Костюк Наталья Вениаминовна

Учимся говорить по-русски

Наталья Костюк

Встреча

В большом шумном нашем детском доме можно встретиться с кем угодно и с чем угодно. Встречи, правда, происходят скорее безрадостные и не всегда желанные.

— А–а–а! — неожиданно громогласно для своего худосочного и неразвитого тела орет косоглазый, лопоухий мальчишка и со всего размаху вдруг опрокидывается на пол.

— Колька Печур. Пять лет, — нервно знакомит меня с новеньким детдомовская медсестра. — Отец — наркоман. Сидит. Мать — алкоголичка. В розыске. Встречайте, Вениаминовна!

Спешно подбегаю к Кольке и пытаюсь поставить его на ноги, чтоб, неровен час, ребенок не застудился на холодном полу. Бесполезная затея… Ребенок с недетской силой вырывается из рук и вновь с грохотом падает, увлекая вслед за собой скатерку с игрового стола. На пол в беспорядке катятся чашечки, баночки, льется вода из вазочки с самшитовыми ветками.

Медсестра стремительно покидает «поле боя», и я остаюсь одна, лицом к лицу со своими детьми. Пятнадцать дошколят собраны в одну группу и отданы под мое начало. Пятнадцать брошенных родителями, одиноких маленьких людей, в чьих изломанных судьбах — вся история и география моего родного Полесья. Они неугомонны и крикливы, капризны и агрессивны. Их сложно заинтересовать книгой или мультиком. С ними очень тяжело. И их неимоверно жалко. В медицинском журнале напротив детских фамилий нет ни одной записи, которая свидетельствовала бы о полном физическом или психическом здоровье ребенка. И почти в каждой рефреном звучит, словно приговор: «общее недоразвитие речи». Мои дети к своим пяти–шести годам в большинстве своем говорят мало, невразумительно, односложно. Между собой они и вовсе редко общаются, отделенные друг от друга барьером различий многочисленных говоров Полесья.

Наша земля хлебнула немало лиха в былые времена. Большие земли вокруг нее враждовали, ссорились, дрались. А больнее всех доставалось Полесью, потому что, на свою беду, оно всегда лежало на стыке чуждых ему амбиций и интересов. Войны отшумели, страсти улеглись, обиды забылись. Не забылись слова — русские, польские, украинские, белорусские — они сплелись в замысловатые венки полесских говоров, у каждого из которых своя история, своя нелегкая судьба.

А я — в ответе за нелегкие судьбы моих детей, за судьбы этих пятнадцати, которые пока не понимают ничего вокруг, не понимают друг друга, не догадываются, как глубоко они несчастны. Я хочу их согреть. Пусть увидят, с какой радостью готов принять их в себя мир. Пусть поверят в свою значимость и исключительность. Пусть почувствуют, как бесконечно дорого мне даже само общение с ними.

— Дети! — кажется, уж слишком жизнерадостно начинаю я. — Будем учиться говорить по–русски! Русский язык поможет нам с вами лучше узнать и понять друг друга. Ну как, согласны?

Колька Печур согласно кивает головой, но, бессильный противостоять своим наклонностям, вторично стаскивает с игрового стола не подсохшую еще с первого раза скатерку. На пол вновь с грохотом падают и на этот раз вдребезги разбиваются хрупкие чашечки и вазочка из–под самшитовых веток. Заметая осколки, с надеждой вглядываюсь в лицо Юлика Юзепчука. Но ничто на свете не в состоянии отвлечь его сейчас от сосредоточенного разглядывания собственных тапочек, синих, в ярко–желтую крапинку. Перевожу ищущий взгляд на Валю Чудук и несказанно удивляюсь, когда она, напрочь игнорируя тему нашего разговора, почему–то просит меня подарить ей… телефон.

— Ты, наверное, будешь разговаривать по телефону с мамой? По–русски? — все еще надеясь направить разговор в нужное мне русло, услужливо подсказываю я.

Нет, Валя ни с кем не будет разговаривать. Ей уже не интересен телефон. Ей вообще не интересно ничто живое на земле. Удрученная таким поворотом событий, пытаюсь встретиться глазами хотя бы с Катей Лешик. Но, уединившись в углу за стеллажами, та меланхолично раскачивается из стороны в сторону на широко расставленных ногах, и мне очень скоро становится невмоготу слышать ее монотонно–бесконечное «м–м–м».

