Миллер Артур Ашер

Цена

Артур Миллер

Цена

The Price by Arthur Asher Miller (1968)

Перевод с английского К. Симонова и А. Симонова

Драма в двух действиях

В журнале «Сэтердей ивнинг пост» опубликована новая пьеса Артура Миллера «Цена», премьера которой состоялась в Нью-Йорке.

Я давно люблю драматургию Миллера, которая обычно с каждой его новой работой открывает перед читателями и зрителями все новые грани его дарования, все новые глубины человеческой психологии.

Однако для меня лично самой значительной и оставившей наиболее глубокий след в моей душе встречей с Миллером-драматургом была до сих пор его «Смерть коммивояжера». И сейчас, когда я познакомился с его последней пьесой «Цена», это чувство высокого волнения от встречи с большим явлением искусства вновь овладело мною.

«Цена» — психологическая драма в двух актах и всего с четырьмя действующими лицами. Два сына бизнесмена, разорившегося в годы так называемого «великого кризиса», избрали в жизни разные дороги. Мы застаем их в драме Миллера в тот момент, когда их сводит вместе необходимость ликвидировать оставшуюся после смерти отца старую мебель, стоявшую на чердаке предназначенного на снос дома.

Разговоры вертятся вокруг продажи и оценки этой мебели, но в драме речь, разумеется, идет не об этом. Речь идет об оценке той жизни, которую прожили оба брата в условиях современного американского общества, о подлинных и мнимых нравственных ценностях и о том, как дорого обходится человеку стремление оставаться самим собою.

Эта драма, на мой взгляд, содержит глубокий критический анализ многих устоев того общества, на материале жизни которого она написана. А вместе с тем она полна веры в нравственные силы и нравственные возможности человеческой личности, не желающей капитулировать перед жизнью, как бы ни была она тяжела и сложна.

Константин Симонов

А. Миллер на репетиции своей пьесы в театре «Мороско» на Бродвее.

Действующие лица:

Виктор Франц.

Эстер, его жена.

Уолтер Франц.

Грегори Соломон.

Действие первое

Сегодня.

Мансарда старого, четырех- или пятиэтажного доходного дома в Манхэттене. Дневной свет еле пробивается через заросшее грязью чердачное окно. Еще немножко света проникает из глубины сцены через окно в задней стене; на его закопченном стекле свежей известкой намазан косой крест: дом подлежит сносу. Верхний свет падает прямо на обшарпанное большое кресло, стоящее как раз посреди сцены. Жилым кажется лишь небольшое пространство вокруг этого кресла; здесь стоят еще несколько стульев и диван. А дальше во все стороны, впритык к стенам, до самого потолка громоздятся вещи. Собрав с огромной квартиры, весь этот хаос вещей когда-то впихнули в одну комнату.

На авансцене стоит одинокая, голая, без чехла, арфа с облупившейся золоченой рамой.

В глубине справа — дверь в спальню.

На авансцене слева — дверь, очевидно ведущая в коридор и на лестничную клетку.

Из двери слева входит Виктор Франц в форме сержанта полиции. Он останавливается, делает несколько неуверенных шагов, снова останавливается и смотрит на часы.

Делает еще несколько бесцельных шагов и вдруг, заметив оказавшуюся рядом арфу, сам не зная зачем, дергает за струну. Арфа издает чуть слышный звук. Он подходит к старому патефону, заводит и ставит пластинку. Услышав пение Галахера и Шина, он улыбается чему-то и, пока звучит музыка, подходит к двери спальни. Заглянув туда, возвращается и садится на подлокотник стоящего посреди сцены кресла. На подставке рядом с креслом лежит груда старых газет. Он пытается вытащить одну, но листы ее, шурша, вываливаются у него из рук. Он встает и идет, огибая нагромождения мебели, изредка дотрагиваясь рукой то до одного, то до другого. Словно вспомнив что-то, разгребает рухлядь и извлекает оттуда маску для фехтования. Потом — рапиру. Несколько раз рубанув рапирой воздух, встает в первую позицию: левая рука вверх, ноги под прямым углом; делает серию выпадов.

Почувствовав боль в спине и опустив рапиру, несколько раз сгибается и разгибается. Снова становится в позицию и проводит длинную атаку. Положив рапиру, сжимает и разжимает затекшие с непривычки кисти. сгибает и разгибает колени, массирует бедра.

Присев на край стола, ждет, когда кончится пластинка, снова заводит патефон и ставит другую пластинку. Это «смеющаяся пластинка»: мужчина и женщина поочередно тщетно пытаются что-то выговорить сквозь приступы смеха.

Он улыбается. Хмыкает. Начинает смеяться. Его разбирает все больше и больше и, наконец, так складывает пополам от смеха, что он даже делает шаг, чтобы удержать равновесие.

Входит его жена Эстер. Появившись из левой двери у него за спиной, она ищет глазами, кто же это так неудержимо хохочет вместе с ее мужем.

На лице ее блуждает улыбка. Она идет к мужу. Услышав ее шаги, Виктор оборачивается.

Эстер. Что тут происходит?

Виктор. Эге! (Снимает мембрану и улыбается, пожалуй, немножко смущенно.)

Эстер. С лестницы можно было подумать, что тут целая компания.

Он целует ее в щеку.

Что за пластинка?

Виктор (не сумев скрыть неудовольствия). Где это ты пила?

Эстер (смеясь). Я же тебе говорила. Я была на осмотре.

Виктор. И это называется — доктор! Сам же не велел тебе пить.

Эстер (смеясь). Одна рюмка! От одной рюмки со мной ничего не сделается. У меня все в порядке. А он просил передать тебе привет.

Виктор. Очень приятно… Если тебе нужно что-нибудь из всего этого… А то через несколько минут придет покупатель.

Эстер (озираясь, со вздохом). Боже ты мой, смешно, правда? Здесь все стало как-то не так, а?

Виктор. Да нет, в общем-то все как было. Только вон там стоял мой стол и койка. А так все то же…

Эстер. Раньше мне тут многое казалось претенциозным. А в то же время во всем этом чувствуется какая-то индивидуальность. Кое-что теперь, кажется, снова в моде. Но куда это воткнешь? А этот шкаф симпатичный!

Виктор. Это мой. А вон там — шкаф Уолтера. Парный.

Эстер. Так и не пробился к нему?

Виктор. Сегодня звонил ему, утром, еще раз. Он был на консилиуме.

Эстер. Где? Там же, у него в больнице?

Виктор. Там же. Дежурная сестра ходила докладывать ему, а я ждал у телефона. Ладно. Пусть так. Я его предупредил, и теперь руки у меня развязаны.

Эстер. Может, лучше мы договоримся с тобой и где-нибудь встретимся? Мне что-то не по себе здесь.

Виктор. Я думаю, мы долго не провозимся. Сядь, отдохни; покупатель будет с минуты на минуту.

Эстер (садится на кушетку). Во всем этом есть что-то до такой степени отвратительное, просто не могу сказать! Меня так бесит вся:>та история!

Виктор. А ты не накачивай себя. Продадим вещи — и конец. Кстати, билеты в кино уже у меня в кармане. Забежал по дороге.

Эстер. Хорошо. Особенно если картина будет стоящая.

Виктор. Еще бы не стоящая! Пять долларов за два билета!

Эстер. Ну и наплевать, лишь бы куда-нибудь пойти. (Оглядывается по сторонам.) Господи… Поднималась сюда по лестнице — и на всех площадках двери настежь… Все! Даже не верится.

Виктор. Со старыми домами это происходит каждый день. Сегодня с одним, завтра с другим.

Эстер. Я знаю. Но когда идешь по такому дому, кажется, что тебе самой сто лет. Ненавижу пустые комнаты. (Встает, подходит к арфе.) Который час?

Виктор (взглянув на часы). Без двадцати шесть, он вот-вот будет.

Она дергает струны арфы.

За это должны дать приличные деньги.

Эстер. Тут за многое должны дать приличные деньги. Только поторгуйся как следует. А не бери сразу сколько дадут.

Виктор. Не волнуйся. Во всяком случае, задаром не отдам.

Эстер (подходит к патефону). Что за пластинка?

Виктор. Это «смеющаяся пластинка». В двадцатые годы они были нарасхват.

Эстер. Неужели ты помнишь?

Виктор. Смутно. Мне было пять или шесть. Их крутили, когда собирались компанией. Уж не помню: не то спорили — кто дольше не засмеется, не то просто садились вокруг и смеялись.

Эстер. Здорово придумано!

Виктор. А ты сегодня хороша!

Она поворачивается к нему с виноватой улыбкой.

Ничего! Я же сказал: буду торговаться — и буду!

Эстер. Я верю… Это тот самый костюм!

Виктор. Тот самый? Ах, тот самый! Сколько? Повернись!

Эстер (поворачиваясь). Сорок пять. Ты представляешь: продавец сказал, что его никто не берет — слишком простенький.

Виктор. А по-моему, прелесть! Женщины просто слепы! Нет, когда за твои деньги тебе дают что-то настоящее, я не против. Но чаще всего они пытаются всучить такую ерунду!

Эстер. Я рада, что тебе нравится. Но и ты, надеюсь, пойдешь не в форме.

Виктор. Я его чуть не убил, этого типа! Только что переоделся, в это время Макгоуэн стал брать отпечатки пальцев у одного бездельника, а тот, видите ли, не желает. И давай размахивать руками! Я иду мимо, а он мне — хлоп по подносу с кофе.

Эстер. О, господи!

Виктор. Я отдал костюм в срочную чистку. К шести обещали сделать.

Эстер. Кофе с молоком и сахаром?

Виктор. Да.

Эстер. К шести не сделают.

Виктор. Обещали.

Эстер. Даже и не думай.

Виктор. Ну, в конце концов, в кино можно и так…

Эстер. Но мы же так редко выходим. Неужели при этом каждому обязательно знать, кто ты и сколько ты получаешь?

Виктор. Пожалуйста, не надо опять про то же самое…

Эстер. Я хочу, чтобы у нас был настоящий вечер! Я хочу посидеть с тобой в ресторане, и чтобы никакой экс-полицейский не лез к тебе через стол с пьяными разговорами: «А помнишь, как мы…».

Виктор. Это было всего два раза… И после стольких лет службы было бы странно не…

Эстер. Да, это неважно, ты прав. А все-таки вспомни того человека в музее: он принял тебя за скульптора. Ведь принял?

Виктор. Хорошо, считай, что я скульптор.

Эстер. Но это было приятно, понимаешь: приятно. Вик, честное слово, когда ты надеваешь костюм, ты совсем другой, ты такой внушительный. Что тут плохого? (Откидывается на спинку дивана.) Жаль, я не записала марку этого виски.

Виктор. Марки разные, а химия одна!

Эстер. А все-таки одно лучше, другое хуже.

Виктор (глядя на часы). Нет, как тебе это правится? Он мне сказал: в пять тридцать, как из пушки. Такие пошли мастера болтать… (Он непрерывно меряет шагами комнату, стараясь побороть раздражение, вызванное настроением жены.) Эстер, ты не волнуйся, я сказал, и я буду торговаться. Ясно? А пить ты не умеешь. У тебя от этого портится настроение — и только.

Эстер. А если я от этого плохого настроения как раз и получаю удовольствие? Слушай, у меня есть идея!

Виктор. Какая?

Эстер. Что, если тебе меня бросить? Будешь посылать мне самую малость— на кофе и сигареты.

Виктор. И ты будешь жить, не вылезая из постели?

Эстер. Нет, я буду вылезать. Но не очень часто.

Виктор. Эстер, ты же умная, ты способная женщина. Ты не должна целыми днями пролеживать бока. Найди работу хотя бы на полдня, и тебе будет куда ходить!

Эстер. Будет куда ходить! Очень мне это надо! (Помолчав.) До сих пор не привыкну, что Ричард не со мной, вот и все.

Виктор. Что поделаешь — мальчик уехал. Он теперь мужчина. И ты должна что-то придумать себе.

Эстер. Не могу я ходить изо дня в день в одно и то же место. Никогда не могла, а сейчас тем более. Ты хотя бы попросил, чтоб Уолтера позвали к телефону!

Виктор. Я просил дежурную сестру. Но, по ее словам, он никак не мог оторваться:

Эстер. Ну и сукин сын. Даже думать о нем тошно!

Виктор. А что с ним поделаешь? Он всегда был такой. Бесчувственный.

Эстер. При чем тут чувства? Раз в шестнадцать лет подойти к телефону— для этого нужны не чувства, а обыкновенная порядочность. Представляю, как тебе противно все это…

Виктор. Сейчас уже нет. Но целую неделю ждать, что он позвонит! За это время я мог пригласить не одного оценщика, а десять. Впрочем, все к лучшему. Нам не о чем с ним говорить.

Эстер. Ты очень злишься на него?

Виктор. На себя. Звонил ему, как дурак…

Эстер. Теперь ты хоть согласен, что надо было браться за это месяц назад, сразу, как узнал, что дом будут сносить?

Виктор. Не брался, потому что не мог заставить себя позвонить ему. Ну его к черту! Как-нибудь справлюсь сам. В конце концов, какая разница?

Эстер. А его доля? Вик, я не хочу долбить тебе одно и то же, но ведь речь идет о деньгах и, судя по всему, не таких уж маленьких. Как ты собираешься договориться с ним?

Виктор. Я уже думал об этом. Раз он имеет право на половину, почему он должен от нее отказываться?

Эстер. Но, по-моему, ты хотел оставить это па его усмотрение.

Виктор. Я передумал. Честно говоря, у меня нет такого чувства, что он мне что-то должен. И я не стану закатывать ему сцеп.

Эстер. Интересно, на скольких «кадиллаках» может ездить один человек?

Виктор. Именно поэтому он и дальше будет ездить на «кадиллаках». Люди, которые любят деньги, пс любят выпускать их из рук.

Эстер. Не понимаю тебя! По-твоему, если он не возьмет этих денег — он подаст нам милостыню. А по-моему, он просто выполнит свои моральный долг!

Виктор. Эстер, ты иногда вдруг начинаешь изрекать прописные истины! Моральный долг! Он даже не поймет, о чем я с ним говорю.

Эстер. Так заставь его понять! Плохо, что ты сам мало веришь в это. Или притворяешься, что не веришь.

Виктор. Ты что, хочешь, чтобы я ему изрек: «Сие твой долг предо мной!»?

Эстер. Вик, он сделал карьеру только благодаря тебе! По какому такому закону он имел тогда право учиться, а ты не имел?

Виктор. Прошу тебя. Не будем начинать все с начала.

Эстер. А откуда же? Ты и учился лучше, чем он. И если бы ты не взвалил на себя заботу об отце, он бы ни за что не кончил свой медицинский институт. Это и есть его долг перед тобой. И пора ему напомнить об этом, как делают в таких случаях нормальные люди! Все это стоит, наверное, приличных денег.

Виктор. Сомневаюсь. Антикварных вещей здесь нет и…

Эстер. Ну, конечно, раз это наше, значит, оно ничего не стоит!

Виктор. Зачем ты так?

Эстер. Затем, что как раз так мы с тобой и рассуждаем, всю жизнь! А здесь мебели, и довольно интересной, целый дом! И люди платят за такую мебель деньги! И ее тут, наверно, на тысячи долларов!

Виктор. Эстер, не надо. Мы с тобой обязательно поспорим, и я…

Эстер. Прекрасно, давай поспорим! Когда ты хочешь, ты отлично умеешь спорить. Все дело в том, что тебя кго-то убедил, что ты можешь играть только вторую скрипку. Господи, до чего мы с тобой похожи, просто ужас!

Виктор. Этот человек даже не подошел к телефону. Как и с чего я начну…

Эстер. Пиши ему письма, стучи кулаками в дверь! Пусть знает: все, что здесь, — твое!

Виктор. А что ты так волнуешься?

Эстер. Во-первых, я надеюсь, что это поможет тебе наконец решиться и уйти в отставку.

Пауза.

Виктор (тихо и как бы нехотя, словно сообщая ей это по секрету). Пожалуй, меня останавливают даже не деньги…

Эстер. Тогда что же? Я думала, что, получив маленькую передышку, ты месяц-другой отдохнешь и соберешься с мыслями: чем заняться дальше.

Виктор. Я и сейчас ни о чем другом не думаю. Но думать можно и не увольняясь.

Эстер. А что проку?

Виктор. А по-твоему, это так легко решить? Мне скоро пятьдесят. А в пятьдесят просто так, за здорово живешь, новую карьеру не начинают.

Эстер. С таким настроением, как у тебя, лучше вообще не начинать. Тебе, наверное, кажется, что у тебя впереди непочатый край времени…

Виктор. Мне это не кажется.

Эстер. Если бы ты еще три года назад вернулся в институт, ты бы уже заканчивал курс. И у тебя уже сейчас могло бы оказаться па примете место по душе. Так или нет?

Виктор. Ладно. В четверг подаю заявление. Надеюсь, дальше мы можем говорить сидя?

Эстер. Каждый раз так: завтра, в четверг, на той неделе. А проходят месяцы. Ты становишься еще хуже меня. Вик, ты должен мне обещать… ты уйдешь в отставку и тогда…

Виктор. Не пойму, почему тебе вдруг так загорелось…

Эстер. Вдруг! Я говорю об этом, не переставая, уже три года. Говорю с той минуты, как ты отслужил свое.

Виктор. Но это еще не три года…

Эстер. В марте будет три. Три года!

Виктор (так, словно это только что окончательно до него дошло). Ну, хорошо. Давай поговорим. Может быть, прямо в четверг.

