Агафонов Андрей Юрьевич

Медные люди

Андрей Агафонов

МЕДНЫЕ ЛЮДИ

(1998)

ФАТАЛЬНЫЕ СКАЗКИ

КРОШКИ

Один жил один, и как–то не так. Водки не пил, лицом не скорбел, недостаток имел осознанный: оставлял на столе крошки.

Дело в том, что у него был таракан. Другие заводят кошек, а таракан завелся сам. Никого с собой не привел и потому ничего не боялся.

Итак, в квартире жили–были два отважных рыжих мужика.

Хозяин не давал понять своему таракану, что замечает его.

Просто оставлял крошки. Иногда — лужицу варенья.

Однажды он надолго исчез. Искрошив предварительно на столе чуть не пол–буханки хлеба. Выключая свет в коридоре и берясь за ручку двери, он глубоко вздохнул. Таракан это слышал.

Спустя несколько дней ключ в замке повернулся, дверь открылась. Хозяин пришел домой. Веселый и взлохмаченный. С ним была женщина. Он пошарил рукой по стене и щелкнул выключателем.

— О-о, нас встречают, — хихикнула женщина.

Таракан полз по обоям. Остановился, зашевелил усиками.

Хозяин сжал кулак и ударил в стену.

— Ну, зачем!.. — огорчилась женщина.

Он победно ухмыльнулся и пошел на кухню — делать бутерброды.

Женщина смотрела ему вслед.

ВСЛЕПУЮ

Утром она посмотрела вокруг и увидела хвою. Послушала — и услышала храп. Ей стало скучно, и она ушла из муравейника. По сосновой веточке, по еловой шишечке, по зеленой травинке, по сухой былинке, по песчаной дорожке… и заблудилась.

Ей стало страшно и захотелось есть. Она подняла голову и увидела комара.

— Комарик, отведи меня домой, — попросила муравьишка.

Комар затрясся, зазвенел:

— Вы, муравьи, добрые, а мы, комары, злые! Вы — трудяги, мы — кровопийцы. Вас, а не нас, с людьми сравнивают. Вот и найди себе человека!

И полетел дальше.

У муравьишки ножки болят, талию ломит. Нашла она человека и попросила:

— Человечек, отнеси меня домой! Тебе ведь шаг шагнуть.

Человек засмеялся и шагнул — ей на голову. Еле увернулась. Он еще потоптался немного и дальше пошел.

Дрожа в траве, муравьишка озиралась, пока не увидела червяка.

Червяк был белый, мягкий и корчился от боли.

— Червячок, отвези меня домой, — попросила она.

— Я не могу, муравьишка, — заныл червяк. — Я сейчас куда башкой ни ткнусь, мне почему–то очень больно делается.

Червяк не знал, что это он обретает органы зрения. Эволюционирует. И очень скоро чувствительные участки кожи на его голове превратятся в глаза. Очень скоро — через два–три поколения.

— Ну, пожалуйста! — взмолилась муравьишка. — У меня ножки болят, у меня талию ломит, мне страшно, я есть хочу…

Делать нечего, посадил червяк муравьишку на спину и повез ее домой. По песчаным дорожкам, по сухим былинкам, по зеленым травинкам, по еловым шишечкам, по сосновым веточкам… А поскольку полз он вслепую, то все время на что–нибудь натыкался и очень страдал.

Он же не знал, что это — развитие. Эволюция. Что это ему на пользу. Что так можно даже человеком стать и научиться делать выбор между добром и злом, то есть — между муравьями и комарами.

И вот приполз он в муравейник, где его незамедлительно и съели.

А муравьишку потом долго хвалили. За хитрость.

ПАУТИНА

Один паук совершенно не умел ткать паутину. Не умел и не любил. Она сама за ним тянулась. Он идет по своим делам, а сзади какие–то липкие веревки тащатся. Его это очень смущало. Но куда больше смущало его то, что в паутину вечно кто–нибудь попадался. Идет он, идет по своим делам, как вдруг навалится на мохнатые паучьи плечи тяжесть неимоверная — что такое? А это опять попался кто–нибудь. И каждый жалобно пищал. А он тащил их и тащил. Не мог от них отделаться.

Чтобы не померли часом, паук возвращался к своим жертвам по своей паутине и кормил их своей пищей. Кормил, поил и сказки рассказывал. Он к ним привязывался, в некотором роде.

А жертв становилось все больше, по делам приходилось уже не ходить, а бегать, концы были дальние, провизии вечно не хватало, паук метался, как угорелый — и чем больше он метался, тем гуще становилась его паутина, тем больше народу в нее попадалось, и все пищали и жужжали, и всех нужно было успеть накормить и развлечь… А одна муха обиженно сказала ему: «Ну, ты паук! Паучище!»

Тут–то он и надорвался.

Паутина сама собою истончилась, высохла и рассыпалась. И все, кто в ней сидел годами, посмотрели друг на друга и разлетелись по своим делам, сыто жужжа.

МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

Она прильнула к нему, дрожа от нетерпения. Ее первый поцелуй был легким, лишь чуть–чуть влажным, потаенным и как бы мимо воли. Его кожа заледенела от этого поцелуя — или, наоборот, вспыхнула.

Затем она его укусила.

Яблоко вскрикнуло и заколыхалось в ветвях.

«Ну что ты, что ты, успокойся», — прошептала маленькая зеленая гусеница и вошла в его жизнь — вся, целиком.

Поначалу яблоку было больно. Оно ощущало, что теряет себя, свою целостность. В загноившейся дырочке холодными пальцами ковырялся ветер.

Но уже на другой день яблоко обрело смысл собственного бытия: питать собой другое существо. Своим потаенным и доселе бесполезным медом.

Это было сладко. И то, что внутри него что–то непрестанно двигалось, изменялось, содрогалось — это тоже было сладко.

Вскоре яблоку стало совсем легко. Оно насвистывало песенки и подмигивало звездам. «Ты паршиво выглядишь», — сочувствовали соседи. «Зато вы — на загляденье, — парировало оно. — Какая пожива для свиней!»

А через месяц гусеница ушла. Ушла к другому яблоку, потому что в этом не осталось меда. Яблоко гудело на ветру, ведь внутри него остались одни дыры. Затем оно сорвалось.

Они гнили рядышком, два яблока с одного дерева. Лишенными былого меда, ими побрезговали даже свиньи.

— Знаешь, — сказало одно, опьяненное собственною гнилью, — со временем они превращаются в бабочек… По крайней мере, некоторые из них…

— Сказки! — прошамкало второе. — Это, наверное, какие–то другие гусеницы…

Яростный осенний ливень утихомирил спорящих, и тысячи мертвых бабочек закружились над ними, медленно опускаясь на сырую холодную землю…

ТРИ СЦЕНАРИЯ

Необходимое пояснение

Я с детства бредил кино. Заклеивал альбомы цветными фигурками и квадратиками. Спал под присмотром целой роты кинозвезд, от молодого Бельмондо до умирающего Солоницына. С трясущимися коленками, дрожащим голосом просил автографы у заезжих чародеев. Даже отправлял после десятого класса документы во ВГИК. Не приняли: написали, что нужен опыт работы. Пришлось пойти в журналисты. Там, как вы догадываетесь, никакого опыта не нужно…

По прошествии ряда лет (это уж как водится) мне вновь представилась возможность удовлетворить свою давнюю страсть: московская женщина–продюсер заинтересовалась моей книжкой «Ангелы Падали» и посоветовала писать сценарии. Я послушался. Первый сценарий, «Сиреневый туман», сразу же по написании был опубликован в предновогоднем номере газеты «МК-Урал». Я это воспринял как хороший знак…

Последовали еще два сценария с моей стороны и предложение поступить во ВГИК — с ее стороны. Теперь у меня уже был «опыт работы», был даже написанный по мотивам сказов Бажова сценарий «Медные люди». Меня, правда, никто не просил писать сценарий целиком, предложили только написать несколько сцен. Но мне проще было сделать всю работу самому, чем прилаживать свое к чужому. Может быть, и не лучшие мотивы взял я у Павла Петровича, но уж это дело вкуса.

Будущее виделось мне лучезарным и размытым одновременно. Я воображал, что найду единомышленников, и мы будем снимать нормальное жанровое кино, с запоминающимися героями и поступками. И я смогу заниматься тем, что мне нравится, да еще и деньги за это получать…

И вот — вожделенный ВГИК. Я приехал, поговорил с теми людьми, которые предположительно должны были стать моими учителями, моими наставниками. Показал им свои сценарии. Они согласились меня взять, только вот сценарии, по их мнению, никуда не годились, потому что в главных героях там ходили «мерзавцы». Я бы должен был мерзавцев разоблачить либо как–то аргументировать их позицию, чтобы они не были такими уж мерзавцами. А я этого не сделал… более того, мне мои герои нравились, я считал, что они живут интересно и ярко, и не собирался за них оправдываться.

Но это ладно, стерпится — слюбится. Меня поразило другое: какую–то вшивую бумажку мой собеседник бегал подписывать целый день. На нем был плохой пиджак, и у него плохо пахло изо рта. И он слишком много говорил все время. Я видел по нему, что этот человек небогат, что он ловчит, что он спит со студентками, что он скучен, наконец. Он ничего не мог мне дать, кроме корочек, на которых что–то там написано. Он был советским человеком.

Я сходил в столовую. Там было много некрасивых девочек и смазливых мальчиков. Они болтали о какой–то ерунде. Сходил в общагу, почитал пару сценариев студентов–пятикурсников, посмотрел один дипломный проект. Микрофильм без начала, конца и середины, снятый, по мнению автора, прихотливо, по моему мнению — бестолково. Еще несколько сценарных заявок я нашел в журнале «Киноателье», они тоже принадлежали выпускникам ВГИКа. Все заявки были одинаковы — за основу бралось классическое произведение, модернизировалось, а в конце оказывалось, что герою все приснилось. В предисловии было написано, что это лучшие заявки.

Я понял, что не хочу быть выпускником ВГИКа.

Понимаете, я с детства бредил кино…

СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН

Боюсь фотографий. Лживые куски картона. Нашинкованная жизнь. Вот фото моего отца, с блестящими глазами, полуоткрытым ртом, — а он мертвый. Кажется, говорит что–то мне.

«Доченька».

Но он никогда мне ничего не говорил. Последнее, что сказал моей матери: «Сука!»

Я не понимаю, как можно любить такого человека.

* * *

Алексей ехал в автобусе поздним вечером или ночью — скорее, вечером, в Екатеринбурге зимой автобусы рано перестают ходить, — и он был пьян. Приятно, от души пьян, пропитан медом. Дышал на стекло, щурился на кондукторшу, вставал, болтался по пустому салону, подходил к кондукторше, дышал на нее, щурился на стекла, — что–то ей рассказывал, размахивая руками. Кондукторша, сухая злая тетка в толстых шерстяных чулках, отворачивалась и кивала. Кроме них, в салоне сидел еще парнишка в натянутой на уши черной шапочке, в невзрачной куртке, краснолицый, прыщавый. На него Алексей внимания не обращал.

Потом автобус встал как вкопанный.

Первое, что он сделал, — вытащил из внутреннего кармана бутылку и приложился. Затем спросил:

— Мы где вообще? Мне на Сиреневую надо.

Парнишка в куртке гоготнул, сплюнул на пол и выскочил наружу.

* * *

Это был новый спальный микрорайон: несколько сот тысяч жителей на пятачке в несколько квадратных километров. 9, 12 и 16-этажки торчали вкривь и вкось — ландшафт был неровен. Асфальты путались, раздваивались и завихрялись: Алексей шел над обрывом, вдоль домов, а внизу было шоссе, и по нему катился пустой автобус. За шоссе новый провал — гаражи; затем трамвайные пути, а дальше опять громады многоэтажек, снег и темнота между ними. Ему стало весело. Он закурил и зашагал наудачу.

— Слышь, братэлло, тормозни–ка!

Он обернулся. Давешний попутчик подходил, улыбаясь:

— Чё, заблудился?

— Да, блин, где эта Сиреневая, не пойму. Не знаешь? — на вопросе его голос почему–то вздрогнул. Попутчик молчал и смотрел на него. Улыбался. Потом спросил почти шепотом:

— Чё, у тебя деньги–то есть?

— Да есть… — что–то сжалось в паху, затикало.

— Ну, давай, давай…

После минутного замешательства Алексей совсем другим, потерянным голосом сказал:

— Слушай, у меня сегодня дочка родилась.

— До–очка! — удивился парнишка. И опять улыбнулся, уже совсем неприятно. — А не пиздишь?

Алексей озирался. Никого не было. Тогда он нелепо размахнулся и ударил парня по лицу. Тот легко отбил удар. И опять улыбнулся. Все зубы во рту были гнилые. В полутьме казалось, что их вообще не было.

— Бля-а, — ласково пропел он. — Ну, сука, пидор…

На Лешу посыпались удары. Руками. Ногами. Он только успел пробормотать ошеломленно–дружелюбно: «Ну, ты чё разбушевался–то…» — и уже лежал на асфальте. После удара ботинком в висок он вырубился. Парнишка присел рядом с ним на корточки, быстро обшарил карманы, поднял откатившуюся шапку Алексея, харкнул в нее и бросил вниз, на шоссе. Затем пропал.

* * *

Мучительно поднялся на колени, затем, опираясь на руки, сел. Огляделся, похлопал руками вокруг себя. Опустил руку в карман. Долго держал ее там. Вынул, стал рассматривать ладонь. Порыв ветра забросал его снегом. Он поежился. Запустил руку во внутренний карман. Все так же, не веря себе, вытащил бутылку. Она была цела, и в ней еще что–то было. Он выпил. Скривился, закашлялся. Выпил еще. Рядом зажглись огни тихо подъехавшего «уазика». Оттуда вышли двое. Тому, что подошел ближе, он улыбнулся. И спросил:

— Закурить не будет?

— Когда вы только накуритесь! — гоготнул тот, что остался у машины. Тот, что ближе и моложе, спросил вежливо:

— Много сегодня выпили, молодой человек?

Он вдруг рассмеялся. Молодой пожал плечами и распахнул задние дверцы. Леша опомнился:

— Да мужики, меня ограбили только что!

— Садимся, садимся, — его уже крепко держали под локоть.

— Да у меня дочка, — и он рванулся к обрыву, молодой повис на нем, сразу зверея, оба покатились вниз, — родилась!

* * *

Наверху зафыркал «уазик». Лучи фар перепрыгнули шоссе, подпрыгнули снова, пропали — «уазик» рванул в объезд, к развязке.

Милиционер лежал под ним. Неподвижно. Лицо его чернело в темноте. Алексей мазнул по лицу пальцем. На пальце оказалась кровь.

«Уазик» вывернул из–за поворота и понесся к ним.

Алексей неумело вцепился в кобуру на поясе сержанта, начал, обрывая ногти, расстегивать ее. Ничего не получалось.

«Уазик» взревел.

Он вырвал пистолет из кобуры, вытянул руку в сторону шоссе и выстрелил. Пистолет вырвался из руки и оглушительно грохнулся о мерзлый асфальт. Он схватил его двумя руками и выстрелил опять, и опять выронил. И снова подобрал.

Третий выстрел. В ревущем «уазике» посыпалось стекло, он визгнул, крутнулся на шоссе и завалился, грохоча, в кювет.

Леша сидел, обхватив голову руками. В правой руке был пистолет.

* * *

Тяжелое дыхание беглеца. Высокие холодные фонари. Дворы многоэтажек. Детские городки — страшные, высокие, пустые. Запорошенные снегом иномарки. Скользкая дорога. Он видит таксофон, бросается к нему. Задрав полу пуховика, вытаскивает из кармашка джинсов телефонный жетон. Набирает номер. Пистолет мешает ему. Он замечает это и небрежно сует пистолет в карман. Пока идут гудки, он приплясывает.

— Да, — вкусный тенор в трубке.

— Дима! Але, Дима! Это Алексей!

— А, Алексей, Алешенька, сынок! Ты откуда?

— Хрен знает. Ты меня ждешь еще?

— Ждал… — тянет собеседник. — Как Жанна?

— Родила, как…

— Поздравляю, старик, поздравляю! От тебя? — покровительственный смешок в трубке.

Страдальчески улыбаясь, Леша шутит в ответ:

— Да надеюсь!

— Как назва…

— Слушай, Дима, ты мне скажи, как к тебе попасть!

— Что?

— Как до тебя добраться?

— Ты пьяный, что ли?

— При чем тут пьяный! Я на улице! Дима! Я вляпался! Слушай, как до тебя дойти, а? Я замерзаю уже!

— Слушай, Леш, у меня тут планы немного переменились…

— Да блин, кого волнуют твои планы! У меня пистолет! Ты выйди, встреть меня где–нибудь, только…

— Слушай, перезвони попозже, а?

— Да у меня жетонов…

— Старик, мне тут в дверь звонят, перезвони попозже!

Короткие гудки.

— Да ёб твою мать! — выразительно говорит Леша. И всхлипывает. И смотрит в небо. В небе много звезд.

* * *

Стены домов. Номера, названия улиц. Все не то. Железные двери подъездов. Закрыты. Все. Подряд. Улицы пусты.

