Заря вечерняя

ПОВЕСТИ

Возле самого синего моря

Жил старик со своею старухой!

У самого синего моря…

А. С. Пушкин

К концу июня рукотворное Староозерское море наполнилось водой по самые венчики…

Афанасий не выдержал, решил опробовать его. Рано поутру он спустил на море плоскодонку и поплыл в низовья к высокой заградительной плотине, а потом повернул назад к переходному мосту, к левобережным намывным пляжам, к Старым Озерам… По морской воде плоскодонка шла одинаково легко и в одну, и в другую сторону; ласковая неопасная волна осторожно плескалась о хорошо просмоленные борта, во всем и везде подчиняясь веслу. Всему этому нельзя было не радоваться, и Афанасий радовался, но все равно не так, как прежде, когда ему случалось плыть на плоскодонке против быстрого речного течения. Что-то останавливало Афанасия, что-то противилось в нем этой морской глади, безбрежному ее стоячему колыханию, покою.

Он вернулся домой молчаливым, неотдохнувшим, присел на порожке с веслом в руках и долго так сидел в напряжении и раздумье, изредка лишь поглядывая на море…

Раньше здесь текла река…

Была она не очень широкой, всего каких-нибудь пятьдесят метров от берега к берегу, но зато быстроводной, с множеством тихих, заросших камышом и осокой заводей. Славилась эта река своими заливными лугами, которые простирались от последних деревенских хат и до самого города, белевшего на горизонте новыми, недавно отстроенными домами.

Каждое утро обходил Афанасий эти луга, где ему были знакомы любое озерцо, любая кочка. Хозяйским взглядом окидывал он все вокруг: не потравлена ли где готовая к сенокосу трава, не поломаны ли кусты краснотала и дикой смородины, не порушены ли в камышах утиные гнезда?

С самой войны, как только вернулся Афанасий с фронта, так сразу начал работать в колхозе объездчиком, сменив на этом месте отца. И вот уже почти сорок лет прошло с той поры, можно бы и на покой, но никак не мог представить Афанасий свою жизнь без этих ежедневных походов, без утренних зоревых лугов, без речки, то покрытой густым ноябрьским туманом, то занесенной снегом, то разлившейся во все края, будто настоящее море…

Не могла представить себе иной жизни и Екатерина Матвеевна, жена Афанасия, и их дети, два сына и дочь, которые, правда, уже выросли и разъехались из родительского дома. Часто Екатерина Матвеевна, провожая Афанасия до речного берега, просила, если выпадет свободная минута, забросить где-нибудь сеть, поймать две-три рыбины на уху или на особый рыбный пирог, который она пекла к праздникам. Афанасий наказ Екатерины Матвеевны всегда выполнял, поскольку рыбаком был удачливым, знал все потаенные щучьи и окуневые места.

Радостно было Афанасию уходить в луга, а еще радостней возвращаться к дому, который стоял неподалеку от речного берега. Был он старенький, древний, еще родительский, но зато просторный и теплый. Екатерина Матвеевна, увидев Афанасия в окошко, тут же выходила его встречать, забирала рыбу, помогала развесить на плетне мокрую сеть. Когда дети были еще малыми, они, обгоняя мать, неслись к Афанасию с обрыва, обступали его со всех сторон, требовали себе кто рыбу, кто весло, а самый младший, Николай, просто жался к отцу, к его холодной от утренней росы рубашке, просился на руки.

Сообща они чистили рыбу и садились завтракать на свежем воздухе возле порога, так, чтобы было видно и речку, и луга, и все окрест до самого дальнего окаймляющего горизонт леса, где высились у них песчаные Великие горы…

И вот реки нет…

Вместо нее от самого Афанасьевого порога и до белокаменного, наступающего на окрестные деревни города плещется, бушует водохранилище-море…

Афанасий собрался было идти в дом, но заметил на морском берегу Володю, недальнего своего молодого соседа, и задержался. Несмотря на большую разницу в возрасте, были они с Володей в хорошей рыбацкой дружбе, частенько выезжали вместе позоревать, порыбачить, ходили даже зимой на подледный лов, хотя Афанасий к этому особого интереса но испытывал.

Жил Володя вдвоем с матерью Анной Митрофановной через улицу от Афанасия, работал в колхозе шофером и, надо сказать, работал крепко: машина у него всегда на ходу, всегда, как новенькая, блестит, играет свежевыкрашенными бортами, без устали снует из одного края деревни в другой.

Опираясь на весло, Афанасий опять вернулся к морю, стал наблюдать, как Володя, сложив аккуратной стопочкой одежду, плещется в воде, учится нырять с небольшой деревянной вышки, которую сам выстроил над обрывом.

— Что ж яхту не спускаешь? — затронул его Афанасий, хорошо зная, что в гараже у Володи давно стоит новенький, выкрашенный лаком «Летучий голландец». — Или воды маловато?

— Отчего же, воды хватает, — похохатывая, ответил Володя. — Смотри, какой потоп!

— Да уж действительно потоп, — выдохнул Афанасий и присел возле вышки.

Володя подошел к нему, по-детски попрыгал на одной ноге, вытряхивая из ушей воду, потом принялся объяснять:

— На день морского флота спущу.

— А раньше что — нельзя?

— Никак нельзя, дядь Афанасий. Ты представляешь, какой здесь праздник будет — день открытия моря. Кругом флаги, музыка — и я на «Летучем голландце».

— Ну-ну, — снова задумался Афанасий и легонько колыхнул веслом воду.

Первую весть о том, что будут возле Старых Озер строить водохранилище, принес Афанасию года четыре тому назад Володя. В обед он, помнится, забежал к нему как никогда веселый и возбужденный. С ходу, еще с порога обрушил на Афанасия новость:

— Все, дядь Афанасий, будет у нас море!

— Какое еще море? — усмехнулся про себя Афанасий, зная, как умеет Володя горячо и безоглядно загораться каким-либо новым делом.

— Обыкновенное! Водохранилище!

— А зачем оно нам?

— Ну, как зачем? — уже начинал сердиться Володя. — Вот гляди, что в газете пишется.

— Давай поглядим, — настроился на длинный разговор Афанасий.

Володя достал из кармана областную, только сегодня вышедшую газету и начал читать:

«Город наш в буквальном смысле слова задыхается без воды. Одним только промышленным предприятиям в сутки требуется ее многие тысячи кубических метров, не говоря уже о бытовых нуждах. Наша небольшая речка и артезианские колодцы обеспечить город таким количеством воды не могут. Поэтому выход один — строить водохранилище. По предварительным исследованиям, наиболее удобное для этого место — Юго-Восточная окраина города, район деревни Старые Озера. Оба берега здесь — и левый, и правый — высокие, хорошо укрепленные лесами и кустарниками, поэтому под затопление уйдут лишь пойменные луга площадью чуть больше 50 квадратных километров. Собственно говоря, они и без этого находятся четыре месяца в году под водой».

— Видал! — решительно взмахнул газеткой Володя. — Это тебе не «Прощание с Матерой» — все учтено.

— Что еще за прощание? — на минуту остановил Володю Афанасий.

— Книга есть такая. О том, как при строительстве водохранилища затопляли остров и как люди прощались с ним.

— А нам, выходит, прощаться не с чем?

— Да почему же, есть! — волновался дальше, бледнел Володя. — Но относиться к природе надо разумно. Вот возьми, к примеру, леса. Жалко ведь переводить их на шпалы и карандаши. Только без этих шпал и карандашей ни одному человеку не обойтись.

Афанасий, обдумывая все услышанное и не торопясь вести разговор дальше, промолчал. Володе, должно быть, это не понравилось, он не согласился признать себя побежденным и выложил Афанасию последний свой довод:

— А ты знаешь, кто статью написал?

— Кто?

— Да Николай Афанасьевич, вот кто!

Афанасий с недоверием посмотрел на Володю, способного еще и не на такие выдумки и затеи.

Но тут была газета. Афанасий потянулся за ней и, минуя всю статью, первым делом глянул на подпись. На этот раз Володя ничего не выдумывал. Внизу, у самого края газетной странички, черными, далеко видимыми буквами было написано:

«Н. Ермаков, главный инженер проекта».

Афанасий опять замолчал, задумался. Уж кому-кому, а Николаю он привык верить.

Из всех своих детей Афанасий любил его больше других. И вовсе не потому, что Николай был в семье самым меньшим, что родился после войны, когда все беды у Афанасия и Екатерины Матвеевны уже были позади. Любил его Афанасий за покладистый надежный характер, за основательность и прочность, с которыми тот относился к жизни. Никогда, с самого детства, Афанасий не слышал, чтоб Николай на что-то жаловался, сетовал: на товарищей ли, на учебу ли. До всего он старался доходить сам, все свои невзгоды и трудности преодолевал в одиночку, рассказывая о них родителям лишь много дней спустя.

Дело себе в жизни Николай тоже выбрал прочное, серьезное, чем-то даже сродни тем заботам о лугах и речке, которыми занимался Афанасий. Пять лет учился Николай в институте на гидролога, потом столько же набирался ума и опыта на орошениях в Узбекистане, а когда вернулся в родной город, то его без особых сомнений взяли в проектный институт. И вот он уже, несмотря на свои в общем-то еще молодые годы, главный инженер этого института. Так что не верить, не доверять ему у Афанасия вроде бы не было никаких сомнений. Хотя, с другой стороны, слышать от Николая такие легковесные и торопливые слова о лугах и реке тоже как будто не приходилось…

Поэтому Афанасий, вернув газетку Володе, ответил на его восторги сдержанно и неопределенно:

— Поживем — увидим!

Он начал ждать приезда Николая в Старые Озера, чтоб поговорить с ним с глазу на глаз, чтоб разведать — его ли это слова и мысли о лугах или, может, писал он их под чужую диктовку сверху. А пока ждал, пока готовился к разговору, вспомнил, что Николай однажды, еще года полтора тому назад, обмолвился о водохранилище, но Афанасий не придал тогда этому значения — речной воды для города и окрестных сел вроде бы хватало.

Вообще-то Николай рассказывать о своей работе не любил. Скажет иногда слово-другое — и все. Афанасию, по правде говоря, это нравилось в сыне. Он ведь и сам был точно такой же, считал, что о работе надо не говорить, а делать ее и делать на совесть, чтоб после не было стыдно перед людьми…

Разговор о море у них с Николаем вскоре состоялся, но совсем не такой, на который рассчитывал и надеялся Афанасий…

…Откуда-то издалека, из верховьев реки неожиданно налетел на море ветер. Оно сразу же пошло рябью, качнулось торопливой волной, мгновенно превращаясь из голубого в свинцово-сизое, темное. Володя в последний раз нырнул с вышки, а потом начал одеваться и позвал с собой Афанасия:

— Может, посмотришь на «голландца», дядь Афанасий.

— Так ведь уже смотрел, — ответил тот. — Сколько можно…

— А я заново мачту выкрасил…

— Некогда сейчас, — все же отказался Афанасий, чувствуя во всем теле какую-то неодолимую усталость, хотя и проплыл он на лодке всего ничего — каких-нибудь пяток километров. В былые годы на реке Афанасий, случалось, плавал вдвое больше и никогда не уставал.

Он поднялся с земли и, наспех попрощавшись с Володей, начал пробираться по тропинке между подсолнухами и зарослями кукурузы к дому. Настроение у Афанасия совсем испортилось. Он шагал тяжело, с одышкой, корил себя в душе за разговор с Володей. Обидел он парня зря, можно ведь было сходить к нему в гараж, посмотреть еще разок на яхту, похвалить… Володя в этом «голландце» души не чает. Море еще и строить не начинали, а он уже Афанасию с ним все уши прожужжал.

* * *

Дома Афанасия ждал Николай. Его по-нефтяному черная «Волга» стояла во дворе, ворота были закрыты на все засовы — значит, приехал надолго.

Афанасий поставил возле крылечка весло и вошел в дом. Николай сидел за столом на своем излюбленном месте, возле окошка, и пил молоко из высокой, чуть выщербленной чашки, которая тоже считалась «его» еще с самого раннего детства.

Поздоровались за руку, крепко и как-то по-родному обрадованно, словно после долгой разлуки, хотя Николай был в Старых Озерах всего неделю тому назад.

— Как здоровье, отец? — спросил он Афанасия и подвинулся чуть в сторону от окошка, уступая ему место.

— Спасибо, здоров, — ответил Афанасий. — Вот по твоему морю ездил.

— Ну и как оно тебе?

— Пока не знаю, — не стал обманывать его Афанасий.

Екатерина Матвеевна еще налила Николаю молока и присела рядышком с мужчинами.

Афанасий по-отцовски внимательно наблюдал за Николаем, за каждым его движением, смотрел, как тот держит чашку и хлеб, как отпивает молоко затяжными глубокими глотками, а сам все еще ощущал в своей руке его пожатие. Афанасий давно уже заметил, что с каждым годом рука Николая становится все крепче и шире, набирается твердости, а его, Афанасиева, рука слабеет, костисто усыхает, хотя и не теряет еще прежней тяжести. Афанасий считал это справедливым и радовался за Николая, за его уверенность в себе и в своих делах…

— Володя говорит, вы здесь праздник какой-то задумали, — спросил Афанасий, поглядывая в окошко на море. — К чему это?

— Ну как, к чему? — отставил в сторону чашку Николай. — Дело сделано — можно и попраздновать.

Афанасий промолчал, опять глянул на море, лазурно синеющее от берега к берегу, и уже в который раз за четыре года вспомнил тот, самый первый разговор с Николаем насчет водохранилища и лугов.

Николай тогда сидел за столом точно так же, как сегодня. Екатерина Матвеевна угощала его домашней, деревенской едой, по которой Николай в городе всегда скучал. Афанасий отвлек его от обеда, спросил прямо, без долгих подходов, ничуть не изменив своей давней привычке разговаривать с детьми строго и требовательно:

— Что это за статья твоя в газете?

— Статья как статья, — усмехнулся Николай, судя по всему, хорошо готовый к подобному разговору.

— А все же?

— Водохранилище здесь будем строить, море. Читал ведь.

— Читать-то читал, — еще больше посуровел Афанасий. — Да не все понял.

Николай перестал есть, испытующе, в упор посмотрел на Афанасия, а потом, пересиливая себя, сказал немного заученно, но твердо:

— Все будет хорошо отец, не волнуйся.

— А я вот волнуюсь, — ответил Афанасий. — Чем будем кормить скот, если луга затопите? Вы об этом подумали?

— Подумали, — опять усмехнулся Николай. — Председателю колхоза на этот счет указания уже даны.

Екатерина Матвеевна, до этого молча слушавшая разговор, не выдержала и тоже вставила свое слово:

— А как же наши тополя, Коля? Их что, тоже спилят?

— Не знаю, мать, — уклонился от прямого ответа Николай. — Но, наверное, спилят.

— И воробьиный тоже?

— И воробьиный…

Екатерина Матвеевна затаенно вздохнула, потом украдкой переглянулась с Афанасием и поникла, засуетилась с обедом.

Два тополя, что росли у них в конце огорода возле самой реки, были хорошо памятны и Афанасию, и Екатерине Матвеевне. С ними было связано все детство и вся юность. Отец устраивал на этих тополях для детей качели, и Афанасий вдоволь качался на них вместе со старшими братьями и сестрами, вместе с Катей, тогда еще совсем маленькой пугливой девчонкой.

Один из этих тополей был каким-то особенным. С давних, незапамятных времен облюбовали его воробьи. В любую пору года, летом ли, зимою ли, прилетали к нему неисчислимыми стаями, усаживались на ветках и поднимали такой писк и такой гомон, что было слышно даже на другой стороне реки. Никто не мог толком объяснить эту их редкую любовь к тополю, даже ученые люди, которые не раз приезжали из города поглядеть на него, послушать нескончаемые воробьиные собрания.

Афанасий в детстве и в юности не раз взбирался на этот тополь. Теперь смешно вспомнить, а тогда хотелось ему посмотреть, что скрывается за лесом, за лугом, за дальними Великими горами, что там за жизнь, что за люди?

Катя, стоявшая внизу, немного испуганно запрокидывала голову и спрашивала его:

— Что видишь, Афанасий?

— Землю и море! — отвечал он, веселя и потешая ее.

Вот и увидел… Нет теперь ни тополей, ни лугов, ни зарослей камыша и дикой смородины, ни озер! Все погибло, сгорело на кострах, когда готовили дно для водохранилища…

Тот давний, памятный разговор с Николаем закончился тогда в общем-то мирно.

Николай посидел еще немного за столом, весь напряженный, собранный, а потом решительно поднялся и пообещал Екатерине Матвеевне:

— Будет тебе, мать, из-за тополя не расстраивайся. Сам посажу.

И действительно, свое обещание Николай выполнил. Вот он, молодой, тоненький тополек шелестит под окном белесыми, еще как следует не окрепшими листочками. Посадил его Николай к осени, сам ухаживал, утеплял на зиму ржаной соломой, следил, чтоб не слишком занесло его снегом, не сломало ветром. Весной тополек ожил, пошел в рост и вот теперь достает уже верхушкой до крыши, радует Екатерину Матвеевну.

— Так, значит, пировать будете? — снова вернулся Афанасий к разговору о празднике.

— Это как получится, — ответил Николай, тоже поглядывая на тополек и на море.

— Ну пируйте…

Разговор дальше как-то не вязался, и Афанасий, чтоб не портить Николаю настроение, вышел на улицу. Вначале он хотел было посидеть на крылечке, успокоиться, забыть об утренней, утомившей его поездке. Но море шумело почти рядом, катило волну за волной на песчаные намывные пляжи, под которыми была похоронена живая черноземная земля, луговые травы и родники. Вдобавок ко всему из-за моря налетел какой-то влажный, разморенный ветер, и Афанасий, не задерживаясь на крылечке, пошел к центру села, к колхозной конторе.

Председатель колхоза Иван Алексеевич был на месте, сидел в своем прокуренном, затененном деревьями кабинете, писал какие-то бумаги. Афанасий минуту поколебался, постоял возле двери, а потом все же зашел.

Иван Алексеевич оторвался от бумаг, сдержанно поздоровался и указал на стул возле длинного приставного стола:

— Садись!

Афанасий присел, снял фуражку, но выкладывать свою просьбу не торопился, ждал, пока Иван Алексеевич окончательно освободится от дел. Ждать пришлось долго. Иван Алексеевич все выводил и выводил на бумаге какие-то слова и цифры, словно специально оттягивал начало разговора.

Но вот он наконец-то положил ручку на чернильный прибор и поднял на Афанасия глаза:

— Опять насчет работы?

— Опять, — вздохнул Афанасий, почему-то стыдясь глядеть на председателя.

Иван Алексеевич тяжело откинулся на спинку кресла, переложил с места на место бумаги и тоже отвел взгляд:

— Ну что мне делать с тобой, Афанасий Ильич, прямо не знаю. Учиться на шофера или тракториста тебе поздно, идти в плотницкую бригаду — не по силам. Сам-то что хочешь?

— Мне все равно, — ответил Афанасий. — Может, сторожем каким…

Разговор этот с Иваном Алексеевичем у них не первый. Еще четыре года назад, как только появилась в газете Николаева статья, так Афанасий сразу и зашел к Ивану Алексеевичу насчет работы. Рассудил он тогда по-стариковски все верно: коль луга собираются затопить, превратить их в морское дно, то, значит, и объездчик колхозу будет больше не нужен.

Иван Алексеевич обошелся в тот раз с Афанасием круто. Бросил на стол газетку, постучал по ней пальцем:

— А ты вот у него, у Николая, спроси, где тебе искать работу!

В общем, ничего тогда Иван Алексеевич Афанасию не пообещал. Сказал, работай пока, как работал — плотину будут года два строить, не меньше. Афанасий и работал, готовил луга под затопление. А теперь вот — нет этих лугов, и надо Афанасию опять думать о службе — без дела, без реки он совсем захиреет, зачахнет…

— Сторожем я тебя не поставлю, — опять зашелестел бумагами Иван Алексеевич. — Не твое это дело. Потерпи немного. Может, лес нам за Великими горами дадут, тогда уж что-либо и придумаем.

— Я подожду, — ответил Афанасий и поднялся со стула, еще больше расстроенный и уставший, чем утром после поездки по морю.

Надо было возвращаться домой, надо было о чем-то разговаривать с Николаем, а не хотелось… И Афанасий сразу за колхозной конторой свернул вниз к морю, к песчаным еще почти безлюдным пляжам, где раньше журчали, пробивались из-под земли чистые, незамутненные роднички.

Вообще места возле Старых Озер на родники очень удачливые и богатые. Все правобережные озера были, считай, родниковыми и от этого первозданно чистыми, да и здесь, на левом берегу, роднички встречались не раз и не два. Народ относился к ним бережно. Роднички везде были взяты в срубы, обсажены красноталом и смородиною.

Теперь же от этих родничков остались одни воспоминания. Никто их во время строительства моря спасать, конечно, не стал, в том числе и Николай. Афанасий попробовал было побеседовать с ним на этот счет, но тот лишь вздохнул:

— Некогда нам, отец, сейчас этим заниматься, сроки поджимают. После как-нибудь…

А после земснарядами намыли песок для пляжей, и роднички затихли, не в силах пробиться сквозь его почти двухметровые наносы.

Афанасий шел возле самой кромки моря по этому вязкому, илистому песку и за каждым шагом вспоминал, что здесь было прежде: какие росли травы и камыши, какие плескались под кустами краснотала кринички…

В этих местах обычно селились, устраивали себе гнезда дикие утки и не так давно перекочевавшие из Белорусских осушенных болот цапли. Изредка по дороге на север останавливались в камышовых зарослях в апреле месяце журавли. Чтоб поглядеть на их весенние замысловатые танцы, Афанасий специально приезжал сюда на плоскодонке, таился где-либо в лозняке, выжидал… Для взрослого, пожилого человека занятие вроде бы несерьезное, но Афанасий привык к нему с самых малых детских лет, когда его привозил сюда отец.

Увидеть журавлей удавалось не каждый год, и отец, помнится, расстраивался, переживал. Была у него такая примета: если не увидишь по весне танцующих журавлей, то год обязательно не заладится — ударит засуха или, наоборот, все вымокнет в поле от проливных, безостановочных дождей. Афанасий, правда, когда вырос, примете этой верил не очень-то, но посмотреть на весенних танцующих журавлей любил. А теперь еще неизвестно, будут ли они останавливаться здесь возле моря, ведь никто не знает, как отнесутся к нему птицы, примут ли его? Скорее всего, конечно, примут, им главное, чтоб была вода, чтоб было укрытие от ветра и постороннего глаза.

Афанасий бродил возле моря долго. Прислушивался к его негромкому рокотанию, переливу, приучал себя к морскому, вечному теперь простору и намеренно не торопился домой, хотя и чувствовал, что пора бы идти — Николай, наверное, ждет…

Солнце уже поднялось высоко, застыло в самом зените, горячее, чистое, и тоже как будто не спешило катиться дальше, привыкало к морской неоглядной синеве…

Вернулся Афанасий домой лишь к обеду и еще издалека заметил, что Николай уже уехал: неплотно прикрытые ворота изредка поскрипывали на ветру и машины во дворе не было. Афанасий не то чтобы обрадовался этому, но вдруг почувствовал, что так оно действительно спокойнее, что про сегодняшний день им с Николаем лучше ни о чем не разговаривать, а может, и не видеться…

* * *

В суете и заботах июнь пролетел как-то совсем незаметно, невидимо. И вот оно первое воскресенье июля — День Морского Флота. Еще накануне все побережье было украшено флагами и вымпелами, пляжные грибки и лодочная станция заново подкрашены, подновлены, а на середине моря, где раньше была река, появились ярко-красные указывающие дорогу буи. Море стояло тихое и безмолвное, как будто затаило дыхание перед завтрашним праздником.

Володя готовил в гараже к отплытию яхту. Афанасий заглянул к нему под вечер, присел на порожке и не выдержал, затронул:

— Ну что, дождался-таки своего.

— Дождался, — ответил Володя. — А ты не верил.

Афанасий усмехнулся: что было, то было. Когда Володя только начал строить яхту, Афанасий, помнится, отнесся к этой его затее с прохладцей и даже отговаривал:

— Купил бы ты себе моторку — и дело с концом. Теперь вон все мужики о моторках говорят.

Но Володя тут же пустился в долгие свои рассуждения:

— Не-е-ет, дядь Афанасий, моторка — это не то! Во-первых, от нее загрязнение Мирового океана, во-вторых, шум, а в-третьих, есть у меня одна идея…

— Какая, интересно знать?

— А вот зальют море, спущу я на воду «Летучего голландца» и знаешь что сделаю?

— Что?

— Женюсь. Представляешь, дядь Афанасий: море, белый парус, а рядом со мной невеста вся в белом подвенечном платье.

Белеет парус одинокий

В тумане моря голубом…

— Представляю, — улыбнулся Афанасий, не очень, правда, веря Володиным словам насчет женитьбы.

Засиделись они вчера с Володей в гараже допоздна, вспомнили этот веселый разговор, в последний раз проверили яхту да на том и разошлись.

А сегодня с утра Афанасий опять забежал к Володе, намереваясь поглядеть, как тот будет спускать на воду «Летучего голландца». Но, оказывается, опоздал. Володин гараж был пуст. В первую минуту Афанасий по-ребячьи этому огорчился и даже обиделся на Володю. Но потом простил его, догадываясь, что уплыл Володя спозаранку не зря, что, по-видимому, задумал он какую-то новую затею. На это Володя мастер еще тот…

Афанасий вернулся домой, рассказал о своем огорчении Екатерине Матвеевне и принялся бриться возле окошка. Вдвоем с Екатериной Матвеевной они тоже решились пройти на гранитную набережную, поглядеть, что там оно затевается за праздник. Солнце поднималось все выше и выше, проникло в окошко и начало играть у Афанасия на зеркале. Он спрятался в тень за сервант, по-хорошему улыбаясь солнечной этой игре. И вдруг Екатерина Матвеевна окликнула Афанасия:

— Ты смотри, что делается!

Афанасий выглянул в окошко — и замер. По морской глади в сторону Старых Озер мчались яхты, да не одна, не две, а целая армада, флотилия. Откуда их здесь столько взялось, один бог знает. То ли успели понастроить, то ли завезли откуда специально для праздника.

Закончив бриться, Афанасий вышел на улицу, чтоб разглядеть все это праздничное плаванье получше, запомнить его на долгие годы. Екатерина Матвеевна тоже встала рядом с Афанасием на бугорке, уже по-воскресному нарядная, веселая.

Яхты как раз проходили мимо Старых Озер, и Афанасий не выдержал, помахал им рукой.

И вдруг одна из них, словно откликаясь на зов Афанасия, круто вывернула из фарватера и помчалась к берегу.

— Володька, — еще издалека узнал своего соседа Афанасий.

— Точно он, — обрадовалась и Екатерина Матвеевна.

А «Летучий голландец», все напористей и напористей рассекая волну, приближался к берегу. Уже было слышно, как плещется под его отполированными боками вода, как трепещут на ветру полотнища, как поскрипывает высокая упругая мачта. Афанасий, шагнув поближе к обрыву, приготовился встречать яхту, во вдруг остановился возле самого берега и опять замер от удивления. Над парусом вилась, кружилась, почти касаясь крылом воды, какая-то странная, ни разу не виденная Афанасием в этих краях птица.

— Чайка! — изумилась Екатерина Матвеевна. — Ты гляди, Афанасий, чайка!

Но Афанасий и сам уже признал ее, морскую, неизвестно как сюда залетевшую чайку. Она неотступно кружилась над парусом, словно сопровождая его, серебристо-белая, медлительная. Порывами ветра ее иногда относило в сторону, но она опять упрямо возвращалась назад, ложилась на крыло и вела парус к берегу.

В прежние годы на реке тоже были чайки, но небольшие, узкокрылые. Их и называли-то не чайками, а крячками по далеко слышимому тревожному крику. С утра до вечера носились они над рекой, охотились за верховодками, чертили влажный речной воздух своими сабельно узкими крыльями. В деревенской жизни они, конечно, были птицами заметными, но сравнивать их с этой морской вьющейся над парусом чайкой было никак нельзя. Крячки, по-видимому, и сами это чувствовали, потому что нигде над водохранилищем Афанасий их не заметил…

Чайка отстала от паруса почти возле самого берега. Широко раскинув крылья, она в последний раз промчалась над ним, а потом победно вскрикнула, словно ненадолго прощаясь, и унеслась далеко в море.

Афанасий, заслонившись от солнца рукой, долго глядел ей вслед, все еще продолжая удивляться ее неожиданному здесь появлению, ее неторопливому полету и загадочному крику, к которым надо будет теперь привыкать…

А пока Афанасий любовался, наблюдал за чайкой, «Летучий голландец» легонько ударился о берег, паруса на нем опали, и только теперь Афанасий с Екатериной Матвеевной заметили, что Володя приплыл не один. Рядом с ним на узенькой отполированной лавочке сидела вся в белом, будто подвенечном, платье девчонка.

— Невеста? — улыбаясь, спросил Афанасий.

— Невеста, — как всегда весело ответил Володя, явно гордясь и собой, и яхтой, и невестой.

Он подал девчонке руку и начал осторожно сводить ее на берег по шаткому, все еще раскачивающемуся на волнах «Летучему голландцу»:

— Знакомься, дядь Афанасий, — Надежда!

— Надежда — это хорошо, — подал девчонке Афанасий руку. — Откуда такая?

— Из-за моря, — улыбнулась та в ответ и протянула Афанасию свою тоненькую, чем-то похожую на крылышко ладошку.

Афанасий даже забоялся — не повредить бы ее каким-либо неосторожным движением. Но оказалось, что опасался зря: рукопожатие у девчонки было на редкость крепким и смелым.

Афанасий обрадовался этому, украдкой глянул девчонке в глаза, дивясь, какие они у нее по-морскому голубые и глубокие. Если у Володи с этой девчонкой все заладится, то жизнь у них должна бы пойти счастливая. Больно уж они подходят друг другу.

— Ну что, дядь Афанасий, поплывем, — кивнул на «Летучего голландца» Володя. — По морям, но океанам?!

— Нет, мы уж лучше по земле, — отказался Афанасий. — У вас, поди, зыбко.

— Да ты что! — обиделся за «Летучего голландца» Володя. — Гляди, какое судно.

— Как-нибудь в другой раз, — все же настоял на своем Афанасий.

Он как-то не ко времени вспомнил свою плоскодонку, утлую, и уже совсем старенькую, с чуть прогнившими порожками, на которой по такому морю особенно не разгонишься. Екатерина Матвеевна стояла рядом с Афанасием тоже какая-то поникшая и печальная, должно быть, как и он, вспоминая прежние речные плаванья.

Володя, судя по всему, сразу догадался, что с Афанасием и Екатериной Матвеевной что-то не так, но виду не подал, явно стараясь не уронить себя в глазах Надежды. Он нарочито весело и громко позвал ее с собой:

— Ладно, морячка, отходим!

Надежда немного недоуменно посмотрела на него, но противиться не решилась, послушно заняла свое место на яхте.

Афанасий и Екатерина Матвеевна постояли минуты две-три на берегу, понаблюдали, как «Летучий голландец» по-рыбьи ныряет с волны на волну, как опять вьется и кружит над ним чайка, как теснят его со всех сторон маленькие юркие байдарки. Володя и Надежда несколько раз оглянулись на берег, прокричали что-то прощальное, едва слышимое, а потом круто развернули яхту и уже, казалось, не поплыли, а понеслись по воздуху куда-то в низовья бывшей реки…

* * *

Когда Афанасий и Екатерина Матвеевна приехали в город и сошли возле набережной, праздник там был в самом разгаре. Сменяя друг друга, безудержно играли оркестры; им вторили развешанные на столбах вдоль берега динамики; народ толпился, кто возле ларьков и буфетов, кто возле пивных бочек, а кто возле специально построенного, еще пахнущего смолою помоста, где готовились к концерту участники художественной самодеятельности. Мальчишки штурмовали на морском вокзале маленький пароходик, отправляющийся в свой первый прогулочный рейс.

Торжественный митинг, открытие моря, судя по всему, уже состоялись, потому что начальство, сойдя с временной дощатой трибуны, толпилось возле машин, о чем-то негромко переговариваясь.

Екатерина Матвеевна окинула эту толпу быстрым внимательным взглядом и легонько толкнула Афанасия:

— Смотри, — Коля!

— Где? — переспросил ее Афанасий и тоже задержал взгляд на веренице машин.

Николай стоял в самом центре группы, заметно выделяясь среди всего областного начальства и ростом, и статью, и молодостью…

— Давай подойдем поближе, — попросила Екатерина Матвеевна.

— Зачем?

— Ну, может, он увидит нас, поговорим.

— Да некогда ему, не понимаешь, что ли, — попробовал удержать ее Афанасий, чувствуя, что Николаю сейчас не до разговоров: вокруг столько начальства и всем надо дать пояснение, всех приветить.

Но Екатерина Матвеевна уже пробиралась сквозь празднично гуляющую толпу к машинам, и Афанасию ничего не оставалось, как пойти за ней следом.

Николай заметил их почти сразу, но подошел лишь минут десять спустя, когда его отпустил невысокий плотный мужчина, должно быть, самый главный здесь начальник, которому Николай что-то объяснял, все время показывая на горбатый, перекинувшийся через море мост.

— Ну, как тебе сегодня наше Синее море? — спросил он Афанасия, с трудом протиснувшись сквозь плотный заслон гуляющих.

— А почему это оно Синее? — поинтересовался Афанасий.

— Да это так сейчас Семен Семенович сказал. Черное, говорит, море есть, Белое — есть, а наше пусть будет Синим.

— Синее так Синее, — не стал долго размышлять над этим Афанасий. — Семену Семеновичу видней…

Николай промолчал, незаметно покосился в сторону начальства, а потом, настраиваясь на веселый, праздничный лад, перевел все на шутку:

— Ты не переживай особенно, отец. Еще золотую рыбку здесь матери поймаешь.

— Может, и поймаю, — ответил Афанасий. — Если вырастите…

Николай, не обратив внимания на слова Афанасия, склонился к Екатерине Матвеевне и начал приглашать родителей в гости:

— После праздника давайте к нам. Я машину пришлю.

— Так ведь тебя не будет, — опередил Екатерину Матвеевну Афанасий. — С банкета небось не отпустят.

— Да мы там быстро, — опять склонился к Екатерине Матвеевне Николай.

— Знаю я это быстро, — все же отказался Афанасий. — Иди, тебя вон уже зовут…

Николая действительно требовали назад к машинам. И он, наскоро попрощавшись с Екатериной Матвеевной и Афанасием, пошел туда широким, размашистым шагом, особенно вроде бы и не торопясь, не поспешая, но и не медля, не оглядываясь назад. Афанасию это не понравилось…

— Ты чего с ним так?! — упрекнула Афанасия Екатерина Матвеевна, когда Николай снова смешался с толпой начальства.

— Как?

— Ну неласково, что ли. У него ведь праздник сегодня, веселье…

Спорить с Екатериной Матвеевной Афанасий не посмел. Он и без нее хорошо понимал, что не надо бы сейчас портить Николаю настроение, обижать его, но ничего с собой поделать не мог: тоска по лугам, по реке опять навалилась на него с прежней силою, опять заставила вспомнить и речные здесь разливы, и шуршание камышей, и полеты ласточек-касаток, и деревенские гуляния возле тополей на отцовских качелях…

— Ладно, помиримся, — пообещал он Екатерине Матвеевне и повлек ее в толпу подальше от машин и трибуны.

Праздник разгорался по всему побережью, одно зрелище сменялось другим. Но Афанасий и Екатерина Матвеевна чувствовали, что все ждут какого-то особого, главного события, теснятся к набережной.

И вот оно началось… Из-за моста вдруг показалась целая флотилия морских ни разу не виденных здесь шлюпок. На первой, по-смешному разрисованный и украшенный сетями, стоял с трезубцем в руках морской царь Нептун в окружении целого сонма русалок и водяных. Время от времени он оглядывался на свое войско, плывущее в других лодках, угрожающе стучал трезубцем о дно шлюпки и зачем-то по-морскому призывно рокотал:

— Ого-го-го!

Эхо несло этот рокот далеко в море, пугало вьющихся над парусами чаек, сзывало на праздник народ с прибрежных, теперь уже морских деревень.

— Сейчас будет посвящение моря, — пояснил кто-то знающий в толпе.

— А как это? — заволновались старушки и женщины, теснившиеся возле самого берега.

— Известно как, — хохотнули в ответ мужики, — живою водой!

Женщины заулыбались, а старушки принялись грозить мужикам костлявыми, негнущимися пальцами, но не обидно, а с весельем и пониманием, как и полагается на празднике.

Шлюпки между тем уже почти подошли к берегу. Из них, потешая народ, прыгнули в воду и поплыли к причалу десятка два мальчишек, размалеванных темно-коричневым морским илом. Они барахтались в воде, ныряли и выныривали между лодок, веселили толпу своими смешными в подтеках ила рожицами и все время старались попасться на глаза Нептуну. Но он, как и полагается морскому царю, не обращал на их озорство никакого внимания.

— Сейчас начнется, — опять шепнул кто-то в толпе.

Но его тут же заставили замолчать, отодвинули куда-то в задние ряды. Все и без этого шепота чувствовали, что Нептун с минуты на минуту начнет говорить. Он уже сошел на берег и медленно разворачивал громадный свиток, который преподнес ему один из подручных. Толпа замерла в каком-то изнурительном напряженном ожиданий. И вот над ее головами, над синеющим до самого горизонта морем понеслись громогласные слова морской клятвы:

— Отныне и на веки вечные, — гремел, низко припадая к микрофону, Нептун, — быть здесь моим владениям!

Толпа передохнула, колыхнулась поближе к берегу и опять замерла, готовая слушать дальше. Но тут случилось самое интересное и неожиданное. Русалки и водяные дружно, на одном дыхании повторили вслед за Нептуном:

— Отныне и на веки вечные!

И тогда толпа, должно быть удивляясь сама себе, тысячеголосо и неостановимо грянула:

— На веки вечные!

От этого крика испуганно взвились над парусами чайки, на минуту замолчали игравшие где-то на том берегу возле Старых Озер оркестры, взметнулись на ветру поникшие было флаги и вымпела.

А Нептун уже снова припал к микрофону:

— Все живое, — вещал он дальше, — рыбы, звери и птицы, отныне подчиняются мне!

Русалки и водяные тут же повторили за ним:

— Все живое: рыбы, звери и птицы…

Толпа минуту поколебалась, а потом не выдержала и закричала еще сильней, еще клятвенней, чем в первый раз:

— Отныне подчиняется мне!

— Все деревья, травы и земли! — гремел Нептун.

И опять толпа, сливаясь в один голос с голосами русалок и водяных, поклялась:

— Все деревья, травы и земли!

— Все поселки, деревни и весь город!

— Все поселки, деревни и весь город! — стонала в ответ толпа.

— Может, поедем домой? — неожиданно склонилась к Афанасию Екатерина Матвеевна.

— Поедем, — ответил Афанасий, чувствуя, что больше у него нет никакой силы смотреть на все это представление. Тут и без клятвы, и без присяги ясно, что коль уж море — так на веки вечные…

Афанасий и Екатерина Матвеевна с трудом выбрались из толпы и пошли к автобусной остановке. Веселью этому, судя по всему, не будет ни конца ни краю.

Автобус подошел быстро, и они, перемучившись кое-как в тесноте, вскоре оказались в Старых Озерах.

Возле своего дома Афанасий и Екатерина Матвеевна присели на старенькой своей расшатанной лавочке и стали ожидать возвращения стада, слушая, как шелестит на ветру листьями Николаев тополек.

Утомленное праздничным днем солнце осторожно и медленно клонилось к западу. Раньше оно всегда скрывалось в лугах, в травах, а теперь, коснувшись краем воды, начало тонуть в ней, прямо на глазах остывая, превращаясь из огненно-белого в розовое, закатное. Вода вокруг солнца тоже зарозовела, от нее дохнуло на берег прохладой и тишиной, которых так не хватало сегодня днем. Потом над морем, совсем уже по-ночному, глухо и пугливо прокричали чайки; последний краешек солнца прощально качнулся на волнах и погас. Темнота стала наползать на город, на Старые Озера, скрывать и убаюкивать все вокруг…

А на том берегу все еще шумело праздничное гуляние. Оно длилось почти всю ночь. Долго еще неслись от берега к берегу крики и песни, не умолкала музыка, Старые Озера то и дело освещались ярко-желтыми ракетами, которые кто-то невидимый запускал в городе…

Афанасий никак не мог уснуть. Он часто подходил к окошку, смотрел на озаренные этими ракетами море, слушал дальнюю веселую музыку и все думал и думал о том, как же теперь будет складываться в Старых Озерах жизнь и у него, Афанасия, и у других староозерских жителей?..

* * *

Поначалу эта жизнь складывалась вполне даже сносно. Как только отшумел, отсалютовал над Старыми Озерами праздник, так она стала постепенно налаживаться, входить в берега, обыкновенная, трудовая, ничем как будто особенно не отличающаяся от прежней, речной. Теперь никто уже не удивлялся ни шумливой морской волне, которая нет-нет да и вздымалась, бушевала на месте прежних лугов, ни чайкам, ни прогулочным пароходикам, снующим из одного края моря в другой. Кое-кто из деревенских мужиков, шоферов и трактористов, прельстился даже было на морскую службу, пошел плавать механиками на этих самых теплоходиках, но вскоре вернулся назад. Работа на море оказалась и малоденежной, и слишком суетной. Володя посмеивался над неудачниками, при случае задевал их:

— Не-е, ребята, по морю ходить надо только на парусах.

— Оно, конечно, — смущались, чувствуя себя виноватыми, те.

К осени Володя женился. Свадьба у него получилась ничуть не хуже морского праздника. Невесту Володя на зависть всем деревенским девчонкам возил в загс на «Летучем голландце». Нужно было видеть, как она царевной-лебедем сидит рядом с ним, сияющая, счастливая, как обнимает жениха за плечо, как улыбается всем остающимся на берегу.

Свадебные столы стояли возле самого моря, ломились от вина и закусок, целый день, не умолкая, играл оркестр. Вот разве что ракет не было. Но их заменили к ночи костром, искры от которого неслись так высоко в небо, что могли поспорить с любой ракетой.

После свадьбы Надежда стала жить в Старых Озерах. Девчонкой она оказалась не только красивой, но и на редкость работящей, бойкой, под стать своему мужу. По вечерам они частенько забегали к Афанасию, посидеть на лавочке, побеседовать с Екатериной Матвеевной или просто полюбоваться морем.

Хорошо было Афанасию и Екатерине Матвеевне наблюдать за ними, слушать их веселые разговоры, вспоминать себя молодыми, только-только поженившимися.

В один из таких вечеров к Афанасьевому дому неожиданно подъехал на машине Иван Алексеевич. Володя уступил ему место на лавочке. Иван Алексеевич присел, долго раскуривал папироску, глядел на море, думая свои председательские думы, а потом вдруг тяжело и устало вздохнул:

— Ну вот что, Афанасий Ильич, принимай леса.

— Какие еще леса? — вначале растерялся тот.

— Известно какие — Заозерные. Отдают нам теперь на вечное пользование вместо лугов.

— Вот это правильно, — одобрил такое решение Афанасий. — Нет лугов, так хоть леса побольше.

— Да уж побольше, — опять вздохнул Иван Алексеевич, должно быть припоминая какие-то свои споры с районным начальством.

Но потом он немного приободрился и уже, как о деле окончательно решенном, сказал:

— Так, значит, принимаешь?!

Афанасий попробовал было выгадать себе денек-другой на раздумья, но Иван Алексеевич этого денька ему не дал, потребовал ответа немедленно.

— Приму, наверное, — наконец сдался Афанасий. — Все равно без дела сижу.

— Вот и молодец! — похвалил его Иван Алексеевич. — Завтра и приступай.

Так вот нежданно-негаданно и стал Афанасий лесным объездчиком. Выделили ему в колхозе невысокого, как будто даже немного горбатенького на вид конька (его и звали-то Горбунком), определили добавку к пенсии, и опять началась у Афанасия работа, служба, от которой он, признаться, уже успел порядком отвыкнуть.

Оседлав Горбунка, отправлялся теперь Афанасий каждое утро в леса, вначале в ближние, Кучиновские и Новомлинские, а потом и в дальние — Заозерные. Считай, всю жизнь прожил он рядом с лесами, а, оказывается, как следует и не знал их. Все больше были у Афанасия на уме луга да луга. А лес, он еще заманчивей лугов, только надо уметь его по-настоящему видеть и понимать.

Сытно поевший с утра Горбунок вышагивал напористо, бойко, пробираясь по таким тропинкам и зарослям, где обыкновенному коню ни за что не пройти. Афанасий не мог на него нарадоваться. Отпустив поводья, он во всем доверялся своему товарищу, такому выносливому и надежному в лесной жизни. Горбунок пофыркивал, мерно стучал копытами по давно не езженной, изрытой муравьями тропинке, а Афанасий наблюдал за всем, что творилось вокруг. Леса уже к осени пожелтели, взялись багрянцем, особенно березы и молодые не так давно посаженные на опушках клены. Октябрьский, не очень еще студеный ветер налетал на них откуда-нибудь с полей, срывал по листочку-другому, и мчал через заросли крушины и боярышника к ельнику. Горбунок спешил следом за сорванным листочком, и вскоре они въезжали в настоящий еловый бор. Здесь было по-осеннему темно и сыро, но холода еще не тронули ни травы, ни пушисто зеленого мха, ни вереса; то под одной, то под другой елью Афанасий обнаруживал шляпки грибов, замечал оброненные глухарями перья, видел широкие лосиные следы.

Сороки, издалека почуяв Афанасия и Горбунка, начинали волноваться, стрекотать, предупреждая всех местных обитателей об их приближении. Афанасий усмехался этому стрекотанию, боязни, на минуту останавливал Горбунка и еще внимательней оглядывался вокруг. Вот вспугнутая сороками метнулась с ветки на ветку белка; вот замер на сосне и повернул в сторону Афанасия голову дятел, до этого упрямо трудившийся над шишкой; вот лесной воробей с чириканьем и любопытством пролетел над головой у Афанасия, едва не коснувшись крылышком шапки…

Да мало ли еще что можно увидеть в лесу, на его опушках и тропинках, но Горбунок уже стучит копытом, просится дальше в дорогу. Афанасий легонько трогает поводья, Горбунок весело фыркает, и они, минуя лесные овраги, поваленные ветром деревья, старые засыпанные, хвойными иголками пни, пробираются в Великие горы. Горбунок с первой лесной поездки запомнил туда дорогу и теперь всегда тянет Афанасия на самую высокую песчаную вершину, поросшую сосновым и березовым мелколесьем. Кто и когда назвал эти горы Великими, Афанасий не знает. Но когда поднимешься на них и глянешь далеко окрест на еловые леса, на вспаханные и засеянные к зиме поля, на дороги, которые сколько ни петляют среди березняков и ольшаников, а все равно выводят к жилью, — то горы эти действительно покажутся Великими.

В прежние годы Афанасий тоже не раз бывал здесь. Река казалась отсюда далекой узенькой ленточкой, ручейком, который растерянно вьется среди обступивших его со всех сторон лесов, деревенских хат, песчаных круч и лугов. Море же, сколько ни гляди на него с вершины, все такое же бескрайнее, разлившееся чуть ли не до самого горизонта. Оно блестит, голубеет на осеннем солнце, манит куда-то белые пароходы, моторные лодки, парусники. И столько спокойствия в нем, величия, что волей-неволей пожалеешь, что не было его во времена Афанасиевого детства…

* * *

В первое воскресенье октября приехал в Старые Озера Николай, но не на машине, как это всегда делал раньше, а на моторной лодке, которую, оказывается, недавно купил.

Причалив ее к берегу, он вошел в дом и, не раздеваясь, не присаживаясь, как обычно, за стол возле окошка, пригласил с собой Афанасия:

— Поедем, отец, покажу тебе море по-настоящему.

Афанасий хотел было вначале отказаться: он ведь ездил по морю, и не раз, нагляделся и на песчаные пляжи, и на прогулочные пароходы, и на яхты, которых теперь развелось видимо-невидимо. Но потом все же согласился, чувствуя, что Николаю не терпится похвастать новенькой своей, еще не объезженной моторкой, а заодно, может, и помирить Афанасия с морем.

— Ладно, поехали, — снял Афанасий с вешалки фуфайку.

Тут уж мирись не мирись, а море — вот оно — плещется за огородами, и никуда от него не денешься. Придется жить рядом с ним, понимать его. А чтоб понимать, надо все хорошенько изучить, разведать. Афанасий давно собирался съездить к гидроузлу, посмотреть на водосброс, о котором было столько разговоров еще до начала строительства. Мол, вода в море за счет этого водосброса будет полностью обновляться не менее пяти раз в год, так что Староозерское море уникальное, с речным глубинным течением, с всегда свежей, чистой водой. По крайней мере, Николай все это обещал в газетах и горожанам, и староозерцам.

Но добраться к гидроузлу, к плотине одному на плоскодонке у Афанасия, конечно, не хватило бы силы — все-таки расстояние немалое, километров пятнадцать, а то и больше. А тут такой случай: на моторке и вдвоем с Николаем. Не воспользоваться этим было бы грех.

Моторка, едва успев развернуться, сразу взревела, кинулась на волну и понеслась к правому берегу, высоко подняв дюралевый, остро заточенный нос.

Николай, одетый по-походному: в высокие резиновые сапоги, в брезентовый непромокаемый плащ, восседал по-мальчишечьи торжественно на корме, следил за мотором. Чувствовалось, что ему нравится быстрая, неостановимая езда, осенний уже студеный ветер, морская гладь и ширь, которую он сотворил собственными руками.

Когда моторка начала приближаться к берегу, Николай, стараясь перекричать ее стрекотание, принялся пояснять Афанасию:

— Вот здесь, отец, у нас будет технический водовод.

— Хорошо, — ответил тот, поглядывая на город, который белокаменной глыбой нависал над самым морем.

— Хватит качать воду из-под земли, — продолжал Николай, — ее теперь здесь вдоволь!

Последние слова Афанасий не очень-то расслышал и приумолк. Вообще в последнее время он заметил, что в разговорах с Николаем он старается побольше отмалчиваться, затаить в себе и слова, и мысли. Афанасий понимал, что все это Николая, наверное, обижает, но ничего с собой опять-таки поделать не мог. Отправляясь сегодня с ним в поездку, он среди прочих надежд хранил в себе одну, быть может, самую заветную — надежду на то, что на морском просторе, на воде, когда они останутся с Николаем один на один, душа у него оттает и он будет с сыном, как в прежние времена, приветливым и ласковым. А вот опять не получалось…

Моторка между тем круто развернулась и, по-лягушечьи прыгая с волны на волну, понеслась вдоль берега, еще не ухоженного после строительства, изрытого тракторами и бульдозерами.

— Здесь мы построим набережную до самой плотины, — снова начал пояснения Николай.

— А зачем? — после долгого и томительного молчания спросил Афанасий.

— Ну как зачем? Чтоб красиво было, чтоб народ здесь гулял, отдыхал возле моря.

Афанасий еще раз глянул на берег, припоминая, что-здесь было раньше. Кажется, стояло несколько частных домиков, повернутых окнами к реке и пойменному лугу. Потом во время строительства их снесли, а жильцов куда-то переселили.

Моторка ревела, разгоняясь все сильней и сильней, вздрагивала всем корпусом от ударов о волну; крупные, чуть пахнущие бензином брызги летели Афанасию в лицо, и он, отворачиваясь от них, каждый раз видел перед собой Николая, разгоряченного от быстрой езды, веселого. Они встречались взглядами, но почему-то не выдерживали их и поспешно отводили глаза в сторону. О чем думал Николай, Афанасий не знал, не догадывался, но сам он, прислушиваясь к завыванию мотора, по-стариковски опять вспоминал давние речные времена, маленького Николая, с которым он часто выезжал на реку на их хорошо просмоленной узенькой плоскодонке.

