Моспан Татьяна Викторовна

Сезон для самоубийства

Татьяна Моспан

Сезон для самоубийства

Рассказ

Нина Федоровна Потапенко повесила тяжелую сумку на крючок возле двери, достала ключ и, взглянув на часы, ахнула. Алексей скоро с работы придет, а у нее ужин не готов. Пробегала по магазинам, а что сейчас купишь? Она устало повела плечами и вздохнула. Хорошо, что ее никто не видит сейчас: ссутулившаяся, лицо серое, вытянутое, уголки губ опущены, словно обидел кто, — до чего же не похожа она на приветливую, улыбающуюся Ниночку Федоровну, как любили называть ее в школе коллеги, не молодые, разумеется, а те, кто знал ее давно, несколько лет.

Не похожа… Она попыталась улыбнуться, но невеселая гримаса только резче обозначила морщины у губ и еще больше состарила лицо. Быстро же она сдала, 57 лет, вроде бы и не возраст в наше время, да она еще год назад выглядела так, что все завидовали. Нина Федоровна плотно сжала губы, стерев с лица улыбку, и упрямо тряхнула головой. Э-э, да что теперь говорить… Похожа, не похожа, день у нее такой дурацкий получился, из рук все валится, да и на душе тоскливо. Вроде и не болит ничего, а тревожно как-то, неспокойно.

Она давно уже запретила себе поддаваться таким настроениям, вот только сегодня не могла ничего поделать. Шестое августа — день рождения ее бывшего мужа Ивана, и Нина Федоровна опять, помимо воли, возвращалась мыслями к той, прежней, жизни, раздражаясь и злясь на себя за эти воспоминания.

Она сняла сумку и толкнула дверь терраски.

Их домик-коттедж, как теперь модно называть, был крайним и стоял чуть поодаль от точно таких же хорошеньких уютных двухэтажных домиков, которые составляли целую улицу. Они приехали сюда семнадцать лет назад, когда муж демобилизовался по болезни, так и не дослужившись до звания подполковника, и их ничто не удерживало уже в пыльном Донбассе.

Здесь, в небольшом украинском городке, Нине Федоровне понравилось сразу, а больше всего их коттедж, раньше она могла только мечтать поселиться в таком. Половина домика — с терраской, большой гостиной, кухней — на первом этаже и с двумя небольшими комнатками — на втором — принадлежала им. Вторая половина — другой семье, очень приличным, милым людям.

Приехали они сюда втроем: она, муж, Иван Семенович, и дочь Вера. Потом Вера уехала учиться в Москву, закончила университет, вышла замуж и осталась жить в столице.

Если бы дочь не уехала от них, может быть, все по-другому повернулось. Если бы…

Год назад все это началось. Нет, началось, конечно, давно, а в прошлом году все вывалилось наружу, потому что ровно год назад она познакомилась с Алексеем. И как с горы все покатилось. «С цепи баба сорвалась», — шептались соседи. Ну и пусть! У них своя жизнь, соседская, а у нее, Нины Федоровны, своя. И она к ним со всякими советами не лезет.

Господи, ну почему она не ушла от Ивана раньше, когда Вере было пять лет, ведь и тогда было все ясно?! Да нет, глупости, ничего ей тогда ясно не было. Это сейчас, в свои пятьдесят семь, все то, что случилось и не случилось в молодости, видится совсем по-другому — легким и простым. Кажется, вот чуть-чуть бы не так, и… Ее ведь как воспитывали? Дом, семья, ребенок — все должно быть прилично, все, как у всех, а те отношения, которые существуют между мужчиной и женщиной, скрытые от посторонних глаз, те, ради которых все простишь и поймешь, в ее время обсуждать было не принято и стыдно… Да пустяки это, пустяки, о которых и говорить не приходится.

Они тогда еще в Донбассе жили, Верочке исполнилось пять лет, когда Нина Федоровна решилась на развод. Она попыталась объяснить все матери, путаясь и сбиваясь, и не смогла. Молодая, наверное, была тогда, все стыдилась чего-то. А мать… «Да ты с жиру, девонька, бесишься, плохого не видела, вот бил бы он тебе морду каждый день, ты бы по-другому запела», — выговаривала она.

Мать и заикаться про развод запретила, а тут еще все родственники горой встали. Куда? Какой такой развод, да с маленьким ребенком? Думать же надо, продолжала твердить ее мать. Ну, тяжеловатый у мужика характер (ну почему, почему они — и мать, и сестры пытались все объяснить характером Ивана!), а у кого он легкий-то? «Ты думаешь, я всю жизнь только пряники ела?» — мать и слышать ни о чем не хотела. Зять — офицер, все в дом несет, дочку любит и к жене хорошо относится, что еще надо? «На других бы посмотрела», — не унималась мать. И Нина Федоровна сдалась. Живут же как-то люди… И если родная мать ее не понимает, то про чужих и говорить нечего. А потом еще неизвестно, что может ждать ее впереди. Вот в этом сестры были правы.

Ей тогда и тридцати лет не было. Успокоилась Нина Федоровна, утихла. Близости с мужем не искала. Жила, как другие — все прилично, хорошо, чего же еще?

А потом Иван заболел, и они переехали в этот городок. Болезнь мужа окончательно примирила Нину Федоровну с жизнью. У других мужья пьяницы, а у нее… Та, интимная, сторона жизни для нее будто и не существовала. А для соседей они были образцовой семьей. Общий быт, дом, огород надо сажать, так и велось потихоньку.

Вера приезжала на каникулы, жила с родителями месяц-полтора, но в их отношения не вникала. Она даже больше тянулась к отцу и не понимала раздражения матери. Или не хотела понимать. Скрытная девочка, не узнаешь у нее ничего. В университете все нормально, живет нормально, посылки от них получает, денег тоже вроде бы хватает — вот и все у нее новости.

Однажды, когда Вера училась уже курсе на четвертом, Нина Федоровна попыталась ей что-то рассказать про их с отцом отношения. Взрослая девочка, самой скоро замуж выходить, что ж тут непонятно, — но так и не сумела ничего толком объяснить. Помнит: дочь вся съежилась, как от удара. «Он же больной, мама!» — вырвалось у нее. Он больной, но она-то, Нина Федоровна, здоровая красивая женщина, во всяком случае тогда она была именно такой, ей-то жить надо, а не кусать по ночам подушку. «Милочка моя, вам надо… э-э я уж не знаю, вы сами решайте, но помочь я вам ничем практически не могу», — бубнила врач-гинеколог, в очередной раз осматривая ее. Конечно, не скажет же она Нине Федоровне: заведете себе любовника, если с мужем не все ладно, а не ходите ко мне без конца на прием, не отвлекайте от дела. Ее приятельница Оксана твердила примерно то же самое. Устраиваются же как-то потихоньку другие, что из себя святую-то корчить! Нет, она, Нина Федоровна, конечно же, не святая. Семья, дом… Господи, зачем все это, если рядом живут два чужих человека, зачем?