За спиной Алексея — шум голосов. Он вздрагивает, пытается не обернуться. Замер на месте. Поддатая компания проходит мимо него. Наступает тишина.

И в тишине слышно, как скрежещет дверь подъезда в доме на той стороне пустыря — там, откуда эта компания вышла. И гулко хлопает на ветру.

Алексей бежит через пустырь, проваливаясь в сугробы. Хватается за ручку двери и обжигается, отдергивает руку. Дуя на руку, заходит внутрь… и аккуратно закрывает дверь за собой. Щелкает язычок замка.

Он сидит на площадке, возле батареи. Его трясет. Пуховик порван и грязен. Волосы слиплись. Уши начинают отходить от мороза.

Он хватается за уши руками и тихонько воет, раскачиваясь, как будто молится. Постепенно вой становится громче.

* * *

Лязг железной двери секции — и новая порция поддатых людей обоего пола, примерно его ровесников, выходит, шумя, на площадку, к лифту. Алексей замолкает. Компания смотрит на него. Он — на компанию. Меньше всех ему нравится тот, который без верхней одежды — в рубашечке и галстуке от Армани. Вероятно, хозяин. Ему Алексей не нравится тоже: он брезгливо морщится и что–то говорит одной из женщин. Та кивает. Другая смотрит на Алексея, игриво улыбаясь.

Пока не пришел лифт, все молчат. Когда створки раскрываются, уходящие вдруг вспоминают, к кому и зачем приходили, начинают передавать приветы, наперебой благодарить… и все стихает. Хозяин, оставшись один, делает шаг в сторону Алексея, хочет что–то сказать… разворачивается и с грохотом закрывает за собой дверь секции. Алексей опять закрывает уши руками. И слышит, как открываются и закрываются еще две двери — в квартиру.

Алексей поет. «Черного ворона», тихонько. Вдруг опять гремят запоры, он смолкает. На площадку опять выходит хозяин, с мусорным ведром, переодетый — на нем теперь халат и спортивные брюки.

— Земляк, — говорит он, возвращаясь от мусоропровода, — это, конечно, не мое дело, но шел бы ты отсюда.

— Закурить не будет? — говорит Алексей.

Хозяин пожимает плечами и, держась за ручку двери, роняет снисходительно:

— Ну что, милицию вызвать?

И поворачивается спиной. И усмехается, слыша, как Алексей встает. И слышит еще:

— Ну, вот что бы тебе, мужик, меня просто не заметить! Сижу, никому не мешаю… Что я у тебя, тепло из батареи украл?

— Давай, давай… — говорит, оборачиваясь, хозяин — и видит наведенный на него пистолет.

— А ну, пошел, — говорит Алексей, кивая стволом в сторону квартиры. И усмехается.

* * *

— Это что у тебя, ванная такая большая? Посиди там… — осмотрев внимательно совмещенный санузел, пропускает туда хозяина и запирает за ним дверь. Проходит на кухню. Смотрит на стопки чисто вымытой посуды. Выглядывает в коридор, прислушивается. Возвращается. Открывает холодильник, достает водку. Наливает в чистую рюмку, пьет. Садится за стол. Видит перед собой дорогую пепельницу и пачку дорогих сигарет. Ему здесь определенно нравится…

— Здрасьте, — слышит он вдруг. Поднимает глаза от собственных пальцев (проверял, не дрожат ли) и видит в коридоре молодую женщину в халате. Она смотрит на него и вопросительно улыбается.

— Здравствуйте, — машинально отвечает Леша и тут же просит: — Только ты от двери отойди, пожалуйста.

— Зачем?

— Затем, что там твой муж. Он заперт. Я грабитель. Понимаешь? — и показывает ей пистолет. Даже вертит его, словно предлагая получше рассмотреть.

— Да?.. — она подходит поближе и садится на табурет по другую сторону стола. Она делает вид, что думает, что он шутит.

— Аня, вызови милицию, — говорит муж из ванной.

— Аня, сиди где сидишь, — говорит Леша. — А ты, Дима, заткнись.

— Вы что, знакомы? — говорит Аня.

— А его Димой зовут?

— Димой.

— Значит, знакомы.

* * *

— Сколько сейчас времени?

— Четыре утра…

Они сидят на кухне и беседуют, как добрые друзья. Перед Алексеем лежит пистолет. В ванной шумит вода.

— Что он там делает?..

— Ванну принимает.

— А если тебе, например, в туалет нужно сходить?..

Анна пожимает плечами.

— Тащи–ка телефон.

Она послушно выходит в комнату и возвращается с аппаратом. Алексей набирает номер.

— Дима?.. Не разбудил? Ах, кто это? Да у тебя же телефон с определителем, ты же видишь — не пустое место! Вот когда я тебе с автомата звонил, там были прочерки, и ты понимал — звонит никто! Да, я это, я. Ну, что хочу сказать — сука ты, Дима. Как и все вы здесь. Твари жеманные. Пока у гостя столицы деньги есть, его и потерпеть можно, а как у него проблемы, так и все, да? Голосом можно не играть, перспектив не рисовать, да? Ска–тина!

Бросает трубку. Выпивает водки. Говорит Анне:

— В общем, так. Я досижу до восьми. Позвоню в роддом. Блин, у меня дочь родилась!.. Но ты знаешь, мне это уже почти все равно. Меня сегодня успели по этому поводу избить, ограбить, кинуть и почти арестовать. Плюс я человека убил. А может быть, двух. Он что там, уснул?..

Алексей подходит к ванной и видит, что дверь открыта. Рывком распахивает: пусто. Кидается к дверям. Возвращается бледный:

— Где он?

— Откуда я знаю!

— Ты его выпустила!

— Я же все время здесь сидела!

Леша хватает бутылку со стола и бросает в стену. Следом — тарелку с салатом. Снизу начинают стучать по батарее. Он роняет холодильник. Затем идет к дверям, проверяет, заперто ли. Хватает Анну за воротник халата, поднимает с табуретки:

— Ну, что мне, и тебя убить?..

Анна, повернувшись к нему, гладит его по лицу. Рука Алексея опускается к поясу ее халатика. Правая рука, с пистолетом, парит в воздухе, над ее головой. Наконец опускается и она. Пистолет брякает о крышку кухонного стола.

* * *

Голый, он стоит у окна спальни. Смотрит на город. По улицам уже едут редкие автомобили.

— Не расстраивайся, — говорит Анна. Она лежит в кровати, глазами измеряя расстояние до подоконника и до дверей в кухню. — Может быть, он жив.

— Который из них?

— Да тебя все равно никто не знает! Даже если ты и убил кого–то, кто тебя найдет?

— Ты. Твой муж.

— С ним я улажу…

— И это уладишь? — Он поворачивается. Она съеживается в постели. — Ладно, пора.

Он выходит на кухню, набирает номер.

— Можно Яковлеву из третьей палаты?..

Аня выходит из комнаты и протягивает ему брюки. Он кивает и, зажав трубку ухом, пытается влезть ногой в брючину. Поворачивается к ней спиной. Аня, держа у шеи простыню, другой рукой берет со стола пистолет, осторожно и медленно. Вдруг — Аня вздрагивает, — Алексей весь подбирается:

— Здравствуй, рыбонька. Как ты?..

Наступает долгая пауза.

— Ты меня еще любишь? — осторожно спрашивает он.

— Не знаю… — мяукает трубка.

— Слушай, я тут такого натворил, чтоб до утра дожить… Жаночка, ты не можешь теперь меня бросить. У нас же дочка. Я приехал за вами, понимаешь?! Ты мне снишься каждую ночь…

— Я рада за тебя, — сообщает трубка.

— Жаночка… — Он плачет. — Ты не можешь к нему вернуться.

— Я от него и не уходила. Он ничего не знает.

— Но это же моя дочь!

— Ну и что?

— Ах ты… — он шарит рукой по столу, он ищет пистолет, не находит, поворачивается к Анне — и видит пистолет в ее руках, и она спускает курок, — с-сука!

Он падает замертво. Мягко, как мешок с картошкой.

Анна глядит на него. Недолго. Она слышит голос в телефонной трубке. Поднимает ее и говорит:

— Алло.

— А это еще кто? — голос удаляется.

— Пожалуйста, не бросайте трубку! — приходит в себя Анна. — Мне нужно знать, кто он такой! Пожалуйста!

Короткие гудки.

Из–под тела Алексея выбегает первый красный ручеек. Скоро их будет много.

* * *

Совсем недавно она рассказала мне, каким был мой отец. Мой официальный отец уже давно не жил с нами. Не то, чтобы не простил — он и не знал ничего, просто нашел другую, помоложе и из хорошей семьи. Иногда он приглашает меня в гости, но я не люблю его жену, да и его, честно говоря, никогда не любила — сама не зная, почему. Теперь знаю.

Но я люблю свою мать. Я представляю, как она, только что хладнокровно застрелившая человека, ползает вокруг него на коленях, забирает из мертвой руки телефонную трубку и спокойно говорит: «Я хочу знать, кто он такой! Мне это очень важно!»

Как говорят мои подруги, половой акт — не повод для знакомства. Моя мать считает иначе.

ОБРАТНЫЙ АДРЕС

Их ограбили. Когда муж открывал дверь, из темноты вышли двое и впихнули его в квартиру. Зашли следом, приказали ему и Наташе сидеть смирно, а сами принялись выворачивать ящики.

Игорь сидел на полу, Наташа — на диване. Когда один из «гостей» (оба в черных шапочках, скрывающих лицо) отшвырнул ногой связку писем, выпавшую из комода, Наташа встала было с дивана, но тут же плюхнулась обратно, остановленная повелительным жестом второго «гостя». Игорь покосился на подлетевшую к нему по паркету связку и увидел каллиграфически выведенное: «Наташеньке». Он поднял связку, посмотрел на жену долгим изучающим взглядом, затем развязал розовую ленточку и принялся читать письма, одно за другим.

— Где это — Чусовой? — неожиданно спросил он.

— Игорь, отдай, — попросила жена.

Больше никто не отозвался. Грабители были заняты тем, что упаковывали вещи в сумки.

— Ага, «милому Сереженьке», — прочитал он и принялся читать дальше, беззвучно шевеля губами. Жена закрыла лицо.

Наконец последнее письмо было прочитано. Игорь небрежно уронил стопку на паркет (письма рассыпались), скрестил руки на груди и молвил:

— Ну что ж, очень мило.

Затем поднялся, прошел через всю комнату и влепил жене пощечину. «Гости» слегка опешили. Затем один схватил Игоря за плечо и рванул назад:

— Мужик, ты сдурел — женщин бить! — и осуждающе покачал головой. Игорь сделал попытку вырваться и тут же получил короткий в челюсть, после которого упал на пол. «Гость» дважды пнул его по ребрам. Наташа завизжала. Он повернулся к ней:

— Не ори, дура, мы уходим. Успеешь еще наораться.

* * *

— Это было сто лет назад!

— Это было три года назад. Нашему Сережке… нашему сыну шесть!

— Может быть, ты все–таки милицию вызовешь?

— Я сам знаю, что делать!

Он бежит в другой угол комнаты, роется в письмах, декламирует:

— «Наверное, я и вправду маньячка какая–то сексуальная…» Что–то я этого не замечал!

— Правильно…

— Ладно, я понимаю, тебе его письма дороги как память, а твои–то как здесь оказались?!

— Он вернул.

— Почему?

— Потому.

— Почему, с-с..!

— Потому что он меня проклял. И письма вернул.

— Ну, и…

— Ну, и живу теперь с тобой, как проклятая! Игорь, иди на улицу и вызови милицию! Нас ограбили!

— Подожди…

Он садится рядом с ней и гладит ее по груди. Она сидит как каменная.

Он валит ее на диван и овладевает ей, приговаривая:

— Ну что, ну как, хорошо тебе, хорошо?

Замирает… всхлипывает…

Наташа лежит неподвижно. Глаза ее открыты.

Игорь встает:

— Я знаю, что делать. Я сейчас поеду в этот… Чусовой и убью его.

— Давай.

Он одевается, идет к двери.

— Сережку заберешь? — спрашивает она.

Он поворачивается к ней и несколько секунд борется с искушением покончить со всем прямо здесь, прямо сейчас. Потом медленно говорит:

— Я действительно еду в Чусовой. А когда я вернусь…

Не договорив, хлопает дверью.

* * *

— Тебе сделать кофе? — спрашивает она.

— Сделай что хочешь, — говорит Сергей.

В его квартире пусто и накурено. Светлые пятна на стенах — следы картин и мебели. Постель на полу. Какой–то волосатый парень моет посуду на кухне.

— Как ты спал сегодня? — спрашивает девушка.

— Никак…

— Не дождался?

— Нет, не дождался.

* * *

Вагон–ресторан. Полупьяный Игорь со здоровым бородатым мужиком в тулупе пьют водку. На столе обертки шоколадок и раздавленные пустые пачки дешевого сока. Тетка–официантка подходит и забирает переполненное окурками блюдце, ставит взамен чистое.

— Сервис! — одобрительно говорит мужик и с омерзением ковыряет вилкой полусырую яичницу. — Ну–ну!

— Я знаю, за что расхлебываю, — продолжает исповедаться Игорь. — Особой любви между нами никогда не было…

— Ага, — говорит мужик и поднимает рюмку.

Пьют. Игорь булькает горлом и зеленеет лицом. Машет рукой. Мужик поднимается, хватает его за пояс и ведет в тамбур. Там, хищно завалив на левую руку, впивается в губы страстным мокрым и колючим поцелуем. Игорь вырывается. Его тошнит. Мужик обиженно отшатывается. Какое–то время смотрит, как Игорь блюет. Затем, вздохнув, открывает дверь тамбура и уходит в свой вагон. Игорь поднимает руку, пытаясь его задержать, но тут же склоняется в новом, неудержимом приступе рвоты.

* * *

Звонок в дверь. Наташа в халате, с опухшим лицом, непричесанная, идет открывать. На пороге стоит незнакомый молодой человек. С цветами и бутылкой вина. Он смущается.

— Здравствуйте, — говорит он.

— Здравствуйте.

— Вы меня, наверное, не помните. Я к вам вчера заходил, с товарищем…

Наташа начинает понимать.

— Можно, я зайду? — и он проходит в квартиру.

* * *

Телефонный звонок. Сергей снимает трубку. Он один. Телефонный аппарат стоит на стиральной машине «Малютка». Сергей принимает ванну.

— Да. Это я. Я говорю, это я. Подождите, я воду выключу.

Большим пальцем левой ноги он закручивает кран с горячей водой, морщится и вздрагивает, закручивает второй кран:

— Я слушаю. А вы кто? Ни о чем не говорит. Да ради Бога! Ради Бога. Я один живу, так что… А сейчас скажу. Садитесь на третий троллейбус у вокзала и две остановки. А улица у нас одна, остальные не считаются (смеется). 50 лет ВЛКСМ. Так и называется. Через сколько вы будете? Хорошо.

Кладет трубку и говорит потолку:

— Кого еще черт принес…

И включает воду.

* * *

— Это вы Игоря били?

— Нет, другой. Он же ниже на голову…

— Я все–таки не очень понимаю, зачем вы пришли.

Незнакомец затягивается сигаретой. Отпивает кофе из чашки. Смотрит Наташе в глаза:

— Что это за история с письмами?

— Какая вам разница!

— Интересно…

* * *

По весенней улице идет Сергей. Гладко выбритый, веселый, немного нервный. В дорогой кожаной куртке. Выбрасывает на ходу окурок, экзальтированно взмахивая рукой — и вдруг его опущенной руки касаются чьи–то пальцы. Он резко оборачивается и видит Наташу:

— Привет…

— Привет…

Идут молча, держась за руки. Смотрят на стоящие кругом лотки с бананами и кофе. Разбрызгивают лужи. Сергей говорит:

— Я не знаю, что потом, но сейчас я счастлив.

— Я тоже, — говорит она, и Сергей стискивает ее пальцы.

* * *

— Мне надо в садик, — говорит она.

— Я провожу, — поднимается незнакомец. — Вы меня не боитесь?

— Нет…

* * *

— Хочешь сделать мне больно? — сдавленным голосом спрашивает Сергей. Голый по пояс, в одних джинсах, он держит в правой руке нож. Душная летняя ночь. Кухня его квартиры — другой, екатеринбуржской. Наташа сидит в кресле–качалке, на ней халатик. Она со вздохом: «Сколько можно!» откладывает интересную книжку.

— Хочешь сделать мне больно?! — визжит он и полощет себя ножом по животу. На животе тут же набухают шрамы, сочится кровь.

— Ну, прекращай! — громко говорит Наташа.

— Да он тупой! — бросает Сергей, роняет нож и уходит в комнату.

* * *

Они едут в автобусе. Кругом люди в шубах. Уже темно. Фары машин за автобусом сливаются в огненную реку.

— Я хочу сесть! Мама, я хочу сесть! — верещит маленький Сережа. Наташа пытается его одернуть. Незнакомец морщится и отворачивается. Кто–то из мужиков встает, уступает место. Довольный Сережа плюхается на сиденье и болтает ногами, кого–то задевая.

Идут по улице. Сережа дергает маму за руку, силком подтаскивает ее то к одному киоску, то к другому: «Хочу конфету!» Он очень шумный, очень живой…

— Ублюдок, — говорит незнакомец и усмехается.