На свежую силу они всегда направлялись сначала в верховья реки, против течения. Загребая веслом неподатливую, упругую воду, Афанасий неизменно радовался крепости своих рук, всего тела, тогда еще по-молодому худого и жилистого. За каждым гребком оно все напрягалось, тяжелело, утренняя истома и озноб проходили как бы сами собой, и к середине дороги Афанасий, отдав Николаю фуфайку, греб в одной рубашке. Поворачивали назад они возле старой полуразрушенной церкви, которая в детстве Афанасия высилась над речным берегом, отражалась золотыми куполами в воде. Николай просился на весла, и Афанасий всегда уступал ему место на корме, понимая, как томительно сидеть без дела, без движения, следить за полетом береговых ласточек-щуриков, зябнуть на утреннем луговом ветру.

Николай выгребал лодку на середину реки, на самый ее стрежень и пускал по течению. Оно сразу подхватывало ее, начинало опасно кружить на водоворотах, бить о крутую волну, кидало из стороны в сторону на поворотах и перепадах реки, стараясь во что бы то ни стало перевернуть. Но потом, подчиняясь Николаю, его не по-детски властному движению весла, течение успокаивалось, словно уставало от этой опасной игры, и уже тихо и плавно несло плоскодонку все ниже и ниже к устью реки. Во всем доверившись сыну, Афанасий отдыхал и все глядел и глядел далеко вокруг на луговые просторы, на высокие, то там то здесь изрытые ласточками кручи, на кусты краснотала и, конечно же, на Николая, который с каждым годом взрослел, набирался силы, крестьянского терпения в работе и был уже немалым помощником Афанасия в его речных делах…

Николай и сейчас справлялся с лодкой ничуть не хуже, чем в те, детские годы. Заставляя мотор работать на полную мощность, он кидал ее с боку на бок, опасно разворачивал и кренил к самой воде. Лодка, правда, теперь была другая, дюралевая, бегущая на моторе, от нее и пахло по-другому: не деревом, не пенькой и смолою, а железом и бензином. Да и Николай, конечно, сейчас мало чем походил на того конопатенького юркого мальчишку, который правил плоскодонкой по течению на утренней весенней реке.

Плотина высилась уже совсем рядом. Николай начал потихоньку сбавлять ход моторки, и Афанасий, отвлекаясь от своих мыслей, прокричал ему:

— Ты почему же детей не привез, Тамару?!

— Да некогда им, — ответил Николай и повел лодку почти вдоль самой плотины.

Афанасий смолчал и на этот раз. Раньше, при реке, Николаевы дети и жена Тамара почти целое лето пропадали в Старых Озерах, помогали Екатерине Матвеевне на огороде, загорали, купались. А теперь вот от самой весны не были ни разу. Афанасий, конечно, понимает их: чего зря ехать в деревню, тратить время, когда море плещется возле самого города, купайся и загорай сколько хочешь. А вот Екатерина Матвеевна обижается, скучает по внукам. Ну, да что теперь делать — надо привыкать…

— Гляди, отец, — почти совсем приглушил моторку Николай. — Вот он — водосброс!

— Вижу, — ответил Афанасий, подвигаясь на лавочке поближе к краю.

А Николай уже командовал дальше:

— Посчитай: четырнадцать пролетов и каждый двенадцать метров шириной! Знаешь, сколько воды через них проходит весною?

— Сколько?

— Почти четыре с половиной тысячи кубометров в секунду! А ты говоришь: течения не будет, вода загниет.

— Я пока ничего не говорю, — остановил Николая Афанасий, все эти цифры для него мало что значили.

— Может, сойдем, посмотрим поближе? — предложил Николай.

— Не надо, и так все видно!

Николай взглянул на Афанасия немного с недоверием, но ничего не сказал, развернул лодку и повел ее вдоль правого берега назад, к Старым Озерам.

Мотор опять угрожающе взревел, волна за кормой поднялась, вспенилась и понеслась к берегу, сметая на своем пути щепки и лозовые прутья, которые время от времени все еще выныривали с морского неустоявшегося дна.

Но вот неожиданно в моторе пошли какие-то сбои, он начал захлебываться, глохнуть, Николай сразу склонился над ним, пытаясь понять, в чем тут дело, пробовал прибавить газу, но мотор, в очередной раз захлебнувшись, окончательно заглох. Лодка закружилась на волне, подставляя холодному октябрьскому ветру то один, то другой борт. Николай захлестнул на шкив длинный кожаный ремешок, с силой дернул его на себя, но мотор на это лишь отозвался глухим дребезжащим урчанием.

Лодка от Николаевого рывка просела кормой вниз, ударилась дюралевым днищем о волну, а потом, медленно раскачиваясь, начала прибиваться к берегу.

Не дожидаясь команды, Афанасий взял в руки коротенькое, тоже дюралевое весло с гибкой пластмассовой лопастью на конце. Грести им было неудобно и даже опасно — мешал высокий, идущий углом борт, но Афанасий все же выровнял лодку и уже наметил на берегу место, куда можно будет пристать. Николай его не останавливал, молча копался в моторе, явно досадуя, что так хорошо начавшаяся поездка срывается. На берегу он, правда, немного успокоился, разложил рядом с лодкой инструменты и, принимаясь за мотор уже основательно, попросил Афанасия:

— Ты отдохни малость, отец, я быстро.

Афанасий не стал ему мешать: потихоньку прошелся по берегу, опять припоминая все, что здесь было раньше: луговая ли тропинка, родниковое ли озерцо… или стояла, низко клонясь к земле, ветла. Но почему-то ничего не вспоминалось: размеренные наплывы и удары волн о береговой песок никак не давали сосредоточиться, путали и гасили мысли.

— Я, пожалуй, пойду домой, — неожиданно сказал он Николаю.

— Почему? — не сумел тот скрыть своей обиды.

— Устал что-то…

Николай рванул на себя шнур; мотор вроде бы всхлипнул, «схватился», но потом опять заглох, обдав Николая ядовито-синим угарным дымом.

— Как хочешь, — отпустил Николай Афанасия.

Несколько минут Афанасий постоял еще возле лодки, невидимо борясь с собой, чувствуя, что ему, наверное, сейчас лучше бы остаться… Но так и не остался…

По вязкому илистому песку Афанасий пошел вдоль моря, с каждым шагом все больше и больше забирая вправо, к далеко виднеющемуся асфальту и остановке автобуса.

Звук приближающейся моторки догнал его возле самого моста, но Афанасий замедлил шаг лишь на одно мгновение, оглянулся, а потом пошел дальше, кутаясь от ветра в старенькую, изношенную фуфайку.

В декабре, когда ударили первые морозы, море застыло, считай, в одну ночь, не то что река, которая всегда сопротивлялась холодам, бурлила в иную зиму почти до Нового года, несла вниз по течению прозрачные хрупкие льдинки. Афанасий долго удивлялся: по его понятиям, море должно было устоять перед первыми, еще пробными морозами. Но оно не устояло, покрылось от края до края сплошным негнущимся льдом, и уже через несколько дней на него выбрались первые рыбаки.

Случалось, что и на реке кое-кто баловался подледным ловом (Володя вон даже несколько раз таскал на него Афанасия), но вообще-то деревенские мужики считали такое занятие несерьезным. А теперь, глядя на городских заезжих рыбаков, они тоже понакупили ящиков со снастями, обзавелись ледорубами, коловоротами и по воскресным дням выходили на морской, кое-где уже занесенный снегом лед.

Проезжая на Горбунке берегом моря, Афанасий не раз видел, как они обосновывались настоящими лежбищами, закутанные кто во что горазд: в старые военные тулупы, в брезентовые плащи с башлыками, в телогрейки на меху. Афанасий вначале не понимал их, жалел: чего сидеть на морозе, прячась в полиэтиленовом мешке, мерзнуть ради двух-трех ершей или окунишек. А потом вдруг и сам поддался наваждению, купил зеленый рыбацкий ящичек…

Зимой Николай зачастил в Старые Озера: и один, и со всем семейством. Афанасий к этому времени немного подобрел к нему. Может быть, потому, что море сейчас было совсем иным, чем летом: оно во всем походило на занесенный снегами зимний луг. Афанасию иногда даже казалось, что ударь пешней — и под снегом окажется не лед, а подмерзшая луговая трава, торфяник.

Несколько раз Афанасий вместе с Николаем и Володей ходил на подледный лов. Сидя при закатном солнышке над лункой и время от времени подергивая леску, он старался не портить Николаю настроение, не задевать его пустыми, ненужными разговорами. А тот тоже помалкивал, должно быть надеясь, что Афанасий, живя возле моря, сам постепенно убедится, что ничего опасного, злого оно в себе не таит.

Крепко надеялся на это и Афанасий…

Но не успели они вдоволь порыбачить, не успели оглянуться, а первая морская зима уже прошла. Снега почернели, начали оседать, прогибаться, с крыш закапало, во дворе и в саду потекли ручейки, напоминая о скорой распутице, ледоходе.

Приближение весны, начало ледохода Афанасий всегда чувствовал еще загодя, определял по разным старинным приметам. Вдруг ни с того ни с сего в конце февраля дохнет в лугах таким по-весеннему чистым и свежим воздухом, что прямо перехватит тебе дыхание, а голова, словно захмелев, пойдет кругом. Или глядишь — другая примета: льды на реке начнут подниматься, темнеть, а подо льдами заволнуется, готовясь к раннему нересту, рыба. Потом третья: как-то совсем по-иному зашумит на ветру камыш, забьются в низинах роднички, по-иному заскрипят в конце огорода старые тополя.

Не спалось всегда Афанасию в эти первые весенние ночи. Он то и дело выходил к реке, слушал, как она вздыхает, как просыпается после долгого зимнего сна, как откуда-то из самых ее верховьев все катится и катится, приближаясь к Старым Озерам, ледолом. Река вся гудит, стонет, почерневшие льды поднимаются иногда чуть ли не вровень с берегами, верховой ветер рвет и ломает деревья. От его порывов начинают сами собой раскачиваться и звенеть на тополях качели.

И вдруг в предрассветной синеве все на минуту успокоится, замрет, вконец истомившись в этой весенней ночной борьбе. А в следующее мгновение река, собрав воедино все свои силы, колыхнется между двумя берегами, да так, что льды не выдержат, затрещат. Вдоль и поперек побегут по ним глубокие, хорошо различимые даже в темноте трещины — и уже ничто не может сдержать напора реки: она бурлит, пенится, разворачивает по течению льдины и несет их мимо Старых Озер. В эти минуты всегда слышится Афанасию, как где-то далеко-далеко кричат и курлычут, возвращаясь домой из жарких стран, журавли…

В этом году все было вроде бы точно так же. Афанасий поднимался среди ночи, выходил на лед, помечая себе дорогу пешней, слушал, как гудит над морем ветер-верховник, как кричат высоко в небе журавли, как вызванивает каждой веточкой сухой камыш.

Но настоящего ледохода Афанасий так и не увидел. Лед на море от весеннего солнца чернел, набухал, но с места не стронулся, а начал постепенно стаивать, тонуть в мутной, считающейся теперь морской воде. Лишь на самой середине моря, где раньше была река, Афанасий заметил несколько небольших льдин, которые медленно, словно нехотя, плыли в сторону плотины. На ледоход это, конечно, походило мало…

Чтоб зря себя не мучить и при случае не выдать Николаю своего настроения, Афанасий все весенние дни проводил в лесу.

Горбунок, радуясь первой пробившейся травке, клейким, готовым вот-вот раскрыться почкам на ежевике, бежал неостановимо, бойко, пугал своим пофыркиванием любопытных сусликов, которые с утра дежурили над норками.

Лес оживал, наполнялся весенней пробуждающейся жизнью. В ольшаниках ремонтировали гнезда, о чем-то кричали, спорили вороны, в зарослях мелколесья стрекотали сороки, из полей, уже освободившихся от снега и дожидающихся пахоты, мчались в село за добычей грачи и галки. На лесных полянках, почуяв раннее тепло, уже порхали бабочки: желтые, голубые, темно-красные с фонариками на крылышках. Одна из них по неосторожности села на холку Горбунку, и Афанасий несколько минут любовался ее бархатным одеянием.

В сосновом лесу, в еловых борах весна начиналась по-своему. Хвоя с наступлением тепла помолодела, налилась свежей зеленью, иголки на ней заострились и при малейшем прикосновении грозно, по-боевому топорщились, словно не хотели никого к себе подпускать. Худенькие вылинявшие белки потеряли свою прежнюю осторожность и иногда выбегали на дорогу, едва не попадая под копыта Горбунку. Несколько раз Афанасий слышал, как совы и филины, должно быть путая день с ночью, ухают, пугают своим криком лесных обитателей. На высоких тополях у подножья Великих гор Афанасия всегда встречали два лесных голубя — горлицы. Он останавливал Горбунка, чтобы послушать, как они по-человечьи разговаривают друг с дружкой, перекликаются.

Земля уже везде оттаяла, вдоволь напиталась талой водой, весенними обильными дождями. На старых сосновых вырубках, быть может, даже чуть раньше положенного срока начала пробиваться крапива; то там, то здесь под кустами боярышника зазеленели крохотные листочки земляники; в низинах, освобождаясь от снега, набухли белесые подушечки мха. Но больше всего Афанасия радовали березы и клены на вершине Великих гор. Они еще месяц назад почуяли приход весны, пробудились от зимней спячки, наполнились терпким прозрачным соком. В одной из берез Афанасий проделал небольшую дырочку, вставил туда вишневый желобок, и тяжелые капельки начали медленно стекать по нему в алюминиевую фляжку, которую Афанасий всегда носил с собой в лесу.

Возвращался домой Афанасий всегда уже в сумерках, вез для Екатерины Матвеевны лесные подарки: то фляжку березового сока, то вязанку сушняка для растопки печи, а то и ветку начинающей распускаться черемухи. Екатерина Матвеевна встречала его возле калитки, забирала подарки и звала в дом. Радостно было Афанасию идти следом за ней, вести в поводу Горбунка, вдыхать запах черемухи — и совсем не думать про море. Но оно тут же напоминало о себе криками чаек, гудками прогулочных пароходов; плескалось о песчаный берег, шумело настоящим морским прибоем. И не думать о нем было нельзя…

Настроение у Афанасия начинало портиться, он мрачнел, обидно покрикивал на Горбунка, долго путался с седлом и уздечкой, по-стариковски утомленно вздыхал, огорчая Екатерину Матвеевну.

Успокаивался Афанасий лишь в доме, когда садился ужинать возле распахнутого окошка. Свежий вечерний воздух дышал ему в лицо, заполнял всю комнату, тихо шевелил белые ситцевые занавески. Натужное морское рокотание сюда не долетало, и Афанасию временами казалось, что за окном простирается не море, а широкое луговое половодье. Все, как и раньше, как при реке…

Но вот однажды вместе с ветром в комнату залетел вначале один, а потом и второй, и третий комар. Ничего, конечно, особенного в этом не было. И в прежние годы с наступлением тепла комары залетали в комнату, суетливо кружились вокруг лампочки. Но то были обыкновенные луговые комары, к которым все давным-давно привыкли и не очень-то обращали на них внимание. А эти удивляли своими размерами, размахом крыльев, окраской. Были они, наверное, величиной с палец, ядовито-зеленые, длиннохвостые. Екатерина Матвеевна поймала одного на ладонь, показала Афанасию:

— Гляди, какие гости.

— Да уж гости, — вначале улыбнулся было Афанасий, а потом призадумался: — Что-то не нравится мне все это.

Екатерина Матвеевна отпустила пленника и поторопилась закрыть окошко, потому что комары ринулись на свет зажженной лампочки настоящими полчищами.

Всю ночь они не давали Афанасию и Екатерине Матвеевне покоя, шуршали на потолке, бились в оконное стекло, забирались даже на кровать. Афанасий не выдержал и среди ночи ушел досыпать на печку, но комары доставали его и там.

Утром Екатерина Матвеевна, кое-как выгнав непрошеных гостей веником, занавесила окошко марлей, но это не помогло. Комары тут же густо облепили ткань, пробирались в щели и опять кружили под потолком. Афанасий с досады плюнул и, толком не позавтракав, повел к морю поить Горбунка. В эти утренние часы море было, как всегда, нежно-голубым, просторным. Афанасий немного успокоился, пошел поровней, потише. Но вскоре его смутила прибрежная волна, какая-то подозрительно темная, будто гнилая. Афанасий вначале никак не мог разобраться, что это такое, но когда подошел поближе — все понял. За ночь неисчислимые сонмища комаров утонули в море, и теперь их гнало волною на берег, выбрасывало на песок, почерневших и слипшихся. Горбунок опустил было морду к воде, потянул ее раз и другой, жадно вздрагивая ноздрями, но потом отпрянул и с удивлением посмотрел на Афанасия.

— Что, брат, не по душе? — вздохнул тот.

В ответ Горбунок вздрогнул всей кожей, переступил с ноги на ногу, а потом, словно чувствуя какую-то свою вину, опять послушно припал губами к воде. Афанасий пришел ему на помощь. Он поднял с земли оброненную кем-то ветку краснотала и начал отгонять ею комаров от того места, где Горбунок пил. Помогало это не очень, но Горбунок был терпелив и непривередлив. Отфыркиваясь и поминутно вздыхая, он пил и пил морскую воду, хотя и чувствовалось, что сегодня она ему не всласть. Афанасий похвалил его, почесал холку, но, когда они выбрались на тропинку, дал себе зарок больше Горбунка в море не поить. По крайней мере, пока оно не очистится и не просветлеет.

Комариное нашествие повторялось теперь каждый вечер, едва зажигались в домах огни. Староозерцы пробовали было вначале с комарьем бороться, затянули окна всевозможными сетками и марлями, понакупали даже липучек. Только комар не муха, на липучки не садится, не липнет, гудит и вьется под самым потолком, пугает своих грозным видом.

Одно хорошо — зеленый этот комар не кусался, не жалил. Староозерцы оценили такое его поведение по справедливости и вскоре просто-напросто перестали обращать на него внимание, привыкли. Крестьянин, он спокон веку любую невзгоду переносил терпеливо и даже иной раз, облегчая себе жизнь, посмеивался над своею бедою. Староозерцы, следуя этому правилу, нарекли морского комара за зеленую окраску селезнем и на этом окончательно успокоились. Тем более что и без комаров забот у них хватало. И главная теперь, конечно, была связана с пастбищем для скота. В прошлом году, когда море только заполнялось, староозерцы кое-как перебивались, гоняли коров в леса, перетерпели зиму кто на старых запасах, а кто покупая сено в верховьях реки. А в этом году выдохлись. Леса вокруг Старых Озер в основном хвойные — травы в них кот наплакал. Летом еще, куда ни шло, коровы за день наедались, а вот чтобы заготовить лесного сена на зиму — об этом не могло быть и речи. Один за другим начали староозерцы сбывать коров и потихоньку приспосабливаться к магазинному молоку, за которым ездили теперь в город. Но его там тоже было в обрез, своим городским жителям не хватало, и староозерцы частенько возвращались домой с пустыми руками. С весны, правда, Иван Алексеевич дал команду выписывать колхозникам молоко на ферме. Но потом эту затею пришлось оставить: планы по молоку из месяца в месяц не выполнялись. Оно и понятно: жиденькая лесная трава — это тебе не луга. Староозерцы начали роптать, выговаривать Ивану Алексеевичу на каждом собрании, хотя и понимали, что он тут ни при чем, море — не его затея. Но ропот этот, видимо, подействовал, потому что в одно из воскресений вдруг завезли в староозерский магазин целую машину голландского сгущенного молока в блескучих пузатеньких банках. Мужики, нахваливая Ивана Алексеевича, тут же приспособились закусывать им вино, а женщины распивали со сгущенкой чай, наловчились даже варить рисовый молочный суп. Получалось, конечно, не так, как на домашнем молоке, но вполне терпимо, съедобно. Встречая Ивана Алексеевича где-нибудь на колхозном дворе, женщины ехидно посмеивались, задевали его:

— Не жизнь у нас пошла, Иван Алексеевич, а малина. Коров не доим, а молочко едим!

В ответ Иван Алексеевич вроде бы шутливо грозил пальцем, но на самом деле мрачнел и отходил в сторону. Понять его нетрудно. Только начал было колхоз как следует вставать на ноги, и вот на тебе — подрубили под корень, завели море. Обретенные же леса, судя по всему, Ивана Алексеевича особенно не радовали. Строевой лес заготавливать в них для нужд колхоза не разрешали, а гонять туда стадо в пятьсот голов и далековато и не за чем. Ни травы там стоящей, ни водопоя. Море ведь совсем в другой стороне. А без воды, известно, для скотины не жизнь. К тому же пасти такое стадо в лесу трудно. Разбредутся коровы по кустам и оврагам, после попробуй собери их, ни один пастух не справится.

Прошлую зиму Афанасий выкормил Красавку еще луговым, заготовленным впрок сеном, а нынче, как только началось лето, завел разговор с Екатериной Матвеевной:

— С коровой что будем делать? Продавать?

Екатерина Матвеевна сразу пригорюнилась, поникла, а потом начала уговаривать Афанасия:

— А может, как-либо прокормим?

— Как? — уже строже спросил ее Афанасий.

— Ну, по кустам травы насобираем, по оврагам. Как люди, так и мы.

— Много ли насобираешь ее по оврагам, — вздохнул Афанасий, но разговор прекратил, молча соглашаясь с Екатериной Матвеевной.

Расстаться с Красавкой ему было еще обидней, еще горше, чем Екатерине Матвеевне. И не столько потому, что Красавка — корова на редкость хорошая, молока дает по двадцать литров в день, сколько потому, что не может теперь Афанасий, человек еще при здоровье и силе, заготовить какие-то сто пятьдесят — двести пудов сена, накосить его, как в прежние годы, в лугах.

Но коль решили корову оставить, то пришлось Афанасию и Екатерине Матвеевне купить в магазине пару новых серпов, от которых признаться, они уже успели порядком отвыкнуть, и собирать ими траву по непролазным ежевичным кустам.

Николай, приехав в Старые Озера в одно из воскресений, сразу обратил на это внимание, поворошил во дворе подсохшую траву, но ничего не сказал, затаился. Афанасий тоже смолчал, не желая расстраивать Екатерину Матвеевну, хотя сказать Николаю кое-что хотелось…

К июлю Афанасий и Екатерина Матвеевна заготовили маленький, хилый стожок сена, поставили его на огороде под навесом и опять загоревали. Погода стояла жаркая, трава везде повыгорела, да и где ее напасешься на всех? Теперь ведь каждый, у кого осталась корова, как только выпадет свободная минута, сразу идет с попоною и серпом в леса, жнет траву по таким кустам и оврагам, куда раньше никто и не заглядывал.

А Николай, оказалось, таился не зря. Недели через две перед Афанасиевым двором вдруг остановилась громадная машина, груженная доверху сеном. Из кабины выскочил Николай и, давая какие-то распоряжения шоферу, тут же кинулся открывать ворота.

— Подожди немного! — придержал его Афанасий.

— Почему?

— Да потому…

Николай едва заметно усмехнулся и, обойдя Афанасия, широко распахнул одну створку ворот. Она громко вскрипнула, ударилась об угол сарая. Афанасий перехватил ее на лету, легонько толкнул назад и встал в проеме ворот:

— А я сказал — подожди!

— Перестань, отец, — уже не на шутку взорвался Николай. — Соседи же смотрят.

— Вот именно — смотрят, — ответил Афанасий, давно заметив, что из ближайших домов вышли мужики и наблюдали за ними. — И что о нас с тобой подумают?

— Что?

— А то! Скажут: вот у Афанасьева сына в руках транспорт, деньги, так он всем и обеспечивает отца, а нам помощи ждать неоткуда!

— Но не могу же я снабжать сеном всех! Сам подумай!

— Конечно, не можешь! Но вот иди и объясни мужикам, что луга ты отнял у всех, а сено привозишь только мне!

Желваки у Николая на лице заходили ходуном, он кинул взгляд исподлобья на соседние дворы, а потом резко скомандовал шоферу:

— Разворачивай!

Тот недоуменно начал дергать машину с места на место, с трудом разворачивая ее в узенькой улочке, пробуксовывая в песке и обдавая Афанасия разгоряченной июльской пылью. Николай уже на ходу вскочил на подножку и с такой силой хлопнул дверцей, что Афанасий невольно вздрогнул, словно от неурочного близкого выстрела.

Когда машина скрылась за деревьями, Афанасий закрыл ворота на засов и устало присел на порожке. К нему вышла Екатерина Матвеевна, наблюдавшая за всем этим происшествием из окошка, минуту постояла молча и тихо, а потом вдруг не выдержала и заплакала. Афанасий не утешал ее, потому как и сам готов был сейчас заплакать, несмотря на пожилые свои годы…

В первые два-три дня после всего случившегося Афанасий твердо решил Красавку все-таки продать, чтоб зря не мучить ни себя, ни Екатерину Матвеевну, ни Николая, который, конечно же, хотел как лучше. Но потом он от этой мысли отступился и решил держать корову назло всему…

Собираясь утром в леса, снаряжал теперь Афанасий вместе с Горбунком и Красавку. Набрасывал ей на рога капроновую веревку с тяжелым железным штырем, который специально выковал в кузнице для таких походов, — и в путь. Поглядеть со стороны — смешно, наверное, получается: впереди семенит на Горбунке Афанасий, а сзади кое-как поспевает за ними корова. Но что поделаешь, надо привыкать и к такой жизни.

С водой проблему Афанасий тоже со временем решил. Выпросил у пожарников старую бочку на колесах, подремонтировал ее и теперь, набирая воду в колодце, отправлялся в лес настоящим обозом. Мужики, встречая его по дороге, посмеивались, шутили:

— Никак в водовозы нанялся, Афанасий Ильич?!

— В водовозы, — тоже вроде бы в шутку отвечал Афанасий, а сам неизменно вздыхал и волей-неволей начинал вспоминать прежние речные водопои и родники.

Время между тем потихоньку бежало, клонилось к августу. Леса шумели, наливались силой, кормили и Афанасия, и Красавку, и Горбунка. Море теперь Афанасия вроде бы особенно не касалось. Разве что вечером, вернувшись домой, отправлялся он на плоскодонке за утками, которых Екатерина Матвеевна всегда заводила с самой ранней весны. Раньше, при реке, особой проблемы с утками не было. Далеко они никуда не уплывали, кормились возле берега ряской, отлеживались где-нибудь на травке. А теперь беда, да и только. Иной раз находил Афанасий свои выводки едва ли не возле самого города. Утка — птица глуповатая: берегов не видать, вот и плывет бог знает куда. А того не понимает, что море — это тебе не река, на нем опасности на каждом шагу. То моторка несется, как угорелая, то пароход плывет, то всякие байдарки да яхты. От всего не убережешься. К августу выводки Афанасия поредели почти наполовину. Екатерина Матвеевна из-за каждой пропавшей птицы по-женски расстраивалась и даже пробовала несколько раз плакать. Афанасий терпел все это, терпел, а потом построил для уток из металлической сетки загон и перестал их вообще выпускать в море. А чтобы они совсем не забывали про воду, привозил им каждый вечер ряску, которой день ото дня становилось все больше возле морских берегов. Вначале Афанасий этому радовался, за каких-нибудь пять-десять минут нагружал ряской высокую плетенную из краснотала корзину и вез ее уткам в загон. Но потом он стал замечать, что вместе с ряской с морского дна тянутся густые темно-зеленые водоросли. В реке такие водоросли росли редко, разве что где-нибудь на мелководье или в заводях, которые к середине лета почти совсем пересыхали. Зато на болотах и на стоячих пойменных озерцах их было вдоволь. От жары эти водоросли набухали, вода над ними пенилась, шла ржавыми, маслянистыми пятнами. Днем и ночью вилось, гудело здесь комарье, поднимаясь в небо высокими колышущимися столбами. Ранней весной, когда болотца еще соединялись с рекой ручейками, отсюда уплывала рыба. Одни лишь головастики находили тут себе пристанище, копошились в тухлой, мертвой воде, от которой всегда несло гнилым болотным запахом.

А теперь этот запах стал доноситься и от моря. Утром еще, правда, куда ни шло, а к вечеру, когда водоросли прогревались до самого дна и бурая ноздреватая пена едва не закипала над ними, дышать было совсем нечем. Особенно мучилась Екатерина Матвеевна, привыкшая за долгую свою жизнь к свежему речному воздуху.

— Хоть сбега́й, — сокрушалась она иной раз.

— Похоже на то, — соглашался Афанасий, не зная, чем тут можно помочь.

А Володя по-прежнему похохатывал, носился на «Летучем голландце» с одного края моря в другой и при случае успокаивал Афанасия:

— Стихия, Афанасий Ильич, что поделаешь!

Делать действительно было нечего. Но вскоре Афанасий стал замечать, что стихия эта Володе тоже не очень нравится. Ряска и водоросли незаметно подобрались к самому гаражу, и Володе с каждым днем становилось все труднее спускать яхту на воду. Водоросли наматывались на трос, заклинивали лебедку, отчего «Летучий голландец» несколько раз чуть было не сошел с рельсов и не перевернулся. Но это бы еще ничего. Володю просто так не победишь! Вооружившись косой, он где с лодки, а где стоя по пояс в воде, скосил водоросли, и дело вроде бы наладилось.

Хуже было с Надеждой. Она уже ждала ребенка и никак не могла переносить затхлого болотного воздуха. Володя пробовал увозить Надежду далеко в море, где воздух был почище, но на волнах ее быстро укачивало, тошнило, и она возвращалась назад вся измученная и похудевшая.

— Скорей бы холода, — жаловалась Надежда Екатерине Матвеевне.

Но холода никак не наступали. Весь август был жарким и сухим. Надежда совсем извелась, стала проситься домой к родителям. Володя вначале, как мог, отговаривал ее, понакупил в дом всяких вентиляторов и даже собрался устанавливать какой-то аппарат, освежающий воздух, но потом почувствовал, что Надежде все это не поможет, и увез ее из Старых Озер.

Сидеть дома одному Володе теперь было скучно, и он, забыв на время яхту, ударился в рыбалку. Нагрузив лодку всякими снастями, Володя уплывал далеко в море, становился на якорь и рыбачил там иногда до самой полуночи. Афанасий тоже несколько раз ездил вместе с ним, хотя, признаться по правде, ловить удочкой он был не особенно большой охотник. Ну, еще зимой, когда нет никакой работы, посидеть над лункою можно, вроде бы как отдых. А вот летом — одно баловство, да и только. По крайней мере, в Старых Озерах так всегда считалось. Настоящих рыбаков на все село числилось человек десять, не больше. Рыбалка была для них не забавой, а такой же работой, как и любое другое крестьянское дело: косовица, например, или молотьба. Ловили сетями, вентерями; случалось, забрасывали даже невод, и никто ни о каких браконьерах слыхом не слыхивал. Браконьерничать начали недавно, когда весь город, не находя себе иного занятия, кинулся на речки и озера. Каких только снастей не напридумывали, и все на мелкую, не видавшую еще жизни и света рыбешку. При реке, правда, было еще терпимо, в Старых Озерах ловили рыбу в основном свои, староозерские рыбаки, а теперь прямо-таки какое-то нашествие началось! Едут на машинах, на мотоциклах, плывут на резиновых надувных лодках, идут пешком — и всем подавай рыбу. А где ее наберешься столько, пусть даже и море тут?!

Собираясь с Володей на рыбалку, Афанасий каждый раз с тоской смотрел на сеть и вентеря, которые теперь без дела догнивали в сарае. Можно было, конечно, тайно раскинуть их где-нибудь в укромном местечке, возле берега, проверить, есть ли в море настоящая рыба или только одни разговоры о ней. Но, видно, не бывать уже этому никогда. И дело тут вовсе не в том, что очень уж опасается Афанасий рыбнадзора (там тоже живые люди и с ними можно бы договориться), а в том, что по нынешним временам нельзя подавать подобного примера. Сегодня один Афанасий выедет в море с сетью и вентерями, а завтра, глядишь, все городские рыбаки позабудут свои удочки и примутся ловить бреднями и неводами.

В общем, пришлось Афанасию на старости лет переучиваться, вспоминать детство, когда он зоревал с удочкой возле церкви. Володя посмеивался над его неумением, обучал всяким приемам и наживкам. А уж он по этой части был мастер. То кузнечиков на берегу наловит, то пшеницы и гороха напарит, то замесит как-то по-особому с разными снадобьями и приправами тесто. А Афанасий только и знал, что ловить на дождевого червя да на ручейника, которого во времена его детства в реке было вдоволь.

Потихоньку, конечно, Афанасий приловчился, но соревноваться ему с Володей не приходилось. Пока Афанасий выудит две-три плотвички, Володя, глядишь, натаскает их с десяток. Возвращаются они домой с уловом, так Екатерина Матвеевна иной раз усмехнется Афанасию:

— Это тебе не на реке, когда и рыбник, случалось, едали!

Что было, то было! Поймает Афанасий с десяток карасей, и Екатерина Матвеевна тут же затевает печь рыбный пирог. А уж он у нее получался — дай бог всякому: и румяный, и пахучий, и без единой косточки внутри. Афанасий под него даже рюмочку водки выпивал. А теперь остались от этого рыбника одни воспоминания… Хотя, кто его знает, может, все еще и наладится, рыба в море подрастет, облюбует новые для себя места, и Афанасий не раз и не два порадует Екатерину Матвеевну настоящим уловом.

Размышляя так вот о разных рыбных делах, вспоминая реку, Афанасий иногда напрочь забывал о поплавке, о наживке. Володя сердился на него, выговаривал:

— Что ж ты, дядь Афанасий, ведь клевало!

— Может, и клевало, — отвечал тот и начинал суетиться возле удочек.

Так он однажды и вытащил увесистого долговязого окунька, ярко блеснувшего на солнце золочеными плавниками. Володя похвалил Афанасия: мол, вот это по-нашему, по-рыбацки. Афанасий и сам обрадовался неожиданной удаче: дни стояли по-прежнему жаркие, изнывающие — рыба ушла на дно и ни на какие наживки не откликалась.

Но радость Афанасия была недолгой. Снимая добычу с крючка, он вдруг обратил внимание, что окунек какой-то разморенный, сонный…

— Это он от жары, — предположил Володя, но потом взял окунька в руки и начал разглядывать повнимательней.

Окунек дышал тяжело, через силу, жабры у него были какими-то белесыми и рыхлыми.

— Может, притворяется? — опять засомневался Володя.

— Что-то не похоже, — ответил Афанасий. — Гляди, какой вялый.

— А это мы сейчас проверим.

Володя взял окунька за хвост и опустил его в воду. Окунек слабо шевельнулся, раз-другой повел плавниками, а потом начал переворачиваться вверх животом.

— Отпускай совсем, — посоветовал Афанасий.

— А вдруг уйдет?!

— Не уйдет! Отходил уже свое.

Володя разжал руку. Окунек тяжело шевельнул хвостом, но на живот не перевернулся, сил на это у него уже не было. Волна сразу подхватила его и понесла от лодки к берегу, раскачивая, будто мокрую набухшую щепку. Одна из чаек, которые неотступно кружились над лодками, кинулась было на дармовую добычу, но возле самой воды вдруг отпрянула от нее и круто взяла вверх. Афанасий немало подивился такому ее поведению, стал наблюдать за чайкой дальше, ожидая, что она сейчас развернется и со второго захода обязательно уж выловит окунька. Но чайка повернула совсем в другую сторону, к своим подружкам, которые, кажется, собрались лететь куда-то на берег.

Володя тоже начал было следить за чайкой, но потом вдруг оставил ее и, склонившись через борт лодки, позвал Афанасия:

— Глянь скорее сюда!

— Что там? — не понял вначале его тревоги Афанасий.

— А ты глянь, глянь!

Афанасий внимательно посмотрел на тихую, уже почти по-ночному темную воду и только теперь заметил, как из-под днища лодки одна за другой выныривают мертвые, перевернутые вверх животом рыбины.

— Глушили, наверное, где-то, — сказал он первое, что пришло на ум.

— Какой там глушили! — перебил Афанасия Володя. — Кожевенный завод отходы пустил. Понюхай!

Афанасий набрал в горсть воды, втянул ноздрями запах — и отпрянул. От воды несло сыромятной застоявшейся гнилью, да и на цвет она была какой-то заплесневелой, ржавой.

— Я этого так не оставлю! — продолжал возмущаться Володя. — Я напишу в газету.

— А то там не знают про такие дела, — выплеснул Афанасий за борт воду.

— Знают не знают, а я все равно напишу!

Афанасий посмотрел на свои руки. Они все были в жирных невысыхающих пятнах, как будто он только что возился с каким-либо мотором. Забывшись, Афанасий начал отмывать руки в воде, долго тер их друг о дружку, но, когда отряхнул, пятна опять поползли по ладоням и запястьям. Похоже, тут одним кожевенным заводом не отделаешься, тут постарались и другие…

Сколько помнит Афанасий, в реку заводы никаких отходов не сбрасывали, как-то обходились. Река в те годы поила весь город, и ее щадили. Да и случись что-либо подобное, народ бы сразу взбунтовался, забил тревогу. Река была у всех на виду, мужики ее в обиду не давали. А теперь что ж?! Теперь вокруг море разливанное, в нем что хочешь скрыть можно. Да и мужиков в Старых Озерах осталось раз-два, и обчелся, особенно заступаться некому.

Собрав удочки, Володя и Афанасий повернули лодку к берегу. Видно, теперь на рыбалку выберутся они не скоро. Пока вода очистится, стечет через плотину — пройдет не один день. А там, глядишь, опять какой-нибудь завод постарается. Хорошее дело начать тяжело, а такое — в одну минуту…

Дома Афанасий бросил рыбу возле порога и присел на крылечке. Кот Васька, выглянув из-за сарая, стал подкрадываться, припадать на задние лапы, готовясь к воровству. Афанасий хотел было бросить ему плотвичку, но потом передумал, прикрикнул:

— Не трогай, еще отравишься!

Васька отпрянул и спрятался за сарай. Афанасий несколько минут посидел еще на крылечке, а потом устало поднялся и, захватив в сенях лопату, понес рыбу на огород. Надо прикопать ее — и дело с концом, тут уж иного выхода нет.

В крестьянской жизни Афанасию случалось заниматься всякой работой, всяким делом, но такими вот рыбьими похоронами — впервые. И, наверное, от этого работа у него никак не ладилась. Он долго выбирал место, примеряясь, останавливаясь то возле сарая, то у новенькой, недавно построенной повети, то возле утиного загона, но каждый раз шел дальше, пока наконец не оказался далеко на огороде за яблоневым садом и вишняком.

Кот Васька неотступно крутился под ногами, норовил все-таки своровать хоть одну рыбину. Пришлось Афанасию прикрикнуть на него построже и отправить домой. Но без кота, без единой живой души рядом ему стало еще тоскливей и горше. Он наскоро вырыл яму, побросал туда рыбу, но закапывать не торопился, стоял, опершись на лопату, молчал. Да и что тут можно было сказать и кому?! Содеянного не вернешь!

Странно все-таки и непонятно получается в жизни: послушаешь каждого отдельного человека, так он обязательно за добро, за справедливость, за охрану природу, а вот сообща творим бог знает что! Взять, к примеру, это самое Синее море. Ведь начали его строить с добрыми намерениями. Николай в газетах не раз писал: мол, все для блага человека, для улучшения его жизни. А на деле получается совсем наоборот. Стоит вот Афанасий над ямой и не знает, что ему делать, как быть, и будто не рыбу, а самого себя в эту яму собирается закапывать.

Уже начало смеркаться. То там, то здесь зажглись в окнах огни, в березовом парке на танцплощадке заиграла музыка, по морю проплыл последний вечерний пароходик, весело трубя и сигналя. Афанасий бросил в яму вначале одну лопату земли, потом другую, третью… И вдруг опять остановился — ему неожиданно показалось, что самая маленькая, похожая на оселочек красноперка едва заметно шевельнула хвостом, ударила им о край ямы. Может быть, еще живая, может, не до конца еще доконала ее ядовитая заводская отрава?

Как быть дальше, Афанасий не знал. Засыпать землей мертвое — было делом привычным и даже необходимым, а вот живое… тут душа противилась, отступала.

А пароходик меж тем кричал на пристани все веселей и веселей, огни в домах разгорались все ярче и ярче, музыка неслась все неостановимей и громче… Афанасий бросил еще несколько лопат земли, подровнял бугорок и пошел к дому. Но заходить в комнату и тревожить своим рассказом Екатерину Матвеевну ему не хотелось. Поэтому, бросив в сарай лопату и постояв минуту в темноте посреди двора, он опять выбрался на огород и пошел к морю. Оно уже готовилось к ночи, остывало после жаркого августовского дня. Темнота окутывала все вокруг, наползала откуда-то из-за дальних лесов, из-за Великих гор, смешивалась с черной морской подою, с туманом; и лишь на закате, возле горизонта, все еще светилась узенькая серебристая полоска. Афанасий долго и неотрывно смотрел на нее, словно хотел удержать колышущееся на волнах, дрожащее свечение до самого утра. Но — не удавалось. Полоска, качнувшись в последний раз, вздрагивала и гасла, как будто навсегда тонула в бездонной морской глубине. Несколько мгновений над морем стояла такая тишина и такая темень, что Афанасий невольно сжался и замер… Но вот, отгоняя все ночные сомнения и страхи, на набережной ярко, слепяще вспыхнули неоновые, чуть подрагивающие огни. Море опять ожило, зашумело…

Подняв с земли лозовую палочку и опираясь на нее, словно на посох, Афанасий не спеша пошел вдоль берега. Вода плескалась почти возле самых его ног, то негромко ударяясь о мокрый слежавшийся песок, то откатываясь далеко назад. И вдруг Афанасий почувствовал, что морская волна какая-то необычно тяжелая, медленная. Он подошел к морю еще ближе, наклонился и при свете мерцающих городских огней хорошо различил, что с каждым своим накатом волна выбрасывает на берег мертвую, уже одеревеневшую рыбу. Здесь были и окуни, и обыкновенная плотва, и серебристые неповоротливые толстолобики, и даже несколько, должно быть еще речных, щук.

Волна не просто выбрасывала их на песок, а показывала свою силу, играла с ними, теперь неопасными, мертвыми, то окатывая водой, будто обещая унести назад в море и еще оживить, то, наоборот, подталкивая подальше на сушу, где им суждено окончательно высохнуть и сгнить на солнце.

Афанасий минуты две-три понаблюдал за этой игрой, не в силах ее остановить или хотя бы замедлить, а потом пошел дальше, совсем уже по-стариковски опираясь на лозовый посох. Мертвая набухшая рыба лежала везде по побережью, и Афанасию приходилось теперь выверять каждый шаг, всматриваться в темноту, чтоб не наступить случайно на красноперку или окуня. От такой ходьбы у него начало болеть все тело, ноги затекли и перестали слушаться. Афанасий шел все медленней и медленней, словно берег силы в расчете на дальнюю тяжелую дорогу, которую должен был преодолеть обязательно сегодня. Но вот он совсем выдохся и устало присел на песчаном сыпучем бугорке. Рядом лежал целый ворох сухих лозовых веток, которыми пляжники укрывались днем от солнца, нещадно ломая их по жиденьким прибрежным кустам. Не поднимаясь с бугорка, Афанасий подтащил ветки поближе к себе, сложил их невысоким стройным шалашиком и чиркнул спичкой. Сухие, свернувшиеся от солнца трубочкой листья занялись почти мгновенно, громко затрещали на ночном едва колышущемся ветру; густой сливающийся с темнотою дым медленно потянулся к морю, забивая своим лозовым запахом приторный, удушливый запах рыбьего тления.

Подкладывая в костер все новые и новые ветки, не давая ему затухнуть, Афанасий сидел молча, тихо, изредка лишь посматривая на море, которое временами тоже затихало, останавливало волну, словно чувствовало себя виноватым и перед Афанасием, и перед Старыми Озерами, и перед вечерним засыпающим городом.

Но вот эту тишину нарушили чьи-то шаги, напористые и быстрые, шуршание песка, мокрой отсыревшей одежды. Афанасий настороженно приподнял голову, стал всматриваться в темноту и вдруг с удивлением узнал в приближающемся к нему человеке Володю. Был он весь каким-то взъерошенным, злым, шел тяжело и загнанно, словно уходил от погони, которая вот-вот должна была его настигнуть.

— Ты чего это? — остановил его Афанасий.

— Ничего, — ответил Володя и подошел к костру.

— Садись, погрейся.

Володя пошевелил палочкой нагоревшие угли, потом подержал над огнем озябшие руки и лишь после этого повернулся к Афанасию:

— Ты видел, что делается?!

— Видел, — спокойно и твердо ответил Афанасий.

Володя немного с удивлением посмотрел на него и надолго замолчал. Он все шевелил и шевелил палочкой костер, отчего тот начал затухать, гаснуть; пламя опало, и теперь в ночи светились лишь раскаленные добела угли. Но вот и они потемнели, покрылись вначале белесым налетом, а потом пеплом и уже никак не откликались на дыхание ночного августовского ветра.

Афанасию стало жалко Володю, такого сейчас беспомощного и беззащитного, не привыкшего еще к превратностям жизни. Он хотел как-нибудь его утешить, пообещать, что все это недоразумение с морем первое и, конечно же, последнее, что в будущем люди ничего подобного не допустят. Но Володя опередил его. Отбросив далеко в сторону палочку и проследив, как она упала на песок, он вдруг спросил Афанасия:

— А ты возле настоящего моря был когда-нибудь?

— Всего один раз, — ответил Афанасий. — В войну.

— А я нет.

Афанасий почувствовал, что ему сейчас, наверное, надо бы рассказать Володе о море, о том, какое оно необозримо широкое, какая в нем глубина, какое над ним недосягаемое небо. Собираясь с силами, он опять замолчал, стал вспоминать морские берега, скалы, но вскоре с удивлением обнаружил, что ничего он рассказать Володе не сможет. В памяти от моря у него остались лишь волны, бесконечно бегущие одна за другой…

Настоящее море Афанасий видел в Крыму в самом конце войны, когда возвращался из госпиталя. Попутная машина, на которой он ехал, вдруг свернула в маленький рыбацкий поселок за каким-то грузом, и Афанасий, коротая время, вышел на берег моря. Оно встретило его ревом, криками чаек и этими нескончаемо накатывающимися одна на другую волнами. Афанасий постоял на берегу, наверное, минут десять-пятнадцать, немного с испугом вдыхая влажный морской воздух, удивляясь необычно ранней в этих местах весне и безмерно радуясь своему выздоровлению, скорой Победе. Он старался запомнить навсегда высокие изрытые пещерами скалы, виноградники, рыбацкие шхуны и, конечно же, само море, уходящее далеко-далеко за горизонт…

В первые послевоенные годы Афанасий обо всем этом действительно помнил и даже, случалось, рассказывал о море деревенским мужикам, сидя где-нибудь на крылечке возле сельсовета. Но постепенно река, на которой он жил и без которой не мог представить своей жизни, вытеснила у него из памяти и скалы, и море, и раннюю крымскую весну, оставив одни лишь волны. Но и они теперь казались Афанасию по такими высокими и грозными, какими были на самом деле. День за днем волны все уменьшались и уменьшались в размерах, становились все тише и спокойней, пока вовсе не превратились в речные, ласковые и плавные.

Рассказывать об этих волнах, о реке Афанасий, наверное, смог бы всю ночь, но Володя сейчас ждал от него совсем другого, иначе он не задал бы своего вопроса. Афанасий еще немного поколебался, помедлил, а потом, утешая уже, кажется, не столько Володю, сколько самого себя, ответил:

— Обыкновенное оно, только широкое.

Володя никак не отозвался на его слова. Он опрокинулся навзничь и лежал теперь на песке, разглядывая высокие ночные звезды, тяжело повисшие над Старыми Озерами, над городом и над Синим притихшим сейчас морем. Афанасий не стал его беспокоить, понимая, что ничем он ему помочь не сможет, никакими рассказами и утешениями…

Разошлись они порознь. Вначале все так же напористо и быстро, словно торопясь по какому-то неотложному делу, отправился домой Володя. Афанасий подождал несколько минут, а потом пошел за ним следом, не поленившись отыскать в темноте свою палочку. Море плескалось теперь у него за спиной, все больше покрываясь ночным туманом, остывая и успокаиваясь. И если бы не запах выброшенной на берег рыбы, не редкие вскрики чаек, то вообще могло бы показаться, что его нет, что вместо моря по-прежнему течет, вьется среди лугов река…

Почти целую неделю море все еще выбрасывало на берег потравленную рыбу. Ее запах, смешанный с запахом болотной тины, стойко висел над Старыми Озерами, проникая в дома и сараи, отпугивая чаек. Море опустело. Даже самые заядлые рыбаки и купальщики и те не рисковали подходить к нему. Одни лишь стаи воронья победно носились над побережьем, растаскивая по намывным пляжам протухшие рыбьи кости…

Володя все эти дни ходил неразговорчивый, мрачный, такой, каким Афанасий его еще никогда не видел. Несколько раз он пробовал спускать на море «Летучего голландца», но почти тут же возвращался назад — погода стояла жаркая, безветренная, паруса омертвело висели вдоль мачты.

Но вскоре Володе стало не до этого. В дальней своей лесной деревушке Надежда родила ему сына — Петьку. Володя забыл и про море, и про яхту, и про рыбу. По нескольку раз на неделе он мотался к Надежде и Петьке, повеселел, ожил, опять без конца улыбался и никак не мог нахвалиться своим сыном:

— Знаешь, какой парень, дядь Афанасий?! Богатырь! Четыре девятьсот…

— Молодцы, — радовался за Володю и Надежду Афанасий.

Со дня на день Володя обещался забрать Надежду домой, чтоб все увидели Петьку, необыкновенно веселого парня. Но Надежда пока не торопилась возвращаться в Старые Озера, жила за морем. И правильно, конечно, делала. Дорога из ее деревни хоть и не очень дальняя, но все ж таки дорога, с пылью и ветром, и трясти по ней Петьку пока ни к чему. Но Володя понимать этого не хотел, требовал сына домой, соорудил для него какую-то небывалую механическую люльку, которая раскачивалась на подшипниках, понавез из города на пять лет вперед игрушек и ползунков. А Надежда все не ехала, все выжидала, пока спадет жара, пока исчезнут в Старых Озерах комары.

Дождалась она этого лишь в начале сентября. После первых осенних дождей море просветлело, очистилось от тины; солнце, прощаясь с летом, светило уже совсем по-иному — не жгло, не испепеляло все вокруг, а лишь согревало и нежило землю перед наступающими холодами. Комарье, почуяв приближение этих холодов, исчезло само собой; на опустевших пляжах, на берегу было по-морскому свежо и тихо…

Глядя, как Володя с Надеждой прогуливают в коляске Петьку, Афанасий вздыхал, думал о своих семейных делах, о Николае… С июля месяца, со дня злополучной «сенной» ссоры он в Старых Озерах не появился больше ни разу. То ли был занят, то ли, может, ожидал, что Афанасий сам приедет к нему мириться. Но тут уж, как говорят, нашла коса на камень — ехать первым Афанасий не собирался, хотя Екатерина Матвеевна не раз его об этом просила.

На душе у Афанасия было тяжело, он сделался совсем молчаливым, мрачным, старался уехать в леса как можно раньше, иной раз даже до восхода солнца. А тут еще Володя невольно бередил ему душу своими разговорами. Забежит порой после работы и давай терзать:

— Как думаешь, дядя Афанасий, реку можно построить?

— Не знаю, — с трудом отвечал ему тот.

— А по-моему, можно.

— И каким же образом?

Володя брал в руки карандаш и начинал чертить на какой-либо бумажке, как всегда это делал, объясняя Афанасию свои затеи:

— Вот, скажи мне, реки из чего начинаются?

— Из родников, — осторожно отвечал Афанасий, боясь какого-либо подвоха.

— Правильно, — одобрял его ответ Володя. — Но коль из родников, так и надо искать эти родники, пробивать скважины.

— И что же из этого получится?