— Ну что ж, вот и договорились, — вздохнув, почти оптимистично подвожу я итог «беседе», сильно сомневаясь, однако, в душе, что смогу здесь обучить хоть кого–нибудь не столько говорить по–русски, сколько вообще говорить.

«Имениновна»

Для начала выбираю не самое легкое задание. Сходу выговорить мое замысловатое отчество под силу очень немногим. Простейший для нашей группы вариант — «Мивинана» — меня вполне устраивает. Более изощренный — «Витаминовна» от Юлика Юзепчука — поначалу несколько настораживает, но впоследствии немало и веселит. Выбор же Колядича Руслана — «Имениновна» — неожиданно заставляет в корне изменить взгляд на самое себя. Все–таки так празднично и радостно меня не додумывался называть еще никто на свете.

У Руслана в прошлом году папа умер от алкогольного отравления, предварительно своим пьянством сведя в могилу маму. Осиротев к пяти годам, мальчик перенес несколько болезненных операций на обеих уродливо искривленных от рождения ногах. Претерпев в своей маленькой жизни много бед, он знает наверняка, что собственных детей никогда не станет поить «всякой гадостью», как это делал с ним его папа, «когда был еще совсем живой и совсем пьяный».

— Русик, — назидательно говорю ему я, — «море», «тряпка» и «курочка Ряба» надо по–русски произносить не твердо, а мягко.

— «Море», — мягко произносит Русик и хохочет во весь рот. — Ты не знаешь, Имениновна, море не твердое, а оно совсем очень мокрое!

Верю Руслану безоговорочно. По программе «Дети Чернобыля» он минувшим летом гостил у бездетной супружеской четы в Италии и о море готов теперь на правах очевидца рассказывать часами. У Руслана васильковые глаза, ржаные колоски бровей и белесая мягкая челочка.

— Руслан, ты Русик или белорусик? — злонамеренно ввожу я его в замешательство.

— Белорусик, — осуждающе взглянув на меня, строго отвечает он. — Но я умею говорить и по–русски. Потому что я — Русик.

— Значит, Русик–белорусик? Не возражаешь?

Руслан не возражает. Он внимательно слушает сказки и в месяц одолевает наизусть всего «Айболита». Катя Лешик вообще снисходительна к Чуковскому только благодаря Руслану. Когда он с книгой на коленях важно «читает» «Айболита», вся группа внемлет ему, раскрыв рты и чуть дыша. И даже Колька Печур на это время добровольно переключает свое внимание с побивания посуды на ознакомление с лучшими образцами русской детской литературы.

Через месяц Руслан справляется и с «Бармалеем». Этот литературный «триллер» неизменно держит в напряжении всю группу. Колька Печур, сам не свой от нахлынувших чувств, не отходит от Руслана ни на шаг и безуспешно пытается поведать ему о чем–то своем, созвучном творчеству великого Чуковского. Наконец, когда однажды к завтраку детям подают оладьи под шоколадной подливкой, к которой у Кольки презрительное отношение как к непростительному переводу ценного продукта, он старательно по–русски проговаривает самую первую в своей жизни фразу:

— А мне не надо ни мармелада, ни шоколада!..

Радостный хор звонких детских голосов с готовностью завершает кровожадную бармалеевскую ци–тату:

— …А только маленьких, да, очень маленьких детей!

И я созреваю для мысли, что с Чуковским, пожалуй, следует пока повременить, а в деле освоения русского языка — несколько изменить приоритеты.

Суворов

Очень кстати приходится кинофильм о Суворове, показанный по ТВ в один из зимних вечеров. Правда, включенный телевизор, как и всегда у нас, не собирает перед собой слишком многочисленной аудитории. И мне поначалу и в голову не приходит соотнести между собой Суворова и вдруг испортившееся настроение Юлика Юзепчука. Ребенок, между тем, потерянно ходит из угла в угол, хмурый, поникший и безучастный ко всему на свете. И когда он наотрез отказывается от апельсина в пользу вечно голодного Печура, я уже не на шутку тревожусь.

— В чем дело, Юлик? — спрашиваю я его как можно мягче и проникновеннее.

Огромные черные глаза смотрят мимо меня. Между бровей залегла тонкая морщинка тяжкого раздумья.

— Витаминовна, а чаго Суворов? — наконец вслух пытается разобраться в своей проблеме Юлик.

— Не чаго, а чего, — строго поправляю его я. — И по–русски все–таки лучше сказать «почему». Так что с Суворовым–то?