— Что? — не понимает Наташа.

— Да я не в обиду. Ребенок, зачатый вне брака — ублюдок.

Наташа опускает глаза. Она держит его под руку, сейчас пытается освободить руку — но он говорит дальше, будто не замечая этого:

— Я таких повидал. Шустрые — ртуть! К пяти годам не то что читать — считать никто не умеет. Вечно хнычут или орут, никогда не улыбаются, всегда дерутся. Всегда жадные. Они родились незаконно — потому и хапают все, что могут…

— Может, хватит?

— А что, Наташа, было не так? Вы забеременели, поэтому пришлось Игорьку топать в ЗАГС…

— Да? А беременность откуда взялась?

— То есть, почему ты с ним спала? Потому что вам нравилась одна и та же музыка. «Аквариум», к примеру. Угадал?

— Почти…

* * *

— Чаю хотите?

— Не откажусь.

Сергей уходит на кухню. Игорь оглядывается кругом и морщится. Сесть некуда — мебель отсутствует. Вороха тряпья разложены по углам. Постель на полу. Рядом с постелью — банка из–под кофе, до середины заполненная окурками. Подумав, Игорь опускается прямо на постель. Вернувшийся из кухни Сергей протягивает ему кружку и с другой кружкой садится рядом. Прихлебывает и смотрит прямо перед собой. Достает из кармана пачку сигарет, спички — бросает на пол. Молчат. Чаевничают.

* * *

— Я тебе нравлюсь? — спрашивает Наташа.

— Этот… спит? — спрашивает незнакомец.

— Нет… — она прикрывает дверь кухни. — Слушай… ты должен мне помочь.

— Хорошо, — соглашается он.

— Я не хочу, чтобы он вернулся.

— Хорошо, — повторяет он. Берет у нее из рук конверт. Надевает шапку и идет к двери.

— Если ты вернешься один… — говорит она уже в дверях.

— Я понял, — негромко говорит он, спускаясь по лестнице. — Спасибо. За кофе…

* * *

— Не надо наркотиков, — говорит Сергей. — Грибы, кактусы — это для животных. Животное — от слова «живот». Оно есть то, что оно ест. Человек — это голова, а голове нужен свет, и больше ничего ей не нужно.

— А дым? — спрашивает Игорь и показывает на сигареты.

— Это временно. Маскировка… Я летаю без дыма.

Голова Игоря начинает клониться.

— Но — не там, где хочу. Ты хочешь узнать, как это началось?

— Давай, — вяло говорит Игорь.

— Я не спал несколько ночей. То есть, спал, но урывками, клочками. И вот к утру третьего, что ли, дня я сидел, курил и вдруг ощутил что–то новое.

— Бога.

— Нет, не Бога. Бог велик и страшен, и для меня Он не есть нечто новое. Я понял — что–то должно произойти. Что–то уже произошло. Что–то сдвинулось в мире, и меня должны забрать.

— Забрать?

— Ну да! Не то в другой город, не то в другое время… Это было очень странное ощущение. Я не мог понять, то ли я бесконечно счастлив сейчас, то ли запредельно несчастен. Ясно было только, что я очень одинок, как никто в мире. Какие родные, какие женщины, какие друзья! Никто…

— Ты, наверное, был счастлив.

— Не знаю! Я повис в каком–то сером пространстве, и мне было чудовищно легко. Но меня так никто и не забрал на рассвете.

— Ну, заберут когда–нибудь…

— Наверное… — и Сергей улыбается Игорю. Тот отводит взгляд.

* * *

Незнакомец лежит на верхней полке купе и читает книгу, щуря левый глаз. Название книги поблескивает золотом. Верхний свет погашен — ночь. Внизу храпят двое молодых парней. На столике — пустые бутылки.

Он откладывает книгу — легонько забрасывает ее на багажную сетку. Поворачивается набок. Его соседка — молодая женщина, лежащая лицом к нему, — закрывает глаза. Поезд качает. Его взгляд скользит по ее лицу, по груди. Грудь не обрисована просторной кофтой, только угадывается. Его голова качается, непонятно — из–за движения поезда, или он изучает изгибы ее тела. Не отрываясь от нее глазами, он задирает руку и гасит лампочку над головой. Протягивает руку — и гасит лампочку над ее головой. Затем перебрасывает себя на ее полку — мгновенно и бесшумно.

Один из спящих внизу открывает глаза. Он слышит шум двойного дыхания. Он понимает, что это за шум. Его глаза широко открыты. Вскоре над ним мелькает черная тень — незнакомец вернулся к себе.

Поезд едет все быстрее. Свет попадает в купе. У пассажира с нижней полки — слезы на глазах. Затем глаза закрываются.

* * *

В кухне дымно, шумно и людно, хотя там всего–навсего три женщины — Наташа и две ее подруги. Они пьют пиво. Подруги — прямо из бутылок, Наташа переливает из бутылки в бокал.

— Я — НЕ — ЗНАЮ! — огрызается она. — У меня единственное желание — чтобы меня оставили в покое!

— Ты просто дура, — говорит одна подруга. — Зачем ты их хранила?

— Нет, погоди, — встревает другая. Она пьянее их. — Ты честно скажи, кого ты любишь?

— Никого я не люблю.

— Вы с Игорем спите?

— Ага… Раз в полгода…

— Он не хочет?

— Я не хочу. Он мне физически неприятен.

— И как ты объясняешь?

— Ну, не спать всегда причина найдется…

Смеются.

* * *

В квартире Сергея тоже шумно, и народу здесь куда больше. Все говорят о своем, сидят девушки с «феньками» и без, какой–то хорошо одетый парень глумится вслух:

— Чмо ты позорное! Тебя же с работы уволили! Ты хоть знаешь об этом?

— Ничего я не знаю! — отмахивается Сергей.

— Жрать–то ты что будешь?

— Картошка еще осталась…

— Картошка… — хорошо одетый машет рукой.

В одном углу, ни с кем не разговаривая долго, сидит давешний незнакомец и с любопытством вслушивается в диалог.

Игорь жмется поближе к Сергею. Он улыбается. Он пьян и несчастлив.

— Сними заклятие! — умоляет он.

— Какое заклятие? — удивляется Сергей.

К незнакомцу подсаживается одна из девушек со стаканом вина.

— Я тебя здесь раньше не видела…

— Я только недавно обратился к Богу, — совершенно серьезно отвечает он.

— Пойдем, покурим?

— Так здесь же все курят…

Она, обиженная, отходит. Он насмешливо смотрит ей вслед.

И гасит сигарету в банке из–под кофе.

— А, так ты вот кто! — тянет Сергей. — Извини.

— В каком смысле? — спрашивает размякший Игорь.

— В таком смысле, что я от этого и сбежал. Силушки–то много во мне… было… но дурной. Нехорошей.

— Ты что, и сам в это веришь?

— А ты, если не веришь, чего приехал?

— Я тебя убить приехал, — важно говорит Игорь.

— Так убивай! — усмехается Сергей. — Я не боюсь. Только, если ты меня убьешь, от проклятия не избавишься. Оно только сильнее станет… Хочешь, я тебе расскажу, как ее проклинал? В смысле, саму процедуру?

— Нет… Нет, наверное… И все равно ты — враг!

— Всяко, — легко соглашается Сергей. — Да что ж теперь поделаешь… Извини…

— Враг, — говорит Игорь и плачет. И пьет вино судорожными глотками.

Незнакомец наблюдает за ними из угла.

* * *

— Дождался! — девушка зла. Она в истерике. Сергей снизу смотрит на нее и закрывается рукой. — Свершилось твое чудо! Ладно, меня здесь не было…

Она на ходу подкрашивает губы и выскакивает из квартиры. Сергей садится на постели. Задевает ногой бутылку, бутылка катится по полу, оттуда льется пенистое, теплое вчерашнее пиво. Он видит на кухне чьи–то ноги. Ноги висят в воздухе. Из кухни немного таинственно — будто не идет, а крадется, — выходит наш незнакомец. Садится рядом с Сергеем и кладет ему руку на плечо. Смотрит проникновенно.

— Бежать отсюда надо, Сережа, — наконец говорит он.

— Почему? — недовольно спрашивает Сергей.

— Дружок твой давешний удавился.

— Нет…

— Загрузил ты его, видать, по полной программе…

— Нет… нет…

— Серые миры… проклятия… давай одевайся…

* * *

— Куда мы едем?

— Какая разница! Бог тебя нигде не потеряет, а милиция нигде не найдет. У тебя же документов нет! Кого искать?! — незнакомец хохочет. — Милая, чаю принеси святому человеку, и мне тоже, — это уже проводнице.

— Господь велик и страшен, — с легкой ухмылкой, как бы про себя, говорит Сергей. Пожилая проводница, выйдя из купе, крестится.

* * *

Он нашел его в тамбуре. Прижавшись к морозному стеклу, Сергей плакал. За окном (он продышал дыру в стекле) плыл Екатеринбург.

Незнакомец молча закурил, стоя у него за спиной.

— Чего тебе от нас надо?! — сорвался Сергей.

Незнакомец вынул сигарету изо рта, рассмотрел тлеющий кончик, поморщился, будто увидел не то, что ожидал, и ответил:

— Блин, ты не поверишь… Я хочу, чтоб хоть кто–то на этой сраной земле был счастлив.

— Силком?

— А вы по–другому не понимаете, ребята. Вы же по канату над пропастью километр пройдете, а на последнем шаге обосретесь — из принципа. Чтобы доказать свободу воли. Подъезжаем…

* * *

Звонок в дверь. Открывает Наташа. Перед нею двое мужчин. В одном она узнает Сергея. Второй заметно волнуется. Подталкивает Сергея вперед:

— Узнаешь?

— Привет, — говорит Сергей.

— Ты рада?

— Привет… — говорит Наташа. — Проходите.

И отступает в сторону.

* * *

Когда они выходят покурить в коридор, Сергей хватает незнакомца за одежду:

— Слушай, я не могу! Я сбегу! Мне стыдно!

— Я тебе сбегу! — тот отстраняет его руку.

— Да пойми ты, блин! Я ни–че–го к ней не чувствую! Ничего! Я уже все забыл! И она все забыла! Это ошибка, мать твою!

— Вы все вспомните, — он старается говорить спокойно, но он в ярости.

Пытается говорить проникновеннее:

— Сережа, я же читал ваши письма. Такое не проходит. Друг без друга вы умрете. Вы будете жить, ходить на работу, но вы будете мертвы. Как гробы повапленные. Ты должен знать, о чем я говорю. Тебе это близко. Почему вы боитесь жить? Почему вы боитесь быть счастливы?!

— Потому что слишком поздно… Она изменилась… Каменная какая–то… И я… я всегда хотел ее — больше, чем любил… Я, может быть, и сейчас ее хочу, но это же не все…

— На первое время хватит. И что ты теряешь?! Тебя ищет милиция, работы у тебя нет и жить, как я догадываюсь, негде. В общем, я тебя не отпущу. Сегодня переночую здесь. А завтра делайте что хотите, хоть разбегайтесь.

* * *

Сергей с Наташей курят в спальне. Они одеты. Стараются говорить шепотом.

Заслышав скрип двери, Сергей ныряет под покрывало и прижимается к Наташе. Потом, убедившись, что дверь открылась просто от сквозняка, он отстраняется от нее, она с облегчением вздыхает.

— Он какой–то ненормальный, по — моему, — говорит Сергей. — Фанатик.

— Я его боюсь, — отвечает она. — Как ты думаешь, может быть, в милицию позвонить? Как будто ты идешь за сигаретами… Он же грабитель…

— Нет, давай уж лучше перекантуемся до утра. Он уйдет, он обещал. И я тоже…

Он пытается взять ее за руку. Она отбрасывает его руку с естественным отвращением:

— Давай не будем, Сережа.

* * *

Они не заметили, как стали разговаривать громче.

Незнакомец сидит возле детской кроватки в соседней комнате. Лицо его страшно.

Маленький Сережа начинает хныкать будто про себя, затем садится в кроватке — резко, как по сигналу.

— Мама!

— Тише! — шипит незнакомец. Он подслушивает.

— Маму хочу!

— Да тише ты… — он силком укладывает мальчика на подушку. Тот хнычет все громче. Тогда он выдергивает подушку из–под его головы и кладет ее на голову ребенка. Крепко держит ее. Наступает молчание. Слышны голоса из соседней комнаты:

… — И хватит с тебя. Считай, что помирились.

— Наташенька…

— Все, все, Сережа.

— Тебе было хорошо?

— Нет, мне не было хорошо. О Господи, как вы мне все надоели! Давай спать.

Незнакомец с удивлением смотрит вниз, на собственные руки и зажатую в них подушку. Бормочет еле слышно:

— Зачем ублюдку жить? Плодить других ублюдков?

И отнимает руки. Мальчик лежит тихо. Его глаза широко раскрыты.

Незнакомец смотрит на часы. Стрелки светятся в темноте.

* * *

— А ты красивая, — говорит он и проводит ладонью по щеке Наташи. Она никак не откликается на его прикосновение.

Лежащий рядом с ней Сергей тоже остается безучастным.

— Ну все, ребятки, — улыбается он. — Совет вам да любовь, а мне пора.

Уже в дверях его лицо перекашивает, будто он готов разрыдаться. Он справляется с собой. Слушает. В квартире стоит мертвая тишина.

Он закрывает дверь.

— Здравствуйте! — к лифту, в который он вошел, спешит пожилая соседка с полными сумками пустых бутылок. Она улыбается на бегу.

— Здравствуйте, — говорит он и нажимает на кнопку первого этажа. Створки съезжаются перед ее быстро меняющимся лицом.

Он едет в трамвае, ежась на ледяном металлическом сиденье. Видит девушку. Она смотрит на него и не отводит взгляд, когда встречается с ним глазами.

Он поднимается:

— Вы, наверное, сесть хотите?

— Что?

— Вы, наверное, сесть хотите?

— Нет, — и она улыбается. — Холодно.

Пока они разговаривают, место занимает хмурый мужик пролетарского вида. Незнакомец и девушка видят это, и им делается смешно. Они смотрят друг на друга и смеются.

— Давайте хоть сумку подержу, — предлагает он. — Тяжелая.

Она с готовностью отдает ему сумку.

Они идут по улице.

— Я никогда не знакомился с девушками в трамваях, — улыбаясь, говорит он. — Не знаю, почему. Вроде бы не стеснительный.

— Весна уже… — говорит девушка.

Небо действительно очень синее. С крыш на солнечной стороне улицы капает вода.

— Ага, — соглашается он и взмахивает ее сумкой. — Я просто понял, что, если не заговорю с тобой сейчас, это будет самый большой грех на моей совести.

— А ты большой грешник?.. — улыбается она, искоса поглядывая на него.

— Ну, как… — он растерян. — Я грабил, убивал… Но это все в прошлом! — торопится он. — Ты чего?!

Она хохочет.

— Я серьезно!

— Хорошо, хорошо…

Он толкает ее плечом. Она толкает его в ответ. Они идут дальше, прижавшись друг к другу. Он снимает шапку, и вода с крыш льется на его светлые волосы.

— Простудишься, — говорит она и касается его руки.

— Ничего, я здоровый, — улыбается он.

И стискивает ее пальцы.

Январь — 2 февраля 1998

МЕДНЫЕ ЛЮДИ

Темнота. Слышно ровное дыхание человека. Легкое всхрапывание. Человек спит. Тихо тикают часы.

Свет. Человек спит, упав головой на стол. Это мужчина. Его щека испачкана — кажется, горчицей. Стол заставлен дорогими бутылками и снедью. За столом сидит множество хорошо одетых людей. Все они смотрят на спящего. Это длится несколько секунд. После чего застольный шум возобновляется — снова звенит посуда, люди беседуют, льется вино…

* * *

— Москва пахнет известкой. Боязно по улицам ходить — вдруг и меня побелят. На всякий случай, чтоб как новенькая была…

— Да?

Две женщины в возрасте около тридцати — первая по ту сторону, вторая еще по эту, — сидят в кабинке не то кафетерия, не то ресторана. Кабинка отделана чем–то мягким и темно–красным. Интимный полусвет. Все как полагается.

Та, что постарше — светловолоса, худа и угрюма. Из рукавов свободного светлого свитера иногда выныривают руки — очень тонкие, но костистые. Выныривают и тут же прячутся обратно. Это она боится, что ее побелят. Вторая ярче накрашена, вообще — ярче, и волосы у нее, разумеется, темные. Вертит в руках маленькую сумочку, пачку сигарет, зажигалку — что–нибудь. У них забирают пепельницу, ставят взамен пустую.

— Балда, — невыразительно отвечает первая и брезгливо стряхивает пепел. — Извини, я забыла, с кем говорю.

— Анастасия Игоревна? — у столика появляется мужчина. В клубном пиджаке и с бутылкой, горлышком зажатой между пальцев. Настя вскидывает ресницы. У нее тяжелые веки, но легкие глаза — светлые, быстрые:

— Я еще не так стара.

— Здрасьте, Настя! — радуется подошедший и садится с ними. По тому, как он садится, видно, насколько он пьян. — Это ваша выставка там наверху?

— Моя. А вы что, этнографией увлекаетесь?