Эстер. А у меня предчувствие, что все эти разговоры будут тянуться, пока тебе не стукнет шестьдесят пять. Надо не говорить, а сделать!

Виктор. Скажу тебе честно, я не совсем уверен, что все это реально. К тому времени, когда я смогу взяться за что-то новое, мне будет уже пятьдесят три — пятьдесят четыре.

Эстер. Ты не знал этого раньше?

Виктор. Знал, но когда доходит до дела, все выглядит иначе. И я уже не уверен, что в этом есть хоть какой-то смысл.

Эстер (отодвигаясь от него, с отчаянием). Я тысячу раз тебя предупреждала, что так оно и будет! Но если в этом был смысл раньше, значит, он есть и сейчас! У тебя впереди еще двадцать лет, и за эти двадцать лет ты успеешь сделать тысячи интересных вещей. Ты же такой молодой, Вик!

Виктор. Я?

Эстер. Конечно. Я уже нет, а ты — да. На тебя заглядываются все девочки!

Виктор. Мне трудно говорить о будущем, Эс. Я его себе плохо представляю.

Эстер. Вот и давай поговорим о том, чего ты не представляешь! Почему тебе непременно надо все себе представлять?

Виктор. Послушай, детка, но кто-то из нас двоих все-таки должен служить?

Эстер. Хочешь, чтобы я делала вид, что все прекрасно? А я в тупике. Я не хочу делать вид, что все прекрасно! Я десятки раз просила тебя написать Уолтеру!

Виктор. Опять Уолтер! При чем тут он? Вечно ты сводишь разговор к этому…

Эстер. Он известный ученый. Его больница — целый исследовательский институт, я читала в газете. И это его больница!

Виктор. Этот человек не позвонил мне ни разу за шестнадцать лет.

Эстер. Но и ты ему не звонил.

Виктор. Почему я должен был ему звонить?

Эстер. Потому что он твой брат, потому что он влиятельный человек, потому что он может тебе помочь. Нормальные люди так и делают, Вик.

Виктор. Очень жаль, но Уолтер мне не нужен.

Эстер. Я же не прошу, чтобы ты восторгался им. Да, он эгоист и сукин сын. Но, по-моему, он мог бы что-нибудь придумать для тебя. И я не вижу в этом ничего унизительного.

Виктор. Допустим. Но почему ты с этим как с ножом к горлу?

Эстер. Очень просто: я, наконец, хочу знать, на каком я свете? (К собственному удивлению, она закончила почти на крике. Муж молчит. И она идет на попятный.) Я готова па все, но я хочу знать: во имя чего? Все эти годы мы оба твердили: как только будет пенсия, мы начинаем жить. И после того, как мы пять лет стучались в одну и ту же дверь, она вдруг открылась, и мы стоим на пороге. Чего? Иногда мне приходит в голову, что я тебя не понимала и тебе правится твоя служба.

Виктор. Я ее терпеть не мог с первого дня.

Эстер. Тогда во всем виновата я! Я мало помогала тебе, потому что слишком малого требовала от тебя.

Виктор. Ну, положим, ты умела бывать и фурией!

Эстер. Нет, я просто старалась, чтобы у тебя был надежный тыл, ты хотел этого — и я старалась. А что толку? Господи, перед самым уходом я осмотрела нашу квартиру — нельзя ли забрать что-нибудь отсюда… Мы живем среди такого уродства! Все старое, бесвкусное, обшарпанное. А у меня был хороший вкус! А все потому, что мы всегда жили какой-то временной жизнью. Мы никогда не были кем-то, мы всегда только собирались кем-то стать. В конце войны, когда любой идиот мог нажить кучу денег, — вот когда надо было увольняться! И я знала это, знала!

Виктор. А я и хотел тогда уволиться. Эго ты испугалась.

Эстер. Потому что ты сказал, что после войны наступит депрессия.

Виктор. Пойди в библиотеку, полистай газеты за сорок пятый год и посмотри, что в них написано.

Эстер. Плевать мне на газеты!

Виктор. Клянусь тебе, Эстер, порой, слушая тебя, можно подумать, что мы никогда и не жили как люди.

Эстер. Боже, до чего права была моя мама! Почему я никогда не верю себе? Я же знала, что если ты не уйдешь из полиции во время войны, ты уже никогда не уйдешь. Понимала и молчала. Знаешь, в чем наше проклятье? Мы не умеем думать о деньгах! Беспокоимся о них, говорим о них, по они нам никогда по-настоящему не нужны. Мне нужны, а тебе — нет. Они в самом деле нужны мне, Вик. Я хочу, чтобы они у меня были!

Виктор. Поздравляю!

Эстер. Иди ты к черту!

Виктор. Перестань все время сравнивать себя с другими. Ты последнее время только этим и занимаешься.

Эстер. Значит, я не могу иначе!

Виктор. Лучший способ почувствовать себя неудачницей! Потому что все равно, всякий раз кто-нибудь тебя да обскачет! Послушай, ну что случилось? У меня есть свой характер. Так же как и у тебя. Я не изменился…

Эстер. Нет, ты изменился. Как только встал вопрос об отставке, ты ходишь как потерянный.

Виктор. Да, отставка — это проблема. И я пока не знаю, как мне ее решить.

Эстер (за ее нетерпением скрывается сочувствие). Что тебе мешает решиться? Разве ты с самого начала пс знал, что рано или поздно уйдешь в отставку?

Виктор. Это верно, но… Я уже несколько раз принимался заполнять разные анкеты. Но посмотришь на эти чертовы анкеты и ничего не можешь с собой поделать… Двадцать восемь лет жизни! Подводишь под ними черту и спрашиваешь себя: все? Неужели пора? И отвечаешь: да, пора. Но беда в том, что когда я думаю, как начинать жить заново, у меня маячат перед глазами две цифры: пятерка и ноль — и не хватает духу забыть о них. С этим надо что-то сделать. И я сделаю! Только не знаю что. Каждый раз начинаю думать и каждый раз боюсь. Например, когда я вошел сюда, я вдруг подумал: это же нужно было спятить с ума — стаскивать сюда все подряд, словно этому цены нет! Как это я еще не приволок сюда проводку и дверные замки! Я хочу сказать, что когда оглядываешься назад, многое из того, что казалось необыкновенно важным, выглядит нелепым. Взять хотя бы все, что я делал для отца, — сейчас мне это кажется просто невероятным.

Эстер. Но ты любил его.

Виктор. Да, конечно. Но одним этим словом всего не скажешь… Кем он был? Обанкротившимся дельцом, таким же, как тысячи других, а я вел себя так, словно гора рухнула. Иногда мне приходит в голову: может быть, я не хочу увольняться потому, что сожалею о сделанном куда больше, чем мне самому кажется, — и я просто боюсь посмотреть правде в глаза. И какая разница, чем ты занимаешься, раз все равно не занят любимым делом? Заниматься любимым делом — такая роскошь, о которой большинство и не помышляет. И быть полицейским тоже не самое последнее дело, хотя ты с этим и не согласна. Но я не раскаиваюсь. Благодаря этому мы с тобой, по крайней мере, не тонули и не пускали пузырей. Не знаю, как объяснить, иногда мне начинает казаться, что это не я, что мне кто-то рассказал всю эту историю про меня. С тобой не бывает так?

Эстер. Чуть не каждый день! Я вспоминаю, как в первый раз поднялась по этой лестнице — мне было девятнадцать. Я вспоминаю, как ты открыл коробку со своим новым полицейским мундиром. Мы шутили, что, если в доме не будет порядка, ты вызовешь полицейского.

Оба рассмеялись.

Тогда для нас все это было как маскарад. И мы были правы. Именно тогда мы и были правы!

Виктор. Знаешь, Эстер, время от времени ты делаешь попытки впасть в детство, и это…

Эстер. Да, делаю! Потому что мне надоело… Ладно, бросим это. Пойду пройдусь. Хочу выпить. (Идет за своей сумочкой.)

Виктор. Эстер, я бы не хотел заводить всю эту карусель сначала, предупреждаю тебя!

Эстер. Что я — алкоголик?!

Виктор. Вот что. Прекрати заниматься ерундой! По сравнению с огромным большинством людей ты жила прекрасно! И брось делать вид, что ты несовершеннолетняя, и подражать этим нынешним молокососам!

Эстер. Ах, вот как! Действительно, здесь, в этой комнате надо говорить серьезно. На твоем месте я бы помолчала! Вся эта мебель без толку пылилась и гнила здесь только потому, что ты, видишь ли, годами не мог заставить себя поговорить по телефону с собственным братом! Да с тобой всю жизнь будешь чувствовать себя несовершеннолетней! Именно это со мной и произошло!

Виктор (задетый). Ну что ж! Делай, как знаешь.

Эстер (не может сразу уйти). Где у тебя квитанция? Я заберу по дороге твой костюм.

Виктор (достает квитанцию, отдает ей. Холодно). Это сразу за углом па Седьмой авеню. Адрес на квитанции. (Отходит в сторону).

Эстер. Я скоро вернусь.

Виктор. Делай, как хочешь, малыш. Я не против. (Отодвигает стул, становится на колени и выволакивает из груды вещей остов огромного старого радиоприемника.)

Эстер. Что это?

Виктор. Один из первых собранных мною приемников! Mamma mia[1], ты только посмотри на эти лампы!

Эстер (пробуя смягчить возникшее между ними напряжение). Это по нему ты поймал Токио?

Виктор. Ага, то самое чудище!

Эстер. Может, возьмешь его себе?

Виктор. А какой от него прок?

Эстер. По-моему, ты говорил, что у вас тут была лаборатория. Или я что-то перепутала?

Виктор. Была. Я ее ликвидировал, когда мы перебрались сюда с отцом. У Уолтера — по той стене, у меня — по этой. Мы тут такие штуки собирали! Малыш, скажу тебе как па духу: со мной происходит что-то непонятное. Я знаю все «почему» и знаю все «зачем», но это ни к чему не приводит в итоге. Странно, правда? А про то, что я когда-то делал здесь, я совсем забыл! А мы, бывало, работали здесь ночи напролет и часто под музыку. Мать часами играла внизу, в библиотеке. Как мы могли слышать эту музыку, непонятно, потому что звук у арфы тихий. Он проникал сквозь потолок, не знаю как, но проникал.

Эстер. Ты очень хороший. Правда, Вик. (Хочет подойти к нему, но он переводит взгляд на часы, и это ее останавливает.)

Виктор. Надо позвонить другому скупщику. Пошли отсюда. Получим мой костюм и попробуем быть миллионерами!

Эстер. Вик, ты меня не так понял, я не хотела…

Виктор. Ладно, все в порядке. Погоди. (Берет рапиру и маску.) Припрячу их, пока кто-нибудь не унес.

Эстер. А ты сейчас мог бы с кем-нибудь сразиться?

Виктор. Нет, для этого надо быть в форме.

Эстер. Покажи! Я никогда не видела, как ты фехтуешь!

Виктор. Хорошо, подожди минутку. (Он вынимает револьвер, кладет его на столик рядом с большим креслом и становится в позицию.) Эстер. Может, снова займешься этим?

Виктор (поигрывая кончиком рапиры). Это отличная рапира. Смотри— как живая! Я с нею выиграл у всего Принстона. (Устало смеется и, тяжело стуча сапогами, делает несколько выпадов. Останавливается, уперев наконечник в живот жене.)

Эстер (отпрянув, когда наконечник уперся ей в живот). Боже! Вик! Виктор. Что?

Эстер. Как у тебя красиво получается!

Он смеется, удивленный и немного смущенный, потом оба разом поворачиваются к двери: оттуда слышен долгий громкий кашель. Кашель усиливается, и…

Входит Грегори Соломон. Ему около девяноста, но спина у него прямая. Он еще сумел сохранить былую солидность и к старости так научился опираться на палку, что он выглядит скорее атрибутом уверенности, чем слабости.

Одет в бесформенное пальто, на голове — потертая черная шляпа, слегка заломленная набок а-ля Джонни Уокер. Поношенный, завязанный большим узлом галстук съехал на сторону. Уголки воротничка загнулись от времени. Жилет в морщинах, брюки давно не глажены. На левом указательном пальце — большое кольцо с бриллиантом; под мышкой — очень старый, на последнем издыхании кожаный портфель.

Сегодня Грегори Соломон еще не брился.

Все еще кашляя, он кивает Виктору и Эстер и поднимает руку, как бы обещая им заговорить в самом ближайшем будущем.

Виктор. Стакан воды?

Соломон решительным жестом отвергает это предложение и пытается сдержать кашель.

Эстер. Может быть, вы сядете?

Соломон жестом выражает благодарность, садится в большое кресло, его кашель идет на убыль.

Актер Пэт Хингл в роли Виктора

Вы уверены, что вам не надо воды?

Соломон. Воды не надо, а долить в меня немножко крови было бы не лишнее. Благодарю вас. (Он тяжело дышит, глядя на Виктора и его рапиру.) Ой, дети мои! За в'ашу лестницу надо платить полетные. Еще несколько ступенек — и вы уже в раю. Простите меня, начальник, но я ищу некое семейство по фамилии… (Ковыряется в жилетном кармане.)

Виктор. Франц. Это я. Виктор Франц.

Соломон. Так, значит, это вы! Надо же! Нет, в этом убыточном деле есть свои прибыли — кого только не встретишь! Но с полицейскими я еще не имел дела. (Протягивает руку.) Счастлив познакомиться. Моя фамилия Соломон. Грегори Соломон.

Виктор (обмениваясь рукопожатием). Это моя жена.

Соломон. Мадам прекрасно выглядит. (Протягивает руку Эстер.) Как поживаете, дорогая? Прелестный костюм.

Эстер (смеясь). Я его только что купила.

Соломон. У вас хороший вкус. Поздравляю, носите себе на здоровье. (Отпускает ее руку.)

Эстер (Виктору). Милый, я пошла в чистку. (Направляясь к двери, говорит Соломону.) Вы думаете, это надолго?

Соломон. С этой мебелью никогда не знаешь наверняка. Может быть, надолго, может быть, ненадолго, может быть, и то и се.

Эстер. Но вы. должны дать ему настоящую цену, слышите?

Соломон. А вы думаете что: можно шестьдесят два года продержаться в деле на обмане? Идите, и пусть вам будет удача в этой чистке, куда вы идете.

Эстер. Надеюсь, у меня будут основания хорошо к вам относиться.

Соломон. Сердце мое, все девочки ко мне хорошо относятся.

Эстер (смеясь, Виктору). Будь осторожен, слышишь? (Уходит.)

Соломон. Она мне нравится. Очень недоверчива.

Виктор. Что-то не доходит до меня.

Соломон. Когда женщина всему верит, разве можно ей доверять? Вот у меня, например, была жена… (Жестом прерывает себя.) А, какая разница! Слушайте, скажите, если это нетрудно, как вы меня нашли?

Виктор. По телефонной книге.

Соломон. Как вам нравится! По телефонной книге!

Виктор. А что?

Соломон (загадочно). Нет, нет. Все прекрасно. Все прекрасно.

Виктор. Вы зарегистрированы там как оценщик.

Соломон. О, да. Я зарегистрирован, я запатентован, и у меня даже привита оспа. И не смейтесь! Все, что вы теперь можете сделать без патента, — это подняться на лифте как можно выше и вышагнуть в окно. Впрочем, что я вам рассказываю. Вы же полицейский. Вы же сами знаете эту жизнь. (Стараясь втянуть Виктора в разговор.) Разве я не прав?

Виктор (сдержанно). Возможно.

Соломон. Вот видите, я прав. Но сколько здесь мебели! Я никогда не ожидал увидеть такую тьму мебели в таком районе.

Виктор. Но я предупредил вас, что тут мебель со всего дома. Все это принадлежало моим родителям.

Соломон. Что вы говорите! Похоже, что она стоит здесь уже много лет, да?

Виктор. Да, отец перетащил все это сюда в двадцать девятом, после кризиса. Дом отошел к кредиторам, а ему они оставили эту квартиру.

Соломон. Понимаю. (Идет к арфе.)

Виктор. Вы можете назвать вашу цену, или вы сначала…

Соломон (поглаживая раму арфы). Сейчас я все подсчитаю. Лишней минуты я у вас не отниму, я сам очень занят. (Трогает струну, прислушивается к звуку, нагибается и проводит рукой по резонатору.) А ваш отец, он скончался?

Виктор. Уже давно — шестнадцать лет назад.

Соломон. И все это стоит здесь шестнадцать лет?

Виктор. Мы не собирались ничего трогать, но дом назначили на снос, и вот… По тем временам это были очень хорошие вещи: отец располагал деньгами, и немалыми.

Соломон. Очень хорошие, да… я вижу. (Отходит от арфы, в последний раз бросив на нее оценивающий взгляд.) Я тоже был очень хорош, теперь я уже не так хорош. Время — скверная штука. Резонатор с трещиной. Но вы не беспокойтесь, это еще вполне приличная вещь.

Виктор. Назовите приемлемую цену, и мы сразу покончим с этим.

Соломон. Вы правы. Видите ли, я вам не солгу. Например, вот этот шифоньер. Он у меня не простоит и недели.

Виктор. Там в спальне еще кое-что есть, может, посмотрите?

Соломон (заглядывая в спальню). Резная кровать — это хорошая вещь. Это я могу продать. Это кровать ваших родителей?

Виктор. Да. По-моему, они купили ее в Европе. В свое время они много ездили.

Соломон. Красивая вещь. Хорошая вещь. Мне она нравится. (Он направляется к большому креслу в центре комнаты, взгляд его блуждает по скоплению мебели. Он останавливается и поднимает рапиру.) А это что? Когда я входил, мне показалось, что вы хотели проткнуть вашу жену.