Наверное, Оксана была права. Надо было жить, как другие, глядишь, и устроилось бы все, спустилось на тормозах, во всяком случае, никогда бы не произошло то, что случилось сейчас с ней.

Год назад она познакомилась с Алексеем и поняла… Да что там, как будто и не жила раньше. Ей пятьдесят шесть, а ему… Конечно, она ненормальная, на семь лет моложе себя мужика нашла. «Ну и жила бы с ним так, кому от этого плохо? Поболтали бы соседи и забыли, брань на вороту не виснет, — ругала ее подруга. — Зачем же на развод-то подавать?»

А Нина Федоровна, действительно, как с ума сошла. Повтори ей все то, что она кричала тогда мужу, со стыда бы сейчас сгорела. Полгода Иван Семенович крепился, без конца звонил Вере в Москву, просил повлиять на мать, но плюнул в конце концов, согласился на развод.

Жить ей с новым мужем, Алексеем, оказалось негде, и он въехал в их коттедж. Сначала только заходил на время, пока Иван Семенович в госпитале лежал, а потом, когда тот выписался, остался здесь совсем.

Положение, конечно, складывалось аховое. Нине Федоровне пришлось сразу же уйти из школы, где она преподавала историю, «Ничего, как-нибудь, — твердила сама себе, — устроюсь работать вахтером». Соседи с ней едва здоровались, жалели Ивана, а мать, когда она по телефону попыталась ей все объяснить, бросала трубку. «Умирать буду, а с ним, с новым своим, пусть не приезжает», — передали ей сестры.

Вот так они и жили почти полгода — втроем в одном доме. Нина Федоровна с новым мужем — на втором этаже, а Иван остался в гостиной на первом.

…Нина Федоровна, тяжело ступая по коридору, двинулась к кухне. «Не слышит он, что ли», — она с раздражением толкнула плечом дверь. Мужа, то есть Ивана, здесь не было. Она продолжала про себя называть его мужем — привыкла за тридцать три года совместной жизни — и даже бояться стала, как бы при Алексее не назвать его так. Однажды это произошло, и скандал был страшный. Нет, Алексей не стал кричать на нее, он просто молча оделся и уехал к матери в деревню. А она потом моталась за ним на попутках.

Видела бы ее дочь в тот момент! «Посмотри на себя, мама, люди же кругом!» — ей казалось, что она слышит раздраженный голос дочери. Люди, люди… Ей-то какое дело, она ведь не их, она себя на посмешище выставляет.

Нина Федоровна быстро переоделась и занялась ужином.

— Иван! — крикнула она из кухни.

Обычно муж всегда появлялся из своей комнаты, когда она приходила. Ей даже иногда казалось, — дикая мысль! — что они стали сейчас ближе, с тех пор как развелись и она расписалась с Алексеем.

Теперь Иван заходил на кухню, они мирно разговаривали, ну, совсем как прежде, в хорошие времена — ведь были же у них и такие, были! Но она видела, что он все время сидел настороже, и как только хлопала дверь на терраске, мгновенно поднимался и уходил к себе — не хотел встречаться с Алексеем. Хотя внешне отношения у них были вполне нормальными.

— Странно, — Нина Федоровна поставила в духовку мясо и направилась к бывшей гостиной.

Дверь толкнула без стука. «Вот Алексей бы увидел, взъярился», — запоздало подумала она и, войдя в комнату, остановилась на пороге.

— Иван! — тихонько окликнула она лежавшего на диване. — Иван! — позвала чуть громче и двинулась к нему.

Человек на диване не шевелился. Он лежал прямо на спине, только голова, удобно покоившаяся на подушке, была слегка повернута к стене.

— Спит, — сама себе сказала Нина Федоровна, окинув взглядом комнату.

На столе, в тарелке, лежала пустая ампула рядом со шприцем. «Ага, значит, медсестра уже была, сделала укол», — подумала она.

Иван Семенович вторую неделю получал ежедневные уколы кордиамина. Опять сердце прихватило, а в госпиталь ложиться отказался. Нина Федоровна и сама могла делать ему эти уколы, научилась, но сейчас, при такой ситуации, Иван от ее услуг отказался, да и Алексей бы не понял.

Она вздохнула. А что он вообще понял бы, Алексей? Нина Федоровна помрачнела. Опять заныл висок.

А ведь вот так подумать, Иван оказался единственным человеком, который смог ее понять. Ни дочь, ни родители, ни друзья — как оплеванная перед всеми ходит, людей стесняется. А Иван сам ей предложил поселиться с Алексеем на втором этаже. Пожалел… Куда ей в такие-то годы по квартирам мотаться?! Все знакомые только руками развели: ну надо же!

Господи, никому такого не пожелаешь! Живет сама как между двух огней. Ну жалко ей Ивана, жалко, да что теперь поделаешь? «Искала, искала свое счастье и нашла… к пенсии», — зло подумала она. Она вообще стала злая, издерганная. Даже когда Иван предложил ей с новым мужем жить в доме, она не выдержала, съязвила: «Что, боишься один остаться?» «Дура ты, — ответил он, и у нее упало сердце. — Жила бы так, кто тебе мешал».

Поздно, поздно ты это сказал, Ванюша. Да и как — так? А ведь посмотреть на них со стороны, кто не знает, — нормальная с виду семья. Она хозяйством занимается: жарит, парит все, Иван — огородом: что-то сажает, окучивает, теплицы возвел на зависть всей округе, навоз из деревни привозят, договорился с какой-то фермой. Вот только Алексей…

Нина Федоровна подошла к столику, чтобы забрать ненужную тарелку с пустой ампулой — все равно на кухню идти, прихватила еще бокал с недопитым холодным чаем, знала: Иван такой пить не будет, и уже повернулась, чтобы выйти, как ее внимание привлекла видневшаяся из-под клетчатого одеяла кисть руки мужа. Лунки ногтей отливали синевой. Или это ей так показалось?

Она остановилась, затаив на мгновение дыхание, и нерешительно сделала несколько шагов к дивану.

— Ваня, — почему-то шепотом произнесла она и опасливо дотронулась до высунувшейся руки.

Ее пальцы, не ощутив привычного тепла, замерли. А через секунду она, уже не соображая, что делает, рванула на себя одеяло.

Тело мужа, лежавшее почти прямо на спине, худое и невероятно вытянутое, производило жуткое впечатление.

Нина Федоровна отшатнулась. Тарелка, которую она все еще держала в руке как поднос, грохнулась на пол, и Нина Федоровна бросилась вон из комнаты. Не-ет! Она остановилась, опомнившись, и заставила себя подойти к дивану. Резко схватила руку Ивана и попыталась уловить пульс. Раз, два, три… да это же ее сердце ухает! Она наклонилась и приложила голову к груди мужа. Потом медленно выпрямилась и, шатаясь, пошла прочь. Иван Семенович был мертв.

Нина Федоровна отсутствующим взглядом окинула опустевшую комнату, стиснула пальцами виски.

Только что увезли труп Ивана. Конечно, все теперь ее осуждают, она, она одна во всем виновата.