— Да Боже упаси! Никогда ничего не находил ни в хохломской росписи, ни в каслинском литье, — незнакомец улыбается. У него хорошая улыбка, странно не вяжущаяся с манерами.

— Хорошо искали? — встревает вторая.

Незнакомец ее игнорирует:

— Разрешите? — разливает вино по бокалам.

Настя пожимает плечами.

— Со свиданьицем!

Выпивают. Спутница Насти, перед тем как выпить, тоже пожимает плечами, невольно ее копируя.

— Мы с вами виделись на днях, — все так же радостно объясняет незнакомец. — На приеме во французском посольстве. Там с вами еще спал кто–то…

— Он со мной не спал.

— Как же, я сам видел…

— Он спал рядом со мной.

— Ох, простите!

— Это мой муж.

Спутница Насти деланно хихикает.

— Еще раз простите. А это ваша подруга? — он впервые обращает внимание на спутницу Насти.

Настя думает над вопросом. Стряхивает пепел. Несет бокал ко рту.

Уже почти донеся:

— Подруга? Нет… я бы не сказала…

Выпивает и глядит на спутницу — почти весело. Похоже, что она наслаждается происходящим.

— Ну хорошо, — поднимается та, берет в руки сумочку. — Будь здорова, девушка с Урала.

Нагибается и чмокает Настю в щеку. Настя это воспринимает совершенно спокойно.

— Лешеньке привет.

— Передам, Машенька, передам… — и, проводив Машеньку взглядом, поворачивается к незнакомцу:

— Так какое у вас ко мне дело?

* * *

— Вам бутылочка не нужна?

— Забирай.

Давний незнакомец сидит во дворе старой пятиэтажки, на скамейке. Читает книгу. Над ним шумит листва. Рядом с незнакомцем — кейс и сложенный черный зонт. Интеллигентный старичок с пустой пивной бутылкой спешит к увиденной им компании, сидящей через два подъезда — компания тоже пьет пиво. И слушает рэп.

Листва вздрагивает сильнее. Темнеет. Капли дождя как будто с размаху ударяют об асфальт. Рэп стихает — компания снимается со скамейки. Пропадает и старик.

Незнакомец сидит в опустевшем дворе, не замечая дождя. Капли падают на раскрытые страницы. Он закрывает книжку, открывает кейс. В кейсе несколько пачек сторублевых и стодолларовых купюр. Пистолет. Видно название книжки — «Малахитовая шкатулка».

Он опускает крышку кейса — и поверх нее видит, как по улице почти бежит, спасаясь от дождя, Настя.

Встает ей навстречу. Струи дождя бегут по его одежде — на этот раз на нем светлый свитер, темнеющий на глазах.

— Знаете анекдот? — спрашивает он, догоняя Настю у подъезда. — Я переехал, так что в гости заходи. — Хорошо, давай адрес, зайду. — Да зачем адрес, ты так заходи!

Смеется.

— Знаю, — говорит Настя, останавливаясь. Они уже зашли под козырек подъезда. — Вы же коллекционируете несмешные анекдоты… Скажите, а зачем вам зонтик?

Незнакомец спохватывается и раскрывает зонтик. Мокрый под сухим зонтом.

Настя выразительно смотрит на него. Он закрывает зонт.

* * *

— Вы должны меня простить, — говорит Настя, заходя на кухню и вытирая волосы полотенцем, — я просто вчера слегка перебрала и сдуру написала вам свой старый адрес… Но как вы меня нашли?

— Да и времена нынче тревожные, криминальные, — подхватывает незнакомец, пропустив ее вопрос мимо ушей. — Откуда вам знать, что я тот, за кого себя выдаю?

— Я не знаю даже, за кого вы себя выдаете, — фыркает Настя. Умытая дождем, она смотрится куда моложе и свежее, чем тогда в баре. — Вы кто?

— Бизнесмен.

— Ну, естественно! И какой же у вас бизнес?

— Я покупаю и продаю. Можно еще кофе?

— Конечно.

Настя поворачивается к плите. Незнакомец в это время открывает кейс и достает оттуда книгу:

— Вы это читали?

Близоруко щурясь, с чайником в руках, Настя вглядывается в обложку:

— Читала. В детстве.

— У меня есть основания считать, что описанная здесь малахитовая шкатулка существует на самом деле. Не менее реальны и украшения, в ней содержащиеся.

— А при чем тут я?

— Я хочу, чтобы вы поехали туда, на Урал — у вас ведь там родственники? — и нашли мне эту шкатулку.

— У вас с головой все нормально?

— А как вы думаете? — он открывает кейс, достает оттуда пистолет и небрежно сует его в карман:

— Это так… Вот.

Подвигает ей распахнутый кейс с деньгами:

— Аванс.

— Хорошо, вы не сумасшедший. У сумасшедших таких денег не бывает. Но вы все–таки явно неадекватно воспринимаете реальность. Почему я? Я не авантюристка, я художник…

— Ох, Настя, не говорите умных слов! Почему вы? Потому что вы не привлечете к себе лишнего внимания, приедете как будто в гости. Кроме того, вы смыслите в камнях, вас не так–то легко обмануть. Я вас тоже обманывать не стану: дело рискованное, шансы малы. Но аванс в любом случае останется при вас. Так как?

— А что я мужу скажу?

— Что хотите. Что едете за материалом для работы. Мол, то, что здесь продается, вас не устраивает. Маму, опять же, повидать захотелось.

— А если я откажусь?

— Твою мать! Голливуд какой–то! Да с чего вам отказываться. когда я вам кучу денег предлагаю?! И потом, Настя…

Незнакомец перегибается через стол, берет руки Насти в свои и говорит, глядя ей прямо в глаза:

— Я все про вас знаю. Настя Демидова, модный художник… в определенных кругах.

Настя делает попытку вырвать руки. Незнакомец не обращает на это внимания:

— Начинали вы неплохо, не спорю. Пока работали для себя. Ящерки, кузнечики… А все эти сгорбленные бабульки, старатели в лаптях… Смешно же — авторская выставка Насти Демидовой, а под работами даты не проставлены, даже в каталоге. И что дальше? Еще две–три выставки, а потом из чего собирать? Одно утешение — любимый человек всегда рядом…

— Да пошел ты!.. — Настя все–таки вырывает руки.

— Ну, вот мы и на ты перешли, — смеется незнакомец.

* * *

Смутно видно комнату. Что–то желтое и черное. Громко играет трип–хоп, вроде «Портисхэд».

Грохот. Очень отчетливо, крупно разлетаются каменные, блестящие осколки.

Вслед за ними обретают очертания и черные пятна — это Настя.

Она сидит на полу, она пьяна и плачет.

— Еще сто баксов, — комментирует мужской голос.

— Give me a reason to be a woman, — несется из динамиков. Да, это «Портисхэд».

— Лешенька! А это сколько, Лешенька? — смеется Настя. Еще одна поделка летит в стену и разбивается вдребезги. Это мастерская. Стоят станки. Много шкафчиков, полок. Все заставлено фигурками, вырезанными из камня.

— Ну, что случилось, золотце? — он садится рядом, пытается ее обнять. Настя уворачивается.

— Тебе Машенька привет передавала. Поцелуй, говорит, за меня… — Настя смеется.

— Give me a reason to love you…

— Так, и что? — суровеет Леша.

— Ваши дела, — она швыряет в стену очередную «горбатую бабульку».

— Прекращай! — вопит он.

— Тут где–то была эта… — Настя медленно поднимается с пола, — Медной горы хозяйка…

— Настя, не смей! Патрик за ней завтра должен прийти…

Хозяйка находится. Она в кокошнике, улыбается, с полметра величиной.

— Да что ты! Патрик! А Патрик не считает, что это… вот это… — Настя сдерживается, чтобы не разрыдаться, — позорное дерьмо? Претенциозное, вонючее, окаменевшее дерьмо! Мезозойское!

— Поставь на место! — хватает ее за руки.

— В чем дело, Лешенька? Не на что будет в «Национале» с девочкой отдохнуть?

Он выпрямляется. Несколько картинно, несколько медленнее, чем нужно. Идет к двери. Надевает плащ.

— Леша!

Хлопает дверь.

— Give me a reason to be a woman…

— Д-дура! — кричит Настя. Непонятно, кому — солистке «Портисхэд», себе или Хозяйке.

* * *

— Ну что, Данила–мастер, не выходит твой каменный цветок?

Тот, к кому обращаются, пристально что–то изучает, склонившись. Видно небритый подбородок. Нехорошая, бледная кожа — очень тонкая, кажется. С зеленоватым отливом. Отворачивается, встает. Со спины — сильный, высокий парень, коротко стриженный. А выходит он в коридор — из туалета. Вытирает руки. В туалете, видимо, ремонт — лежат плитки кафеля, скособочился новенький голубой унитаз.

— Там трубы не понять какие, хозяин. Не то ржавые, не то вообще деревянные. Подцеплю тебе горшок, а он наутро прохудится — тебе это надо?

— Да не обижайся, я ж шутя–любя…

— Ты не обижайся…

* * *

Екатеринбург. Железнодорожный вокзал. Подземный переход — грязный туннель. В грязном туннеле — грязные люди. Идущие навстречу и на обгон, волочащие с трудом кто сумки, кто — ноги. Крепкие мужики в кожаных куртках, потряхивающие ключами на пальцах: «Такси берем?» Цыганки: «Молодая, спросить можно тебя?»

Настя идет как сквозь строй, все расплывается перед глазами, остается только слепящий желтый свет. Какой–то частник понастойчивей тормозит ее у самого выхода на привокзальную площадь, сквозь шум долетает голос Насти: «Сколько?» Частник: «До Медянки — двести.» — «Да я сюда дешевле добралась!» «Так правильно, вход рубль, выход — два…»

— Настасья Егоровна!

Голос звучит молодо, сильно, властно. Тот же голос, что над нашим Данилой подшучивал. Удивленная, она оборачивается и видит стоящего рядом с темно–синим «Саабом» незнакомого ей мужчину. Он в белой майке, светящейся под фонарем, рыжей куртке и бледно–голубых джинсах. Дверь машины распахнута, хозяин сдержанно и чуть насмешливо улыбается.

Настя подходит к нему, смотрит вопросительно.

— Полоз, Олег Викторович, — представляется он. — Меня попросили вас встретить, время поскольку позднее, а вы девушка видная.

— Должно быть, меня описали детально, — усмехается Настя.

— Чай, не в прошлом веке живем. Фотографии на что?

— А откуда они у вас…

— Ну, а факсы для чего? Право, Настасья Егоровна, вы как коренная москвичка — смутно подозреваете, что по всей остальной России одни сельпо стоят да медведи бродят. Мы едем?

— Едем…

— Едем! В далекие края…

* * *

— Надо же, как здесь красиво стало… — говорит Настя, глядя из машины на ночной Екатеринбург. На улицах, несмотря на поздний час, много народу, горят–переливаются ярко освещенные «остановочные павильоны». Полоз хмыкает.

— Давно в последний раз были в Екатеринбурге?

— В девяносто втором.

— Давненько…

— Здесь тогда стреляли, кажется…

— Здесь и сейчас иногда постреливают. Но реже, конечно.

— А вы не из тех, кто стреляет?

— Я? Нет, я немножко из другой оперы. А почему вы спрашиваете?

— Да друг ваш московский с пистолетом не расстается.

— Серьезно? Ну, это он так, для отвода глаз. Ему вообще–то пистолет ни к чему.

— Кулаками справляется?

— С кем?.. Давайте, я вам лучше музычку какую–нибудь поставлю, хотите подремать — кресло вот здесь опускается…

Скользнув рукой по настиной коленке, Полоз предлагает чуть тише:

— А хотите, в городе переночуем, а в Медянское с утреца махнем…

— Нет, спасибо, — мотает головой Настя, — лучше уж я действительно подремлю… под музычку…

— Ну, как хотите, — Полоз делает неуловимое движение другой рукой, и салон заливает музыка — медленная, тягучая, депрессивная Патти Смит. Настя довольно улыбается, прикрыв глаза, и из–под опущенных век, когда все расплывается и лучится, видит как будто, что спутник ее — он курит, и дым вьется от сигареты, — сам будто вьется вслед за сигаретным дымом, рыжее мешается с белым и голубым, — как будто он выскользнет сейчас туда, наружу, в ночной город… Настя вскрикивает и выпрямляется. Она смотрится очень неловко с прямой спиной в откинутом кресле, как напуганная девочка — очень неловко и очень желанно, — Полоз участливо заглядывает ей в глаза:

— Кошмарики насели?

— Да нет… — она трет глаза руками. — С глазами что–то… просто устала…

— Ну, спи, спи, — он нежно, ненастойчиво треплет ее по коленке, и она уже без опаски, как зачарованная, откидывается на спинку кресла, — о делах завтра поговорим.

* * *

Насте снится красивая темноволосая женщина, и она не может вспомнить, где видела ее раньше. Женщина высока и стройна, на ней старомодное платье чуть ли не прошлого века, изукрашенное золотом, на шее, груди и руках — дорогие украшения, все это сверкает болезненным, режущим блеском. Рядом суетится… Алексей, он пытается что–то на нее надеть — кажется, кокошник, — но не может до нее допрыгнуть, он ниже ее ростом, настолько ниже, что это смешно… она хохочет… что–то злое появляется в ее лице, злое и торжествующее… Алексей пропадает, вокруг неведомой красавицы теперь вьется Полоз, обвивает ее полосами бумаги, измазанной ее, Настиными, черно–белыми фотографиями, и приговаривает: «А факсы для чего?»

И еще кто–то есть там, его не видно до поры, он будто в облаке пыли или муки, вдруг его из этого облака вышатывает — абсолютно незнакомый Насте парень. Так и шатается на месте, будто трясется или содрогается, или — вьется, как дым, и лицо у него — очень измученного, смертельно больного человека. Он тянет руки к женщине — но теперь пропадает и она, он остается один и будто идет на Настю, разбросав руки, весь в пыли, и за спиной у него чей–то знакомый, но до неузнаваемости грубый, тяжелый и низкий голос рокочет с угрозой:

— Ну что, Данила–мастер, не выходит твой каменный цветок?!

— Почему меня там не было? — спрашивает Настя. Она еще не понимает, что проснулась.

— Где? — удивляется Полоз. Но Насте спросонья кажется, что он прекрасно знает — где, просто издевается над ней, и она почти кричит:

— Почему меня там не было?

Она оглядывается. Автомобиль стоит на темной улице. Свет горит в окне избы, фары освещают ворота.

— Приехали, Настасья Егоровна, — мягко говорит Полоз. — Я, пожалуй, к вам заходить не буду…

Настя ошеломленно и в то же время согласно трясет головой, вылезает из машины, берет протянутую ей Полозом сумку — причем смотрит на него так потрясенно, что Полоз не выдерживает:

— Ну что, Настенька, что? — обнимает ее, заглядывает в глаза.

— Нет–нет… уже… все прошло… Странная у тебя музыка… Простите, Олег Викторович — у вас…

— Да уж давай на ты, Настенька…

— Да нет… — покачиваясь, словно пьяная, она идет к дому, оглядываясь. Он стоит, сливаясь с машиной, и над ним светлеет небо. Затем он садится в машину и уезжает.

* * *

— Худая! Зеленая! Как отец был, такая же! Тридцать два тебе, а ровно дохлая!

— Мам, ну хватит уже причитать! Какая есть…

Настя сидит за круглым и шатким деревянным столом, покрытым красной клеенкой. Все вокруг убого — покатый деревянный пол, сбившийся драный половик, бледно–желтые стены, нечистые занавески на маленьком, выходящем в огород, окне. Насте тоскливо, она горбится над тарелкой с пухлой стопкой домашних блинов. На других тарелках — соленые огурчики, шпроты из жестяной банки с оскалившимися краями, в которой Настя и ее мать тушат окурки. Конечно, водка. Покупали специально к ее приезду. Сами хозяева пьют самогон. Из литровой банки наливают в чашки с обломанными ручками. Настя к водке почти не притронулась — понюхала и отодвинула рюмку, единственную в доме.

Дверь, скрежеща, открывается, в избу вваливается настин отчим. Кашляет, сморкается, садится за стол. Берет банку, косится на жену и наливает себе полчашки.

— Дядь Юра, налей мне тоже, — просит Настя.

— Чё, не забирает казенная–то? — улыбается он. Зубов у дяди Юры вдвое меньше обычного, да из тех половина — железные.

— Угу, — кивает Настя. Мать, поджав губы, сливает водку из рюмки в бутылку, закрывает, прячет в холодильник. Исподлобья смотрит на мужа, спрашивает:

— Как там? Ничего?

— Нормально, — шмыгая и откашливаясь, говорит он и тянется вилкой к огурцам, — нормально уже… Это кто тебя подвозил–то, Настюша? — интересуется он как бы между прочим.

— Какой–то Полоз, — равнодушно говорит Настя. Она тоже хрустит огурцом, и между ними как будто возникает взаимопонимание — чего у нее никогда не было с матерью.

— Что за Полоз? — мать морщит лоб, морщины багровеют.

— Змей такой, — усмехается дядя Юра. — Типа удав.

— Умные все больно стали, — обижается мать. Хлопочет над столом, переставляет зачем–то тарелки.