Виктор (смеясь). Когда-то, очень давно увлекался фехтованием. И сегодня вдруг нашел ее.

Соломон. Вы учились в колледже?

Виктор. Да, несколько лет.

Соломон. Это очень интересно.

Виктор. Не думаю.

Соломон. Нет, вы послушайте. Что случилось у людей — это для меня всегда очень важно. Потому что — когда они меня вызывают? Или когда они разводятся, или когда у них кто-нибудь умер. Так что каждый раз это новая история. Та же самая, но совсем другая. (Садится в кресло.)

Виктор. Подбираете обломки крушений?

Соломон. Вы очень правы, да. Я подбираю обломки крушений. И, как я думаю, немножко похож этим на вас. Ведь, если не ошибаюсь, вам тоже порассказали за вашу жизнь немало всяких историй.

Виктор. Мне их рассказывают не так уж часто.

Соломон. Почему? Вы что, служите в транспортной полиции и никогда не вылезаете из машины?

Виктор. Нет, но мой участок в Рокауэй, в сущности, за городом. И там не так уж людно.

Соломон. Прямо как в Сибири!

Виктор (смеется). Не совсем. Но мне там нравится.

Соломон. Одним словом, не любите совать нос в чужие дела!..

Виктор. Вот именно. (Указывая на мебель.) Ну, сколько за все?

Соломон. Я смотрю, вы такой деловой человек…

Виктор. Угадали.

Соломон. И прекрасно. Так скажите мне, у вас при себе есть какая-нибудь бумага? На право владения?

Виктор. Нет! Я владелец, вот и все.

Соломон. Иначе говоря, вы не имеете ни братьев, ни сестер.

Виктор. Брат у меня есть.

Соломон. Ага. И вы с ним в самых хороших отношениях? Нет, я ни во что не вмешиваюсь, но не мне вам рассказывать, как у них бывает в этих семьях: вес они любят друг друга, как сумасшедшие, но в ту минуту, когда умирают родители, вдруг возникает вопрос: кто хочет иметь что! И вокруг этого начинается тарарам.

Виктор. Здесь не будет ничего подобного.

Соломой. Если бы речь шла о том, чтобы купить несколько вещей… Но купить такую обстановку без того, чтобы иметь бумагу…

Виктор. Хорошо, я принесу вам такую бумагу. Не беспокойтесь.

Соломон. Вы уверены в этом? Самые большие люди, вы мне не поверите, на что они способны: юристы, профессора колледжей, даже телевизионные дикторы — пятьсот долларов они готовы заплатить адвокату, чтоб отсудить какой-нибудь шкаф, который стоит пятьдесят центов, и только потому, что, видите ли, все хотят настоять на своем, все хотят быть — помер один.

Виктор. Я сказал, что принесу вам бумагу. Может быть, начнете?

Соломон. Хорошо, я начну. Например, обеденный стол. Это у нас называется: в стиле испанского короля Якова. Он стоил тысячу двести— тысячу триста долларов в тысяча девятьсот двадцать первом году. Вы полицейский, я торгую мебелью, мы с вами знаем жизнь: в нашей жизни легче продать свой туберкулез, чем такого «испанского Якова».

Виктор. Почему? Стол в прекрасном состоянии!

Соломон. Вы говорите фактически, а об антикварной мебели нельзя говорить фактически. Такой стиль у них теперь не в моде. И мало того, что он у них не в моде, они его терпеть не могут. И такая же история с тем шкафом, и с тем, и с тем. (Показывает пальцем.)

Виктор. Если я вас верно понял, вы хотите взять несколько вещей, и все?

Соломон. Вот зачем-то мы уже начинаем торопиться…

Виктор. Если вы пришли, чтобы выловить из супа все мясо, — дело не пойдет. Или все, или ничего, и давайте забудем об этом. Я предупредил вас по телефону, что речь идет об обстановке целого дома.

Соломон. А что вы так спешите? Поговорим спокойно, и вы увидите, что будет! Они же не построили Рим в один день! Я вам объясню, что я имел в виду: за эти несколько вещей я вам дам такую замечательную цену, что вы…

Виктор. Это исключено. У меня здесь не универсальный магазин. Дом на днях снесут.

Соломон. Ну, и очень хорошо! Мы с вами понимаем друг друга — так зачем нам так нервничать? (Подходит к столу с пластинками.) Пластинки вы тоже продаете? (Берет одну из них.)

Виктор. Несколько штук, наверное, оставлю себе.

Соломон (читает наклейку). Нет, подумать только! Галахер и Шин!

Виктор. Надеюсь, вы не собираетесь устраивать здесь прослушивание?!

Соломон. Прослушивание? Я? Я выступал с этим Галахером и с этим Шином в одной программе, может быть, в пятидесяти разных театрах.

Виктор. Вы были актером?

Соломон. Актером? Акробатом! Вся моя семья были акробатами. Вы никогда не слышали? «Пять Соломонов» — мир их праху! Я был самый нижний.

Виктор. Неужели? Никогда не слышал: евреи — акробаты.

Соломон. А как же Иаков? Разве он не был борец? Разве не он боролся с архангелом? От самого сотворения мира евреи были акробатами. Я был здоров, как лошадь; вино, женщины, все на свете, давай, давай! Без остановки! Только жизнь меня остановила. Так-то, мой мальчик! (Почти любовно опускает пластинку на стол.) Что вы про них знаете? Галахер и Шин!

Виктор. А если ближе к делу?

Соломон (осматривается по сторонам, словно ему не по себе). Слушайте, как у нас дела с преступностью? Опять растет, а?

Виктор. Мистер Соломон, чтобы у нас не было недоразумений, должен вас предупредить: я человек необщительный.

Соломон. Необщительный?

Виктор. Необщительный. Я плохой бизнесмен и плохой собеседник. Давайте вернемся к цене и покончим с этим. О’кей?

Соломон. Вы не хотите, чтоб мы с вами стали приятели?

Виктор. Вот именно.

Соломон. Хорошо, так мы не будем приятели! Но чтобы вы немножко лучше знали меня, я вам кое-что покажу. (Вытаскивает из кармана кожаную книжечку, открывает ее и, не выпуская из рук, показывает Виктору.) Это меня демобилизовали из Британского флота. Видите? «Служба его величества».

Виктор (разглядывая документ). Что вы делали в Королевском флоте?

Соломон. Оставьте в покое Королевский флот. Посмотрите дату рождения— что там написано?

Виктор (изумленный, смотрит на Соломона). Вам почти девяносто?

Соломон. Да, мой мальчик, я уехал из России шестьдесят пять лет назад, и мне было двадцать четыре года. И я всю жизнь курил, и пил, и спал с каждой женщиной, которая была не против. И после этого вы думаете, что мне нужно что-то украсть у вас?

Виктор. А разве крадут только потому, что кому-то что-то нужно?

Соломон. В жизни не видел такого упрямого человека!

Виктор. Видели и не раз! Так вы мне назовете вашу цену или?..

Соломон (он даже несколько напуган тем, что Виктор никак не идет на крючок). Как я могу назвать вам мою цену, если вы не верите ни одному моему слову!

Виктор. Я вас впервые вижу. Почему вы считаете, что я вам должен верить?

Соломон. Так как же вы хотите, чтоб я с вами разговаривал? Вы меня извините, по в этом деле между вами и мной — вы не полицейский. Если вы хотите делать дело — или вы должны мне немножко верить, или из этого дела ничего не выйдет! (Встает и идет за своим портфелем.) И давайте забудем про это.

Виктор. Куда вы собрались?

Соломон. Я не могу так работать. Я уже слишком стар, чтобы каждый раз, когда я открываю рот, вы меня буквально называли вором.

Виктор. Кто вас называл вором?

Соломон (по пути к двери). Мне это не нужно. И в моем магазине я этого не хочу. (Указательным пальцем почти тычет Виктору в лицо.) И заметьте себе: я вам даже не назвал свою цену, а что вы со мной сделали! Я даже еще не назвал цену!

Виктор. Можно подумать, что, придя сюда, вы сделали мне одолжение.

Соломон. Мне вас жаль! Люди, что с вами случилось! Вы еще хуже, чем моя дочь! Ничему в мире не верите, ничего не уважаете — как вы живете? Я вам дам маленький совет: не в том беда, что вы разучились во что-то верить — это еще полбеды, — а в том беда, что вам все равно нужно во что-то верить. Вот что самое труднее. И если вы не умеете этого, вы конченый человек.

Виктор. Соломон! Слушайте, давайте вернемся к делу.

Соломон. Ни за что! Вы хотите продать мне мебель, но вы не хотите меня слушать — о чем же нам говорить?

Виктор. Я вас слушаю, слушаю! На колени, что ли, встать перед вами?

Соломон (вытаскивает из кармана пиджака потертый матерчатый сантиметр). Хорошо, идите сюда. Вы любите факты, сейчас вам будут факты архитектуры. (Измеряет сантиметром глубину шифоньера.) Сколько это, по-вашему?

Виктор. Сорок дюймов. Ну и что?

Соломон. Ширина двери в спальню в домах, которые они теперь строят, тридцать или тридцать два дюйма, не больше. И эта вещь туда не пройдет. Погодите, не волнуйтесь! У вас там стоит кабинетный стол. Прекрасная, надежная вещь! Но пойдите найдите мне современную квартиру с настоящим кабинетом. Если бы они еще строили прежние гостиницы, я бы все это, наверное, продал, но они теперь строят новые гостиницы! Люди уже не живут, как жили. Нет и нет! Для них это товар с того света. И я хочу, чтобы ьы взглянули на это с современной точки зрения. Потому что цена подержанной мебели — это и есть точка зрения. А если вы не понимаете эту точку зрения, как я вам объясню, сколько она стоит?

Виктор. Ну и какая же будет у нас точка зрения? Что все это не стоит ни гроша?

Соломон. Это сказали вы. Я этого не говорил. Стулья стоят кое-что и шифоньеры тоже, потом кровать, арфа…

Виктор. Ладно, достаточно! Я не дам вам снимать сливки…

Соломон. Куда вы так торопитесь, а?

Виктор. В конце концов, вы назовете вашу цену или нет?

Соломон (отступает к двери, держась рукой за висок). Ай-яй-яй, молодой человек, молодой человек, вы уже, наверное, арестовали целый миллион людей!

Виктор. За двадцать восемь лет — девятнадцать человек.

Соломон. Тогда почему вы так бросаетесь на меня?

Виктор. Потому что вы говорите о чем угодно, кроме денег, и я не пойму, какого черта вам надо!

Соломон. Хорошо, поговорим про деньги. (Возвращается и садится в кресло.)

Виктор. Отлично. И не злитесь на меня. Я не могу избавиться от мысли, что с каждым вашим словом цена ползет все вниз и вниз.

Соломон (усаживаясь). Мой мальчик, с той минуты, как я сюда вошел, цена не изменилась ни на йоту.

Виктор (со смехом). Тем лучше. Какова же она?

Соломон оглядывается по сторонам, остроумие его иссякло, и на лице появилось выражение удрученности.

Что с вами?

Соломон. Простите меня. Мне не следовало приходить. Я думал, это будет несколько предметов… (Прикрывает пальцами глаза.) Всего этого слишком много для меня!

Виктор. Я же вам сказал, что здесь целый дом. Зачем вы пришли?

Соломон. Меня позвали, и я пришел! А что я должен делать — ложиться и умирать?

Виктор. Ничего себе, в хорошенькую историю вы меня…

Соломон. Это был такой соблазн, что вы не можете себе представить! Вы посмотрели в очень старую телефонную книгу. Не то чтобы я совсем бросил дело, нет, но несколько лет назад я решил, что мне уже пора — вы меня понимаете? Я распродал почти весь свой магазин. И отказался от своей квартиры. И стал жить в своем магазине, поставил в углу электроплитку и стал ждать. Но ничего не случилось. Я до сих пор в порядке на все сто процентов. Прекрасно себя чувствую. И я подумал: а может, у вас окажется несколько хороших, приятных вещей! Не то чтобы нельзя было продать и все остальное, но на это уйдет целый год! А год — слишком много для меня! (Борясь с собой, смотрит по сторонам.) Вся беда в том, что я люблю свою работу. Я люблю ее, но… (Сдаваясь.) Не знаю, что и сказать вам.

Виктор (встает). Ладно, бросим это дело.

Соломон (вставая). Куда вы так торопитесь?

Виктор. Так вы беретесь или вы не беретесь?

Соломон. А откуда я знаю, да или нет? Это совершенно особенная мебель. Обыкновенный человек, как только посмотрит на нее, сразу начнет нервничать.

Виктор. Отчего это он станет нервничать?

Соломон. Оттого что он сразу поймет, что она никогда не сломается.

Виктор. Шутки шутками, но хоть чуть-чуть пожалейте меня!

Соломон. Мой мальчик, вы не знаете психологии человека! Если его мебель никогда не сломается, значит, ему уже никогда не придется покупать ее снова. А какое у нас теперь самое главное слово? «Заменяемость». Чем проще вам что-то выбросить, тем приятнее для вас эта вещь. Машина, мебель, жена, дети — все должно быть заменяемо! Потому что, видите ли, самое главное сегодня — это покупать. Когда-то раньше, если человеку не было счастья и он не знал, куда себя девать, он шел в церковь, устраивал революцию — что-то делал! Сегодня у вас нет счастья? И вы не знаете, что вам делать? Где ваше спасение? Идите за покупками! А какие могут быть покупки, имея такую мебель? Она уже есть у вас — раз и навсегда. И что дальше? Вы имеете такую проблему…

Виктор. Соломон, вы мастер своего дела! Но я тоже не вчера родился. Этот номер не пройдет.

Соломон. Что значит не пройдет? Я же не знаю, сколько времени мне еще отпущено на этом свете. А вы пока такой молодой человек, что вам этого не понять.

Виктор. И все же я кое-что понимаю и даже догадываюсь, что у вас на уме. Как-никак скоро и мне стукнет пятьдесят.

Соломон. Боже мой, где мои пятьдесят… Я женился в семьдесят пять.

Виктор. Ну-ка, ну-ка.

Соломон. В семьдесят пять, в пятьдесят три и в двадцать два. И последняя живет на Восьмой авеню. И я вам скажу, я бы не хотел, чтобы она наложила свою лапу на все это. Она любит птичек. У нее сто птичек, и когда она дает вам тарелку супа, там тоже перья. Выходит, я всю жизнь работал на этих птиц — ну, нет!

Виктор. Мистер Соломон, сочувствую вашим неурядицам, но почему я должен за них расплачиваться? У меня больше нет времени.

Соломон (протестующе поднимает руку). Покупаю! (Он сам ошеломлен своей решимостью.) То есть я хотел сказать… Мне придется из-за этого еще немножко пожить, только и всего. Решительно и бесповоротно! Покупаю.

Виктор. Разговор идет обо всем, что здесь есть.

Соломон. Обо всем, обо всем! (Сердито встает, идет за портфелем.) Сейчас я все прикину и дам такую цену, что вы сразу будете счастливый человек.

Виктор. Ну, это положим.

Соломон вытаскивает из портфеля огромный блокнот и крутое яйцо.

Виктор. Теперь вы будете завтракать?

Соломон. Вы так долго со мной спорили, что я проголодался. А мне нехорошо для здоровья долго быть голодным.

Виктор. О, господи!

Соломон (разбивает скорлупу о костяшки пальцев). Что вы возмущаетесь? Вы хотите, чтобы я умер с голоду?

Виктор. Нет. Я просто вне себя от счастья!

Соломон. Соли у вас, наверное, нет?

Виктор. Сейчас я возьму и побегу вам за солью!

Соломон. Только, пожалуйста, не синейте от злости! Сейчас я назову вам цену, и вы упадете от радости. (Доедает яйцо и снова начинает осматривать обстановку, держа блокнот и карандаш наготове.) Сейчас я вам все сразу сосчитаю, как будто я электронная машина.

Виктор. Можете не торопиться, если, наконец, все это всерьез.

Соломон. Представьте себе, когда так давно не берешь за один раз столько товара, уже забываешь, как это на тебя действует. Просто вынуть карандаш — это уже как будто тебе вспрыснули витамин! Я вам очень благодарен. (Смолкает, оглядывая комнату.) И имея все это, ваш отец так прогорел?

Виктор. Дотла. За пять недель. Даже меньше.

Соломон. И не смог вернуть свое? Что же он делал?

Виктор. Ничего. Сидел вот здесь. Слушал радио. Или торчал в кафе — разменивал доллары на мелочь для автоматов. И до конца жизни разносил телеграммы.

Соломон. Не может быть. Сколько же он имел?

Виктор. Думаю, пару миллионов.

Соломон. Что же его так подкосило?

Виктор. Не знаю, примерно тогда же умерла моя мать, это тоже не добавило ему сил. Некоторые люди, когда их швырнут об пол, просто не умеют подскочить вверх, как мяч, вот и все.

Соломон. Слушайте, я вам могу рассказать про «подскочить вверх». У меня же была не жизнь, а настоящий баскетбол! Я обанкротился в девятьсот тридцать втором. В девятьсот двадцать третьем они опять срезали меня под корень. Паника в девятьсот четвертом, не говоря уже о восемьсот девяносто восьмом. По сдаться так…

Виктор. Что же вы хотите, вы другой человек. А он в это верил.

Соломон. Во что он верил?

Виктор. В эту систему, вообще во все это! И, наверное, считал, что сам виноват. А вы являетесь сюда со своими баснями, вам сто пятьдесят лет, у вас миллион всяких историй, все от вас без ума, и вы уходите, унося мебель под мышкой.