В процессе крайне затруднительного для Юлика диалога, в котором принимает участие вся без исключения группа, постепенно расставляем необходимые точки над «i». Оказывается, фильм про Суворова, хоть и не снискал всеобщего к себе внимания, но Юлику каким–то чудесным образом все–таки в душу запал. По крайней мере, вскоре становится очевидным, что ему, как, впрочем, и всем в группе, без Суворова жизнь теперь не в радость. Значит, в скором времени предстоит поход в музей–усадьбу Суворова «Кобринский Ключ». Глубокий снег и легкий морозец — не преграда в неистребимом человеческом стремлении познать неизведанное. И очень даже приятно, что детдомовцев пускают в музей бесплатно.

Около часа отчаянно шумим возле каждого стенда. Детям интересно все: от диковинного вида оружия XVIII в. до парадного мундира светлейшего князя Потемкина. На Кате Лешик лица нет. Из рассказа экскурсовода она узнала, что в суворовские времена обувь тачалась без расчета на правую и левую ноги. Бравые солдаты Суворова были избавлены от необходимости ломать себе голову над тем, «смотрят ли их сапоги друг на друга или врозь». Потрясенная этим обстоятельством, Катя впервые правильно и совершенно четко произносит русское слово «сапоги» и не хочет уходить из музея. Юлик Юзепчук сочувственно берет ее за руку и обещает уговорить Колядича Руслана почитать «Айболита» специально для нее.

Исторический экскурс в прошлое России не проходит даром. Когда в начале весны отец Владимир из кафедрального собора святого Александра Невского настаивает на крещении детей, они поначалу не совсем понимают, зачем для этого надо идти в храм. Рассказываю им о 1812 годе, говорю о том, что храм построен на месте захоронения русских воинов. Они погибли в бою, в котором Наполеон впервые за время своей европейской кампании потерпел поражение. Подозреваю, что я была очень убедительна. Вся группа к концу моего вдохновенного рассказа дружно выражает полную готовность осмотреть исторические места.

Праздник

После таинства крещения дети довольно разглядывают свои нательные крестики, неумело повторяют слова молитв.

— Имениновна! — в сильном волнении восклицает Русик Колядич. — Батюшка говорил очень не по–русски!

Успокаиваю «знатока» русского языка, как могу, и с мольбой взираю на отца Владимира.

— Приду непременно к вам в гости, — обещает батюшка. — И на церковнославянском языке будем с вами говорить, и на белорусском, и на русском. Вы, как я погляжу, настоящие полиглоты.

— Глоты… что? — по дороге в детдом недоумевает Русик.

Он уже бесповоротно убедился в некомпетентности отца Владимира и с удовлетворением подводит итог своим лингвистическим изысканиям:

— Когда батюшка к нам придет, он от нас сразу научится хорошо говорить по–русски.

…Дни, сменяя друг друга, бегут без оглядки, и город однажды расцвечивается красными и красно–зелеными флагами. Скоро День Победы.

— Это праздник? Да, Мивинана? — спрашивает Валя Чудук. — Будут гости и конфеты?

Ответа напряженно ждет вся группа. Кто б сомневался, что праздники, если чем и хороши, то в первую очередь обилием конфет! Нет конфет — нет праздника. Но каков же тогда праздник Победы?

— Деточки–конфеточки мои! — медленно проговариваю я, выигрывая время для раздумий. — День Победы, конечно же, праздник. Но такой, когда мы сами будем дарить что–нибудь. Например, цветы.

— Кому? — искренно изумляется Колька Печур, всегда очень трепетно воспринимающий лично ему подаренные конфеты.

Я смотрю на Печура, на обращенные ко мне лица всех моих детей и с сожалением понимаю, что не смогу в одночасье доступно рассказать им о войне с ее взлетами человеческого духа и неисчислимыми страданиями, которые принес на нашу землю враг. …Решено: на День Победы едем в Брестскую крепость.

В Крепости собрался, кажется, весь город. Дети изумлены обилием здесь цветов, музыки, орденов на груди «бабушек и дедушек», сиянием Вечного огня. Нам всем теперь понятно: это — настоящий праздник, но такой, когда конфет совсем не хочется.

Притихшие, стоим у Холмских ворот. Я рассказываю детям о воинах, которые защищали свою большую, общую для всех Родину. Они были разные и знали — каждый — свой собственный язык. Но здесь, в крепости, сражаясь с врагом, говорили на одном языке, русском. Может, потому в конечном итоге и смогли победить?