— Вначале, наверное, ручеек, — уже не мог остановиться Володя, — а потом, глядишь, и река, если только всю воду направить в одно русло. Надо будет спросить у Николая Афанасьевича.

— Спроси, — пожимал плечами Афанасий, не зная, что и ответить Володе на этот его замысел.

Со стороны послушать, складно у него все получается, просто. Но ученые люди об этом, наверное, не раз думали, подсчитывали — и вот не реки строят, а моря. Может, с реками хлопот побольше: добудешь воду, а она возьмет да и потечет не в ту сторону, куда бы хотелось. Что тогда делать? Хотя это, скорее всего, не проблема. В газетах вон пишут, реки теперь вспять поворачивать научились: текли на север, потекут на юг, чтоб не было там пустынь. Афанасий, правда, на это по-своему, по-стариковски смотрит. Коль природой задуманы пустыни, то, наверное, они зачем-то нужны. Например, для равновесия какого-либо. И надо бы с ними поосторожней, повнимательней. А то, глядишь, в одном месте превратим пустыни в сады, а в другом — сады превратятся в пустыни. Но, может, Афанасий и не прав, может, чего и недопонимает по своей неграмотности. Тут уж действительно надо спрашивать у Николая…

А осень меж тем опять клонилась потихоньку к зиме. Не успел Афанасий оглянуться, не успел как следует поспорить с Володей насчет родников и рек, а ноябрь — вот он уже: моросит дождями, засыпает землю почерневшими тополиными листьями, грозится первыми морозами.

Афанасий, жалея Горбунка, примерялся к непогоде, не ехал с утра в леса, ждал, когда хоть ненадолго выглянет солнышко. А чтоб время зря не пропадало, он шел в сарай, доставал столярные инструменты и начинал что-либо мастерить по заказу Екатерины Матвеевны. Хорошо просушенные сосновые доски строгались легко, тонкая, похожая на папиросную бумагу стружка вилась себе и вилась из-под рубанка, настраивая Афанасия на спокойные мысли. Никто здесь в мастерской ему особенно не мешал. Даже Екатерина Матвеевна и та заходила редко, чтоб не отвлекать его от дела. Наслаждаясь работой, Афанасий мастерил кухонный шкафчик взамен старого, совсем износившегося. Денька через два-три он рассчитывал его закончить. Оставалась уже самая малость: навесить дверцы да привинтить ручки. Но совсем неожиданно работа застопорилась — и, надо сказать, надолго…

Рано поутру, когда Афанасий только разложил инструменты, в мастерскую вдруг забежала Надежда и, толком не поздоровавшись, начала звать его к себе:

— Дядя Афанасий, пошли скорее к нам, мать просила!

— А что случилось? — оторвался тот на минуту от рубанка.

— Погреб у нас залило, а Володя на работе.

Афанасий отряхнул с фуфайки опилки и без долгих разговоров пошел вслед за Надеждой. Сколько он помнит, в Старых Озерах такого не было, чтоб заливало погреба. Село все-таки стоит на бугорке, грунтовые воды далеко, до них просто так не доберешься, колодцы все в Старых Озерах глубокие, десятиметровые. Но коль вода у Володи в погребе, то, значит, с этими грунтовыми водами что-то случилось. Может, дожди повлияли, хотя не такие уж они и затяжные, солнышко нет-нет да и выглянет. В иные годы дожди и пообильнее выпадали, а никто не жаловался на воду в погребах.

Пока Афанасий шел, торопился вслед за Надеждой, та успела все выложить ему про воду:

— Мать послала меня утром за картошкой, а я смотрю, она плавает.

— Так уж и плавает! — попробовал Афанасий повернуть все на шутку, но сам он уже чувствовал, что дело тут нешуточное, серьезное.

Картошку, конечно, они перенесут куда-нибудь в дом, в сухое место, воду вычерпают. А что дальше?! Вода эта не дождевая, не талая, а подземная. Она сама по себе из-под земли пришла, сама по себе и уйти должна бы. Ну, а если не уйдет, тогда как?! Тогда придется Володе распрощаться с погребом, тут уж ничего не поделаешь, воду эту подземную не победишь.

Володина мать, все лето тяжело и опасно болевшая у старшей дочери в городе и лишь недавно вернувшаяся в Старые Озера, встретила Афанасия возле погреба с корзиною в руках.

— Сроду такого не было, чтоб в погребе вода, — принялась она жаловаться Афанасию.

— Не было, а теперь вот есть, — опять вроде бы с шуткою ответил тот, а сам между тем осматривал погреб, прикидывал в уме, как лучше вытаскивать картошку, которая действительно плавала.

— Неси, резиновые сапоги! — приказал он Надежде.

Та поспешно кинулась в дом и через минуту поставила перед Афанасием Володины рыбацкие сапоги с высокими отворотами. Афанасий тут же возле погреба переобулся и, захватив корзину, начал спускаться по скользким, мокрым ступенькам.

Вода была студеной, и даже сквозь резину обжигала ноги, но Афанасий вскоре притерпелся. Приладив корзину на широкую полку возле стены, где стояли всякие банки и кувшины, Афанасий принялся выбирать картошку, уже кое-где начавшую подгнивать.

— Ну, что там?! — крикнула ему со двора Анна Митрофановна.

— Да что, — ответил Афанасий, — перебирать надо, сушить!

— Вот горе-то! Ее и сушить негде, Володька ведь подполье засыпал.

— Пока заносите в дом, — командовал дальше Афанасий, — а там видно будет.

— А как же Петька? — встревожилась Надежда. — Застудится ведь.

— Ничего, доченька, — стала утешать ее Анна Митрофановна, — мы его в вашу комнату перенесем, натопим пожарче, и, даст бог, все обойдется.

Надежда вздохнула, поправила выбившийся из-под фуфайки платок и подхватила первую корзину.

Анна Митрофановна тоже потянулась было к корзине, чтоб помочь Надежде, но та строго отстранила ее:

— Вы за Петькой смотрите, а мы с дядей Афанасием сами справимся.

— И то правда, — безропотно согласилась с ней Анна Митрофановна, должно быть чувствуя, что с ее здоровьем такую работу не осилить. Она подобрала в фартук две-три картошки, оброненные Надеждой, и пошла к Петьке.

Афанасий оглядел теперь погреб повнимательней. Кроме картошки, в нем хранилась еще свекла, морковь, стояли банки с соленьями: огурцами, помидорами, капустой и, конечно же, с грибами. Володя и Надежда хозяева хоть и молодые, а запасливые, расчетливые, вон сколько всего на зиму заготовили. Только как теперь все эти запасы в таком погребе хранить?! Если вода не отступит, то бочки придется, наверное, тоже выносить, иначе они тут сгниют вместе с огурцами-помидорами.

Руки у Афанасия от холодной воды одеревенели, не слушались. Надежда давно уже стояла возле двери, а он никак не мог набрать очередную корзину. Но потом все наладилось: Афанасий хорошенько растер руки друг о дружку, и они размялись, ожили, все больше наливаясь упругим рабочим теплом. Афанасий повеселел, дело у него заспорилось. Надежда теперь даже не успевала относить корзины. Но вскоре минутное это веселье у Афанасия прошло. Чем дальше он пробирался к земляному залитому водой полу, тем чаще попадалась ему гнилая картошка. Чтоб не расстраивать Надежду, он помалкивал, а у самого душа болела. Сколько работы, сколько труда вложено в каждую эту картофелину от весенней пахоты до осенней уборки! Садили ее, окучивали, спасали по-соседски целой бригадой от колорадского жука, потом, не торопясь, под лопату выкапывали кустик за кустиком, перебирали, носили в погреб. И что ж теперь — гниет она ни за что ни про что, неизвестно по чьей вине… А Надежда все жаловалась, все корила себя за допущенную оплошность:

— И как это мы раньше недосмотрели?! Ведь в погреб через день ходили!

— А как тут досмотришь, — утешал ее Афанасий. — Сверху картошка небось сухая была?

— Вроде бы сухая. А у вас как, не смотрели?

— Пока не смотрел, — ответил Афанасий, скрывая от Надежды тревогу за свой погреб.

Все подворье у Афанасия: и дом, и сарай с поветью, и погреб — стояло хоть и неподалеку от моря, но на высоком месте — на горе, как говорили в Старых Озерах. Воды в погребе вроде бы не должно быть, но проверить, конечно, надо. Теперь всего можно ожидать…

К вечеру на подмогу Афанасию и Надежде подоспел Володя. Он сразу спустился в погреб, по-хозяйски осмотрел его, потрогал кирпичные неоштукатуренные стенки, из которых кое-где просачивалась вода, и принял решение, особенно как будто и не расстраиваясь:

— Завтра приеду с ребятами, воду откачаем, а потом пол зацементирую — и можно картошку заносить назад!

— Подождал бы до лета, — сказал Афанасий.

— Почему?

— Если это воды грунтовые, то поднимут они твой цемент в два счета.

— Не поднимут, — настраивал себя по-боевому Володя. — Что ты, дядь Афанасий, всего боишься?!

— Да я не боюсь, — ответил Афанасий, но дальше спорить с Володей не стал.

Может, Володя и прав. Утрамбует он хорошенько пол щебенкой, зальет цементом в ладонь, и никакая вода не просочится, будь она хоть грунтовой, хоть дождевой…

Выбравшись из погреба, Володя потребовал у Надежды мешок, тут же опрокинул в него три корзины картошки и, ловко подхватив на плечо, понес в дом.

— Вот неугомонный, — улыбнулась ему вслед Надежда.

Афанасию понравились эти ее ласковые женские слова, сказанные вроде с упреком, но на самом деле с одобрением и любовью. Екатерина Матвеевна, помнится, в молодые годы тоже не раз так вот выговаривала Афанасию, если он задерживался где-либо в лугах до ночи. Теперь, понятно, у них разговоры другие, стариковские, но вспомнить есть что…

А Володя уже бежал с пустым мешком назад, смеялся, шумел, покрикивая на Надежду и Афанасия:

— Что вы тут все шушукаетесь, а?!

— Тебя обсуждаем, — не осталась в долгу Надежда.

— Ах, так! — напустил на себя суровость Володя. — Кто тут хозяин?!

— Ты, ты, — загородилась от него руками Надежда. Потом стала расправлять мешок, чтоб Володе удобней было высыпать туда картошку.

Словом, работа теперь вроде бы даже перестала у них походить на работу, а беда на беду. Так, небольшое огорчение, о котором и говорить много не стоит…

Закончили они выносить картошку уже в темноте, при электрическом свете. Бочки решили оставить на завтра — воды в погребе было не так уж и много, чуть выше щиколотки, так что особого вреда за ночь она не причинит.

Афанасий ненадолго зашел в дом, чтоб помыть руки, передохнуть. Из горницы дохнуло на него сырым картофельным запахом. Потолок и стенки покрылись паром, замокрели. Анна Митрофановна разгребала ухватом картошку по всему полу, оставляя лишь узенький проход в боковушку, где попискивал Петька. Увидев Афанасия, она опять начала жаловаться:

— И куда ее теперь девать, ума не приложу?

— Можно к нам в погреб, — предложил Афанасий, — пусть только просохнет.

— Зачем это к вам? — вспыхнул, запротивился Володя. — Пока полежит под кроватью, а там свой налажу.

— Ох, наладишь ли? — засомневалась Анна Митрофановна.

— Налажу, мать, налажу, не велика задача!

— Ну, смотри, — Анна Митрофановна прислонила в уголок возле печи ухват и принялась накрывать на стол, достала даже из холодильника бутылку вина. Но Афанасий отказался от угощения и начал собираться домой:

— Пойду помалу, а то моя будет волноваться.

— Дядь Афанасий, — кивнул на бутылку Володя, — оставляешь в беде!

— Ничего, справитесь, — усмехнулся Афанасий и уже пошел было к двери, но на минуту задержался и спросил Анну Митрофановну: — А вы на зиму картошку в яму закапывали?

— Закапывали, а как же, — ответила та и насторожилась.

— Надо бы проверить. Вдруг и там вода.

— Ну, это ты, дядь Афанасий, брось, — вмешался в разговор Володя. — Картошка у нас за сараем закопана, а там место высокое — воды быть не должно.

— И все-таки проверить не мешало бы, — уже понастойчивей посоветовал Афанасий.

— Ох ты господи! — совсем разволновалась Анна Митрофановна. — А ведь и правда, придется откапывать: Володька яму выбухал в два метра.

Володя еще немного посопротивлялся, поспорил, а потом отступил, боясь, наверное, расстраивать мать:

— Ну, ладно, откопаем. В субботу подмогнешь, дядь Афанасий?

— Конечно, подмогнем, — ответил тот, имея в виду и себя, и Екатерину Матвеевну. Работа с ямой на холоде предстоит тяжелая, и тут надо наваливаться гуртом.

Дома Афанасий наскоро вооружился фонариком и пошел в свой погреб. Обследовал его самым тщательным образом: переложил с места на место кочаны капусты, приподнял корзины с морковью и свеклой, добрался рукой до дна картофельного бурта. Воды вроде бы нигде не чувствовалось. Лишь за бочкой с мочеными яблоками он обнаружил небольшое мокрое пятно. Афанасий постоял возле него подольше, посветил фонариком, стараясь припомнить, было ли такое пятно прошлой осенью или весной, когда шла талая вода. Как будто не было! А там кто его знает, сюда, за бочку, Афанасий не часто заглядывал.

О своих подозрениях Афанасий рассказывать Екатерине Матвеевне не стал. Чего ее волновать раньше времени! Она и так вон разволновалась из-за Володиного погреба, побежала среди ночи успокаивать Анну Митрофановну.

На следующий день Володя воду из погреба откачал, грязь повычистил, но завозить щебенку и цементировать пол не торопился — выжидал. Он парень хоть и горячий, но осторожный, расчетливый. Наговорит всегда с три короба, а за дело берется, лишь хорошенько все обдумав и проверив.

Вот и сейчас осторожничал он не зря. К утру воды в погребе опять набралось по щиколотку. Пришлось все-таки Володе перевозить бочки с солениями к Афанасию, а ведь вначале хорохорился: «Я их на кирпичи поставлю, и никакая вода не достанет!»

Какие там кирпичи! Бочки в погребе хоть подвешивай — вода все прибывает и прибывает…

Притих Володя и насчет ямы с картошкой. Ждал субботы, притащил из колхоза брезент на тот случай, если придется работать под дождем.

Но обошлись они, слава богу, без брезента. В субботу с утра выглянуло солнышко и держалось до самого обеда. Дождевые тучи обходили их стороной, ползли куда-то над морем по самому горизонту.

Афанасий с Володей в две лопаты быстро откопали яму, подобрали по углам ржаную солому, которой картошка была надежно прикрыта, и начали проверять, нет ли сырости. Володя, не успев толком глянуть на картошку, обрадованно заключил:

— Можно было не откапывать! Сухо везде!

— Сухо по самое ухо, — остановил его Афанасий, уже по одному запаху чувствуя, что внизу картошка подгнила — и порядком.

Так оно, в общем, и оказалось. Корзин двадцать набрали они картошки чистенькой, сухой, а потом пошла гниль. Анна Митрофановна, глядя, как Надежда и Екатерина Матвеевна выбрасывают ее на песок, едва не расплакалась:

— Чем теперь поросенка будем кормить?

— Прокормим как-нибудь, — все еще крепился Володя, но в его словах уже не было прежнего напора и уверенности.

— Хоть бы на семена хватило…

Вмешиваться в их семейный разговор Афанасий не стал, он молча носил мешок за мешком в дом, осторожно высыпал картошку на пол, стараясь не разбудить в боковушке Петьку. До весны, конечно, Володя на этой картошке поросенка не продержит. Придется резать к Новому году. Афанасий рад бы Володе картошкой помочь, но они сами с Екатериной Матвеевной в этом году оплошали. Сразу после Майских праздников посадили ее в низинке за садом. И вспахали вроде бы житнище хорошо и унавозили как следует, а вот не пошла картошка — и все тут. Не успев толком отцвести, завязаться, начала вянуть, засыхать. То ли колорадский жук ее доконал, то ли еще что. И не у одного Афанасия, а везде по низам, возле моря…

Анна Митрофановна постояла еще немного над ямой, а потом заторопилась к Петьке, укорив на прощанье Володю:

— Сколько раз говорила я тебе, не копай глубоко.

— Так ведь могла бы померзнуть картошка, если мелко, — попробовал тот защищаться.

— С чего бы это она померзла, — не успокаивалась Анна Митрофановна. — Морозов теперь сильных не бывает.

— Не бывает-то не бывает, да вдруг ударят, — поспешил Володе на выручку Афанасий, лишь бы как-нибудь отвлечь Анну Митрофановну.

Подхватив на плечи мешок, он пошел вслед за ней в дом, и там они посидели минут пять-десять в тепле, повспоминали старые времена, когда вроде бы и морозы были покрепче, и снега поглубже…

А пока сидели, пока отогревались в тепле, Володя носить картошку закончил. Последний мешок он высыпал в уголке на кухне. Картошка там была почерневшая, водянистая, которую Надежда и Екатерина Матвеевна с трудом навыбирали среди гнили. Ее, наверное, и поросенок толком есть не будет.

— Все! — объявил Володя. — Семьдесят две корзины.

— А закапывали? — спросила Анна Митрофановна.

— Сто двадцать.

— Нахозяйничали!

Володя молча вынес и этот новый упрек. Вины его в том, что случилось, никакой, конечно, не было. Выкопай он яму и чуть помельче, вода все равно бы ее залила. Погреб вон у них совсем неглубокий, а воды уже почти по колено. Тут надо придумывать что-то иное, надо звать Николая, чтобы отвел воду по дренажам. Хотя это, понятно, не выход! Ну, отведет он воду у Володи, у Афанасия, а остальным староозерским мужикам что делать?! Не у каждого ведь сын мелиоратор! Да и обойдутся эти дренажи, наверное, в копеечку…

В дом вошли Надежда и Екатерина Матвеевна, стали мыть возле умывальника руки. Анна Митрофановна засуетилась вокруг стола, опять достала вино. Афанасий, как и два дня тому назад, от выпивки отказался. Екатерина Матвеевна его поддержала, заставив Анну Митрофановну спрятать назад и вино, и закуски. Они посидели еще немного на кухоньке, посмотрели на Петьку, которого Надежда вынесла из боковушки, а потом потихоньку пошли домой, чувствуя, что сегодня они как никогда устали.

Афанасию было как-то по-особому, по-отцовски, обидно за Николая. Ведь должен он был предвидеть все это движение глубинных подземных вод, должен был подумать о каждом дворе, о каждом человеке, остающемся жить в Старых Озерах, прежде чем браться за море. А выходит, что не подумал, отмахнулся: мол, дела государственные важнее, а государство это, между прочим,-на таких вот Старых Озерах и держится. И как теперь Афанасию и Екатерине Матвеевне глядеть в глаза такого государства, как встречаться с односельчанами, со староозерцами?! Ведь не чужой им человек Николай — сын, и ответ они за него держат до последнего своего часа. Да и сам он как теперь появится в Старых Озерах, что скажет мужикам?! Или он об этом тоже пока не думает? Хотя, кто его знает, может, и думает, может, потому и не едет…

* * *

Не в пример прошлому году зима легла нынче, считай, в один день, без передышки, без отступлений. Морозы взялись за море как следует, и к середине декабря лед был уже едва ли не полметровой толщины, пойменные озерца на пляжах промерзли до самой земли, до основания. В нескольких местах Афанасий заметил вмерзшую в лед рыбу, которая зазевалась и не успела осенью уйти на глубины. Вооружившись ломами и пешнями, староозерские ребятишки пробовали добыть эту дармовую рыбу, но у них ничего не получалось — лед был слишком толстым. Екатерина Матвеевна, поглядывала в окошко на море, на суету мальчишек и на редких в такую стужу рыбаков-подледников, качала головой:

— Ох, быть беде — задохнется ваша рыба.

Афанасий помалкивал, вздыхал: он и сам без Екатерины Матвеевны чуял — при таком морозе беде быть обязательно. В прежние годы на реке, где течение вон какое быстрое, где воздух постоянно прибывает из верховья, и то случались заморы. А теперь и говорить нечего: вода в море стоячая, мертвая, рыбе особенно рассчитывать не на что. Разве что начальство, предвидя такое вот стихийное бедствие, припрятало где-либо ледоколик, и он со дня на день выйдет в море, чтоб пробить во льдах полынью — дать рыбе воздух.

Но дни бежали за днями, а ледололик все не появлялся. Собираясь каждое утро вдвоем с Горбунком в леса, Афанасий заглядывал на море. Оно лежало у его ног пустынно белое, продуваемое всеми ветрами и какое-то заброшенное. Лишь кое-где возле берега Афанасий замечал рыбака или не в меру настырного лыжника, который выходил на тренировку даже в такую непогоду.

Пока Афанасий пробовал пешней лед, Горбунок бил его копытом, волновался, широко раздувая ноздри и шевеля заиндевелыми губами. Афанасий покрикивал на него, усмирял, но сам нимало удивлялся такому поведению Горбунка. Кто его знает, может, он тоже что-либо чует… Хотя вроде бы не должен — не его это лошадиная задача…

Володя забегал в эти дни к Афанасию редко. Забот теперь у него хватало по горло. Два раза в день надо было протопить печку, чтоб Петька не замерз, потом наносить для стирки воды, потом помочь Надежде с уборкой. Да и хозяйство Володя держал немалое: кабана, кроликов, кур и редких, ни у кого больше в Старых Озерах не встречавшихся птиц — цесарок.

Но уж когда Володя вырывался к Афанасию, то отводил душу в разговорах с Екатериной Матвеевной. О летних злоключениях с морем он уже успел подзабыть, и теперь опять на уме у него были лишь яхта да рыба. Ни о каких заморах Володя даже слышать не хотел.

— Да там этого воздуху, — отбивался он от Екатерины Матвеевны, — дышать не передышать.

— Летом вы тоже хорохорились, — не очень-то слушала его Екатерина Матвеевна, — рыбника хотели попробовать…

— То летом, а то зимой, — не сдавался Володя. — Теперь ни комарья тебе, ни жары. Одни только мороз да солнце!..

— Будет вам и мороз, будет и солнце, дождитесь только марта.

А его и ждать-то оставалось всего ничего. Январь был уже почти на исходе, а февраль, как известно, месяц короткий, недолговечный, хотя и лютый. В Старых Озерах в феврале обычно морозы держались крепкие, трескучие, но и весна уже давала о себе знать. Глядишь, выпадет неделька оттепелей, с крыш сразу закапает, окошки оттают, а с юга из-за Великих гор дохнет вдруг чистым и свежим воздухом…

Но в этом году словно кто заколдовал. За весь февраль ни единой оттепели, ни единой капли с крыш. Март уже был не за горами, а морозы не унимались: что ни день — то за тридцать градусов. А тут еще повалили снега, да такие, что Афанасий каждое утро с трудом пробивал настоящие тоннели от порога к сараю и калитке.

От этих снегов льды на море осели, прогнулись, и рыбе стало совсем невмоготу. Афанасий несколько раз прокручивал коловоротом лунку, выбирая место подальше от берега, где раньше была река, чтоб проверить, как себя чувствует рыба, осталось ли у нее хоть немного воздуха для дыхания. Чувствовала она себя, судя по всему, плохо. Не успевал еще Афанасий вынуть коловорот и пробить пешней лунку побольше, как рыба тут же устремлялась к поверхности, ходила возле проруби стаями, почти не обращая внимания на Афанасия. Казалось, еще немного — и она сама начнет выпрыгивать на лед. И это на самой стремнине, где течение хоть слабо, но все-таки еще шевелилось! А что же тогда делается у берегов на занесенных снегами заводях?!

В один из таких февральских проверочных походов на море Афанасий выловил пару рыбешек, положил их на рукавицу и стал наблюдать. Рыбешки лежали квелые, бездыханные, совсем как тот летний отравленный окунек. Не давая им замерзнуть, Афанасий склонился над прорубью и торопливо выбросил рыбешек назад в воду в расчете на то, что они еще, быть может, как-либо выживут, дотянут до весны, до ледохода. Из проруби дохнуло на него гнилью, тиной и еще каким-то мертвым, застоявшимся запахом. Афанасий поспешно отпрянул, поднялся и отошел подальше. Теперь уж сомневаться не приходилось: еще денька два-три, от силы неделя, и ничто уже не спасет загнанную подо льды, лишенную воздуха рыбу… То, чего не доделали морозы и снега, доделает солнышко. Припечет по-мартовски ярко, раскатисто, начнутся испарения, и последний воздух в стоячих морских водах истает.

Афанасий сломил себя и поехал к Николаю.

Вначале он собирался было пойти к нему домой, побеседовать с Тамарой, поглядеть на внуков, но потом передумал и сразу отправился к Николаю на работу. Все-таки не о домашних, не о семейных делах собирался он с ним разговаривать, и тут уж лучше встречаться на службе.

В кабинете никого постороннего не было, и Афанасий без долгих подходов сразу выложил Николаю, зачем пришел:

— Рыба в водохранилище гибнет! Что будете делать?

— Пока не знаю! — неожиданно обескуражил Афанасия Николай.

— А кто же знает?!

— Похоже, никто. Надо разбираться.

Афанасий недолго помолчал, склонив голову над столом, а потом не выдержал и повел разговор совсем уже строго и жестко, намереваясь все-таки добиться от Николая какой-либо правды — иначе зачем тогда было сюда и ехать:

— И долго вы собираетесь разбираться?!

— Это, к сожалению, зависит не от меня, — вздохнул и отвернулся к окошку Николай.

— Интересно у тебя получается. Дров наломал ты, а разбираются, значит, пусть другие. Так, что ли?!

— Нет, не так, — еще несколько минут смотрел в окошко Николай, а потом вдруг резко повернулся и встал из-за стола. — Ты знаешь, кого мне в последнее время стал напоминать.

— Кого?

— Нашу староозерскую бабку Мотю. Помнишь, которая жила на самом краю, возле глинища?

— Конечно, помню, — с трудом скрыл свою обиду Афанасий. — И чем же я ее напоминаю тебе?

— А тем, что все время назад оглядываешься, по старинке жить хочешь. Бабка Мотя, когда в Старых Озерах проводили электричество, одна на все село от него отказалась. Говорит: наши деды жили без всяких лампочек, и я проживу, а то еще вдруг громом ударит. Вот так и ты: не хочешь понять, что без моря, без водохранилища нам сейчас не прожить.

— Я не хочу понять того, что творится на этом твоем водохранилище сегодня, — поднялся со стула Афанасий, чувствуя, что никакого разговора у них с Николаем не получится: либо тот сыт подобными разговорами по горло, либо действительно от него мало что зависит…

Афанасий больше задерживаться в кабинете не стал, потихоньку собрался и вышел. Сердце у него как-то нехорошо, по-стариковски сжалось, руки, когда он надевал в приемной шапку, мелко и обидно задрожали. Никогда прежде Николай с Афанасием так не разговаривал. Старшие дети, случалось, и спорили с ним, и даже делали что-либо по-своему, наперекор, а Николай — нет. Он всегда держал сторону отца, всегда и во всем понимал его. Но, видно, времена меняются, и теперь Афанасию надо бы понимать Николая, а он понять его не в силах. Может, действительно стал он походить на покойную бабку Мотю, которая до самой смерти жила при керосиновой лампе и все электрические столбы в селе обходила стороной?

О своем разговоре с Николаем Афанасий не рассказал даже Екатерине Матвеевне, еще больше затаился, надеясь, правда, в душе, что Николай все же доложит начальству насчет моря — и рыбу еще как-либо спасут.

А мартовское солнышко между тем долго себя ждать не заставило. Словно наверстывая упущенное, оно выкатилось на небо, веселое, помолодевшее за зиму, быстро разогнало низкие февральские тучи, обогрело дома и землю.

В лесу в это время все оживало, возвращалось к жизни, Начинали тенькать синицы: «теле-воз, теле-воз, бросай сани — бери воз», по-новому стучали в своих кузницах дятлы, готовились кочевать дальше на север снегири. По утрам на лесных опушках было синим-сине от весеннего, настоянного на хвое и молодых березах воздуха. Дышишь этим воздухом и никак не можешь надышаться, никак не можешь стронуться с места, чтоб идти в темнеющую глубь сосновых боров и ольшаников.

Афанасий просыпался теперь особенно рано, седлал Горбунка, и они отправлялись с ним в объезд. Горбунок с удовольствием ломал копытами хрупкий кружевной лед на лужах в ручьях, пускался иногда веселой рысью, пофыркивал, звенел уздечкою.

Море оставалось у них за спиной. Они старались на него не оглядываться, старались не слушать, как кричит над ним, предчувствуя скорую добычу, воронье, как перекликаются друг с дружкой рыбаки, которые тянулись теперь к морю с самого раннего утра…

С каждым днем эти крики и эти переклички становились все громче, все слышимей. Иногда они даже будили Афанасия раньше намеченного срока. Он поднимался, выглядывал в окошко на море в надежде, что, может быть, за ночь там что-либо изменилось: прошел от края до края ледокол или начальство наконец-то установило диковинные машины-аэраторы, чтобы те пробивали водой лед.

Но ничего на море не менялось. Занесенное снегами, теперь уже по-мартовски почерневшими, рыхлыми, оно беспомощно плескалось подо льдами, не в силах сломать их, не в силах спасти всех своих подводных обитателей.

Володя на лед не шел. Он отсиживался дома, мрачный и несговорчивый. Афанасий пробовал его расшевелить, звал на море:

— Давай сходим. Может, сообща что и придумаем, время еще есть.

— Никуда я не пойду! — отказывался Володя.

— Ну, и что, пускай все гибнет?

— Пускай, — еще больше мрачнел Володя и убегал в боковушку к Петьке. Но через минуту он выходил назад и садился напротив Афанасия: — Я, знаешь, что сделаю?

— Что?

— Достану тола да как рвану!

— Не смей! — тут же вмешивалась в разговор Надежда. — Если рванешь, я сразу уеду домой.

Афанасий принимал сторону Надежды и начинал осторожно уговаривать Володю:

— Ты действительно не вздумай. А то посчитают за браконьерство да еще посадят.

— А это что, не браконьерство?! — тыкал Володя рукой на море.

Самое страшное началось в последнюю мартовскую субботу. Еще только чуть-чуть занялся, посерел краешек неба, а рыбаков на море уже было видимо-невидимо. Афанасий напоил Горбунка, положил ему сена, а потом тоже не выдержал и пошел на море, захватив на всякий случай пешню.

Боясь поскользнуться на весеннем подтаявшем льду, он пробирался к морю осторожно, проверяя пешней каждый шаг. И вдруг возле самого берега столкнулся с Володей. Одет тот был совсем не по-рыбацки: в старых кирзовых сапогах, в военном бушлате, оставшемся у него еще от армии, и в такой же видавшей виды военной шапке.

Поздоровались они молча, не глядя друг на друга, словно были виноваты во всем том, что творилось сейчас на льду. Так же молча пошли они по ледяной тропинке, отгоняя от себя воронье, которое, осмелев, крутилось прямо под ногами.

А на море уже кипела работа. От рыбаков и воронья было черным-черно, как после ледового побоища…

Афанасий и Володя, по-прежнему не говоря друг другу ни слова, обошли несколько рыбацких компаний, заглядывая в проруби и рюкзаки. Картина везде была одна и та же. Мелкую рыбу, плотвичку и красноперок, никто уже не брал, ее либо выбрасывали на лед, либо отгребали едва живую в прорубях подальше в сторону, ожидая, пока вынырнет рыба покрупнее. Ловили подсаками, сетями, которые забрасывали прямо под лед, кое-кто примерялся даже поставить в проруби вентеря, приспособить диковинную новую снасть, прозванную рыбаками «телевизором».

Но больше всех удивил Афанасия и Володю юркий, суетливый мужичишка, заехавший на лед подводою. Пока его старый, запряженный в сани-розвальни мерин жевал сено, мужичишка перебегал от проруби к проруби и ловко орудовал остями. Выбирал он рыбу только самую крупную и увесистую. Точным, хорошо заученным ударом мужичишка бил ее в загривок, мгновение держал в воде, а потом на радость толпившимся рядом ребятишкам победно выбрасывал к саням. Убитой, окровавленной рыбы там лежало, наверное, уже пуда три, но мужичишка никак не мог угомониться, все ширял и ширял остями в прорубь.

Афанасий не выдержал, подошел к нему поближе и спросил:

— И что ты будешь с ней делать?

— Как что?! — хохотнул мужичишка, опираясь, словно Нептун, на ости. — Солить! Вон, вишь, бочонок на санях стоит?

Афанасий еще раз взглянул на подводу и только теперь заметил прикрытый сеном бочонок. Вернее, даже не бочонок, а самую настоящую пятнадцативедерную бочку, кованную новенькими железными обручами. Ничего не скажешь, мужичишка, судя по всему, был человеком расчетливым, запасливым, коль сразу смекнул обзавестись под дармовую добычу такой бочкой. Хотя, конечно, не рыбак он, не охотник. Настоящие рыбаки на заморенных сазанов и лещей не позарятся. Им подавай рыбу живую, хитрую, чтоб поохотиться за ней всласть, померзнуть на холодном ветру, помокнуть под дождем.

— До следующего замора хватит? — опять не выдержал, поддел мужичишку Афанасий.

— Хватит! — залился тот веселым смешком. — Еще и останется!

Афанасий хотел еще что-либо сказать мужичишке, но тот, подхватив сети, метнулся к проруби, где вынырнула полуживая килограммов на пять щука.

— Пошли, — позвал Афанасий за собой Володю, хотя сам толком не знал, куда и зачем нужно идти на этом запруженном народом, пропахшем рыбой и гнилью море…

Но Володя с места не сдвинулся. Он вдруг снял рукавицы, бросил их на лед и попросил Афанасия:

— Дай пешню!

— Зачем? — удивился тот.

— Дай, тебе говорят!

Ничего не понимая, Афанасий передал Володе пешню и стал ожидать, что будет дальше.

Володя отошел чуть в сторону, отгреб сапогом попавшую под ноги красноперку… и вдруг с такой силой всадил пешню в лед, что дубовый, недавно только вставленный Афанасием черенок прогнулся и опасно затрещал возле самого основания.

— Ты что делаешь?! — попробовал остановить Володю Афанасий.

— А ничего! — крикнул в ответ тот и опять со всего размаха ударил пешнею.

Остановить его теперь уже было невозможно, да, наверное, и не надо. Афанасий прикрылся рукавицей, чтоб крупные, иногда величиной с кулак льдины случайно не поранили лицо, и стал молча наблюдать за Володей. А тот, ни на минуту не останавливаясь, не давая себе даже самой маленькой передышки, все бил и бил пешней. Вода уже хлюпала ему на сапоги, на бушлат, ледяные осколки секли по рукам, но он не обращал на это никакого внимания. Через каких-нибудь десять-пятнадцать минут у его ног образовалась громадная прорубь, к которой тут же устремилась из морской затхлой глубины рыба. Она ходила кругами, билась о край льдины, приподнималась над водой, как будто хотела побольше вдохнуть мартовского напоенного весной и солнцем воздуха.

Еще минуты две-три Афанасий стоял, ничего не делая, никак не помогая Володе, а потом побежал к знакомым рыбакам за пешней. Всей рыбы, конечно, они с Володей слабыми своими силами не спасут, но пускай уцелеет десяток, пусть сохранится две или даже одна рыбина — и то польза. Глядишь, на следующий год она расплодится, расплывется по морю, и будет у Афанасия с Володей настоящая рыбалка, честно добытый улов, будет и рыбный пирог.

Но вытребовать у мужиков пешню Афанасий не успел. В проруби среди ледяного крошева и мертвых красноперок вдруг показалась голова громадной, неведомой Афанасию рыбы. Володя тоже заметил ее, перевел дыхание и склонился над водой:

— Судак, что ли?

— Да откуда он тут возьмется? — засомневался Афанасий.

— Не знаю. Но погляди, какая голова…

Еще мгновение, и судак, наверное, перевернулся бы животом вверх, но тут к проруби, расталкивая рыбаков, подбежал мужичишка с остями. Не давая никому опомниться, он громко, по-разбойничьи присвистнул, хохотнул, а потом ловко занес ости и ударил ими судака в спину. Судак в последний раз трепыхнулся, вздрогнул всем телом и замер. Ледяная вода вокруг него помутнела, окрасилась кровью, две-три рыбины из последних сил метнулись от удара под лед. Рыбаки не успели даже ахнуть, как мужичишка поднял судака на остях высоко над головой, притопнул резиновым мокрым сапогом и понес добычу к саням, подмигивая и приговаривая бежавшему на зрелище народу:

То не лед трещит,

Не комар пищит,

То кум до кумы

Судака тащи́т!

Дальние, не видевшие всего случившегося и ничего толком не понимающие рыбаки подзадоривали мужичишку, кто-то бросился ему на помощь и подхватил начавшие было клониться под тяжестью ости, кто-то даже притопнул вслед за ним:

И пить будем,

И гулять будем,

А смерть придет —

Помирать будем!

Но потом от одного рыбака к другому побежал слух: «Судак! Мужик судака поймал!» Не верить этому слуху было невозможно — окровавленный, почти метровой длины судак лежал на санях, заботливо притрушенный сеном. Подбоченясь, мужичишка празднично ходил возле него, красовался перед народом. Толпа теснила его к саням, гудела, но недолго. Вскоре рыбаки спохватились и, забыв о мужичишке, который так и не успел досыта накрасоваться, кинулся к лункам и снастям, теперь уже стыдясь своей прежней добычи.

Володя, крепко сжимая в руках пешню, двинулся было на мужичишку, но Афанасий придержал его за рукав:

— Брось ты их всех к чертовой матери! Пошли!

— Иду, — остановился Володя и воткнул пешню в лед.

Отряхиваясь от воды и ледяной крошки, он посмотрел на приникших к своим лункам рыбаков, а потом повернулся к Афанасию и сказал с какой-то ранее не слышимой в его голосе обидой:

— Видел бы все это Николай Афанасьевич!

— А что толку! — измученно вздохнул Афанасий, ни капли не щадя сейчас Николая, да и себя тоже…

Они вступили на ледяную тропинку, ведущую к дому, и пошли по ней, еще издалека заметив, что на берегу их ждут Надежда и Екатерина Матвеевна.

Тропинка петляла между лунок и уже порядком осевших снежных сугробов, иногда уходила далеко в сторону, сворачивала, огибая какую-либо полынью. Афанасий время от времени оглядывался назад на море и, сам не зная зачем, искал глазами удачливого мужичишку, заловившего судака. Тот по-прежнему трудился на дармовой рыбной путине: перебегал от одной проруби к другой, тыкал туда остями, что-то кричал рыбакам, матерился…

Надежда, увидев Володю мокрым и обледенелым, принялась было ругать его, но Екатерина Матвеевна тут же остановила ее, заступилась и за Володю, и за Афанасия:

— В море всякое бывает… Привыкай.

Надежда в ответ лишь вздохнула, да с тем они и пошли к дому…

* * *

Лед держался на море еще целых две недели. Ходить, правда, по нему было уже опасно: он расползался прямо под ногами, проседал, но с места не трогался, простору и воздуха задохнувшейся рыбе не давал. Лунки и проруби, набитые в первые дни замора, возле которых рыба находила хоть какое-то спасение, теперь затягивались на ночь хрустким голубоватым ледком. Он иногда держался до самого обеда, и рыба совсем задыхалась под ним, гибла.

Но весна день за днем все же брала свое. И вот наконец-то пошел разлив. Вода затопила Володин гараж, гуляла по пляжам и даже поднялась в нескольких местах на гранитную городскую набережную. Оно и неудивительно: зима ведь была и снежной, и морозной да и держалась, считай, до середины апреля…

В первый же день разлива Афанасий вышел к морю и едва не повернул назад, не сделав и десятка шагов. Ни разу в жизни не видел он подобного зрелища. Морская ледяная волна при каждом своем накате выбрасывала на берег останки заморенной рыбы. Были здесь почти метровые судаки и щуки, были сазаны и лещи, красноперки и толстолобики, встречались даже караси и лини, которых замор достал на самых глубинах. Все это теперь догнивало на берегу, перепутанное какими-то чернильно-синими, тоже гниющими водорослями. Прожорливое, ненасытное воронье, отпугивая своим криком только что вернувшихся к морю чаек, безнаказанно бродило по побережью, затевало драки за каждую рыбью голову, хотя их тут было несметное количество. Летняя заводская потрава по сравнению с замором казалась теперь Афанасию просто мелким несчастным случаем…

Несколько раз на берегу появлялось на нежно-сизых «Волгах» какое-то начальство, ворошило рыбьи останки, молчаливо поглядывая на море, которое после такой зимы, судя по всему, надо было брать под опеку, лечить, выхаживать, как нелюбимое, но все ж таки появившееся на свет дитя… Замечал среди этой толпы Афанасий и Николая…

Вслед за начальством потянулись к морю бульдозеры, самосвалы и зимние снегоочистительные машины. Они начали сгребать рыбьи останки вместе с водорослями и увозить их куда-то далеко за город, где в оврагах были мусорные свалки.

Но никакие машины не поспевали за морем. Оно все гнало и гнало на берег мертвую рыбу, выбрасывало на пляжный песок судачьи скелеты, головы, раскачивало и било о гранитную набережную разбухших толстолобиков и лещей.

К началу июня, когда морские заливы и бухточки затянулись первой, еще неопасной ряской, стало и того хуже. Рыба теперь догнивала прямо в воде, отравляя ее и поганя. Сладковатый, тошнотворный запах висел над морем, над побережьем, где рядом с комарьем роились целые сонмы зеленых раздобревших мух. Они не давали никому прохода, то припадая к какой-либо кости, нещадно терзая ее со всех сторон, то поднимаясь вверх зелеными пугающими тучами. Даже черные беспрерывно галдящие возле моря вороны и те сторонились этих туч, стараясь переждать жару где-либо в тени деревьев или изб.

К ночи все вроде бы немного успокаивалось, затихало. Но тогда начиналась другая незадача. По побережью из одного края в другой носились стаи бродячих одичавших собак. Разыскивая себе добычу, они рылись в рыбьих костях, затевали бесконечные драки, а потом усаживались возле самой воды и начинали тоскливо, по-волчьи выть.

Афанасий несколько раз выходил на них, вооружившись палкой, но они человека не особенно-то и боялись, отбегали чуть в сторону, скалили зубы и опять начинали выть — еще тоскливей и протяжней… Афанасий даже собирался попугать их ружьем, пока они не натворили какой-либо беды, звал с собой Володю. Но тот лишь махнул рукой:

— Пусть воют!

Понять Володю, конечно, можно. Не того он ожидал от моря, не на то надеялся. Вот теперь и переживает, и мучается. Неудавшееся это море не дает ему жизни. А тут еще домашние дела не ладятся. Петька, за всю зиму ни разу не болевший, с началом лета вдруг рассопливился, расхлюпался, что ни день, то у него температура. Надежда и Анна Митрофановна совсем с ног сбились: отпаивают его липовым чаем, медом, без конца зовут в дом участковую врачиху Лидию Васильевну, молоденькую, только в прошлом году присланную в Старые Озера после института. Она слушает Петьку трубкой, прощупывает какие-то железки, выстукивает пальцами и каждый раз говорит одно и то же:

— Это все от климата, от вашего моря.

— При чем тут море? — защищается Володя, но врачиха разойтись ему не дает, тут же обрывает:

— А при том! Гниль здесь, комары, вот дети и болеют.

Анна Митрофановна подливает масла в огонь, ругает Володю, будто это он виноват, что возле Старых Озер залили море:

— Речки им было мало, воды! Теперь вот хоть захлебнитесь!

А Надежда под шумок всякий раз гнет свое:

— Уедем отсюда к нам. Там сухо, Петька перестанет болеть.

— Никуда я не уеду, — кипятился Володя. — Дом и Старые Озера не брошу.

— Да уж дом, — плачет Надежда. — Вода поверх полов идет.

Володя сразу замолкает. Сказать ему на это нечего: что правда, то правда. С весны вода подступила к самому фундаменту, а потом захлюпала и под полом. Про погреб же и совсем говорить не приходится — затопило его вровень со ступеньками.

Заканчиваются ссоры у Володи с Надеждой и Анной Митрофановной всегда одинаково. Устав, от их слез и попреков, Володя бежит в гараж, спускает на воду «Летучего голландца» и уходит на нем далеко в море. Из окошка Афанасию хорошо видно, как яхта, опасно кренясь то в одну, то в другую сторону, вначале носится по самой стремнине, а потом становится на якорь и часами маячит на горизонте.

Надежда долго крепится, сидит в доме, но вскоре не выдерживает, кутает поплотней Петьку и выходит на берег моря. Несколько раз она пробует кричать, звать Володю, но разве докричишься в такую даль, разве дозовешься. Петька, ничего не понимая, плачет, жмется к матери. Анна Митрофановна забирает его в дом, грозится со двора Володе:

— Я тебе покажу море!

Афанасий вздыхает и начинает одеваться.

— Пойду выручать! — говорит он Екатерине Матвеевне.

— Иди, — отпускает его та, — хватит им ссориться.

Захватив весло, Афанасий потихоньку идет к своей плоскодонке, разворачивает ее в море и не спеша гребет к «Летучему голландцу».

Вода вокруг по-прежнему мутная, темная, затянутая возле берега ряской и тиной. Время от времени из-под этой тины все еще выныривают рыбьи останки, полусгнившие, черные. Афанасий отбивается от них веслом, стараясь как можно скорее выбраться на середину моря, где вода уже прояснилась, посвежела, где пахнет, как в давние времена, рекой и лугом.

Уговаривать Володю всегда приходится долго. Он молчит, таится, никак не может перебороть своей обиды. Афанасий подступает к нему и так и эдак: то утешает, то начинает стыдить — мол, ссоры ваши с Надеждой ссорами, а парня не мучайте, у него вся жизнь еще впереди…

В конце концов Володя сдается, разворачивает яхту и уходит к берегу, где Надежда, чувствуя себя виноватой, встречает его уже не слезами, не плачем, а улыбкою. О чем они говорят, Афанасий не знает. Давая им время окончательно помириться, он не торопится, гребет медленно, тихо, слушает море…

Никто, конечно, не ожидал, что с морем случится такая незадача. Газеты писали вначале только о хорошем: и воды будет вдоволь, и климат улучшится, и урожаи пойдут самые высокие. Одни заглавия тогда в газетах чего стоили: «Море плещется», «Ах, море, море, волна под облака», «Синее море, белый пароход», «Чайки над морем», «Море на вахте»… Володя все эти газеты собирал, приносил Афанасию, чтоб тот по-стариковски не ворчал, набирался ума, веры. А теперь заглавия в газетах пошли совсем иные, все чаще в них встречаются слова «проблемы», «прогнозы»: «Проблемы водохранилища», «Проблемы ветрового и волнового режима», «Прогнозы заиления», «Синезеленые водоросли», а то и совсем невеселые: «Вопросы без ответов» И что самое интересное: вначале, когда море только затевали строить, статьи в газетах писало в основном начальство, и такое, как Николай, и повыше, что ни подпись, те зам. или зав., главный инженер, а ныне пошли ученые — доктор технических наук, доктор географических наук, профессор. Где они были раньше, почему не тревожились с самого первого колышка?! Хотя, наверное, были и, наверное, тревожились, но ведь жизнь как устроена: у докторов, у профессоров в руках одна наука, а у начальства, что там ни говори, а все ж таки власть, и в конечном итоге все решает начальство.

Володя собирает газеты до сих пор. Сразу после замора принес Афанасию одну, центральную, ткнул пальцем на четвертой странице:

— Читай!

Афанасий подсел поближе к окошку, надел очки, глянул вначале на заглавие: «Уроки моря», потом на картинку, где была изображена заморенная рыба на берегу их водохранилища, и лишь после этого начал читать громко и выразительно, чтоб все слышала и понимала Екатерина Матвеевна:

— «Несколько телеграмм и звонки «приезжайте немедленно» заставили спешно ехать в командировку.

Причиной волнения многих людей была гибель рыбы. Вскрылась река, и половодье вместе с мусором выбросило к берегам вороха рыбы. Полной картины бедствия я не застал, однако даже следы того, что случилось, заставляли проезжавших вдоль берега останавливаться — в воде кверху брюхом плавали огромные судаки, сазаны, щуки. «В дни, когда все это началось, берег завален был рыбой. Мы даже не предполагали, что в нашем «море» столько ее развелось. И вот сразу все обратилось в мусор. Видеть эту картину было невыносимо больно». Так рассказывают очевидцы. Мертвую рыбу на грузовиках отвозили от водоема. Сейчас вороны и чайки доклевывают на песке подсыхающих судаков. Но случившееся продолжает всех волновать. Как это произошло? В чем причина? Как избежать повторения бедствия? Ответы на эти вопросы пока не получены. Для выяснения всех обстоятельств гибели рыбы создана комиссия. Однако для избежания кривотолков и фантастических предположений уже теперь можно назвать вероятные причины случившегося.

В русском языке давно существует слово «замор». Оно означает гибель рыбы от недостатка в воде кислорода. Чаще всего заморы бывают зимой, когда вода, покрытая снегом и льдом, не насыщается кислородом. Рыбе нечем дышать. Она устремляется к лункам, прорубям, трещинам и промоинам, ко всем местам, где вода соприкасается с воздухом и получает живительный кислород.

Большие реки, чистые и глубокие водоемы заморам, как правило, не подвержены. Иное дело искусственные «моря». Зеркало воды тут немалое, но мелководье, растительность, отсутствие тока воды делают их уязвимыми не только в суровые зимы, но даже и летом при долгом безветрии, когда вода кислородом не насыщается. Большое «цимлянское море» два года назад подверглось опустошительному замору. И только серьезные меры и бдительность предотвратили беду в минувшую зиму…»

Афанасий перевел дыхание, украдкой из-под очков посмотрел на Володю, который за все это время не проронил ни слова, молча сидел на краешке стула. Афанасий вздохнул и принялся читать дальше:

— «Местное море», о котором идет разговор, сооруженное несколько лет назад по причине острой нехватки воды для промышленности, оказалось особенно уязвимым. Причины этому: крайнее мелководье, почти сплошные поля водной растительности, плохо очищенная вода, спускаемая промышленностью, исчезновение и обмеление притоков реки, где рыба могла бы найти убежище от удушья. При этих условиях первая же суровая зима сделала свое дело.

Если не принять мер, бедствие неизбежно повторится. Это искусственно созданное море без «искусственного дыхания» в суровые зимы обходиться не может. В этом убеждает опыт «цимлянского моря» и ряда других хранилищ воды. «Искусственное дыхание» — это аэрация воды с помощью насосов, прямое насыщение воды кислородом, прокладка во льду каналов, устройство прорубей, полыней.

«Местное море» не является зоной промышленного лова. О рыбе должны заботиться рыболовы-любители, городские власти и, конечно, городская промышленность, ради которой водохранилище и построено. Создавая с помощью нынешней техники водоемы и другие искусственные образования окружающей нас среды, мы создаем системы, иногда не способные к автономному жизнеобеспечению. Логика требует с помощью техники же сохранить эту жизнеспособность. «Местное море» — как раз такой случай. Без «кислородной подушки» жизнь в этом «море» потухнет. Технические средства для поддержания здоровья воды большой промышленный город, несомненно, может найти, но нужна, конечно, энергичная организующая рука, кровная заинтересованность в том, чтобы «море» радовало, а не огорчало людей.

Бедствие этого года — серьезный урок. Можно его объяснить отсутствием горького опыта в этом районе. Теперь налицо этот опыт, и если подобное повторится, то придется говорить уже о безответственности…»

Афанасии, опять немного передохнув, дочитал последние строчки, где говорилось, что начальство не очень-то спешит поправлять дела с мором, и отложил газету в сторону. Он обдумывал про себя прочитанное, прикидывал, как будет с морем дальше. А Володя вдруг загорелся, приступил с вопросами:

— Как думаешь, дядь Афанасий, поможет?

— Кто его знает, — призадумался Афанасий, — газета все-таки центральная, к ней прислушаются.