Соломон. Не очень любезно!

Виктор. Обойдемся без упреков! Ну, так сколько вы даете? И довольно смотреть на мебель — вы уже знаете ее наизусть.

Заметно, что у Соломона почти иссяк весь запас проволочек.

Он тревожно озирается по сторонам: мебель нависла над ним со всех сторон.

Ну, чего вы еще боитесь? Купите ее, и у вас снова будет занятие.

Соломон (доверительно). Я хотел бы вам кое-что рассказать. Последние несколько месяцев, не знаю, что случилось, — она является мне! У меня была дочь — мир ее праху! — она сделала над собой самоубийство.

Виктор. Когда это случилось?

Соломон. Это было… в девятьсот двенадцатом, во второй половине. Она была такая красивая, просто чудо какое лицо, большие глаза. И чистая, как утро. Последнее время — не знаю, что такое, — я вижу ее так ясно, как вижу вас. Почти каждую ночь я ложусь спать, и она сидит рядом. И не знаешь, что делать, и спрашиваешь себя: что случилось? Кто знает, может, я действительно что-нибудь не то сказал ей тогда… все это так… (Смотрит на мебель.) Вы не должны за это волноваться… что я умру раньше, чем… Но вот представьте себе: еще минуту назад я говорил вам, что у меня было три жены. А минуту спустя вспомнил, что их было четыре. Разве это не ужас? Первый раз мне было девятнадцать, в Литве. Вы понимаете, что я хочу сказать? Кто может знать, что важно и что нет? Вот я здесь сижу с вами и… (Смотрит на мебель.) А зачем? Не то чтобы я ее не хочу взять, я ее хочу, но… Всю свою жизнь я был борец, что-нибудь взять у меня — это было невозможно. Я толкался, я пихался, я бился в шести разных странах! А теперь я сижу здесь и говорю вам, что все это сон, сон! Вы себе не можете этого представить, потому что…

Виктор. Отчего же, я отлично вас понимаю. Для этого не надо быть таким уж старым. Вы только что сказали: откуда нам знать, что важно, а что нет? Я думаю, как раз в этом дело. Если бы я попытался рассказать вам все, что случилось в этой комнате тридцать лет назад, вы бы меня не поняли. Я уже и сам не понимаю этого. И все же… я часто думаю: многое, что я делал в жизни, уходит корнями именно в этот день. Но это не сон. Тут дело в другом: вдруг совершаешь что-то, даже не успев подумать о последствиях. А потом, как ни крути, уже никуда не денешься.

Соломон. А что такое? У вас есть здоровье, у вас такая милая… У вашей жены все в порядке?

Виктор. Да, она отличная женщина — самое большое счастье, которое привалило мне в жизни. Когда мы с ней начинали, для нас важно было только одно — жить так, как мы хотим, а не по законам этой блошиной лавочки. Но, вероятно, других законов не существует. И в конце концов все, кроме денег, теряет значение. Пытаешься не поддаваться, но все упирается в одно: ей нужно! Да, ей нужно. И я не могу ее за это винить. Наши соседи по дому темные, неотесанные чурбаны, они даже имени своего толком написать не умеют. Но в прошлом месяце заходят к нам и предлагают купить их старый холодильник — они, видите ли, каждые два-три года покупают себе новый. Они, видите ли, знают, сколько я получаю, и это вроде как бы дружеская подначка: показать нам, кто сверху, кто снизу. А она от таких шуточек на стену лезет!

Соломон. А что она хочет от полицейского? Честный полицейский — это…

Виктор. Пустое место. Я четырнадцать лет не мог заработать нашивок, потому что не хотел давать никому в лапу. И мы оба всегда считали, что именно так и нужно. Но в конце концов все равно приходишь к тому, что… Я, наверное, скоро уйду в отставку.

Соломон. И что же вы будете делать?

Виктор. Это как раз не проблема — что-нибудь придумаю. Беда в том, что я иногда вообще перестаю видеть смысл в этой моей отставке. Бывают дни, когда я безуспешно пытаюсь вспомнить, что же я собирался сделать в жизни. Все та же старая песня: делай что угодно, только побеждай! Как мой брат! Много лет назад, когда я остался жить здесь с отцом, он помогал нам — давал по пять долларов в месяц, в месяц! У него была неплохая практика. А я бросил институт, чтобы старик не умер здесь с голоду. Но я хочу сказать о другом: в те считанные разы, когда брат заходил сюда, вы бы видели, какое выражение лица было у старика! Можно было подумать, что ему явился сам господь бог! Старик смотрел на брата, открыв рот. С почтением! А, впрочем, почему бы и нет? Почему бы и нет?

Соломон. Что же вы хотите, ваш брат был — сила.

Виктор. Вот теперь вы попали в самую точку: если есть у вас сила, у вас есть все, вас даже любят за это. (Смеется.) Ладно, так сколько все это стоит?

Соломон (после минутного колебания). Это стоит тысячу сто долларов.

Виктор. За все?

Соломон. За все. Я хочу купить, и я даю вам хорошую цену. (Вынимает из кармана конверт и достает пачку денег.) И сейчас же с вами рассчитаюсь.

Виктор. Да, но мне надо будет разделить их пополам…

Соломон. Так за чем дело стало? Я дам вам приемную квитанцию и и помечу в ней, что заплатил вам шестьсот долларов. Почему бы нет? Он же не жалел вас, так что вы жалеете его!

Виктор. Нет, я так не хочу. Я позвоню вам завтра.

Соломон. Хорошо. Если я с божьей помощью еще буду там завтра, я подойду. А если меня там не будет… так меня не будет. Виктор. Только не надо опять все с самого начала, я вас прошу. Соломон. Вы меня убедили, и я решился это купить. Так как вы хотите, чтобы я теперь поступил?

Виктор. Я убедил вас?

Соломон. Вы же сами видели: в ту минуту, как я все это увидел, я сразу хотел уйти!

Виктор. Ладно, черт с ним! (Протягивает руку.) Давайте их сюда. Соломон. Из-за чего вы так расстраиваетесь?

Виктор. Все это дурно пахнет.

Соломон. Ничем это не пахнет. Вы должны быть довольны. Вы ей купите симпатичное пальто, и вы ее повезете во Флориду. И, может, вы после этого…

Виктор. Да, вы угадали. После этого мы все будем счастливы. Еще бы! Давайте их сюда.

Соломон, покачав головой, начинает отсчитывать банкноты в протянутую руку Виктора. Виктор отворачивается и смотрит на груды мебели.

Соломон. У вас там четыре, даю вам пять, шесть, семь…

В дверях появляется мужчина лет пятидесяти пяти, крепкого телосложения. Он без шляпы, тщательно подстрижен, одет в пальто из верблюжьей шерсти. У него лицо завидно здорового человека.

Виктор, который смотрит мимо Соломона, слегка вздрагивает от неожиданности и отдергивает руку, не успев принять очередную стодолларовую бумажку, которую уже протянул ему Соломон.

Виктор (внезапно вспыхнув, неожиданно высоким и каким-то мальчишеским голосом). Уолтер!

Уолтер (входит в комнату и идет к Виктору с протянутой для рукопожатия рукой, с затаенным теплом в глазах, но с привычно надетой на лицо улыбкой). Как дела?!

Виктор (перекладывает деньги в левую руку и протягивает правую). Никак не ожидал, что ты приедешь.

Уолтер. Прости, задержался. Что это ты делаешь?

Виктор. Я? Я только что все это продал.

Уолтер. Отлично! За сколько?

Виктор (словно он вдруг прозрел и теперь абсолютно уверен в том, что его надули). За тысячу сто.

Уолтер (в тоне его нет ни одобрения, ни упрека). Ну и хорошо. За все?

Соломон. Счастлив познакомиться с вами, доктор. Позвольте представиться: Грегори Соломон.

Уолтер (выражение его лица говорит: «Что ж, пожалуй, это забавно», однако в его сдержанности есть оттенок негодования). Здравствуйте!

Он пожимает руку Соломону. Виктор поднимает руку, чтобы пригладить волосы, и на лице его появляется такое выражение, словно он сам себя боится.

Занавес

Действие второе

Действие не прерывалось. Когда поднимается занавес, Уолтер отпускает руку Соломона и поворачивается к Виктору. Во взгляде — теплота, но улыбка сдержанная и, пожалуй, жестковатая.

Уолтер. Как Эстер?

Виктор. Все в порядке. Она вот-вот должна прийти.

Уолтер (снимает пальто). Сюда? Отлично! А что делает Ричард?

Актер Артур Кеннеди в роли Уолтера Франца

Актер Дэвид Бернс в роли Соломона

Виктор. Он в Массачусетсском технологическом. Ему дали полную стипендию.

Уолтер. Смотри-ка. Ты можешь им гордиться.

Виктор. Да, пожалуй.

Уолтер. Здорово! Ничего, что я пришел?

Виктор. Я сам несколько раз звонил тебе.

Уолтер. Мне передавали. А чем Ричард интересуется?

Виктор. Наукой. Пока, во всяком случае. Как твои?

Уолтер. Лучше всего дела идут у Джин. Но ты, по-моему, ее ни разу не видел.

Виктор. Ни разу.

Уолтер. Прошлой осенью «Тайм» посвятил ей целый разворот. Она отличный дизайнер.

Виктор. Да-а? Это замечательно. А мальчики в школе?

Уолтер. Иногда бывают. Из всех неисследованных проблем нашего загадочного мира их интересует проблема гитары. И бог с ними! Я давно махнул на них рукой. (Проходит мимо Соломона и идет, оглядывая мебель.) Я и забыл, сколько тут всякого добра осталось от отца! А вон твое радио!

Виктор. Да, я его уже видел.

Уолтер (взглянув на Виктора с нескрываемой теплотой). Много воды с тех пор утекло.

Виктор (не давая прорваться ответному чувству). Как Дороти?

Уолтер. Вероятно, неплохо. (Идет дальше вдоль нагромождения мебели, внезапно оборачивается.) Говоришь, Эстер скоро придет? Давно не видел ее. Как ее стихи, все еще пишет?

Виктор. Бросила. Уже не помню когда.

Уолтер (снова оглядев мебель). Все та же старая рухлядь, верно?

Виктор. Зачем ты так? Здесь далеко не все рухлядь.

Соломон. Две-три вещи тут очень приличные, доктор. И мы уже заключили очень приличную сделку.

Виктор. Никак не думал, что ты все-таки появишься. Пожалуй, нам лучше будет начать все сначала.

Уолтер. Зачем? Это твои дела, и мне в них лезть ни к чему.

Соломон. Вы меня простите, доктор, но не лучше ли вам взять то, что вы хотите, сейчас, чем спорить потом. Что бы вы хотели?

Уолтер. Ничего. Я зашел повидаться, вот и все.

Виктор. Я решил избавиться от всего разом. Никак не ожидал, что ты появишься.

Уолтер О чем ты говоришь? Все правильно. А себе ты что-нибудь оставишь?

Виктор. Вряд ли. Может, Эстер захочет взять какую-то лампу или что-нибудь в этом духе.

Соломон. Вы понимаете, его это не интересует! Он современный человек. И тут ему уже ничем не поможешь!

Уолтер. Арфу тоже продаешь?

Виктор (чуть виновато). А кто на ней будет играть? Возьми ее себе, если хочешь.

Соломон. Извините меня, доктор, но арфа, видите ли, это совсем другое дело!

Уолтер (с привычной железной улыбкой). Если позволите, у меня есть одно предложение. Не волнуйтесь — пока что мы только разговариваем.

Соломон. Замечательно! Прошу прощения. (Садится, нервно теребит щеку.)

Уолтер (трогая арфу). Даже как-то жаль… Они говорили, что дед подарил им ее на свадьбу.

Виктор. Да, верно…

Уолтер (Соломону). Сколько вы ему за нее даете?

Соломон. Я не считал каждую вещь. Я дал цену оптом. Ну… триста долларов. Если вы заметили — у нее треснул резонатор.

Виктор (Уолтеру). Может, возьмешь ее себе?

Соломон (Виктору). Я вас очень прошу не брать у меня эту вещь. (Уолтеру.) Послушайте, доктор, я никого не хочу одурачить: эта арфа — изюминка всей покупки. Понимаю, она принадлежала вашей маме (кивнув на Виктора), но я уже говорил ему. когда вы имеете дело с подержанной мебелью, ваши чувства тут ни при чем.

Уолтер (Виктору). Собственно говоря, меня интересовало только одно: не сохранилось ли тут у отца каких-нибудь маминых вечерних платьев.

Виктор. Не знаю, я не лазил по шкафам.

Соломон. Погодите! (Идет к шифоньеру, в который уже заглядывал раньше, и вытягивает оттуда подол шитого золотом вечернего платья.) Вы это хотели?

Уолтер. Да, оно самое, какая красота! (Достает платье, разглядывает.) Слушай, по-моему, оно было на ней в день моей свадьбы!

Виктор. Что ты будешь с ним делать?

Уолтер (снимая с вешалки еще одно платье). А это — ты только посмотри! Из этого материала Джинни сошьет себе что-нибудь современное. Пусть на ней будет что-то мамино.

Виктор. Хорошо придумано! Пусть будет!

Уолтер (оглядываясь по сторонам). А где же пианино?

Виктор. Пианино продали, еще когда я учился. Мы довольно долго жили на эти деньги.

Уолтер. Не знал.

Виктор. И на столовое серебро.

Уолтер. Понятно. Ты стал ужасно похож на отца. Просто поразительно. Даже голос похож. Ты, наверное, и сам это знаешь.

Виктор. Да, пожалуй. Мне самому иногда так кажется. (Кивнув на Соломона.) Может, кончим с этим делом? Цена тебя устраивает?

Уолтер. Мне не хотелось бы вмешиваться, но когда в прошлом году мы с Дороти делили имущество и мне пришлось иметь дело с этими ребятами, я понял…

Виктор. Подожди, ты что — развелся?

Уолтер. Да.

Входит Эстер. В руках у нее костюм Виктора в целлофановом чехле.

Эстер. Боже мой! Уолтер!

Уолтер (вскакивает, бросается к ней, пожимает руку). Как поживаешь, Эстер?

Эстер (еще нельзя понять, какие чувства вызвало в ней его появление). Как, ты — и вдруг здесь? (Вешает костюм на ручку шкафа.)

Уолтер. А ты почти не изменилась. Чудесно выглядишь! Ах, черт! Если б знал с утра, что я тебя здесь встречу, захватил бы из дома дивный индийский браслет. Мне прислали их целую коробку из Бомбея.

Эстер. Из Бомбея? А какое ты имеешь отношение…

Уолтер. Оперировал одного из их главных текстильных боссов. И с тех пор он обрушивает на меня подарок за подарком — никак не может остановиться. Кстати, это пальто тоже оттуда.

Эстер. На пальто я обратила внимание. Прекрасный материал.

Уолтер. И всего-то навсего — два камня в желчном пузыре.

Эстер. Как Дороти? Я не ослышалась, когда входила, вы…

Уолтер. Да. Мы развелись. Прошлой зимой.

Эстер. Грустно слышать.

Уолтер. Все так давно шло к этому, что нам обоим сразу стало много легче. Мы почти подружились. (Смеется.)

Эстер. Я всегда — за женщин, так что на мое сочувствие-не рассчитывай. (Заметив в руках у Виктора деньги, обращается к нему.) Вы что — обо всем договорились?

Виктор. Почти.

Уолтер. Я как раз начал говорить Виктору: когда мы с Дороти делили имущество… (Соломону.) Вы когда-нибудь слышали о Шпитцере и Фоксе?

Соломон. Я тридцать лет знаю Шпитцера и Фокса. Берт Фокс работал у меня десять лет, если не двенадцать.

Уолтер. Вот они и были у меня оценщиками.

Соломон. Они хорошие ребята. Шпитцер похуже Фокса, но, между нами говоря, вы попали в приличные руки.

Уолтер. Мне тоже так показалось. Поэтому-то я и…

Соломон. Шпитцер теперь вице-президент Ассоциации оценщиков.

Уолтер. Понятно. Но я хотел сказать, что…

Соломон. А я был ее президентом.

Уолтер. Неужели!

Соломон. Вот именно! И профессиональная этика в нашем деле началась с меня!

Уолтер. С вас?

Виктор внезапно разражается смехом, ему вторят Уолтер и Эстер: этот общий смех над другим человеком словно сближает их.

Соломон. По-вашему, это смешно? Вы бы видели эти джунгли, которые были там до меня, вы бы не смеялись. Это я установил все тарифы, которыми сейчас пользуются, представьте себе. До меня это была не профессия, после меня — да! Как доктор или адвокат! Это было самое настоящее змеиное логово, а теперь вам не за что волноваться! У любого члена Ассоциации — этика на все сто, кого ни возьми!

Уолтер. Все это достойно всяческого уважения, мистер Соломон, но мне думается, на этой мебели можно заработать и немножко меньше, чем вы собираетесь.

Эстер. А сколько он дает?

Виктор (смущенно). Тысячу сто.

Эстер. По-моему, это… разве это не слишком мало? (Поворачивается в поисках поддержки к Уолтеру.)

Уолтер. Вы слышите, Соломон: слишком мало! А ведь он каждый день рискует ради вас жизнью. Я ждал большего великодушия!

Соломон. Вы можете позвать сюда, кого вы хотите: Шпитцера, Фокса, Джо Броуди, Поля Ковальо, Мориса Уайта — я знаю их всех, и я знаю, что они вам скажут.

Виктор. Не уверен, что он прав, но он говорит, что большинство этих вещей не влезает в новые квартиры.

Эстер. И ты этому поверил?