— Смотри, доча, — наставительно говорит дядя Юра, поднимая чашку, — высоко летаешь! Высоко! — показывает рукой, как высоко она, по его мнению, летает, и как это опасно — и расплескивает самогон.

— Ну, ты–то уж налетался! — довольно подхватывает мать. — Приземляться пора!

— А чё! — обижается сконфузившийся было дядя Юра (Настя даже развеселилась).

— А то! Я тебя сто лет назад спросила, как баня!

— Я тебе сто лет назад ответил — нормально! Нормально!

— Не ори. Иди, дочка, попарься с дороги.

Настя нехотя поднимается и идет к двери.

— Иди, доча, иди, — провожает ее дядя Юра, — потом с тобой дерябнем еще, после баньки–то…

— Со мной будто нельзя дерябнуть… — примирительно говорит мать, присаживаясь за стол.

— А, с тобой… без толку… Настюша хоть художница, а ты… дурочка фабричная…

— Дак что за Полоз? — наседает мать, едва дверь за Настей закрывается. — Хохол, что ли?

— Какой хохол! Совсем ты у меня это… от жизни отбилась… — он что–то заметно сникает.

— Ну, а еврей, что ли? Полоз, дак! А-а… — мать досадливо машет рукой. Дядя Юра спит уже, прямо за столом.

* * *

В баньке Настю, распаренную уже, розовую, вдруг пробирает холод, покрывает гусиная кожа — она недоумевает, хватает себя за плечи, оглядывается — она, на счастье, не видит, как из–за приотворенной печной дверцы, из огня во тьму шмыгает ящерка…

* * *

Настя стоит в дверях и смотрит, как у стола хлопочет высокая сухая старуха, не видящая ее в упор. Изба не в пример материнской богата, да это и избой назвать трудно — вилла, особняк. Много комнат, высокие потолки, в ближней виднеется белая с золотым мебель, хромом сверкает аппаратура, телевизор — косая сажень в плечах… Настя наконец решается, делает шаг вперед:

— Здравствуйте, Катерина Степановна! Как живете?

Старуха разворачивается, словно солдат на плацу:

— Так и живем: сами в гости не ходим и к себе не зовем!

— Да ведь это я, Катерина Степановна…

— А это — я, так и что с того?

Настя, шагнувшая было вперед, пятится, берется за ручку двери… В комнате слышно шевеление, оттуда тихо, в толстых белых носках, выходит крепкий старик — ниже старухи на голову. Что–то прячет за спиной.

— На–астя! — говорит он как бы радостно, — А что ж у нас, и ворота не заперты?..

— Петровна меня впустила, Никита Прокопьич, — оправдывается Настя, — бежала от вас, будто привидение увидела, дверь захлопнуть позабыла…

Старик с веселым изумлением, вскинув мохнатые брови, смотрит на старуху. Та поясняет:

— Шляется, шляется Петровна–то, будто от простой поры, я уж ей напомнила, что дома дети не кормлены…

— Ага, — говорит старик, удовлетворенный объяснением, — Ну. проходи, Настасья Егоровна, да на старуху не обижайся, трудно тебя признать. Да и времена–то нынче, — говорит с наслаждением, — раз–бой–ныя!

И пропускает ее вперед себя в комнату. Сзади, за поясом джинсов (а дедушка в джинсах — и, видать, фирменных) у него торчит рукоятка пистолета, так он ее сверху свитером прикрывает…

— Не сюда, Настасья Егоровна, не сюда, — показывает дорогу, — ко мне в кабинет пожалуйте… Я теперь кабинетный… деятель…

* * *

Уральский лес, пустой и мертвый. Горы, словно городские развалины. Заброшенная шахта. Битые бутылки у входа в забой, рваные газеты. Шевеление на поверхности.

Буквально из–под земли возникает фигура мужчины. Он идет, пошатываясь. Лицо пыльное, в пыли — дорожки слёз. Вполне безумное лицо. Это Данила, старый знакомый. Он шепчет, будто разговаривает сам с собой. В чем–то себя убеждает. Выходит на край скалы и долго смотрит вниз, на поселок. Покачивается на краю. Из–под ног его осыпаются мелкие камушки.

* * *

— И в этом он вам не соврал, Настасья Егоровна, — сурово говорит Никита Прокопьич, прямо сидящий в мягком кожаном кресле. Настя, сгорбившись, сидит на тахте, руки висят между расставленных коленей. Не выдерживает, срывается:

— Никита Прокопьич, да что ж вы все меня как неродную — Настасья Егоровна да Настасья Егоровна! Столько лет меня знаешь, мог бы хотя бы ты Настей звать… Настенькой…

Делает вид, что плачет, но быстро смолкает под взглядом старика.

— Так вот я и говорю, Настя, — продолжает он. — Была ты Настя, Настя Демидова, моя ученица, а теперь ты Настасья Егоровна, и выучил я тебя не тому! Не тому! Но это дело твое. Что за свою тебя здесь не признают — так и не надейся, никому ты здесь не своя. Что уехала в Москву, в ней живешь и не пропала — это тебе не в укор, а вернулась зря. Каждому же не объяснишь, что это не блажь такая на тебя нашла — а блаженных–то не любят у нас…

Ты слушай, слушай, не отворачивайся! Тебе того мать родная не скажет, что я скажу. Так вот. Начинала ты, это он тебе правду сказал, хорошо. Вроде бы не умела с камнем обращаться — будто сослепу работала… Никогда я не понимал, как это у тебя получается — ящерка вроде бы неправильно сделана, все переломано да размазано, а поставишь в трех шагах — и как живая, зараза, сидит! Сейчас в траву юркнет! Постой, ты же мне объясняла, как это у тебя выходит…

— Слеза накатывала… — сквозь слезы улыбается Настя. — Так и резала, сквозь слезу.

— Сквозь слезу, ага! Это хорошо. Сейчас уж так не скажешь — столичные критики засмеют. Пафос, скажут. А потом ты над своей работой плакать разучилась…

Ну да ладно, это все лирика, — оборвал себя Прокопьич. — Тебя сейчас другое интересует. А именно: сколько вранья в рассказе твоего московского дружка насчет малахитовой шкатулки. Я так полагаю, что он и сам того не знает. Может быть — все правда! Но тогда уж дружок твой — никакой не бизнесмен, поскольку с нечистой силой запанибрата…

— Прокопьич… — укоризненно улыбнулась Настя.

— Дура! — закричал вдруг Прокопьич. Шепотом закричал. Подкатил кресло поближе, нагнулся и зашипел в лицо:

— Дура, чему смеешься?! Ты что думаешь, Жабрей с каменных веточек разбогател? А? Да кому они нынче нужны! Или ты думаешь, что это я по здешним меркам богатый, а по–вашему, так и тьфу? Погоди–ка…

Он откатывается в кресле назад и показывает на висящий на стене портрет:

— Как думаешь, что это?

Настя на этот портрет уже посматривала искоса. Изображен на нем Никита Жабрей самолично — а похоже, что и собственноручно. Даже не изображен, а намалеван — кажется, что автор намеренно возил кистью как можно грубее. Краски преобладают — зеленая и желтая.

— Автопортрет ваш, Никита Прокопьич, — смиренно говорит Настя.

— Переверни–ка, — слабеющим голосом просит Прокопьич. — Переверни, переверни, он легко переворачивается…

Настя недоуменно смотрит на старика. Подходит к стене. Берется за грубую, сусального золота раму — и портрет действительно легко переворачивается, с помощью какого — то хитрого потаенного механизма. Настя смотрит… и прикрывает глаза рукой. Слышит какой–то странный шум, вроде детского плача. Смотрит на старика. Тот сидит, сжавшись в кресле, и хихикает. До слез. Затем говорит:

— Он самый и есть. Винсент Ван Гог. Поверни–ка его обратно…

* * *

Данила тем временем бредет по главной улице поселка. Поднимается по ступенькам. Спавшая у дверей в столовую шавка вдруг лохматым комком срывается у него из–под ног и кубарем катится прочь. Усаживается на безопасном расстоянии и принимается злобно выть.

— Трупом от тебя пахнет, — объясняет остолбеневшему Даниле какой–то пьяненький мужичок. Данила молча сгребает мужичка за грудки, поднимает в воздух и с размаху бьет об стену. Затем отпускает, и тот валится кульком. Данила заходит в столовую.

Когда–то поселок был побогаче, и столовая не пустовала. Проект типовой, по–советски размашистый — оклеенные фальшивым малахитом массивные колонны, засохшие пальмы в кадках, огромный зал… Теперь здесь почти пусто.

За железным прилавком громыхает чем–то кухня, да сидит ярко размалеванная девчонка с кислой физиономией под когда–то белым колпаком. Большинство столиков сдвинуто в угол, составлено на попа. За оставшимися сидит несколько компаний — по два, по три человека. Несмотря на ранний час, все уже изрядно пьяны. Слышно, как жужжат мухи.

Данила изучает меню с горбатым подносом в руках: вслед за пельменями и шницелем идет вино «Семь братьев», вино «Монастырская трапеза», вино «Букет Молдавии»…

— Водки, — говорит Данила. На его подносе — салат из засохших помидоров.

— Не торгуем, — говорит раздатчица и нагло смотрит на него. Данила, морщась, двумя пальцами достает из нагрудного кармана деньги и кидает на прилавок. Девушка продолжает смотреть на него и не видеть в упор.

— Данила Степанович! — раздается сзади. — Дорогой мой человек! Леночка, сходи к тому столику, чего–то они хотят…

Данила оборачивается. Полоз подходит к нему, берет за локоть:

— И вошли вы давеча так интересно…

— Кончай, — морщится Данила. — Есть водка — давай, а нет — катись…

— Пошли, — толкает его Полоз в сторону подсобки. — С хорошими людьми познакомлю…

Дверь за ними закрывается, и они попадают в другое помещение. Вроде того бара, в котором мы видели Настю. Здесь людно, но шумы какие–то приглушенные, забитые странной тягучей музыкой — тоже, впрочем, негромкой. Навстречу вошедшим поднимаются два коротко стриженных парня, сидящие у входа — но, узнав хозяина, возвращаются на место.

— Я тебя умоляю, — говорит Полоз (а сам так и вьется вокруг Данилы) — не ходи больше ко мне через этот быдлатник, есть же задняя дверь, для приличных людей… Люди подумают, что Полоз друзей не уважает…

— Сюда, пожалуйста, — улыбается официантка, ослепительно красивая девушка, очевидно знающая себе цену. Но Данила не думает об этом. Он сидит и смотрит прямо перед собой.

— Хозяин… — один из охранников отзывает Полоза. Тот подходит к дверям. Там, стараясь, чтобы не увидели из зала, топчется парень со свертком. Полоз уводит его куда–то внутрь, через пару минут выходит с ним вместе. Парень на ходу пересчитывает деньги, Полоз несильно бьет его по рукам: спрячь, мол, не светись. Возвращается, утомленно вздыхая.

— Маркелов Димка, из Малышева, — равнодушно замечает Данила. После первой рюмки он малость отмяк. — Ты, никак, и изумрудами не брезгуешь?

— А ты глазастый, Данила–мастер, — со скрытой угрозой отвечает Полоз. — Ты прав: плачу зелеными за зеленые. Ты про дядьку его двоюродного слыхал? Тот, дурень, пару лет назад на медные изумруды напоролся, и самый крупный там был с яйцо величиной — не с твое, Даня, со страусиное… Вот он все и сдал родному советскому гусударству и лично рудоуправлению. Так ему премию выписали! Даня! Огромадную! Хватило, чтобы жену в Париж свозить и обратно! Ну, правда, через неделю уже опять жрать нечего было, но это уж совсем другая история…

— Твои дела, я не лезу, — отмахивается Данила. — Ты же у нас благодетель.

— А я не принимаю твоей иронии, — вдруг обижается Полоз, — и брат твой покойный ее не принял бы. А? Как считаешь?

Смотрит жестко, зло, напряженно. Данила закрывается от взгляда хрусталем с водкой. Преломленное хрусталем, лицо Полоза превращается вдруг в змеиную голову. Красивая официантка шуршит по залу болотной гадюкой. Двое у входа обращаются бородавчатыми рептилиями. Прочие просто бледнеют до зеленого, вьются, двоятся и расплываются…

Данила смеется. Невеселым, икающим смехом. Очень неприятным.

* * *

— Хватит, Настя, хватит. Сорок лет я каменной пылью дышал, а с этого ведь не здоровеют. Никому наше с тобой искусство не нужно теперь. Оно ведь разовое, уникальное. А надо такое, чтоб можно было растиражировать да в каждый дом, на каждую полочку, чтоб в любой момент можно было включить и насладиться… Да еще — наслаждение теперь от переживания идет, а не от созерцания. Людям нужно о людях рассказывать, о чувствах людских. А то забыли уж, сами стали ровно каменные либо медные…

Жабрей философствует, попивая коньяк. Любовно смотрит окрест — множество книжных корешков, мерцающий монитор «Пентиума»…

Настя греет коньяк в руках.

— Ну, Никита Прокопьич, ты прямо как столичный критик рассуждаешь…

— Так ведь Жабрей, — усмехается он, — поди, не меньше знает. Ты думаешь, я последние–то годы, как камень забросил, сам камнем сижу? Читал я много, думал не меньше, по заграницам опять же со старухой проездились… Да не по турпутевкам от родного профсоюза, а с умыслом — посмотреть, что в мире творится. Музеи, парки, биеннале, триеннале… Ну, и подлечились, конечно… В Швейцарии… Бажов! — опять оживляется он. — Бажов–то правду написал, только вот вопрос — что с этой правдой делать? Вот в чем вопрос–то: все возможно, больше того — все есть! Вдумайся, Настя — ВСЕ ЕСТЬ! Бери! Но за все надо платить, и никогда — деньгами… И сто лет назад находились людишки — шли к Хозяйке на поклон, и все у них было, только потом…

Замолкает. Настя подается вперед:

— Что потом, Прокопьич?

— Пропадали… — шепотом говорит он. Встряхивается:

— Ну, довольно о пустяках болтать. Завтра пойдешь со мной. На мурашей посмотришь — может, тебе и шкатулка без надобности станет. Выспись.

— Прокопьич, — уже в дверях спрашивает Настя, — а почему ты мне все это рассказал?

— Потом узнаешь, — машет он, — Жабрей спроста не чихнет… Иди, иди…

* * *

Уже вечер. Настя идет по главной улице и видит впереди темное здание столовой и темные фигуры возле нее. Одна фигура выше других и шатается, остальные пляшут вокруг. Настя приближается и слышит голоса — ломкие, сопливо–грубые голоса местной шпаны:

— Данила — говенный мастер… Невесту в унитазе утопил…

— Убью, — рычит Данила, шатаясь в сторону то одного обидчика, то другого.

— Убьешь… Говном закидаешь…

— Гаденыш…

Данила–таки достает одного кулаком. Остальные тут же набрасываются на него. Настя видит — бьют не шутя. Досками. Но и Данила не шутит — один из нападавших скорчился у забора, прижимая руки к животу. В кулаке у Данилы — искра.

— Прекратите, — негромко просит Настя. Ее слышат. Один из зачинщиков, ушедший в сторону, оборачивается, щерится на нее:

— А, Ма–асква…

Настя упирается взглядом в его майку, с тремя желтыми шестерками на зеленом. Он ухмыляется, шагает к ней — и останавливается. Смотрит Насте за спину. Там Полоз.

— Сереженька, уйми своих, — почти ласково просит он.

«Антихрист» коротко свистит, и шайка отлетает от Данилы, уже лежащего. Ни слова не говоря, нападавшие уходят.

Настя спешит к лежащему. Склоняется над ним. Тот открывает глаза… и улыбается. Что–то говорит.

— Что? — переспрашивает Настя.

Губы разбитые, в пыли и в крови, лицо заплывает на глазах.

— Та–ня…

* * *

— Насчет факсов я лукавил, конечно. Они бы тоже не помешали, только в вашем, Настенька, случае все и так предельно ясно.

— Да? Как хорошо! А то вот я как раз ничего не понимаю.

— А вы поглядите…

Полоз бросает на стол старую фотографию. Настя смотрит.

Выпускной класс, очевидно. У парней длинные волосы, огромные воротнички, широкие короткие галстуки. Девочки в каких–то неимоверных кофтах.

Она узнает Данилу. Он весело улыбается, обнимая за плечи… ее, Настю. Только волосы у нее темные. И платьица такого она никогда не носила. И…

— Смотрите, — говорит она, тыча пальцем в торчащую за спинами выпускников вывеску, — здесь такой школы нет.

— Естественно, это же свердловская школа. Классическая парочка, школьные голубки: Даня и Таня. Поэтому вы их и не знали. Зато его вы знать должны, — бросает на стол еще одну фотографию.

Угрюмый парень, смутно похожий на Данилу.

— Костя… Костя Зайцев, — признает Настя. — Он погиб прошлым летом, и с ним еще какая–то девушка была…

Начинает понимать.

— Угу, — кивает Полоз. — Вы думаете, что анекдоты сочиняются какими–то специальными людьми, которые за это деньги получают. На самом деле большинство анекдотов — просто случаи из жизни. Типичные, да. Слишком типичные.