Но сам он, по правде говоря, здорово сомневался. Конечно, к следующей зиме эти самые аэраторы установят, поприжмут заводы насчет очистительных сооружений, а вот как быть с водорослями, с илом, с тем, что у Володи в доме вода по-прежнему идет поверх пола, да и у Афанасия не лучше — погреб у него тоже по весне отсырел, хранить в нем ничего нельзя, вода подступила к самому сараю. Горбунок и Красавка от этого стали по ночам волноваться, бить копытами. Афанасию приходилось выпускать их во двор, где пока вроде было сухо.

В общем, дела были невеселые, но жизнь шла, не останавливалась. В колхозе отпахались, отсеялись и уже подумывали об уборке: как-никак на дворе июль — макушка лета.

Афанасий отошел немного душой, стал почаще выходить в море на плоскодонке. Когда рыбачил, а когда просто так по старой привычке плыл из края в край. Морская волна, посвежевшая, чистая, раскатисто билась о борт лодки, ломалась под рыбацким веслом и бежала дальше к берегам, к пляжам, где в эти июльские дни всегда было многолюдно. У Афанасия несколько раз промелькнула даже мысль: а может, он зря ополчается против моря, против Николая… Всякое новое дело вначале всегда принимается с трудом, с оглядкой, а после, смотришь, без него уже и не обойтись…

Под такую вот хорошую минуту Афанасий и решился съездить в город к Николаю. Не век же им жить бирюками, от людей уже становится стыдно: в прежние годы Николай каждое воскресенье был в Старых Озерах, а теперь не появляется. Володя вон уже, признаться, надоел Афанасию: почему да отчего Николай Афанасьевич не едет? А как ему объяснишь — отчего…

Афанасий заранее наметил день для поездки, наказал Екатерине Матвеевне приготовить внукам деревенские подарки и ждал теперь того дня с особым нетерпением… Но совсем неожиданно поездка у него сорвалась. Возвращался однажды Афанасий из леса и повстречал на дороге своего ровесника Андрея Борисенко. Афанасий остановил Горбунка, намереваясь поговорить с Андреем, перекинуться с ним словом-другим. Но тот вдруг прошел мимо, едва-едва кивнув головой.

— Ты чего это не здороваешься? — даже опешил Афанасий. — Или обиду какую таишь?

— Таю, — задержался на минуту Андрей.

— И какую же, если не секрет?

— А чего тут секретничать. Вода у меня под половицами хлюпает, печь размокла, а кто виноват?

— Кто? — не сдержался, обронил Афанасий.

— Да ты же со своим Николаем и виноваты — море вы строили.

Афанасий осекся, замолчал, вдруг вспомнив, что ведь не первый Андрей так с ним разговаривает, что еще с весны многие староозерские мужики начали как-то сторониться его, обходить и даже здоровались так вот — нехотя. Афанасий не придавал тогда этому значения, думал: весна, народ занятый, уставший — не до разговоров. А оно, выходит, вон что! Раньше никогда такого не было. Все-таки Афанасий человек в Старых Озерах заметный — один объездчик на всю округу — и мужики его всегда привечали, возле сельсовета ли он появится, в колхозной ли конторе. А с весны, чуть подойдет Афанасий, они сразу по одному, по два — и разошлись…

Афанасий хотел было вначале оставить Андрея и ехать дальше, но потом собрался с силами, ответил ему так, как никому еще в Старых Озерах не отвечал:

— Николай — это одно, а я — другое! И пока, между прочим, тоже здесь, на берегу моря живу.

— Вот именно — пока, — поймал его на слове Андрей. — А чуть прижмет посильнее — и уедешь в город, в сушь да в тепло…

— Не уеду!

— Помяни мое слово — уедешь. А мне вот деваться некуда. Мои дети в Старых Озерах возле вашего моря живут, рыбку с печи ловят…

Что правда, то правда: все три сына Андрея жили в Старых Озерах, работали механизаторами. С меньшим, Васей, Николай ходил в один класс и сидел, помнится, за одной партой. Потом, конечно, пути-дороги их разошлись. Николай в институте учился, в Узбекистане работал, а Вася все дома и дома, из Старых Озер всего на три года в армию и отлучался. С Николаем он, правда, дружбы не терял: и на рыбалку с ним ходил, и машину ремонтировать помогал, и у Афанасия все, бывало, спрашивал: «Коля когда приедет?» А теперь что-то помалкивает, теперь их дружба, видно, врозь пошла…

Ну, как можно было ехать Афанасию в город после такой встречи с Андреем, о чем разговаривать с Николаем, как с ним мириться?! Никуда он, конечно, не поехал, отложил все на потом, на осень. Екатерину Матвеевну пришлось Афанасию впервые в жизни обмануть, сказать: мол, Николай сейчас в командировке — звонил он ему от Ивана Алексеевича…

А с морем вдруг приключилась еще одна беда. И на этот раз совсем уже, казалось бы, нежданная. В верховьях реки, при самом ее впадении в море, прорвалась труба на нефтебазе. Авария случилась ночью, в самое глухое предрассветное время, и, пока спохватились, пока чинили пробоину, в море вытекло несколько десятков тонн мазута.

С утра староозерцы высыпали на берег. Темное, медленно расползающееся пятно с каждой минутой все ближе подплывало к Старым Озерам. От него несло керосинным запахом, который, смешиваясь с запахом гниющих водорослей и тины, все плотнее и плотнее окутывал деревенские улицы и дома.

— Погибель какая-то, — отступали подальше от морской, уже маслянистой волны старушки.

Иван Алексеевич метался по берегу, не зная, что делать, кому звонить, у кого искать защиты от этого неожиданного горя. В прежние годы о нефтебазе в Старых Озерах никто толком и не слыхивал. Стояла она далеко-далеко от реки, на самой окраине города, заботливо обсаженная тополями и вербами. Но море подступило почти вплотную к ней. Многие посадки пришлось вырубить, и теперь приземистые, серебряно сияющие на солнце наливные башни стали хорошо видны из Старых Озер. В дни открытия моря об этом с восторгом писала молодежная газета: мол, новый индустриальный пейзаж открылся древним левобережным селам. Никто, конечно, тогда и подумать не мог, что этот пейзаж обернется вдруг таким несчастьем.

Афанасий и Володя, так и не дождавшись от Ивана Алексеевича каких-либо распоряжений, спустили на воду лодку и поплыли навстречу мазутному пятну. Лодка вначале скользила легко, стремительно, хотя и оставляла за собой при каждом взмахе весла синий, идущий масляными кругами след. Но вот она достигла мазутного разлива и сразу завязла, притормозила свой бег, словно наткнулась на мель. Афанасий даже пожалел было, что пустился в это необдуманное плаванье: ничего они с Володей тут не сделают, а перевернуться или завязнуть могут запросто. Никому ведь из них не приходилось раньше плавать по таким погибельным волнам и по таким просторам…

Но Володя упрямо, безостановочно греб веслом, забирая все больше и больше влево, к камышовым прибрежным зарослям.

— Ты чего туда? — не понял вначале его намерений Афанасий.

— Так ведь там птичьи гнездовья, — передохнул на мгновение Володя, — Надо бы посмотреть.

Афанасий в душе обругал себя: как же это он сам не сообразил, что птицам сейчас в камышовых зарослях приходится особенно трудно. Молодняка, правда, там уже нет, он давным-давно поднялся на крыло, готовясь к осеннему перелету, но все равно и чайки, и утки туда наведываются, ищут себе корм, ночуют на торфяных кочках.

Перекинув весло на другую руку, Афанасий стал помогать Володе, и вскоре лодка, с трудом пробравшись сквозь плотный мазутный покров, в котором уже плавала мертвая, перевернутая вверх животом рыба, ткнулась в первую кочку. Афанасий оттолкнулся от нее, пытаясь направить лодку в узенькую, пробитую рыбаками в камышах протоку, и вдруг увидел в нефтяной болотной жиже погибшую чайку. Она покачивалась на черной негнущейся волне, широко раскинув крылья, словно хотела удержать ими эту волну, не пустить ее к берегу, где еще было чисто и свежо, где глянцево блестел на солнце речной песок и, не тронутая еще мазутной пеной, зеленела осенняя трава.

Володя повернул чайку веслом, в надежде, что, может быть, она еще живая, что ее удастся как-либо спасти, но было уже поздно — чайка, наверное, погибла еще ночью, задохнувшись в мазутном потоке, и теперь ее грязные, слипшиеся перья безжизненно свисали, никак не откликаясь на порывы ветра.

Володя склонился над чайкой, собираясь поднять ее в лодку, чтобы после, на берегу, зарыть в землю, но Афанасий остановил его, заметив среди кочек еще несколько погибших птиц. Всех их все равно не соберешь, не захоронишь. Он опять начал разворачивать лодку в протоку, успокаивая Володю, который материл и море, и строителей, и нефтяников. Лишь изредка Афанасий поднимал голову вверх, чтоб поглядеть на двух-трех живых чаек, которые испуганно носились над камышами, не рискуя садиться на воду.

Вообще Афанасий еще с весны заметил, что чаек в этом году прилетело на море гораздо меньше, чем в прошлом. Должно быть, не понравилось им заросшее ряской и синими водорослями мелководье, потравленная рыба, не понравилась стоячая, загнивающая вода. Да и места эти не стали еще для них родными. Весною, правда, Афанасий утешал себя: мол, ничего, вот народится здесь у чаек новое потомство, обзаведется оно семьями и будет после прилетать каждый год к своим гнездовьям, на родину, как это делают все птицы. Но, видно, родина родиной, а жизнь — жизнью…

Афанасий потихоньку греб веслом, перекидывая его из одной руки в другую, с печалью поглядывая на затопленные мазутом, почерневшие камыши, которые уныло покачивались на ветру и уже не звенели, как в прежние времена, а лишь откликались на каждый накат волны приглушенным тяжелым гулом. Тут, не дай бог, кто по неосторожности обронит окурок или спичку, и тогда пойдет полыхать такой огонь, такой пожарище, что никакими силами его не потушить — сгорят не только камыши и прибрежные лозы, а и все Старые Озера. Афанасий хотел было поделиться своими опасениями с Володей, но тот вдруг замер с высоко занесенным веслом и прошептал, показывая куда-то в камыши:

— Слышишь?

Афанасий тоже остановил весло на замахе, но ничего как будто не расслышал и даже не понял, о чем это Володя. И лишь минуту спустя, когда с моря опять налетел нефтяной, забивающий дыхание ветер, он явственно различил птичий жалобный писк.

— Чирок, — сразу определил Афанасий.

— А может, чайка, — засомневался Володя.

— Нет, чирок, — еще раз прислушался к писку Афанасий и тут же повернул лодку в камыши.

Володя стал помогать ему, разгребать камыши веслом, отталкиваясь от заросших густой осокой кочек. Писк то вновь раздавался, жалобный, зовущий, то затихал, надолго прерывался, и тогда Афанасий с Володей придерживали лодку, чтоб не сбиться с пути.

Так они плыли несколько минут, напряженно прислушиваясь к жалобам чирка, боясь, что его писк, прервавшись в очередной раз, больше не повторится. Но он повторился, еще более жалобливый и тонкий, уже как будто даже не писк, а плач, по-детски беспомощный и тихий.

Прошло еще несколько томительных мгновений, пока он наконец-то раздался совсем рядом. Володя осторожно пробрался в нос лодки, примял веслом камыш, и они увидели чирка, еще по-настоящему не окрепшего, родившегося лишь нынешней весной. Он сидел на торфяной, чуть выступающей из воды кочке, весь перемазанный мазутом, мокрый. Увидев людей и лодку, чирок встрепенулся было, расправил крылья, собираясь взлететь, но они тут же у него опали под нефтяной несмываемой тяжестью. Переступив с лапки на лапку, чирок попытался прижать крылья к телу, но сил на это у него уже не хватило — крылья безжизненно повисли и стали медленно сползать по мокрой, тоже залитой мазутом осоке в воду.

Афанасий подогнал лодку к самой кочке, и Володя осторожно взял чирка в руки. Тот никак не сопротивлялся, не пробовал вырваться, голова у него поникла, склонилась. Чувствовалось, что сейчас чирку совсем худо, что ничего он уже не боится, ни людских голосов, ни всплеска весел, ни дальнего городского шума.

Пока Афанасий разворачивал лодку, чтобы гнать ее к берегу, где чирка можно будет отмыть возле колодца, Володя пробовал отпаивать его из маленького жестяного ведерка, в котором осталось немного воды после вчерашней рыбалки. Но у чирка уже не было сил даже на то, чтоб сделать один-два глотка. Тогда Володя приоткрыл ему клюв и начал вливать туда воду тоненькой медленной струйкой. Чирок сглотнул один раз, потом другой — и чуть-чуть ожил, потянулся к ведерку сам. Пил он жадно, далеко вытягивая худую серенькую шейку, после каждого глотка с удивлением поглядывая на Володю. Напившись, чирок устало повалился на дно лодки, тяжело задышал, но потом собрался с силами и, приподнявшись на лапках, принялся чистить перышки. Он провел по ним клювом, как делал это не раз, как научила его еще с весны мать, но ничего у него не получилось — клюв соскользнул с крыла, залитого нефтяной маслянистой жидкостью. Чирок опять задохнулся и запищал так жалобно и так просяще, что Афанасий не выдержал и начал уговаривать его:

— Потерпи немного, потерпи, сейчас приедем.

Он еще с большей силой налег на весло, чувствуя, как оно сгибается в тяжелой, черной даже здесь, на середине моря, воде. Лодка от этого шла рывками, забирая то в одну, то в другую сторону, опасно кренясь и раскачиваясь. Хорошо еще, что море было спокойное, что волна набегала невысокая, слабая.

Володя тоже взялся за весло, должно быть почувствовав, что Афанасию одному сейчас с лодкой не справиться. Вдвоем они ее быстро выровняли, направили к берегу, где возле Афанасьевого дома виднелся старый, с журавлем наперевес колодец. Чирок сидел в лодке смирно, тихо, не пытаясь даже приподняться на лапки; голова его то совсем склонялась к порожку, то чуть-чуть вздрагивала, и тогда Афанасий с Володей опять слышали его писк и жалобу. Казалось, чирок предупреждал их, что если лодка и дальше будет плыть так медленно, то он может и не выдержать…

Как только лодка коснулась обрыва, Володя сразу подхватил чирка на руки и побежал с ним к колодцу. Афанасий кое-как подтянул лодку на песок, чтоб ее не унесло волною, и поспешил следом, на ходу снимая весь мокрый от пота пиджак.

Пока Володя бережно укладывал чирка на густую приколодезную траву, Афанасий набрал полное ведро воды.

— Поливай! — скомандовал Володя, подставив под ведро сложенную лодочкой ладонь.

Афанасий налил туда воды, невольно дивясь, какая она чистая и прозрачная после морской, прогнившей, залитой мазутом. А чирок тем временем уже тянулся к Володиной ладошке светло-коричневым узенько раскрытым клювом. В одно мгновение он выпил всю воду и скосился на Володю, прося еще. От этого его взгляда Володя немного даже растерялся, но потом перехватил у Афанасия ведро и поднес его к чирку. Опять вытянув вперед шею, чуть приподнимаясь на все еще шатких лапках, тот начал пить взахлеб, разбрызгивая и проливая воду на землю.

— Ну, хватит тебе, хватит, — улыбаясь, пожурил его Афанасий. — Ишь разошелся!

А Володя уже принялся поливать воду чирку на спину и крылья, смывать самый верхний нефтяной налет. Но оказалось, что сделать это не так-то просто: вода скользила, скатывалась по слипшимся перьям маслянистыми, похожими на шарики каплями, а чирок как был в иле и мазуте, так и оставался. Лишь после третьего или четвертого ведра его спина и крылья чуть-чуть очистились и распушились. Чирок пофыркивал, сам подставляя под струю то одно, то другое крыло, смешно разворачивался в образовавшейся луже, вздрагивая всем телом, стараясь как можно скорее освободиться от липкой угарной грязи.

Постепенно возле колодца начал собираться народ. Первыми обнаружили чирка мальчишки. Мешая Афанасию и Володе, они обступили его со всех сторон, стали совать кто кусочек хлеба, кто пучок травы-гусятника, а кто даже купленное неподалеку в магазине печенье, хотя чирку было еще явно не до еды.

Вслед за мальчишками заспешили к колодцу и взрослые. Вначале появились женщины с ведрами и коромыслами в руках, а потом подошли и мужчины, обеспокоенные неожиданным шумом и сборищем.

Женщины, завидя чирка, сразу на все лады заохали, забеспокоились:

— Надо же, бедняга, живой!

Они тут же взялись помогать Афанасию и Володе, принесли широкое оцинкованное корыто, горячую воду, забрали чирка и начали купать его в самом настоящем шампуне, словно малого непослушного ребенка. Чирку вначале это не понравилось, он запищал, забился в корыте, расплескивая мыльную воду, но после смирился, должно быть поняв, что зла ему тут никто не причинит.

— Вы в парную его, девчата, в парную, — задели женщин мужики.

— Можно и в парную, — ответили те. — Глядите, что наделали с птицей.

От шуточного этого и вроде бы неуместного разговора всем стало на душе как-то легче, все словно на минуту забыли, что на морском берегу в камышах таких вот погибающих чирков, наверное, не один десяток…

Теплую воду в корыте меняли несколько раз, бегали в дома за новой, потом опять промывали чирка возле колодца и вот наконец-то чистенького и насухо вытертого ветошью посадили на пешеходную тропинку.

Вначале он сидел тихо, не подавая никаких признаков жизни, должно быть все еще не веря в свое спасение. Но вскоре приподнялся на лапках и стал прихорашиваться, приглаживать клювом взъерошенное оперенье. Женщины, подбадривая его, опять заулыбались, повеселели:

— Гляньте, прямо-таки жених женихом!

Мужчинам, судя по всему, такое сравнение не понравилось. Они отошли чуть в сторонку от колодца и, доставая папиросы, принялись обсуждать злополучную эту аварию на нефтебазе. А чирок между тем уже делал первые шаги по тропинке. Мальчишки сопровождали каждое его движение одобрительным гулом, посыпали на тропинку принесенное из дома просо, крошили хлеб, манили за собой. Но неожиданно их игра прервалась — возле колодца появилась бродячая вислоухая собака, должно быть, одна из тех, которые воют по ночам на берегу моря и не дают староозерцам покоя. На нее тут же прикрикнули, отгоняя подальше, но собака лишь отошла на несколько шагов и с удивлением стала наблюдать за людьми и чирком, ничего, наверное, не понимая в происходящем. Вот он — чирок, добыча, а вот — люди, охотники, но ведут они себя как-то странно: за чирком не гонятся, не стреляют по нему, не ловят… Предупреждая людей, собака подала было голос, заволновалась и даже шагнула вслед за чирком, но потом, не дожидаясь окрика, сама замерла, села на траву и только теперь, кажется, догадалась, что чирок этот какой-то необычный, совсем не похожий на тех, за которыми она охотилась, когда еще жила при хозяине.

Мужчины поведение собаки одобрили, бросили ей кусок хлеба, оброненный мальчишками, и даже похвалили:

— Ишь ты, чует…

— А то нет, — поманил Афанасий собаку. — Живое все-таки существо.

Он тоже подобрал кусочек хлеба и положил возле своих ног. Собака послушно подошла, принюхалась. Афанасий погладил ее, почесал за ухом, окончательно примиряя с людьми и чирком, который уже совсем бодро вышагивал по тропинке, подбирая просо и крошки хлеба.

Мальчишки манили чирка за собой, норовя увести его к домам, но он неожиданно остановился, настороженно приподнял голову, словно к чему-то прислушиваясь, а потом вдруг расправил крылья и, гулко шлепая по тропинке лапками, начал разбегаться. Мальчишки, освобождая ему дорогу, сразу кинулись врассыпную, потеснили взрослых, едва не сбив с ног замешкавшегося Володю. Возле колодца поднялся такой шум и гвалт, что можно было подумать, не случилось ли какое-нибудь несчастье.

Чирок разбегался гораздо дольше, чем того требовалось для взлета. То ли он по-прежнему еще не верил, что остался жив и может подняться в небо, то ли ему просто не хотелось расставаться с людьми, с песчаной, посыпанной просяными зернами тропинкой и, конечно же, с колодцем, где такая чистая и студеная вода. Но вот наконец-то тропинка закончилась. Чирок в последний раз мощно оттолкнулся от нее и взлетел над толпой, обронив на землю несколько сереньких пушистых перышек. Афанасий опасался, что он сейчас повернет к морю и умчится назад в камыши, где его теперь уже наверняка ожидает неминуемая гибель. Но чирок по-самолетному лег на крыло, развернулся к Старым Озерам и, сделав на радость мальчишкам прощальный круг над колодцем, умчался в закатное небо на дальние торфяные болота, которые начинались сразу за Великими горами.

Мальчишки, сколько можно было бежать, бежали за ним следом, подбрасывали вверх фуражки, кричали что-то вдогонку. Рядом с ними мчалась с веселым лаем и визгом бродячая осмелевшая собака. Она радовалась, кажется, не столько полету чирка, сколько тому, что мальчишки приняли ее в свою компанию, что не прогоняют от себя, а даже наоборот, бегут наперегонки, как в детские ее, давно забытые годы… Когда же мальчишки остановились и, прикрываясь ладошками от солнца, начали следить за улетающим все дальше и дальше чирком, собака тоже вдруг замерла на дороге, подняла вверх голову и, затаив на мгновение дыхание, с какой-то необъяснимой завистью посмотрела ему вслед.

Проводив первого спасенного чирка, Афанасий с Володей опять столкнули лодку на воду и поплыли к камышам, где в мазуте и торфяном иле погибали десятки, а может, и сотни таких же попавших в беду птиц. Когда лодка была уже на середине моря, Афанасий оглянулся на берег и с удивлением обнаружил, что вслед за ними к камышам плывут на плоскодонках еще несколько староозерских мужиков. Афанасий по-мальчишески обрадовался этому и указал на плоскодонки Володе:

— Смотри, подмога!

— Давно бы пора, — ответил тот и крикнул мужикам: — Левее берите, левее!

Мужики сразу поняли его и начали забирать влево, обходя стороной темное нефтяное пятно.

Вечер уже надвигался на море. И без того черное, мрачное, оно еще больше потемнело: камыши гудели глухо и надсадно, скрадывая изредка доносившиеся оттуда птичьи голоса.

Афанасий и Володя пробирались между торфяных кочек осторожно, медленно, прислушиваясь к каждому звуку и писку, боясь пропустить где-либо притаившуюся полуживую птицу. Староозерские мужики, глядя на них, быстро сообразили, что и как надо делать, и уже через каких-либо полчаса лодки их кишмя кишели от уток и чаек.

Афанасий и Володя тоже отыскали несколько чирков, перемазанных, как и тот первый, мазутом, едва дышащих, жалких. Пока Володя отпаивал их из ведра, Афанасий тихонько правил лодкой. И вдруг он увидел зрелище, которое поразило его больше, чем погибающие чирки, хотя, казалось бы, ничего особенного в нем и не было. На черном от нефтяной пены листке кувшинки сидела такая же черная, залитая грязью лягушка. Дышала она тяжело, через силу, широко открывая рот, заваливаясь на сторону, отчего листок начинал тонуть, зачерпывать новую порцию пены. Афанасий протянул руку, чтоб снять лягушку с листка и посадить в лодку, где ее можно будет отмыть и спасти, но она испуганно прыгнула в маслянистую ржавую воду. Вряд ли второй раз лягушка выберется из-под нефти на листок, отогреется на закатном солнышке, чтоб после, перепрыгивая с кочки на кочку, добраться до берега и пережить там, в зарослях густой влажной травы, это нежданно навалившееся на камыши несчастье. Афанасий проследил, как по воде расходятся и тут же гаснут под нефтяной тяжестью круги, образовавшиеся от прыжка, и только теперь подумал о том, что ведь кроме птиц и рыбы в море живет еще множество другой живности: лягушек, водяных паучков, ручейников, улиток — и кое-кому из них предстоит сейчас, наверное, погибнуть, потому как природа сама не придумала еще защиты от подобной беды.

А Володя тем временем уже поворачивал лодку к берегу. Был он теперь тоже весь перемазанный мазутом, грязный и, судя по всему, уставший донельзя не столько от тяжелой весельной работы, сколько от переживаний, которые совсем измучили его за сегодняшний день. Но Володя не подавал виду, греб напористо, мощно, мчал лодку, обгоняя всех староозерских мужиков, к берегу, где женщины и мальчишки принимали спасенных птиц и несли обмывать их к колодцу.

Вскоре на берегу образовался настоящий птичий базар, многоголосый, шумный. Афанасий, глядя на него, вначале радовался: сколько спасли, сколько отстояли от гибели птиц, но потом радость его прошла, ее решительно вытеснили мысли мрачные, невеселые — а ведь сколько погубили на этом море всего живого по своей глупости и поспешности до сегодняшнего гибельного дня? И в первую очередь, конечно, реку…

С мазутом боролись целую неделю. Уже в первый день на помощь староозерским мужикам подоспели из города на автобусах студенты, приплыли на резиновых надувных лодках рыбаки, среди которых Афанасий с удивлением обнаружил того бойкого мужичишку, который бил во время замора рыбу остями. Теперь он торопливо греб маленькими пластмассовыми весельцами, ловко орудовал подсаком, накрывая им притаившихся на кочках уток. Резиновая его лодка-амфибия появлялась среди камышей то там, то здесь, и всюду мужичишка находил заморенных уток, словно у него было на них какое-то особое чутье. Женщины сразу заметили его старание, наперебой расхваливали, принимая на берегу спасенных птиц. Мужичишка расцветал от каждого женского слова, подбоченивался и даже пробовал заигрывать, отправляясь в очередной рейс:

— Меня тоже выкупайте, погибаю, как рыба.

— Ах ты, селезень! — смеялись над ним женщины, но мужичишка не сдавался, весело подмигивал своим обидчицам и сталкивал лодку на воду.

Женщины успокаивались, принимались за дело, но время от времени все же поглядывали на мужичишку. А тот опять подбоченивался и не то кричал, не то пел высоким раскатистым голосом, явно стараясь доказать, что обидеть его не так-то просто:

Летят утки,

Летят утки

И два гуся…

В ответ женщины затаенно посмеивались, похохатывали, легко разгадывая веселые намеки птицелова.

Вдруг из-за деревьев к берегу подвернула легковая машина. Афанасий сразу признал в ней черную Николаеву «Волгу» и подался чуть назад за колодец, не желая сейчас при народе встречаться с сыном.

Машина остановилась почти возле самой воды, вспугнув нескольких, уже задремавших было чирков. Николай отдал какое-то распоряжение шоферу, а потом широко распахнул дверцу и вышел к староозерцам.

— Здравствуйте! — как-то необычно громко и напористо поздоровался он сразу со всеми.

Афанасий ожидал, что народ сейчас ответит ему открыто и дружно, как всегда это делал, когда Николай появлялся в Старых Озерах где-либо на людях. Но толпа встретила его слова лишь глухим настороженным ропотом. Тогда Николай, стараясь не придавать этому никакого значения, подошел к Ивану Алексеевичу и подал ему руку:

— Здравствуйте!

— Здорово, — не сказал, выдавил из себя Иван Алексеевич. — Чего приехал?

— Да вот, слышу, беда у вас, решил проведать…

— Беда, — еще больше помрачнел Иван Алексеевич, — и немалая…

Толпа начала окружать их плотным кольцом, все дальше и дальше оттесняя Николая от машины. Он несколько раз оглянулся на нее, словно ища там защиты, а потом смело и вроде бы решительно вступил в разговор с Иваном Алексеевичем:

— Помощь никакая не нужна?

— А ты вот народ спроси, — кивнул на толпу Иван Алексеевич, — что ему от тебя нужно?!

Николай приподнял голову, посмотрел на староозерцев, поочередно задерживая на каждом взгляд, и опять спросил с улыбкой и вызовом:

— Так я слушаю!

По толпе снова пробежал ропот, на этот раз уже не такой глухой и сдержанный; послышалась где-то в задних рядах недовольная женская разноголосица, готовая вот-вот перейти в крики и плач.

Афанасий тоже окинул взглядом староозерцев и вдруг ясно и отчетливо понял, что вот, кажется, и настал для Николая срок держать перед народом ответ, и не так, как он привык делать это в последние годы, сидя в президиуме за длинным столом, а с глазу на глаз, когда ничем от этого народа не отгородишься: ни трибуной, ни красной скатертью…

— А ты не слушай, — стараясь перекричать женский гомон, подступил Иван Алексеевич поближе к Николаю. — Ты иди посмотри по домам, как мы живем по твоей милости, как гнием в воде! Посмотри, поживи с нами, а потом будешь разговаривать!

Афанасий ожидал, что Николай в ответ на это промолчит или хотя бы сделает вид, что ему во всем понятны беды староозерцев и он постарается как-либо помочь им, но Николай, кажется, и не думал уступать Ивану Алексеевичу.

— Я в этом не виноват. Были допущены ошибки при изыскательских работах. Потом строителей поджимали сроки…

— Слышали?! — повернулся к староозерцам Иван Алексеевич. — Их сроки поджимали! А нас теперь жизнь поджимает, давит, да так, что пикнуть не можем!

Толпа после минутного молчания взорвалась новым криком, сжалась еще плотней. Отстраняя женщин, в первые ряды вышли староозерские мужики, среди которых Афанасий заметил Андрея Борисенко, вместе с тремя своими сыновьями. Володя, который все это время стоял рядом с Афанасием, тоже начал пробираться поближе к Ивану Алексеевичу.

Разговор начал приобретать совсем неожиданный поворот. Уж кого-кого, а староозерских мужиков Афанасий знал. До поры до времени они сговорчивые, тихие, а иссякнет у них последнее терпение — и уже ничем их не остановишь, никак не повернешь назад.

Николай староозерских мужиков тоже хорошо знал и, когда они вышли в первые ряды, сразу, наверное, почувствовал, что одним разговором вечер сегодня не обойдется… Он снова оглянулся на машину, но она одиноко темнела на берегу, заслоненная от него многолюдной толпой и притихшим птичьим базаром. Прямо на глазах у Афанасия Николай как-то сразу поник, сгорбился. Он потерянно стоял перед староозерцами на своем крошечном теперь пятачке, словно тот заморенный, залитый мазутом чирок…

Вынести это Афанасий был уже не в силах. Отстранив по-ночному темных, напряженных мужиков, он твердо вышел на середину круга.

Толпа замолчала, затихла, и в этом безмолвии было слышно, как тяжело и загнанно дышит Николай. И тогда Афанасий, сняв шапку, попросил староозерцев:

— Отпустите его, мужики.

На какое-то мгновение слова Афанасия повисли в воздухе, не находя ответа и отклика, но потом стали передаваться из уст в уста, побежали по толпе встревоженным говором и затихли где-то на побережье… Первыми дрогнули, давая Николаю дорогу, женщины, а за ними на два-три шага отступили и мужики. Николай минуту помедлил, словно решая, идти ему или нет по темному людскому коридору. Но потом все-таки пошел, глубоко проваливаясь в песке, тоже молчаливый и напряженный, как и все староозерские мужики. С каждым шагом он все больше распрямлялся, поднимал голову и ни разу за все это время не оглянулся на Афанасия, который так и продолжал стоять перед народом с зажатой в кулаке шапкой…

Дверцей машины Николай хлопнул совсем уже уверенно и резко, опять встревожив полусонных чирков. Звук от этого хлопка, казалось, навсегда завис над Старыми Озерами. Но была в нем одна лишь обида и злость, а вот правоты никакой не было…

* * *

Окончательно море очистилось от мазута лишь к началу октября. Поднявшаяся в верховьях после осенних дождей река подпитала его свежей, чистой водой. Разгулявшийся ветер, помогая едва бьющемуся на середине моря течению, погнал нефтяную пену к плотине, а оттуда уже к настоящему Черному морю, мимо притихших на берегах реки, молчаливых, но уже наслышавшихся о староозерской беде деревень и сел.

За все это время Николай больше в Старых Озерах ни разу не появлялся. Афанасий и Екатерина Матвеевна, словно сговорившись, тоже старались о нем не вспоминать.

Лишь однажды, сидя возле окошка и поглядывая на фотографию Николая, которая всегда висела у них на стене, Екатерина Матвеевна не выдержала и тяжело со слезами в голосе вздохнула:

— Жалко мне его.

— А мне, думаешь, не жалко? — ответил ей Афанасий, тоже чувствуя, как обида и жалость к сыну давят ему горло, не дают дышать. Но он поборол себя и, как мог, успокоил Екатерину Матвеевну: — Сам виноват. Так с народом нельзя…

Екатерина Матвеевна снова вздохнула и даже заплакала, но разговор на этом у них и оборвался…

Афанасий начал готовиться к зиме. Первым делом оглядел погреб, покрытый травою мокрицею, позеленевший внутри от сырости. Как только начались дожди, Афанасий стал замечать, что мокрое пятно за бочками растет прямо на глазах. Точно так же, как и у Володи, вода подступала из-под земли, пробивалась сквозь цементный пол, сквозь кирпичные, старинной, еще дедовской кладки стены. Афанасий пробовал отводить воду по дренажам и канавкам, но ничего из этой затеи не получилось — вода все прибывала и прибывала. Картошку и морковь пришлось перенести в кладовку. Но это, конечно, был не выход — до первых холодов они там продержатся, а потом придется тащить все в дом. Бочки с соленьями Афанасий пока оставил в погребе, соорудив для них по Володиной подсказке настоящий фундамент. Но и тут у него полной уверенности не было — вряд ли они простоят до весны, вода ведь потихоньку сочится и сочится…

Не лучше обстояло дело и с сараем, где томились в темноте Горбунок и Красавка. Воды там вроде бы не было, конек и корова стояли на сухой свежей подстилке, но везде в сарае чувствовалась сырость, которая шла по утрам изморозью, застывала на стенах и подсохах настоящим инеем. Надо было что-то придумывать, как-то утеплять, высушивать сарай или вообще переводить скотину поближе к дому на высокое место, может быть, даже в сенцы, где у Афанасия были настелены на дубовых подмостниках крепкие деревянные полы. И особенно волновался Афанасий за Горбунка. Красавка, та вроде бы держалась, а Горбунок что-то начал чахнуть. Еще с лета Афанасий заметил, что Горбунок припадает на задние ноги, прихрамывает и редко теперь пускается рысью — больше идет шагом, мелким и осторожным. В дороге с ним стало одно мучение. То и дело Горбунок останавливается, болезненно переступает с ноги на ногу, мнется, в Великих горах не стоит, как прежде, на солнышке, не греется, а норовит поскорее лечь где-нибудь под осиной и затихнуть.

Афанасий сводил Горбунка к ветеринару. Тот оглядел конька со всех сторон, выслушал, а потом, немного посомневавшись, вынес приговор:

— На бойню ему пора. Старость, она, брат, не радость, ревматизм и все прочее…

Афанасий тогда вроде бы согласился с ветеринаром: годы, конечно, у Горбунка немолодые, но дело тут вовсе не в возрасте — в сухое место надо Горбунка, в тепло, и весь ревматизм как рукой снимет. Но где его найдешь, это тепло — кругом ведь вода, сырость…

Ко всему вроде бы уже привык Афанасий, живя возле моря. Но под осень, когда начались первые холода, подстерегло его еще одно огорчение.

Проплывая как-то на плоскодонке мимо старой Благовещенской церквушки, он вдруг обнаружил, что ее золоченные в прежние времена маковки и колокольня накренились в сторону Великих гор и, казалось, вот-вот начнут падать. Афанасий вначале этому не поверил, думал: может быть, это какой-либо обман зрения. Он отплыл на середину моря, чтоб посмотреть на церквушку издалека, проверить себя. Но и отсюда, из самой морской стремнины, было хорошо видно, что церквушка клонится к Великим горам, оседает левым крылом в землю. Тогда Афанасий причалил к берегу и начал обследовать церквушку со всех сторон, заглядывать в ее окна и подвалы.

Церквушка эта была памятна для Афанасия. Здесь, говорят, его крестили, сюда он бегал мальчишкой в вербное воскресенье за «святою» лозой, здесь озорничал тайком от родителей во время всенощной, здесь же перед самой войной обвенчался с Екатериной Матвеевной. В то давнее теперь время молодые не стали противиться родителям, согласились на все, что те требовали — им главное было, чтоб скорее вместе… Но теперь, на старости лет, они, признаться, не жалеют об этом венчании. Запомнилось оно им. И не столько тем, как водил их священник вокруг аналоя, как держали над их головами свадебные венцы, сколько тем, что на миру, при народе поклялись Афанасий и Екатерина Матвеевна любить и беречь друг друга до самой старости, до последнего своего часа. Обещание их оказалось крепким, через все испытания они прошли: через войну и горе, через всякие послевоенные беды и неурожаи, а вот ни разу не огорчили, не обидели один другого…

Закрыли церквушку уже в пятидесятые годы. Так и то сказать, последний попик оказался совсем уж человеком никчемным — пьющим. На что старушки терпеливые в вере, а и те, глядя на него, жаловались: «Господи, за что ж нам такое наказание?!» Церквушку хотели было вначале разрушить, взорвать, как в те времена не раз, говорят, делалось в других местах. Но потом удержались, сняли только позолоту с куполов да и оставили в покое…

А не так давно вдруг оказалось, что церквушке этой цены нет. Что она едва ли не самая древняя во всей округе да еще и построена и расписана какими-то известными мастерами.

Церквушку кинулись ремонтировать: поставили леса, завезли кирпич и дерево. А потом неожиданно все застопорилось на долгие годы: то ли денег не хватило, то ли еще по какой причине…

Но надежда все-таки у староозерцев жила. Думали они: рано или поздно, а дело все же с места стронется, церквушку отремонтируют, и станет она опить глядеться в ясные воды золочеными маковками.

Надеялся на это и Афанасий.

И вот — на тебе — падает церквушка, оседает в землю, и ничем ее уже, судя по всему, не спасешь.

Афанасий это сразу понял, как только заглянул в церковные окна. Весь подвал в ней был затоплен грунтовыми водами, штукатурка во многих местах пообвалилась, святые лики, рисованные мастерами на стенах, глядели скорбно, уныло. Несло из церковных окон, словно из Володиного погреба, гнилью и тленом.

Афанасий отошел к колокольне, окинул ее взглядом от затопленного основания до самой макушки, до дубовых нестареющих перекрытий, на которых когда-то висели колокола. Голова у него закружилась, глаза от высокой поднебесной синевы затуманились, и Афанасию показалось, что колоколенка еще больше накренилась и куда-то плывет, падает, обгоняя осенние дымные облака.

— Чего ищешь? — неожиданно окликнул его кто-то за спиной.

Афанасий оглянулся и увидел перед собой крохотного, высохшего, как сосновая щенка, старичка Гулену. Грешным делом, Афанасий думал, что он давным-давно помер, а он, надо же, топает еще понемногу, живет…

— Да вот, любуюсь, — со вздохом ответил Афанасий.

— Полюбоваться есть на что, — оперся рядышком на посошок Гулена. — Вишь, какая была красавица?

Афанасий невольно улыбнулся его словам, хотя, признаться, на душе у него было совсем невесело. Какая уж тут красавица, один след остался от ее прежней красоты.

Гулена стоял рядом и, чувствовалось, ожидал продолжения разговора, беседы. Афанасий не стал его обижать, спросил с интересом и уважением:

— А ты здесь что делаешь?

— Я-то? — весь встрепенулся Гулена. — Я охраняю теперь.

— И кого же, если не секрет?

— Церковь, понятно. Читай, что вон там на таблице написано.

Афанасий подошел к церковному крылечку и чуть в стороне над окном обнаружил дубовую доску, на которой были выжжены слова:

Памятник архитектуры XVI века.

Охраняется государством.

— Ну, и долго ты собираешься охранять?! — крикнул он Гулене, боясь, что тот не расслышит.

— А пока не помру.

— Тогда живи подольше. Тут охраны на две жизни хватит.

— Это мы запросто, — все-таки, должно быть, не понял Афанасиевых слов Гулена. — Это нам ничего не стоит.

Он вдруг сорвался с места и бойко засеменил по тропинке к домам, наказав Афанасию ждать его.

Афанасий остался один. Он еще раз посмотрел на колокольню, еще раз заглянул в церковный подвал, где грунтовые воды плескались вровень с узенькими, похожими на бойницы окошками, и совсем опечалился. Ну, ладно, гибнут везде по побережью дома, народ разбегается из них кто куда. В город вон, газеты пишут, требуется переселить почти две тысячи семей. И все ж таки дело это поправимое. Рядом с уже построенными кварталами возведут новые, людей туда переселят, спасут. Старики и старухи, конечно, поплачут, погорюют по бывшим своим дедовским подворьям, а потом и привыкнут. Человек ко всему привыкает… А вот как быть с такими строениями, как эта церквушка?! Заново их теперь уже не отстроишь, не возведешь! Неужто Николай и другие начальники об этом ни разу не подумали, когда только затевали свои дела с морем?.. Ведь память людская живет в этих церквушках, красота… Но, стало быть, не подумали, коль допустили их до такого вот разрушения…

Пока Афанасий стоял так на бугорке, словно на лобном месте, Гулена вернулся назад, придерживая в одном кармане бутылку вина, а в другом — два граненых полустаканчика.

— Ну что, причастимся? — весело засуетился он.

— Да я что-то не хочу, — попробовал отказаться Афанасий, по Гулена опять слов его не расслышал, ловко разлил вино и уже стоял с полустаканчиками наготове:

— Бери! Замочим строение, чтобы стояло, не падало.

— Оно и так уже замочено по самые окна, — усмехнулся Афанасий.

— Бери, бери, — ехидно подмигнул ему Гулена, давний любитель выпивок и гульбищ. — Наше дело охранное — главное, чтоб замки были целы!

Афанасий снова усмехнулся, чокнулся с Гуленой, который нетерпеливо тянулся к нему своим полустаканчиком, и выпил.

Вино показалось ему каким-то приторным, переслащенным, но он не сказал об этом Гулене, осторожно приладил полустаканчик на крылечке и спросил:

— Как живешь-можешь, дед Гулена?

— Ого-го, Афанасий Ильич, — весело повел посоловелыми глазами тот. — Живу-здравствую!

Афанасий постоял немного рядом, закусывая вино краюшкой хлеба и луком, которые заботливый Гулена тоже достал из кармана, а потом перевел разговор на другое:

— Начальство здесь какое-либо бывает?

— Чего? — приставил к уху ладонь Гулена.

— Начальники, говорю, сюда какие-нибудь наведываются? — повторил Афанасий.

— Ах, начальники! А как же — наведываются. Иван Алексеевич приезжает, папироски мы с ним курим…

— А Николай мой не бывает? — чуть помедлив, спросил Афанасий.

— Не-е, ни разу не был, — тоже не торопясь ответил Гулена и опять засуетился возле бутылки, начал разливать по второму полустаканчику.

Афанасий слушал его безумолкную скороговорку насчет жизни и веселья, не всегда к месту вставлял слово-другое, а сам все смотрел и смотрел на церквушку, вспоминая и детские свои игры, и венчание с Екатериной Матвеевной, и скорбные деревенские отпевания, которые тоже свершались здесь же, под этими сводами…

Второй полустаканчик Афанасий выпил поспешно, торопливо и, не дав Гулене как следует разговориться, вдруг пошел назад к лодке по топкой, заросшей подорожником тропинке.

Гулена кричал ему что-то вслед, махал посошком, но Афанасий не отзывался. Он быстро столкнул лодку на воду, навалился на весло и начал выгребать подальше от берега. Оглянулся назад он лишь на самой середине моря, откуда церквушка казалась совсем уже маленькой, а Гулену и вовсе не было видно…

* * *

Володя заходил теперь к Афанасию совсем редко. В доме у него по-прежнему не ладилось. Петька все болел и болел, рос худеньким, бледным, как картофельный росток. Надежда, глядя на него, тоже чахла, худела. Володю она больше не корила, не настаивала на отъезде, а лишь молча, в одиночку плакала.

А тут еще Анна Митрофановна… Летом, пока было сухо, вёдрено, она крепилась, помалу хлопотала возле дома, помогая Надежде обихаживать Петьку. С началом же дождей, осени совсем расхворалась, стала жаловаться на боли в ногах, в пояснице, а потом вовсе слегла и запросилась в город, к старшей дочери. Володя, как мог, отговаривал ее, приводил в дом Лидию Васильевну, но ничего не помогло — мать стояла на своем: хочу в город, в тепло, пропадите вы пропадом со своим морем! Пришлось Володе смириться. Выпросил он у Ивана Алексеевича легковую машину и отвез Анну Митрофановну в город.

Несколько дней после ее отъезда в Володином доме все было вроде бы спокойно и мирно, а потом опять пошли разлады. Надежда осмелела и все настойчивей стала звать Володю к себе домой. Володя не сдавался: все, мол, образуется, надо только пережить осень, потерпеть еще самую малость… А осени этой, кажется, не было ни конца ни краю. Дожди шли без перерыва, моросили и моросили с утра до вечера. Вода в горнице у Володи подступила к самым половицам, они разбухли, стали коробиться, не помогали никакие обогреватели и угли, которые Володя начал расставлять по углам на листах жести. От них лишь исходил угарный древесный запах, который тут же смешивался с сырым, похожим на пар в предбаннике воздухом, зависал вначале под потолком, тоже отсыревшим, мокрым, с отвалившейся кое-где штукатуркой, а потом расползался по всему дому сизоватым прогорклым дымом…

Надежда от этого дыма несколько раз опасно угорала и теперь, как только Володя начинал заниматься с углями, убегала вместе с Петькой в дом к Афанасию. Екатерина Матвеевна усаживала их за стол, поила чаем, угощала Петьку вареньем. Беседы у Надежды и Екатерины Матвеевны всегда были об одном и том же — о море: как жить возле него, как спасать Петьку от простуды, как уговорить Володю уехать.

Афанасий старался участия в этих беседах не принимать. Посоветовать что-либо дельное он не мог, а сидеть просто так, слушать в общем-то справедливые женские обиды у него не хватало терпения. Он выходил из дому и шел к морю, которое бушевало и пенилось в осенней промозглой слякоти. Иногда Афанасию казалось, что морю тесно и нехорошо среди берегов и оно хочет выплеснуться на простор, на деревенские огороды и улицы, где так свежо и чисто, где сейчас, в осеннюю пору, цветут в палисадниках астры. Но выплеснуться ему не дано…

С утра до вечера море было теперь совершенно пустынным, никто не рисковал плавать по нему, ни рыбаки, ни лодочники. Одни лишь чайки да воронье бездумно носились над его просторами, кричали и спорили, отнимая друг у друга небогатую добычу. Редко когда проносилась по морю моторная лодка не очень нужного сейчас рыбнадзора, да трубил, возвращаясь домой полупустым, прогулочный пароходик.

Зато все чаще и чаще стал появляться в последние дни в море одинокий Володин парус. Иногда почти до самой темноты маячил он далеко на горизонте в туманной мороси, какой-то тусклый и почерневший от дождей. Надежда теперь не жалела Володю и не ждала его, как бывало раньше, на берегу, а лишь изредка поглядывала на море и затаенно вздыхала, прижимая к себе поплотней Петьку:

— Пусть мокнет! Пусть… раз не хочет уезжать отсюда!

Чем бы все это у них закончилось, никому неизвестно.

Может, помирились бы со временем, нашли какой-либо выход, а может, наоборот, развелись бы, расстались навсегда — молодежь на эти дела сейчас быстрая, решительная… Но повернулось все по-другому…

Однажды под вечер, когда Афанасий только что приехал из леса и сел ужинать, Надежда забежала к ним в дом совсем встревоженная, перепуганная.

— Ну, что там у вас случилось, что стряслось? — начал расспрашивать ее Афанасий.

— Петька заболел, — сдерживая слезы и рыдания, ответила Надежда.

— Простуда небось?

— Не-ет, — зашлась в плаче Надежда.

— А что же тогда?

— Малярия! Лидия Васильевна говорит, что малярия.

— Господи, да откуда она у нас? — усадила Надежду на диван Екатерина Матвеевна.

— Не знаю…

Афанасий не стал больше утешать Надежду, он снял с вешалки брезентовый плащ и, кутаясь в него от дождя, пошел в дом к Володе, чтоб самому на месте поглядеть, что она там за малярия. Лидия Васильевна наговорить может всякого, ей лишь бы попугать Володю с Надеждой, заставить их поскорее уехать из Старых Озер. Хлопот ведь с ними Лидии Васильевне много: к Петьке надо ходить и днем, и ночью, если вдруг поднимется у него температура. Да и врач она еще так себе, всего лишь второй год после института. Малярии этой самой небось в глаза не видела.

Афанасий зашел в дом к Володе, бросил возле порога плащ и сразу — в боковушку, к Петьке. Володя остановил его, подал знак:

— Тише, вроде бы уснул.

Афанасий потихоньку на цыпочках подошел к Петькиной кроватке, поглядел на его личико, бледненькое, почти бескровное, на темненькие кружочки под глазами и вздохнул:

— Похоже, Володя, малярия.

— А может, все-таки что другое? — попробовал сомневаться Володя. — Может, грипп какой-либо?

— Нет, вроде бы малярия, — опять вздохнул Афанасий, хотя и понимал, что сейчас, наверное, лучше было бы обмануть Володю, поддержать в нем сомнение и недоверие к Лидии Васильевне.

Но этим уж горю не поможешь! Заберут Петьку в больницу в инфекционное отделение, а там врачи опытные — малярию эту разгадают в один миг, и Володе будет еще хуже. Времени тут терять нельзя, Петьку немедленно надо увозить из Старых Озер.

Афанасий отошел к окошку, начал смотреть на улицу, на затянутое осенней моросью водохранилище, начал думать и размышлять: что же будет здесь дальше, как будут здесь жить староозерцы через пять, десять, через двадцать лет?.. Ничего хорошего ему в голову не приходило, и он уже собрался было вернуться назад к Володе, чтоб зря, по-пустому не надрывать себя, не мучить. Но в это время в дом забежали, укрываясь от дождя под одним платком, Надежда и Екатерина Матвеевна. Володя замахал было на них руками, уговаривая не шуметь, но Надежда вдруг накинулась на него с рыданиями и криком, стала теснить к двери:

— Ну, что, дождался?! Дождался?!

Володя молча отступал от нее, не пытаясь никак оправдываться и защищаться. А Надежда все теснила его и теснила:

— Дождался?! Да?! Дождался?!

Казалось, еще немного, и она набросится на него с кулаками, которые все время держала крепко сжатыми, готовыми и к нападению, и к защите…

От ее крика и плача Петька проснулся, жалобно захныкал, заворочался под одеялами. Надежда, оставив Володю, сразу подбежала к нему, склонилась над кроваткой. Ей на помощь поспешила Екатерина Матвеевна. Афанасий тоже заглянул в боковушку.

Про Володю все на время забыли. Он стоял возле двери весь какой-то потерянный, напряженный, молча наблюдал за Надеждой и Петькой. Афанасий несколько раз украдкой посмотрел на него, боясь, как бы он не натворил сейчас каких-либо новых глупостей. И не ошибся…

Володя вдруг резко метнулся к двери, хлопнул ею со всего размаха так, что задребезжали в окнах стекла, и выбежал на улицу.

— Куда он? — выпрямилась над кроваткой Надежда.

— Не знаю, — растерялся на мгновение Афанасий, а потом побежал вслед за Володей, стараясь понять, что тот намерен делать.

Но Володя где-то пропал, словно растворился в предвечерних дождливых сумерках. Афанасий выглянул на улицу, забежал за сарай, на огород — Володи нигде не было…

И вдруг Афанасий увидел его на берегу возле гаража. Отбросив далеко в сторону рыбацкие снасти, брезент и старые паруса, Володя спускал на воду «Летучего голландца».

— Ты что это надумал?! — крикнул ему на бегу Афанасий. — Что надумал?!

Но Володя в ответ лишь махнул рукой, подналег на яхту, сталкивая ее в воду, потом как-то боком, по-кошачьи вспрыгнул на нее и стал разворачивать в море.