Милиционер, молодой парень, лейтенант, кажется, что он там у нее спрашивал? A-а… ерунда какая-то. Протокол места происшествия, или как там это у них называется… Бумагу пишет, а на покойника смотреть боится. Вспомнив об этом, она скривилась, и подбородок опять задрожал. А ей все равно, уже ничего не боится.

Когда Ивана стали приподнимать, голова еще незастывшего тела откинулась назад, и открылся рот. Она испугалась, что он так и останется — с отвалившейся челюстью. «Подвязать, подвязать надо», — забормотала она и не успокоилась, пока соседка не принесла с кухни чистое полотенце. Тогда Нина Федоровна, как будто всю жизнь только этим и занималась, подвязала отвисший подбородок, осторожно обернув полотенце вокруг головы. Милиционер смотрел на нее, наверное, как на сумасшедшую.

Господи, как же она устала! Все вокруг казалось нереальным, как будто происходило где-то далеко-далеко: кто-то что-то говорил, доставал документы Ивана, а она сидела и молчала. Алексей появился, когда тело уже погрузили в машину. Она помнит, как его полное круглое лицо сделалось плоским от испуга и удивления. Потом он тоже что-то делал, говорил, что-то спрашивал у нее.

Нина Федоровна поднялась со стула. А куда он делся, Алексей, почему оставил ее одну? Она сморщилась. Ах, да, он пошел давать телеграммы родственникам. Пусть, пусть все приезжают…

Резкий звонок в дверь вывел ее из оцепенения.

Соседка, наверное. У Алексея свой ключ есть. Она сжала губы. Видеть никого не хотелось.

В дверь опять позвонили.

Нина Федоровна, с трудом передвигая ноги, шла по коридору. Оставили бы ее все в покое, неужели не понимают…

Замок щелкнул, и дверь распахнулась.

— Мама!

На пороге терраски стояла дочь Вера, рядом с ней ее муж Дмитрий.

Нина Федоровна шарахнулась в сторону и непонимающе уставилась на дочь с зятем. Если бы перед ней появился сейчас живой Иван, она удивилась бы меньше.

— Вы получили телеграмму? — глупо спросила она, уже через секунду понимая, что никакой телеграммы дочь получить не могла. — Алексей Яковлевич тебе позвонил? — и опять она запоздало подумала, что говорит ерунду. Иван умер сегодня, несколько часов назад, а от их городка до Москвы почти сутки ехать поездом.

— Мам, ну при чем здесь твой Алексей Яковлевич? — раздраженно пожала плечами дочь. — Мне позвонил отец…

— Как вы сказали, промедол? — Нина Федоровна в строгом темно-синем костюме сидела в кабинете с золотистыми шторами напротив следователя прокуратуры — Ковалюка Евгения Георгиевича, молодого, лет тридцати с небольшим, человека. — Ему кололи кордиамин. Уже вторую неделю, кажется, могу даже точно вспомнить, с какого дня.

— Не надо, — следователь непроницаемо смотрел на нее.

— Я не понимаю…

Эту ночь Нина Федоровна почти не спала. Забывалась на короткие мгновения и тут же, измученная, просыпалась, будто что-то толкало ее. Смерть мужа, внезапный приезд дочери с зятем, удивленное лицо Алексея и еще что-то такое, что тревожило и беспокоило ее…

Едва рассвело, она поднялась. Спустилась со второго этажа на кухню да так и осталась сидеть на стуле, не в силах подняться. Очнулась, лишь услышав шаги в коридоре. Дочь с зятем проснулись.

День, слава богу, начался, и начался он с истерики Веры. Она кричала на мать, вырывала из рук Дмитрия стакан с водой, когда он попытался ее успокоить. Хорошо, хоть Алексей ничего этого не видел, уехал с утра пораньше на завод, сказал: только заскочит на работу и тут же вернется.

Нина Федоровна, отчаявшись унять дочь, махнула на все рукой: а-а, делайте, что хотите, тоже мне, помощнички. Ей лично ни чего не надо, без них обойдется: и в морг сама сходит, и все, что положено, сделает.

Первая неожиданность поджидала ее в морге. Зять все-таки поехал вместе с ней — вроде бы как для поддержки, а Нине Федоровне это было без разницы: зять так зять, пусть хоть что-нибудь для покойного тестя сделает.

Морг находился в одноэтажном кирпичном обшарпанном здании, с виду напоминавшем барак.

Дмитрий, нетерпеливо крутя головой, указал Нине Федоровне на большую двухстворчатую дверь, больше похожую на ворота. Казалось, что из неплотно прикрытых створок потянуло каким-то необычным, непохожим ни на какие другие, запахом. Нина Федоровна, с трудом задерживая дыхание, старалась поменьше втягивать в себя этот тяжеловатый, насыщенный формалином воздух. Она вспомнила вчерашнее испуганное лицо молоденького лейтенанта милиции и выругала себя: «А еще людей осуждать…»

— Подождите-ка, — услышала она голос Дмитрия. Он толкнул одну половинку двери. Та легко подалась вовнутрь.

Нина Федоровна шагнула следом и опешила. Посреди громадного, прохладного даже в это южное августовское утро помещения стоял гроб, обитый чем-то бордовым. Чужое мертвое лицо с закрытыми глазами было спокойным и холодным. Нина Федоровна открыла от испуга рот, она не могла отвести от покойника взгляда. Мертвец в гробу словно притягивал ее к себе.

Внезапно сбоку открылась маленькая, незаметная в этом огромном помещении дверца, и оттуда вынырнул невысокий, кругленький человечек.

— Ваш? — кивнув на покойника, деловито спросил он.

Кое-как объяснив, что требуется, Нина Федоровна выбралась на воздух.

— С другой стороны вход, здесь хоронить выдают, — она старалась не раздражаться и говорить без злобы. Господи, ну что за человек ее зять, ничего толком не умеет. Не зря его покойник не любил.

Покойник? Она даже споткнулась от этой мысли. Что-то слишком быстро она привыкла к этому…

Но дурацкий случай с чужим мертвецом не шел ни в какое сравнение с тем, что случилось потом.

Здоровенный рыжий молодец, который открыл дверь, после того как Дмитрий минут десять непрерывно нажимал на кнопку, услышав фамилию Потапенко, хмыкнул и, не говоря ни слова, исчез. Вместо него вышел уже знакомый маленький кругленький мужчина и острыми глазками уставился на Нину Федоровну. И от этого взгляда ей почему-то стало не по себе.

— Справку, дорогуша, я выдам вам к обеду, — толстячок обращался к одной только Нине Федоровне, словно Дмитрия здесь и вовсе не было.

— А мне сказали — сразу с утра… — женщина беспомощно сжимала в руках сумочку. — А что такое? — встрепенулась она. — Ведь вскрытие ему делать не надо, вчера и врач «Скорой помощи» так сказала.

— Ну, врач «Скорой» — это одно, а мы другое… — неопределенно пробубнил мужчина, не сводя немигающего взгляда с Нины Федоровны.