* * *

Охотничья избушка. Через открытую дверь видно, как Костя с чем–то возится во дворе — не то мангал устанавливает, не то баню топит. По хозяйству, в общем. Таня, в джинсах и короткой маечке, качается в кресле, рассматривает какой–то альбом. Качает ее Данила.

— Смотри, Данила, — говорит Таня, глядя на него поверх очков в тоненькой оправе, — и здесь то же самое место указано.

— Легенды и мифы… — хмыкает Данила.

— Как насчет Шлимана, умник?

— Сравнила…

— Костик! — кричит Таня. — Костик!

Костя появляется в дверях.

— Ты как думаешь, найдем мы сокровища Медной горы? — жеманно интересуется она.

— Конечно, — бурчит Костя.

— Ма–ла–дец! Не то что братец твой… — Таня потягивается в кресле, заложив руки за голову, — зануда…

Данила целует ее руки. Костя пятится во двор, не поднимая глаз.

* * *

— Родителей–то Костя хоронил, — рассказывает Полоз. — Даниле некогда было, он все учился. Ну, пришел тогда ко мне Константин за помощью, я помог…

— Бескорыстно, конечно, — вставляет Настя.

— Милая, ну куда ты суешься? — вспыхивает Полоз. — Ты знаешь, как эти люди живут? Ты понятия не имеешь! Сидишь там у себя в Москве и думаешь, что бедными все только притворяются. Прибедняются. А у нас тут в Березовском людишки золото добывают и по году без зарплаты сидят — это как? Денег нет — кошелек купить?.. В общем, взял я у него кое–что, да подсказал, где в следующий раз искать… Он и решил сдуру, что все теперь про гору знает. Но главного он не знал. И про гору, и вообще. Главное же — не где взять, а как унести.

* * *

— Хороша я, Костенька? — вертится Таня у зеркала. На ней старинное платье. Они в его избе. У распахнутого сундука. Костя молча кивает. Пропадает куда–то.

— Ты где? — пугается Таня, оглядываясь.

Костя вылезает из подвала с каким–то ларцом в руках.

— На–ка, померяй, — говорит он и протягивает ей ларец. Темно–зеленый. Большими пальцами открывает крышку, и нестерпимое сияние бьет оттуда.

— Костя… — шепчет пораженная Таня. — Это же…

— От матери осталось, — поясняет Костя, отворачиваясь. — Она не могла носить, говорила — уши рвет, шею тянет…

Усмехается. Странной, кривой усмешкой. Таня нерешительно протягивает руку и достает из шкатулки нитку бус…

* * *

— Никто не знает, что же тогда случилось в руднике. Может быть, Жабрей знает, да он не скажет.

Полоз закуривает. Следующую фразу произносит очень тихо:

— А про шкатулку… Настасья Егоровна… даже и Никита Прокопьич не знает… А Данила — знает…

* * *

— Таня! Костя! Татья–на!

Данила в горе. В заброшенном руднике. Темно, глухо, звуки гаснут тут же. Идти надо пригнувшись, почти ползком. Что–то шуршит под ногами, кто–то движется. Луч фонарика пляшет по камням, и странные отсветы от этих камней — будто Данила в брюхе огромной змеи, которая… тоже движется… навстречу ему…

Но вот впереди становится светлее, только не живым светом, не дневным — каким–то зеленым, вялым, рассеянным. Выше потолок, и уже видно шмыгающих под ногами ящерок.

Сначала Данила думает, что стены из шелка. Он даже рукой проводит по ним — хочет погладить. Но это не шелк, это камень. Малахит. Данила оказался внутри огромной малахитовой шкатулки. Затем он видит… человека. Смутно, расплывчато, как будто у него что–то с глазами. Он идет к нему, и тот идет навстречу. Протягивает руку — и ударяется костяшками о стену. Это тоже камень, только отшлифованный до зеркального блеска.

Сзади кто–то вздыхает. Краем глаза Данила успевает заметить, что это женщина.

Углы. Повороты. Снова вздох. И еще один. Снова мутное зеркало, только в нем уже не его отражение, а женщина в старинном платье, похожая на Татьяну. Она как будто что–то говорит, еле–еле можно разобрать: «Ты это ищешь?» — и показывает рукой вокруг себя. А вздохи все громче, они заглушают голос, они несутся со всех сторон, и уже понятно, что это за вздохи, и за очередным поворотом Данила видит Костю. И Таню. На шее у нее нитка бус. Больше на ней ничего нет.

* * *

— Ну, он, конечно, говорит, что не помнит, как оттуда выбрался, якобы надышался какой–то гадости под землей и чуть не сгинул. Очнулся уже снаружи. А Таню с Костей так и не нашли. Пытались по их следу идти — а там завал. Давай его разбирать — и вдруг такая вонь пошла, что кто послабее, в обморок попадали. Старики говорят — Хозяйка подшутила… Любит она такие шутки…

Данилу, конечно, потаскали по следователям, но трупов нет, а что Костя с Таней общий язык нашли — об этом многие болтали, да ведь языки к делу не пришьешь… Даня здесь остался. Сперва пил немеряно, теперь притормозил немножко — видно, костины денежки кончились. Сантехником работает… Унитазы чинит…

— Данила–мастер…

— Ага… Отлежится, небось… Не впервой…

* * *

Раннее утро. Настя ежится, сидя на поваленном дереве, потирает руки. Смутно возникает сзади фигура Жабрея. Подходит, пинает Настин рюкзак:

— Это зачем?

— Инструменты…

— Здесь оставь.

Лицо у Прокопьича мятое — видать, засиделся вчера. Потирает лоб, морщится, озирается:

— Спит … комариное царство…

Настя хлопает себя по лбу. Отнимает руку: в ладони лежит кровь. Густая, темная.

— Я про тех… — кивает Жабрей за спину.

Какое–то время идут молча. Затем Настя догоняет Жабрея, спрашивает из–за спины:

— Никита Прокопьич… А кто такой Полоз?

Сноровисто шагавший Жабрей встает как вкопанный, Настя налетает на него. Он оборачивается и шипит:

— Дура! Твою мать!

Оборачивается на все четыре стороны и гнусно матерится — с богохульством, в три этажа. Хватает Настю за отворот куртки, подтаскивает к себе:

— Хочешь, чтоб мы пропали? Нет? Тогда молчи, пока я не скажу…

* * *

Полоз голый лежит в постели. Квартира нам уже знакома. Минуту назад глаза его были закрыты. Сейчас он смотрит прямо перед собой — неподвижно, не мигая. Затем зрачки начинают шевелиться. У него странное зрение — он видит все вокруг себя. Линии сливаются, прямые углы становятся тупыми, окно в двух шагах кажется удаленным на десяток метров. Затем взгляд фокусируется на двери в кухню. Там кто–то есть.

— Кофе, — говорит Полоз.

— Что? — оттуда высовывается давешняя официантка в черном шелковом халате.

— Кофе мне сделай, пожалуйста. С кофемэйтом.

— С чем?

— Там такая баночка с белой наклейкой, в ней белый порошок. Насыпь его в чашку вместе с кофе и сахаром.

Девушка приносит кофе. Садится на постель и сообщает:

— Я не дура.

— Я знаю.

— Так и сказал бы, что хочешь сливок.

— Сказал бы я, чего хочу…

— Скажи.

Он наклоняет ее голову к себе и шепчет что–то на ухо. Она подмигивает. Высовывает удивительно длинный язык, исчезающий в чашке с кофе. Смотрит на него. Припадает к нему. Скользит по нему, и шелковый халат сползает с нее, словно змеиная кожа…

* * *

— Куда мы идем?

— В гости…

Жабрей смотрит в землю прямо перед собой. Иногда пригибается. Настя пытается проследить за его взглядом, но ничего не видит. Тогда он наклоняет ее голову к земле:

— Что?

— Ничего, Никита Прокопьич…

Он ждет.

— Муравьи.

— Мураши. Еще что видишь?

У муравьев поблескивают искорки на лапках.

— Что–то у меня с глазами в последнее время…

— Не с глазами, а с мозгами. И не в последнее время, а всегда было. Пошли…

* * *

Странный и жуткий звук — будто кто–то невесть зачем хлопает крышкой гроба. Откроет — и хлопнет. Откроет — и хлопнет. Эхо в заброшенной шахте разносится гулко и дробно.

Стены. Одна омерзительнее другой. В каких–то разводах, водорослях, буро–зеленые, сочащиеся гноем. Вдоль стен шмыгают крысы, попискивая, посверкивая красными глазками. Две вдруг схватываются насмерть, летят клочья шерсти. В свалке отлетает то, из–за чего они дерутся — еще кровоточащая человеческая рука.

Новый поворот — будто пещера. В пещере светло. Данила сидит там на груде старого тряпья и щелкает крышкой какого–то ящичка. Ящичек залеплен грязью и чем–то похуже — каждый раз, как Данила опускает крышку, от ящичка отскакивают ошметки. Вот отскочил очередной — и стало видно в брешь, что ящичек — темно–зеленого цвета.

Данила запускает руку внутрь. Достает ее. Смотрит. Смеется — долго и невесело. Истерично.

На руке — нитка бус.

* * *

— Они как будто больше стали, Прокопьич…

— У страха глаза велики, Настя.

Муравьиная тропка кончилась — уперлась в мертвое, без листвы, дерево. Теперь уже и Настя видит, что на лапках у муравьев — капельки, отливающие из золота в кровь. Она смотрит, как мураши сноровисто бегут по дереву вверх и пропадают в трещинах коры. Вглядывается внимательней. Трещины глубокие — голый ствол видно. Он светится желтым.

Дерево, оказывается, высится над речкой. Следуя за Жабреем, Настя по обрыву спускается к торчащим из обрыва древесным корням — ветхим, пыльным. Жабрей дергает за один из корней, и их с Настей осыпает песок. В обрыве образуется дыра, в которую и ныряет Жабрей. Следом, передернув плечами, залезает и Настя.

Корни дерева — золотые.

Хуже всего — то, что они шевелятся.

* * *

У дома Настя замедляет шаги — видит темно–синий «Сааб».

— Настасья Егоровна, я тут в Екатеринбург смотаться собрался, компанию не составите?

Уже захлопнув за собою дверцу, Настя замечает:

— Странно, Олег Викторович, загорелый вы.

— А что странного?

— Да живете, как я поняла из вчерашнего, больше по ночам, пешком не ходите…

— А для таких, как я, солярий придумали. Что это у вас?.. — кивает на сверток в ее руках.

— Золото, — просто отвечает Настя.

Едут молча. Затем Полоз говорит:

— Чего вам с ним таскаться, опасно это, а я хорошую цену дам.

— А вы так сразу и поверили, что там золото.

Полоз тяжело вздыхает:

— Не мое, конечно, дело, но держались бы вы от Жабрея подальше. И сам пропадет, и вас до беды доведет.

— Почему?

— Потому что не у тех ворует…

— Никита Прокопьич не вор!

— Конечно, Настя, конечно… — успокаивающе треплет ее по коленке. — Ему просто повезло…

Настя бьет его по руке:

— Что вы за человек! Все у вас воры, убийцы, недоумки…

— Настя… вы знаете, зачем мы едем в город?..

— Понятия не имею!

* * *

— Дай–ка… — он тянется через нее, вытряхивает из пачки сигарету. Закуривает. Подносит пальцы к носу и с наслаждением втягивает воздух:

— Люблю я этот запах…

Кожа Насти блестит от пота. Глаза тоже блестят. Она молчит и смотрит в потолок.

— Принести тебе чего–нибудь?

— Не-а… — говорит она кошачьим голосом и отворачивается к стене.

Полоз пожимает плечами, садясь на постели.

— Где мои… от Кардена… — выуживает из–под одеяла скомканные кружевные трусики, — нет, это не то, это от Шанель… а, вот они! — торжествующе помахивает трусами.

Настя фыркает. Смотрит на него покровительственно. Полоз надевает уже брюки.

— Поставь какую–нибудь музыку, — просит Настя. — Только не твою любимую.

Полоз нажимает пару кнопок на музыкальных ящиках, и звучит декадентский вальсок Леонарда Коэна. Смотрит на экран телевизора. На черном экране горят зеленые цифры — 00. Другого освещения в комнате нет. Он выходит на кухню, возвращается с бокалом апельсинового сока. Настя расплющила щеку о подушку, рот приоткрыт. Мгновение он смотрит на нее, затем под музыку тихонько кружится по комнате, голый по пояс:

— Ай, ай — яй — яй, take this waltz, take this waltz…

* * *

Тем временем одинокая фигура Жабрея — ленивого ковбоя — появляется в начале главной улицы поселка Медянка, и тень его бежит от него без задних ног. Он идет медленно, тяжелым и твердым шагом, горделиво поглядывая по сторонам. И в домах вокруг что–то происходит: загораются и гаснут окна, многие вдруг, несмотря на поздний вечер, собираются со двора и по этому поводу препираются с домочадцами… Подвыпивший мужичонка — тот еще, Данилой обласканный, суетится под рукой Жабрея, то забегая вперед, то запинаясь. Вскоре к нему присоединяется еще парочка подобных же типов.

— Налетело комарье! — ухмыляется Жабрей.

Заходят в столовую. Там уже полно народу — все стоят с пустыми подносами и зубоскалят с Леной.

— Дождались! — язвительно и пронзительно говорит она. — Алконавты!

— Ой, что мы такие злые? — наклоняется один через прилавок, — такие молодые, а такие злые…

— Да пошел ты…

— Ну, вот мы уже и на ты перешли…

* * *

Какой–то человек копошится на огороде. Идет, взмахивает руками, падает, опять идет… В вечернем воздухе и сквозь немытое стекло не угадать, кто это. С улицы доносятся пьяные крики, песни, визг. Мать Насти вздыхает и возвращается к стряпне. Сыплет муку в молоко. Молоко густеет, желтеет, скатывается. Мать достает из холодильника два яйца, розовой обваренной рукой кладет их на стол. Яйца сталкиваются со страшным грохотом. Крики за окном все громче. Нож, вынимаемый матерью из кухонного шкафа, скрежещет. На улице кто–то кричит. Мать разбивает яйцо в стряпню. Оттуда брызжет кровь. Сворачивается, сбегается.

— Беда… — шепчет она побелевшими губами.

* * *

— Всем наливай, кто что попросит! Поняла?

— Слушаюсь, Никита Прокопьич! — надув губки, отвечает Лена. На пластмассовом красном блюдце перед ней — ворох бумажных денег, рублей и долларов.

— Так–то.

И, отходя:

— Жабрей гуляет! Пейте, комары!

Мужики, по большей части вида жалкого, выстроились смирненько вдоль железной колбасы, с подносами. На каждом подносе — пустые стаканы. Один в очереди стоит с чайником. В зале уже шумят — видно, не первый раз Жабрей подходит к прилавку. В зале те, у кого глотка стальная и ребра покрепче.

— Хочу с главным поговорить! — заявляет вдруг Жабрей и направляется к двери в подсобку. Навстречу вскакивает одна из сидящих за крайним столиком «рептилий» (эти не пьют):

— Прокопьич, обойди с заднего двора, а?

— Я сроду с заднего двора никуда не хаживал! Уйди, лакей!

«Рептилия» усмехается, одергивает на себе одежду. Замахивается. Жабрей смотрит не мигая. За ним уже сгрудилась кучка пьяных мужиков. Руку перехватывает Сережа Антихрист.

— Заходи, Никита Прокопьич, заходи! И вы пожалуйте!

Мужики в большинстве, однако, пятятся. Жабрей проходит внутрь, сунув попутно скомканную зеленую бумажку в нагрудный карман Антихриста. Тот улыбается сладко. Вслед за Жабреем в зал вваливаются еще несколько мужиков.

В зале почти никого нет. Данила, в каком–то нелепом пиджаке, ссутулился за столиком.

Жабрей косится на него, садится в любезно отодвинутое официанткой–змеей кресло.

* * *

За столик Данилы присаживается Сережа Антихрист, как–то выскользнув из–за спины у него, и ласковым свистящим шепотом спрашивает:

— Все спросить тебя хочу, Данила–мастер, ты куда вчера дружка моего Коляна девал?

— Уйди, — не поднимая головы, глухо отвечает Данила. — Ударю…

— А все–таки? А? Данилка?

— Слушай, ты, гаденыш! — выпрямляется Данила. — Я его за собой в гору не тащил. Может, ты на меня в милицию пожаловаться хочешь? Так иди и пожалуйся!

— Корешам твоим, ага… — все так же, словно не встает из–за столика, а на хвост поднимается, Антихрист ускользает.

— Крысы им поужинали, крысы! — кричит ему вслед Данила. — А тобой пообедают!

И смеется.

* * *

— Данила, сука, стой! Стой, падла, убивать буду!

Истеричные вопли подколотого Коляна разносятся по шахте. Он бежит, падает, спотыкается, встает, прижимая руки к животу, несется дальше, мотая головой.

Данила замер за поворотом. Швыркает носом. Сопли — кровавые. Лицо потное, грязное, волосы сбились колтуном. Он тяжело дышит. Ему тоже досталось.

— Чё тебе надо? — орет он, высунувшись из–за угла.

— Ты скажи, ты скажи, чё те надо, чё надо… — передразнивает Колян. Спотыкаясь, спешит к нему. В отнятой от живота руке — длиннющая заточка. Из Коляна капает кровь, и по крови его ползут жирные черные крысы.