— Они потому что договорились, — поражает меня своей рассудительностью Русик Колядич. — Мы с Юликом всегда договариваемся, и Вовка из старшей группы нас сразу боится.

В возвращающемся домой детдомовском микроавтобусе — сонное царство. Уставшие дети, свернувшись калачиком, как котята, спят в глубоких креслах, обтянутых пушистым искусственным мехом. Русик уютно устроился у меня на коленях и сквозь сковавшую его маленькое теплое тело дремоту едва слышно спрашивает неожиданно для меня:

— Имениновна, а в Италии есть Брестская крепость?

Я более чем уверена, что в Италии Брестской крепости нет и в помине. Но Русику об этом ничего не говорю. Он и сам вскоре обо всем узнает. Когда бездетная итальянская чета, у которой он гостил прошлым летом, оформит все документы на усыновление, Русик–белорусик превратится в итальянца. И вряд ли тогда он долго будет вспоминать о Брестской крепости с ее защитниками, говорившими по–русски.

Страна забвения

…Утро следующего дня приносит радостное известие. Мы ждем в гости отца Владимира. Колька Печур счастлив до самозабвения. Но слишком мал его словарный запас, чтобы выразить переполняющие детскую душу чувства. И Колька, используя свой давно апробированный метод, смело обращается к авторитету обожаемого им Чуковского.

— И всем по порядку дает шоколадку! — без устали повторяет Колька крылатую фразу из ставшего для него учебником жизни «Айболита», и вовсе не трудно догадаться, чего именно он ждет от отца Владимира.

Батюшка вполне оправдывает Колькины ожидания. Он входит в группу шумный, веселый, очень домашний и «всем по порядку» раздает конфеты и шоколад.

— Ну что, мои дорогие, — усаживаясь в окружении детей на диван, спрашивает он, — не забыли, как надобно осенять себя крестным знамением?

— Не забыли, — отвечает за всех Юлик Юзепчук. — А Русику это не надо. Он будет с мамой и папой жить в Италии и все забудет. Правда, Витаминовна?

— Не забуду! Я вот как умею креститься! — яростно возражает Руслан, многократно демонстрируя всем свое умение.

— А в Италии зато будешь не по–нашему креститься! — не унимается Юлик. — И говорить будешь не по–нашему.

Русик растерян. Он не знает, что возразить на этот раз, и его васильковые глаза наполняются горючими слезами.

— Не надо было тебе совсем учить русский язык, — жалеет его Валя Чудук, — а надо было совсем учить итальянский язык. Мивинана, ты знаешь итальянский язык?

Сокрушенно вздохнув, признаюсь в собственной несостоятельности. Но отец Владимир, превосходно владеющий итальянским, уверяет всех, что в любой стране вполне можно жить, не забывая русского языка.

Батюшка и не догадывается, как быстро мои детдомовские дети забывают обо всем в этой «любой стране» — Италии, Германии, Ирландии, куда уезжают со своими приемными родителями. Они уезжают, забирая с собой часть моей души, навсегда становясь далекими и чужими. И только Богу ведомо, как тяжело переживаю я эти их заграничные отъезды.

К концу весны документы на усыновление Руслана уже готовы. Прощаясь с друзьями перед отъездом в Италию, он долго плачет, целуется со всеми, крепко обнимает меня и обещает не забыть об умении креститься и говорить по–русски. Но уже через месяц мы получаем письмо от усыновителей бывшего Русика–белорусика, в котором они взахлеб описывают замечательное житье–бытье нынешнего Алессандро на берегах Средиземного моря. Дети молча разглядывают вложенную в конверт фотокарточку, на которой улыбающийся и нарядный Алессандро запечатлен на фоне роскошного готического собора сразу же после католического обряда крещения.

— Витаминовна, а ты не думай, — вздыхая, обращается ко мне Юлик Юзепчук и в утешение протягивает толстую потрепанную книжку. — Ты лучше почитай.

Мы с детьми молча разбрасываем по ковру маленькие цветастые подушечки и, удобно расположившись среди них, долго–предолго читаем русские народные сказки. Нам хорошо быть вместе. Мы понимаем друг друга с полуслова. И мы очень любим вести между собою бесконечные задушевные разговоры. Правда, не по–итальянски. Но зато по–русски! И с каждым разом все лучше и лучше.

Content

Костюк Наталья Вениаминовна Учимся говорить по-русски

Наталья Костюк Встреча