— Как же так, ведь похороны завтра… — растерянно проговорила она.

— Завтра? — маленькие глазки моргнули, он хотел еще что-то сказать, но вовремя спохватился. — В общем так, за справкой часикам к двенадцати подходите, — резиновым голосом протянул он.

А вечером того же дня Нину Федоровну вызвали в прокуратуру. Так она оказалась в кабинете с золотистыми шторками.

— Нина Федоровна, — Ковалюк старался говорить мягко, не повышая голоса, — ваш бывший муж, Потапенко Иван Семенович, умер в результате внутримышечной инъекции наркотика — промедола. Вот заключение, можете ознакомиться, — следователь протянул бумагу через стол и внимательно посмотрел на сидевшую напротив женщину, пытаясь определить, поняла она его или нет.

А она широко раскрытыми глазами смотрела на следователя, окончательно одуревшая и измученная от сегодняшних хлопот. То, что она сейчас услышала, ошеломило ее.

— Послушайте, но ведь ему же нельзя промедол. Ему кололи кордиамин, — машинально повторила Нина Федоровна и тихо ахнула: — Глупость какая, да для него любой наркотик, как… — Она испуганно замолчала. Опять вспомнился кругленький мужичонка из морга, и особенно его сверлящий взгляд. «Так вот оно что, и справку не сразу дали, и в прокуратуру…» — запоздало поняла она и даже подалась вперед от этих мыслей.

Ага, наконец-то до нее дошло! Ковалюк выжидательно молчал.

— Может, здесь какая-то ошибка? Случайно… или не та ампула? — она молящими глазами смотрела на следователя. — Да нет, не может быть… — оборвала себя на полуслове, а в следующую секунду буквально задохнулась: — Он что, специально?

— А вы сами можете делать уколы? — не давая ей опомниться, быстро спросил Ковалюк.

— Да, внутримышечные, — медленно выговорила она, пытаясь понять, куда он клонит. — Однажды, это было два года назад, Иван тоже отказался лечь в госпиталь, и я колола ему сама, шприц у Ивана свой есть. А внутривенное вливание положено делать врачу или, в крайнем случае, медсестре, — зачем-то пояснила Нина Федоровна и прикусила губу: и что она перед ним распинается, наверняка уже все выяснил.

Следователь помедлил, а потом, махнув рукой на всякие подходы, в упор спросил:

— У вас в доме был промедол?

— Вы что же, вы подозреваете меня? — голос женщины задрожал.

— Нина Федоровна, я никого не подозреваю, я выясняю обстоятельства смерти вашего бывшего мужа. Так вы уверены, что в доме промедола не было?

— Да откуда? — она сморщилась. — У меня лично — нет.

— Кордиамин? — она запнулась, услышав следующий вопрос следователя. — Вера доставала, сейчас же, сами знаете, как с лекарствами тяжело. Вера в Москве купила и переслала со знакомым проводником поезда. Мы так часто делаем: посылки, фрукты…

— А ваш второй муж, Алексей Яковлевич, какими лекарствами пользовался?

— Алексей? Да он вообще никакого лечения не признает. Я даже не думаю, чтобы он знал, что промедол — это наркотик, для него — что капли от насморка, что сердечные.

— А, кстати, в каких отношениях Алексей Яковлевич был с вашим первым мужем?

Нина Федоровна устало опустила плечи.

— Конечно, кстати, — пробормотала она скорее для себя, чем для следователя, и усмехнулась. — Я уже ждала этого вопроса, как только вы сказали, что… — Она судорожно сглотнула. — Они были в нормальных отношениях. Это я была как ненормальная: то с одним поцапаюсь, то с другим. Алексей с женой развелся, жил в общежитии, он ушел в чем был, все оставил своей дочке. Я собиралась снимать с ним квартиру, но Иван не захотел. Он сам, понимаете, сам разрешил прописать Алексея здесь, в доме, раз уж так получилось. Так что никакой выгоды ему от смерти моего бывшего мужа не было. — Последние слова дались ей с трудом. — И так разговоров не оберешься, по всему городу сплетни ходили, а тут еще и это…

Нина Федоровна крепилась из последних сил, чтобы не заплакать. Она судорожно всхлипнула и стерла ладонью слезы. «Где взять силы, где?» — твердила она про себя. Ее хватало сейчас только на то, чтобы по-человечески похоронить Ивана, но чтобы такое…

— Умер, бедный, во сне, лицо такое спокойное, словно уснул, а я смотрю: лунки ногтей посинели, а то так бы и лежал…

Сломленная горем женщина продолжала говорить: и про Ивана, и про него, Алексея, и про дочь, которая неожиданно приехала из Москвы в день смерти отца.

— Специально звонил ей, просил приехать, даже не просил, а кричать стал по телефону, когда Вера сказала, что не уверена, сможет ли вырваться. Перепугал их. Еще бы, он обычно такой сдержанный, а тут… И надо же, прямо в день своего рождения. А у меня с утра сердце так ныло, так ныло, — опять заплакала Нина Федоровна.

Следователь беспокойно задвигался на стуле. Дело, когда расследовались обстоятельства смерти человека, было вторым в практике Ковалюка. Вернее, даже первым, потому что тогда он работал со старшим следователем прокуратуры, под его присмотром, да и ясным все было тогда, как день. А здесь? Ну какой у него может быть контакт с этой пожилой женщиной, у нее дочь такого же возраста, как он, а тут разбирайся в ее личных делах. Да она и смотрит-то на него как на мальчишку. Ему было жалко эту женщину. Дикость какая-то! Два мужа и одна жена в доме. Обстановка-то сложилась, кому ни расскажи, криминогенная. Не поймешь у них там ничего: старики, а какие-то шекспировские страсти разыгрались. Нет, это все-таки люди, совсем не похожие на их поколение.

Евгений подумал сейчас о своем отце. Семьдесят лет ему исполнилось, с матерью Евгения он развелся давно, лет двадцать назад, живет сейчас с новой женой, Диной Ивановной, не расписаны они вроде бы до сих пор. Так отец, чуть что не по его, собирается — и к сыну. Квартиру-то он им помог получить, да и прописан он у Евгения. Поживет день, два — одумается — и назад, к своей Дине Ивановне. Ирыся, жена Евгения, сколько нервов себе и ему из-за этих отцовых взбрыкиваний поистрепала. «Ты, — упрекала, — сам себе не принадлежишь, так и будешь всю жизнь за других все расхлебывать». Зато отцу все нипочем, натура творческая, как он любит говорить про себя, мятущаяся. Вроде бы и пить сильно не пьет, а дернет с друзьями-однополчанами рюмку-другую и пойдет куролесить. Евгений с десятого класса винные точки в городе знал, сколько раз отца оттуда уводил. А на жену свою нынешнюю как орет? Проститутка… и так далее. Смех один, какая она проститутка в шестьдесят лет! Зато у отца волосы хоть и седые, да целы все, а у Евгения в тридцать пять уже вся макушка лысая. И все запросто у отца, все отлично. По работе не повысили (он так и ушел на пенсию, проработав до 67 лет завотделом редакции областной газеты, хотя и не раз обещали ему должность редактора) — так что с того? Ладно, бог с ними, со стариками. Наверное, действительно, это люди совсем другой закваски. А тут в тридцать пять лет на приличный скандал сил не хватает, а уж чтобы сорваться и уехать куда… А ведь иногда так теща запилит, да подумаешь: себе дороже — и молчишь, молчишь…

Ковалюк встряхнул головой, словно отгонял от себя свое, личное. Растревожила его чем-то эта женщина. Веселого, что и говорить, мало.