Уолтер. Во всяком случае, Шпитцер и Фокс говорили мне то же самое.

Эстер. Уолтер, в городе полно старых квартир любой величины!

Соломон. Будьте умницей, предоставьте это дело своим мальчикам!

Эстер. А вы, пожалуйста, не командуйте мной, мистер Соломон! Только эти два бюро стоят несколько сот долларов!

Соломон. Девочка моя, вы говорите без знания нашего дела…

Эстер. Может быть! Но мне не нравится, как вы делаете это ваше дело, мистер Соломон! Совсем не нравится! (Она готова расплакаться. Пауза. Она поворачивается к Уолтеру.) Эти деньги имеют для нас очень большое значение, Уолтер!

Уолтер. Что поделаешь, Эстер! (Осматривается.) Если б я был здесь хозяином…

Эстер. Ты здесь такой же хозяин, как и Виктор.

Уолтер. Нет, дорогая! Моего здесь ничего нет.

Виктор. Уолтер, половина всего, что здесь, — твоя.

Уолтер. И не думай об этом, Вик! Я просто зашел повидать вас.

Эстер (помолчав. Она очень тронута). Это так великодушно, Уолтер! Честное слово, я…

Виктор. Ладно, мы еще поговорим об этом.

Уолтер. Вик, все это по праву твое.

Виктор. Почему мое? Ты возьмешь свою долю…

Уолтер. Отложим этот разговор. (Соломону.) По-моему, речь должна идти минимум о трех тысячах долларов.

Эстер. Я так и думала. (Соломону.) У меня вертелось на языке сказать три пятьсот.

Виктор (Соломону). Что вы скажете?

Соломон (беспомощно заламывая руки, оскорбленный). А что я могу сказать? Это же просто смех! Почему он говорит вам: три тысячи? Почему он не говорит пять тысяч, десять тысяч?

Уолтер. Тебе надо было позвать других оценщиков, кроме него. Так всегда и делают.

Виктор. Как раз по этому поводу я и звонил тебе целую неделю, но ты ни разу не подошел к телефону.

Уолтер. Прости, но какая тут связь?

Виктор. Мне казалось, что я не имею права делать это в одиночку. Тебе ведь передавали, что я звонил?

Уолтер. Я был занят по горло. Кроме того, я ничего не собирался брать себе и поэтому решил…

Виктор. Откуда я мог знать, что ты решил?

Уолтер. Ты прав. Прости.

Соломон. Вы извините меня, доктор, но я вас не понимаю. Сначала говорится, что это рухлядь…

Эстер. Кто мог назвать это рухлядью?!

Соломон. Эстер, как только он вошел, он назвал это рухлядью!

Эстер оборачивается к Уолтеру, лицо ее вдруг становится озабоченным и сердитым.

Эстер. Уолтер, ты выбираешь какие-то странные слова!

Уолтер. Я сказал это совсем в другом смысле.

Соломон. Доктор, вы сказали то, что вы сказали, — рухлядь!

Уолтер. Я сказал это совсем в другом смысле, мистер Соломон! Когда вы слишком долго живете среди каких-то вещей, они вам рано или поздно надоедают. Вот и все, что я имел в виду.

Соломон. А я имею в виду, что если бы это был «Людовик Шестнадцатый, или „бидермайер“, или еще что-нибудь такое, они бы вам не надоели!

Уолтер. Кстати, вон та вещица в углу сделана под „бидермайера“.

Соломон. „Под „бидермайера“ — как вам это нравится! У меня шляпа под „борсолино“, но это еще не „борсолино“! (Виктору.) Если он хочет торговаться со мной только затем, чтобы показать себя, — лучше не надо!

Уолтер. Это еще что за тон?

Виктор. Из чего ты исходил, Уолтер?

Уолтер. Просто прикинул.

Эстер. А из чего исходил ты, мой дорогой, когда соглашался на тысячу сто?

Виктор. Мне показалось, что, наверное, так оно и есть.

Эстер. Старая песня! Так лучше вообще возьми и выкинь все это на свалку.

Соломон. Эстер, не надо так говорить! Как это он выкинет мебель на свалку? Он, слава богу, не дурак! (Уолтеру.) Вы меня извините, но зачем вы ставите его в такое положение — это неправильно!

Уолтер. Вы еще будете учить меня, что правильно и что неправильно!

Виктор. Мистер Соломон, может быть, вам лучше немножко посидеть в спальной, а мы пока поговорим сами?

Соломон. Как хотите. Пожалуйста. (Встает.) Но имейте в виду: вы заключили очень приличную сделку и вам нечего стыдиться. (К Эстер.) Извините меня, я никого не хотел обидеть.

Эстер (со злым смехом). Он бесподобен!

Виктор. Так вы идете?

Соломон. Я иду. Но я хочу вам сказать, что если бы это были не вы, а какой-нибудь другой человек (поворачивается к Эстер), я бы сказал так: он получил свои деньги, и делу конец — расчет!

Уолтер. Без меня, Соломон, не может быть и речи ни о каком расчете! Как-никак за мной право на половину.

Соломон. Ну? Что у вас спросил Соломон, как только вошел? Он спросил: кто владелец? Теперь видите?

Уолтер. Зачем вы передергиваете? Я ни на что не претендую, я просто…

Соломон. Так зачем же вмешиваться? Он получил свои деньги? Закон есть закон!

Уолтер. Вот что, прекратите болтать глупости! У меня лучшие адвокаты в Нью-Йорке. Пойдите в спальню и посидите там.

Виктор (поворачиваясь, чтобы проводить Соломона до двери). Что ты так разволновался, Уолтер? (Соломону.) А вы бросьте этот разговор, пойдемте!

Эстер. Уолтер совершенно прав!

Виктор (бросив на нее сердитый взгляд, идет с Соломоном в глубину сцены). Кстати, заберите свои деньги.

Соломон. Нет, это ваши деньги, вы их и… (Пошатнулся.)

Виктор подхватывает его под руку. Уолтер встает.

Уолтер. Вам нехорошо?

Соломон (у него кружится голова, он схватился за нее обеими руками). Ничего, ничего. Я…

Уолтер (подходя к нему). Дайте-ка мне взглянуть на вас. (Щупает Соломону пульс, заглядывает ему в лицо.)

Соломон. Я только чуть-чуть устал. Я не успел вздремнуть сегодня днем.

Уолтер. Идите и полежите немножко. (Поддерживая Соломона, направляется с ним к дверям спальни.)

Соломон. Зачем вы так беспокоитесь… (Останавливается и указывает на свой лежащий на столе портфель.) Доктор, пожалуйста, если вам не будет трудно — там плитка шоколада. Это мне помогает.

Уолтер подходит к столу и лезет в портфель.

Я очень здоровый человек, но мне каждый день нужно немножко подремать.

Уолтер вытаскивает из портфеля апельсин.

Апельсин не нужно — там на дне шоколад.

Уолтер вытаскивает плитку шоколада.

Вот умница!

Уолтер (возвращается к Соломону и помогает ему дойти до спальни). Пустяки, идите спокойно, не торопитесь…

Соломон. Со мной уже все в порядке, пожалуйста, не беспокойтесь — вы замечательно приличные люди!

Они скрываются в дверях. Виктор, взглянув на зажатые в руке деньги, кладет их на стол и поверх них кладет рапиру.

Эстер. Почему у тебя такой извиняющийся тон?

Виктор. Когда? С кем?

Эстер. С этим стариком. Он что, сразу же начал с тысячи ста? Виктор. А почему ты уверена, что прав Уолтер? Он просто сказал первое, что ему пришло в голову.

Эстер. Это пришло в голову не только ему, но и мне. Ты хоть пытался выторговать у старика лишнюю сотню?

Виктор. Я никогда не умел торговаться и не собираюсь учиться этому сейчас.

Эстер. Это ниже твоего достоинства. Знаешь, Виктор, хватит! Нам уже не двадцать лет! Нам нужны эти деньги!

Виктор. Продал и продал, и довольно об этом. Ты иногда начинаешь говорить со мной таким тоном, словно я вообще ничего не знаю и не понимаю.

Эстер. Ну, что ж, все-таки ты получишь целиком хотя бы эти деньги. А Уолтер очень изменился. Даже удивительно.

Виктор. Да, пожалуй.

Эстер. Просто ангел! Даже смеяться стал!

Виктор. Как он смеется, мне случалось слышать и раньше…

Эстер. По-моему, у тебя что-то на уме… Или мне это показалось?

Виктор. Мне надо еще подумать.

Эстер. Ты что, хочешь отказаться от его доли?

Виктор. Я же сказал: хочу подумать…

Эстер. Скажи мне прямо: ты берешь его долю или нет?

Виктор. Эстер, я звонил ему всю неделю без передышки. Он даже не соизволил подойти к телефону. А теперь является сюда, улыбается и, очевидно, ждет, что я упаду в его объятия. А я не могу вести себя так, словно ничего не случилось. И ты не будешь, слышишь? И нечего расстраиваться. Мы пока еще не умираем с голоду.

Эстер. Чего ради ты так упираешься, никак не могу понять!

Виктор. А ты думаешь, все уже списано и забыто? Слишком быстро, малыш! У меня на плечах лежат двадцать восемь лет всякой всячины, и я еще не скинул их за те десять минут, что он здесь.

Эстер. Вик, по-моему, все это — напрасное сотрясение воздуха.

Виктор. Половина от тысячи ста — как-никак тоже пятьсот пятьдесят долларов, дорогая!

Эстер. Я не о деньгах.

Из спальни слышны голоса.

Ему до того хочется сделать этот жест! Так хоть чуточку пойди ему в этом навстречу!

Виктор. Чему навстречу? Что он мне — Дед Мороз?!

Эстер. Люди меняются! Понимаешь, меняются! Он может очень помочь нам! И, пожалуйста, не считай это ниже своего достоинства. Я, например, не вижу ничего унизительного в том, что мне нужна его помощь.

Скрип стула в спальне. Появляется Уолтер.

Виктор. Ну, как он?

Уолтер. Думаю, что с ним ничего не случится! (С симпатией.) Нет, каков пират! (Садится.). Ему восемьдесят девять лет!

Эстер. Не может быть!

Виктор. Но это так. Он мне показывал свою…

Уолтер (смеется). Он и тебе показывал этот пергамент?

Виктор. Со штампом Британского королевского флота!

Эстер. Он? В Британском флоте?

Виктор. Да. И у него в кармане удостоверение о демобилизации. Так, что, видимо, не все в этом старике липа.

Уолтер. За это я бы не поручился. И все же, когда человеку чуть не тысяча лет и он, несмотря ни на что, лезет в драку… В этом есть что-то прекрасное.

Эстер. Уолтер, как же нам быть? Что ты думаешь?

Уолтер. Есть способ получить за все это куда больше. Например, не продавать мебель, а подарить. Старик оценит нам эту мебель тысяч в двадцать пять…

Эстер. Ты что, серьезно?

Уолтер. Вполне. Это делается сплошь и рядом. На первый взгляд, неправдоподобно, но вполне законно. Он оценивает каждую вещь по самой высокой розничной таксе, и в сумме это дает примерно столько, сколько я сказал. Затем я жертвую всю эту мебель Армии спасения. Надо, чтобы пожертвовал именно я, потому что мой налог много выше вашего, и если такой благотворительный жест сделаю я, это покажется вполне естественным. С меня берут налог около пятидесяти процентов. Значит, включив в свой годовой баланс необлагаемое пожертвование на сумму в двадцать пять тысяч, я сэкономлю при уплате годового налога около двенадцати тысяч, которые мы поделим по вашему усмотрению. Если пополам, то я выплачу вам шесть тысяч долларов. Реально глядя на вещи, это — единственный разумный путь.

Эстер. А тебе это ничего не будет стоить?

Уолтер. Наоборот. Для меня это тоже лишние шесть тысяч. (Виктору.) Я только что сказал ему об этом.

Виктор. А он?

Уолтер. Все зависит от тебя. Дадим ему полсотни за составление описи, только и всего.

Виктор. И он готов на это пойти?

Уолтер. Конечно, он предпочел бы все это купить, но мало ли что!

Эстер. Не пойму, кто здесь решает — он или мы?

Виктор. Но ты можешь понять, что мне неловко перед ним. Мы ведь уже вроде бы договорились…

Уолтер. На твоем месте я не стал бы так горевать: он получит свои пятьдесят — шестьдесят монет.

Эстер. Попробуй заработать это за день!

Виктор. И все же я хотел бы подумать.

Эстер. Думай, но не слишком долго. (Кивает на дверь спальни.) А то как бы нам не пришлось искать другого оценщика.

Виктор. Несколько минут — мне больше не нужно.

Уолтер. Если тебя волнуют законы, то имей в виду, в этом нет ничего противозаконного.

Виктор. Хорошо, а как я внесу полученные от тебя деньги в свою налоговую декларацию?

Уолтер. Внеси их как подарок. Я не говорю, что это подарок, но так удобнее записать. И никто тебе не может запретить.

Виктор. Понимаю. Мне было просто любопытно, как же я…

Уолтер. Напишешь просто: подарок! И никаких проблем. (Впервые почувствовав рождающийся в брате еще неосознанный протест, Уолтер отводит глаза. Берет со стола рапиру.) Все еще фехтуешь?

Виктор. Когда мне? Для этого надо вступать в клуб и тому подобное. А я даже в субботу и воскресенье то и дело на службе. Просто увидел ее здесь.

Уолтер (словно желая смягчить атмосферу). Мама очень любила смотреть, как он фехтует.

Эстер (хотя и удивлена, но ей это приятно). Правда?

Уолтер. Еще бы! Она не пропускала ни одного его боя!

Эстер (Виктору). Ты ни разу не рассказывал мне об этом.

Уолтер. Мама и заставила его этим заниматься. Она считала, что это благородный спорт!

Виктор. А что, разве нет?

Уолтер. И он это здорово умел! У меня до сих пор синяки от его уколов! (Виктору, который рассмеялся.) Ты был особенно хорош в тех французских фехтовальных перчатках, которые она тебе…

Виктор (вспоминая). Слушай! (Осматриваясь.) Погоди, где же они, черт побери… (Идет к бюро.) Если у меня не отшибло память, они всегда были здесь…

Эстер (Уолтеру). Французские перчатки?

Уолтер. Она привезла их из Парижа. Со сногсшибательной вышивкой. Он был похож в них на одного из трех мушкетеров.

Виктор. Вот они. (Достает из ящика пару украшенных гербами фехтовальных перчаток.) Подумать только!

Эстер. Ой, какая прелесть!

Виктор. А я совсем забыл про них. (Надевает одну перчатку.)

Уолтер. Рождество, тысяча девятьсот двадцать девятый.

Виктор (двигая пальцами в натянутой на них перчатке). Смотрите — до сих пор не ссохлась! (Уолтеру — задавая этот вопрос с некоторым чувством неловкости.) Как ты все это помнишь?

Уолтер. Я? А ты? Разве ты не помнишь?

Эстер. Он не очень хорошо помнит вашу маму.

Виктор. Ее-то я помню. (Задумчиво разглядывает перчатку.) Но ее лицо… Пытаюсь представить себе и почему-то никак не могу.

Уолтер (тепло). Это даже странно, Вик! (К Эстер.) Она его обожала.

Эстер (ей приятно). В самом деле?

Уолтер. Кого? Виктора? Если, не дай бог, начинался дождь, она летела за ним в школу с галошами. Ее Виктор! Он еще спичку о коробок не умел чиркнуть, а был уже Луи Пастер!

Виктор. Как нелепо… Смотрю на эту арфу и почти слышу, как она играет. А ее лица никак не могу себе представить.

На мгновение в комнате воцаряется тишина, Виктор смотрит на арфу.

Из спальни появляется Соломон. У него глубоко несчастный вид.

Соломон. Пожалуйста, доктор, если только вы не возражаете, я бы вас попросил… (Умолк, жестом призывая Уолтера пройти к нему в спальню.)

Уолтер. Что такое?

Соломон. Пожалуйста, сюда на минуту.

Уолтер встает. Соломон, скользнув взглядом по лицам Виктора и Эстер, скрывается в спальне. Уолтер поворачивается к Виктору.

Уолтер. Я сейчас.

Уходит в спальню.

Эстер. Почему ты не способен принять его таким, какой он есть? Понимаю, что это трудно, но ведь он изо всех сил старается проявить широту. По-моему, так.

Виктор. Похоже на то. Странный он парень.

Эстер. Почему?

Виктор. Потому что вошел сюда так, будто ничего и не было.

Эстер. Ну и что из этого?

Виктор. По-твоему, я могу промолчать?

Эстер. А что ты можешь сказать ему?

Виктор. Значит, по-твоему, я просто должен взять у него деньги и заткнуться?

Эстер. А какой смысл копаться в прошлом?

Виктор. Ты говоришь так, словно начисто все забыла. Еще немножко, и может показаться, что я все выдумал. Ты иногда совершенно выбиваешь меня из колеи — да, вполне серьезно! — когда, например, начинаешь твердить о пенсии. Так, словно у нас всю жизнь только и было света в окошке, что эта пенсия!

Эстер. Хорошо, но при чем все это сейчас?

Виктор. Я не возьму этих денег, не поговорив с ним.

Эстер. Тебе неприятно, что он оказался порядочным человеком?

Виктор. Да, мне неприятно думать, что он порядочный.

Эстер. Если ты откажешься от этих денег, тебе придется хотя бы объяснить мне почему! Легче всего валить наши беды на него, на систему, еще бог знает на что. Даже когда ты можешь поступить, как тебе вздумается, — ты ни на что не способен решиться, вот что меня бесит! (Молчание. Она тихо добавляет.) Ты возьмешь эти деньги.