— Володя! Вернись, вернись, я кому говорю! — закричал Афанасий.

Но «Летучий голландец» уже набрал ветра, уже мчался вперед, рассекая холодную вечернюю волну, опасно кренясь полотнищами, раскачивался и уходил все дальше и дальше от берега.

Минуту спустя вслед за Афанасием к гаражу подбежала Надежда. Увидев Володю далеко в море, она взобралась на ступеньку и точно так же, как Афанасий, стала звать Володю, просить его вернуться назад.

— Во-ло-дя! Во-ло-день-ка! — сквозь слезы кричала она. — Вернись! Вернись, я прошу тебя!

Порывом ветра ее слова относило в сторону, они терялись среди осенних, приготовившихся к зиме деревьев, среди домов и сараев, гасли в пустынных предзимних огородах. Устав кричать и плакать, Надежда еще несколько минут молча следила за парусом, а потом вдруг прислонилась к Афанасию и как-то совсем не по-девчоночьи пожаловалась ему:

— Да что ж это делается, дядя Афанасий?! Что творится?!

Афанасий прижал ее к себе, стал укрывать полой плаща от ветра, гладил по голове, утешал, намеренно уводя разговор в сторону:

— Все обойдется, подожди немного…

Надежда теснее прижалась к нему, затихла под плащом. Афанасий, не уставая, продолжал гладить ее по голове, а сам все следил и следил за парусом, который то совсем исчезал в темных, бушующих волнах, то опять появлялся, словно выныривая из морских свинцовых глубин.

Дождь неожиданно прекратился. Далеко на закате в разрывах туч показался и тут же померк краешек огненно-чистого уходящего солнца. В его лучах парус в последний раз мелькнул, осветился, будто обновляясь, обретая новую силу, а потом в одно мгновение потух, затерялся в зыбкой вечерней темноте.

Стараясь разглядеть его, не упустить из виду, Афанасий подошел поближе к воде, но паруса нигде не было. Казалось, осенняя ночь, холодные, лениво перекатывающиеся волны, морской туман навсегда поглотили его, спрятали — и теперь уже кричи не кричи, а «Летучий голландец» никогда не вернется.

За спиной у Афанасия плакала Надежда. Она села на ступеньку, обхватила колени руками и, устало раскачиваясь, выговаривала что-то бессвязное, жалобное.

— Успокойся ты, успокойся, ради бога, — попросил ее Афанасий. — Сейчас мы его вернем!

Он побежал к пристани, начал торопливо отвязывать лодку, чтобы плыть в темноту, в ночь, отыскать там Володю, привезти его на берег и обязательно помирить с Надеждой.

Но отплыть Афанасий не успел — в море вдруг вспыхнул и взметнулся высоко в небо столб бездымного бледно-красного огня. Афанасий испуганно застыл возле лодки, сразу не поняв, что это могло гореть в море среди холодных, уже почти замерзших волн, да еще так ярко, будто облитое бензином. Он растерянно бросил на землю весло, оглянулся на Надежду, словно она могла знать, что же там случилось, что там может гореть и полыхать в пустынном все сгущающемся мраке. Но Надежда по-прежнему сидела неподвижно на ступеньке, низко склонив голову, обхватив колени руками, и еще, кажется, не видела ни огня, ни зарева, которое вытянулось теперь к небу треугольником и осветило вокруг себя клочок темного ледяного моря.

— Надежда! — крикнул ей Афанасий. — Смотри!

Надежда мгновенно вскочила, метнулась по песку к морю, к огню и, еще больше пугая Афанасия, закричала так громко и так истошно, что ее голос, наверное, был слышен даже на том берегу возле городских едва различимых в тумане стен:

— Во-ло-дя! Во-ло-день-ка!

Ее крик отрезвил Афанасия, привел в чувство. Он столкнул лодку на воду и стал грести к горящей яхте, думая теперь лишь об одном: а как же Володя, как он выберется оттуда — из огня и воды?

Лодка шла рывками, с трудом одолевая освещенную заревом волну. Но вот облитые бензином полотнища догорели, разметались хлопьями по воде, волна сразу погасла, потяжелела, грести стало еще труднее, еще опаснее. Дорогу теперь освещала лишь слабо тлеющая мачта, которая еще разгореться как следует не успела, а только занялась кое-где понизу, у основания неторопливо трепещущими языками пламени.

Прошло еще несколько минут, прежде чем эти языки, раздуваемые ветром, зазмеились и круто поползли вверх, старались как можно скорее достичь факельно горящей вершины.

Густо покрытый лаком, заполированный корпус «Летучего голландца» долго оставался черным, словно огонь щадил его и не торопился трогать, оставляя для последней самой ослепительной вспышки.

Афанасий чуть притормозил лодку, чтоб получше разглядеть, нет ли Володи на корме «Летучего голландца», не прячется ли он где-либо под порожками. Но как Афанасий ни напрягал зрение, как ни старался, а заметить там человеческую фигуру ему не удалось. В голове у Афанасия уже пронеслась было самая тревожная и опасная мысль, но в это время он расслышал где-то в стороне вначале какие-то всплески и перепады воды, а потом и тяжелое человеческое дыхание. Афанасий круто повернул туда лодку, в душе еще, правда, сомневаясь, что это человеческое дыхание. Страшно ведь даже было подумать, что в такой ледяной осенней воде мог плыть и бороться с волной человек. Но чем ближе лодка подходила к этим ночным пугающим звукам, тем больше Афанасий убеждался, что так оно и есть — оставив горящую яхту в море, к берегу вплавь добирается Володя.

— Хватайся за лодку! — крикнул ему Афанасий и посильней нажал на весло.

Но Володя никак не отозвался на этот его крик. Широко захватывая руками волну, наваливаясь на нее грудью, он еще несколько метров плыл все так же напористо и упрямо, а потом вдруг пошел по мелководью, на каждом шагу оглядываясь на «Летучего голландца».

А тот уже занялся весь, от кормы до мачты, полыхал на ветру каким-то ярко-праздничным, будто кумачовым огнем. Отвлекая Володю от этого зрелища, Афанасий еще раз, уже понастойчивей, позвал его:

— Садись в лодку! Окоченеешь ведь!

Володя остановился, подождал, пока лодка окажется рядом с ним, а потом резко оттолкнул ее и, может быть, впервые за всю жизнь ответил Афанасию сердито и грубо:

— Не трогай меня, дядь Афанасий! Плыви себе.

Афанасий сдержался, стерпел этот его окрик. Он выровнял лодку, но отплывать далеко от Володи не стал, держался все время рядом, готовый в любую минуту прийти ему на помощь…

Так они и добрались вдвоем к берегу. А там уже было полным-полно народу. Кучками толпились, обсуждая случившееся, женщины, восторженно носились по побережью мальчишки, поднятые из постелей неожиданным ночным пожаром, непрестанно курил встревоженный Иван Алексеевич.

Он первый подбежал к Володе, схватил его за мокрый, уже почти обледенелый рукав и закричал каким-то непривычно-сорванным дрожащим голосом:

— Как это все называется?! Как?!

— Это, что ли? — указал Володя на «Летучего голландца».

— Да, это!

Володя отдернул руку, резким, рубящим движением стряхнул с нее воду и лишь после этого ответил Ивану Алексеевичу, намеренно четко и ясно произнося каждое слово:

— Это, Иван Алексеевич, называется — прощание со Старыми Озерами.

Никто из стоящих рядом толком не понял их разговора, да и не успел понять, потому что в это мгновение, расталкивая женщин и мальчишек, к Володе подбежала Надежда. Она упала ему лицом на грудь, обняла за шею, начала целовать и плакать:

— Зачем ты все это, Володенька, зачем?!

Афанасий закутал их плащом и легонько подтолкнул к дому, подальше от женских судов и пересудов, от мальчишеских криков и от слишком затянувшегося молчания Ивана Алексеевича…

Дома Афанасий вдвоем с Екатериной Матвеевной растерли Володю водкой, дали ему хорошенько выпить и уложили на кровать рядом с печкой…

* * *

На следующий день Володя отвез Петьку с Надеждой в больницу, потом долго возился возле дома, заколачивая окна и двери, закрывая на замки ненужный теперь гараж. К Афанасию он забежал лишь под вечер, загнанно остановился возле порога и дальше не пошел, сколько ни уговаривала его Екатерина Матвеевна.

— Уезжаешь, значит? — спросил его Афанасий.

— Уезжаю, — ответил Володя. — Вы не обижайтесь.

— Да чего ж обижаться? Езжай, коль такая незадача.

Екатерина Матвеевна кинулась было на кухню, чтоб приготовить Володе что-либо в дорогу, но он остановил ее:

— Ничего мне не надо!

Чувствовалось, что он уже не здесь, не в Старых Озерах, а там, в дальней Надеждиной деревушке, приноравливается к новой жизни, к новым людям, к новым заботам.

— Не забывай нас, — попросила Екатерина Матвеевна.

— Постараюсь, — пообещал Володя, но в доме ни на минуту больше не задержался.

Он торопливо подал Афанасию руку, какую-то обессиленную, чужую, потом отдал Екатерине Матвеевне ключи и, не говоря больше ни слова, выбежал на улицу…

Конечно, они могли бы попрощаться и по-другому, могли бы посидеть за столом, побеседовать, обсудить все случившееся… Хотя чего уж теперь… Прожитого не вернешь, а что будет впереди: поживем — увидим…

После Володиного отъезда в Старых Озерах стало как-то совсем пустынно и тихо. А может, Афанасию просто так казалось… Он каждое утро по-прежнему отправлялся на Горбунке в леса, в Великие горы, но ни дорога, ни осенние потемневшие деревья радости ему не приносили. Наскоро завершив лесные свои дела, Афанасий поскорее торопился домой к Екатерине Матвеевне, у которой других теперь забот не было, кроме как сидеть у окошка да выглядывать мужа.

Горбунок к осени совсем захромал, поэтому Афанасий все чаще вел его в поводу и не по твердой ухоженной тропинке, а по песку или по лесному мягкому вересу.

Мысли у Афанасия были невеселые. Вслед за Володей со Старых Озер снялись и уехали в город все три сына Андрея Борисенко, у которых были маленькие грудные дети. Никто их особенно не удерживал, не уговаривал, потому как все понимали, что детям нужно здоровье, нужен чистый сухой воздух.

И совсем уже добил Афанасия Иван Алексеевич. Перед Октябрьскими праздниками, когда собралось в клубе отчетно-перевыборное колхозное собрание, он вдруг заупрямился и наотрез отказался быть председателем. Уполномоченный из района ходил вокруг него и так и эдак, пробовал даже пригрозить, но Иван Алексеевич, знай, стоял на своем:

— Состояние здоровья у меня слабое, уезжаю к сыну в Харьков.

Он и раньше, бывало, под горячую руку заводил с Афанасием эти разговоры об отъезде:

— Знаешь, какие там, под Харьковом, поля? По сорок центнеров на круг берут!..

— А как же мы?! — прерывал его Афанасий.

— Вы что! — усмехался Иван Алексеевич. — Вы себе найдете председателя помоложе, с морским уклоном.

Афанасий тогда особого значения подобным разговорам не придавал. Думал: потешается Иван Алексеевич, разыгрывает Афанасия. А выходит — нет, выходит, уже в те времена Иван Алексеевич твердо решил, что уедет, бросит Старые Озера.

Мужики на собрании вслед за уполномоченным тоже попробовали уговаривать Ивана Алексеевича, просить его, чтоб остался еще хоть на один срок, пока все как-то образуется с морем. Но он и тут не поддался. Сказал мужикам коротко и определенно:

— Я все-таки хлебороб и хочу заниматься землею, а не этими болотами!

Мужики посокрушались, повздыхали, а потом — делать нечего — отпустили Ивана Алексеевича, как говорится, с миром. Новым председателем они избрали главного инженера, человека действительно молодого, напористого, приехавшего в Старые Озера всего три года тому назад.

После собрания и передачи дел особых забот у Ивана Алексеевича не было, и он частенько приходил теперь на берег моря, садился на лодку, курил, радуясь, должно быть, своей свободе, своему покою и отдыху. Иногда он, так вот греясь на неярком осеннем солнышке, встречал Афанасия, возвращавшегося с рыбалки. Глядя на его небогатый улов, Иван Алексеевич усмехался:

— Что, не ловится золотая рыбка?

— Не ловится, — со вздохом отвечал ему Афанасий.

— То-то!

Подтянув повыше на берег плоскодонку, Афанасий садился рядом с Иваном Алексеевичем, смотрел на море, на его просторы, думал… Море еще играло, еще перекатывало от края до края чахлую осеннюю волну, а жизнь в нем уже затухала, отчасти сама по себе, от синезеленых водорослей, от ила и тины, а отчасти по вине заводов, которые по-прежнему нет-нет да и сбрасывали в него отравленную воду.

Вообще заводы больше всего удивляли Афанасия. Когда море только начинало строиться, многие директора и в газетах, и на всевозможных митингах не раз выступали с речами: мол, без воды мы задыхаемся, не выполняем планов — море нужно позарез. А заплескалось оно почти возле самых заводских корпусов, так сразу пошли на попятную. Говорят, вода в море грязная, заиленная, непригодная даже для технических нужд.

Сами воду отравляют и сами же ее брать не хотят. А сколько было шуму, сколько было обещаний насчет технического водопровода! Но что-то его до сих пор не видно, и заводы опять, как в старые времена, пробивают скважины, артезианские колодцы, качают воду из-под земли. Хозяин нужен этому морю, коль уж его завели, и хозяин крепкий, с деньгами, с техникой и, конечно же, с головой, иначе пропадет оно окончательно.

Газеты стали писать об этом, почти не стесняясь: мол, спасать надо море, пока не поздно. Добралась до него даже сама «Правда». Напечатала фельетон под названием «Текла речка». Черным по белому в газете написано:

«Оказалось, что в спешке дно плохо очистили от пней и коряг, и морю лежать неудобно, как принцессе на куче горошин. Мелководье ему тоже не по душе. Предприятия по-прежнему сбрасывают в водохранилище свои условно чистые стоки. Думали, законы химии и биологии не для всех писаны, однако в воде начались всякие не согласованные с вышестоящими инстанциями биохимические процессы, появились не предусмотренные проектом микроорганизмы, которые не выведешь самыми строгими решениями-постановлениями. И вот теперь в летние месяцы водохранилище цветет. На его поверхности — пелена водорослей, и не всякий смельчак, даже если он главный санитарный врач города, рискнет в нем искупаться.

Есть огорчения и посерьезнее. Водохранилище изрядно подпортило городу подземные источники воды, которые раньше по своим качествам были близки к нарзану. Какой же выход? Пропускать через специальные очистные сооружения и подземные воды? Опять возводить уникальное сооружение, которое, говорят, в несколько миллионов обойдется.

Конца тратам не видно. Когда наливали воду, забыли, кроме биологии и химии, еще и элементарную физику: закон сообщающихся сосудов. «Какой такой закон? Знать не хотим. Нас сроки поджимают», — можно было услышать в те горячие деньки.

Не успели перерезать ленточку перед акваторией моря, как жители домов, стоящих по берегам, обнаружили под полом воду, в погребах заквакали лягушки. Оказывается, уровень грунтовых вод поднялся, затопив немало домов. Началось переселение. Для «жертв» водной стихии построены целые кварталы. Вот какие неприятности создал человек сам себе!

В общем, собрались попить душистого чаю, а чай подали без заварки.

Огромные средства на водохранилище были выделены государством не ради ландшафта и рыбалки, а в том числе и на нужды, связанные с охраной природы. Местные предприятия берут воду для технических целей из-под земли, запасы этой воды небезграничны. Вот и возникло решение: построим море, пусть из него заводы пьют. Но прошло уже много лет, а промышленность не спешит переходить на новую воду, она ей не по вкусу, не подходит к технологическим данным производства, ее надо очищать, а это лишние затраты. Много было издано благих решений, постановлений местных организаций, но дело с техническим водопроводом по сей день в стадии проектирования. По-прежнему заводы берут воду из-под земли, прикипели к городскому водопроводу.

Вы спросите: о чем же думали, когда строили водохранилище? Прямо скажем, в мыслях желаемое выдавалось за действительное. Опытом строительства водохранилищ в центре города не поинтересовались. Эксперимент, можно сказать, удался: теперь другие поостерегутся подобным образом заводить себе рукотворные моря в городской черте…

Что же делать с водохранилищем, если от него крутыми волнами идут неприятности? Бить тревогу! Однако организации, приставленные к сбережению его, на удивление спокойны.

Но есть ли выход? Спустить водохранилище и забыть о нем, как о плохом сне? Сделать вид, что его не было, нет и что оно не нужно совсем? Вернуться к прежней речушке? Не лучший вариант. Предпочтительнее сберечь городу водохранилище, если уж оно и на картах голубеньким пятнышком замаячило. Но для этого потребуется серьезное и оперативное решение многих проблем — экологических, гидротехнических, организационных и других. Пора наконец прекратить сброс в водохранилище неочищенных вод. Нужны разработки и практические рекомендации со стороны ученых, их дельные советы.

А пока пусть печальный опыт послужит уроком другим «преобразователям природы», всем, кто идет к ней с кнутом, кто принимает решения на авось…»

* * *

Уехал Иван Алексеевич из Старых Озер недели через полторы, на вид вроде бы веселый и довольный своею участью, но на самом деле, как показалось Афанасию, какой-то поникший и печальный. Попрощались они с ним по-хорошему, как настоящие друзья, посидели даже за столом в доме у Афанасия, вдоволь наговорились и про море, и про колхозные дела, и вообще про жизнь…

С Афанасием Иван Алексеевич всегда был в хорошей дружбе. Забегал к нему чаще, чем к другим мужикам: то посоветоваться насчет сенокоса или жатвы, а то и просто так, новостью хорошею поделиться. Теперь же и словом по-настоящему не с кем перемолвиться. Афанасию-то, правда, еще ничего, он целый день на работе, в лесу, а вот Екатерине Матвеевне совсем худо. Ровесницы, какие были, на зиму в город к детям поразъехались. Володя с Надеждой никакого слуха о себе не подают, а теперь еще и Иван Алексеевич распрощался…

Словом, с утра до вечера Екатерина Матвеевна одна. Раньше, бывало, все хлопочет и хлопочет по хозяйству, то на огороде копается, то во дворе, а в последнее время что-то стала сдавать, тихая сделалась, неразговорчивая. Сидит возле окошка, смотрит на море, а там пустынно и сыро, будто в подземелье…

— У тебя, может, болит что? — решился наконец спросить ее Афанасий.

— Да нет, ничего, — ответила Екатерина Матвеевна, а сама опечалилась еще больше.

Афанасий даже собрался было привезти к ней Лидию Васильевну, пусть поглядела бы, послушала, мало ли чего может случиться в старости. Но Екатерина Матвеевна остановила его, позвала к себе. Афанасий подчинился, подошел к окошку, сел рядышком на диване, чувствуя, что разговор у них будет сейчас длинный и нелегкий. Так оно и случилось. Екатерина Матвеевна минуту помолчала, словно собираясь с мыслями, с силами, а потом вдруг не выдержала и заплакала:

— Пора, наверное, Афанасий, и нам уезжать отсюда.

— Ты чего это? — удивился он ее словам.

— Плохо мне здесь что-то, тяжело… Да и ты погляди на себя — совсем состарился, кашляешь по ночам, стонешь…

Афанасий ответил не сразу, он тоже посмотрел в окошко, на белый свет, на Николаев тополек, который бился, шелестел на ветру последними листочками, потом окинул взором потемневшее к осени море и лишь после этого ответил Екатерине Матвеевне:

— Давай подумаем немного.

— Давай, — согласилась она, но плакать не перестала, не утешилась, сидела возле окошка по-прежнему тихая, скорбная.

Думали они и размышляли об отъезде не один день. И каждый раз приходил Афанасию на память разговор с Андреем Борисенко, его обидное пророчество: «А чуть прижмет посильней — и уедешь в город, в сушь да в тепло… Помяни мое слово — уедешь».

Афанасий давал себе в душе зарок, что никуда он не уедет из Старых Озер, что будет держаться здесь до последнего, пока жив, иначе как он будет смотреть людям в глаза, пусть даже они теперь и стараются не тревожить его разговорами о Николае…

Но Екатерина Матвеевна продолжала плакать, и мысли Афанасия клонились в другую сторону. Тут уж размышляй не размышляй, а от судьбы, как говорится, не уйдешь — надо сниматься и ехать. Жизни здесь уже не будет… Екатерина Матвеевна совсем изведется, зачахнет, и не столько от болезни, сколько от беспорядков, которые вокруг творятся. Она ведь привыкла, чтоб в доме все ладилось, чтоб никакой труд даром не пропадал. А тут скоро и самого дома не будет: в кладовой вон уже от сырости пошел грибок, дерево начало пухнуть. А уж про погреб, про сараи и говорить нечего. Афанасий, конечно, еще повременил бы немного, подождал бы до весны, со старшими детьми посоветовался бы, коль от Николая теперь совета ждать не приходится — он, можно сказать, уже отрезанный ломоть…

Недавно, правда, заехал в Старые Озера — напористый, строгий. Похоже, ни статьи газетные на него не действуют, ни разговоры со староозерскими мужиками. А может, просто прикидывается, что не действуют… Как-то даже не верится, что это его сын, что вырос он здесь, в Старых Озерах, под дедовскими тополями.

С Афанасием Николай перекинулся словами негусто, поинтересовался здоровьем, работой — и на том их беседа закончилась. О недавнем разговоре с мужиками возле колодца даже не вспомнил…

* * *

А люди по-прежнему уезжали из Старых Озер. Возле моря осталось всего с десяток жилых домов, а остальные стояли заколоченные, мертвые.

Екатерина Матвеевна совсем занемогла, начала опасно кашлять, худеть, а Афанасий, еще малость поколебавшись, решил, что, наверное, настала пора и им прощаться со Старыми Озерами. Ведь, не дай бог, случись что-либо с Екатериной Матвеевной, так он до конца своих дней не простит себе этого промедления.

Одним словом, оседлал Афанасий в воскресное утро Горбунка и отправился, не торопясь, за Великие горы в самые верховья реки, где среди ельников и заливных лугов раскинулась небольшая деревушка Лосева Слобода. Деревушкой она, правда, только называлась по старой привычке, а на самом деле была всего лишь хутором. Молодежь из Лосевой Слободы давным-давно переехала на центральную усадьбу колхоза поближе к асфальту, к железной дороге. А в Лосевой Слободе остались одни старики, которым нужны не столько железная дорога и асфальт, сколько свежий лесной воздух, простор да река, в этих местах еще чистая, не замутненная…

Афанасий без особого труда отыскал в Лосевой Слободе давно продающийся домик — небольшой, но еще крепкий, ладный, заново перекрытый шифером. Стоял он неподалеку от реки, в окружении верб и яблоневого сада, который спускался вдоль огорода почти к самому речному берегу. Лучшего места для Екатерины Матвеевны и Афанасия, чтоб дожить свою жизнь, наверное, и не найти.

Афанасий договорился с хозяином о цене и заторопил Горбунка домой, чтоб скорее обрадовать Екатерину Матвеевну. Горбунок, прихрамывая, затрусил рысью, зафыркал, словно он вместе с Афанасием тоже радовался, что наконец-то опять заживет в тепле, в сухом, обставленном камышом сарае, что по весне будет опять пастись на заливных лугах и пить из реки чистую холодную воду…

Все это, конечно, так, все правильно, только об одном Горбунок не думает, не может думать: как оставить Афанасию и Екатерине Матвеевне Старые Озера, как распрощаться с каждой их улочкой, с каждым бугорком земли, с тропинками и стежками, по которым столько исхожено за долгую жизнь?..

А как бросить в чужие руки отцовский дом, где было у Афанасия с Екатериной Матвеевной много хороших, светлых минут, где родились, выросли и откуда разъехались во все края земли их дети?! А Великие горы, а леса, а Николаев тополек, который уже поднялся выше окон, до самой крыши?! Тоже ведь память, тоже ведь надежда…

Но, видно, такая уж у Афанасия и Екатерины Матвеевны судьба, что на старости лет надо сниматься им с родного места и искать жизни на чужбине. Об одном только надо будет попросить детей: чтоб похоронили их в Старых Озерах, рядом с дедовскими могилами. Легче и отрадней им будет после смерти лежать в родимой земле… Хотя и на это теперь надежды мало. Летом вон хоронили старушку Андреиху, так могилу вырыли всего чуть выше колена — а дальше вода. Так в воду ее, сердешную, и положили, другого ведь кладбища пока в Старых Озерах нет.

Горбунок вскоре притомился, перешел на шаг, а потом и вовсе начал отставать, хромая и заваливаясь на сторону. Афанасий спешился, повел его в поводу вдоль речного, зеленеющего осеннею травой берега. Так и шли они до самых Старых Озер, до самого моря: Афанасий впереди, прокладывая дорогу среди камыша и колючего дурнишника, который в последние годы буйно поднялся на пляжных намывных песках, а Горбунок — следом, греясь на закатном далеком солнышке.

Море было тихое, робкое, волна едва-едва шевелилась где-то на середине, а к берегу совсем успокаивалась, замирала. Не было слышно ни единого всплеска, ни единого вскрика, словно все морские обитатели: рыбы, птицы и звери — навсегда оставили его и ушли в другие места, где текут настоящие реки, где вдоволь и трав, и чистой воды, и свежего верхового ветра.

Афанасию даже стало жалко этого осиротелого, заброшенного всеми моря. Притаптывая сапогами побуревший к осени дурнишник, Афанасий повернул было к берегу, чтоб посидеть там где-либо под кустом лозы, посмотреть на морские затухающие просторы, на свой дом, который виднелся совсем уже неподалеку и который называть своим осталось совсем уже недолго…

И вдруг он словно споткнулся на ровном месте. Прямо перед ногами было мокрое, водянистое пятно. С минуту Афанасий постоял над ним, не понимая, откуда оно могло тут взяться, далеко от берега, в нехоженых зарослях дурнишника. Потом, отпустив Горбунка, он присел на корточки и стал наблюдать за пятном, еще боясь и не веря своей догадке. А пятно между тем расползалось, увеличивалось, поступающая откуда-то из-под земли вода отвоевывала у пляжа песчинку за песчинкой. Они быстро темнели, набухали и опускались в мокрую отвердевшую впадинку.

Афанасий вначале ладонью, а потом подобранной неподалеку щепочкой начал раскапывать эту впадинку в самой ее середине, в центре, где песок был особенно сырым и податливым. Горбунок удивленно топтался за спиной, не чувствуя еще, не понимая того, что уже чувствовал и понимал Афанасий. Все настойчивей и поспешней разгребая песок, он уже слышал биение воды, ее клекот, еще подземный, глухой, но неостановимо рвущийся на поверхность, к осенним травам, к деревьям и морю…

И вот прямо из-под Афанасиевых рук взметнулся над горкой песка ключик, забурлил, забился уже по-живому, сразу наполняя вокруг себя лунку прозрачной, чистой, как утренняя роса, водой. Афанасий не удержался, набрал этой воды в горсть, отпил два-три глотка, дивясь ее уже почти забытому вкусу, а потом плеснул остатки себе в лицо и наклонился было над ключиком-родничком опять, чтобы теперь уже насытиться водою вдоволь, но неожиданно ему напомнил о себе Горбунок. Он вдруг оттеснил Афанасия от лунки и, подавшись далеко вперед головой, припал к родничку, начал пить, втягивая в себя воду с легким прихрапыванием и даже как будто со стоном. Афанасий не стал ему мешать, дал напиться вволю и лишь в самом конце, придержав Горбунка за уздечку, плеснул ему на глаза и лоб родниковой ожившей воды. Горбунку это понравилось, он подступил к Афанасию поближе и положил на плечо тяжелую стареющую голову, как часто любил это делать в хорошие, спокойные минуты…

А родничок клокотал все сильней и сильней, пенился, бурлил невысоким ключиком, что-то бормотал и выговаривал. Вода уже растеклась вокруг него крохотным озерцом, стала искать себе выход, пробивать ручеек в сыпучем, зыбком песке, тянуться к камышам, к береговым лозам, к морю. Афанасий поспешил на помощь: где руками, щепочкой, а где просто сапогом стал раскапывать песок, вести родниковую воду от низинки к низинке, от одного лозового кустика к другому, пока она не соединилась с морской, затянутой тиной, едва колышущейся…

Потом они с Горбунком вернулись назад к родничку, еще раз умылись и попили студеной подземной воды, чувствуя, как она бодрит и возвращает силу уставшему телу. Горбунок долго тешился над озерцом, баловался, мочил в нем низко опавшую гриву, фыркал, а потом и вовсе удивил Афанасия: с трудом оторвавшись от воды, он высоко поднял над родничком голову, несколько раз встряхнул ее и вдруг заржал — да так призывно и тоскующе, что Афанасий невольно вздрогнул…

Склонившись над ключиком, он вновь принялся слушать, смотреть, как тот бурлит, поднимается над землей крошечным водопадом, как вода в ручейке, минуя камушки и песчаные бугорки, стремительно мчится к морю. И так Афанасию стало хорошо, так светло и чисто, что он, на минуту забыв о всех своих горестях и печалях, не сдержал в душе редкую теперь стариковскую радость и вдруг улыбнулся прозрачной этой родниковой воде, осеннему закатному солнцу и вообще всей непреходящей жизни…

Крик коростеля

Живым — живое в этой жизни краткой.

А. Твардовский

Давно уже не было такой ранней весны…

Еще в середине марта снега почернели, прогнулись, а после и вовсе в один день растаяли, оголив иссиня-черные тротуары и небольшие островки земли в скверах и детских парках.

Мать все чаще стала выходить на балкон, подолгу смотреть на весеннее солнышко, на две березки, растущие у подъезда, где с утра до вечера копошились недавно вернувшиеся из дальних стран скворцы. Она вздыхала, глядя на их веселую, суетную работу, и однажды, присев в кухне на стульчике, не выдержала:

— Пора мне собираться, Коля.

— Ну что ты, мать, — попробовал отговорить ее Николай, — рано еще.

— Нет, сынок, пора. И грядки надо вскапывать, и в саду порядок навести.

Николай присел рядышком, обнял ее за плечи, пообещал:

— Вот выкрою на работе недельку, поедем вместе. И грядки тебе вскопаю и дров нарублю.

Мать на это лишь улыбнулась и негромко вздохнула. Николай замолчал. Этот горестный материнский вздох был ему понятен. Каждый год он обещает ей приехать весною, помочь управиться с огородом — и все никак, то одно, то другое… А как бы хотелось взять в руки лопату, обкопать яблони, выломать сухую малину, потом наточить топор и целый день рубить возле сарая смолистые, слежавшиеся за зиму дрова. Но с наступлением весны начинается у них на работе такая круговерть, что некогда в гору глянуть. Мотается Николай по стройкам, пропахнет, пропитается цементом, песком. Странно как-то жизнь его повернулась. В деревне, где жил с матерью почти до двадцати лет, цемент видеть приходилось редко. Основной строительный материал там дерево и глина. А вот после института он даже по ночам стал ему сниться. Николай, правда, не сетует: сам выбирал специальность. В командировки ездит не то чтобы с охотой, с радостью, но ездит… Работа есть работа.

Вот и нынче надо было собираться недельки на две, не меньше. Строит их трест в одном месте элеватор, а народ там не очень образованный, такой замесят бетон, что после хоть разбирай всю постройку, если только она сама не рухнет. Поэтому Николай еще раз обнял мать и еще раз пообещал:

— Вернусь из командировки — и едем.

— Ладно, сынок, — согласилась она, — немножко еще потерплю.

…Уехал Николай с легким сердцем, с надеждой, что по возвращении, может, действительно ему удастся вырваться домой. А то уж лет пятнадцать не видел, как цветут дома сады, как пашут по весне огороды. Да что там огороды, названия трав стал забывать. Однажды вспоминал, вспоминал, как трава называется, что во дворе у них растет: листья такие кругленькие, темно-зеленые, семена тоже кругленькие, на сковородки похожие, их в детстве есть пробовали, — да так и не вспомнил, пока Валентина, человек городской, в деревне только наездом бывающий, не подсказала:

— Да господи, полянички.

Целую неделю Николай безвылазно сидел на стройке, лазил в резиновых сапогах на самое дно котлована, мок под весенним дождем, изголодался, зарос щетиною, а на вторую неделю, когда дело уже начало немного проясняться, вдруг пришла от Валентины телеграмма:

«СРОЧНО ВЫЕЗЖАЙ, МАТЬ ПРИБОЛЕЛА».

Сердце у Николая нехорошо вздрогнуло. Мать болеть не умела. За всю свою жизнь он видел ее больною раза два-три. Году в шестидесятом, когда он после окончания десятилетки устроился работать в лесничестве лесорубом, вдруг приехала к нему на попутной машине дальняя их родственница Соня и сказала, что мать положили в больницу с аппендицитом. Он не то чтобы испугался — знал все-таки, что аппендицит не такая уж и страшная операция, — но стало ему как-то не по себе. Выпросил Николай у лесника лошадь и верхом, без седла помчался в город, накупил там всяких конфитюров, пряников, колбасы, сыру и заявился к матери в палату, бледный и встревоженный. Она лежала в самом углу уже после операции и вязала крючком кружево. Увидев Николая, нагруженного покупками, отложила в сторону кружева, улыбнулась ему веселой, совсем не болезненной улыбкой и стала рассказывать:

— . Вышла корову напоить, а оно как заколет в боку. Я к фельдшеру. Тот поглядел меня, послушал и определил: «Аппендицит у вас, Александровна, в больницу надо». Я вначале не соглашалась: корову не на кого оставить, кур, а потом думаю, раз аппендицит, то все равно когда-нибудь вырезать надо, ну и решилась. Андрей Петрович возле магазина с подводою стоял, отвез меня потихоньку, а к вечеру операцию сделали.

— Ох, мать, — присел на табурет Николай.

— Ничего, Коля, — засмеялась она, — теперь молодцом. На выписку скоро.

Просидел он тогда возле матери часа полтора, пока не начал волноваться за окном и бить копытом снег конь. Мать уговаривала Николая ехать скорее домой, а он все сидел и сидел, и было ему так покойно рядом с нею, так радостно, что она жива, здорова и будет жить еще долго-долго, года до двухтысячного. Ведь в ту пору матери не исполнилось даже сорока — нынешний Николаев возраст. Была она молодой, черноволосой, и лишь возле самых висков белели у нее несколько седых прядей. Так появились они еще в войну, когда она родила в оккупации Николая уже почти через полгода после гибели отца.

Забрал Николай мать домой спустя неделю. Вез на санях по лесной, занесенной метелью дороге. Мать то и дело распахивала тулуп, дышала и никак не могла надышаться хвойным морозным воздухом и все улыбалась, все радовалась:

— Господи, как хорошо на воле.

Николай шагал рядом с подводою а кирзовых сапогах, в фуфайке, подпоясанной ремнем, в шерстяных рукавицах, которые в начале зимы связала мать, и опять покойно и хорошо было ему рядом с нею. Он без устали рассказывал матери, как справлялся дома один с печью, варил себе суп и картошку, доил корову, кормил кабана и кур.

— Так и надо, сынок, — хвалила его мать, и чувствовалось, что ей тоже хорошо рядом с Николаем, уже взрослым, самостоятельным сыном, мужчиною.

Болела ли мать в те годы, когда Николай служил в армии, учился в институте, он не знает. Наверное, болела. Но писать об этом в письмах не любила. Лишь два года тому назад, зимою, уже перед самым уходом на пенсию, вдруг пожаловалась:

«Я тут приболела немного. Воспаление легких. Пошла на речку пополоскать белье, ну и продуло. У меня ведь всегда негоразд: только затею белье стирать или кабана колоть, так обязательно мороз градусов двадцать пять — тридцать, метель, вьюга. Но сейчас уже бегаю».

Это вот материнское осторожное слово в телеграмме «приболела» больше всего и напугало Николая. Если уж она согласилась на телеграмму, то значит, не просто «приболела», а заболела сильно и надолго.

Приехал Николай домой поздно вечером. Бросив в угол портфель, пальто и ботинки, он прошел на кухню, где Валентина и Сашка как раз ужинали, спросил:

— Что тут у вас стряслось?

— В больнице мать, — прижала к себе Сашку Валентина. — Пожаловалась на боли в груди. Я вызвала «скорую». Те посмотрели, послушали и увезли. Сейчас в областной лежит, в хирургическом.

Николай подошел к телефону и стал звонить своему старому, еще армейскому товарищу Борису Сергееву, работавшему теперь патологоанатомом.

— Я смотрел ее, — неожиданно сообщил ему Борис.

— Что-нибудь опасное?

— Пока неизвестно. Перевели в онкологическое.

Николай молча положил трубку и взял в руки пальто.

— Я съезжу к ней.

— Может, поужинаешь? — попробовала остановить его Валентина.

— Потом, — обманул он ее. — Я скоро…

На остановке долго не было троллейбуса, и Николай, стараясь не мешать парочке, все время целовавшейся в уголке, одиноко стоял на тротуаре. В командировке, занятый строительными неурядицами, он как-то просмотрел, что весна уже в полном разгаре, что вот-вот на деревьях появятся листья. Теперь же он вдруг остро почувствовал ее приход, дыхание влажного неокрепшего ветра, те особые, ни с чем не сравнимые запахи, которые весну делают весною. Николаю вспомнилось, как такими вот последними апрельскими днями они когда-то дома с матерью пахали огород. Николай брал в колхозе порядком исхудавших и обессилевших за зиму лошадей, приводил их во двор. Мать замешивала лошадям в корыте сечку, выносила из сарая специально для этого случая припасенную одну-две охапки сена. Пока лошади, набираясь сил, склонялись над корытом, пили из ушата воду, Николай и мать обсуждали, как будут в этом году пахать: «в склад» или «в разору». Под картошку чаще всего пахали «в разору», чтоб лучше ходить в конец огорода на грядки и можно было посадить по обмежкам побольше подсолнухов.

Первый гон мать вела лошадей под узду, чтоб борозда получилась ровной и чтоб лошади случайно не поломали растущие по меже вишни. А потом Николай, по-мужицки покрикивая на разворотах: «Но-о-о, в борозду!», уже справлялся сам.

Над Николаем, над лошадьми порхали недавно родившиеся бабочки, жужжали по-весеннему радостные пчелы, вслед за плугом важно, по-землемерски вышагивали грачи. Пахло вишневым соком, парным запахом потревоженной земли, лошадьми, возле грядок на пойме переговаривались, кумкали лягушки.

Как давно, как невообразимо давно все это было…

Закончив работу, Николай опять подгонял к корыту лошадей, мыл во дворе под яблоней руки и шел обедать. Мать доставала бутылку домашней хлебной водки, наливала рюмку себе и рюмку Николаю. Они чокались, выпивали за будущий урожай, и мать неизменно говорила:

— Вот ты и вырос, сынок.

А потом она осталась одна. Кто и когда пахал ей огород, помогал сажать картошку, Николай толком и не знал. Кто-то, должно быть, помогал, раз летом, когда они приезжали в отпуск, картошка уже цвела бледно-розовыми, похожими на звездочки цветами, а в грядках, прополотые и прорванные, росли и морковь, и свекла, и лук.

Наконец показался троллейбус. Николай, пропустив вперед замешкавшуюся было парочку, вошел и сел возле окна. Улицы уже были полупустыми. Лишь изредка проносилось куда-то такси, громыхал, скрипел на поворотах трамвай, да в подъездах то там, то здесь бренчали на гитарах нетерпеливые десятиклассники. Все, как всегда, все, как обычно…

В больнице Николая встретила дежурная нянечка, старушка лет на десять старше матери, подала халат, указала, куда идти. Николай немного удивился такому ее вниманию (в ночное время впускать посетителей не положено), но старушка, как бы догадываясь об этом его удивлении, объяснила:

— Борис Иванович велел пропустить.

Николай открыл дверь палаты — и на мгновение остановился. Палата была не обычной, не такой, какими он привык их видеть, где одна за другой, разделенные тумбочками, стоят койки. Белыми накрахмаленными простынями она была разбита на четыре кабины. Возле одной, опутанный трубками и проводами, негромко стучал какой-то насосик. Николай обнаружил мать в самой первой кабине. Она лежала на высоко взбитых подушках и, кажется, спала. Стараясь не шуметь, Николай осторожно присел на табуретке. Но мать все-таки почувствовала его присутствие и открыла глаза. Была она уже не такой черноволосой, не такой молодой, как пятнадцать лет тому назад, виски у нее совсем побелели, возле глаз и на лбу залегли морщины. В белой больничной рубашке с грубыми завязками на груди мать даже казалась чуть старше своего возраста, но все равно назвать ее старухой было никак нельзя.

— Ты чего, сынок? — удивилась она Николаю.

— Да вот, — подсел он поближе, — приехал из командировки, а Валя говорит, ты приболела.

Мать взяла его за руку шершавыми, потемневшими от работы пальцами и вдруг весело, как двадцать лет тому назад, улыбнулась:

— А ну их всех! Заболело немного в груди, так всполошились, завезли сюда. Боря каждый день бегает.

— А раньше болело? — спросил Николай, припоминая, жаловалась ли мать когда на боли в груди.

— Побаливало. Так пора уже, Коля. Годы…

— Какие там у тебя годы!

— И то правда, — опять улыбнулась мать и пожала Николаю руку.

Николай почувствовал в этом ее пожатии прежнюю материну крепость и силу, которыми он еще в детстве не раз восхищался. От природы мать не была особенно сильным и здоровым человеком. Сильною ее сделала работа. После гибели отца мать всю мужскую и женскую работу делала сама: молотила, рубила дрова, косила. Мешок зерна она брала за «чуба», ловко вскидывала вначале на колено, потом на спину и несла столько, сколько надо было. За день мать могла смолотить цепом копну ржи. Тот, кто хоть раз брался за эту работу, знает, что это значит. В веселую рабочую ми нуту мать любила посмеяться над слабосильными и ленивыми мужиками: вдвое быстрее, чем они, могла разгрузить машину с зерном, сметать на лугу стог, раскряжевать в лесу дерево. А вот Николаю, как только он подрос и у него стала получаться кое-какая мужская работа, мать часто говорила: «Святой мужчина».

В кабинке, возле которой стоял насос, кто-то негромко застонал, зашевелился. Мать вздохнула, отпустила Николаеву руку.

— Девочка там умирает, восемнадцати лет. Свадьбу думали справлять Первого мая, а тут эта страшная болезнь.

Николай промолчал. А мать, поправив на груди одеяло, вдруг начала просить его:

— Забери меня отсюда, Коля. Поедем домой на свежий воздух. Душа болит: как там корова, огород?

— Да брось ты, мать, про огород, — принялся утешать ее Николай. — Засеют.

— А корова?

И с коровой ничего не случится. Соня приглянет.

Мать снова вздохнула, прислушалась, как стонет девчонка, как монотонно и равнодушно стучит насосик, помогая ей жить последние дни и часы жизни. И вдруг мать, совсем неожиданно для Николая, уснула. Он на мгновение отвернулся, чтобы поправить халат, который сполз с плеча, как мать уже спала, чуть склонив набок голову. Николаю можно было потихоньку уйти, но он остался сидеть возле матери, как будто старался за эти недолгие минуты наверстать те упущенные годы, которые провел без нее.

За всю свою жизнь мать ни разу толком не выспалась. Зимой и летом она неизменно вставала в половине пятого, чтоб успеть до восьми часов, когда надо бежать в школу на уроки, подоить корову, накормить кабана, кур, вытопить печь. Лишь иногда летом, в самую жару, она прилегала в прохладной кладовке, на старой, выброшенной туда кровати. И этих двадцати минут ей хватало, чтоб, не приседая, хлопотать по хозяйству часов до десяти — одиннадцати. В последние два года, приезжая на зиму к Николаю, мать не переменила своей привычки: вставала ни свет ни заря и, стараясь никого не разбудить, начинала готовить завтрак. Николай и Валентина пробовали отговорить ее, но мать лишь улыбалась:

— Кто рано встает, тому бог дает, а кто долго спит, тому и бог не велит.

Она по-деревенски каждый день варила свежий суп, пекла оладьи, не признавая вчерашней остывшей еды. Отправив Николая и Валентину на работу, мать обязательно находила себе какое-нибудь занятие: трясла половики, мыла полы, вываривала на плитке белье, сокрушаясь, что вода в водохранилище, которое начиналось сразу за их домом, грязная, стоячая и полоскать в ней белье никак нельзя. В городской жизни мать больше всего не любила магазинов, очередей, суетной толкотни возле прилавков. Ей в два раза было легче съездить за какой-либо морковкой или кочаном капусты через весь город на базар, чем терять время без толку в очереди.

Николай поправил в ногах матери одеяло и осторожно вышел из палаты. Старушка няня, дремавшая в вестибюле в кресле, провела его до двери. Маленькая, сухонькая, гулко шлепая по ступенькам разношенными сандалиями, она утешала, уговаривала его:

— Выдюжит, сынок. Молодая еще.

Николаю от этого старушечьего участия стало как-то легче, спокойней на душе. Он улыбнулся ей в ответ, попрощался и пошел к остановке троллейбуса без прежнего чувства растерянности и тревоги, которое вот уже почти целые сутки не оставляло его ни на минуту. Действительно, болеют люди и похуже, и потяжелей и ничего — выздоравливают. Полежит мать недельку-другую, а потом поднимется и будет, как тогда, после аппендицита, посмеиваться над собой: «Надо же, весна, а я разнежилась, расхворалась».

Дома Николая ждал Борис. Он сидел на кухне и о чем-то разговаривал с Валентиной. Увидев Николая, Борис не поднялся, не подал ему руки, как делал это обычно, а лишь посмотрел в упор, испытующе и как-то по-докторски безжалостно. Николай постарался не придать этому его взгляду особого значения. Борис и раньше не умел смотреть мягко, что при его работе и неудивительно. Зато Валентина сразу выдала свою тревогу, недоброе предчувствие.

— Борис говорит, надо оперировать.

— Опухоль?

— Возможно, — отодвинул в сторону стоявшую перед ним чашку Борис.

Николай присел на кухне, но не рядом с ними, а чуть в сторонке, возле окна.

— Когда операция?

— Завтра.

Валентина заплакала, но негромко, не тяжело, словно боялась, что своим преждевременным плачем накличет какую либо новую беду.

— Пока волноваться нечего, — попробовал успокоить ее Борис — После таких операций живут до ста лет.

— Правда, Боря? — сквозь слезы улыбнулась Валентина.

— Правда.

Без матери на кухне стало как-то неуютно, пусто, казалось, она вся нахолодала, отсырела. Сервант, холодильник, табуретки и вообще все вещи как будто сдвинулись со своих мест и теперь стояли в растерянности и недоумении.

Приехав осенью, мать первым делом побелила на кухне. Это в городской жизни привыкли делать ремонт раз в два-три года. Побелят из пылесоса потолок, оклеят новыми обоями стены, покрасят полы, окна и живут до следующего ремонта, хотя на кухне иногда копоти в палец. Николай с Валентиной тоже так жили. А вот мать в деревне белила на кухне почти каждый месяц. Отдышавшись несколько дней после дороги, она купила в хозяйственном магазине щетку, долго выпаривала ее в ванне, жалея, что не захватила из дому свою, уже бывшую в работе, и принялась наводить порядок. Побелила раз, потом второй, чуть добавив в мел синьки, вымыла окна, полы, полила на серванте зачахшую было фиалку. Мать цветы любила. Дома у них и на подоконниках, и на столе, и даже на лежанке — везде цветы: огонек, кактус, столетник, китайская роза. Каждый свой день мать начинала с того, что вытирала запотевшие за ночь окна и поливала цветы. Она и здесь, в городе, не изменила своей привычке. Окна у нее всегда сияли, протертые до синевы специально заведенной тряпочкой, и фиалка вскоре ожила, а через месяц на ней появились бледно-розовые, величиной с двухкопеечную монету цветочки. Мать не могла нарадоваться на нее и даже отсадила для себя, для дома, небольшой росточек.

— Я, пожалуй, пойду, — поднялся Борис.

— А может, посидишь еще немного? — стала просить его Валентина.

— Нет, пойду. Завтра трудный день.

— Да, конечно, — пошел провожать его в коридор Николай.

Он подал Борису плащ, шляпу, открыл дверь, но в последний момент не выдержал и, оглянувшись на Валентину прямо спросил:

— И все-таки, есть надежда?

— Есть. Анализы неплохие.

— Ты на операции не будешь?

— Нет, у меня своя работа.

Николай смутился, работа у Бориса действительно иная, с живыми он дела не имеет.

— Позвони завтра.

— Позвоню, часа в два. Ждите.

Легко, по-спортивному Борис стал спускаться по ступенькам вниз, словно старался как можно скорее уйти от Николая, от его расспросов и просьб.

Познакомились они с Борисом в армии в самом начале службы. Сержантская школа, в которую они попали, только формировалась, и у нее еще не было необходимого запаса учебных макетов, всевозможного снаряжения, техники и даже постельных принадлежностей. Поэтому в первый же день, едва успев переодеть, новобранцев увезли в поле к громадным скирдам соломы, где они должны были набивать матрацы. Стояла уже поздняя, дождливая осень. Машины к скирдам не доходили, и солдаты, выстроившись цепочкой, таскали матрацы к узенькой проселочной дороге. Здесь, идя друг за другом, они впервые и разговорились. А потом сержант неожиданно оставил их вдвоем караулить матрацы до глубокой ночи, потому что машины где-то застряли в непролазной черноземной грязи.

Забравшись в скирду соломы, Николай с Борисом не очень зорко несли свою первую солдатскую службу, больше разговаривали, вспоминали гражданскую жизнь. Вернее, вспоминал и разговаривал Николай, а Борис слушал и лишь в самом конце обмолвился, что он детдомовский и что родители его погибли во время войны.

Николай написал про Бориса матери, и она, частенько присылая посылки, вкладывала туда что-нибудь специально для него: то домашние коржики, то горсть тыквенных семечек, то шерстяные самовязаные носки, хотя в армии их носить не полагалось.

Приехав в город, мать с Борисом быстро подружилась. Случалось, они засиживались на кухне допоздна, обсуждая бог знает какие вопросы. Мать умела его разговорить…

Неожиданно на ходиках, висевших над холодильником, открылась дверца, оттуда выглянула крошечная кукушка и прокуковала один раз. Час ночи. Пора было ложиться, ведь неизвестно еще, какой завтра выпадет день, но Николай все сидел и сидел на кухне, слушал, как бойко и весело постукивают ходики. Было так тихо, что иногда ему даже казалось, будто он слышит, как внутри часов копошится в своем гнездышке кукушка, готовясь опять выглянуть из окошка и отсчитать истаявшие, убежавшие куда-то в ночь, в неизвестность минуты.

Часы эти привезла из дому мать. Она часто любила рассказывать, что купил их когда-то, еще до войны, отец в подарок ей на день рождения. Полтора года часы шли исправно, не опаздывая и не забегая вперед, но во время бомбежки они остановились. Сколько помнит Николай, часы висели на гвоздике в каморе, затянутые пылью и паутиной. Знай, конечно, он, что внутри этих часов прячется кукушка, им бы несдобровать. Насчет всяких гнезд в детстве Николай был большой охотник. Но он не знал, и часы благополучно довисели до того дня, когда Николая начали уже интересовать не гнезда, а всякие машины и механизмы. Возился с часами он долго, но все-таки пустил их. Правда, кукушка вначале кричала как-то хрипло и даже несколько раз ошибалась, но потом исправилась, и часы из каморы опять перекочевали в дом.

За долгие годы одинокой жизни мать привыкла к ним и вот, уезжая на зиму в город, каждый раз брала с собою. Ночью ей не надо было вставать с кровати, зажигать свет, тревожить Сашу, с которым она спала в одной комнате, — кукушка всегда будила ее в пять часов своим веселым утренним криком. Николай несколько раз пытался было завести разговор насчет новых современных часов с боем, но мать всегда отказывалась, шутила:

— Вот помру, тогда…

Кукушка опять выглянула, торопливо и, как показалось Николаю, почему-то испуганно прокричала два раза и спряталась. Он выключил на кухне свет, прошел в спальню и осторожно, стараясь не разбудить Валентину, лег. Вначале думал, что не уснет, что неотвязные мысли о материной болезни будут мучить его до самого утра. Но все-таки уснул, должно быть, одолели его усталость и тревога.