— Может, дам, может, дам, чё ты хошь…

— Не ходи, Колян! Убью! — просит Данила. Он вышел из–за поворота.

— Не ходи, братан, убью — сказал Каин Авелю! — хохочет хрипло Колян. — Барсетку, сука, гони!

— Какую барсетку? Ты чё, съехал?

— Барсетку с брюликами, которую у Кости стырил! Что? Непонятно?! Шкат, понял?

Данила переминается с ноги на ногу. Он испуган, устал и не готов еще к одной схватке. Он глядит поверх плеча Коляна, и лицо его светлеет. Светлый ужас написан на лице его.

— А что ж вы у него просите, Николай Васильич? — слышится вдруг ласково–насмешливый женский голос. — Это ведь моя шкатулка!

Данила пятится и с грохотом садится задом на груду камней. Колян медленно поворачивается, поводя перед собою заточкой, и видит… Настю.

— А, Ма–асква! — тянет Колян, старательно скрывая недоумение, храбрясь. У москвички почему–то темные волосы и странное платье — длинное, до пят. И блестящее, будто каменное. Она стоит перед ним прямо, сложив руки на груди и едва заметно покачивая головой. У ног ее вьются две ящерки.

Данила пытается броситься на Коляна сзади, но Хозяйка протягивает руку — и он будто влипает в стену. Колян этого не видит, идет, ощерясь:

— Ох, и настанет же сегодня ночь любви для нас двоих! Тебя я лаской огневою и обожгу, и утомлю — ох, и утомлю же! До смерти! С чего начнем, дорогая гостья?

— Да ведь это не я здесь гостья, — певуче говорит Хозяйка, — а вы, Николай Васильич, у меня в гостях. Пойдемте же ко мне в хоромы…

Поворачивается спиной и уходит. Колян вразвалочку следует за ней. Едва они скрываются, Данила вскакивает на ноги, бросается им вслед с криком:

— Таня!

И тут его окатывает щебнем. Он шарахается — и вот уж каменный дождь грохочет в шахте перед его лицом. Дорога отрезана.

* * *

Данила вздрагивает, передергивает плечами, пьет. Его вдруг хлопает по плечу рядышком сидящий Жабрей:

— Эй, ты! Сделай одолжение, снеси–ка вот моей старухе…

Данила нехотя смотрит в его сторону. У Жабрея в руках футлярчик, раскрытый, в футлярчике — бриллиантовые сережки. Под футлярчиком — смятые деньги.

— Получишь за услугу, — поясняет Жабрей. Данила молча отворачивается.

— Мало?! — Жабрей подымается. — Больше дам!

Вытаскивает из–за пазухи и швыряет на пол пачку сторублевых.

— Ты, старик, очумел, — невыразительно говорит Данила. — У тебя из рук денег не взял, а с полу подниму?

— Гордец! Это хорошо! — Жабрей багровеет. — Но уж это ты у меня подымешь!

Еще одна пачка летит на пол — вдвое толще прежней. И бумажки в ней — зеленые.

— Ты посмотри, посмотри!

Данила молча поднимается из–за столика, берет пиджак и уходит.

— Стой! — не своим голосом верещит Жабрей. — Куда?!

— Приберите ваши капиталы, — утихомиривает его подскочивший Сережа Антихрист и сует за пазуху ему денежные пачки. — А сережки, извольте, я отнесу. Ни–ни! — отказывается от денег.

— Гордыбака! — разоряется Жабрей. — Фу–ты, ну–ты, Данила–мастер, столичный житель!

Утихомиривается помаленьку, отдает футляр Антихристу:

— Давай, Сережка, тащи сережки… Жив буду — не забуду…

* * *

Много темных и смутных фигур уже бродит по поселку, звенят битые стекла, вспыхивают драки у заборов. Что–то к ним примешивается, странное что–то — а, не все дерущиеся — пьяны. И те, кто трезв, по одному не ходят — нападают на какого–нибудь мужика по двое–трое, валят на землю, бьют жестоко, отшибая память или калеча. Похожи на людей Сережи Антихриста, только очень уж много их. Грудятся и возле рудничной конторы, вон камень полетел в стену из стеклянных кирпичей, второй… Завыла сирена, откуда — то выскакивает немногочисленная милиция, и толпа смыкается над ней…

* * *

В дальнем конце зала открывается дверь, крадучись заходит Антихрист. Потный — жарко на улице. Подходит к Жабрею виляя, словно извиняясь за что–то:

— Никита Прокопьич, сделано…

Никита Прокопьич просыпается, голову тяжелую поднимает:

— Отнес?

— Так точно!

— И что старуха сказала?

— Да вроде бы ничего не сказала, хмыкнула да в угол подарок бросила…

— Врешь! Не могла она про мужнин подарок ничего не сказать! Вспомни, были какие–нибудь слова!

— Да три слова только.

— Ну?

— Охренел старый черт…

— Га–га–га! — радуется Жабрей. — Вот это ее слова! Ну ладно…

Он оглядывается кругом — в зале уже почти никого нет, мужичок какой–то дремлет в углу, из тех, что вместе с ним сюда врывались:

— Пойду–ко я домой. Поди, всех уже комаров напоил.

— Провожу… — срывается за ним Антихрист.

Когда они выходят, мужичок подзывает официантку:

— Иринушка, — та, удивленная, оборачивается, — а куда это у нас Олег Викторович запропастился?

* * *

На улице уже как–то утихло. Кое–где бабы причитают — сожалея или побитые. Видны удаляющиеся фигуры Жабрея и Антихриста.

— Не стыдно прозвище поганое носить? — сурово спрашивает Жабрей. — Ты хоть знаешь, кто такой Антихрист?

— Обезьяна Христа, — ухмыляясь, рапортует Сережа. — Даже похож, только унылый и неуверенный.

— Обезьяна ты и есть… — вздыхает Жабрей и останавливается. — Ступай уже.

— Да уж провожу…

— Не надо. Друг ты мне, а ко мне не ходи. Не люблю.

— Как скажете, Данила Прокопьич…

* * *

Мать Насти со скрипом закрывает за собой разбухшую из сеней на кухню дверь. Она в рабочей одежде — с фермы пришла. Ставит с грохотом сумку на пол.

— Жабреи–то, — говорит она, адресуясь непонятно к кому, — на лавочке возле дома сидят, Петровна говорит — часа два уже, все наговориться не могут. Что это с ними? Жабреиха в платье, в украшениях, старая выдра… Юр, ты меня слушаешь или как? Юра!

Заходит в комнату — на полу лицом вниз лежит дядя Юра и мычит, одежда грязная.

— Нажрался! — констатирует она удовлетворенно и пытается его перевернуть. И истошно, неприятно визжит:

— Ю-РА!

Он пьян, да. Ему поэтому еще не больно. У него отрезано ухо.

* * *

Темно–синий «Сааб» тормозит у дома Насти. Она выходит, не поднимая головы. «Сааб» срывается с места и уезжает.

У ворот Настю поджидает мать. Несмотря на то, что сейчас раннее утро, она пьяна. Робко приблизившейся дочери отвешивает тяжелую пощечину:

— Шлюха!

— Мама…

— Иди в дом, не позорь…

В доме люди в белом. Дядя Юра сидит за столом и хнычет, обхватив забинтованную голову.

— Дядя Юра, что случилось? — бросается к нему Настя.

— Не знаю, Настёна! Не знаю! — бьет по столу кулаком. — Не помню ничего!

— Спокойно, спокойно, дядечка, — трясет его за локоть врач. И уже к своим:

— Ну и ночка сегодня! Апокалипсис нау!

Заметив непонимающие глаза Насти, поясняет:

— Шестеро изувечены, трое без вести пропали… У вас вчера праздник был, что ли?

— У нее–то да, — встревает мать. — Вся испраздновалась! Пусти–ка, — отпихивает врача от стола, наливает себе самогонки.

— Кто пропал?

Секундная пауза. Притихает и мать.

— Парень какой–то, Николай, что ли… и Жабрей с женой.

— Никита Прокопьич?!

— Кажется…

— Настя, не ходи туда! — запоздало кричит вслед мать.

* * *

Дом Жабреев на отшибе, но сейчас там людно. Толпа зевак, нездешние милиционеры, их машины, новомодные бело–голубые «форды»… Настя вбегает в дом, распихивая зевак и милиционеров. И застывает на пороге.

В доме полный кавардак. Все вверх дном. Брюхом вниз валяется огромный телевизор, прочая техника разбита. Настя неверными шагами идет в кабинет, там какой–то в буром пиджаке склонился над письменным столом Никиты Прокопьича.

«Автопортрета», конечно, нет.

— Это еще кто? — не оборачиваясь, спрашивает бурый про Настю.

— Ученица его, — вякает кто — то из набившихся в комнату вслед за Настей. — И Полоза подруга…

— Ученица и подруга, — он смотрит на нее — девушка широкого профиля…

Вдруг орет:

— Чё набежали? Денисов! Гони всех на хер!..

Он усатый. Насте это сейчас бросается в глаза. Она смотрит и думает, как это некрасиво — усы. Отдельные, отчетливо различимые волосы, все шевелятся, на некоторых сидят капельки пота, и кожа над усами — пористая, бледно–зеленая… Ей кажется, что сейчас ее стошнит…

— Подруга и ученица может остаться, — милостиво кивает усатый. — Может, подскажет чего.

Но Настя только молча мотает головой и пятится.

Усатый делает шаг по направлению к ней. Настя спиной упирается в жирного, потного мужика, прижимая руки ко рту, выбегает вон.

* * *

… и налетает на неподвижно стоящего Данилу.

На нем пиджак внакидку и что–то под пиджаком. Он, будто этого ожидал, принимает ее в руки, отстраняет от себя легко и бережно.

— Пойдем–ка, — кивает, — Настя. Ты ведь Настя?

Она молча мотает головой.

— Демидовых дочка?

— Угу.

— Похожа ты на одну девушку… — задумчиво говорит Данила, приобняв ее за плечи и проводя через толпу. Вслед несутся насмешки и ругань, но он их не слышит, у него одна задача — увести ее подальше.

— Я знаю, — говорит она виновато.

— От кого? — вскидывается он и тут же кривится: — Хотя…

— От Полоза, — с непонятным вызовом говорит Настя, — Олега Викторовича.

— От Полоза Олега Викторовича… — задумчиво повторяет Данила. — Ну вот, теперь все сходится.

— Что сходится?

— Все, — они остановились у ее ворот. — Мы пришли.

— Но я не понимаю…

— Ты много чего не понимаешь. Да это и не важно. Вот, возьми, — он сует ей то, что прятал под пиджаком. Какую–то коробку.

— Что это?

— То, что вы искали. И пожалуйста, Настя, — он подходит ближе, смотрит ей в глаза, — отдай им это и уезжай побыстрее. Здесь очень плохо. А скоро будет еще хуже.

— Но все–таки…

— Ничего не все–таки! И передай от меня Полозу… Нет, ничего не передавай. Скажи, я скоро его сам увижу. Очень скоро!

Последние слова он уже кричит на ходу, через плечо.

* * *

Настя заходит в дом. Горит желтая лампочка в сенях. Непривычно роскошно накрыт кособокий стол на кухне. Вместо красной клеенки — белая скатерть. На скатерти искусно сервирован завтрак — нерусские закусочки соседствуют с глубокими тарелками, в которых — бульон, и половинка яйца плавает в бульоне. И цветы в вазе, опять–таки нездешние — винно–красные тюльпаны, счетом три. Вот на это сперва обращает внимание Настя, а уж потом — на то, что за столом, в белой рубашке, чисто выбритый, сидит Полоз. И больше никого на кухне нет.

— Я прошу прощения, Настасья Егоровна, что покинул вас утром… — церемонно начинает он.

— Где мама? — спрашивает Настя, не слушая его, и быстро проходит в комнату. — Мама! Где мама?

— Господи, да не волнуйтесь вы так! В город поехала, Юрия Петровича в больницу повезла…

— Ах, так вы уже и по отчеству знаете?! Как поехала, на чем… что ты врешь!

— На моей машине. Шофера отправил с ними. Настя! Хватит истерики!

Он вскакивает, усаживает ее за стол. Держит ее руки, вместе с забытой в руках коробкой. — Предупреждая следующий вопрос, скажу, что мама твоя была не против того, чтобы я остался. Дословно: «Сиди, авось ничё не украдешь»…

— Мне надо выпить, — говорит Настя.

— Естественно, — отвечает он. — И поесть.

* * *

Данила же тем временем возвращается к дому Жабреев. Народу там гуще прежнего. В толпе он находит и берет за плечо Сережу Антихриста:

— Здорово, упырь! Отойдем, чего людям мешать…

* * *

— За что пьем все–таки? — Настя вертит в руках ладный пластмассовый, под хрусталь, стаканчик. Щеки ее порозовели.

— А разве нам не за что выпить? — Полоз машет на коробку, которую Настя держит на коленях. — За успех нашего предприятия!

— Замечательно. Но, может быть, вы мне расскажете, в чем все–таки состояло наше предприятие?

— Я расскажу, — говорит, входя, московский знакомец Насти.

* * *

— Покажешь, куда Никиту с женой дел, получишь шкатулку, — говорит Данила. Антихрист вьется в его руках, как червяк. — Не покажешь — убью.

Или просто здесь оставлю…

Антихрист оглядывает место, в которое попал. Осклизлые потолки шахты, шныряющие по углам крысы. Звуки здесь разносятся, разлетаются на куски, искажаются до неузнаваемости.

— Ведь найдут тебя, Данила, — говорит он белыми губами.

— Менты?

— Зачем менты. Те, кто видел, что я с тобой ушел.

— Да ведь я ни людей, ни чертей давно не боюсь, гаденыш… Я здесь могу долго сидеть, очень долго…

— Чего же выполз?

— Выманили, чего… Да не твое это дело. Так как — принимаешь ты мое предложение?

— Покажи шкатулку.

* * *

— Да. Да. Да. В этом и состоял план, — терпеливо, уже не в первый раз, повторяет незнакомец. — Мы надеялись, что Данила клюнет. Он и клюнул.

— Но постойте, а как же… — Настя переводит взгляд с него на Полоза. — Олег! Ты мне не говорил…

— Он говорил только то, что должен был говорить, — вступается москвич. — И делал только то, что должен был делать.

— Вот как, — говорит Настя. Полоз отводит взгляд.

— Вот именно. Да и вы, Анастасия Игоревна, свою роль разыграли как по нотам. Очень славно все получилось.

— Постойте, постойте, — торопится Настя. — Дайте–ка я еще раз уясню. То, что шкатулка у Данилы, вы знали с самого начала.

Оба кивают.

— Но она ему дорога как память, потому что это все, что осталось от его невесты… Танечки?

— Совершенно верно, — москвич.

— А я на нее похожа.

— Очень, — Полоз.

— И он в меня влюбится и шкатулку мне отдаст.

— И он отдал.

— А спать с ним я разве не должна была?

— По усмотрению… — хмыкает Полоз.

Настя перегибается через стол и дает ему пощечину.

* * *

— Дальше не пойду, пока шкатулку не покажешь.

Данила с Антихристом где–то в лесу. Данила осматривается, достает из–за пазухи сверток. Разворачивает ткань — и малахит блестит на солнце.

— Пошли, — кивает Антихрист.

* * *

— Умные вы оба, я смотрю, — говорит Настя с яростью. — Только и Данила не глупее вас. Он догадался, что вы меня использовали как приманку. И вам, Олег Викторович! — торжествующе обращается к Полозу. — Персонально просил передать, что скоро с вами встретится. Очень скоро!

Она смотрит на них сверху вниз. Судя по выражению их лиц, Настя произвела эффект — в большей степени на Полоза, в меньшей — на незнакомца. Пауза.

И вдруг оба начинают хохотать.

— А ты не верил! — захлебываясь от смеха, говорит незнакомец. — Верить надо людям!

Полоз, видимо жалея Настю за ее растерянность, объясняет быстро:

— Да предупреждал я этого гуманиста, что Данила нас раскусит. А он мне: «Ну и что, все равно пожалеет девчонку, все равно — отдаст!» Так и вышло…

* * *

— Здесь?

— Данила, зачем тебе это надо?

— Здесь, я спрашиваю?

— Ну, здесь…

Они стоят над старой каменоломней. Яма огромная, просто бездна. Все белое и желтое, как на стройке. Антихрист незаметно для Данилы раскрывает за спиной нож.

— И старуху тоже?

— А куда ее, на развод оставлять?

— Вы даже похоронить по–человечески не можете… — Данила словно бы замечтался о чем–то, стоя на краю каменоломни.

— Мы много чего не можем. Давай уже, обещал.

— На, — коротко говорит Данила и бьет Антихриста шкатулкой в лоб. Окровавленный, тот падает замертво. Падает очень долго.

* * *

— А вот уже и родные ваши пожаловали, Настасья Игоревна, — говорит незнакомец, выглянув в окно. — Так что нам пора. Олег, возьми коробку. Настасья Игоревна, с вами встречаемся вечером, на перроне. Поезд отходит в 23.40. Там все оставшиеся вопросы и обсудим.

Обернувшись в дверях, Полоз ухмыляется Насте. Она отворачивается.

