академических песнопений затянул сгоряча бесхитростный полесский[2][.] мотив. Но в отрадное для слуха звучание чистых голосов, словно лишь того и дожидаясь, бесцеремонно вторгся воющий скрежет бензопилы.

«Хускварна» ярилась и неистовствовала в смертельной схватке с Суворовским дубом, силясь искромсать в куски ненавистную ей древесную плоть. В ожесточении металлического рева она уже достигла, казалось, неимоверных высот. Но, неосмотрительно переоценив свои силы, сорвалась на визг и заглохла вдруг, подавившись собственной яростью в последнем судорожном рыке. Хозяйственный двор «Культобразпросвета» ответил ей глубоким, долгим молчанием.

— Что! Что это… — едва шевельнула побелевшими губами Зиночка.

— Это конец! — эхом отозвался дядя Вася, стаскивая с голого темени похожую на залежалый блин кепочку, чтобы отереть ею разгорячённое лицо. — Конец «Хускварне» Корзуна, то есть.

Пятьдесят девять человек обреченно молчали. Завхоз вскоре предстал перед ними, растерянный, донельзя уставший, с прилипшими к бледному лбу прядями редких волос.

— Зинуля, — виновато оправдывался он, — дуб этот проклятущий меня доконал. Генералиссимус в своё время собственноручно, видать, кованую подкову к нему на счастье прибил, чтоб, значится, Альпийский переход удачным получился. Подкову–то затянуло корой за двести с лишком лет, а моя бензопила на ней аккурат и запнулась. Цепь — вдрызг! Не будет, котик, мемориала для Радивиловны. Прости, если можешь…

Корзун устало шевельнул рукой и швырнул к ногам помертвевшей Зиночки обрывки цепи от «Хускварны». Никому не нужные, они долго еще валялись потом у крыльца наглядным свидетельством нечеловеческих усилий завхоза в его обычно успешной борьбе с окружающей природой.

— Нет повести печальней — ни на свете, ни в нашем «Образинокультпросвете», — не совсем удачно и отнюдь не вовремя прибегнул к шекспировскому литературному наследию дядя Вася. — На данный момент, я так кумекаю, повестка Дня благоговения исчерпана?

Никто, как всегда, не ответил ему, и дядя Вася, увлекая за собой старика Семеныча, первым покинул красную ковровую дорожку.

— Помяни мое слово, Семёныч! — кричал он на ухо спутнику по дороге домой. — Жди завтрева к себе в кочегарку просителей. За пеплом к тебе придут. Потому как День покаяния, значит, грядёт. А в День покаяния, старче, положено пепел на голову не жалеючи сыпать.

Смеркалось. На темнеющем небе загорались первые неяркие звезды. Поредевший хор, разбредаясь по домам, сиротливо допевал последнюю праздничную песнь. Правда, на опустевшей Спортивной улице слушать его было уже некому.

Глава III. День покаяния

Наступивший день начался сумрачно и непогоже. Старик Семёныч, по древности лет заплутав в череде времён года, среди лета открыл отопительный сезон. Окна в приемной, где в угрюмом молчании по одному собирались члены профсоюза, пришлось распахнуть настежь. Но дышать все равно было нечем. Не спасали положение и двустворчатые двери. Пропуская входивших, они раз за разом нещадно скрипели, пока, наконец, совсем не захлопнулись вслед за припозднившимся завхозом. Тягостная тишина в приёмной нарушалась лишь шарканьем по асфальту метлы дяди Васи за окном.

— И куда ж это подевался наш виновник неудавшегося торжества, хотелось бы мне знать? — надтреснутым после бессонной ночи голосом с трудом произнесла Нина Нетреба.

— Федя–то? — живо отозвался с улицы всеведущий дядя Вася. — Аки птах небесный, на утренней зорьке в кочегарке у Семёныча уж хлопотал, сердешный. Всё пепел из котла лопатой выгребал. Знать, крепко затужил, голубь!

— Нашёл, чем заниматься в такое время! — неприязненно усмехнулась Нетреба. — Рассказал бы лучше нам о своём «шедевре», а заодно и о том, как докатился до жизни такой!

Злая ирония Нины не была продиктована стремлением получше узнать секреты творческого мастерства Феди. Содержание ставшей в одночасье знаменитой его картины «Белый квадрат» было уже доподлинно известно всем. Кассирша вновь и вновь болезненно переживала своё неумышленное участие во вчерашней неприглядной истории. Ночь она провела в слезах вдвоем с секретаршей у двери кабинета, в котором заперлась оскорбленная Элиза Радивиловна. Лапонька, в течение ночи тоже не сомкнувшая глаз, неровными шагами ходила по приёмной от стены к стене и, не теряя надежды достучаться до управляющей, изредка решалась царапнуть розовым ноготком по дерматиновой обшивке заветной двери. Наконец, к утру обе с радостью обнаружили в дверной замочной скважине свернутый трубочкой листок бумаги. То была долгожданная весточка от Элизы Радивиловны…

— Ну так вот, — с твердым словом обратилась к сослуживцам Нетреба, — давайте решать, что делать, раз, как пишет Элиза Радивиловна, уже всем и повсюду известно о будто бы чинимых у нас в конторе безобразиях.