Приснился Николаю плачущий ребенок. Как будто сидит он на лугу под кустом лозы и плачет. То ли кто его обидел, то ли он заблудился и никак не может найти дорогу домой. Николай подходит к нему, берет на руки и несет к речке, чтоб переправиться на ту сторону, в село. Но лодки возле берега не оказывается. Тогда Николай начинает кричать, надеясь, что кто-нибудь в селе его услышит и перевезет, а уж там ребенок успокоится. Но никто не выходит на берег, кажется, все село вымерло, опустело. Николай понимает, что кричит он совсем напрасно, что помощи ему не дождаться. Напрасно плачет и ребенок…

* * *

Утро занялось чистое, светлое. Из-за домов, из-за водохранилища встало по-апрельски веселое, радостное солнце. На березе возле подъезда пел свою утреннюю ежедневную песню скворец. Шумливые воробьи то и дело налетали на балкон к кормушке, которую еще зимою по настоянию Сашки сделал Николай, склевывали там одно-два зернышка и куда-то уносились. За ночь, казалось, все в природе еще больше помолодело, ожило после долгой беспробудной зимы.

Валентина, собираясь на работу, подошла к Николаю, наблюдавшему возле окна суетливую весеннюю жизнь, спросила:

— Может, мне остаться?

— Не надо, — ответил он, — иди. Чем ты поможешь?

Валентина постояла рядом несколько минут, молча и тихо. Потом едва слышно коснулась его плеча.

— Ну что ты, Коля? Поправится…

Он промолчал. Что сейчас об этом говорить. Через несколько часов все будет ясно.

— А ты останешься? — стала складывать в сумку какие-то бумаги Валентина.

— Я останусь.

— Тогда отведи Сашку, а то я опаздываю.

— Хорошо, — пообещал Николай.

С осени, как только приезжала к ним мать, Сашка в садик не ходил. Спал он тогда вволю, часов до десяти, потом поднимался, и начиналась у них с матерью своя, особая жизнь. Дружно позавтракав и помыв посуду, они отправлялись гулять в парк, где было понастроено множество всяких домиков, качелей, лежал громадный камень, который стерегли три вырезанные из дубовых колод богатыря. Гуляли они до тех пор, пока Сашка не уставал качаться, летать на самолетах, ездить на оленях и верблюдах. Николай, слушая вечером Сашкины рассказы, иногда говорил матери:

— Балуешь ты его.

— Балую, — улыбалась она. — У него возраст сейчас такой, побаловаться. Не все же время под барабан ходить.

Это она про детский сад. Один раз видела, как воспитательница там в барабан стучит, а детишки по кругу ходят — зарядку делают. Расстроилась, помнится, чуть ли не до слез. Ну что это, говорит, за жизнь такая, как солдатики.

А Сашка, он парень ушлый, почувствовал слабинку и командует бабушкой, как хочет. Надоест в парке гулять, тянет в лес за железнодорожную линию или, и того хуже, на водохранилище — рыбу ловить. Николай несколько раз видел: стоят с удочками на берегу, ловят.

Он начал будить Сашку. Тот долго что-то мычал спросонья, ворочался с боку на бок, наконец свесил с кровати худые, все в синяках ноги, спросил:

— Бабушка не вернулась?

— Нет, — ответил Николай, толком не зная, как объяснить, почему и откуда не вернулась бабушка. — Давай собираться.

Сашка стал натягивать колготки, потом рубашку. Николай попробовал было ему помочь, но Сашка не дался, объяснив, что бабушка делает все не так. Николай отступил, стал ждать, немного с удивлением наблюдая за сыном. А тот, уже окончательно проснувшись, ловко, одним махом обул ботинки, завязал бантиком шнурки и повел Николая на кухню, совсем по-матерински приговаривая:

— Давай перехватим что-нибудь.

— Завтракать ведь в садике будешь, — невольно улыбнулся Николай.

— Какой там завтрак! Каша одна.

Николай отрезал кусок колбасы, хлеба, отдал Сашке, а сам присел напротив него и опять удивился, как все-таки Сашка за эти полгода рядом с матерью вырос, повзрослел. Мать с детьми умеет. Балует, конечно, Сашку, но балует там, где можно, а где нет — она умеет быть строгой. Сашка, пока мать не приехала, толком пуговицу не мог застегнуть, а теперь вон и одевается сам и за одеждой следит, вечером развесит ее на стульчике, аккуратненько, ровненько, складочка к складочке.

Садик у них совсем рядом с домом, всего через один квартал, но шли они минут пятнадцать. Вначале Сашка затащил Николая на спортплощадку, всю вдоль и поперек размалеванную мелом. Чего тут только не было: обыкновенные классики, волк из «Ну, погоди!», Винни-Пух, ракеты, поезда, угрожающие надписи, солнце и птицы, смешные рожицы. Сашка победителем прошелся по всем рисункам в самый угол площадки и показал свой:

— Это бабушкин дом, это бабушка, это я.

— Молодец, — похвалил его Николай.

— А вы еще не приехали.

— Но приедем, — забылся на мгновение Николай.

Потом им встретилась соседка по подъезду Вера Ивановна, с которой мать частенько сиживала по вечерам на скамейке.

— Что-то давно Александровны не видно, — поставила она на тротуар сумку с коробкой вермишели и батоном.

«Приболела», — хотел было объяснить Николай, но Сашка опередил его:

— В больнице бабушка. У нее воспаление.

Вера Ивановна заохала, заволновалась.

— Говорила я ей, не бегайте, Александровна, в одной кофточке, зимно еще. А она все чтоб полегче да повольней…

Это правда. Мать и здесь, и в деревне тяжелой одежды не любила. «Будешь работать — не замерзнешь», — бывало, посмеивалась она и всю зиму в любые морозы ходила в фуфайке, для надежности подпоясав ее каким-либо стареньким платком. А с весны, как только начинало покрепче припекать солнце, забрасывала фуфайку подальше на печь, снимала сапоги и так, налегке, босиком бегала и в саду, и на огороде до самой осени, до сентября месяца.

— Ну кланяйтесь ей, — подхватила сумку Вера Ивановна. — Пусть выздоравливает скорей, а то и поговорить не с кем.

— Хорошо, поклонюсь, — как-то странно, по-старинному ответил Николай и, взяв за руку нетерпеливо переминавшегося рядом с ноги на ногу Сашку, повел его дальше.

В садике они едва не опоздали на завтрак. Дети уже с шумом рассаживались за столы. Няня, осуждающе покачав головой, пронесла мимо Николая и Сашки поднос с ровно нарезанными кусочками хлеба и масла.

— Рано заберешь? — спросил свое обычное Сашка.

— Рано, — ответил Николай и, не дожидаясь, пока Сашка разденется, вышел.

Квартира встретила его пустотой и холодом. Он поплотнее закрыл дверь на кухню, чтоб не слышать, как там время от времени кричит говорливая кукушка, и прошел в комнату, с каким-то особым чувством посмотрев на ярко-красный телефон в углу на полочке. Надо было чем-то заняться. Николай достал из кладовки пылесос и хотел уже было начать уборку, но вдруг вспомнил, что у них в деревне считалось плохой приметой подметать в доме сразу после отъезда в дальнюю дорогу кого-либо из родных и близких. Мол, не торопись выметать память об уехавшем, не желай ему зла.

Никаким приметам Николай, конечно, не верил, да и мать никуда не уезжала, но все равно он остановился, спрятал назад пылесос. Как-то стыдно стало ему в такую минуту заниматься мелочным, ничтожным делом. Он сел в кресло, раскрыл наугад книгу, которая лежала рядом на столике, и стал читать:

«Старуха Анна лежала на узкой железной кровати возле русской печки и дожидалась смерти, время для которой вроде приспело: старухе было под восемьдесят».

Николай замер, не смея читать книгу дальше, не смея и не желая узнавать, умерла или нет неведомая ему старуха Анна. Он вдруг ясно и отчетливо понял, что чем бы ни стал заниматься сейчас, все будет напоминать ему о матери, о ее болезни. И тут уж никак не спасешься, нигде не спрячешься от мыслей и дум о ней. Да и не надо, наверное, прятаться…

Николай представил, что сейчас делается в больнице: в ординаторской, в операционной, в двух перевязочных, гнойной и чистой, в палатах и даже на кухне. Несколько лет тому назад он упросил Бориса, который работал тогда еще просто хирургом, взять его на операцию.

— Зачем тебе это? — с любопытством посмотрел на него Борис.

— Не знаю.

— Ладно. Только без обмороков.

— Постараюсь, — пообещал Николай.

Он действительно толком не понимал, не мог объяснить, зачем ему вдруг захотелось побыть на операции. Скорее всего из самого обыкновенного любопытства, из желания увидеть, узнать еще незнаемое.

В ординаторской Борис дал Николаю халат, высокую докторскую шапочку и велел ждать. Николай кое-как напялил все это на себя, чувствуя, как он смешно и нелепо выглядит в высоком накрахмаленном колпаке, и сел в самом уголке возле окна. Потихоньку в ординаторской стали собираться врачи. Надевая халаты, они из обыкновенных, часто даже неприметных, невзрачных людей превращались в грозных и недоступных вершителей человеческих судеб. Женщины, плотной стайкой окружив молоденькую, лет двадцати трех — двадцати четырех врачиху, обсуждали ее наряд: розовое платье с двумя бледно-зелеными полосами на груди, которое якобы она связала сама; а мужчины, точно так, как у Николая в управлении, вели разговор о хоккее, горячились и спорили вплоть до обидных, несправедливых слов. И все равно, несмотря на эту кажущуюся схожесть обстановки и разговоров, Николай чувствовал себя в ординаторской подавленным и лишним. Он не знал той тайны человеческого существования, которую знали врачи, не был властен ни над жизнью, ни над смертью, и поэтому относился к ним совсем по-иному: к жизни просто и доверчиво, а к смерти — настороженно и, в конечном итоге, трусливо. Именно эта трусость, наверное, и заставила его напроситься на операцию, чтобы почувствовать недолговечность своего собственного существования и проверить, так ли тягостно это чувство, как о нем говорят…

В половине десятого после короткой летучки врачи разошлись на обход. Борис и Николай в сопровождении медсестры тоже вошли в палату. Больные сразу притихли, легли на койки, все настороженно-покорные, робкие. Борис переходил от койки к койке, задавал очередному больному один-два вопроса о самочувствии, потом просил его раздеться, выслушивал фонендоскопом, мял длинными сильными пальцами белое и какое-то рыхлое от долгого лежания тело и шел дальше, на ходу диктуя медсестре назначения. Николаю совсем стало не по себе, стало стыдно за свое ненужное здесь присутствие. Хотелось признаться больным, что ничем он помочь им но может, что никакой он не врач, а средней руки инженер, специалист по цементам. Но и этого сделать было никак нельзя, нельзя было разочаровывать, обижать веривших в магическую силу белого халата людей.

Когда началась операция, у Николая уже не осталось никаких сил. Он молча стоял возле стены, куда его поставил Борис, и думал лишь об одном: чтобы все это как можно скорее закончилось.

Оперировали молодого парня, который по глупости нажил себе грыжу. Он зашел в операционную уверенно, почти бодро, по приказанию медсестры разделся и залез на операционный стол, без умолку болтая о том, как у них в цехе ребята сделали самодельную штангу и он на спор без всяких тренировок поднял больше, чем Леша Целиков, кандидат в мастера спорта.

— Надо было подпоясаться потуже, — тихо и спокойно посоветовал ему Борис.

— Я подпоясывался.

— Значит, плохо.

— Наверное, — охотно согласился парень и затих, прислушиваясь к переговорам Бориса и медсестры.

— Не напрягайся, — попросил его Борис.

— А больно не будет? — неожиданно спросил парень.

— Нет, — успокоил его Борис, давно уже начавший оперировать.

Этот вопрос парня почему-то больше всего запомнился Николаю из всей операции. На улице, шагая рядом с Борисом, ои не выдержал и спросил:

— Часто так говорят на операциях?

— Иногда, — улыбнулся Борис — А ты почему не подошел поближе?

— Испугался.

— Чего?

— Крови.

Борис замолчал и так шел молча несколько шагов, а потом вдруг признался:

— А я вот боюсь темноты. В детдоме нас за непослушание закрывали в темной холодной комнате. С тех пор и боюсь.

— Но почему? — удивился Николай.

— Наверное, потому, почему ты боишься крови. Темнота и кровь напоминают нам о небытии.

Странный этот разговор с Борисом и вообще вся операция давным-давно забылись, и Николай до сегодняшнего дня ни разу о них не вспоминал…

А вот сегодня вспомнил, опять стал думать о том, что сейчас делается в больнице. С утра, еще затемно, медсестра, должно быть, поставила матери в последний раз капельницу, потом врач-анестезиолог проверил у нее пульс, измерил давление, а часов в десять перед самой операцией зашел, наверное, и сам хирург…

Николай глянул на часы. Было без четверти одиннадцать. Мать, скорее всего, уже в операционной. Привезли ее туда на тележке, которую в больнице почему-то принято называть каталкой, две медсестры, уложили на операционный стол, обязательно спросив, удобно ли ей лежать, и ушли заниматься до конца операции своими обычными делами: делать уколы, разносить лекарства или просто поболтать где-либо в процедурной о семейных своих заботах.

А мать сейчас, в ожидании операции, небось думает о доме, об огороде, о том, что на дворе уже совсем весна и ей пора в село, где ее ждет настоящая работа, по которой она так истосковалась в городской непривычной жизни.

Еще она, наверное, думает о нем, о Николае, о Валентине, о Сашке, переживает, что своей болезнью доставила им беспокойство. Это уж Николай знает точно. Она всю жизнь так и прожила, боясь, что своим присутствием кого-то утруждает, кому-то мешает, кого-то беспокоит. Зря, конечно…

А может быть, думы у нее сейчас совсем иные. Может, вспоминает она Николаева отца, с которым не успела как следует пожить, не успела почувствовать себя счастливой рядом с мужчиной, рядом с его заботой и лаской.

В прихожей неожиданно зазвонил телефон. Николай кинулся к нему, снял трубку. Незнакомый мужской голос стал объяснять, что он по объявлению насчет обмена квартиры.

— Мы ничего не меняем, — ответил Николай. — Вы ошиблись.

— Извините, — положил мужчина трубку.

Николай направился назад в кресло, каждой клеткой ощущая, как прокатилась по всему его телу горячая волна страха. И вдруг телефон зазвонил опять. Николай на мгновение замер, словно раздумывая, брать ему трубку или нет, но потом все-таки взял ее вздрогнувшей и неожиданно вспотевшей рукой. Это был все тот же мужской рокочущий голос. Монотонно и как-то бесстрастно он поздоровался и принялся допрашивать Николая, меняет ли тот квартиру.

— Вы опять ошиблись, — стараясь не раздражаться, объяснил Николай.

Трубку бросили резко и зло, словно Николай был виноват в том, что звонивший неправильно списал где-либо на остановке адрес или что неправильно срабатывает телефон.

Боясь, что телефонный звонок остановит его и в третий раз, Николай присел в прихожей на маленьком стульчике, где обычно обувался Сашка, и стал ждать. Но телефон молчал. Николаю даже показалось, что он молчит обиженно и намеренно, устав от ежедневной ненужной болтовни людей, которые не щадят и нисколько не жалеют его. А он так устал за долгие годы от бессонного бдения и службы, что каждая деталька, каждый винтик и пружинка болят у него нестерпимо ноющей болью.

И вдруг Николаю почудилось, что в квартире установилась какая-то подозрительная немая тишина, что она резко отличается от той тишины, которая была всего несколько минут тому назад. Он удивился этому своему открытию и стал искать причину, разгадку, широко распахнул в большой комнате форточку, надеясь, что шум улицы, ворвавшись в квартиру, разрушит мертвую пугающую тишину. Но, к его удивлению, этого не случилось. Шум троллейбусов и машин, крики детей, играющих во дворе, лишь усилили тишину в комнате, сделали ее еще более тревожной и настороженной. У Николая в одно мгновение разболелась голова, стало ломить в висках и в затылке. Он прошел на кухню, чтобы взять в аптечке анальгин или цитрамон, и вдруг все понял. На кухне, не заведенные вчера с вечера, остановились часы. Туго натянув цепочки, обе гири, напоминающие кедровые шишки, лежали на полу, а маятник, зацепившись за одну из цепочек, как-то неестественно приподнялся вверх, словно хотел сам, не подчиняясь никому, продолжать движение, отсчет времени.

Николай подтянул гири, потом, посмотрев на свои часы, перевел стрелки. Кукушка послушно прокричала одиннадцать раз и спряталась, все такая же опрятная и озабоченная, как и прежде. Разрушая так напугавшую Николая тишину, маятник застучал бойко и весело, казалось, он торопился догнать зря упущенное время…

На кухне все напоминало Николаю мать. Аккуратно, ее руками расставленные в буфете тарелки и чашки, завязанные в тугой узелок лекарственные травы и семена, часы, вазоны с цветами и даже кусочек фанерки, подложенный под ножку шатавшегося стола. Ему почудилось, что мать где-то в комнатах, вытирает пыль, заправляет постели и с минуты на минуту войдет на кухню, присядет рядом с ним и, размечтавшись, спросит: «Помнишь, Коля, как мы в прошлом году убирали рожь?» — «Помню», — ответит Николай и тоже размечтается, забыв, что надо спешить, надо давно уже бежать на работу.

С отпуском Николаю в прошлом году повезло. Выпал он на июль месяц, время жатвы — любимое материно время. По приезде они денька два позагорали на речке, а на третий день мать разбудила Николая рано утром, как только прошло стадо, и улыбнулась:

— Начнем, сынок, пока солнце не припекло. Елисеевы уже жнут.

Николай поднялся, выпил на скорую руку чашку молока с хлебом, потом отыскал в кладовке кирзовые свои, еще армейские сапоги, по-крестьянски повесил на плечо серп, и они пошли с матерью на огород.

У них в селе рожь возле дома жнут серпами. Работа эта трудная, тяжелая, но никуда от нее не денешься. С давних пор и дома и сараи кроют у них соломою. Годится для этого лишь солома, сжатая серпом и обмолоченная вручную цепом. Зовут такую солому кулевою, оттого, что после обмолота связывают ее в ловкие аккуратные кули, а всю остальную, скошенную косами или комбайнами, мятую, — обмялицей. Для крыш она непригодна. Теперь, правда, соломою дома почти никто не кроет. Считается это почему-то зазорным, хотя и зря. Соломенная крыша, покрытая хорошим кройщиком, может простоять лет двадцать, не требуя особого ремонта и ухода. Летом под такою крышей прохладно, а зимою тепло и уютно.

У матери дом покрыт соломою. Николай несколько раз предлагал перекрыть его железом или шифером, но мать так и не согласилась. Потом, говорит, будешь приезжать каждый год, красить крышу или замазывать щели цементом. Правда, конечно…

На самом краю ржаного поля Николай и мать немного задержались, определяя, как лучше жать: сразу в снопы или на перевясла. Погода в те дни стояла солнечная, ясная, и мать, потрогав рукою ржаные колосья, определила:

— Давай на перевясла. Сыроватое немного.

— Давай, — согласился Николай.

Они дружно сделали зажин, связали впрок несколько перевясел и заняли, каждый себе, «постать», небольшой участок в три-четыре шага.

Первая «постать» досталась Николаю с трудом. Ломило спину, с непривычки болела в запястье левая рука, которой захватывал рожь. Но потом ничего — втянулся, и пошла у них с матерью хорошая, настоящая работа.

Нагнешься, обхватишь рукою почти возле самой земли горсть дозревшей, желтой соломы, подрежешь одним сильным и резким движением, потом поднимаешь высоко над головой, поддерживая колосья серпом, и положишь на туго скрученное перевясло. На огороде пахнет яблоками, вишнями, уже отцветающим картофелем и, конечно же, рожью, запах которой в эти июльские дни, кажется, заполнил все село, округу, повис над дальним лугом и речкою.

Мать жнет скоро, быстро, ее серп то и дело мелькает, горит на утреннем, уже начавшем подниматься над домом солнце. Николай отстает, хотя и старается изо всех сил. То ли порастерял он свое умение, сноровку, то ли чаще, чем матери, охота ему разогнуться, посмотреть на соседние огороды, где тоже уже идет работа, на вербы, растущие по-над речкою, послушать, как звенят подойниками возле кошары доярки.

В десятом часу, когда Николай и мать уже заканчивали по третьей «постати», на огород выбрались Валентина и Сашка. Валентина, взяв серп, встала рядом с Николаем и матерью, принялась жать торопливо, но не очень умело. Солома у нее вырывалась с корнем, колосья путались, падали на землю. Мать начала ее терпеливо и необидно учить:

— Ты не спеши, Валюша, соломы набирай поменьше.

Сашка тоже затребовал серп. Мать дала. Он попробовал раз-другой, стараясь серпом, как пилою, перепилить тугие ржаные стебли, и поостыл:

— Я буду лучше перевясла крутить.

— Давай перевясла, — согласилась мать.

Она показала, как это делается. Взяла пучок соломы, разделила его надвое, сложила колосьями к колосьям, потом, поочередно зажимая под мышкой то один, то другой конец перевясла, начала скручивать его в тугую, похожую на жгут косу. Сашка взялся за дело рьяно, мял, крутил солому на все лады, но и тут вскоре пыл у него поуменьшился, пропал. Мать похвалила его и задала новую работу, которая была Сашке по душе и по силам:

— Сходи в дом, возьми железную миску и нарви нам, внучок, вишен.

Сашка кинулся выполнять поручение, побежал в дом и через минуту вернулся, по не с мискою, а с громадною полуведерного кастрюлею, которую он едва протащил через густой малинник к вишеннику. Рвал Сашка вишни по-своему: две в рот, одну в кастрюлю. Поэтому дело у него продвигалось туго, и мать с Николаем вскоре откомандировали ему на помощь Валентину. Та пошла без особой охоты, чувствуя, что посылают ее не столько в помощь Сашке, сколько на отдых. Но все-таки пошла, загорелая, по-городскому спортивная, крепкая и чуть-чуть смешная от своей неожиданной обиды.

Спустя полчаса они принесли с Сашкой почти полкастрюли темно-красных, подернутых белесой влажной пыльцой вишен. Николай с матерью как раз закончили «постать» и присели отдохнуть на меже. Сашка торжественно поставил перед ними кастрюлю, весь перемазанный вишневым соком, но радостный и довольный своим трудом. Мать и Николай, не переставая хвалить его, съели по горсти вишен, попили из кувшина, что стоял под кустом картофеля, воды и снова взялись за серпы…

Закончили они жатву к вечеру следующего дня. Возле самых грядок сделали «бороду» — оставили кустик ржи, связали колосья красной ленточкой, украсили цветами. Потом мать расстелила прямо на стерне скатерть, поставила бутылку домашнего вина, миску крахмальных блинов с творогом, молоко, особый деревенский салат из огуречника, и устроили они себе праздник — «обжинки».

В прихожей опять зазвонил телефон. Николай вздрогнул, но сразу к нему не пошел, несколько мгновений сидел на кухне весь во власти воспоминаний, таких желанных и таких неповторимых. Хотелось Николаю еще вспомнить, как через несколько дней они всей семьей вязали снопы, как складывали их в полукопы, как потом с матерью молотили рожь в прохладной, пахнущей глиной и зерном клуне. Но телефон звал, требовал его к себе, и никакими воспоминаниями нельзя было от этого требования отгородиться, нельзя было заставить себя забыть, что помимо прошлого есть еще и настоящее…

Николай поднял трубку, втайне надеясь, что, может быть, опять звонит тот самый мужчина насчет обмена. Но он ошибся — звонил все-таки Борис.

— Ну что там, Боря? — спросил Николай, стараясь говорить как можно спокойнее и тверже.

— Плохо, — ответил Борис и замолчал.

— Почему?

— Поздно…

Николай сильно, до ломоты в пальцах, сжал трубку, как будто она была виновата в том, что ПОЗДНО, что полгода тому назад они не спохватились, не показали мать Борису или какому-либо иному, понимающему толк в этих делах врачу.

— И чего же теперь ожидать? — все-таки нашел в себе силы спросить Николай.

— Я думаю, самого худшего.

Несколько минут они молчали, слушая лишь учащенное, болезненное дыхание друг друга, потом Николай опять спросил тихо и сдержанно:

— Ее можно увидеть?

— Можно, но не сейчас, а поближе к вечеру.

— Хорошо, мы придем. Ты будешь?

— Буду, — ответил Борис, и Николаю показалось, что голос его непривычно дрогнул, сломался.

Николай отошел от телефона, долго стоял возле материной фотографии, что висела на стене над сервантом. Мать была на этой фотографии совсем юной, шестнадцатилетней, с коротко постриженными волосами, по тогдашней моде в берете, в темном, с широким откладным воротом платье. Едва заметная улыбка тронула ее губы, казалось, мать уже тогда знала, что жизнь у нес будет нелегкой, что уготовлено ей раннее вдовство, тяжелая работа, а в конце такая неожиданная преждевременная болезнь. Но это показалось Николаю сейчас, а раньше во всем материном облике, в ее лице, во взгляде чуть-чуть раскосых глаз виделось ему не страдание, не отчаяние, а гордость и преданность жизни…

Открыв дверь своим ключом, в коридор вошла Валентина, поставила в угол сумку и тут же, неумело скрывая тревогу, начала рассказывать:

— Я отпросилась пораньше.

— Хорошо, — ответил Николай, буднично, как всегда, помог ей снять плащ и даже спросил: — Обедать будешь?

— Буду, — прошла на кухню Валентина.

Но на этом их игра и закончилась, ни у Николая, ни у Валентины не хватило больше терпения ее продолжать, глупую и ненужную в эти тяжелые минуты.

— Борис звонил? — первой не выдержала Валентина.

— Звонил, — прислонился к холодильнику Николай.

— Ну что?

— Умирает мать.

Валентина обняла его за голову, припала к нему лицом, и вскоре Николай почувствовал, как у него по щеке катится слеза Валентины, горячая и какая-то робкая, словно Валентина, плача, боялась, что слезы ее не в силах передать всего того горя и отчаяния, которые сейчас надо вынести и выдержать Николаю.

— Не плачь, — попросил он ее.

— Как не плакать… — Валентина, оторвавшись от Николая, полуотвернулась к окну.

— Вечером пойдем к ней.

— Одни или с Сашкой?

— С Сашкой. Пусть посмотрит.

Валентина не сдержалась и опять в голос заплакала. Теперь Николай не стал ее успокаивать, не стал ничего говорить, а лишь тихонько гладил по щеке. Там, в больнице, умирает сейчас родной ему по крови человек, и Валентина, плача сейчас но матери, оплакивает и его начавшееся с этой минуты умирание…

Вечером, собираясь к матери, Николай вызвал такси. Добираться в больницу троллейбусом или трамваем среди шумной, по-весеннему возбужденной толпы было тяжело, да еще с Сашкой, который, узнав о поездке, сразу засуетился, начал готовить бабушке подарки: засунул Валентине в сумку книжку (бабушка почитает) «Шел но улице отряд, сорок мальчиков подряд», положил двух пластмассовых конников, которых выменял в садике на яблоко, и тут же нарисованный рисунок: опять бабушкин дом с деревом и цветами в палисаднике. Валентина не сопротивлялась, не отговаривала его…

В вестибюле больницы их встретил Борис, помог раздеться, дал халаты. По ступенькам шли молча. Даже Сашка присмирел, смущенный множеством людей в халатах, которые, тесня их к перилам, то и дело сновали по лестницам.

Мать встретила их тихой, радостной улыбкой. Попробовала даже подвинуться, приподняться, чтобы освободить Валентине место на краешке кровати.

— Ты лежи, лежи, — остановил ее Николай.

Мать снова улыбнулась, но как-то смущенно, словно извиняясь за свое бессилие и слабость. Сашка, заметив на тумбочке апельсин, потянулся за ним. Валентина прикрикнула на него, начала стыдить:

— Дома же есть, Саша!

— Пусть берет, — тихо проговорила мать. — Давай очищу. — Она освободила из-под одеяла руки, бледные, похудевшие, взяла у Сашки апельсин и, стараясь делать все, как прежде, быстро и ловко, попробовала оторвать кусочек кожуры, но силы изменили ей, апельсин выскользнул из рук, упал на пол и закатился под кровать.

— Ну вот, — засмеялась над своей слабостью мать.

— Ничего, ничего, — успокоил ее Николай. — Окрепнешь. Самое страшное уже позади.

Мать то ли не расслышала, то ли не поняла его слов, несколько минут она лежала молча. Было видно, как больно и трудно ей дышать, как давит и стесняет ей грудь тугая марлевая повязка.

— Может, обезболивающее? — наклонился к матери Борис.

— Не надо, — покачала она головой и вдруг спросила: — Как та девочка?

Борис на мгновение замешкался, а потом ответил спокойно и уверенно:

— Ее перевели в другую палату.

— Значит, поправляется?

— Поправляется.

Только теперь Николай заметил, что в палате нет так поразившего его вчера насосика, что он не фыркает, не стучит, бойкий и торопливый в своей неутомимой механической работе. Николай, догадываясь обо всем и не желая верить этим своим догадкам, едва не начал расспрашивать у Бориса, правду ли он говорит. Но мать его опередила, негромко вздохнув, повернула голову к окну, плотно занавешенному белой накрахмаленной простыней:

— Какая там погода, солнышко или дождь? Занавесили тут меня.

— Солнышко, — попробовала улыбнуться Валентина.

— Сеять, значит, пора?

— Пора, мать, — подошел к ней поближе Николай.

— Вот и хорошо. Мы с тобой, Коля, еще и посеем и урожай соберем. Пирогов вам напеку.

— Бабушка, — встрял в разговор Сашка, — а я тебе картину подарю.

Он начал рыться в сумке, переворачивая там все вверх дном. Валентина стала ему помогать. Вдвоем они наконец отыскали куда-то запропастившийся листок из альбома, но было уже поздно, — мать, склонив к плечу голову, спала.

— Пошли, — тихонько позвал Борис, — это охранительный сон.

Сашка закапризничал, захныкал, стал проситься к бабушке. Его пришлось увести почти силою, пообещав купить в «Детском мире» все, что он захочет.

— Может, выздоровеет? — остановил на ступеньках Бориса Николай.

Тот молча отрицательно покачал головой, потом, пропустив вперед Валентину и Сашку, вдруг вспомнил о девочке:

— Я только что от нее.

— Умерла?

— Да. Опухоль головного мозга.

— И ничего нельзя было сделать?

— Нельзя. Опухоль внутримозговая.

Они вышли во двор, в прибольничный сад, весь залитый вечерним заходящим солнцем. То там, то здесь возле деревьев Николай заметил студентов в белых халатах. Они окапывали деревья, белили стволы, сгребали прошлогодние почерневшие листья. В уголке около ограды дымился небольшой весенний костерок. Возле него сидело несколько выздоравливающих. Им, наверное, отрадно было видеть этот костерок, вдыхать едкий лиственный запах дыма, отрадно ощущать, как вместе с весенним дымом, с солнцем, с веселой перекличкой студентов возвращаются к ним здоровье, бодрость и тела, и духа.

— Ты не верь мне, — неожиданно прервал его наблюдения Борис, — мать поправится.

Странно было слышать от Бориса эти слова, неискренние, чужие, особенно сейчас, после операции, когда уж кому-кому, а врачам ясно, что ожидать лучшего здесь не приходится, — слишком поздно. Но все равно Николай с поразительной легкостью поддался обману, в нем вспыхнул совсем уже было погасший огонек надежды. А вдруг выздоровеет? Врачи, они хорошо знают силу и возможности человеческого тела, а вот сила духа пока им подвластна не очень. Так что все может быть. Тем более что мать, кажется, умирать и не собирается.

— Может, нам кому остаться на ночь? — спросил Николай, намеренно оставив без ответа признание Бориса.

— Не надо, — запротестовал тот, — санитарка здесь хорошая. Да и я сегодня во вторую смену.

— Нет, я все-таки, наверное, останусь, — вздохнул Николай и окликнул Валентину и Сашку, ушедших чуть-чуть вперед: — Вы езжайте одни, а я посижу возле нее.

— А может, лучше я? — предложила Валентина.

— И я, — загорелся Сашка. — Я бабушке сказку расскажу, нам в садике читали.

— Вы что, мне не верите?! — вдруг остановился и почти закричал на них Борис.

— Верим.

— Ну так езжайте домой. Я буду звонить…

Спорить с Борисом было бесполезно, и они уехали. Дома Сашка, запрятав в карман кусок хлеба, убежал кататься на велосипеде. Валентина потихоньку затеяла стирку, а Николай опять сел в кресло, не решаясь ничем заняться. Он хотел было остановить и Валентину, позвать ее к себе, но потом не стал, почувствовал, что сейчас им все-таки лучше порознь.

Почему-то представилась ему мать маленькой девчонкой, в длинном до пят сарафане, в платочке с горошинами. Во дворе на завалинке она играет в тряпичные куклы, которые сама сшила из разноцветных лоскутков. Одна кукла, самая крошечная, запеленутая в самодельное одеяльце, очень похожа на него, Николая. Мать качает куколку на руках, укладывает ее спать, подносит к своей груди и все время уговаривает: «Спи, Коленька, спи…»

Сегодняшнему, взрослому, стареющему Николаю до боли в сердце захотелось подойти к девчонке-матери, погладить ее по головке, порадовать, признаться, что вот из этой тряпичной куколки вырос он, Николай, ее любящий, единственный сын. Интересно, что бы она ответила, о чем бы подумала?

Николай поднялся, сдернул с вешалки плащ.

— Ты куда? — выглянула из ванной Валентина.

— В больницу.

Валентина бросила в таз наполовину отжатую Сашкину рубашку и вздохнула:

— Ну чем ты ей поможешь, Коля?

Он ничего не ответил, закрыл дверь и, не дождавшись лифта, побежал по ступенькам. Он должен быть там, рядом с ней, каждую минуту, каждый час видеть ее, говорить с ней, чтоб она чувствовала его присутствие, чувствовала и понимала, как она необходима ему, и не только ему, а всем людям, что без нее жизнь станет бессмысленной…

Валентина догнала Николая уже во дворе:

— Мать в реанимационной. Только что звонил Борис.

Николай как-то странно, непонимающе посмотрел на Валентину, словно это она была виновата в том, что мать в реанимационной, а потом кинулся к остановке, не обращая внимания на крики и просьбы Валентины.

В реанимационную его не пустили. Вышел дежурный врач, молоденький, юный, должно быть, недавний выпускник мединститута, еще не совсем привыкший к смертям, и беспомощно посмотрел Николаю в глаза.

— Бесполезно все. Мозг не включается. Надо отсоединять.

Николай отпрянул от него, молодого, здорового, не знающего еще настоящей цены жизни и смерти, и побежал искать Бориса, который куда-то запропастился, затерялся в бесконечных лабиринтах больницы. Наконец он нашел его в рентгенкабинете нейрохирургического отделения и каким-то щемящим, предательски дрогнувшим голосом сказал:

— Они хотят отсоединять.

Борис сразу все понял, бросил рассматривать рентгеновские снимки: черепные коробки с темными пугающими впадинами глазниц, должно быть помогающие ему понять причину страдальческой жизни и смерти тех людей, которым они совсем недавно еще принадлежали, — и пошел вслед за Николаем к реанимационной. Пробыл он там всего несколько минут, а когда вышел, закрытый до самых глаз марлевой маской, то сообщил, стараясь почему-то не смотреть на Николая:

— Я попросил. Не отключат.

— Спасибо, — поблагодарил Николай, хотя и понял, что это уже не спасение, что это просто отсрочка на несколько часов или, может быть, даже на несколько минут.

— Пошли ко мне, — пригласил его Борис.

— Куда?

— В анатомичку. Посидишь в кабинете, отдохнешь.

Никуда Николаю идти сейчас не хотелось: ни домой к Валентине и Сашке, ни к Борису. Но и оставаться одному в засыпающем весеннем городе тоже было невмоготу, тяжело и страшно.

— Хорошо, пойдем, — согласился он и побрел вслед за Борисом к небольшому двухэтажному домику в глубине больничного двора.

Открыв дверь, Борис щелкнул выключателем и осветил длинный коридор, сплошь заставленный стеклянными шкафами, в которых виднелись всевозможные банки и бутылки с заспиртованными частями человеческого тела. Николай невольно вздрогнул, по все же постарался мужественно пройти сквозь строй этих банок.

— Ты не бойся, — заметил его состояние Борис — Мы здесь одни…

Николай вначале не понял, о чем это он, но потом догадался: Борис предупреждает его, что в анатомичке сейчас нет трупа.

— Я не боюсь, — ответил Николай и еще раз обвел взглядом стеклянные шкафы. — Но зачем здесь столько всего?

— Чтоб вылечить человека, его надо знать…

Они вошли в кабинет, чистенький, аккуратный, с белыми нестандартными занавесками на окнах, с кушеткой в одном углу и письменным полированным столом — в другом.

— А души у тебя здесь заспиртованной нет? — вдруг спросил Николай.

— Души нет.

На несколько мгновений в кабинете установилась зыбкая недолговечная тишина. Но потом Борис, доставая из стола какие-то нужные ему бумаги, разрушил ее:

— Ты на нас не обижайся. Мы пока что люди, не боги.

— Я не обижаюсь, но жаль…

— Я сам знаю, что жаль, — Борис сложил бумаги в толстую коричневую папку с металлической застежкой и пошел к двери. — Подожди меня здесь. Я сейчас…

Николай остался один, присел, а потом и прилег на кушетку, надеясь, что к нему придет если не сон, не успокоение, то хотя бы уравновешенность, способность мыслить трезво и холодно. Но желанной трезвости ума не было, все его тело, всю душу охватил болезненный жар, воспаление. Ему вдруг показалось, что в этом месте, где он сейчас находится, не должно быть света, что здесь должна быть одна темнота и сырость. Николай поднялся и торопливо щелкнул выключателем и снова лег, до боли, до судорог в икрах вытянув ноги и скрестив на груди холодные худые пальцы. И почти тотчас почувствовал, как на его разгоряченный лоб лег венчик, пахнущий воском и тлением. А еще минуту спустя он вдруг услышал, как с ним кто-то тихо, полушепотом разговаривает. «Кто ты, о чем ты?» — хотел спросить Николай — и догадался: это, наверное, разговаривает с ним, шепчет ему тайные жалостливые слова душа той юной умершей сегодня утром девчонки. Тело ее увезли, а душа осталась здесь, чистая, нетронутая, и сейчас, обнаружив рядом еще одну живую человеческую душу, она хочет, торопится рассказать ей о жизни того тела, с которым ее совсем недавно рассоединили.

— Не надо, — попросил ее Николай, — я все знаю…

— Что ты знаешь? — опять послышался ему тревожный ночной голос.

— Я знаю все… Я знаю жизнь…

— Ничего ты не знаешь. Ты не знаешь главного в жизни — минут прощания с ней…

В коридоре послышались шаги, тяжелые, твердые, какие могут принадлежать только живому человеку. И действительно, минуту спустя в кабинет вошел Борис.

— Ты что, спишь? — в темноте, не зажигая света, спросил он.

— Нет.

— А чего же без света?

— Так лучше.

Борис осторожно, бесшумно включил настольную лампу, сел за стол и так же осторожно, почти неслышно сказал Николаю:

— Все закончилось, Коля.

— Когда? — Николай сел на кушетке, по-стариковски свесив между колен мгновенно отяжелевшие, налившиеся кровью руки.

— Десять минут тому назад.

Николаю хотелось заплакать. Как бы хорошо ему было сейчас заплакать… Но слезы не приходили. Казалось, горло, глаза и все лицо у него под дуновением суховейного песчаного ветра пересохли, стали пергаментно-желтыми, неспособными чувствовать и переживать.

Стараясь скрыть от Бориса это странное свое состояние, он резко встал, подошел к окну и вдруг понял, что с этой вот минуты вся его жизнь разделилась на две части. Одну, которую он прожил при матери, под ее невидимым, но всегда охраняющим его крылом, и вторую, уже собственно не жизнь, а доживание, которое ему суждено провести в одиночестве, словно на чужбине, когда, кажется, есть все: и любовь, и благополучие, но нет главного — родины, родной земли…

— Когда ее можно будет забрать? — спросил он Бориса.

— Я думаю, завтра, часов в десять — одиннадцать.

— От тебя или из морга?

— Наверное, от меня…

Николай повернулся к Борису, склонился над ним и стал просить так, как просят чужого, не очень-то внимательного к твоей просьбе человека:

— Не мучай ее, Борис…

Опять в кабинете стало тихо и пустынно, словно в нем не было ни одного живого человека.

— Я поговорю с главным, — наконец пообещал Борис.

Пора было расходиться, но никто не торопился этого делать. Они молча сидели друг против друга: один на белой больничной кушетке, второй — за столом, и не знали, что нужно, что необходимо говорить в такие мгновения жизни.

— Где будете хоронить? — спустя еще несколько тягостных длинных минут спросил Борис.

— Дома, в деревне, — ответил Николай, и они опять надолго замолчали.

Что-то разъединяло их сейчас, хотя, казалось бы, в горе, в несчастье они, старые друзья, должны были сблизиться еще больше, сродниться. Николай с самой первой минуты, как только узнал, что мать в больнице, надеялся на это. Ведь столько они с Борисом пережили… Но родства не было. Минутами Николай готов был подумать, что Борис завидует ему. Завидует, что Николай прожил при матери тридцать пять лет и теперь вот хоронит ее и будет точно знать, где материна могила, где обрела она наконец покой и отдых от вечной работы, чтоб приходить к ней в тяжелые и в радостные минуты жизни. Борис много бы отдал сейчас за то, чтобы быть на месте Николая, чтобы жить его чувствами, его мыслями, пусть они даже самые тяжелые, самые непереносимые. Но в следующее мгновение Николай отвергал эту догадку. Все что угодно может терзать сейчас Бориса, только не зависть. Тем более зависть, похожая на эту…

— Ты сам во всем виноват, — неожиданно поднял голову Борис, но посмотрел не на Николая, а куда-то в угол, в темноту.

— Я знаю, — пугаясь почему-то своего голоса, ответил Николай.

Их взгляды наконец встретились, но тут же и разошлись. Николай встал с кушетки и вышел, почувствовав, что сейчас каждому из них лучше остаться одному, лучше побыть наедине с самим собою, со своим горем…

* * *

Утром Николай позвонил начальнику управления, кое-как объяснил ему свое положение и попросил машину, чтоб отвезти мать в деревню. Начальник, с которым они в иные дни, случалось, и не ладили, и спорили, начал говорить по селектору с транспортниками. Николай слышал, как он рассказывает кому-то о его, Николаевом, горе и не приказывает, а просит подыскать подходящую машину и дельного, опытного шофера: дорога все-таки предстоит дальняя, да и груз необычный. Наконец он снова заговорил с Николаем:

— «Рафик» тебя устроит?

— Устроит, — ответил Николай.

— Только к вечеру. Сейчас, сам понимаешь, все уже занаряжено.

— Хорошо, спасибо, — согласился Николай и положил трубку.

Конечно, лучше бы ехать днем, засветло, но, с другой стороны, может, такие грузы действительно надо перевозить ночью, когда и дороги посвободней и поменьше любопытных живых человеческих глаз. Хотя, кто знает, может быть, все и не так, может, все наоборот, ведь никому неведомо, неподвластно таинство жизни и смерти, никто не шел по последней своей земной дороге…

На кухне Валентина гладила матери одежду: черную праздничную юбку и кофту в маленькие оранжевые цветочки. Мать приехала к ним в этом своем немудреном выходном наряде, но за всю зиму ни разу его не надевала, бегая по хозяйству в стареньком байковом халате. Кофта и юбка висели в шифоньере нетронутыми, нигде не помятыми, но Валентина гладила их с каким-то особым старанием и тщательностью, словно мать могла обидеться на нее, упрекнуть за невнимание к себе. Николай подошел к Валентине, встал рядом и начал смотреть, как она заглаживает на кофте складки, как слезы нет-нет да и капают у нее на горячий никелированный утюг. Он хотел было успокоить ее, но потом лишь вздохнул и, заметив в уголке материны туфли на невысоком, чуть-чуть стесанном каблучке, вышел в коридор их почистить. Туфли были почти новыми, мать тоже обувала их редко, все берегла для какого-либо особого торжественного случая. Вот и добереглась… Их можно было и не чистить, а лишь смахнуть тряпочкой пыль, но Николай долго тер туфли щеткой, наводил бархоткой блеск, потом расправил внутри завернувшуюся стельку и отдал Валентине.

— Домой мать завозить будем? — неожиданно спросила Валентина.

— Зачем?

— А Сашка?

— Не надо, пусть помнит ее живую…

Кукушка на часах отсчитала еще полчаса застывшего, какого-то мертвенно-тягучего времени. Надо было ехать. Валентина, сложив материну одежду в сумку, собралась в больницу, к Борису, а Николай в похоронное бюро заказывать гроб.

Раньше он толком и не знал, где это бюро находится. И теперь немало удивился, обнаружив его почти в самом центре города в небольшом домике, по старинке обнесенном зеленым внакладку забором. Возле домика стояло несколько автобусов с черными продольными полосами, грузовые машины и даже две или три подводы. Николай торопливо прошел мимо них во двор к домику. Ему вдруг показалось, что все это неправда, что забрел он сюда по ошибке и сейчас уйдет, что никто у него не умер и не мог умереть… Но это обманное, ненадежное чувство сразу пропало, как только он оказался в узеньком коридорчике среди таких же, как и он, хмурых, молчаливых людей. Николаю подсказали, что вначале надо зайти со справкой о смерти к какому-то Ивану Федоровичу. Он зашел. Его встретил мужчина, еще не старый, но уже поседевший, с белесыми, кажется, тоже поседевшими глазами, в старомодных нарукавниках и старомодных круглых очках. Оценивающе глянув из-под этих очков на Николая, он деловито и бодро спросил:

— Что у вас?

— Вот, — протянул Николай справку о смерти.

— Хорошо, — торопливо прочитал ее Иван Федорович и стал выписывать квитанцию. — Рост?

— Чей? — сразу не сообразил Николай.

— Умершей, разумеется.

Николай на минуту задержался с ответом, с обидой обнаружив, что не может точно сказать, какого мать роста. Как-то не случалось ему при жизни говорить с ней об этом. Знал он лишь, что при встречах и расставаниях приходилось ему немного наклоняться, чтоб мать могла обнять и поцеловать его.

— Чуть пониже меня, — сказал он Ивану Федоровичу.

Тот еще раз бросил на него оценивающий — с ног до головы — взгляд и что-то черканул в квитанции.

— Венки брать будете?

— Будем.

— Сколько?

— Один, наверное.

— Металлический или хвойнозеленый?

— Зеленый, — почти его словами ответил Николай.

Высоко подтянув нарукавник, Иван Федорович ловко начал подсчитывать сумму на крохотной электронно-вычислительной машинке. Она тихонько, ласково жужжала, тасуя на оранжевом табло цифры. Наконец Иван Федорович выдал ему квитанцию и отпустил:

— Теперь в кассу.

Николай вышел в коридор и занял очередь в кассу за двумя женщинами в черных, должно быть купленных здесь же, в бюро, платочках. После торопливого трудного разговора с Иваном Федоровичем ему рядом с этими тихо переживающими свое горе женщинами стало легче и спокойнее. Николаю вдруг пришла в голову странная и, наверное, неправильная мысль о том, что людей объединяет рождение и смерть, а разъединяет жизнь. В жизни люди могут быть врагами, недругами, а в рождении и смерти только братьями.

— Он и не думал умирать, — вытирая кончиком черного платка слезы, проговорила одна из стоящих впереди женщин.

— Никто не думает, Маша, — ответила другая.

— Но ведь совсем еще молодой. Может, я что накликала, все поругивала его, такой ты, сякой ты…

— Брось, Маша. Судьба, значит.

— Лучше бы я умерла…

— И тебе не надо. Никому не надо…

Готовясь платить деньги, они замолчали, а Николай неожиданно вспомнил, как в первый раз пришли к нему в голову страшные необоримые слова: «Я умру». Ранним зимним утром, утопая в сугробах, он бежал в школу через широкий завьюженный пустырь. Было еще совсем темно, над пустырем сияли холодные искрящиеся звезды, от далекого, почти невидимого на горизонте березняка доносились порывы ледяного ветра. Закрываясь от него кожушной рукавицей, низко наклонив голову, Николай протаптывал в снегу тропинку, радовался, что сегодня придет в школу самым первым и до начала уроков сможет погреться возле горячей, только что протопленной тетей Варей печки. И вдруг он глянул на небо, на неисчислимые звезды — и замер. «Я умру», — родилось в нем до этого неизвестное, неведомое чувство. Запрокинув голову, он долго стоял один среди белого, занесенного снегом пустыря и ничего не понимал: зачем и откуда родилось это чувство и почему он должен умирать, когда все остальное: звезды, деревья, ветер — останется жить…

Потом, повзрослев, Николай придумал себе уловку — он умрет, но это будет еще очень-очень не скоро, лет через шестьдесят или шестьдесят пять. Но годы шли, и, но мере того как это расстояние сокращалось, Николай вынужден был придумывать иные, более веские и убедительные уловки. И он наконец придумал, изобрел себе веру в конечность мира. Рано или поздно все умрет: деревья, ветер, земля, солнце, звезды. А раз умрет все, то незачем бояться собственной смерти. Она лишь одна из многих в ряду общего неизбежного умирания…

Легко было жить Николаю с этой верой до сегодняшнего дня…

Заплатив деньги, он через заросший по углам крапивою двор пошел на склад, где выдавались гробы. Странно было их видеть стоящими друг на друге, десятка полтора или два, пугающе-черных, как-то неестественно, не по-живому пахнущих сосною. Двое рабочих, кажется уже подвыпивших, глянув на квитанцию Николая, поставили на неширокий стеллаж первый попавшийся гроб и открыли крышку, которая у них в деревне называется по-иному: величественно и значимо — веко.

— Подойдет? — спросил один из рабочих, закуривая папироску.

— Подойдет, — ответил Николай, почему-то не смея проверять, действительно ли хорош гроб. Да и какое это имело значение, хорош он или плох.

— Тогда грузим, — дружно взялись рабочие за гроб и вынесли его на улицу к заказанному Николаем автобусу.

— Кто умер? — полюбопытствовали они.

— Мать.

— Мать — это худо. — Рабочие присели на скамейке возле забора, стали наблюдать, как шофер захлопывает дверь автобуса. Потом один поднялся, подошел к Николаю: — Может, кинешь трешницу, подберем получше.

— Не надо, — ответил Николай.

— Ну смотри, — пожал плечами рабочий, вернулся на свое место и уже вдогонку Николаю крикнул: — Не серчай, парень. Живым — живое.

Автобус остановился возле морга, длинного, похожего на сарай здания с высокой двустворчатой дверью. Валентина и Борис уже ждали Николая. Втроем они занесли гроб в небольшой коридорчик и поставили на шаткий, покрашенный черной краской стол.

— Сейчас вывезут, — застыла возле гроба Валентина.

Николай промолчал. Пока не видел он мать мертвой, в нем все равно еще жила какая-то невозможная жестокая надежда, что все это ложь, неправда, что сейчас вот откроется дверь и мать выйдет к ним, молодая, смеющаяся. Оставив здесь, в этом могильном доме, гроб, все свои терзания и муки, они уйдут домой, сядут за стол и выпьют за материно выздоровление по рюмке хорошего крепкого вина.