Он молча смотрит на нее.

Слышишь?! Ты возьмешь эти деньги! А иначе — хватит с меня, ты понял? Если ты не способен с места сдвинуться, это не значит, что и я должна застрять вместе с тобой! Вот теперь я сказала тебе все, что думала!

Из спальни доносится какой-то шорох. Она выпрямляется и застывает. Виктор приглаживает волосы медленным выжидательным движением, как человек, готовящийся к схватке. Уолтер выходит из спальни, улыбаясь и покачивая головой.

Уолтер. Ну, ребята, это тигр! И как вы с ним спелись? Ты что, знал его раньше?

Виктор. Откуда? А что он говорит?

Уолтер. Он все еще норовит купить все разом! (Смеется.) Он говорит, что ты добавил ему пять лет жизни тем, что позвонил. (Садится. Небольшая пауза.) Мы, кажется, друг друга не совсем понимаем, а?

Виктор. Да, Уолтер. Я, как бы это сказать… В общем, мне не все ясно…

Уолтер. А что такое?

Виктор медлит с ответом.

Выкладывай! Нам не так уж много осталось жить!

Виктор. Хорошо. Обойдусь одним примером. Когда я звонил тебе и в понедельник, и во вторник, и опять — сегодня утром…

Уолтер. Я ведь уже объяснил.

Виктор. Я звонил тебе не от нечего делать. Но твоя больничная сестра разговаривала со мной так, словно я осатанел вам своими приставаниями. Это унизительно.

Уолтер. Мне очень неловко, ей не следовало так говорить с тобой.

Виктор. Я верю, что тебе неловко. Но я не верю, что такой тон разговора со мной появился у нее ни с того ни с сего.

Уолтер. Ты ошибаешься. С ней это вообще бывает. Я никогда не говорил при ней о тебе в таком тоне. Можешь мне поверить. Мне это ужасно неприятно. Я просто был занят по горло, вот и все.

Виктор. Ну что ж, ты спросил, я тебе объяснил.

Уолтер. И правильно сделал! (Короткая пауза, напряжение возросло, но Уолтер рискнул улыбнуться.) Так как же насчет этого фокуса с налогом? Он готов оценить все в двадцать пять тысяч. (Сделав усилие над собой.) Если бы ты согласился, я охотно, с радостью отдал бы тебе все деньги, которые сэкономлю на этом деле.

Эстер. Двенадцать тысяч?

Уолтер. Сколько бы ни было!

Пауза. Эстер смотрит на Виктора.

По-моему, тебе уже недалеко до пенсии?

Эстер. Срок уже вышел, но он все никак не решит, что ему делать дальше.

Уолтер (смущение его все заметней). Тогда тем более деньги тебе будут кстати. А мне они не нужны, вот и все. По правде говоря, я уже давно собирался позвонить тебе.

Виктор. Зачем?

Уолтер (внезапно со странным коротким смешком протягивает руку и хлопает Виктора по колену). А ты подозрительный!

Виктор. Я просто пробую понять что к чему.

Уолтер. Да, конечно. Ясно. А я просто считаю, что наступило время возобновить наше знакомство. Только и всего.

Виктор. Послушай, Уолтер. Я ведь несколько раз звонил тебе и раньше, до всей этой истории с мебелью — года три назад…

Уолтер. Я был болен.

Виктор. Вот оно что… Я много раз просил передать тебе, что я звонил.

Уолтер. Я был очень болен. Лежал в больнице.

Эстер. А что случилось?

Уолтер (короткая пауза. Словно колеблясь, стоит ли это говорить). Сильное нервное истощение.

Виктор. Я об этом понятия не имел.

Уолтер. Собственно говоря, я еще только возвращаюсь к делам. Перерыв был почти в три года. Но я начинаю думать, что мне это пошло на пользу. Мне еще никогда не жилось так хорошо.

Эстер. Ты очень изменился, я сразу заметила.

Уолтер. Мне тоже так кажется, Эстер. Иначе живу, иначе думаю. Живу в небольшой квартире; от своих богаделен я тоже отказался, и…

Виктор. От каких богаделен?

Уолтер. У меня было три дома для престарелых. На стариках зарабатывают большие деньги — это не трудно понять: дети не знают, что делать, дети в отчаянии — куда им сбыть престарелых родителей? Но с этим делом я тоже покончил. И бросил играть на бирже. Теперь половину времени я провожу в городских больницах. И представьте себе — ожил. Впервые в жизни чувствую себя человеком. Я врач, и я лечу — больше ничего. (Пытается заговорщически улыбнуться.) Конечно, иной раз и теперь выдоишь кого-нибудь побогаче, но только так, чтоб самому хватало на жизнь — не больше.

Он говорит так, словно только ради этой исповеди и шел сюда, и теперь ждет, что ему ответит Виктор.

Виктор. Что ж, очевидно, все это здорово…

Уолтер. Вик, всего, что мне надо сказать тебе, не переговоришь и за месяц! У меня никогда не было друзей — это для тебя не новость, а теперь они есть. Да, есть, и хорошие. Слишком многое в жизни приходит не сразу. Начинаешь жизнь, желая быть первым, а чтобы быть первым, надо быть фанатиком, это закон — и против него не попрешь. Тебе надо все больше и больше знать, а у тебя все меньше и меньше времени. И ты беспощадно выпалываешь из своей жизни все лишнее, включая людей. Но когда-нибудь все равно наступает момент, когда ты понимаешь: нет, не ты сделал все, что хотел в жизни, а жизнь сделала с тобой все, что хотела, превратив тебя — человека — в еще одно приспособление для извлечения денег из других людей. И постепенно все глупеешь. Каких только фокусов не проделывает с человеком чувство власти над ближним. Тебе кажется, что страх, который ты вселяешь в людей, заставляет их любить тебя. И ты в ответ на это сам начинаешь любить их. А потом все рассыпается и остается один страх. Однажды я обнаружил себя в собственной гостиной, пьяного, с ножом в руке и твердым намерением убить собственную жену.

Эстер. О боже!

Уолтер. Да, да, и я чуть не сделал этого. Но когда человек спятил — если, конечно, не навсегда, — в этом есть свой плюс. Ты начинаешь видеть этот ужас, не тот, когда волосы дыбом, а тот медленный, ежедневный страх, в котором разом все — и честолюбие, и осторожность, и жажда денег. И главное, что мне хотелось сказать тебе, когда я думал о встрече с тобой, — это что именно ты помог мне понять самого себя.

Виктор. Я?

Уолтер. Да. Тем, что ты сделал. Я долго не мог этого понять, Вик. Ведь если по совести, ты был способнее меня. И когда ты столько лет продолжал тянуть свою лямку в полиции, мне казалось… Понимаешь, пока я не заболел, мне даже не приходило, не могло прийти в голову, что ты просто сделал выбор.

Виктор. Выбор? Какой?

Уолтер. Ты хотел жить настоящей жизнью. А это дорого обходится! (Он заметил, что, наконец, затронул в Викторе какую-то струнку.) Представь себе, я дошел до страха перед собственной работой. Под конец я не мог оперировать. Бывают случаи, когда, оставь человека в покое — и он может прожить еще год-два, а положи его на стол — и он может умереть у тебя под ножом. Практически решение зависит от тебя. И случается, что вытаскиваешь пустой номер. И на это можно идти, если твердо знаешь — ради чего. Или, наоборот, — если вообще об этом не думаешь. Так я и делал. До поры до времени. Потом у меня пошли неудачи, одна за другой, и за всеми ними стояло одно и то же — люди поступали ко мне от других специалистов с диагнозом: неоперабелен. И мне вдруг сделалась ясна цепь причин, заставлявших меня браться за это дело. Я трижды шел на риск, имея минимум шансов, и трижды терпел поражение. Но если так — спрашивается: как я могу идти на риск там, где умывают руки даже самые компетентные люди. Самый простой ответ: иду на риск, чтобы добиться невозможного, чтобы посрамить конкурентов. Ну что ж, великолепно! При одном условии: не углубляться и подавить в себе потребность узнать, что же лежит там, за этим? Но я углубился. И понял: там, глубже, лежит страх. Он лежит в самом центре моего существа и все эти тридцать лет направляет мои руки хирурга, и мой разум, и мое честолюбие.

Виктор. Страх перед чем?

Уолтер. Перед тем, что когда-нибудь со мной может стрястись (бросает взгляд на центральное кресло)… то же, что с ним. Однажды вечером узнать, что просто так, вдруг, ни с того ни с сего ты сбит с ног, раздавлен, унижен. Ты ведь знаешь, о чем я говорю? И не поэтому ли ты выбрал другой путь?

Виктор. Да, и поэтому. Хотя были и другие причины.

Уолтер. Вик, мне казалось, что главное — забраться на самую верхушку, а кончилось тем, что я завяз в болоте успеха и чековых книжек. Я стал неприкасаемым, я рисковал жизнью других людей, чтобы снова и снова доказывать самому себе, что обладаю сверхчеловеческой силой. Разница между тобой и мной в том, что ты никогда не утверждал себя за счет других людей. И я научился уважать это в тебе, Вик. Ты просто старался быть полезным людям.

Виктор поднял глаза, он колеблется, еще не зная, как отнестись к словам брата.

И разве не странно, что только недавно, на больничной койке, впервые с тех пор, как мы были мальчишками, я обнаружил в себе… братское чувство. Такое, каким оно когда-то было. И мне кажется, я даже знаю, как нам снова стать друзьями.

Виктор. Что ж, очень рад.

Уолтер. И я знаю, почему у тебя все так сложилось в семье — хотя в наше время это редкость. И почему твой парень в полном порядке. Вы правильно жили, вы счастливые люди, и вы сами это знаете.

Эстер. Ах, Уолтер! Я и сама не знаю — что я знаю!

Уолтер. Мне не дает покоя одна идея, пусть она покажется тебе нелепой, но прежде чем отвергать ее, очень прошу тебя — все-таки подумай. Насколько я понял, ты еще не решил, что делать дальше. Когда ты собираешься в отставку?

Виктор. Это решится на днях. Я еще думаю.

Уолтер. Так подумай и над тем, что я хочу тебе предложить. Мы ищем людей для нового дела. Работа административная — нечто вроде бюро связи между учеными и правлением фирмы. Мне уже несколько раз приходило в голову, что такая работа как раз для тебя.

Эстер. Лучше и не придумать!

Виктор. А что я там мог бы практически делать?

Уолтер. Идея пока еще существует в общей форме, но там понадобятся люди с определенными знаниями, которые…

Виктор. У меня нет диплома.

Уолтер. Но ты же когда-то занимался аналитической химией, математикой и физикой, и этого как базы тебе должно хватить. А если тебе захочется что-то освежить, походишь на вечерние лекции. Так как же?

Виктор. Хотелось бы узнать обо всем этом поподробнее.

Эстер. Если бы он наконец мог заняться наукой, это было бы так замечательно. Ведь это единственное, чем ему по-настоящему хотелось заниматься.

Уолтер. Я знаю. Очень жаль, что из этого ничего не вышло. (Повернувшись к Виктору.) А устроить тебя ничего не стоит! Я председатель комиссии, я могу сделать это запросто.

Входит Соломон, все с удивлением поворачиваются к нему.

Соломон. Простите, не обращайте на меня внимания, я сожалею, что вас перебил. (Он достает из портфеля апельсин и, уже направившись обратно в спальню, останавливается и обращается к Уолтеру.) Об этой арфе. Если вы решите продавать мне все на круг, я, пожалуй, рискну набавить еще пятьдесят долларов. Хотя резонатор у нее треснул и ее надо позолотить заново, и, кроме того, я же ее буду продавать не кому-то с улицы, а отнесу в магазин, и там мне дадут за нее хорошо если триста семьдесят пять и ни центом больше. Вы меня понимаете? Или вы думаете, что у меня есть время сидеть и ждать на нее покупателя? Значит, все это вместе будет стоить тысяча сто пятьдесят, и никто из нас никому не будет делать одолжения.

Уолтер. Смотрите-ка, лед тронулся!

Соломон. Я честный человек! И вам не придется возиться с разными оценками и скидками. Хорошо? И можете не торопиться. Я подожду. Я к вашим услугам. (Он быстро и озабоченно исчезает в спальне.)

Эстер (начиная смеяться, Виктору). Где ты его откопал?

Уолтер. Он просто великолепен! С него началась профессиональная этика!

Эстер заливается смехом, Уолтер вторит ей. Наконец, и Виктора начинает разбирать. Перестав смеяться, Уолтер поворачивается к Виктору.

Так как же, Вик? По рукам?

Смех затих. Только на лице Виктора еще тают остатки улыбки. Он смотрит в пустоту, словно силясь что-то решить.

Начинает казаться, что он вообще никогда не заговорит. Наконец он поворачивается к Уолтеру.

Виктор. Я никак не пойму, чего ты от меня хочешь?

Эстер. Зачем ты так! Ты к нему несправедлив!

Виктор. При чем тут справедливость? Мы говорим о достаточно важных вещах. (Уолтеру.) Не подумай, что я не ценю всего сказанного тобой, Уолтер. Но наши отношения давно сложились так, а не иначе. И поэтому мне странно, что мы так вот вдруг начинаем говорить о…

Уолтер. Я сам люблю брать быка за рога, но, может, не надо сразу за оба? Наши отношения так запутаны, что для начала, может быть, стоило бы просто попробовать…

Виктор. Попробовать можно. Но не кажется ли тебе, что это будет трудновато для нас обоих??

Уолтер. Странно ты рассуждаешь, Виктор! По-моему, нелепо надеяться после стольких лет молчания выяснить все разом, за один разговор. Мне просто казалось, что если проявить хоть чуточку доброй воли, то мы… мы… А, к черту. (Хватает пальто.) Вытряси сколько сможешь из этого старика, мне ничего не нужно. (Он протягивает руку Эстер, силясь улыбнуться.) Извини, Эстер, так получилось, но я все равно рад был тебя видеть… Может быть, как-нибудь увидимся, Вик. Всего доброго! А за этими платьями я завтра пришлю. (Он направляется к двери. В глазах у него слезы.)

Эстер. Уолтер!

Уолтер останавливается и вопросительно смотрит на нее. Она беспомощно оглядывается на Виктора.

Уолтер. Ты обижен на меня, а я не чувствую за собой вины. И это сбивает меня с толку. Я не понимаю, в чем дело. И хочу, чтобы ты это знал.

Эстер. Дело не в обиде, Уолтер.

Виктор. Просто мне показалось немного странным твое предложение. За последние двадцать пять лет я не открыл ни одной научной книги. Как я войду после этого в исследовательскую лабораторию?

Эстер. Но Уолтер считает, что у тебя достаточная база для того, чтобы…

Виктор. Любой школьник знает сейчас химию лучше меня, Эстер. Физику тем более. Бог с тобой, Уолтер, можно подумать, что ты вчера родился.

Уолтер. Я уверен, что ты сумел бы найти себя в этом деле.

Виктор. В каком? Таскать бумажки из одного кабинета в другой?

Уолтер. Это несерьезно.

Виктор. Почему несерьезно? То, что я твой брат, рано или поздно перестанет играть роль. Я двадцать восемь лет ходил на полицейские дежурства, и это вряд ли прибавило мне данных для научной работы. Зачем ты завел этот разговор?

Уолтер. Сколько раз нужно объяснять тебе это? Я абсолютно откровенен с тобой!

Виктор. Думаю, что это не совсем так.

Уолтер. Почему? Неужели ты считаешь, что я…

Виктор. Когда человек говорит то, что ты сказал всего несколько минут назад…

Уолтер. А что я такого сказал?

Виктор. Тебе очень жаль, что „ничего не вышло из моих занятий наукой“ — примерно так?

Уолтер. Да, а что в этом дурного?

Виктор. Ну, знаешь, это уж ни в какие ворота…

Уолтер. Но мне действительно жаль. И всегда было жаль.

Виктор (указывая на центральное кресло). Было время, когда тут сидел один человек, сидел, уставясь в пространство. Ты еще помнишь это?

Уолтер. Помню и очень хорошо. Я посылал ему деньги каждый месяц.

Виктор. Верно. Каждый месяц. По пять долларов.

Уолтер. Я не мог посылать ему больше пяти долларов. Но при чем тут ты?

Виктор. То есть как при чем тут я?

Уолтер. Вот именно, при чем?

Виктор. А как ты думаешь, откуда брались деньги, на которые он жил?

Уолтер. Виктор, ты сам так решил, тебя никто не заставлял. Я, во всяком случае!

Виктор. Я решил!

Уолтер. У пас однажды был длинный разговор с тобой в этой самой комнате.

Виктор. Какой разговор?

Уолтер. Разговор вскоре после того, как вы с отцом перебрались сюда. И мы с тобой прекрасно поняли друг друга. Я сказал тогда, что закончу образование, пусть хоть земля треснет, и советовал тебе сделать то же самое. Больше того, я предупреждал тебя: не дай ему сломать твою жизнь! (Обращаясь к Эстер.) И, по-моему, на вашей свадьбе я говорил вам то же самое.

Виктор. Но кто-то же должен был позаботиться о нем!

Уолтер. Он не был болен и прекрасным образом мог работать.

Виктор. Работать? В тридцать шестом? Без денег, без профессии?

Уолтер. В крайнем случае мог жить на пособие! Кто он такой был, в конце-то концов? Король в изгнании, что ли? А что делали тогда, в тридцать шестом, остальные сто пятьдесят миллионов? Как-нибудь не пропал бы! Надеюсь, что ты хоть теперь это понял?