— Нет, ну самое обидное–то что! — первой взяла слово Лапонька и нервным движением руки совершенно случайно отбросила с колена, открытого взгляду пригорюнившегося Глеба, несколько складок коротенькой юбки. — Ведь всё, как есть, неправда у этого Феди! Где, я извиняюсь, непременный реализм художественного вымысла? Никакого реализма и в помине нет. Одна клевета!

С реализмом художественного вымысла Федя в последнее время действительно был не в ладах. В истекшем квартале он неосмотрительно увлекся творчеством своего знаменитого земляка, витебчанина Казимира Малевича и в этом предосудительном ослеплении авангардом хладнокровно загубил производственный план отдела живописи по изготовлению картин реалистического содержания. Завотделом Зиночка чувствовала себя кругом виноватой: за Малевича, за план, за несостоявшееся торжество — и поэтому трагически молчала сейчас, почти добровольно сдав обязанности по ведению собрания кассирше.

— Ах, не хватит на всех пеплу–то у Семеныча! — ни с того–ни с сего вдруг горестно вздохнул дядя Вася за окном. И было слышно, как старая дворничья метла поспешила услужливо расшаркаться перед ним в ответ. Чтобы заглушить провокационный диалог между дворником и его метлой, Нине Нетребе пришлось намеренно возвысить голос.

— Ну хорошо, ну пусть «Белый квадрат»! — громко горячилась она, недоуменно вздымая густые черные брови. — Но почему именно квадрат?! В той тонне белой бумаги, которая зимой со склада исчезла вместе с сотней метров льна для народных костюмов, листы были совсем даже и не квадратные, а как раз наоборот, прямоугольные, формата А 4! И Элиза Радивиловна в тот день вообще на работе отсутствовала. Эти Федины намеки — одна сплошная гнусность какая–то!

— Подлая ложь! Плюс клевета на весь коллектив! Что теперь подумают о нас в городе? — негодовала Лапонька, нервно поводя округлым коленом, и взыгравший духом Глеб на мгновение забыл о провале своей Величальной композиции. — Элиза Радивиловна пишет, что и в Минске все уже знают об этом «Белом квадрате». Ей по факсу из министерства час назад запрос об исчезнувшей бумаге прислали.

— Кош–ш–ш-мар! — по–старушечьи прошамкала за окном метла.

— Это просто невыносимо! — возмущенно вскрикнула, оборотившись к окну, Нетреба. — Дядя Вася, да уймите же вы наконец свою говорящую метлу! У вас с ней всегда только одно на уме — как бы опошлить любое, самое святое чувство. Подозреваю, что Федина клеветническо–очернительная акция не без вашего ведома совершилась! То–то вы его с птицей небесной сравнивали!

Метла пристыженно умолкла. Судьба злостного клеветника и очернителя Феди была предрешена. Прямо на собрании его лишили квартальной премии и разжаловали до звания начинающего художника. В замочную скважину покрытой дерматином двери, шелестя, просунулся свернутый в трубочку листок бумаги.

— Вряд ли в министерстве будут удовлетворены таким нашим половинчатым ответом на их запрос, — прочтя записку, вполне согласилась с ее содержанием Нетреба. — Я полагаю, что, осквернив честь и достоинство всего коллектива, Федя вообще не имеет морального права работать среди приличных людей. И не зря Элиза Радивиловна пишет, что если нашу контору прикроют теперь за исчезновение бумаги, которое он клеветнически выдумал, то мы тут все, как один, без работы останемся, не доживши даже до перезаключения контрактов.

Волна возмущения прокатилась от стены к стене приемной и, отразившись от дерматиновой двери, через распахнутое окно выплеснулась на улицу грозным гулом разгневанных голосов:

— Проклясть его! Изъять, изгнать из нашей среды! Вакуумом, вакуумом его окружить!!..

Дядя Вася за окном был лишен возможности принять участие в прениях. Загибая один за другим пальцы на обеих руках, он лишь успевал вести подсчёт всевозможных вариантов уготованной Феде участи:

— Попомни мое слово, дорогуша! — обращаясь к метле, мрачно пророчествовал дворник. — Сейчас коллективное письмо писать начнут. В прокуратуру! С горячим пожеланием пожизненного расстрела для смутьяна и растлителя Феди. Разумеешь?