Дверь действительно открылась. Пожилая грузная женщина в рабочем халате вывезла на каталке мать. Валентина сразу зашлась в плаче, отвернулась к стенке. А Николай, чувствуя, как все его тело охватывает горячий, словно электрический удар, озноб, подошел к матери и глянул ей в лицо. Говорят, мертвые похожи на спящих людей. Мать не была похожа на спящую, она была мертвой. Николай не увидел на ее лице ни успокоения, ни так всегда поражающей людей прощальной улыбки мертвых, не заметил он ни печали, ни сожаления. Во всем ее облике, в туго сложенных на груди и зачем-то связанных ленточкой руках, в устало закрытых веках ему вдруг почудился один лишь укор, обращенный не к оставшимся жить, а к самой себе. Как будто мать говорила, как же так она позволила себе умереть, оставив и Николая, и Валентину, и Сашку одинокими, беззащитными. Никому они теперь не нужны, никто им не поможет, не поддержит в трудные минуты жизни, никто их так не приласкает, не приголубит, как она, никто не поймет их лучше ее материнского сердца. Нельзя ей было умирать, никак нельзя, ей надо было жить, из последних сил, но жить. Не для себя, конечно (для себя она готова была умереть сотни раз), а для других, для родных ей бесценных людей.

Николай ничего не смог ответить на этот ее укор, ничем не смог ее успокоить, да и нуждалась ли мать сейчас в успокоении? Лишь одно он понял твердо — что до конца своей жизни не забудет материного мертвого лица, такого, каким он увидел его в первое мгновение, и теперь будет желать, чтобы в будущем, возможно, не таком уж и далеком, на его мертвом лице можно было прочитать такой же немой, скорбный упрек, обращенный к самому себе…

— Зачем эти ленточки? — спросил Николай у женщины, заметив, что и ноги у матери туго, возле самых щиколоток связаны.

Женщина оставила его вопрос без внимания, продолжая заниматься своим делом: поправляла у матери на голове шаль, которую Николай когда-то подарил Валентине на день рождения.

— Она немая, — объяснил молчание женщины Борис.

Николай по-иному, иными глазами посмотрел на эту стареющую глухонемую женщину. Может, она не по воле случая, а нарочито, обдуманно пошла работать сюда, может, ей, лишенной возможности общаться с говорящими людьми, легче рядом с мертвыми, немыми…

Поправив у матери шаль, женщина на минуту задержалась у ее изголовья, глянула матери в лицо, потом в лицо Николаю и покачала головой. Николай без особого труда понял ее жест, она сокрушается, что мать умерла совсем еще молодой, что ей бы только жить да жить за такими хорошими взрослыми детьми.

— Что поделаешь, — пожал плечами Николай.

Немая поманила Бориса, и они вдвоем, отстранив Николая и Валентину, переложили мать из каталки в гроб. Жесткая, набитая стружками подушка под головой матери едва заметно прогнулась. Николаю показалось, что острые, сломавшиеся стружки причинили матери боль, и он тут же решил, что дома, в селе, обязательно положит матери под голову пуховую мягкую подушку, хотя она и любила спать всегда на чем-нибудь жестком: на небрежно сложенном еще бабкином рядне, а то и на фуфайке.

Пока Валентина доставала из сумки тюлевое покрывало, немая подвела Николая к матери и, показывая на ленточку, начала изображать, будто перевязывает этой ленточкой свою руку.

— О чем она? — спросил у Бориса Николай.

— Она говорит, — пояснил Борис, — что ленточку надо сохранить.

— Зачем?

— Говорят, если случится у кого-либо вывих и перевязать такой ленточкой ушибленное место, то все проходит.

— И ты веришь в это?

— Не верю. Но все может быть…

Николай немного с удивлением посмотрел на Бориса, потом согласно закивал головой женщине, мол, он все понял и сделает все так, как принято, как делают в народе.

Ему вдруг захотелось прикоснуться к материному лицу, к ее рукам, к высохшим пальцам со следами мелких порезов от ежедневной чистки картошки, словно он на мгновение опять усомнился, что мать действительно умерла. Николай коснулся ее лица и тут же отпрянул — таким оно показалось ему холодным и неживым…

— Давайте поскорее, — заглянул в дверь шофер, — я тороплюсь.

— Успеете, — ответил Борис и взялся за крышку гроба.

Немая тут же кинулась помогать Борису, снова отстранив Николая и Валентину. Крышка оказалась неровной, она плохо приставала к гробу, не прихваченная в изголовье и в ногах гвоздями. Немая сердито глянула на шофера, который подогнал автобус к самой двери, и замычала, показывая на крышку.

— Не я же делаю, — стал оправдываться шофер и нетерпеливо глянул на часы. — Грузите побыстрее.

Чисто подметенной асфальтовой дорогой они подъехали к анатомичке, к холодильной камере, где гроб должен был простоять до вечера, пока Николаю дадут машину. Видеть и тем более бывать когда-либо в такой камере Николаю не приходилось. Он плохо представлял, каких она размеров, как оборудована, и невольно вздрогнул, когда они занесли туда мать, от того холода и мрака, которые царили в этом невысоком, обитом оцинкованным железом помещении. Николай вдруг решил, что он ни за что не покинет здесь мать одну, что останется рядом, обнимет, прижмется к ней грудью, как, бывало, прижимался когда-то в детстве, — и если не оживит, не воскресит к жизни, то хотя бы согреет ее, охранит от могильного одиночества и страха…

— Что с тобой? — тихонько спросила его Валентина.

— Ничего, — оторвался Николай от гроба. — Сейчас пойдем.

Он еще раз посмотрел на мать, на ее некрепко, казалось, не навсегда закрытые веки и уже собрался уходить, но вдруг заметил, поймал на себе взгляд Бориса. Он уже не был похож на тот ночной, холодный, почти чужой взгляд, который заставил Николая усомниться в Борисе, заставил его уйти раньше времени. Что-то с Борисом произошло за эти часы, о чем-то он подумал по-иному, что-то по-иному понял. А может быть, Николаю просто так показалось. Но ему все равно захотелось в эту минуту пожалеть Бориса, утешить его, отдать ему самое дорогое, что когда-либо было у Николая в жизни. Но он с болью и отчаянием понял, что ничего этого уже сделать для Бориса не сможет. Самым дорогим в жизни у Николая была мать, а ее уже нет и никогда не будет…

Борис, конечно, прав: Николай сам во всем виноват. Ну, если не во всем, то, по крайней мере, во многом. Будь у Бориса мать, он не допустил бы такой безвременной, ранней ее смерти. Он бы бросил все: город, работу, переселился бы к ней в село, лишь бы каждодневно видеть ее, слышать ее голос, чувствовать ее дыхание. Борис бы сделал это не задумываясь, в одно мгновение, а вот Николай не смог… Он надеялся, что мать будет еще долго жить, до далеких девяностых годов, и он успеет решиться на такой шаг. Но мать поторопилась…

— Мы пошли, — легонько прикоснулся к Борису Николай.

— Да-да, — как-то торопливо, ни на кого не глядя, ответил Борис, но с места не двинулся, оставаясь, словно часовой, стоять у дверного проема.

На улице яркое солнце резко ослепило Николаю глаза, влажный весенний ветер предательски ласково освежил голову. Дышать и жить стало легче, но как-то не хотелось этой легкости. Душа требовала физической изнуряющей боли…

Они зашли на почту и дали две телеграммы: одну домой, в село, другую на родину отца, его сестре Ксении: «Десятого апреля умерла мать. Похороны двенадцатого в Займище». Николай на мгновение представил, что начнется в селе по получении этой телеграммы. Заплачет Соня, засуетится, забегает, готовясь к похоронам, Андрей Петрович, вечный безотказный помощник матери во всех делах, притихнут в школе ученики и учителя, еще не успевшие за эти полтора года отвыкнуть от нее, забыть ее. Но в общем-то жизнь не остановится: так же утром затопят женщины печи, мужики пойдут на работу, кто на тракторы и машины, а кто просто на колхозный двор с вилами и с топорами. Дожидаясь бригадира, они затеют в маленькой прокуренной дежурке игру в карты или в домино и будут обсуждать, что вот — надо же! — умерла Александровна, еще не старая, крепкая с виду женщина. Совсем как в прошлом и как в позапрошлом году будут кружить над селом, над разлившейся Сновью, над сосновым, похожим на лес кладбищем аисты, в березняке мальчишки затеют игру в войну, возле магазина женщины станут ждать автофургон с хлебом. Все будет как прежде, и только не будет в этой жизни матери…

Дома Валентина начала собираться в дорогу. Николай, заметив, как она складывает в сумку свой темный вязаный костюм, туфли, остановил ее:

— Я поеду один.

— Почему? — подошла Валентина к нему.

— Так будет лучше.

Валентина обняла его за голову горячими, чуть вздрагивающими руками и не обиделась, не заплакала, а лишь прижалась щекою и посоветовала:

— Ты бы отдохнул перед дорогой.

— Хорошо, — согласился он, хотя и мало надеялся, что сейчас сможет уснуть.

Но Николай ошибся: сон пришел почти мгновенно, тяжелый, не сон, а забытье. Вначале ему приснился плачущий, не похожий на себя Борис, потом мать девчонкой с тряпичными куклами. Она тоже плачет, качая куклу, похожую на него, Николая, и все время приговаривает: «Как же ты будешь без меня, Коленька, как будешь?» А он отвечает ей тонким детским голосом: «Я тоже умру, мама».

Проснулся Николай от крика. В коридоре кричал Сашка, только что вернувшийся из садика. Он просился на улицу, но не хотел надевать куртку.

Николай вышел в коридор еще весь во власти сна и обещания, данного во сне матери. Сашка перестал плакать, подбежал к нему и неожиданно спросил:

— А мы пойдем сегодня к бабушке?

— Нет.

— Почему?

— Она умерла, — помимо своей воли, помимо своего желания вдруг сказал ему всю правду Николай.

— Совсем умерла? — затих на мгновение Сашка.

— Совсем.

Сашка вопросительно посмотрел на Валентину, как бы желая услышать от нее подтверждение отцовских слов. Та прижала его к своим коленям и, осуждающе покачав головой в адрес Николая, принялась гладить жесткие, чуть-чуть вьющиеся Сашкины волосы. Николай ожидал, что Сашка сейчас заплачет, по тот, проворно высвободившись от матери, самостоятельно, без уговоров натянул куртку и объявил:

— Тогда я пойду гулять.

— Иди, — отпустила его Валентина и, вздохнув, еще раз покачала головой.

Впервые за эти дни в душе у Николая шевельнулась радость. И не за себя, конечно, а за сына. Он, кажется, еще не пережил тех минут отчаяния, которые когда-то в детстве пережил он, Николай, на зимнем заснеженном пустыре. Сашка живет еще в том счастливом возрасте, когда человеку неведомы ни тайна рождения, ни тайна умирания. Он живет пока жизнью природы: деревьев, трав, птиц и зверей, которые, наверное, во сто крат счастливее человека, потому что им не дано бояться последнего своего дня… Хотя кто знает, может, все наоборот, может, истинное человеческое счастье заключается именно в том, чтобы знать конец своей жизни, знать и не бояться его, как никогда не боялась его мать…

В половине седьмого возле их подъезда остановился ярко-зеленый новенький «рафик». Николай, увидев его, стал прощаться с Валентиной.

— Ты здесь не плачь без меня.

— Не буду, — пообещала она и тут же заплакала.

— Ну вот, — вздохнул Николай. Он постоял еще несколько минут рядом с Валентиной, которая, хотя и старалась, но все равно никак не могла сдержать слезы, и вышел из квартиры. Ему вдруг показалось, что Валентина сейчас плачет не столько по матери, сколько но нему, Николаю, жалеет его, хочет чем-либо помочь и не знает чем…

Шофер оказался Николаю знакомым. Раза два или три они ездили с ним в недальние командировки. Человек он был пожилой и неразговорчивый, но тут вдруг разговорился:

— День у меня выпал сегодня какой-то похоронный.

— Почему так? — думая о своем, спросил Николай.

— С утра соседскую дочку хоронили, Таньку. Восемнадцать лет всего девчонке. Мой Славик за ней ухаживать пробовал, но она не согласилась. Теперь закрылся в комнате и плачет. Прямо не знаю, что делать!

— Пусть поплачет, — посоветовал Николай. — Пусть.

Он вспомнил девчонку, которая лежала рядом с матерью, маленький ненадежный насосик, помогавший ей жить, белые простыни и хотел было рассказать шоферу о последних ее минутах, почему-то уверенный, что это и была именно Танька, неудавшаяся Славикова любовь. Конечно, Танька. Не так много умирает в городе в один и тот же день восемнадцатилетних. Но потом промолчал. Зачем? Может, и не она. Скорее всего, что не она…

Возле холодильной камеры их встретил Борис, прежний, чуть-чуть суховатый, жесткий, молча открыл дверь.

С матерью за эти полдня ничего не случилось. Она тихо и спокойно лежала в гробу, казалось, думая уже не о земном, телесном мире, а о том, неизведанном, где обитают одни души, который для живых, конечно, не существует, а для мертвых вечное пристанище, родина. Лежа здесь в темноте и одиночестве, мать, наверное, готовилась ко скорой встрече с отцом, со своей не так давно умершей матерью, немного капризной, почти девяностолетней старухой.

Николай вспомнил материн рассказ о том, как умерла бабушка. Мать ушла на работу, а бабушка осталась дома. Закутавшись в кожух, она, как всегда, сидела на своем излюбленном месте под часами с кукушкой и зорко наблюдала через полузамерзшее окно за всем, что делалось на улице. Потом к ней пришла соседка одолжить полбуханки хлеба. Бабушка поднялась, достала из буфета хлеб, сама отрезала и, опять усевшись под часами, долго расспрашивала соседку о деревенских новостях, о погоде, о том, завезли в магазин или нет ситро, которое бабушка в последние дни очень любила. Вдоволь наговорившись, соседка ушла, оставив бабушку в добром здравии и хорошем настроении, а когда через полчаса вернулась мать, бабушка лежала на полу мертвой. Умерла она от минутного сердечного приступа.

Незадолго перед смертью, захворав простудой, бабушка но раз говорила матери: «Умереть бы нам с тобой, Галя, вместе». Мать прощала ей эти больные старческие слова, понимая, как страшно пожилому беспомощному человеку остаться одному не только при жизни, но и после смерти.

Николаю стало жалко мать. Он представил, как она встретится с бабушкой, как та обрадуется, что мать не задержалась долго на земле, что пришла к пей, чтобы опять обихаживать и беречь ее. И хотя матери эта работа никогда не была в тягость, Николаю захотелось не пустить ее туда, оставить рядом с собой…

Шофер подогнал машину почти вплотную к двери, достал из-под сиденья молоток и вошел в камеру. Не торопясь, по-деловому, осмотрев гроб, крышку и прислоненный к стене еловый венок, он неудовлетворенно покачал головой:

— Тесновато ей здесь.

Николай промолчал, не зная, что отвечать на это немного странное замечание. Он начал поправлять у матери на груди покрывало и вдруг заметил, что руки у нее немного припухли и ленточка больно врезается в запястья.

— Может, развяжем? — почти физически ощутил оп эту материну боль и неудобство.

— Не надо, — остановил его шофер. — Дорога предстоит дальняя, потом не сведешь.

— Действительно не надо, — поддержал шофера Борис.

Николай отошел в сторону, стал наблюдать, как шофер, негромко стуча, забивает коротенькими, случайно попавшими ему под руку гвоздями крышку гроба.

— Поехали, что ли? — наконец бросил он в кабину молоток.

— Поехали, — ответил Николай и первым взялся за гроб.

Втроем они установили его в машине между узенькими, расположенными вдоль кузова сиденьями. Шофер сел за руль, закурил сигарету. Пора было садиться и Николаю, но он все медлил, ожидая, что Борис подойдет к нему и скажет что-либо на прощанье. Тот действительно подошел, но ничего не сказал, а лишь пожал Николаю руку холодными немыми пальцами, словно прощаясь навсегда…

Машина потихоньку начала выбираться из городской сутолоки. Уже замелькали по обеим сторонам частные домики, по-деревенски огороженные заборами, закончились троллейбусные и трамвайные линии. Шоссе, сузившись, вытянулось в одну длинную бесконечную линию. Гроб изредка постукивал на выбоинах и ухабах, образовавшихся на трассе за долгую зиму. Николай вначале старался не обращать на это внимания, но чем дальше, тем ему становилось все больней и обидней. Он представил, как мать при каждом ударе содрогается всем телом, как тяжело бьется о жесткую подушку ее голова, но, мертвая, мать все терпит, не в состоянии никому пожаловаться.

— Давайте привяжем, — попросил Николай шофера.

— Что привяжем? — вначале не понял тот.

— Гроб, стучит все время.

Шофер, не говоря ни слова, свернул к обочине и остановился. В багажнике он отыскал кусок крепкой капроновой веревки и моток проволоки. Придерживая и приподнимая гроб, они привязали его в изголовье и в ногах к ножкам сидений. Ехать сразу стало спокойнее, только почему-то в голову настойчиво, не к месту и не ко времени лезли слова:

Там за речкой тихоструйной

Есть высокая гора,

В ней глубокая нора;

В той поре, во тьме печальной

Гроб качается хрустальный

На цепях между столбов.

Строчки эти Николай запомнил еще с раннего детства. Зимними вечерами они с матерью расстилали на печи чистое, вываренное в жлукте рядно, зажигали лампу-восьмилинейку и мать начинала читать Николаю сказки. Он слушал с замиранием сердца ее тихий неторопливый голос, боясь, что сказка вдруг закончится плохо. Но они всегда заканчивались хорошо, зло гибло, а добро торжествовало. Несправедливо, нечестно погубленные невесты, королевичи и рыцари оживали, кто окропленный живою водой, кто разысканный верным товарищем, а кто и просто так, сам по себе. Но это в сказках, а в жизни все не так. Уж сколько мать вынесла за свои недолгие годы, сколько сделала добра, а нет для нее нигде ни живой воды, ни верного товарища…

На дорогу, на лесопосадки, на озера талой снеговой воды неприметно начала опускаться ночь. В небе одна за другой вспыхнули бледные весенние звезды. Николаю с детства почему-то всегда казалось, что каждая звездочка — это кем-то из мальчишек высоко-высоко запущенный воздушный змей и если потянуть за невидимую ниточку-паутинку, то звездочка обязательно начнет опускаться на землю и вскоре обнаружится, что сделана она из самой обыкновенной бумаги, крест-накрест оклеенной картоном.

Николай до сих пор помнит, как мать сделала ему первого воздушного змея. Она была тогда еще совсем молодой, наверное, всего двадцатипятилетней. Они вышли с ней за огороды на луг. Мать подбросила змея вверх, разбежалась, и он начал подниматься все выше и выше, играя на ветру ярко-красным длинным хвостом. Запрокинув голову, мать смотрела на него и совсем по-детски радовалась, что он не падает. Потом она передала катушку Николаю, и он, потихоньку разматывая нитку, побежал но лугу вслед за змеем, который потянул его вначале к ольшанику, а после к берегу речки. Когда он долетел до середины Снови, Николай начал сматывать нитку назад, но она вдруг лопнула, и змей, на минуту задержавшись над водой, унесся на тот берег и вскоре вообще скрылся за Милоградовским лесом. У Николая на глазах навернулись слезы, но мать утешила его: «Не плачь, Коля, он вернется». Сколько раз потом и в детстве, и уже в зрелые годы смотрел Николай на небо, надеясь, что улетевший змей опустится назад на землю, стоит только отыскать ниточку и потянуть за нее. Но, видно, она где-то запуталась между облаками, и теперь его змею вечно гореть на небе звездочкой…

— Вы не засыпайте, — окликнул его шофер.

— Я не засыпаю, — ответил тот.

— Вот и хорошо. А то меня, глядя на вас, тоже в сон клонит.

Николай повернулся к шоферу лицом и опять начал вспоминать бог знает что: детские счастливые годы при матери, первое расставание с ней, институтские каникулы, по шофер вдруг перебил его, затеял длинный житейский разговор:

— С домом что делать будете?

— Не знаю, — пожал плечами Николай.

— Продайте, — посоветовал шофер.

Николай на мгновение представил, что в их доме, который они с матерью вскоре после войны построили с такими трудами, будет распоряжаться кто-то другой, чужой и равнодушный человек, что он все переделает, переиначит, и ему стало до боли жалко дома, словно он был живым, чувствующим существом. Николаю даже показалось, что такой измены, такого предательства дом не вынесет, что он согласится скорее разрушиться, сгореть, чем впустить в свои стены чужих людей. Ведь никто лучше матери не сможет побелить в доме стены, помыть полы и окна, жарко натопить зимою печку, чтоб дом не мерз на стылом вотру и морозе, никто не сможет так любить его и так заботиться о нем.

— Пусть постоит пока, — вздохнул Николай.

— Может, и правда, — согласился шофер.

Он обогнал тихо плетущийся самосвал и продолжил:

— Только без людей дом быстро разрушится.

— Мы будем приезжать.

— Много не наездишь, Николай Николаевич. Он ведь не под боком.

— Постараемся, — не захотел сдаваться Николай, хотя и чувствовал, что шофер, конечно, во многом прав. Мать была жива — и то ездили раз в году, в отпуск, а теперь кто его знает, как еще все сложится.

Звездное яркое небо неожиданно померкло, откуда-то из-за курганов, уже несколько километров тянувшихся вдоль дороги, наползла туча, и вскоре крупные, по-весеннему тяжелые капли дождя застучали по крыше машины.

— Это уж совсем ни к чему, — забеспокоился шофер, включая «дворники».

Дорога сразу намокла, стала глянцево-синей, неприветливой. Хотелось тут же свернуть с нее куда-нибудь на проселок, где то по одну, то по другую сторону мерцали в темноте, манили к себе теплом и уютом неяркие огни. Люди, которые зажгли эти огни, наверное, уже поужинали и теперь смотрят телевизор, обсуждают день сегодняшний, строят планы на завтрашний. Хотелось посидеть рядом с ними в покое и теплоте, думая и мечтая о простых, повседневных делах, из которых в основном и складывается жизнь человеческая.

Но Николаю думать сейчас об этом не полагалось. Машина, омываемая дождем, неслась в темноте навстречу самому печальному, что случается переносить человеку, навстречу страданию и плачу. Гроб, кажется, тоже отсыревший, промокший, покачивался, поскрипывал на растяжках. Лежать в таком гробу, наверное, особенно одиноко и страшно.

— Я посижу возле нее, — предупредил Николай шофера и, придерживаясь за спинку сиденья, перебрался в кузов.

Никем не видимый в темноте, он положил руки на гроб, погладил ладонью дешевый, кое-где неровно прибитый материал и вдруг подумал, что, может быть, гроб пуст, что, может, там никого нет и что все это: и материна болезнь, и дождливая весенняя ночь, и шуршащая по мокрому асфальту машина — просто приснились, причудились ему, а завтра, когда встанет солнце и они приедут в село, мать, как всегда, выйдет на крыльцо встречать их, обнимет и поцелует Николая.

— Вы подремлите там немного, — окликнул его шофер, — я в такой дождь не усну.

— Хорошо, — согласился Николай и действительно прикрыл глаза, но вовсе не для того, чтоб задремать, уснуть. О сне теперь не могло быть и речи: все тело у него напряглось, сжалось в один-единственный комок, но с закрытыми глазами Николаю лучше, покойней было думать о матери, об их совместной, такой недолгой, промелькнувшей, как один день, жизни. Вспоминалось все, и все казалось важным и неповторимым.

Вот Николай болеет скарлатиной, и мать, укутав его тулупом, везет в районный центр, в больницу. Он уже знает, что его оставят там, и плачет, потому что до этого ему ни разу не приходилось разлучаться с матерью.

А вот они на утренней заре боронуют только что засеянный клинышек проса. Боронуют вручную, «на себе», старенькой, одолженной у деда Иваньки бороной с дубовыми, отполированными до лакового блеска зубьями. Работа эта тяжелая, «лошадиная», и, чтоб как-то облегчить ее, мать вдруг начинает петь хороводную шуточную песню:

А мы просо сеяли, сеяли,

Ой, ди-лада, сеяли, сеяли.

Николай, посильнее налегая на веревку, тоже в шутку отвечает ей:

А мы просо вытопчем, вытопчем,

Ой, ди-лада, вытопчем, вытопчем.

И уж веселей и легче им работать. Борона, кажется, сама бежит по полю, разрыхляя влажные от утренней росы комья земли, оставляя за собой ровные неглубокие борозды.

Потом вспомнилась ему первая поездка на родину отца, в маленький, затерянный среди лесов поселок Мосты. Все пять километров от села до районного центра мать несла Николая на плечах, изредка лишь опуская на землю, чтоб он пробежался по травке, размял ноги. Хорошо было Николаю держаться за материны плечи, смотреть вдаль на только что восстановленный железнодорожный мост через речку Сновь, на чудом уцелевшую водокачку, на районную двухэтажную школу, которую Николай принимал за поезд.

Вокзал был разрушен, и они с матерью долго сидели на длинных, построенных на скорую руку под тополями скамейках рядом с солдатами, по большей части ранеными, безногими, безрукими, слепыми. Потом они ехали на поезде, который оказался совсем не похожим на школу. Запомнилась Николаю печка-буржуйка, холодная, заржавевшая в летнюю пору, квадратные окна с тугими ремнями и еще дым от паровоза, то черный, страшный, вьющийся, словно какое-то чудовище, вдоль поезда, то легкий, белесый, рвущийся в прозрачно-голубое высокое небо.

Вышли они с матерью на коротком полустанке Деревины, где поезд стоял всего две минуты. Попив воды из глубокого каменного колодца, они пошли по широкой песчаной дороге, вдоль которой тянулись, волновались на жарком ветру уже начавшие дозревать ржаные поля. Мать изредка наклоняла колосок, выбивала из него на ладонь зерна и отдавала Николаю. Он высыпал зерна в рот, еще совсем мягкие, не успевшие как следует затвердеть, долго жевал их, ощущая во рту хлебный, чуть-чуть терпкий запах. Мать улыбалась, брала Николая опять на руки, и они шли дальше, разговаривая и мечтая о том, как их встретят в Мостах.

Вскоре по правую сторону от дороги показалось село Кусеи, окруженное садами и длинными полосами цветущих подсолнухов. Николай думал, что они зайдут сейчас в село, так манившее их высокими журавлями колодцев, рясно уродившим белым наливом, прохладой верб и осокорей, которые почти смыкались кронами над неширокими улицами. Но дорога повела их по околице, мимо кузницы и конной молотилки, мимо плетней и канав, разъединяющих огороды и луг. Раза два она нырнула в небольшие овражки, заросшие полынью, и уперлась в ручей, за которым начинался громадный темно-зеленый лес. Но добраться до этого леса было не так-то просто. Вначале надо было перейти через ручей по узенькой шаткой кладке, а потом через луг, сплошь заполоненный гусиными стаями. Николаю стало страшно, потому что гуси, завидев их, начали подниматься с насиженных мест, вытягивать длинные шеи, гоготать и шипеть. Он крепче прижался к матери, готовый заплакать, но она успокоила его, сломала лозовый прутик и смело шагнула на кладку. Та пошатнулась раз-другой, прогнулась, почти касаясь воды, но все-таки выдержала и мать, и Николая и перенесла их на другой берег. На гусей, которые заволновались, загоготали еще сильней, мать замахнулась прутиком, и они расступились, пропустили их к лесу. Николай осмелел, обрадовался и, оборачиваясь к ручью, стал дразнить гусей: «Гуси, гуси! Га-га-га!» Мать тоже чему-то радовалась и целовала Николая в щеку.

Дальше дорога шла лесом: то сосновым бором, то густым, непролазным орешником, то дубравой, где каждый дуб был такой толщины, что Николай с матерью, сколько ни силились, но так и не смогли его обнять.

В лесу было сумрачно, прохладно. Николай все чаще просился у матери на землю и бежал рядом, весело шлепая босыми ногами по травянистой тропинке. Время от времени Николай вспоминал гусей и принимался объяснять матери, что сидели они там, на лугу, не просто так, что это злой-презлой волшебник заставил их стеречь лес, и чтобы освободить гусей, надо сделать какое-либо доброе дело. Мать соглашалась с ним, говорила, что вот Николай вырастет и совершит много-много хороших дел.

Неожиданно дорога раздвоилась. Одна, обогнув небольшой осиновый кустарник, побежала влево, а другая, прячась в густой нетронутой траве, — вправо. Мать на минуту остановилась, припоминая, куда идти. И припомнила: отец, с которым она за недолгие годы замужества всего несколько раз ездила в Мосты, всегда останавливался здесь, на раздорожье, и шутя говорил: «Налево дорога в Карповку, туда не ходи, там леса дремучие, люди злые, а направо — в Мосты, там и люди веселее, и леса прозрачнее». Смешной, наверное, был у Николая отец… Они свернули направо. Леса действительно вскоре закончились, и их встретил рокотанием ветряной мельницы маленький, в две улицы, поселок.

Потом в годы детства и юности Николай часто ездил в Мосты, где все признавали в нем отцовскую кровь, хотя он больше походил на мать. Но все-таки та самая первая поездка запомнилась ему больше остальных и не выходит из памяти до сегодняшнего тяжелого, горестного дня.

— Я вот еду и все думаю, — опять заговорил шофер, — может, согласись Танька на дружбу с моим Славиком, все бы и обошлось…

— Почему вы так думаете? — отвлекся от своих воспоминаний Николай.

— Да не любил ее никто сильнее…

Николай перебрался назад к шоферу, но ничего не ответил. Любовь, конечно, есть любовь, но жизнь сильнее и суровей ее…

Грозовая лиловая туча потихоньку отстала от них, переместилась куда-то на запад, но вместо нее нависли над ночной дорогой низкие лохматые тучи обложного дождя. Он мелко, убористо застучал по ветровому стеклу, по крыше; со всех сторон машину окутал густой туман. Лучи фар едва отнимали у него несколько метров мутного кирпично-сизого пространства.

Вскоре они заблудились. В кромешной мокрой темноте шофер не заметил указателя, и они километров десять ехали по какому-то заброшенному, изрытому трещинами и выбоинами асфальту. Но вот и он закончился, истаял в грязной черноземной дороге. Шофер, ругая погоду, дорожников и самого себя, начал разворачиваться. Николай попробовал его успокаивать, но потом замолк и даже как будто задремал. Ему вдруг представилось, что во всем этом пустынном ночном пространстве нет нигде ни единого живого существа, ни единой деревеньки или хуторка и что теперь им ни за что не выбраться на дорогу. В какую бы сторону они ни поехали, везде их ожидает одно и то же: тоскливая, безмолвная темень, нескончаемый, надоедливый дождь, низкие, почти соприкасающиеся с землей тучи. И среди этих туч, темноты и дождя им теперь предстоит странствовать вечно на утлой, дребезжащей машине, и мать останется так и не захороненной…

— Кажется, выбрались, — облегченно вздохнул шофер, разгоняя машину.

Николай открыл окно, набрал в горсть воды и плеснул себе в лицо. Но она нисколько не взбодрила его, не освежила, почему-то показалась затхлой и неживой. Он устало откинулся на спинку сиденья и, наверное, больше часа ехал в полудреме, в полузабытьи, ни капли не веря словам шофера и не желая им верить. Ему захотелось навечно остаться в этой ночи с матерью, блуждать и кружить по бесконечным дорогам, лишь бы потом, в будущем, не возвращаться к жизни, не радоваться ее светлым непреходящим дням…

Пробудился, пришел в себя он уже на рассвете. Дождь постепенно затих. Небо на востоке начало сереть, еще мутное, глухое, но уже готовое принять в свои объятия возвращающееся с ночлега солнце. Мокрые деревья по обе стороны дороги проступили резче, определенней, дрожа на утреннем ветру чистыми клейкими почками…

При выезде из Чернигова они остановились возле заправочной станции. В это раннее время было здесь пустынно, голо, лишь на бугорке, опершись на палочку, стояла крохотного, почти игрушечного роста старушка. Завидев машину, она проворно подошла поближе и принялась просить шофера:

— Довези, сынок, до Березанки.

— Не могу, — отказался тот.

— Почему же? Машина, чай, пустая?

— Груженая, — стоял на своем шофер.

Старушка обиженно замолчала, но потом принялась просить снова:

— Мне только до церкви. Чистый четверг сегодня.

— Ну ладно, садись, — сжалился шофер.

Старушка быстренько, заученно (видно, ездила не первый раз) открыла дверцу, глянула на привязанный к ножкам сидений, словно распятый гроб, на чуть привявший хвойный венок и отшатнулась:

— Что ж ты сразу не сказал?

— Я говорил. Груженая машина.

Старушка склонила голову, тихонько перекрестилась и вдруг спросила Николая, неизвестно как почувствовав, что кто-то умер именно у него, а не у шофера:

— Отец или мать?

— Мать, — ответил Николай.

— Старая?

— Нет.

Неожиданно старушка заплакала. Слезы навернулись ей на глаза, сделав их какими-то зеркальными, ледяными, потом упали на щеки, но никуда не потекли, застыв в глубоких темно-коричневых морщинах.

— Как звали-то? — опять спросила она Николая.

— Галиной, — ответил он. — А зачем вам, бабушка?

— Помяну в церкви, свечечку поставлю, если, конечно, позволите.

— Позволим.

Старушка поправила за плечами узелок, взяла в правую руку палочку и, намереваясь идти, пожелала им:

— Ну, езжайте с богом.

— А вы? — спросил Николай.

— Я пешочком. Тут ведь недалече.

— Да чего там, садитесь, — стал упрашивать ее шофер.

— Нет, сынок, нельзя с таким грузом. Не к месту я здесь.

Еще раз перекрестив Николая и низко, до пояса поклонившись гробу, она бойко, упрямо застучала по обочине палочкой.

— Горе с этими старушками, — вздохнул шофер. — Нет им покоя.

Николай хотел было заступиться за старушку, но не успел. Яркое утреннее солнце, выкатившись из-за холма, ослепило ему глаза, ласково пробежало по лицу, но рукам, потом упало на асфальт к колесам машины, словно вслед за старушкой тоже кланялось умершей матери.

— Поехали, — предложил он.

— Поехали, — завел мотор и хлопнул дверцей шофер.

Старушку они обогнали на повороте дороги. Шаркая по асфальту стоптанными ботинками, она шла как-то не по-стариковски легко и споро. Услышав, как гудит машина, она на минуту остановилась и, заслонившись от встречного солнца рукой, проводила ее долгим прощальным взглядом. Николай не выдержал и отвернулся, хотя, казалось бы, что ему до этой старухи и что ей до его еще не до конца оплаканного горя…

Вскоре начались его родные, знакомые с детства места. Справа бежали рассеченные кое-где перелесками, оттаявшие после зимы зеленя, а слева тянулись бурые Кучиновские торфяники. Когда-то, после войны, здесь были торфяные разработки, и Николай с матерью не раз приезжал сюда на волах.

Где-нибудь в июле месяце, когда торф, сложенный в высокие, похожие на крыши штабеля, просыхал, мать договаривалась с председателем насчет волов, созывала учеников, и рано поутру обоз подвод на двадцать отправлялся в дорогу. Первым всегда ехал безногий Андрей Кислый, единственный во всем обозе мужчина. Потом ученики, которые постарше, потом школьная уборщица Христя, а в самом конце Николай с матерью. Поутру волы, только что вернувшиеся с луга, шли бойко, напористо; обильно смазанные дегтем возы весело покачивались над дорогой, заросшей по обочинам нехворощью и полынью. Но вот солнце припекало все сильней и сильней, утренняя роса высыхала, и колеса уже по самую ступицу проваливались в хлипкий разгоряченный песок. Волы замедляли ход, не торопясь, словно нехотя, переставляли ноги, поднимая за собой длинную, белесую тучу пыли. К полудню обоз потихоньку втягивался в хвойный, пропитанный смоляным запахом лес. И тут начиналось, самое страшное. Сотни оводов и мух нападали на волов, лезли им в глаза, в ноздри, густо облепляли спины. Волы вначале, казалось, довольно равнодушно отмахивались, но вскоре их беспокойство все росло и росло, и вот уже какой-нибудь молодой, не привыкший еще к тяготам дальних дорог вол кидался в лес, надеясь укрыться там в тени сосен. Вслед за ним, ломая оглобли и выворачивая колеса, неслось в лес еще несколько подвод. Поймать и вернуть в обоз разъяренных быков было не так-то просто. Случалось, один или два из них убегали даже назад на колхозный двор.

Но как бы там ни было, а часам к двум обоз все-таки добирался до болота. Стреножив и отпустив пастись волов, ученики принимались нагружать возы торфом. Дело это тоже не простое. Торфяные кирпичики надо уложить на возу штабельком, туго прижав друг к дружке, так, чтобы этот штабелек выдержал шаткую песчаную дорогу. Иногда выносить торф к возу приходилось корзинами по топкому болоту, проваливаясь по колени, а то и выше в воду. Тяжелая эта погрузка часто затягивалась почти до вечера.

Николай во всем обозе был самым меньшим. Грузить торф у него силы еще не хватало, и мать поручала ему пасти волов. Стреноженные, они далеко разбрестись не могли, но он все равно зорко следил за ними, бегая вдоль болота с длинным сыромятным кнутиком в руках, который у них в деревне назывался «пугою». Насытившись, волы ложились где-нибудь на взгорке отдыхать, а Николай стремглав бежал в небольшой лесок, что начинался сразу за болотом, набрать черники. Попадалась она редко, потому что на болота за торфом ежедневно приезжали со всей округи и уж, конечно, в каждом обозе находился свой подпасок.

Пока он бродил по лесу, погрузка заканчивалась, и все садились обедать. Николай, перемазанный черникою, тоже примащивался рядом с матерью. Она доставала из льняного платочка хлеб, кусочек поджаренного утром сала, бутылку молока. Слежавшийся хлеб был как-то по-особому вкусен и по-особому пах лесом, травою и почему-то черникою. Николай, изредка поглядывая на учеников, на мать, запорошенных черной торфяной пылью, уплетал его за обе щеки и был доволен всем на свете…

Потом начиналась трудная, тяжелая дорога домой. Волы, туго натягивая ярма, шли совсем уже медленно, груженые возы скрипели, кривились на ухабах то в одну, то в другую сторону, грозясь растрясти торфяные пирамиды. Мать время от времени обходила весь обоз, подбадривала притомившихся учеников, смотрела, не случилось ли где чего. А случалось на обратной дороге всякое. То вдруг спадет с колеса шина, то сломается и выпадет загвоздка, то предательски затрещит где-нибудь на повороте оглобля. Но самое страшное, когда лопнет дубовая, рассчитанная на долгую службу ось. Тогда весь обоз останавливался, Андрей Кислый, опираясь на палки, осматривал поломку, что-то стягивал проволокой, куда-то забивал гвозди, в надежде, что ось потихоньку дотянет до ближайшего села — Лосевой Слободы. Так оно чаще всего и случалось. А в Лосевой Слободе, пока волы пили возле колодца воду из длинного долбленого корыта, мать с Николаем шли к председателю договариваться насчет воза. Переговоры эти часто бывали длинными и затяжными. Председатель не хотел верить, что завтра же воз вернут в целости и сохранности. Но мать наступала, требовала, и председатель в конце концов сдавался, улыбаясь неожиданно весело и чисто: «Откуда ты взялась такая настырная?!»

Торф быстро перегружали на новый воз, и подводы двигались дальше. Мать, чувствуя, что Николай совсем уже устал, иногда сажала его на штабель торфа, и он с полчаса ехал так, отдыхая и оглядывая все с высоты. А видно ему было многое: вон стоят возле норок любопытные суслики, вон далеко, почти на горизонте, машет мотовилом, словно крыльями, жатка, вон возле глинища кто-то таскает из глубоких пещер красную тяжелую глину.

Домой обоз приезжал только к вечеру. Быстро разгрузив торф и отогнав на луг волов, ученики шли купаться. Мать тоже вела Николая к речке, и он почти до самой темноты плескался в теплой, настоявшейся за день воде.

После, зимою, они с матерью, греясь возле жарко натопленной торфом печки, не раз вспоминали эту поездку. Мать обещала Николаю, что в следующем году он будет уже наравне с другими учениками сам управлять волом. Николай радовался этому, и так хорошо, так неповторимо хорошо было сидеть ему рядом с матерью вечером возле раскаленной печки…

Никогда этого уже не будет, никогда, до конца его торопливых дней…

Немного не доезжая до районного центра, они свернули с асфальта на грунтовую дорогу. Она вначале нырнула в сосновый, сильно вытянувшийся за последние годы лесок, потом побежала горою мимо хутора Малый Шимель, мимо старых верб на плотине и наконец привела в Займище…

До этой самой минуты Николаю иногда все еще продолжало казаться, что эта поездка — сон, неправда, но теперь, увидев родные хаты, он окончательно понял — правда, пробуждения нет и не будет: вот она, знакомая с детства улица, на ней мчащаяся машина, а в машине — гроб.

По дороге им встретился бывший материн ученик Саша Грудинкин. В старенькой промасленной фуфайке, с узелком в руках, он шел в этот ранний час в тракторную бригаду. Узнав Николая и, наверное, поняв, что тот везет в чужой, необычной здесь в селе машине, он остановился у обочины и снял фуражку. Николай несколько раз оглядывался и каждый раз видел, что Саша все еще стоит возле забора с непокрытою головою. Лет двадцать тому назад, когда Саша по глупости своей забрался ночью в сельский магазин за конфетами и его хотели забрать в колонию, мать отстояла его, не дала. Может, теперь вот вспомнился Саше тот давний случай и он остановился возле забора и снял фуражку.

Родной дом в первую минуту показался Николаю заброшенным, обветшалым. В штакетнике не хватало двух-трех планок, солома на крыше с западной подветренной стороны задралась, обросла темно-зеленым мхом, давно не мытые окна подернулись пылью, будто ослепли. Все здесь было не так, как при матери…

Николай поднялся на крылечко, тоже запущенное, немытое, надеясь отыскать за наличником ключ, но дверь вдруг распахнулась и из хаты с плачем и криком выскочила Соня:

— Колечка, миленький, — начала она вдруг оплакивать его, а не мать.

— Потом, теть Сонь, потом, — отстранил он ее и пошел в дом.

Прежде такие яркие, броские вышивки на стенах показались ему вдруг блеклыми, неживыми. Все здесь как будто умерло: его, Николая, фотография, старая никелированная кровать, шифоньер, громадный, купленный матери к пятидесятилетию телевизор «Темп».

Николай присел на шаткую, много раз крашенную табуретку и тяжело сложил на коленях набрякшие за бессонную ночь руки. Соня, вытирая старые больные глаза платком, тихо подошла к нему и спросила:

— Кровать, наверное, придется вынести?

— Сейчас, — ответил Николай, собираясь с силами и мыслями.

Вдвоем с шофером они быстро разобрали кровать, вытащили ее во двор, потом подогнали машину поближе к крыльцу и начали потихоньку заносить гроб.

Едва они установили его на двух табуретках под вышивками, как в коридоре звякнула щеколда и в дом прямо к гробу заковыляла толстая любопытная ко всему старуха Луговичка.

— Поглядеть можно-то?

— Успеете еще, — окликнула, остановила ее Соня.

Луговичка обиженно поджала губы и вышла назад на крыльцо. Было слышно, как она кому-то там жалуется:

— Не пускают пока.

Отогнув и выдернув гвозди, Николай и шофер сняли крышку гроба. После долгой тяжкой дороги и темноты мать, казалось, облегченно вздохнула и с радостью оглядела все вокруг, словцо говорила: «Вот наконец-то я и дома».

Соня развязала матери руки и ноги, передала Николаю тесемки, в точности повторив наказ немой женщины в больнице. Потом она принесла с кухни, должно быть, приготовленную заранее самодельную восковую свечку в стакане с рожью и поставила ее в изголовье матери рядом с телевизором. В доме сразу запахло расплавленным воском, церковью, смертью…

Луговичка опять заглянула в дверь:

— Теперь можно?

— Можно, — разрешил Николай.

Луговичка проворно вошла в комнату, перекрестилась на вышивку, где был изображен распластавший крылья орел, и села на табуретку возле гроба. Минуту выждав, она воровато приоткрыла покрывало, желая посмотреть, во что мать одета и обута. Николай отвернулся, чтобы не видеть, не замечать этого старушечьего любопытства, но она вдруг позвала его, спросила:

— От чего умерла мать?

— Какая разница, — ответила вместо Николая Соня, — срок пришел, вот и умерла.

Луговичка опять обиделась, поджала губы, но с места не стронулась, по-птичьи нахохлившись, зорко следила за всеми, кто входил в дом.

А народ потихоньку начал собираться.

Сдерживая рыдания, вошла материна школьная подруга Вера Ивановна. Подступившись к гробу, она запричитала негромко, но горько и тяжело, будто оплакивала свою еще, возможно, нескорую смерть:

— Мы же с тобою росли вместе, учились…

Потом зашел дед Иванька, маленький, высохший как стручок и уже почти слепой. Несколько лет тому назад Николай не на шутку было за него испугался. Возвращаясь однажды от колодца, он увидел, как дед Иванька, до этого что-то копавший на огороде, вдруг встал на колени, а потом и вовсе упал ничком на небольшом клочке проса. Николай, оставив ведра, побежал скорее в дом, к матери. Та выглянула на улицу и успокоила его: «Это он просо полет, а глаза уже слабые, вот и ложится…» Николай постоял тогда несколько минут на улице, понаблюдал за дедом и, помнится, поразился, какая все-таки в крестьянском человеке заключена жажда жизни. Вот уже почти слепой, незрячий, обессилевший, а все же тянется к работе, к земле, потому что работа на этой земле для него и есть жизнь.

— Подведите меня к ней, — обращаясь куда-то в угол, попросил Иванька.

Николай подвел его к гробу. Комкая у матери на груди покрывало, Иванька заскорузлою, привыкшей держать лишь косье, лопату и топор рукою прикоснулся к ее лицу, словно стараясь удостовериться, та ли это Галя, которую он совсем маленькой не раз держал на руках, когда она вместе со своим отцом приходила к нему в гости. Потом он наклонился, поцеловал мать в лоб, заплакал и припал к Николаю высохшей, так, что был виден череп с темными глазными ямками, головою.

— Лучше бы я умер…

Николай обнял его за плечи и ничего не сказал. Покоем и вечностью дохнуло на него от всей прокуренной, пропахшей потом фигуры Иваньки. Казалось, нет и не может быть конца его долгой рабочей жизни, от которой он бесконечно устал и которую готов отдать любому, кому она покажется сладкой и радостной.

— Венчик бы надо, — дернула Николая за рукав Луговичка.

— Какой венчик? — не понял он ее вначале.

— На голову, со спасителем.

— Сейчас узнаю, — негромко, стараясь не обижать Луговичку, ответил Николай.

Он провел Иваньку к двери и окликнул Соню, начавшую растапливать печь, готовиться к поминкам:

— Там Луговичка про венчик спрашивает.

— Да у меня есть, — отстранила на минуту ухваты Соня, — но я побоялась, думала, ты будешь против.

— Делайте, как положено, — разрешил ей Николай и вышел на улицу проводить шофера, который, отказавшись отдохнуть, собрался в обратный путь.

— Домой не заезжать? — поинтересовался он.

— Не надо, — ответил Николай, вдруг с удивлением обнаружив, что за все время дороги ни разу не вспомнил ни о Валентине, ни о Сашке, ни о Борисе. Словно смерть матери, отрезав, отлучив его от родных, живущих рядом людей, оставила один на один с миром, с судьбою.

— Не надо, — еще раз повторил он. — Я скоро приеду.

Шофер завел машину и уже хотел было трогаться, но Николай на минуту задержал его. Он достал из кармана пятьдесят рублей и протянул шоферу. Тот замешкался, как-то неопределенно, виновато вздохнул, потом отсчитал две десятки, а остальные вернул Николаю:

— Сгодятся, расходы вам предстоят большие.

— Спасибо, — чистосердечно поблагодарил его Николай. Расходы ему действительно предстояли немалые.

Распрощавшись с шофером, Николай пошел в сарай за лопатами. Вот-вот должны были появиться мужики, с которыми Соня, оказывается, еще вчера договорилась насчет могилы. Как только он открыл ворота, корова сразу подошла к загородке, настороженно посмотрела на него, но потом, признав своего, протянула морду. Николай погладил ее широкие, темно-коричневые скулы, лоб, стараясь все делать ласково и внимательно, как когда-то делала мать. С коровой, конечно, придется расстаться. Тут уж ничего не придумаешь. А жалко. Николай помнил корову совсем маленьким, несмышленым теленком, бегавшим по двору. Он носил ей траву, поил в жаркие дни холодной колодезной водой, балуясь, давал пососать палец. А теперь корова за недолгий свой, по сравнению с человеческим, век постарела, стала мудрой многодетной матерью, растерявшей по свету своих детей.

Бросив ей охапку сена, Николай забрал лопаты: две обыкновенные, купленные матерью в магазине, и одну стальную саперную, которую он когда-то нашел за селом в окопе, и отправился в дом. Мужики уже были здесь: Андрей Петрович, Сергей Яковлев и сосед Василий Дорошенко. Сняв шапки, они стояли возле гроба. Николай, молча, не подавая руки, как и полагается на похоронах, поздоровался с ними и тоже на минуту встал возле матери, на голове которой теперь лежал желтый, с коричневыми старославянскими буквами венчик. Над матерью плакала, должно быть, только что приехавшая отцова сестра Ксения:

— Коленька, миленький, зачем же ты забрал ее так рано…

Слушать этот странный, жестокий плач было невмоготу, и Николай потихоньку позвал мужиков на выход.

Разобрав лопаты, они вчетвером пошли к сосновому кладбищу, что виднелось за небольшим березнячком рядом с колхозным двором.

Николай без особого труда отыскал место, где была похоронена их родня: прадед, дед, материна сестра Таня, умершая совсем маленькой, бабка. Когда-то с матерью он приходил сюда часто. И на радоницу, когда полагалось убирать могилы и поминать умерших, и в воскресные дни, возвращаясь из города, и каждый раз, когда случалось зачем-либо бывать на колхозном дворе.

Могилу можно было копать либо рядом с бабкой, поближе к краю кладбища, либо под небольшим дубом, который мать посадила в изголовье Таниной могилы — рядом с дедом.

— Мать больше любила отца, — определил место Николай.

Мужики не стали спорить. Саперной стальной лопатой, которой мать всегда вскапывала грядки, они разметили могилу и, сняв фуфайки, принялись отбрасывать землю под Танин дуб, постепенно засыпая сырым песком старую прадедовскую могилу.

Николай постоял немного рядом с мужиками, наблюдая, как они все глубже и глубже врезаются в рыхлую, не раз за долгие века копанную и перекопанную землю. Потом собрался идти в столярную мастерскую, чтоб заказать плотникам на материну могилу какую-нибудь дощатую временную пирамидку, но вдруг замер, остановился и, запрокинув голову, посмотрел вверх. На сосне, что росла в двух шагах от дедовой могилы, мастерил себе гнездо еще худой, уставший после весеннего перелета аист. Вообще аисты кладбище любили. На двух соснах возле кузницы, сколько помнит Николай, были у них два гнезда, и по весне закипали тут настоящие битвы. Но в самом центре кладбища аисты никогда не селились, то ли не находилось здесь подходящей сосны, то ли по каким-либо иным, известным только им причинам.

Николаю стало жалко худого, изможденного аиста, который, должно быть сильно обидевшись на своих сородичей или на жизнь, решился нарушить традицию. Не будет ему здесь счастья! Не будет! А жаль. Пусть бы жил над материной могилою. Мать аистов любила…

В столярной мастерской был один-единственный плотник Филот, нестарый, всегда подвыпивший болезненный мужчина. Судя по всему, он мастерил оконную раму, широко, с размахом фуговал длинные сосновые бруски. Выслушав Николая, пообещал твердо и определенно, хотя и чувствовалось, был навеселе:

— Александровне сделаем. Чего же не сделать.

— К завтрему надо, часам к двенадцати.

— Сделаем. Она детей моих учила, — Филот отложил в сторону фуганок, попил из ведра, что стояло в уголке, воды, потом вдруг достал аккуратно запрятанную в щепках чекушку водки. — Может, помянем, а?