Виктор. Хватит с меня. Опять та же старая песня. Пошли отсюда, Эстер. (Быстрыми шагами направляется к спальне.)

Уолтер. Вик, погоди. (Пытается остановить Виктора, тот отдергивает руку.) Я вовсе не хочу унизить его. Я его тоже любил по-своему.

Эстер. Послушай, Вик, может, вам в самом деле стоит поговорить об этом?

Виктор. Не думаю. Мне совершенно все равно, что он может мне сказать. (Снова поворачивается, чтобы идти в спальню.)

Уолтер. Он тебя эксплуатировал!

Виктор останавливается и поворачивается к Уолтеру с искаженным злобой лицом.

Это тебе тоже все равно?

Виктор. Договоримся раз и навсегда: я не был ничьей жертвой.

Уолтер. Именно это я и пробую тебе объяснить. Я вовсе не пытаюсь смотреть на тебя сверху вниз.

Виктор. Нет, пытаешься! Ты и не подумал бы говорить мне все это, если бы у меня был достаточно толстый бумажник! Прости, но этот разговор мне не по душе. У меня не было выбора. В холодильнике— хоть шаром покати, а он сидел вон там с отвалившейся челюстью. Не я завел этот разговор. Но когда ты начинаешь твердить о свободе выбора и о том, что мне следовало заниматься наукой, приходится отвечать.

Уолтер. Понимаю. По-твоему, все было иначе. Допустим, но как — иначе? Объясни.

Виктор. Ты только недавно выздоровел. Может, не стоит растравлять себя этими разговорами?

Уолтер. Стоит. Это важно для меня!

Виктор. Не думаю. Все давно прошло и забыто.

Эстер. Я верю, что Уолтер пришел сюда от чистого сердца, а ты даже не желаешь подумать над его предложением.

Виктор. Я уже сказал, что подумаю.

Эстер. Заранее зная, что откажешься! А по-моему, гораздо лучше прямо сказать ему всю правду. Хуже, чем есть, все равно не будет.

Виктор. Какую правду? О чем ты…

Внезапно из спальни появляется Соломон.

Эстер. Боже мой, что вам еще надо?!

Соломон. Я просто хотел, чтобы вы не подумали, что я не согласен сделать вам оценку. Если вы настаиваете, я могу.

Эстер. А вы не могли бы оставить нас в покое?

Соломон (неожиданно ткнув пальцем в Виктора). Что вы все к нему пристали? Он полицейский! Я — оценщик, он — доктор, а он — полицейский. Что вы думаете, кому-нибудь станет хорошо, если вы разорвете его на куски?

Эстер. Виктор, я тебя прошу: или он или мы, но кто-то должен уйти из этой комнаты!

Соломон. Не надо волноваться, Эстер, разрешите, я… (Быстро подойдя к Уолтеру.) Доктор, слушайте меня, я дам вам совет: вы оставьте это с налогом! Я вам скажу, что может получиться: вы получите скидку в этом году, но откуда вы знаете, что они не перерешат все дело через два-три года и вам не придется доплачивать вашу разницу? Не мне вам говорить, что на федеральное правительство никогда нельзя положиться. Я очень хорошо вижу, что вы хотите оказать им любезность (к Эстер), но пройдет два-три года, пока вы узнаете, во что ему может обойтись эта любезность. Другими словами, я хочу сказать вам, дети мои, что…

Эстер. Что вы хотите сами заполучить эту мебель?

Соломон (кричит на нее). Эстер, если бы я не хотел эту мебель, я бы не покупал эту мебель! Ну, что они могут здесь решить? Все это будет еще зависеть не от них, а от федерального правительства, как вы не понимаете? А раз они сами не могут все решить, так лучше пусть бросят это занятие! И, пожалуйста, послушайте меня и сделайте, как я вам говорю! Я не такой уж дурак! (Дрожа от возбуждения, уходит в спальню.)

Уолтер. Пожалуй, то, что он сказал, разумно. Возьми и продай ему все это на корню, Вик! Может, после этого нам удастся сесть и нормально поговорить. А то обстановка действительно не очень подходящая. Я позвоню тебе на днях?

Виктор. Конечно, звони.

Эстер. Вы оба сошли с ума! Мы отдаем мебель задаром только потому, что ни у кого не повернулся язык сказать самые простые вещи. Гляжу на вас и не верю глазам своим!

Уолтер. Не так все это просто, Эстер.

Эстер. А, какого черта! Тогда скажу я! Так вот, когда он пришел к тебе, Уолтер, попросить пятьсот долларов, которые были ему нужны, чтоб дотянуть до диплома…

Виктор. Эстер! Зачем ты…

Эстер. Затем, что это стоит между вами! И, может, Уолтер объяснит тебе, как это вышло? То есть я хочу сказать, что… Господи, да будем мы, наконец, говорить начистоту?! (Без паузы обращаясь к Уолтеру.) Потому что это его ошеломило, Уолтер, он никогда в этом не признается, но он шел к тебе, не допуская мысли, что ты откажешь. И когда ты отказал…

Виктор. Эстер, он же тогда только начинал…

Эстер. По твоим рассказам это выглядело иначе! Не перебивай меня! (Уолтеру.) У тебя уже был дом в Гринвич-вилледж, ты был уже вполне устроен, разве не так?

Виктор. При чем тут дом? Не дал — значит не мог…

Уолтер. Нет, нет… Я… я все же мог бы наскрести эти деньги. (Он медленно опускается на стул, не снимая пальто.) Вик, сядь на минуту.

Виктор. Не понимаю, зачем тебе понадобилось…

Уолтер. Раз уж мы начали этот разговор, лучше его не откладывать. Мы никогда не говорили об этом. А поговорить, наверное, стоит. Да, это было подло, но, признав это, я не могу поставить точку. Через три дня после того… как ты приходил, я все-таки позвонил, чтобы предложить тебе денег. Ты знал об этом?

Виктор. Куда ты звонил?

Уолтер. Сюда. Я говорил с отцом, и он мне сказал, что ты пошел служить в полицию, а я ему сказал, что он не должен был этого допускать. Я сказал, что у тебя хорошая голова и если тебе хоть немного повезет, ты можешь чего-то достичь в науке, а пойти в полицию— значит попусту растратить свои силы! Он ответил: „Виктор хочет мне помочь, как я могу помешать ему в этом?“

Виктор. Ты сказал ему, что готов дать мне деньги?

Уолтер. Виктор, ты помнишь эту беспомощность в его голосе? Как раз в то время? Когда только что умерла мама и почва ушла у него из-под ног?

Виктор. Постой, дай мне разобраться. Ты сказал ему…

Уолтер. Бывают такие разговоры — сам знаешь, — что потом, вспомнив их, никак не можешь объяснить, почему ты одно сказал, а другого не сказал. Вы с отцом были нужны друг другу гораздо больше, чем я вам, а вы мне. Это так, хотя я иногда и ругал себя за недостаток сыновних чувств. И когда он сказал, что ты хочешь ему помочь, мне стало неловко влезать в это, я понял, что не имею права становиться между вами. Навязываться.

Виктор. Тогда все ясно. Он несколько раз говорил о звонке и ни разу о деньгах.

Уолтер. Ты никогда не был безразличен мне. Я позвонил сюда, чтобы одолжить тебе эти деньги, но неужели ты сам не понимаешь, что после разговора с ним это стало невозможно?

Виктор. Я же сказал: все ясно.

Уолтер. А я прошу тебя сказать то, что ты думаешь.

Виктор. Что я думаю? Думаю, что все вышло… очень удобно для тебя. Если ты считал, что отец так много для меня значит — а это так и было, — почему ты решил, что нас разлучат с ним какие-то пятьсот долларов? Я бы продолжал его содержать. А твои деньги просто помогли бы мне закончить колледж. Так что не вижу смысла в твоем объяснении.

Уолтер. А в каком объяснении ты видишь смысл?

Виктор. Ты не дал мне денег, потому что не хотел их дать.

Уолтер. Не слишком ли просто?

Виктор. По-моему, все сводится именно к этому. Я вовсе не считаю, что ты был обязан это делать. Но когда хотят кому-то помочь, то помогают, а не хотят — не помогают… Не понимаю, зачем ты вообще завел этот разговор.

Уолтер. А тебе хоть изредка разве не хочется вытащить старые занозы?

Виктор. Хочется. Но, судя по началу, мы вряд ли эти старые занозы вытащим.

Эстер. Виктор, мне кажется, Уолтер достаточно ясно дал понять, что он хочет твоей дружбы.

Виктор. Предлагая мне работу и двенадцать тысяч долларов в придачу?

Уолтер. А что в этом плохого? Что еще я могу тебе предложить?

Виктор. Ас какой стати ты вообще должен мне чго-то предлагать? Что меня надо — спасать? Что, собственно говоря, случилось?

Уолтер. Просто я думал: раз есть работа, которая тебе по плечу, которая может прийтись тебе по душе, то я…

Виктор. Уолтер, у меня нет образования. О чем ты говоришь? Думаешь, взял нырнул — и двадцать восемь лет как волной смыло! В жизни платишь за каждый шаг. Я заплатил за все, и кончено! Мне платить больше нечем. И ты за свое, как видно, рассчитался сполна. Жены у тебя нет, семьи у тебя нет. Есть дом, где ты бродишь как неприкаянный. Но разве ты мог бы сейчас пойти домой и начать все сначала, на голом месте? В этом все дело! Об этом мы и говорим с тобой сейчас, здесь, на этом чердаке. О чем же еще? И уж раз зашел разговор, позволь тебе напомнить, что мужчине не говорят таких вещей при жене.

Уолтер. Каких вещей?

Виктор. Нас не нужно спасать, Уолтер! Я делал дело, которое считал нужным, и делал его честно. Ты говорил, что покончил с мышиной возней. Но, по-моему, ты с ней не покончил, ты увяз в ней. И может быть, еще глубже, чем раньше.

Эстер. Виктор, я хочу уйти.

Виктор. Подожди, прошу тебя. Он хотел высказаться — и он высказался. Теперь я отвечу. Я не могу ему не ответить.

Эстер. А какой в этом прок?

Виктор. Какой прок? Неужели ты вдруг вообще перестала хоть что-нибудь понимать? (Он поворачивается к Уолтеру, дрожа от гнева.) Что ты пытаешься мне доказать, Уолтер? Что все в моей жизни было зря? В этом ты хочешь меня убедить? Чего ты хочешь?

Уолтер. Я хотел быть тебе полезен. Я думал, что смогу тебе помочь. Стоит ли жить, если снова и снова повторять старые ошибки? Я решил не упустить случай хотя бы сейчас, раз упустил его раньше. И если окажется, что ты не способен разговаривать со мной по-другому и вообще не представляешь себе других отношений между нами, то этим ты накажешь только самого себя.

Виктор. Как это уже было однажды? Ты это хочешь сказать?

Уолтер. Ну что ж, да. Я хочу сказать именно это.

Виктор. Я так и предполагал. Иначе говоря, никакой проблемы нет и не было. Я ее выдумал.

Уолтер. Виктор, не мои пятьсот долларов виной тому, что ты не получил диплома! Ты мог преспокойно оставить отца и учиться дальше. Ничего бы с ним не случилось!

Виктор. А двенадцать миллионов безработных — это что, плод моего больного воображения? А то, как я по ночам заставлял себя таскать прелый салат в греческом ресторанчике на углу, — это мне приснилось? А то, как мы в поисках съедобных кусков копались в гнилых грейпфрутах?

Уолтер. Я не собираюсь отрицать…

Виктор (прямо в лицо Уолтеру). Мы здесь питались отбросами, понимаешь, ты, чистоплюй!

Эстер. Но какой же смысл…

Виктор (к Эстер). И ты туда же? Хочешь убедить меня, что ничего этого не было? (Уолтеру.) А как быть с тем, что он пережил? Человек стыдился выйти на улицу!

Эстер. Но, Виктор, его уже нет.

Виктор. Бросьте твердить мне, что его уже нет! Ведь тогда-то он был— и не где-нибудь, а здесь. А то, что тогда вдруг ушло из-под ног все, на чем мы стояли, это тоже я выдумал?

Эстер. Нет, дорогой, но теперь ведь все по-иному..

Виктор. Теперь по-иному? Взятки и вымогательство везде — сверху донизу, в школе царит черт знает какой дух, тысяча взрослых остолопов спускает в ночных клубах больше денег, чем целый квартал зарабатывает за год! Я целыми днями — на улице, у таких, как я, нет времени читать о том, как мы хорошо живем! По мы, черт бы нас драл, та самая сила, которая еще держит этот город в узде. И когда он однажды снова сорвется с цепи, благодарите бога, если у вас останется крыша над головой! И ты говоришь мне, что я мог оставить его здесь на твои пять долларов в месяц? Извини, но это слишком крепко засело у меня в мозгах — не вытряхнешь. Когда хотят мириться, не приходят дурить людям голову. Здесь, в этом доме, на тебе лежала ответственность, но ты ушел от нее. И теперь иди. Я пришлю тебе твою долю. (Направляется в спальню.)

Уолтер. У него были деньги!

Виктор останавливается и поворачивается к Уолтеру, словно не расслышав.

Эстер (пораженная). Как?

Уолтер молчит, он не может сразу найти слова.

Виктор. Что ты сказал?

Уолтер. У него были деньги. Остались после кризиса.

Виктор. О каких деньгах ты говоришь?

Уолтер. У него было почти четыре тысячи долларов.

Эстер. Когда?

Уолтер. Когда они тут питались отбросами.

1

$

Молчание.

Виктор. А ты откуда знаешь?

Уолтер. Он просил меня куда-нибудь их пристроить.

Виктор. Их пристроить?

Уолтер. Да, незадолго до того, как он отправил тебя ко мне. (Помолчав.) Ты помнишь, что я тебе тогда сказал? „Спроси у отца“. Помнишь?

Виктор молчит.

Поэтому я и посылал ему столько, сколько посылал, и ни цента больше. А если бы хватило последовательности, вообще бы не посылал ничего!

Виктор садится. Долгое молчание. Ему становится стыдно, он ни на кого не смотрит.

Виктор. Значит, у него на самом деле были деньги? Лежали в банке?

Уолтер. Вик, он же в основном на них и жил до самой смерти. Ему не хватало того, что давали мы, ты сам знаешь.

Виктор. Но он несколько раз поступал на службу…

Уолтер. Которая мало что приносила. Он жил на свои деньги, можешь мне поверить. Я тогда же сказал ему, что если он даст тебе закончить колледж, я возьму на себя половину его расходов. Но он преспокойно смотрел, как ты носишься с работы на работу, чтоб прокормить его! И, глядя на это, я, черт меня побери, не хотел еще и себя приносить ему в жертву! Можешь ты это понять или нет?

Виктор, глядя на центральное кресло, вздыхает изумленно и гневно.

Тебе нет смысла задним числом сердиться на него, ты же помнишь, в какую дрожь его бросало при одной мысли, что он уже никогда ничего больше не заработает. И уже никто не мог его образумить!

Виктор. Но он же видел, что я с ним?

Уолтер. А откуда он мог знать, надолго ли это?

Виктор. Что ты хочешь этим сказать? Я же обещал ему, что я…

Уолтер. Знаю. Но он был уверен, что рано или поздно ты уйдешь.

Эстер. Я видела, он все время боялся, что Виктору это надоест.

Уолтер. Это можно назвать по-разному. Можно и так.

Эстер. Я знала это! Господи, когда же я, наконец, научусь верить тому, что вижу собственными глазами!

Уолтер. Больше того. Скажу тебе честно, Вик. Мне самому не приходило в голову, что тебя так надолго хватит… Теперь ты хоть видишь, какая это была нелепость — вся твоя преувеличенная возня с ним? Не говоря о том, чего тебе это стоило!

Эстер (печально). Теперь он видит.

Уолтер. Я пришел сюда, уверенный, что мы с тобой сможем работать вместе. Я бы очень хотел попробовать.

Виктор молчит и смотрит на центральное кресло.

Виктор. Почему ты не сказал мне, что у него были деньги?

Уолтер. Я сказал, когда ты пришел занимать их у меня.

Виктор. „Спроси у отца“?

Уолтер. Да.

Виктор. Но неужели бы я пришел к тебе за деньгами, если б хоть секунду думал, что у него есть четыре тысячи долларов? Что толку в намеках, которых я все равно не мог понять?

Уолтер. Постой, постой!

Виктор. Знаешь, Уолтер, кончим! Мне не пять лет, и незачем морочить мне голову! Ты знал, что у него есть деньги, ты приходил сюда много раз, ты сидел и видел, каково мне в этом мундире! А теперь ты считаешь, что я…

Уолтер. Но ты же не мог не знать, что у него есть кое-что?

Виктор. Чего ты от меня добиваешься?

Уолтер. Я хочу сказать, что я не сидел бы здесь и не ел отбросы, если бы у меня перед носом стояло это! (Показывает на арфу.) Она и тогда стоила несколько сотен, если не больше. Вот он твой диплом! Но если ты собираешься продолжать со мной эту игру в прятки, — пожалуйста, я не возражаю.

Виктор. Игру в прятки?

Уолтер. Да. Твой отец без гроша, твой брат сукин сын, а ты вообще ни при чем. Я сказал „спроси у отца“, потому что у тебя прямо под носом было доказательство того, что у него есть деньги. Ты знал это тогда и, уж конечно, знаешь сейчас.

Виктор. По-твоему, если у него оставалось несколько долларов, так я…

Эстер. Ты знал, что у него оставались деньги? Виктор!

Виктор. Я что, должен был припереть его к стенке? Он сказал мне, что у него ничего нет!