Евгений закурил и попытался подытожить услышанное. В общем-то ничего интересного Нина Федоровна Потапенко ему не рассказала. Разве что про звонок покойного дочери в Москву. Звал приехать. К своим похоронам, что ли? Выходит, так.

Кордиамин пересылала из Москвы Вера, это он потом проверит, не сложно. А вот куда делась пустая ампула из-под лекарства — это сложнее. Нина Федоровна сказала, что выронила ее вместе с тарелкой, когда подходила к дивану. А дальше? А вот дальше она не помнит. Приезжала «Скорая», милиция, были соседи, потом Вера с мужем появились. В гостиной, после того, как увезли труп, прибирались. Нет, не сама Нина Федоровна. Соседка, потом Вера. Дмитрий тоже что-то вносил, уносил. «A-а, ведро с мусором», — вспомнила Нина Федоровна. Если бы он сразу оказался на месте происшествия, то… А что — то? Следов насильственной смерти нет, как указано в протоколе. Ковалюк еще раз перечитал исписанные лейтенантом милиции листки. Не густо. Протокол… Мог бы, между прочим, и поинтересоваться этот лейтенант насчет пустой ампулы. Даже если она разбилась при падении, как утверждала Нина Федоровна, то ведь шприц-то не разбился. А сейчас? Разбитое стекло выбросили, шприц прокипятили. И думай-гадай теперь: что там могло быть и чего там быть не могло, следов-то никаких.

«А с другой стороны, — продолжал размышлять следователь, — умер пожилой человек, старик. Болел, болел и помер». Ковалюк еще раз пробежал глазами перечень болезней усопшего. Читаешь — и диву даешься, как он еще жив-то был до сих пор, бедняга! В таких случаях даже вскрытие могли не делать. Где уж там искать какую-то ампулу или шприц.

Нина Федоровна удивилась в морге, когда узнала, что вскрытие все-таки было. А почему она так хорошо осведомлена? Надо побеседовать с медиками, которые дежурили вчера на «Скорой». Но ведь в таких случаях вскрытие действительно могли не делать. И даже не забирать труп в морг. Так почему же его все-таки забрали? Случайно?

«Так, так, так, — Евгений забарабанил пальцами по столу, — а в морге в тот день дежурил молодой патологоанатом и… решил сделать вскрытие. Добросовестный молодой человек. И оказалось, что причина смерти, указанная врачом в заключении, не соответствует той, что показало вскрытие. И дело завертелось. Повторный анализ подтвердил предположение патологоанатома — в крови был обнаружен наркотик.

Конечно, может, и не гуманно было вызывать сегодня в прокуратуру бывшую жену покойника, но что делать. Она ведь могла и не прийти, сославшись на нездоровье и завтрашние похороны, но пришла. «Не помню, кажется…» — Ковалюк вспомнил ее показания. Не помнит, не помнит, а шприц аккуратненько прокипятила и убрала от греха подальше.

Расплывчатое какое-то дело. Может, действительно, надоело все до чертиков покойнику — бывшая жена, ее новый муж, вот и раздобыл где-то промедол, поменял ампулы и тихо, спокойно, вроде бы как естественной смертью… Полгода прожил с «новой» семьей и понял, что невмоготу».

Нет, Евгений, конечно, поговорит и с медсестрой, и с лечащим врачом, и с дочкой покойного, соседей тоже потревожить придется, но… Тихое самоубийство, по семейным обстоятельствам. И если бы не ретивость молодого патологоанатома, то так бы все и списалось: по старости и болезни. Тем более что Иван Семенович с новым мужем общался вполне доброжелательно, как цивилизованные люди, если вообще здесь уместно такое выражение, сказала Нина Федоровна. И обманывать она вряд ли станет. Скандалы от соседей не скроешь, все на виду. А что скроешь? Следователь угрюмо посмотрел в окно. Жалел ее бывший муж, думал, наверное, тихо уйдет, незаметно. Все предусмотрел, даже дочери в Москву позвонил. А упаковку вместе с этим самым кордиамином тоже предусмотрительно выбросили вместе с мусором. Да-а…

На следующий день, с утра пораньше, Ковалюк отыскал медсестру, которая делала уколы Ивану Семеновичу Потапенко.

Полная пожилая хохлушка, разговаривая со следователем, прикладывала коротенькие ручки к могучей груди и испуганно твердила: «Та вы ж не подумайте…» Ну, приходила она к Потапенко делать уколы. Как он выглядел в последний раз? «Та, как обычно», — певуче тянула она. Говорила она мягко, путая от волнения русские слова с украинскими. Потапенко сам ее просил, чтобы поколола его, в госпиталь не хотел ложиться. Это был последний укол; как врач назначил, так она и делала. Пустую упаковку оставила на столе. Нет, до порога он ее в тот раз не провожал. На терраске замок английский, она знает, дверью хлопнешь, и все. Иван Семенович лежал на диване, еще, помнит, про погоду ей что-то говорил. Ампула? Та как обычно. В голосе женщины послышалась неуверенность. От волнения у нее даже слезы на глазах выступили. Ну не помнит она. Бритвой полоснула, надломила верхушку. «Цвет, запах? Не принюхивалась, да и, — она смутилась, — торопилась очень, в тот день внучку дочка привезла».

После этих слов медсестра задумалась и примолкла, а потом вдруг выпалила:

— Не хотела говорить… Показалось мне, будто спиртным в комнате пахнуло. Подивилась еще, не пьет ведь Семенович совсем, раньше ни разу не замечала. С больным ведь как, — она поймала удивленный взгляд следователя, — обо всем поговоришь, а уж пьяница кто иль нет, сразу видно. Вот я тогда и подумала: ну, значит, мало ли что. — Она всхлипнула и вытерла круглой ладошкой глаза. — Это же догадаться только надо! А я ему сама, своими руками. Как вспомню, так аж дурно делается.

Еще бы не дурно! — вколоть человеку наркотик вместо сердечного лекарства! «А мне-то, мне что за это будет?» — наконец решилась спросить она, уловив что-то тревожное для себя в глазах следователя.

И Евгений Георгиевич, что называется, популярно, ровным, четким голосом объяснил ей, как в таких случаях «дурно» с человеком могут поступить соответствующие органы, если, конечно, будет доказано… и так далее, и тому подобное. Нет, он не хотел ее испугать. Просто, может быть, кроме разговора о погоде, она запомнила и еще что-то, ведь она была последней, кто видел Потапенко живым. И если даже он сам поменял эту ампулу, то неужели человек, который решился уйти из жизни, самым обыкновенным образом будет говорить о пустяках?