— Ш–ш–ш, ш–ш–ш, — осуждающе мотала всклокоченной головой по асфальту метла, но, наивная, ровном счётом ничего не разумела.

Коллективное письмо с требованием немедленного, по суду, отстранения Феди от работы составили на удивление быстро. Нетреба обеспечила наличие всех пятидесяти девяти подписей. Жабчук исправила незначительные грамматические ошибки. Корицкая, не доверяя почте, самолично побежала с письмом в прокуратуру.

Из замочной скважины дерматиновой двери высунулась и упала на пол очередная трубочка бумаги. Из рук замешкавшейся Лапоньки ее поспешно выхватила бухгалтер Ольга Петровна.

— Элиза Радивиловна надеется, что мы теперь побалуем ее чем–нибудь особенно хорошим, чтоб она смогла отвлечься от своих тяжелых переживаний, — прочтя записку, сообщила бухгалтер и внезапно залилась краской. Чувствительная и робкая, она часто краснела, читая деловые записки от управляющей. Но на сей раз поводом к смущению послужили не дела служебные, а печальные воспоминания о событиях минувшего дня. Ольга Петровна тяготилась мыслью о том, что не смогла принять участия во всеобщем торжестве. Виной тому была приобретённая ею в ближайшем ларьке плитка шоколада. По сравнению с иными подарками Дня благоговения шоколадка, как на грех, оказалась столь недопустимо малой по объёму, что Ольга Петровна в смятении не заметила, как съела её… Всю, без остатка… Вместе с золотой цепочкой, стыдливо запрятанной под обертку… К началу собрания судьба цепочки все еще не была решена. Бухгалтер перечла записку и, краснея, предложила побаловать управляющую иным, более доступным в настоящий момент способом:

— Давайте ежемесячно отчислять по одному проценту от нашей пятипроцентной премии в фонд Элизы Радивиловны. Нам — урон небольшой, а она эти неучтенные деньги всегда сможет перенаправить на какие–нибудь добрые дела.

— О, О-ольга, я тебя люби–и–ил! — неимоверно фальшивя, запел из наскучившего всем «Евгения Онегина» дядя Вася под шаркающий аккомпанемент своей метлы. — Тебе–е–е единой посвяти–и–ил…

Ольга Петровна вспыхнула вся, как маков цвет, но, чуть поразмыслив, аккуратно высморкалась в белоснежный кружевной платочек и из–под приспущенных ресниц поискала глазами выражения сочувствия на лицах коллег:

— Поверьте, у меня с дядей Васей отродясь ничего не было! И вообще, я сейчас верна своему мужу как никогда! Грешно так безосновательно порочить порядочную женщину во мнении всего коллектива!

— Дык я ж… — попытался возразить дядя Вася, но сослуживцы, уже не скрывая своих недружественных чувств, не дали ему договорить. После скверного исполнения дворником любовной арии из «Онегина» всем стало совершенно очевидно, что его доморощенное восприятие людей и мира срочно нуждается в сугубой, целенаправленной коррекции. Нина Нетреба лишь первой сформулировала и без того уже давно витавший в конторской атмосфере вопрос:

— Дядь Вась, у вас как, вообще, с головой — всё в порядке? Не беспокоит порой?

— Да какое там «всё в порядке»! — прошептал Корзун, доверительно склонившись к розовому ушку Зиночки. — Нужно же быть круглым идиотом, чтобы в Ольгу влюбиться!

— Я давно наблюдаю за дядей Васей, — решительно поднялась со своего места Зиночка, причем волевые черты ее ухоженного, с безупречным макияжем лица приняли отпечаток особой одухотворенности, — у него явно неадекватное отношение к нашей действительности. Он что — параноик? Лучше всех?

— Вишь ты, однако, какой славный кунштюк закрутили! — в изумлении присвистнул дядя Вася и, прислонив свою враз обессилевшую метлу к стене, надолго замолчал. Этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы Лапонька по телефону успела выспросить у главного районного психиатра, не состоял ли когда–нибудь дворник у него на психиатрическом учёте. Дворник не состоял.

— Ну что ж, дядя Вася, — натянутым, как струна, голосом подвела итог служебному блиц–расследованию Нетреба, — я, пожалуй, рада, что медицинских показаний к вашему увольнению у нас еще пока нет. Работайте! Только вот озорничать впредь поостерегитесь…

Но дворник, который и всегда–то был весьма себе на уме, не внял ее великодушному предложению. До конца рабочего дня было еще далеко, а он с говорящей метлой на плече своевольно покинул облагороженную Корзуном территорию «Культобразпросвета».