Эстер. Но ты-то думал иначе!

Виктор. Откуда я помню, что я тогда думал!

Эстер. Какая комедия! Ютиться в жалкой меблированной каморке, чтобы отдавать ему часть жалованья! Уже женившись, продолжать посылать ему деньги! Больше не иметь детей, жить, считая каждый цент! И все это время ты знал, что он просто цепляется за тебя? Ничего удивительного, что ты сам жил как парализованный. Ты сам не верил все эти годы ни одному своему слову!

Виктор. Не смей так говорить!

Эстер. Меня тошнит. От всей этой истории меня… (Плачет.)

Виктор. Но это тоже неправда.

Эстер. Лучше бы умереть — вот что правда!

Виктор (помолчав). Я вам скажу, что случилось. Хотите послушать? (Мельком взглянув на центральное кресло, поворачивается к Уолтеру.) Я передал ему твои слова, я сказал ему: „Уолтер посоветовал спросить у тебя“.

Уолтер. И что же он ответил?

Виктор. Он засмеялся, словно услышал глупую шутку. Потому что мы на самом деле ели с ним отбросы. И я так и не знал, как же я должен все это понять. Я говорю тебе правду. С тех пор не проходило недели, чтобы я снова и снова не слышал этого смеха… Я просто не знал, куда деваться. И вот однажды я вышел из дома и пошел в Брайант-парк, знаешь, за публичной библиотекой. Там сидело столько людей, что травы не было видно. Огромная ночлежка под открытым небом. На некоторых еще были начищенные туфли и приличные шляпы — обанкротившиеся бизнесмены, юристы, первоклассные инженеры. Я видел все это и раньше, но вдруг — ведь бывает так, — вдруг я это увидел. Увидел, что нет пощады никому, ни в чем. Сегодня — ты глава дома, глава фирмы, а завтра — превращаешься в ничто! За один день или за одну ночь. И тогда я, кажется, понял этот его смех. Не мог же он нарочно тянуть из меня жилы, ведь он любил меня!

Эстер. Любил!

Виктор. Он любил меня, Эстер! Он просто был в ужасе от мысли, что все может кончиться этой травкой. А тогда уже перестают думать о любви или нелюбви, думают лишь о том, чтобы выжить. И мы с тобой испытали это на собственной шкуре. Существует долг, и надо его выполнять, Эстер. А иначе — о чем мы тут говорим? И даже если у него что-то оставалось, то это…

Эстер. Если!..

Виктор. Да. А, впрочем, какая разница? Главное — что он больше никому и ничему не верил, и это было самое невыносимое! (В сторону Уолтера.) Этот плюнул ему в лицо. Моя мать… В ту ночь, когда он сказал нам, что разорен, моя мать… она сидела вон на том диване, в вечернем платье, собиралась на какой-то званый ужин, а на нем был смокинг. И когда он заставил всех нас сесть и сказал нам, что все кончено, ее вырвало, прямо ему на руки. Тридцать пять лет, а я вижу все, как сейчас. А он сидел, и у него появилось такое выражение… Я ни разу не видел у человека такого лица. (К Эстер.) Можешь не объяснять, согласен, это было нехорошо — то, как меня водили за нос. Но если тебя воспитали и приучили верить в людей и ты напичкан этой благоглупостью, ты за нее и держишься. Тут уж ничего не поделаешь. Я думал, что если я останусь с ним и если он увидит, что хоть кто-то относится к нему по-прежнему… я не могу этого объяснить, но я не хотел, чтобы все это рухнуло.

Уолтер. Что-то у тебя не сходятся концы с концами. И ты сам это видишь. Разве речь шла об этом? Так-таки все вдруг взяло и рухнуло. Да разве когда нас воспитывали, нас учили верить в людей? Чушь! Нас учили добиваться успеха, вот как нас воспитывали. Иначе почему он уважал меня, а не тебя? Что рухнуло? В этом доме любовь и не ночевала. Когда мать должна была поддержать его, ее рвало. А когда он должен был поддержать тебя, он смеялся. Невыносимо было не то, что дом рухнул, а то, что никакого дома никогда и не было.

Эстер. Да разве может человек признаться себе в этом?

Уолтер. Ничего не попишешь! И дело не в том, что в этом доме отсутствовали добрые чувства. Дело в том, что здесь не было любви. Не было верности. Здесь вообще ничего не было, кроме взаимного денежного соглашения. Это и было невыносимо. А ты всю жизнь пытаешься откреститься от того, что видел собственными глазами.

Виктор. Откреститься…

Уолтер. Вик, я на собственной шкуре знаю, как это тяжело. Я сам целых тридцать лет швырнул псу под хвост, я старался, чтоб со мной не повторилась та же катастрофа. И я начал жить, только когда наконец понял, что никакой катастрофы и не было, никогда не было. Они никогда не любили друг друга — она сто раз говорила, что замужество погубило ее музыкальную карьеру. Нет, здесь ничего не рухнуло. И я больше не склонен везде и во всем видеть чье-то предательство. Моя жизнь теперь не зависит ни от кого, кроме меня. И раз так, я даже не боюсь время от времени верить другим людям. Я всегда хотел только одного — заниматься наукой, а превратился в высококвалифицированную болезнеизлечивающую деньгоделательную машину. А ты, который всегда боялся вида крови, чем ты занимаешься? Ты полицейский — это самая собачья профессия, которую можно себе представить. Мы выдумываем самих себя, Вик, выдумываем, чтобы откреститься от той правды, которую мы знаем. Ты выдумал себе жизнь-самопожертвование, жизнь — долг, но нельзя защищать то, чего никогда не было. Ты ничего и не защищал, ты просто отвергал ту правду, которую ты знал о них. И о самом себе. Вот что стоит сейчас между нами. Иллюзия, Вик. Я плюнул им в лицо, а ты взялся защищать их от меня… Нет, я просто увидел еще тогда то, что ты видишь только сейчас, — вот и вся разница. Я не враг тебе. Это тоже иллюзия, и если ты сумеешь от нее избавиться, мы сможем вместе… по-моему, ты сам это чувствуешь, а?

Виктор (поворачивается, чтобы посмотреть Уолтеру в глаза). Уолтер… (Обрывает сам себя.) Теперь скажи мне.

Уолтер. Что тебе сказать?

Виктор. Не знаю. Скажи мне что-то такое, чего мы друг другу недосказали.

Уолтер. О чем ты?

Виктор. Я стараюсь поверить тебе. Я хочу тебе поверить… Ладно, я скажу сам… Бывают дни, когда я даже не могу вспомнить, что я имею против тебя. И это как камень. Я смотрю на себя в стекла витрин и вижу эти залысины, я хожу по улицам и ничего не могу вспомнить. Так недолго и с ума сойти, когда не можешь вспомнить, в чем же было дело. Когда даже ненавидеть уже не можешь.

Уолтер. Потому что все это абстракция, Вик, и ты сам знаешь, что эго так.

Виктор. Ну, что ж, тогда давай зацепимся за что-то реальное. Все, что я услышал здесь, свелось к тому, что нам не стоило ломать из-за них копья. Я кругом ошибался, а ты… выходит, ты что-то сделал? И черт с ним, кто прав, кто виноват— меня это уже не интересует. Но если мы собираемся быть друзьями… (Обрывает себя.) Скажи, но тебе, тебе это хоть что-нибудь дало? Пожалуй, об этом я и пытаюсь все время спросить. Ты говоришь о том, что ты сделал. Но как тебе это удалось?

Уолтер. У меня просто не хватило тогда духу сказать тебе про его деньги — этого ты добиваешься? Да, я не решился назвать его в лицо обманщиком. А ты — при всех своих подозрениях, — ты решился? Тогда почему моя трусость — это преступление?

Виктор. Я совсем не о том. Ты даже не догадываешься, о чем я…

Уолтер. Нет, я догадываюсь, но я не из тех, кто сознательно калечит жизнь другим людям. В этом я ни за что не признаюсь, не дождешься!

Виктор. Уолтер, это моя жена: ты уйдешь, а нам с ней надо жить и смотреть друг другу в глаза! Это были наши родители, это был наш дом, а звучит все это так, словно мы были кучкой совершенно чужих друг другу людей! Что ты делаешь? Ты берешь все, что было, выдираешь, словно это гнилые зубы, и швыряешь в плевательницу? Но ведь (нехотя, через силу)… ведь существую еще и я, Уолтер!

Уолтер. Ты хочешь, чтоб я сказал: да, я погубил твою жизнь? Нет, ты сам сделал этот выбор. Ты мог выбирать и выбрал то, что хотел. И я не стану называть себя чудовищем, чтобы утешить тебя!

Виктор смотрит на него, словно видит его с небывалой ясностью.

Что я могу для тебя сделать, Виктор, ради бога, что?

Виктор. Ничего ты не можешь для меня сделать, и я для тебя — тоже.

Уолтер молчит.

Господи, как странно… Словно я разговаривал с тобой все эти тридцать лет. Словно, что бы я ни делал, ты откуда-то наблюдал за мной. Я так давно пытаюсь за что-то взяться… Но мне нужен был толчок — как же я не понимал этого? Оказывается, я ждал тебя… чтоб ты пришел, и вот мы снова здесь, в этом доме, как тогда, раньше, когда для нас еще не было ничего невозможного, и чтоб вдруг опять что-то стало возможным. Мне кажется — я сам раньше никогда бы этому не поверил, — но мне кажется, что я смотрю на себя твоими глазами и целыми днями жду… день за днем жду… Чего? Не знаю… Какого-то знака, что ли, что я для тебя сделал что-то. Или хотя бы, что ты так считаешь. Но я ничего для тебя не сделал, ведь так? Получается, что я (он смотрит на кресло) не помог даже ему! (Оборачивается к Эстер.) Даже тебе.

Эстер (в слезах). Ты любил его. И тебе должно быть безразлично все остальное. И не смей больше об этом думать. Ты сделал то, что хотел.

Виктор. То, что хотел, — нет. Даже ничего похожего. Я сделал то, что я сделал. Но это сделал Я. (Уолтеру.) Так же как ты сделал то, что сделал ТЫ. И пора на этом успокоиться и быть, наконец, в расчете. Я не могу с тобой работать, Уолтер. Я тебе не верю.

Уолтер. Всю жизнь только одна мысль — отомстить!

Виктор. Если бы ты пришел и у тебя за душой было что мне отдать, я бы заметил. Это я бы заметил! Но ты пришел просто для того, чтобы старина Виктор пожал тебе руку. И одобрил все, что ты делал. И тогда у тебя кроме уважения, карьеры и денег было бы еще одно долгожданное признание — ради него и нужен я, потому что мне ты поверишь как никому другому, — мое признание, что ты в самом деле образцовый парень! Так вот, этого ты от меня не дождешься. Не могу.

Уолтер (к Эстер). На этот раз он решил пожертвовать своим будущим, чтобы отомстить мне. (Виктору.) Ценою собственного банкротства, но доказать, какая я вероломная сволочь! Повеситься на моей парадной двери — укором моей совести!

Эстер. Никаких жертв он не приносил! Никаких! Оставь его в покое. Пожалуйста. Замолчи.

Уолтер. Вы сдались. Оба. Подняли руки и капитулировали перед жизнью. Вот и вся ваша философия. В вас кипит зависть!

Входит Соломон. Он с тревогой переводит взгляд с одного брата на другого.

И у вас даже сейчас не хватает духу это признать! Но ваше банкротство еще не дает вам никаких моральных преимуществ! Передо мной во всяком случае! То, что у меня есть, я сам заработал — по улицам ходят люди, которых уже не было бы на свете, если б не я. Да! (Направляясь к двери, указывает на центральное кресло.) Он был умнее всех нас. Он понял, чего ты хочешь, и он дал тебе это. (Внезапно протягивает руки, сжимает ими лицо Соломона и смеется.) Давай, старый остолоп, грабь их подчистую, они это любят! (Отпускает руки и поворачивается к Виктору.) Тебе никогда больше не удастся заставить меня почувствовать стыд!

Быстрыми шагами идет к двери. По дороге на полу прямо у него под ногами оказываются вечерние платья. При виде их он резко останавливается.

Виктор (пораженный силою происшедшего взрыва). Я пришлю их тебе.

Уолтер внезапно наклоняется, хватает платья и бросается к Виктору с криком, тыча в него этими платьями. Виктор прижат к стене.

Уолтер!

Соломон (приближаясь к ним). Доктор, доктор!

Он с трудом отстраняет их друг от друга. По лицу Уолтера вдруг пробегает униженная улыбка. Кажется, он предпочел бы сейчас провалиться сквозь землю.

Он поворачивается, едва взглянув на Виктора, доходит до двери и, расправив плечи, перешагивает через порог.

Виктор (нерешительно делая вслед за ним шаг к двери). Ему, наверно, не стоило бы выходить на улицу в таком состоянии…

Соломон (останавливая его). Пусть идет, что вы можете сделать?

Виктор идет к столу, берет свой револьвер и прячет его в кобуру. Соломон подходит к столу и собирает оставленные там Виктором деньги.

Ну, хорошо, идите сюда и давайте кончим это дело. Значит… Вы здесь имеете семьсот (вкладывает деньги в руку Виктору)… а теперь я вам даю…

Эстер. То, что я вижу, да?

Соломон вопросительно смотрит на нее.

Скажите, вы ведь верите тому, что вы видите?

Соломон (думая, что она хочет его упрекнуть). Да, и что?

Эстер. Ничего, все прекрасно. Вот вы — вы верите собственным глазам и, наверно, благодаря этому еще живете и действуете. Когда я впервые поднялась по этой лестнице, мне было всего девятнадцать лет, представьте себе, если это еще можно представить. И у него был брат, самый умный, самый прекрасный молодой доктор в мире. И он сам должен был стать когда-то и кем-то. (Она поворачивается к центральному креслу.) И здесь сидел довольно приятный безобидный джентльмен, который всегда ждал каких-то новостей. А теперь не пройдет недели, и люди, которых мы никогда не видели и о которых мы никогда не слышали, придут сюда и разберут все это по частям и унесут прочь Почему конец всегда бывает такой нелепый? Сколько раз я думала, что ему больше всего в жизни хочется поговорить со своим братом и что если бы им это удалось… Но брат пришел и ушел. А это чувство у меня все еще осталось… Не правда ли, ужасно? Мне всегда кажется, что еще один крошечный шаг, и вдруг появится что-то не от мира сего и поднимет всех нас на небо. Когда же ты перестанешь быть такой… дурой?

Соломон. У меня была дочь, мир ее праху, она покончила с собой шестьдесят лет назад. И каждую ночь я ложусь спать, и она там сидит. И я вижу ее так ясно, как вижу вас. Но если бы случилось чудо и она бы снова стала жить, что бы я сказал ей? (Поворачивается к Виктору, протягивает деньги.) Значит, вы имеете семьсот, я даю вам восемьсот, девятьсот, тысячу, тысячу сто и еще пятьдесят за арфу. А теперь вы меня извините, у меня сегодня вечером много работы.

Соломон берет блокнот и карандаш и приступает к описи. Виктор складывает деньги.

Виктор (обращаясь к Эстер). Мы еще можем успеть в кино, если ты не раздумала.

Эстер. Пошли!

Виктор берет костюм и начинает вынимать его из чехла.

Не стоит, зачем?

Она поворачивается к Соломону.

Он смотрит на нее.

До свидания, мистер Соломон.

Соломон (поднимает голову). До свиданья, дорогая. Мне нравится ваш костюм. Он очень мил. (Возвращается к прерванной работе.) Эстер. Благодарю вас. (Выходит.)

Виктор. Когда начнете вывозить?

Соломон. С божьей помощью, если я еще немножко поживу на свете, так завтра прямо с утра.

Виктор. Я попозже зайду за костюмом. И здесь остаются мои рапира, маска и перчатки.

Соломон. Можете за них не беспокоиться.

Виктор. Я рад был с вами познакомиться, Соломон.

Соломон. Я тоже. И хочу вас поблагодарить.

Виктор. За что?

Соломон (взглянув на мебель). Э-э-э… Кто бы мог поверить, что я еще раз возьмусь за это дело?.. Идите уже. У меня еще так много работы…

Виктор (направляясь к двери). Желаю вам счастливо закончить все это.

Соломон. Счастливо или не счастливо — этого, мой мальчик, вы никогда не знаете до самой последней минуты.

Виктор (улыбается). Да, пожалуй. (Последний раз оглядев комнату.) Ну… пока.

Соломон (вслед уходящему Виктору). Пока, пока.

Теперь он совершенно один. Взяв блокнот и карандаш, чтобы снова приняться за работу, он смотрит по сторонам, и множество окружающих его вещей, бросающих вызов его старости, начинает действовать на него удручающе, он обеспокоен и даже испуган.

Рука его тянется к лицу, и он в растерянности теребит щеку. Потом замечает граммофон, поднимает крышку, отводит мембрану и нажимает кнопку пуска, чтобы проверить, работает ли пружина. Опускает мембрану на пластинку. Заиграла „смеющаяся пластинка“. Когда двое клоунов начинают свою болтовню, подавленность на лице Соломона уступает место удивлению. Теперь он улыбается. Он причмокивает и вспоминает. Потом он смеется и кивает в такт своим воспоминаниям. Потом хохочет и качает головой. Держится за голову и, не в силах унять смех, садится в центральное кресло. Откидывается на спинку и, развалившись в кресле, смеется до слез и беспомощно повизгивает.

Медленно опускается занавес.

Конец

1

Мамочка (итал.).

Content

Миллер Артур Ашер Цена

Артур Миллер Цена

Действие первое

Действие второе