— Сколько всего уколов вы ему сделали?

Она вздрогнула и, открыв рот, уставилась на следователя.

— Полный курс, как назначено, — забормотала она и вдруг заплакала, только теперь не так, из вежливости, а по-настоящему. — Да не знаю я.

Вот тут Ковалюк удивился.

Оказалось, что с уколами этими произошла какая-то путаница. Нет, она, конечно, отмечает все, как положено, но, видно, запамятовала что-то, пропустила. Она всегда по дням прикидывает, когда надо делать последний укол. А тут вроде бы должна закончить все ко вторнику, а оказалось, перепутала, ошиблась на один день.

— А почему вы решили, что ошиблись?

— Так ведь по ампулам. Там оставалась еще одна.

— Подождите, подождите, давайте подробнее и, пожалуйста, повнимательнее, не надо ничего выдумывать.

— Я не выдумываю, — женщина начала нервно разглаживать юбку на коленях. — И так меня уже врач предупреждал, что я то одно забуду отметить, то другое, ну я и решила не говорить. Я ведь уколы как считаю? Смотрю: четыре ампулы еще лежат, значит, четыре укола и делать осталось. А мне в поликлинике выговаривали, что это не дело, надо все по науке: сделал — записал-отметил.

— А у Потапенко? — перебил ее следователь.

— И у Потапенко. Оставалось четыре укола, значит, прикинула: вторник — последний день, а потом, гляжу, нет, не вторник, еще один делать надо.

— И когда вы это заметили?

— В субботу.

Такие вот дела. В той, последней, ампуле и был промедол. Кстати, экспертиза вскрытия показала, что в желудке покойного алкоголя не обнаружено, а медсестра твердила: пахнуло и пахнуло. А вот анализ крови показал, что лошадиная доза промедола, введенная Потапенко, была растворена в воде с небольшим добавлением спирта. Вот потому, наверное, и пахнуло на медсестру. Только зачем был нужен спирт — непонятно. Белый кристаллический порошок промедола хорошо растворяется и в воде. Ну, значит, изготовитель был недостаточно сведущ.

Насчет ампулы тоже еще разобраться надо. Медсестра не могла с уверенностью сказать, что эта последняя ампула ничем не отличалась от тех, что она колола раньше.

— Вроде такая же, — пробормотала она напоследок, споткнувшись о колючий взгляд следователя.

Врач поликлиники, седоватый плотный мужчина, услышав, зачем к нему пожаловал следователь прокуратуры, удивленно поднял брови. Умный мужчина — сразу смекнул, что к чему.

— Да, я уже знаю про Потапенко, — он потянулся к пачке с сигаретами. — Но дело в том, что ампулы с промедолом заметно отличаются от тех, где содержится сердечное лекарство. — Он стал что-то рисовать на листке бумаги. — Ну, во-первых, если хотите, даже по форме и размеру. Это все равно что перепутать, прошу прощения за сравнение, бутылку, скажем, шампанского с четвертинкой водки. Практически исключено. — Врач хмыкнул, довольный своим сравнением, и протянул Евгению листок бумаги: — Вот смотрите. — Ковалюк увидел там изображение, напоминающее квадратную граненую фляжку, и рядом — раза в три меньшую размером узкую длинную ампулу. — А, кроме того, еще и обозначения имеются.

— А если нет никаких обозначений?

— Ну тогда… — врач развел руками. — Ошибки, конечно, бывают везде, и автоматически все что угодно можно сделать и не заметить, тем более что ампула в упаковке оставалась последней. А медсестра Ильченко, она не то, чтобы невнимательная, но… — он вздохнул и тут же спохватился: — Нет, никаких серьезных упущений она не совершила, но, — он опять замолк, — лекарство больному она однажды перепутала. — Он вопросительно посмотрел на следователя: — Но тогда откуда в той коробке взялся промедол?

И еще. В конце, разговора врач, он оказался и заведующим отделением, буркнул:

— Не понимаю, зачем ему промедол понадобился. В принципе, лошадиной, ну, скажем, тройной дозы того же кордиамина было бы достаточно, чтобы… — он не договорил и расстроенно махнул рукой. — А нас теперь из-за этого промедола затаскают: проверки, учет… Нет, вы не подумайте, я не эгоист какой, человек умер, но, ей-богу, не понимаю…

Следователю принесли больничную карту Ивана Семеновича, плотно исписанные странички. Кое-что из нее он тоже для себя уяснил, а потом, когда спросил об этом же у врача, тот подтвердил его выводы. Для покойного было достаточно какого-то сильного потрясения, и сердце могло бы не выдержать. Тогда и никакой наркотик не нужен.

— Вы считаете: он был способен покончить жизнь самоубийством? — напрямую спросил он врача.

Тот, помедлив, ответил:

— При таких обстоятельствах я ни за что ручаться не могу. Второй муж бывшей жены под боком, понимаете ли… А вообще-то нервная система у него была вполне в порядке, учитывая возраст и все прочее.

Нет ясности после беседы с медсестрой. И с врачом не прибавилось, скорее, наоборот. И зачем все-таки промедол — чтобы уж наверняка?.. А история, действительно, невеселая: бывший муж, бывшая жена, и во всем этом такая безысходность, такая тоска…

Ковалюк стоял в своем кабинете и, пытаясь раскурить поломанную сигарету, смотрел в окно.

В дверь постучали. На пороге комнаты стояла худощавая молодая женщина лет тридцати. Вера Ивановна Соколова, дочь покойного.

Ее лицо чем-то напоминало материнское, но только напоминало. Ему не хватало мягкости и закругленности, а от резкой морщины на лбу лицо молодой привлекательной женщины казалось раздраженным и даже злым. Вера держалась отчужденно и холодно, на вопросы отвечала так немногословно и толково, что ее выдержке мог бы позавидовать любой мужчина. И главное, ничего лишнего. Она вся была как сжатая пружина, только выпрямляться, то есть расслабляться, при нем она и не подумает, это Ковалюк понял сразу. И еще Вера Ивановна была чем-то явно раздосадована и всячески пыталась это скрыть.

Да, отец звонил ей в Москву, звал приехать. А что здесь такого? Про мать и ее нового мужа она говорить не хочет и просит ее понять правильно.

— А вашего мужа отец тоже просил приехать?

Вера смутилась.

— Вам уже мать рассказала, что отец Дмитрия терпеть не мог? — вырвалось у нее и, видя, что следователь не отвечает, она бросила: — Нет, не просил. Дмитрий приехал сам.

И все. Дальше никакого разговора не получалось. А когда Евгений попробовал развить опять эту тему, Вера неожиданно взорвалась.

— Да что вы все: приехал, не приехал. Лучше бы поинтересовались у матери с этим Алексеем, куда отцовы деньги делись. У него на книжке тысяч десять лежало, — она зло посмотрела на следователя, словно он был в чем-то виноват.