* * *

По улице с ножом Антихриста в руке, ни от кого не прячась, да и сумерки уже, идет Данила–мастер. Решительно заходит в столовую, идет к дверям в подсобку. Скорчившаяся от страха за огромной кастрюлей, одним глазом наблюдает за ним Лена.

Данила распахивает двери… и что, собственно, ожидал он увидеть за дверью в подсобку? Сломанная метла, пара засаленных фуфаек на стене, одинокая резиновая перчатка валяется на полу.

Данила бьет кулаками по фуфайкам, они срываются с вешалки, поднимая огромное облако пыли. Данила сидит в пыли и чихает.

* * *

Купе скорого поезда. Двухместное. На коленях Насти — полуоткрытый чемоданчик. Незнакомец любовно поглаживает шкатулку.

— Я смотрю, она вам очень дорога, — не выдерживает Настя.

— Вы даже не представляете, до чего дорога, Настасья Игоревна, — вежливо отвечает он.

— Ну-с, вы по крайней мере получили то, что хотели. А мне что делать со всеми этими деньжищами?

— Потратить со вкусом. Женщина вы молодая, свободная… Впрочем, хотите, я их для вас помещу где–нибудь в Швейцарии…

— Вы забыли опять — я замужем.

— Ах да! — спохватывается он. — Совсем забыл: муженек–то ваш, Алеша, к Машеньке на жительство подался. Не вынесла душа поэта позора мелочных обид… Я подумал, что лучше уж я вам об этом заранее расскажу, чем потом от родных и близких, с соболезнованиями… Вас огорчило то, что я сказал?

— Вы знаете… — кусая губу, но непонятно — чтобы не расплакаться или не рассмеяться, Настя медлит с ответом: — Нет, не очень.

— Ну и чудненько. Еще чаю?

* * *

Несется поезд, желтая, унылая, стелется Россия за окном. Громко, все громче поет солистка «Портисхэд»:

— Nobody loves me, it's true…

И виды из окна поезда сменяются видами из окна автомобиля, несущегося на бешеной скорости. Сначала мимо автомобиля пролетают маленькие дома маленького поселка, затем — большие дома большого города, и вот уже лес кругом и каменистые отвалы, и все больше скорость, и все громче песня, и пыль вьется за машиной каким–то, мать его, самумом… И вот сквозь пыль сперва издали и сверху, потом все ближе видны люди в форме, столпившиеся у слетевшего с шоссе в кювет темно–синего «Сааба»…

* * *

— Кстати, как вам Полоз? Уж простите за бестактный вопрос.

— А что конкретно вас интересует?

— Ну, каким он вам показался?

— Да перестаньте, какое вам дело.

— Интересно.

— Вы им словно бы гордитесь.

— Просто он сложнее, чем кажется.

— Куда уж сложнее… Давайте спать, утром Москва…

— Ну что ж…

* * *

Знакомая нам мастерская. Сейчас здесь голо. Пустые полки, пустые стены. Все белыми. желтыми пятнами, немножко размыто. В это пустое пространство невесть откуда протягивается рука. Пальцы на руке растопыриваются. Рука опускается. Настя встает с пола. С грохотом откатывается какая–то посудина.

За ней — чемоданы. Дорогие, красивые. Их много. Сама Настя попросту — в белой майке без рукавов и джинсах, светлые волосы распущены. Она выходит в темный коридор, идет на кухню. И в спину ей звенит дверной звонок.

Она останавливается.

* * *

На пороге стоит Данила. В делающем его кургузым пиджаке. С сумкой «Мальборо» через плечо.

— Настя… — говорит он. Настя отступает в сторону, давая ему пройти.

* * *

Московская ночь широка, бездонна, отчаянна. Она бродит между домами. Лужи и листья в лужах. Осень. Старик во дворе смотрит на темные окна и дрочит сквозь вырванную подкладку штанов. Но старика спугивает кошка. А в одном окне светло. Но не от электричества — свет живой, маленький.

И ночь летит туда, в приоткрытое окно, летучей мышью.

* * *

Насте идет свет свечей. Лицо ее делается от этого милым и теплым. И Данила без пиджака похорошел — на нем просторный свитер. Они сидят на кухне, на застеленных газетами табуретах. Здесь же, в углу, в полутьме угадывается раскладушка, застеленная темным клетчатым пледом — вся мебель в доме.

— И ты поверила! — шепотом восклицает Данила. — Поверила, что им нужна шкатулка!

— Конечно, а что же еще?

— Ты… ты глупая, Настя. Кто такой Полоз? «Он не так прост, как кажется,» — передразнивает он незнакомца, — но всегда чуть проще тебя. Кем бы ты ни был… Знаешь, почему? Потому что он — никто! Он — никакой! И в этом, — совсем шепотом заканчивает он, — его сила…

— А ты давно его знаешь? — не выдерживает Настя.

— При чем тут я… Он ВСЕГДА там был, понимаешь? До меня, до тебя, до Жабрея… А сейчас его там нет… потому что они думают, что победили…

— Ты параноик. Кого победили?

— Хозяйку.

— А ведь ты даже не пил сегодня. Данила, милый, если ты приехал только затем, чтобы все это мне напоминать…

Настя замолкает. Данила держит в вытянутой руке шкатулку. Она открыта.

— А как же… та?

— Фуфло, подделка. То есть — камни настоящие, но бессильные. Они ничего не значат. Они не твои. Твои я привез тебе.

— Ты сумасшедший…

Она подходит к нему, сидящему, берет в руки его голову и прижимает к своей груди.

Ночь летает по квартире летучей мышью. Ночь летает под музыку Everything But The Girl:

— I want your love, and I want it now…

Только черные и желтые пятна видны, только из черных и желтых пятен их тела, сплетающиеся на темном полотне клетчатого пледа… а затем летучая мышь задевает крылом пламя свечи, и наступает мрак…

* * *

Раннее утро. Настя потягивается и осторожно, чтобы не разбудить Данилу, встает с раскладушки. Она все так же в белой майке без рукавов, с распущенными светлыми волосами. Кашляя, закрывает окно, ставит на плиту чайник…

Ее взгляд падает на шкатулку. Драгоценности высыпались оттуда и живут на полу, как медузы на дне моря. Машинально, механистично. автоматически — как угодно, но она пропускает голову сквозь нитку бус. И надевает на голую руку браслет. Вертит головой и не находит того, что ей нужно — ей нужно зеркало.

Она выходит в коридор, оттуда в комнату. Она смотрит по сторонам и видит квартиру — всю, целиком. Видит спящего на кухне Данилу, видит, как толстая белая струя бьет из носика чайника, и как сгрудились чемоданы у стены, растянувшиеся словно бы стеной… Видит зеркало. Медленно идет к нему.

И в зеркале отражается — движение, это просто движение, которое необходимо остановить, это просто несколько пятен, но мы успеваем различить:

НИТКА БУС. БРАСЛЕТ. ВЗМЕТНУВШИЕСЯ ТЕМНЫЕ ВОЛОСЫ. ЦВЕТАСТЫЙ РУКАВ.

СТОП-КАДР.

ВОЛКИ

Когда закончился подсчет, стрелки часов показывали пол–второго. Хозяева — партнеры Линца предложили расписать еще партию в преферанс, но он отказался. Отказался и от выпивки. Пристально следил за руками, листавшими купюры.

На пороге обернулся и буркнул что–то вроде: «жена ждет», хотя всем здесь прекрасно было известно, что никакая жена его не ждет. С тех пор, как похоронил мать, Линц жил один в холодной и затхлой двухкомнатной квартире.

В вестибюле, воровато оглянувшись, вырвал газету из приоткрытого почтового ящика. Газета была свежей, пахучей. Сунул в карман пальто.

Ветром ему обожгло щеки. Нога поехала по наледи у крыльца. Шапка чуть не слетела, он поймал ее, стукнув себя рукою в толстом рукаве по макушке. Привычно плохое настроение стало просто отвратительным.

Как и следовало ожидать, машин не было. С тоскою поглядев на угрюмую, черную и скользкую дорогу, кой–где освещенную сутулыми сиреневыми фонарями, Линц решил идти через парк.

Городской парк был гордостью горожан. Летом здесь было зелено и прохладно. Но сейчас был январь. Среди голых деревьев змеились тропинки. Из заснеженных кустов выглядывали деревянные морщинистые истуканы с бессмысленными улыбками на грубо вытесанных желтых рожах. Приезжие, попадая из центра города прямиком в парк, пугались, как маленькие дети.

Перед тем, как войти в зиявшие черной дырой ворота, Линц еще раз оглянулся на дорогу — вдруг все–таки вдали покажется автомобиль?.. Ничего не увидел.

Проходя по обледеневшей аллее, он позволил себе помечтать. Представил, как зазовет к себе в гости Наташу, новую сотрудницу их фирмы. Позвать девушку в ресторан не приходило Линцу в голову — все то же самое можно съесть и выпить дома, обойдется это в сущие копейки, да и чувствовать себя будешь гораздо более непринужденно.

Настроение заметно повысилось. Может быть, от быстрой ходьбы, может быть, от того, что стих злобный ледяной ветер — сразу, как только он вошел в парк. Стало очень тихо. Только шаги скрипели по снегу.

Надо будет купить ей вина. Сладкое красное вино нравится женщинам. Он покажет ей свою коллекцию компакт–дисков, они выпьют, а потом он ее пригласит потанцевать. Дальше — больше.

Там на углу есть один магазинчик, где недорого продается приличное красное вино. Надо бы сделать запасец…

Он сладко поежился на ходу.

………………………………

Одно очень быстро последовало за другим — Линц увидел двух собак и через мгновение уже понял, что это не собаки. Они смотрели на него сверху, с покрытого ледяной коркой сугроба. Они сидели, как две чугунные статуэтки, и смотрели на него. Он не видел, желтые ли у них глаза, но — какая разница, какие у них глаза? Это были волки.

Однажды его окружила стая бродячих собак, едва он вышел из подъезда. Было одиннадцать утра, в двадцати шагах проходила широкая улица. Рыжий пес со вздернутой губой приседал и смотрел на него кровавыми глазами. Линц попятился, споткнулся и сел на землю. Рыжий зарычал и заскреб когтями по асфальту. Линц вспомнил прочитанное где–то, вскочил и нагнулся к земле, как бы подбирая камень. Рыжий боком отскочил в сторону. Тут во двор с грохотом въехал грузовик, и стая метнулась прочь. Линц поспешил к остановке автобуса.

Рассказов хватило на несколько дней. Линцу сочувствовали, кое — кто даже ахал, но он видел, что в принципе всем наплевать. Наоборот, было бы интересно, если бы его загрызли среди бела дня, в собственном дворе. «Представляете? Линца псы загрызли!»

Он любил представлять такие вещи. Такие разговоры.

Волки зашевелились наверху. Линц почувствовал под собой ноги. Он поднял одну ногу и ударил ею по снегу перед собой, поднял другую, снова первую… Еще не веря в то, что бежит, он побежал — тяжело и так медленно, как будто бежит на месте.

Снежная пыль ударила ему в лицо, и едкий запах обдал ноздри. Что–то темное мелькнуло перед глазами. Один из волков, забежав вперед, перепрыгнул дорогу прямо у него над головой.

В паху у Линца стало горячо и мокро. Брюки стали тяжелыми, липли к ногам. Дыхание рвалось. Что–то мелькнуло на окраине глаза, слишком невероятное, чтобы реагировать: волк, может быть, второй, а может быть, сотый… кувыркался в снегу. На сетчатке Линца замерз этот волчий прыжок. Линц попытался сморгнуть, и ему показалось, что вокруг кувыркаются волки.

— Да что это, игры какие–то, что ли! — сердито закричал Линц. И без перехода засмеялся. Ему представилось, что он сошел с ума.

Оступился на бегу и двумя ногами вылетел на проезжую часть. Поскользнувшись, весомо ударился затылком об лед. Тяжелая, обидная боль сразу же отрезвила его.

Следом взъерошенным комком выкатился волк. Не помня себя от ужаса и отчаянья, Линц захватил пригоршню грязного снега с обочины и метнул ему в морду. Волк злобно фыркнул, и шерсть на нем стала дыбом, как у кошки. Твердый кусок льда заставил зверя отскочить, и он заметался вдруг в ярком белом свете фар наезжающего авто. С глухим стуком подпрыгнув, автомобиль перелетел через него и на огромной скорости пронесся дальше.

Спустя минуту Линц поднялся и, пригнувшись, перебежал на другую сторону улицы. Ныряя между гаражей, оглядывался, искал взглядом второго, но никого и ничего не было видно. Темные витрины знакомых магазинов плыли зеркалами вечной жизни…

К дому подходил уже шагом. В паху свербело, колени замерзли. Линцу стало жаль недавно купленные брюки. Он пришел в ярость и решил вернуться, чтобы содрать с волка шкуру. Правда, он плохо представлял себе, как это делается. К тому же где–то в парке остался второй… В любом случае, это лучше отложить до утра.

А было бы здорово прийти утром на работу с волчьей шкурой. «Вот такие зверюшки гуляют в нашем парке по ночам». А когда его спросят, что же он сам–то делал в парке ночью, Линц намекнет, что возвращался из гостей… Впрочем, это не подействует… Поди пойми, что на них действует…

Он зашел в подъезд, на ходу вытягивая ключи из кармана пальто. Подкладка пальто тоже была подозрительно сырой. Линц поднес пальцы к носу и, не видя, что перед ним, налетел на кого–то в темной хламиде до пят. Лица Линц не разглядел. Незнакомец протянул руку, и пятерня его в шерстяной перчатке толкнула Линца в лицо. К перчатке, похоже, примерзли кусочки льда, потому что нос у Линца мгновенно оказался расцарапанным.

— Да вы что… — начал было Линц, но перчатка сдавила ему горло, и он лишь недоуменно хрипнул. Хотел еще сказать, что денег у него все равно нет, хотя денег было много, но Линц надеялся, что все обойдется. Не обошлось — что–то блеснуло в освещенном тусклой лампочкой подъезде, рычание раздалось у самого Линцова уха, и незнакомец разорвал ему горло, голое под сбившимся шарфом. Линц еще раз хрипнул и перестал соображать, что такое творится с ним и вокруг него, медленно съехав по стене и став просто трупом на лестничной площадке. Одинокому трупу подмигнула в окошко луна.

Незнакомец выпрямился и вышел вон из подъезда. Он шел в сторону парка, оставляя за собою странные, похожие на собачьи, следы.

12 марта 1999, Ижевск

ОБРАТНО

Однажды ночью он накрылся одеялом с головой и стал вспоминать себя прежнего. Нужно было как будто краской замазать теперешнюю жизнь. Свое лицо. Чужие лица. Несколько городов. Желтое и зеленое. Буквы.

Пусто.

Как забор из серых досок.

Затем он увидел щель и нырнул туда.

* * *

— Раньше я был Гагариным, — сказал он, выпив из чашки.

Хозяева переглянулись слегка обиженно. Наташа хихикнула.

— И я всегда это знал, — добавил он, улыбаясь, — с детства. Просто не был уверен.

Всю обратную дорогу Наташа молчала. Испортил вечер.

* * *

Он помнил себя на ледяной дороге, среди занесенного снегом пустыря. Из–под снега торчали черные ветки, ветер шевелил и расшвыривал черные тряпки. Было очень холодно, потому что ветер был сильный. И никого не было рядом.

Нужно было идти, но ему казалось, что каждое его движение стерегут сотни глаз.

Ветер шевелил черные тряпки. Под тряпками что–то было.

* * *

Себя прежнего он любил больше, чем нынешнего. Читая о себе газетное вранье, нешуточно страдал. Он погиб в 1968 году, и тридцать лет они распинали его. Но никто и слова правды не сказал о его смерти.

Он родился в 1968 году, и тридцать лет они распинали его. Теперь он все возьмет в свои руки.

* * *

Правильно нарисовать большую звезду… коленями и локтями… линии выходят криво…

Нож

в центр круга …

по часовой стрелке.

— О Мать моя, ночная Мать моя!

…великий…

Теперь на восток…

Он поворачивается.

* * *

Когда Наташа проснулась, было темно. Так темно и тихо, словно она с головой лежит под одеялом. Она пошевельнулась и почувствовала, как ее лицо касается воздуха. Она позвала его по имени — и не услышала собственного голоса.

Тогда она принялась звать его все громче и громче.

* * *

Он зажал ей рот ладонью и сам закричал. Хрипло закричал посреди пустыря — посреди ярко освещенной полуденным солнцем комнаты.

Она уже не вырывалась, и он отнял руку от ее лица.

— Что ты сделал? Что со мной? — механическим мертвым голосом спрашивала она. Он, обняв ее сзади, молчал. Обоих колотила крупная дрожь.

В зеркале за его спиной плясало багровое пламя.

22 марта 1999, Ижевск

Content

Агафонов Андрей Юрьевич Медные люди

Андрей Агафонов МЕДНЫЕ ЛЮДИ

ФАТАЛЬНЫЕ СКАЗКИ

КРОШКИ

ВСЛЕПУЮ

ПАУТИНА

МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ

ТРИ СЦЕНАРИЯ

Необходимое пояснение

СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН

ОБРАТНЫЙ АДРЕС

МЕДНЫЕ ЛЮДИ

ВОЛКИ

ОБРАТНО