— Инвентарь оставь, псих, коль навсегда уходишь! — высунувшись из окна, возмущенно прокричал ему вслед завхоз, но резкий телефонный звонок заглушил его голос.

— Из министерства! — бледнея, пролепетала Лапонька и дрожащей рукой подняла трубку. — Из Минска! Сообщают, что условия заключения контрактов уточнены и дополнены. Можно работать, как в старые добрые времена, на законных основаниях…

В замочную скважину незамедлительно просунулась трубочка бумаги. «Отказываюсь работать в таких невыносимых условиях, — с горечью писала Элиза Радивиловна, вынужденно завершая своё добровольное заточение, — ищите себе нового управляющего». Конторские служащие едва успели разглядеть через распахнутое окно приемной строгие линии ее делового костюма, прежде чем она навсегда пропала из виду за скрипучей калиткой в дальнем конце хоздвора. Вслед за ней под мелодичный наигрыш бетховенской пьесы с глаз долой укатилась и крутобёдрая свиная туша с серебряным бубенцом на конце скорбно поникшего хвостика.

— Голомавзючка наша со своей персональной свиньей, никак, прямо из окна кабинета, что ли, сиганула? — испуганно предположила Зиночка.

— Ай, сильна мать — с подоконника скакать! — подтвердил её догадку Корзун. — Жаль вот только, что дядя Вася так непродуманно погорячился… Мог бы ещё работать и работать.

— Тогда давайте, по крайней мере, хоть Федю вернем! — предложила Зиночка, и её волевое лицо под слоем дорогой французской косметики заметно смягчилось и помолодело. — Я вам как профессионал доложу: он очень даже многообещающий художник. Хоть и авангардист. Его «Белый квадрат» ни в чем не уступает «Черному квадрату» Малевича. Пожалуй, даже еще более квадратный, чем у классика.

— Не вернется твой Федя, — востря блестящие ноготки тонкой пилочкой, молвила уже про все прознавшая Лапонька. — К Семенычу в ученики подался. Ах, видите ли, в кочегарке ему высочайшее парение духа приключается! А у нас в конторе с него — что, крылья на лету режут, что ли? Врет все как по писаному, артист!

Эпилог

В кочегарке у Семёныча стояла африканская жара. Здесь было темно, только красное пламя огромного котла освещало яркими отблесками развешанные по закопчённым кирпичным стенам Федины офорты и карандашные зарисовки. Несколько эскизов к знаменитой его картине Семёныч бережно разложил на своём древнем колченогом столе, предварительно устлав его поверху свежим номером областной газеты «Заря». На стене у котла, напротив входа, красовался сам «Белый квадрат», и всяк входящий в кочегарку при взгляде на него испытывал радостное, умиротворённое состояние духа.

— А ну, поддай, поддай ещё огоньку! — покрикивал на Федю Семёныч. — Разогрей–ка, сынок, стылую кровушку в жилах старика!

Выверенными, точными движениями молодых сильных рук Федя раз за разом забрасывал огромной лопатой в топку котла чёрный лоснящийся антрацит, и красное пламя частыми сполохами выхватывало из темноты его обнажённый крепкий торс. Федя пел за работой, объятый огнём и устремив смеющиеся глаза на раскаленные угли. То была песнь о птицах и цветах, о вольном ветре и жарком красном пламени в самый разгар знойного лета.

У распахнутой двери Семёныч, прислушиваясь к песне, зябко кутался в меховую душегрейку. Старик не сводил подслеповатых слезящихся глаз с того самого дуба, который решением одного профсоюзного собрания чуть было не стал мемориальным. В могучем теле дерева лихие годы оставили наконечники стрел татарских нашествий, шляхетские литые пули и осколки снарядов обеих мировых войн. Свидетель начала и конца многих жизней, дуб выстоял вопреки всему в битве со временем и людьми. Последняя отбушевала на глазах у Семёныча лишь вчера.

— Ну что, старинушка!.. Стоишь? — вопрошал Семеныч, обращаясь к дубу. — На том и стой, дружище. Мы ведь с тобой, авось, ещё поживём маненько на нашей улице Спортивной? Какие там у нас годы!

Тысячелетний дуб шумел листвой в вышине на сквозном ветру — величавый и невозмутимый, как всегда…

Примечания

1

[*] Имение Кобринский Ключ было подарено А. В. Суворову Екатериной II в 1795 г.

2

[.] Полесье. юго–западная область Белоруссии, отмеченная оригинальными культурными традициями, особым языком и своеобразным народным бытом

Content

Костюк Наталья Вениаминовна Суматошные дни

Наталья Костюк Суматошные дни

Пролог

Глава I. День благодарения

Глава II. День благоговения

Глава III. День покаяния

Эпилог

Примечания