Вот оно что. Значит, доченька приехала, потому что ей папа деньги обещал дать.

Вера словно прочитала его мысли и пожала плечами.

— Да, он обещал дать нам денег на машину. Дима стоит на очереди. Отец мог бы как участник войны давно получить машину для нас, — уточнила она, — но не захотел. Он Дмитрия едва выносил. Даже называл его не Дима, не Дмитрий, а Димитрий, Ди-мит-рий, — повторила она по слогам, — прямо на какой-то церковный манер, и где он этого Димитрия откопал? У Димы характер с гонором, отец тоже после госпиталя, ну и… — она усмехнулась, — да, вот такая у нас семейка, ничего не поделаешь.

Опять все упиралось в отношения, сводилось к отношениям, вытекало из них же. Да, Вера помнит: комнату в гостиной подметала она, а мусор выносил Дмитрий. Ну было там какое-то битое стекло. Кордиамин отцу доставала она. «Есть связи», — почему-то смутилась Вера в конце разговора.

— А больше никаких лекарств вы ему не доставали?

— Нет! — резко вскинула она голову и посмотрела прямо в глаза следователю: — Я отца любила и жалела… — она сбилась с дыхания и медленно покачала головой. — А деньги, может, отец и пошутил, не было у него этих десяти тысяч, откуда я знаю. Я у него во всяком случае их не просила.

— Но вы поверили, что они у него есть?

Вера подумала, а потом кивнула:

— Поверила. И знаете почему? Он тогда по телефону сказал: приезжай, дескать, а то не хочу, чтобы «ему» достались. Он имел в виду, конечно, мать с этим ее, Яковлевичем.

— А почему «ему»?

— Да потому, что мать все ему отдаст. А если деньги были, то она даже как бывшая жена имеет право на какую-то часть, ведь развелись-то они недавно, значит, считается, вместе все и наживали. Так ведь?

— Так, — подтвердил Евгений Георгиевич и еще подумал, что она неплохо разбирается во всех этих вопросах.

Вернувшись после выходных из деревни — ездил с Ирысей навещать дочку, которая жила летом у тещи с тестем, — Евгений застал дома отца.

— Опять с Диной Ивановной расплевался? — не выдержав, съехидничал он.

— Да нет, просто так зашел. Куда ж я теперь от своего зверинца денусь?

Дина Ивановна недавно завела дома кошку и собаку. Отец сначала заскандалил, а потом ему это даже понравилось. И теперь он уже чуть чего не переезжал «жить» к сыну. «Животных жалко, куда ж они без меня», — и даже в гости приходил с рыжим добродушным песиком, важно величая его Ричард. «Кошмарный пес», — морщилась Ирыся, но молчала, потому как отец на площадь не претендовал и ночевать всегда отправлялся домой. А Евгений веселился: ну, молодец Дина Ивановна, сроду бы так не догадался, да и отец вроде поспокойнее стал.

Шагая с отцом по вечернему городу — провожал старика домой, Евгений сам не заметил, как рассказал ему про Потапенко. У отца вот всегда так, и не захочешь, а все ему выложишь. «А ты как думал, — смеялся в ответ отец, — журналисты старой гвардии, они, брат, вопросы задавать умеют».

— И что тебе там не нравится? — сразу поймал ход его рассуждений отец.

— А тебе?

— Накручено все как-то, — Георгий Иванович пожал плечами. — И, главное, ни письма, ни записки, деньги опять же куда-то делись.

— Если только они были.

— А почему нет? Сам же говорил, что огород у него дай бог каждому. — Отец замер на мгновение, словно вдруг что-то увидел перед собой. — Ну-ка, ну-ка, еще раз про огород.

И Евгений рассказал и про огурчики ранней и поздней посадки, и про помидоры, и про цветы. «Ну прямо все лето, как в оранжерее», — повторил он слова соседки Потапенко.

— Про цветы, бог с ними, это я не понимаю, а вот про огородик… — отец левой рукой поймал себя за ухо и стал его теребить. Евгений эту привычку помнил с детства. И даже сам, не замечая того, перенял отцовский жест. — Про огородик я тебе вот что скажу. Сейчас у нас только начало августа, полсада, считай, не убрано: и яблоки, и сливы, и огурчики, как ты говоришь, у него поздние, и всякое прочее добро.

— Это не я говорю, — вставил Евгений, — это соседка, она сказала: припасливый Иван Семенович, еще с прошлого года консервированное осталось.

— Не перебивай, — отмахнулся отец, — нет у тебя никакой выдержки. Значит, тем более, мужик он был основательный, а просто так, за здорово живешь, на тот свет отправился. Бог с ней, с женой, тут я не судья. А вот ты знаешь, к примеру, когда в деревне можно купить дом?

Евгений опешил.

— Не знаешь, — заключил отец. — А вот я знаю. Я по этим краям столько поездил-переездил. И не только по этим. Потапенко этот твой был хорошим хозяином, а хороший хозяин урожай свой посреди лета никогда не кинет. Я-то знаю. Из последнего будет вытягиваться, а что сам посеял — соберет, уж будь спокоен, свое ведь, не чужое. А почему я про дом спросил? Да потому, что ты вот попробуй посреди лета купи у хозяина дом. «Нет, — скажет, — осенью продам». А сейчас, когда и сено там еще можно покосить, и грядки не убраны, никто тебе дом продавать не станет. Не сезон.

— Ты прямо, как мой тесть, тот тоже: сезон, не сезон.

— А что ты думаешь, так оно и есть.

— Значит, если бы все это произошло в октябре, то ты бы в самоубийство Потапенко поверил?

Отец остановился и серьезно посмотрел на сына.

— В октябре? Тогда поверил бы.

Евгений возвращался домой и насмешливо крутил головой. Ну дает отец! Вот он, следователь, завтра придет в прокуратуру и скажет своему начальнику: нет, это не самоубийство, потому как вроде бы не сезон. Не сезон для самоубийства. Смех один, выдумает же такое? «Я, конечно, всех твоих тонкостей не знаю, — сказал ему напоследок отец, — но ты следователь, ты и ищи, а я в это самоубийство что-то плохо верю».

Евгений Ковалюк не верил в него совсем.

После этого вечера прошло две недели. И дни эти пронеслись для следователя так быстро, что он и сам не заметил.

Сегодня, вернувшись из трехдневной командировки, он, наконец-то, смог сказать себе, что дело Потапенко подходит к завершению, а главное, подшутил над собой следователь, он это не может сказать и своему начальству.

Он не зря мотался в соседнюю область. После протокола опроса главного свидетеля ему не надо было ничего выдумывать, предполагать и дотягивать.

…Он заранее договорился о встрече. Очень важно, чтобы эти двое были дома и ничего не заподозрили.

Милицейский «газик» плавно затормозил возле коттеджа на Лесной улице. Вместе с Ковалюком прибыли три милицейских работника.

Бледное лицо Нины Федоровны замерло от удивления и напряжения. А вот он, Алексей Яковлевич, держался спокойно.

— А санкция прокурора у вас есть? — с показной любезностью осведомился он, и его круглое красивое лицо расплылось в добродушной улыбке.

Обыск продолжался второй час. Нина Федоровна сидела как замороженная, стараясь не смотреть на соседей-понятых. Она болезненно морщилась и время от времени пыталась поймать взгляд Алексея.

— Ищите, ищите, — бросил он милиционеру, когда тот добрался до полки со слесарным инструментом.

Нина Федоровна заметила, как напряглось лицо Алексея. Она сразу вспомнила, что видела у него вот такой же испуганный, удивленный взгляд, когда тело Ивана увозили в морг.

Из ящика с инструментами милиционер достал небольшой сверточек. Алексей Яковлевич дернулся и тут же замер на месте, почувствовав на себе взгляд следователя.

Лейтенант отложил что-то в сторону, и у него в руках оказалась маленькая серенькая книжечка.

— Сберкнижка на предъявителя, — Ковалюк осторожно открыл ее и заглянул в последнюю запись. — Вера Ивановна неплохо знала про накопления своего отца — десять тысяч двести пятнадцать рублей.

— Как ты мог? — Нина Федоровна трясущимися губами словно выплюнула эти слова своему мужу и, обессиленная, опустилась на диван, закрыв лицо руками.

— Мог, не мог, — Алексей Яковлевич Борзуненко сидел в кабинете следователя прокуратуры и брезгливо морщился. — Да мы с Ниной сами разберемся. Ну взял я эту несчастную сберкнижку, покойнику-то она все рано ни к чему. Дочка… С дочкой, я думаю, мы тоже полюбовно договоримся. Ну польстился на чужое: бес попутал, что же мне теперь… — Он изо всех сил старался держать на лице покаянное выражение. — Мы все сами уладим, по-семейному.

— По-семейному, говорите? — Ковалюк протянул Борзуненко какой-то листок. — А вот с этим как быть? — он в упор смотрел на Алексея Яковлевича. — Эта женщина во всем призналась. Есть еще показания вашего сменщика на заводе. А вот это — следователь положил на стол еще один документ, — протокол допроса начальника дэза. На той неделе, когда «внезапно» скончался Потапенко, вам должны были разделить лицевой счет, и тогда уж, в случае непредвиденных обстоятельств, к вам обязательно подселили бы какого-нибудь жильца или даже семью, во всяком случае такие хоромы вам бы никто на двоих не оставил.

Евгений сидел с отцом на скамейке скверика и молча наблюдал, как купаются в пыли молодые воробьи.

— Он признался? — нарушил молчание отец.

— Нет еще, да только деваться ему все равно некуда. Доказательства такие, что… После твоих слов, ну, помнишь, «не сезон для самоубийства», — пояснил Евгений, — я стал искать доказательства, но только не самоубийства, а убийства. Поинтересовался прошлым Борзуненко. Оказалось, что семья его бывшая, где дочь, которой он, по словам Нины Федоровны, вроде бы все оставил, — это так, одни слова красивые для неустроенных в жизни женщин. Вот бедная баба — эта Потапенко, ну да сама виновата, никто ее к этому мерзавцу не тянул, сама себе выбрала. Квартиру там получала жена, она же и обставила, а он и не жил с ней почти, мотался из общежития в общежитие. Да по бабам. Последняя его пассия в соседнем городе, куда я ездил в командировку, работает медсестрой.

— Промедол оттуда?

— Да, там тоже целая история. Наркотик на строгом учете, так она больным порошок разбавляла, а остатки потихоньку подкапливала, чтобы потом продать. Ее уже стали подозревать. Борзуненко месяц назад был у этой медсестры. Она говорит, что он украл у нее промедол, знал, где она хранит припасенный товар. А приехав домой, он поменял ампулу у Потапенко. Медсестра, которая делала ему уколы, не, зря сказала, что у нее произошла путаница с уколами. Он вытащил одну ампулу с кордиамином, когда Ивана Семеновича не было дома, вытянул оттуда шприцем лекарство, а потом влил в нее приготовленный раствор с промедолом. Кристаллы наркотика растворил в воде. Почему он добавил туда немного спирта, я не знаю, но скорее всего где-то услышал, что надо делать именно так. Ампулу из-под кордиамина, но теперь уже с наркотиком, снова запаял.

— А разве это можно?

— Оказывается, можно, у этого подлеца руки-то были, говорят, неплохими. Его сменщик вспомнил, что видел, как Борзуненко возился с какими-то стекляшками.

— Но ведь ампула становится немного короче, если ее сначала вскрыть, а потом снова запаять?

— Так что с того? Кто там будет смотреть — короче, длиннее, а потом, она всего на несколько миллиметров уменьшается, заметить практически невозможно.

— А зачем же было вытаскивать ампулу, это рискованно, ведь медсестра могла заметить, взял бы уже использованную.

— Нет, использованная не подходит. Кончик стекла медсестра надсекает бритвой, а потом откалывает, а это один сантиметр и даже больше. Вот тогда действительно можно заметить, что ампула по длине намного короче.

— Да, умелец.

— Рискованно, конечно. И ведь все рассчитал. Но думаю: сделал он это не из-за сберкнижки, а из-за дома. Понимаешь, у человека, который всю жизнь не имел своего угла, мотался по общежитиям, вырабатывается своя особая философия. Это как у людей, которые долго жили в коммуналках.

— Философия коммунальной кухни, — Георгий Иванович кивнул, — пожалуй, ты прав.

— Так вот, раздел лицевого счета Борзуненко не устраивал, он хотел быть хозяином. Думал: все спишут на старость и болезни Потапенко, и это вполне могло бы произойти. Вот почему он испугался, когда покойника отправили в морг, а могли бы и дома оставить, заморозку сделать, как в таких случаях практикуется. А сберкнижка…

Евгений взглянул на отца. Тот сидел мрачный на краю скамейки и носком ботинка ковырял что-то в земле.

У Евгения кольнуло сердце. Ну и болван же он! И еще хвастается, что в психологии неплохо разбирается. Морг да покойник… не любят ведь старики таких разговоров. Да это и кто хочешь не любит. Он потянул отца за рукав.

— Так что ты говорил про сберкнижку? — очнулся Георгий Иванович.

— А сберкнижка имеет уже второстепенное значение. Могли, конечно, ее и не найти, но, я думал, вряд ли этот деятель настолько кому-нибудь доверял, чтобы мог сберкнижку на предъявителя на хранение отдать.

— А почему ты был уверен, что она должна быть именно на предъявителя?

— Иначе бы не пропала. Потапенко поэтому и Веру из Москвы вызвал, может, чувствовал что, а может, просто хотел деньги подарить.

Евгений встал:

— Пойдем, Ирыся ужин приготовила. С грибками, — многозначительно протянул он и повел отца к дому.

— Самое время сейчас, — быстро отозвался тот, — сезон…

Content

Моспан Татьяна Викторовна Сезон для самоубийства

Татьяна Моспан Сезон для самоубийства Рассказ