— Мне пока рано, — отказался Николай.

— Ну гляди. А я помяну. Хороший была человек твоя мать. Бывало, забежишь к ней: «Дай рубль, Александровна». Никогда не откажет, выручит. Теперь таких людей нет. Ей-богу, нет…

Филот налил водки в кружку, выпил, сказав перед этим «Все там будем», и опять потянулся за фуганком:

— Со звездою делать или с крестом?

— Со звездою, — ответил Николай и вышел, попросив еще раз Филота не подвести его.

Предстояла Николаю еще одна дорога, к председателю. Надо было договориться насчет оркестра. Несколько лет тому назад старый, ныне покойный председатель Трофим Трофимович закупил по дешевке в районном Доме культуры списанные инструменты, подремонтировал их и передал, по его собственному выражению, «на растерзание» в клуб. Но инструменты не «растерзали». Их прибрал к рукам недавно вернувшийся из армии Толя Ткаченко, который служил в музвзводе и понимал толк в инструментах и в музыке. Подудев полгода вразнобой, деревенские ребята в конце концов сладили оркестр, и его со всех окрестных сел стали приглашать то на похороны, то на свадьбу, то на торжественное собрание. Трофим Трофимович таким поездкам не препятствовал, а вот новый председатель, человек молодой, нездешний, говорят, поощряет не очень.

Несколько минут Николаю пришлось подождать возле двери, пока председатель кого-то шумно и строго отчитывал по телефону. Потом он вошел в светлый, чуть-чуть даже модерновый кабинет, какие любят сейчас молодые колхозные председатели, поздоровался.

— Я насчет оркестра.

— Для учительницы, что ли? — наверное, не помня материного имени-отчества, спросил председатель.

— Да.

— Ну как я тебе его дам! — взялся он снова за телефонную трубку. — Трактористы они все у меня, шоферы, а сейчас посевная, каждый час на учете.

— Тогда что же, с попом ее хоронить?! — не выдержал и Николай.

— Зачем с попом! В районе, в депо есть оркестр. Договорись, я машину дам.

— А там что, все пенсионеры?

Председатель сдвинул в сторону какие-то бумаги, ударил ладонью по столу:

— Разгоню я этот оркестр. Вот здесь он у меня! — Но потом смягчился, спросил ровно и тихо: — К которому часу тебе?

— К двенадцати.

— Ладно, будут. Только чтоб никаких там выпивок. Отыграют — и по работам. Деньги оплати в кассу.

— Хорошо, — ответил Николай и распрощался с председателем, ничуть не обижаясь на него. У живых — живые заботы…

Через березняк, через торфяное, не просохшее еще болотце он заторопился домой. И с каждым шагом ему становилось все горше и горше. Что же он делает, зачем бродит по селу, занимаясь бог знает чем?! Ведь все это могли бы сделать и другие люди, а ему сейчас надо неотступно быть рядом с матерью. Пока она не похоронена, она еще с ним, и он еще сможет насмотреться на ее родное, не успевшее постареть лицо, сможет сказать ей последние прощальные слова. А завтра уж будет поздно, с завтрашнего дня она расстанется с миром, а значит, и с ним, навсегда.

Во дворе истошно кричали куры. Николай зашел в калитку и увидел, что Тоня Слепчиха, которую в селе все неуважительно зовут просто Тонька, режет кур в углу под сараем. Приоткрыв дверцы будки, она ловит очередную курицу, крепко зажимает ее между ног, потом заворачивает назад голову и одним-двумя взмахами ножа ловко перерезает горло. Николай удивился, что занимается этим Тонька, которая, сколько он помнит, ни разу не была в их доме, а теперь вот набилась в непрошеные помощники. Он прошел мимо, не сказав ей ни слова, но на крылечке опять остановился, огорченный. Возле погреба, сваленные в кучу, лежали материны горшки и кувшины. Николай не удержался и аккуратно расставил их вдоль забора. Мать любила, чтобы посуда у нее всегда была чистая, выжаренная в печке, чтобы каждый горшок и кувшин стоял на своем месте, сияя насухо вытертым подрумяненным боком. Как бы обиделась и возмутилась мать, увидев этот беспорядок, это равнодушие к ее родным вещам, составлявшим часть ее нехитрой деревенской жизни. И как, наверное, полагалось бы сейчас возмутиться и обидеться вместо матери ему, Николаю. Но в душе у него вспыхнула не обида, а лишь горечь, пришла в голову какая-то обреченная, тяжелая мысль: «Умерла мать, и все пошло прахом…»

Возле гроба людей заметно поубавилось. Нестойкий весенний день уже клонился к вечеру, и народ, заглянув на минутку к гробу, бежал заниматься хозяйством, стараясь выполнить намеченное до ночи, до темноты. Неотступно сидела возле гроба лишь Ксения, да Луговичка сверлила глазами каждого входящего и выходящего.

Николай присел в изголовье на табуретке, поправил у матери на груди чуть сбившееся покрывало, прикоснулся к ее щеке, такой родной и любимой, но уже безвозвратно холодной, далекой, отстраненной от всего живого. Неожиданно к нему на колени вспрыгнул их старый, немного диковатый кот Васька. Вытянув шею, он посмотрел вначале на мать, потом на Николая, словно ожидал услышать от него объяснение, почему это хозяйка спит среди белого дня, когда в доме и на огороде столько весенней неотложной работы.

— Не положено коту, — забеспокоилась Луговичка.

— Пусть сидит, — защитил Ваську Николай и прижал его к себе, старого, не очень любившего ласки и нежности.

При матери кот по собственной охоте жил суровой кошачьей жизнью. Не любил он без дела валяться на печке или путаться в ногах у хозяйки, канючить что-либо съестное, мешая ей управляться с делами. В дом он забегал редко, лишь утром и вечером похлебать с блюдечка молока, а остальное время зорко нес службу в кладовой или в сарае. Мать Ваську любила за этот трудовой, непривередливый образ жизни, чем-то похожий на ее собственный. В городской жизни она не раз вспоминала кота, за которым присматривала все та же Соня: «Как там мой Васька?»

Теперь коту предстояла трудная жизнь. Забрать Ваську с собой в город Николай не сможет. Разойдутся они все по работам, по своим делам, а его девать некуда. Придется каждый день оставлять взаперти, в квартире. Но эта жизнь не для него, не вынесет он ее. Здесь же, в селе, на Ваську тоже никто не позарится, слишком старый. Так что, скорее всего, предстоит ему жить в сарае, добывая пропитание собственными силами. Год-другой, пока эти силы еще есть, он, конечно, выдержит, а дальше будет ему худо…

Николай еще раз погладил кота, родную, близкую ему душу, полноправного члена их семьи, жившей кто где: в сарае, в куриной будке, на печке. Теперь эта семья распадается, и ничто не в силах снова объединить ее, сроднить с живым неумирающим миром…

В комнату заглянул с фотоаппаратом в руках Толя Ткаченко. Замешкавшись на минуту возле гроба, он наклонился к Николаю и почти шепотом спросил:

— Может, сфотографировать?

— Сфотографируй, — ответил тот и придвинулся поближе к матери.

Толя достал из кармана экспонометр, навел его вначале на лицо матери, потом на Николая и виновато взглянул на старенькую пластмассовую люстру.

— Света маловато.

— Включатель вон возле наличника, — подсказал ему Николай.

— Не положено, — опять приподнялась со своего места Луговичка.

Но Толя ее не послушал, резко щелкнул включателем. Лицо матери сразу озарилось, стало светлее и покойнее, как будто она обрадовалась яркому сиянию лампочки, затмившей дрожащий похоронный огонек свечи, при котором, конечно, ничего нельзя ни увидеть, ни сделать.

Пока Толя щелкал фотоаппаратом, наводя его со всех сторон, Николай вдруг вспомнил, что при жизни они с матерью вдвоем фотографировались очень редко. Кажется, есть один или два снимка, где он, Николай, совсем еще маленький, а мать совсем еще молодая. Сфотографировал их году в сорок шестом заезжий однорукий фотограф. После же, когда Николай повзрослел, а мать постарела, фотографироваться им не случалось. Вначале за домашними делами все некогда было съездить в район, а потом, во время недолгих встреч на каникулах, просто никому не приходило в голову.

— Завтра сделаю, — закрывая фотоаппарат, пообещал Толя.

— Не торопись, — стал отговаривать его Николай. — Потом пришлешь.

Не хотелось ему смотреть на снимок мертвой матери, на себя рядом с ней, печального, но живого. Потом, с годами, они, может быть, станут для него самыми дорогими, но сейчас, пока мать еще не похоронена, лучше не видеть их, лучше не знать, что они существуют.

Так же незаметно, как и появился, Толя ушел. Вслед за ним, минуту спустя, ушли три женщины, тихо, терпеливо плакавшие в уголке. Поднялась наконец и Луговичка. Шаркая по затоптанному полу ботинками, она пошла было на выход, но возле самого порога остановилась и начала давать советы Соне, все еще хлопотавшей возле печи:

— Александровне под мышку положите вареное яйцо.

— Зачем? — спросила Соня.

— Лицо у нее нехорошее от жары. А с яйцом завтра будет как живая.

— Ладно, положим, — пообещала Соня и почти силою выпроводила Луговичку из дома.

Николай открыл окошко. Свежий весенний воздух колыхнул пламя свечи, заполнил всю комнату, неожиданно показавшуюся ему совсем маленькой и тесной. Он обрадовался этой тесноте, этому вечернему уюту и решил, что просидит с матерью до самого утра. Но дверь вдруг отворилась, и в комнату вошел высокий седеющий мужчина примерно одного возраста с матерью.

— Узнаешь меня? — остановился он возле Николая.

— Нет, — ответил тот, — не узнаю.

— Иван я. Ну помнишь, дядя Иван?

Николай внимательней, пристальней присмотрелся к мужчине и действительно вспомнил, узнал в нем когда-то молодого, только что вернувшегося с войны солдата. Он часто приходил в их старый, стоявший на месте нынешнего дом на всякие вечеринки и праздники, которые мать так любила устраивать.

Дом их был хотя и совсем обветшалый, с маленькими перекосившимися окнами, с глинобитным темно-красным полом, но просторный и чистый. Посредине комнаты, подпирая лопнувшую во время бомбежки перекладину, стоял отполированный руками до блеска сосновый столб. Вокруг этого столба всегда устраивались под гармошку или под отцовский патефон танцы. Николаю больше нравилось, когда под патефон. Тогда мать позволяла ему накручивать пружину, менять иголки, вытирать бархатной тряпочкой пластинки: и русские, с ласточкой, заигранные до шипения и треска, и трофейные, новенькие, но непонятные, чужие. Николай любил смотреть, как мать кружится вместе с Иваном вокруг столба, как Иван что-то говорит ей, а она в ответ смеется, веселая и счастливая.

Иногда Иван приходил в их дом один. Он помогал матери рубить дрова, затаскивать в погреб картошку, чинил заборы. А когда наступал вечер, они с матерью подолгу сидели на крылечке, близко прислонившись друг к другу.

Но потом Иван приходить перестал, говорили, куда-то уехал, и мать за всю жизнь ни разу о нем не вспоминала.

Вот и все, что осталось в памяти у Николая от тех далеких, невозвратных лет.

— Узнаю, — сказал он. — Присаживайтесь.

Иван обнял Николая за плечи, заплакал, потом наклонился к матери, поцеловал ее в мертвые, некрепко сжатые губы и попрощался:

— Нельзя мне здесь, Коля, долго. Она бы все поняла…

— Да, конечно, — понял его и Николай. Но ему все равно не хотелось отпускать от себя этого пожилого, судя по всему, не очень счастливого мужчину, бог знает откуда и по чьему зову приехавшего сюда, чтоб в последний раз взглянуть на мать…

Неожиданно Николая позвала, окликнула Соня. Он вышел к ней на кухню, рассчитывая, что разговор сейчас пойдет у них об Иване или о завтрашнем дне, о похоронах, о поминках. Но Соня как-то виновато, без особой надежды в голосе попросила:

— Можно, мы споем свое, церковное? Она все-таки крещеная…

— Пойте, — не задумываясь, разрешил Николай.

Соня просветленно, сквозь слезы улыбнулась и, приоткрыв дверь, позвала с улицы тех трех женщин, которые тихонько плакали возле матери и которые, оказывается, еще не ушли. Встав полукругом возле гроба, они минуту о чем-то посовещались и вдруг запели старческими, но все еще высокими и сильными голосами:

«Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть, и вижду во гробех лежащую, по образу божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имеющу вида. О чудесе! Что сие еже о нас бысть наиство? Како предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти? Воистину, бога повелением, якоже писано есть, подающего преставлевшемуся успокоение».

Николай хотел было уйти, чтоб не мешать им, но при первых же словах невольно остановился. За старческими, коверкавшими древние испытанные временем слова голосами ему вдруг послышалось величие смерти. Он забился в угол между лежанкой и шифоньером и молча стоял там. А женщины пели дальше:

«Зряща мя безгласна и бездыханна предлежаща, восплачете о мне, братия и друзи, сродницы и знаемии: вчерашний бо день беседовах с вами, и внезапну найде на мя страшный час смертный, но приидите вси любящи мя и целуйте мя последним целованием…»

На мгновение ему показалось, что смерти нет и не может быть. А если и есть, то ее не надо бояться, она не страшна, она так же естественна и необходима, как и рождение.

Николай выбрался из своего закутка, прошел на кухню и лег на полике возле печки, где когда-то любила спать бабушка. От мягкой пуховой подушки, от одеяла, заправленного в ситцевый тоненький пододеяльник, дохнуло на него материнским запахом. Он сильнее вжался лицом в подушку, стараясь не слушать старушечьего пения, и вскоре с отрадой почувствовал, что он опять страшится последней минуты существования…

* * *

С утра снова потихоньку начали сходиться в дом люди. Заняла свое место Луговичка, принаряженная, праздничная. В начале десятого толпою зашли ученики. Сперва первоклассники, а потом постарше, из седьмых-восьмых классов. Их привела Вера Ивановна и пионервожатая Оля, которую прислали в село из Черниговского педучилища три года тому назад, как раз перед самым уходом матери на пенсию. Мать определила ее на квартиру к бабке Федосье, часто приглашала домой на праздники и просто так, в будние дни, поразговаривать, посмотреть телевизор. Случалось, они засиживались допоздна, и тогда Оля оставалась у матери ночевать. Мать после не раз писала об этих разговорах и посиделках с Олей Николаю и все никак не могла нахвалиться, какая им хорошая и веселая попалась пионервожатая.

Девчонки возле гроба сразу заплакали, захлюпали носами, а мальчишки, испуганно любопытные, стояли толпой, изредка из-за спины друг друга поглядывая на мать.

— Не робейте, — принялась наставлять их Луговичка, — учительница ваша.

Мальчишки сгрудились еще тесней, окружая плотным кольцом Веру Ивановну и Олю. Им, наверное, непривычно было видеть своих учителей плачущими, и они не знали, как себя вести, беспокойно переминались с ноги на ногу, все чаще поглядывали на дверь. Вера Ивановна первой заметила это их беспокойство и начала подталкивать к выходу. Первоклассники пошли нестройной гурьбой, маленькие, еще мало что смыслящие человечки, должно быть радуясь в душе, что их отпустили с уроков, что самых трудных в сегодняшнем расписании математики и русского языка не будет. На кухне ученикам преградила дорогу Ксения. Она принялась их одаривать печеньем и пряниками, все время приговаривая:

— Она ж вас больше не научит…

Ученики брали подарки, рассовывали их по карманам и торопливо выбегали на улицу, откуда уже доносился их веселый, шумный говор.

Постояв немного возле матери, Николай вышел во двор, где мужики, готовясь к поминкам, расставляли принесенные из школы столы. Недальний Николаев сосед — Кирилл — отозвал его в сторону и, кивая на кирпич, что лежал аккуратно сложенный возле дома, заговорил:

— Если будешь продавать, я заберу. Сколько его здесь?

— Не буду, — ответил Николай.

— А зачем он тебе?

— Пусть лежит. Вдруг пригодится…

— Ну гляди. — Кирилл несколько минут помялся, помолчал, но потом снова приступил с разговором: — И дом не будешь продавать?

— И дом не буду, — разочаровал его Николай. Он отошел к остальным мужикам, которые совещались, как лучше расставлять столы: тремя рядами вдоль дома или поближе к саду четырехугольником.

— Давайте вдоль дома, — посоветовал им Николай.

Почти десять лет тому назад точно так же суетились в их дворе мужики, расставляя столы и старомодные, кое у кого еще сохранившиеся лавки. Над столами мужики натянули громадный, принесенный с колхозного тока брезент, загородили их от солнца березовыми ветками. Расчет был на долгое, многодневное застолье, на свадьбу.

Мать хлопотала возле печи, командуя женщинами, а Николай и Валентина в белом подвенечном платье встречали гостей. Как и сегодня, в тот день народу набилось полный двор. Свахи, по обычаю, повязывали дружков рушниками, молодежь толпилась в саду, где на небольшом глинобитном току было определено место для танцев. Во дворе стоял веселый гомон и шум, и всем этим гомоном заправляла мать. Часов в двенадцать она вынесла из дома старый дедовский кожух, положила его на лавку и пригласила туда садиться Николая и Валентину.

— А зачем кожух? — шепотом спросила Валентина.

— Чтоб жизнь у нас была богатой и счастливой, — улыбаясь, ответил Николай.

Жизнь у них сложилась не очень-то богатой, но в общем-то счастливой. Мать этой жизнью была довольна. Совсем еще недавно говорила: «Правнуков хочу понянчить, а потом и помирать можно». Ошиблась она. Единственный внук, и тот, наверное, с годами забудет ее, сотрется она в его детской некрепкой памяти…

Загадывала мать сделать еще многое. Вот кирпич купила. Все собиралась пристроить к дому веранду, чтоб летом, когда Николай с семьей будет приезжать в отпуск, не тесниться в душных непросторных комнатах. Не раз заговаривала с Николаем насчет колодца в саду, ходила в соседнее село за какими-то особыми сортами клубники. И все не для себя, а для детей, для Николая, для Валентины, для Сашки.

Помогая мужикам расставлять столы, Николай вдруг заметил, что за сараем, где у матери под навесом были сложены наколотые еще прошлым летом дрова, кто-то шебуршится. Он выглянул в ворота и увидел Тоньку, которая, наложив в попону несколько охапок дров, намеревалась нести их огородами к своему дальнему дому.

— Ты что здесь делаешь?! — остановил ее Николай.

— Да вот, — ничуть не смутилась Тонька, — дровишек хочу взять. Они все равно вам теперь не нужны.

— А чего же без спросу?

— Я бы потом спросила. Неудобно сейчас отрывать тебя от дела.

Николай лишь вздохнул и прикрыл ворота, поняв, что тут уж разрешай не разрешай, а Тонька все равно дрова перетаскает. Сторожить их после его отъезда будет особенно некому.

К двенадцати часам все было готово. Столы и лавки расставлены, водка и вино до времени припрятаны в кладовке. Андрей Петрович вынес на крылечко толстые сенные веревки, на которых предстоит опускать в могилу гроб, попросил у Николая молоток и десяток гвоздей-соток. Ждали только оркестра. Но вот наконец и он появился. В промасленных фуфайках, в кирзовых, заляпанных грязью сапогах, оркестранты, сложив во дворе на столах инструменты, зашли в дом, сняли фуражки. Луговичка, ревниво оглядев их, тут же начала выговаривать:

— Хоть бы переоделись.

— Некогда, бабка, — ответил за всех Толя.

— Все вам некогда. Иль помирать не собираетесь?

— Пока нет.

Оркестранты недружно улыбнулись и отошли чуть в сторонку, ожидая команды.

Сквозь толпу к Николаю пробралась Соня, тихонько спросила:

— Будем выносить?

— Пора, наверное, — ответил Николай.

Народ сразу зашевелился, начал выходить во двор и на улицу. В доме остались один лишь Николай, Соня и Ксения. Соня поправила у матери на лбу венчик, чтоб его на улице не сорвало ветром, потом положила под подушку какой-то сверток.

— Что это? — спросил Николай.

— Ручка и тетрадь, — заплакала Соня. — Пусть и на том свете будут с нею.

— Братик, миленький мой, — твердила свое Ксения.

Николай, чувствуя, что все это может затянуться надолго, позвал мужчин с белыми повязками на рукавах, которые наготове толпились в сенях.

Те, недолго посовещавшись, окружили гроб с четырех сторон и начали выносить его, как и полагалось, ногами к выходу. Оркестранты, по-военному стоявшие возле тока, вскинули было трубы, но в это мгновение, опережая их на какую-то долю секунды, замычала в сарае застоявшаяся корова. Толпа затихла, старушки, укрытые на всякий случай зимними тяжелыми платками, зашушукались, заохали.

— Скотина чует, — определила Луговичка.

Корова замычала еще раз, но уже не так тяжело, словно понимала, что на волю, на залитое весенней талой водою пастбище пока рано. Оркестранты вступили, тут же заглушив похоронной музыкой и коровье мычание, и всхлипывание Ксении, и шушуканье Луговички со старухами.

Толпа потихоньку начала вытягиваться в нестройную разноликую колонну, загораживая всю улицу. Впереди четверо мужчин несли крышку гроба — веко, потом шли ученики и женщины с венками. Николай заметил, что его хвойный, украшенный бумажными восковыми цветами венок несут Тонька и какая-то чужая, нездешняя тетка. Он хотел было сказать об этом Соне, но потом промолчал, решив, что теперь уже без разницы. За венками, неровно шагая по влажному, разбитому машинами песку, двигался оркестр. Его гордо сопровождало несколько мальчишек, которым оркестранты доверили нести свои промасленные фуражки. Они то и дело перебегали с одной стороны улицы на другую, мешая мужчинам, несущим гроб, но те терпеливо не замечали их беготни, шли сосредоточенные и чуть согнувшиеся под тяжестью.

Николаю матери не было видно. Высоко поднятая над людьми, она, казалось, отрешилась от них и была теперь один на один с апрельским прозрачным небом, с ветром, что время от времени шевелил ее еще не седые волосы, с птичьим щебетанием, с весенним настоявшимся воздухом. За недальнюю дорогу от дома до кладбища ей надо было успеть со всем этим проститься, все это запомнить, чтоб там в могильной темноте успокоенно и независтливо обо всем вспоминать.

Первая из положенных двенадцати остановок была возле школы. Оркестр, переводя дыхание, на минуту умолк, и в это время женщины, раньше певшие в церковном хоре, запели свое, тоже возвышенно-гордое, безысходное:

«Сам един еси бессмертный, сотворивый и создавий человека, земнии убо от земли создахомся и в землю туюжде пойдем, якоже повелел еш создавий мя и рекий ми: яко земля еш и в землю отыдеши, аможе вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще песнь…»

Ксения и Соня, перестав плакать, начали им подпевать. Соня первым, высоким и сильным, голосом, а Ксения — вторым, усталым, выплаканным и от этого чуть заунывным.

Николай хотел было пробраться к матери, чтоб просто постоять рядом с ней, чтобы понять, так ли хорошо и покойно у нее сейчас на душе, как кажется окружающим ее людям, которым еще суждено жить, страдая и радуясь. Но его оттеснили, и он, давая возможность посмотреть на нее, мертвую, другим, отошел в сторону, оглянулся. Далеко позади всей процессии, боязно перепрыгивая через еловые ветки, бежал кот Васька. Был он весь каким-то измызганным, еще больше одичавшим, злым. Не добегая нескольких метров до толпы, Васька вспрыгнул на изгородь и пошел по жердочкам, казалось, готовясь к неожиданному дальнему прыжку. Николаю стало жалко его, безмолвного, ничего не понимающего, и он решил, что все-таки заберет его домой, в город, что не даст ему пропасть лютой, бездомной смертью.

Гроб опять подняли. Медленно, чуть покачиваясь, он поплыл мимо хат, из которых выходили древние, согнутые жизнью старики и старухи. Вышел дед Иванька, тяжело опираясь о калитку. Маленький, весь прокуренный, он слепыми своими глазами старался разглядеть мать, высоко поднимая голову, слушал рыдания музыки, заглушающие настоящие людские рыдания и стоны.

Толпа обминула его и потекла дальше к уже видневшемуся кладбищу. Иванька сделал было несколько шагов вслед за гробом, но потом, наверное поняв, что до кладбища ему не дойти, повернул назад к своей калитке и застыл возле нее, словно какой-то вечный, несменяемый часовой…

Возле могилы уже было полно народу. Старухи и женщины из ближних домов толпились между сосен, должно быть обсуждая материну быструю и неожиданную смерть; чуть в стороне, сняв фуражки, молча курили подошедшие с колхозного двора конюхи; по белому влажному песку, с опаской заглядывая в яму, бегали мальчишки-дошкольники.

Когда процессия сквозь старенькие, покосившиеся ворота вошла на кладбище, с сосен, встревоженные музыкой, людским говором и плачем, поднялись аисты. Они вначале низко кружились над своими гнездами, надеясь, что скоро все затихнет, но потом поднялись высоко в небо и, образовав там круг, стали парить, свободные сильные птицы, недавно вернувшиеся на родину. Казалось, они, оставаясь жить, тоже прощаются с матерью, сожалеют, что она умерла и теперь не увидит, как через несколько месяцев здесь над кладбищенскими соснами будут учиться летать их птенцы, их любимые долгожданные дети…

Гроб поставили на самом краю могилы, и откуда-то возникший, как всегда навеселе, Филот принялся командовать:

— Пора прощаться.

Первой пробралась к гробу Соня, поцеловала мать в лоб, заплакала и отошла за сосны. Потом, опережая Ксению, проворно вынырнула из толпы Луговичка, упала сразу на оба колена и стала неистово крестить мать. Женщины, стоявшие невдалеке, поторопили ее, помогли подняться. Она встала, в последний раз перекрестилась на гроб и заняла место наизготове возле самого края могилы. Вслед за Луговичкой и Ксенией начали прощаться с матерью ближние и дальние ее немногочисленные родственники, пожилые теперь уже мужчины и женщины, с которыми когда-то мать училась в школе. Пора было подходить к гробу и Николаю. Он сделал было шаг, но в это время, отделившись от учителей, на краю могилы появилась Оля. Из кармана пальто она достала сложенный вчетверо тетрадный листочек в клеточку, долго разворачивала его озябшими тоненькими пальцами, волновалась, плакала. Все выжидающе следили за ней, за ее листочком, который уже трепетал и бился на апрельском влажном ветру. В деревенской жизни не принято при похоронах говорить какие-либо слова, кроме церковных, теперь почти уже забытых. Луговичка сразу насторожилась и поджала губы.

— Ни к чему все это.

Но на нее зашикали и мужики, и Вера Ивановна, которая вслед за Олей подошла чуть поближе к гробу.

— Начинай, — едва слышно прошептала она.

Оля собралась с духом, пересилила свое волнение, слезы и принялась читать с листочка написанное.

— Дорогие товарищи! — звонко и чисто, как на пионерской линейке, прозвучали ее начальные слова.

Но потом она вдруг смешалась, окинула взглядом всех собравшихся, робко и как-то виновато посмотрела на гроб — и на минуту затихла.

— Громче́й, — тут же поторопила ее Луговичка.

Оля встрепенулась, тихонько кашлянула и стала читать дальше, рассказывать материну теперь уже закончившуюся биографию: как она училась когда-то в школе, как пережила войну, как после работала учительницей, сколько детей выучила. Но прежней силы и звонкости в Олином голосе уже не было. Словно все они ушли в первые два, такие обычные и такие странные здесь, на кладбище, слова: «Дорогие товарищи!»

Луговичка опять затронула ее, требуя не спешить, не торопиться. Оля совсем растерялась, отвела от листочка взгляд и не сумела, не смогла закончить свою речь словами прощания. Вместо них она, уже прячась за спиной Веры Ивановны, произнесла привычное для нее, живое: «До свидания, Галина Александровна!»

Никто ее не остановил, не поправил, даже Луговичка. Видно, все поняли, что по-другому Оля сказать все равно не сможет, что слова прощания ей пока что неведомы…

Наступила наконец очередь и Николая.

Он опустился на колено, взял в руки холодное материно лицо, прижался к нему небритой и, должно быть, колючей щекою. Тяжелая слеза выкатилась у него из глаз, упала матери на неплотно закрытое веко, потом сползла в потемневшую, чуть провалившуюся глазницу и застыла там живой прозрачной каплей. Николай почувствовал, что ему пора уже вставать, что его ждут, но не было никакой силы оторваться от этого родного лица, которое он видит в последний, в самый последний раз.

— Поднимайся, Коля, — прикоснулся к его лицу Филот. — Ее уже не вернешь…

Николай поцеловал мать в лоб и отпустил ее от себя, отдал в руки мужикам, готовым зарыть гроб в холодную, отсыревшую могилу. Те быстро, в одно мгновение, так, что Николай даже не успел еще раз взглянуть на нее, проститься с нею, закрыли крышку гроба. Андрей Петрович их домашним, знакомым Николаю с детства молотком, у которого он однажды, клепая косу, отбил уголок, начал заколачивать гвозди. В сырое, непросушенное дерево они шли мягко, но Андрей Петрович, торопясь, все равно бил нещадно, со всего размаху, должно быть причиняя матери немалую боль и страдание.

Мужики подложили под гроб веревки и стали медленно опускать его в могилу. Оркестр с минутным опозданием заиграл прощальную свою невеселую музыку. Женщины и старухи заплакали последним успокоительным плачем, уже помышляя, скорее всего, не столько о похоронах, сколько о неотложных на сегодня делах, которые ждали их дома. Гроб лег на дно могилы чуть наискосок, и толстая конопляная веревка, прижатая к стенке, никак не хотела вытаскиваться. Филот спрыгнул в яму, поставил гроб точно по центру, высвободил веревку. Мужики подали ему руки, и он, нетвердо наступив на крышку гроба кирзовым, вымазанным в песок сапогом, полез назад, юркий, живой человек, которому в могильной сырой яме показалось, наверное, холодно и страшно.

Как только Филот вылез и отряхнул с фуфайки и штанов песок, толпа сразу приступила к краю могилы. Первой Луговичка, а за нею, подталкиваемые старушками, ребятишки бросили в яму по горсти желтой мокрой земли. Она негромко, словно капли весеннего дождя, ударилась о гроб и рассыпалась на темном, туго натянутом материале неровными лучиками.

Мужчины взялись за лопаты. Под тяжестью брошенной с высоты земли крышка гроба прогнулась, спружинила, как будто не хотела принимать, не хотела удерживать на себе эту холодную, безжалостно падающую землю.

— Надо было заменить гроб, — расстроился Филот. — Они ведь там их из шелевки варганят.

— Теперь уже поздно, — вздохнул Андрей Петрович.

— Да, конечно…

— Галя, Галечка-а-а! — вдруг истошно закричала Ксения, бросаясь к могиле.

Ее с трудом оттащили, и мужики споро, часто сменяя друг друга, принялись закапывать могилу. Ксения еще несколько раз что-то порывалась кричать, но потом так же неожиданно затихла в окружении женщин и старух.

Теперь уже все, теперь уже мать навсегда простилась с живым миром, и наступил для нее долгожданный покой, одиночество и отдохновение от нелегких земных трудов. Прислонившись к сосне, Николай наблюдал, как могила все выше и выше заполняется землей, как особенно тяжелые ее комья раскатываются по углам, чтобы лечь там навечно и оградить мать от летних дождей, от стуж, от людского говора и птичьего крика.

Наконец мужики вытащили откуда-то из-за кустов деревянную пирамиду с широкой, грубо вырубленной из жести звездою. Пока они ее устанавливали, Филот подошел к Николаю, начал виниться:

— Звездочка малость не того…

— Да ладно, — успокоил его Николай, — пока пусть будет такая.

— Вот и я говорю, потом закажешь на заводе из нержавейки.

Подровняв и прихлопав лопатами землю, мужики отошли в сторону, давая дорогу женщинам и ученикам с венками. Принявшаяся командовать Тонька проворно расставляла их вокруг пирамиды, время от времени покрикивая на учеников и нерасторопных старух. Среди прочих венков Николай заметил небольшую корзинку с живыми цветами, на которой было написано: «Дорогой Гале от Ивана». Кто и когда принес эту корзинку, теперь понять было трудно, но Тонька поставила ее на самом видном месте, чтобы все видели, что корзинка эта особая и попала сюда по особому, многим непонятному случаю.

Оркестр в последний раз сыграл над могилою траурную музыку и, опустив трубы, пошел с кладбища, словно давая тем самым понять, что все — похороны закончены.

Соня и Ксения, которая уже пришла в себя, начали приглашать всех на поминки. Толпа медленно, кто березняком, а кто по размятой похоронным шествием улице, потянулась к дому. Пора было уходить и Николаю. Он поправил на венках два-три оторвавшихся цветочка и заторопился с кладбища, понимая, что без него поминки не начнут. Но возле самых ворот Николая неожиданно остановил председатель, который в сопровождении шофера с венком в руках пробирался между сосен к материной могиле. Увидев Николая, он начал извиняться:

— Опоздал немного.

— Дела, наверное, — посочувствовал ему Николай.

— Да вот замотался вконец.

Они подошли к могиле. Председатель приладил возле пирамиды венок, поругал Филота за неровно сделанную звездочку, поинтересовался оркестром:

— Как отыграли?

— Хорошо, спасибо, — поблагодарил его Николай.

Председатель глянул на часы и поторопил шофера, который рассматривал надписи на венках:

— Пора нам.

— А может, на поминки зайдете? — пригласил председателя Николай.

— Извините, не могу. В три должен быть в районе на совещании.

— Ну ладно, — не стал упрашивать его Николай.

Втроем они вышли с кладбища и расстались. Председатель и шофер сели в машину, а Николай тихо пошел домой, чувствуя, как из каждого двора на него с любопытством глядят занятые домашними делами люди…

Аисты все еще кружили в небе, спокойно, умиротворенно. Казалось, оттуда, с высоты, им лучше видны и понятны вся бренность и все величие человеческой жизни…

* * *

Когда он вошел во двор, народ уже рассаживался за столы. Мужчины, которые копали могилу и несли гроб, облюбовали себе место в первом ряду возле стены, потом несколько столов занимали древние старики и старухи, на вид совсем изношенные и немощные, но на самом деле еще крепкие, боевые, умеющие и поработать и выпить по рюмке на таком вот случайном застолье. В третьем ряду сидели материны подруги, учителя, женщины, певшие молитвы, и Тонька.

Николай присел рядом с мужиками, на самом краешке. Его, видно, давно уже ждали, потому что Филот и Андрей Петрович сразу поднялись и стали разливать водку.

Выпили молча, как и полагалось, не чокаясь, лишь один старый Кирилл на другом конце стола произнес обычное в таких случаях:

— Пусть ей там легко лежится.

— Там полежишь, — ответил ему Филот, отставляя в сторону рюмку.

Водка на Николая никак не подействовала, словно тело было мертвым, не способным откликаться на все живое, не способным расслабиться и дать себе отдохновение. Он окинул взглядом застолье, уже повеселевшее, суетное, стал прислушиваться, о чем ведутся вокруг разговоры.

За соседним столом Луговичка, подозвав к себе Соню, вычитывала ей:

— Борщ недосоленный вышел.

— Возьмите что-нибудь другое, — обиженно ответила Соня и ушла в дом, откуда женщины уже начали выносить второе: отпаренных кур и горячую, дымящуюся на свежем воздухе пшенную кашу.

Луговичка отодвинула в сторону миску с борщом, вытерла фартуком губы, вздохнула:

— Александровна, покойная, бывало, спечет булки, так они сами во рту рассыпаются.

— И борщ варила, так хоть выпей, — поддакнула ей сидевшая рядом бабка Рубанка.

О чем они повели речь дальше, Николай не стал слушать. Сколько он помнил, обе бабки при жизни матери ни разу толком в их доме не были, не то чтобы пробовать материн борщ или булки. Хотя, может, и пробовали, в последние годы, когда Николай домой заявлялся редко.

Он повернулся к мужикам, уже разливавшим по третьей рюмке, надеясь послушать их мужскую тяжелую беседу, но неожиданно к нему пробрался Кирилл и отвлек:

— Так как насчет кирпича?

— Потом, завтра поговорим, — попробовал отмахнуться от него Николай, но Кирилл не отставал:

— Я и задаток могу дать.

— Не надо, не продаю, — уже совсем строго ответил Николай.

Но Кирилл и после этого ничуть не смутился, доверительно хлопнул его по плечу:

— Ладно, я завтра загляну. Как-либо сторгуемся.

После выпитого разговор за столами потек оживленнее. Старики и старухи пробовали вспомнить, когда умер Николаев дед, в сорок шестом или в сорок седьмом году, мужики, покуривая, обсуждали нового председателя, прикидывали, потянет ли он так колхоз, как тянул покойный Трофим Трофимович; женщины в третьем ряду хвалили Соню за добрый обед.

Неожиданно начал накрапывать дождь, мелкий, нечастый, из небольшой, случайно набежавшей тучи. Но народ все равно забеспокоился. Две-три женщины торопливо ушли, вспомнив, что у них висит во дворе белье, Филот предложил мужчинам выпить еще по рюмке, должно быть опасаясь, что застолье может быстро свернуться. Мужики выпили, через столы, перебивая друг друга, начали советовать Николаю особенно не убиваться, все равно матери два века не жить.

Он слушал их молча, терпеливо, понимая, что других слов они сказать сейчас не могут, не умеют, да и нет их, наверное, других, способных утешить, облегчить ему сейчас душу.

Пьяная Тонька, оставив женские ряды, подошла к мужчинам. Те ей налили. Расплескивая водку, она принялась целовать Николая, плакать:

— Осиротели мы! Все осиротели!

Николай легонько, необидно отстранился от нее. Она покорно села на лавку рядом с Филотом, выпила водку и начала рассказывать:

— В войну собрала нас всех в доме, достала книжки и стала обучать грамоте. А тут немец как заскочит и давай те книжки шматовать, там ведь на каждой странице все про Сталина да про Ворошилова. Думали, застрелит Александровну. А он погоготал и ушел. Мы после этого к Александровне лишь за заданием бегали, а учились дома, втихомолку. Вот как…

Тонька совсем расплакалась, раскисла, уронила голову на стол.

— Ну будет тебе, будет, — тряхнул ее за плечо Филот. — Тоже мне плакальщица!

— А вот и плакальщица, — пьяно, в упор глянула на него Тонька. — Вы привыкли из нее жилы тянуть, дай рубль, дай два, налей стакан!

— Иди домой, Тоня, — остановил ее Николай.

— Сейчас, сейчас. Но ты, Коля, им не верь. Подлые все!

Тонька поднялась и, придерживаясь где за столы, где за стенку дома, выбралась со двора.

— Всегда так, — смутился Филот. — Все испортит. — Он оглядел на столе пустые бутылки, вздохнул и остановил пробегавшую мимо Соню: — Мужчинам, что могилу копали, не найдется еще по сто грамм?

— Может, хватит? — попробовала урезонить его Соня.

— Хватит так хватит, — обиделся Филот.

Соня осуждающе покачала головой, но минуту спустя поставила перед Филотом две поллитры.

Дождь стал моросить посильнее. Вслед за первой случайной тучкой над двором повисла вторая, пообширней и почерней. Народ стал расходиться. С узелком в руках подошла к Николаю Ксения, троекратно, как неживого, поцеловала в лоб, минуту постояла и заторопилась, вытирая глаза рукавом выходного плюшевого жакета:

— Пора мне, Коля. На поезд опаздываю.

— Спасибо, что приезжали, — отпустил ее Николай.

— Я помру, — как-то рассеянно, безжизненно махнула рукою Ксения, — может, и ты приедешь.

— Приеду. Только не спешите помирать.

Ксения еще раз махнула рукой и, вконец расплакавшись, негромко затворила за собой калитку.

Проводив ее, Николай и Соня начали потихоньку собирать со столов. Им неожиданно навязалась в помощники Луговичка. Несмотря на свой древний возраст и тяжелое, грузное тело, она проворно бегала между столов, поучала Соню:

— Ты стакан с водою на покуте поставь, чтоб Александровне было из чего попить.

— Да знаю я все, — ответила Соня.

— Знаешь-то знаешь, а небось не поставила еще.

Соня лишь натруженно, едва слышно вздохнула. А Луговичка не унималась:

— До девятого дня пусть стоит. Положено так. И меняй каждый день. Свежая должна быть, незатхлая.

— Хорошо, — не стала спорить с ней Соня.

Бросив убирать посуду, Луговичка присела на лавке, спросила:

— Девятый день устраивать будете?

— Будем, — опять вздохнула Соня.

— Я приду.

— Приходите. Мы никому не отказываем.

Луговичка еще немного покрутилась, больше путаясь под ногами, чем помогая, и ушла, на прощанье выпросив у Сони рюмочку сладкого церковного вина — кагору. В шестом часу засобиралась домой и Соня.

— Ночевать, может, к нам придешь? — стала она приглашать Николая.

— Нет, я лучше дома.

— Ну, гляди. А то у нас просторно.

— Спасибо, — все-таки отказался Николай. — Я дома.

Соня понимающе покачала головой и взяла с лавки доенку.

— Тогда хоть корову подою.

— И корову я сам. Отдыхайте.

— А сумеешь?

— Сумею.

Пообещав заглянуть завтра утром, Соня ушла, высокая, худая, безмерно уставшая и измучившаяся за эти дни…

* * *

Оставшись один, Николай переоделся в материну старенькую фуфайку, в которой она всегда хлопотала возле дома, и пошел в сарай, всем телом — плечами и грудью — ощущая, как ладно она обношена, как ладно прилегает к нему, нигде не стесняя, не затрудняя движения, будто это он, а не мать, носил ее с первого дня покупки.

Николай бросил корове охапку сена, минуту подождал и пошел в глубь сарая, стараясь не греметь доенкой, не пугать привыкшую к тишине и ласке корову. Оглядевшись в темноте, он отыскал возле стены маленький стульчик, который когда-то сам мастерил для матери, сел на него. Корова несколько раз оглянулась на Николая, переступила с ноги на ногу. Он, подражая матери, прикрикнул на нее: «Тише ты, тише!» — и начал доить, глубоко вдыхая запах теплого, сразу взбухающего в доенке густою пеною молока. Он попробовал представить, о чем думала мать за этой обыденной крестьянской работой. И вышло, что опять-таки думала она не о себе, а о нем, Николае, о его семье, о его делах и заботах. Николай тоже иногда вспоминал о матери и на работе, и в командировках, но все-таки лишь иногда, а она постоянно…

Закончив доить, он дал корове в награду кусочек хлеба, почесал холку, стараясь все делать, как мать, припоминая ее движения, слова. Завтра с коровой придется расстаться, и теперь она больше никогда не услышит этих слов, не почувствует на себе прикосновения родной, вынянчившей ее руки.

На крылечке Николая ждал кот. Они вдвоем вошли в дом. Первым делом Николай налил молока в блюдечко коту, потом ополоснул два кувшина и начал процеживать его сквозь чистую льняную тряпочку, которую обнаружил на гвоздике возле наличника, где она всегда и висела при матери. Один кувшин, налитый доверху, Николай отнес в сени скисать на сметану, а второй, чуть неполный, оставил в доме, прикрыв его деревянным кружочком. Потом он сел на табурет и стал смотреть, как Васька, низко склонившись над блюдечком, хлебает молоко. Ничего пока как будто не изменилось в этом доме. Да и сам дом еще прежний, ухоженный, обласканный матерью, с беленькими, чуть накрахмаленными занавесками, с вышивками, со стопочкой книг и тетрадей на шифоньере.

Надумали они с матерью строить этот дом, когда Николай пошел в первый класс. Старый дом, подпертый столбом и взятый по двум стенкам в «лисицы», совсем уже обветшал, перекосился, жить в нем дальше было нельзя. Мать долго копила деньги на лес и постройку, понемногу откладывая их от своей не слишком большой зарплаты. Лес в те времена было купить не так-то просто. На лесоскладе, как теперь, его не продавали. Но матери повезло. Одному лесничему в Елинских лесах выдали премию лесом на корню, и он его продавал. Мать купила. Но лес этот вначале надо было свалить, а потом вывезти почти за сорок километров. Свалили в общем-то быстро, хотя и обошлось все для матери ох как нелегко. Она договорилась с мужиками и повела их в Елино, но на полдороге, в районе, мужики запьянствовали, загуляли. Прождав их день, мать отправилась в лес сама, наняла в Еньковой рудне какого-то паренька, и вдвоем с этим пареньком они за неделю свалили все двадцать кубометров. А вот с вывозкой никак не получалось. Машин тогда еще было мало, и рассчитывать на них не приходилось. Несколько раз отправлялись мужики в Елино на волах, запряженных в раскаты, но опять-таки либо застревали в районе в железнодорожной столовой, либо, сломав где-нибудь по неосторожности раскат, возвращались домой порожняком.

Выручили мать проезжавшие мимо села цыгане. На громадных сытых лошадях в несколько дней они вывезли весь лес и свалили его возле забора, потребовав в награду кроме денег еще несколько пудов картошки и воз сена. Николай с матерью потом, вооружившись топором и лопатою, ошкурили его, сняли кору, замазали торцы глиною.

Строить начали спустя полгода, весною. Вначале мужики с весельем, шутками и прибаутками разрушили старый дом. Николаю было его немного жалко, особенно темного пыльного чердака, где он с друзьями часто играл в прятки. Но мать его успокоила, сказала, что новый дом будет просторнее, светлее и чище и что они в нем заживут по-настоящему богато и счастливо.

Он действительно получился просторным и светлым, первый построенный после войны в деревне дом. Многие заходили в него, еще не оштукатуренный, с глинобитным полом, с временным дощатым коридорчиком вместо сеней, и завидовали матери, хвалили ее, что она одна без мужчины подняла такое строительство. Мать каждый раз улыбалась и обнимала Николая: «Мы вдвоем, с сыном».

Никогда после Николай не испытывал такой гордости за себя и за мать, как в те дни. Они правда строили дом вдвоем. Николай помогал матери изо всех сил: собирал после плотников щепки, бегал на болото за мхом, шкурил стругом жерди для лат, подносил печнику глину и кирпичи.

Вошли они в дом поздней осенью, справили новоселье, небогатое, но по-настоящему радостное. Николай впервые сидел за столом со взрослыми, в отцовском суконном костюме, который мать перешила специально для этого случая.

После они достраивали дом еще долгие годы. Штукатурили, стелили полы, рубили сени из остатков старого дома, подводили фундамент. Перед самым уходом в армию Николай сделал резные наличники, крыльцо, смастерил теплую наборную дверь. Хотел еще навесить новые ворота, калитку, но не успел — принесли из военкомата повестку. Мать потом кого-то нанимала…

Не зажигая свет, Николай лег спать, все там же на полике возле печи, которая медленно остывала, угасая и готовясь к сиротской безрадостной жизни. К нему пробрался кот, нарушив все свои давние привычки, прижался к ногам и уснул тихо, почти бездыханно. В доме пахло расплавленным воском, хвоей, отсыревшей пылью и мелом. Дышать этим воздухом, этими запахами было трудно, они так не походили на прежние, наполнявшие комнату и кухню запахи, живые тайные запахи жизни. Николай долго никак не мог уснуть, его тело и мозг не требовали отдохновения, покоя. В маленькое окошко в самом изголовье он смотрел на освещенный рано взошедшей луною двор, на готовящиеся к цветению яблони, на пустую куриную будку с широко распахнутой дверцей — все показалось ему каким-то неземным, космическим, страшным. Он никак не мог понять, откуда происходит этот страх и перед чем он. Все, чего мог бояться Николай в жизни, уже произошло, случилось. Чтобы отогнать от себя этот неведомо откуда взявшийся холодный, как далекая неправдоподобно яркая луна, страх, он закрыл глаза, притворился спящим — и вскоре действительно уснул…

Ему опять приснилась мать. Как будто они вдвоем с ней переезжают на лодке через речку. Мать правит веслом, а Николай сидит на порожке и вычерпывает совочком воду, которая все прибывает и прибывает в лодку сквозь плохо засмоленную щель. Мать сильнее налегает на весло, гребет широко, с размахом, не «завесливая», поторапливает Николая, но он не справляется — вода уже закрыла порожки, а до берега еще далеко…

Разбудил Николая стук в двери. Он был настойчивый, требовательный, зовущий открыть тут же, немедленно, по срочному неотложному делу. Николай поднялся, весь усталый от напряжения и тревоги, которые владели им во сне, пошел к двери.

На пороге с попоною в руках стояла Луговичка. Поздоровавшись с Николаем, она засуетилась, начала просить:

— Мне бы сена для козы. Вам оно все равно теперь не нужно. Александровна бы не отказала.

— Я тоже не откажу, — сдержанно ответил Николай и повел Луговичку в сарай, где в уголке оставалось еще пудов десять сена, как раз чтобы докормить корову до выпаса.

Луговичка, расстелив попону, начала накладывать туда сено, за каждой охапкой проверяя рукой — не хватит ли? Наконец, упершись коленкой, она с трудом завязала концы и попросила Николая:

— Поддай маленько.

Николай помог Луговичке закинуть попону за плечи, отворил калитку. Низко согнувшись под тяжестью, Луговичка заковыляла со двора, на ходу без умолку рассказывая Николаю:

— Мы с Александровной в дружбе были. Она сколько раз у меня дрожжи одалживала, муку.

— Спасибо, что не отказывали, — немного теряясь под ее напором, поблагодарил Николай.

— А как же иначе, по-соседски, считай, жили.

Николай промолчал, наверное, и правда они жили с матерью по-хорошему. Он ведь многого уже не знает.

— Может, ворота открыть? — спросил он Луговичку, чувствуя, что с такой попоной она в калитку не пройдет.

— Открой, — согласилась Луговичка и вдруг полюбопытствовала: — А от кого это был на могиле такой букетик в корзинке?

— Я не видел, — заскрипел воротами Николай.

— Говорят, будто от Ивана Логвинова.

— Может, и от него, — не стал ничего скрывать Николай.

Луговичка на минуту вместе с попоной прислонилась к воротам, поудобней взялась за коротенькие, туго связанные концы.

— Сколько раз я говорила Александровне, выходи ты замуж. А она все отмалчивалась. Вот и померла раньше времени.

Николай на этот раз ничего не сказал Луговичке, закрыл за ней на крючок ворота и пошел в дом, собираясь сменить в стакане на подоконнике воду. Но не успел он отыскать куда-то запропастившуюся по вчерашней суете кружку, как в дверь снова постучали.

Николай открыл. В дом ввалилась посеревшая лицом, нечесаная, болезненная Тонька. Должно быть с трудом разглядев отошедшего в глубь комнаты Николая, она начала просить как-то жалобно, неуверенно, словно не верила в удачу:

— Вчера я в сарае видела серпы. Не дашь один?

— Да они там все старые, негодные, — удивился ее просьбе Николай.

— Траву жать сгодятся.

— Ну пошли.

Тонька двинулась за ним с трудом, придерживаясь за стенку, останавливаясь и охая.

— Бери, — указал Николай на три серпа, должно быть еще прошлым летом заткнутые матерью за перекладину.

Тонька взяла в руки поочередно каждый серп, попробовала его на весу — замашной ли — и выбрала один, старенький, не раз правленный в кузнице, с самодельным, стершимся под материной ладонью черенком. Повесив серп на плечо, Тонька в очередной раз охнула и прислонилась к загородке, где когда-то у матери жил поросенок.

А Николаю вдруг стало жалко серпа. В их роду им жали рожь и бабка, и дед, и мать, и он, Николай, и даже Сашка пробовал срезать два-три стебелька. Бабка им в молодые годы порезала руку да так и умерла с изуродованным, неправильно сросшимся суставом. Николай в детстве ходил с этим серпом на луг за повиликой и молодым очеретом для теленка, мать зимою, когда не хватало сена, резала им сечку — оттого так отполировался, истончился его черенок, оттого в кузнице так часто его правили, набивали зубилом новые зубья. Печать работы и усталости лежит на нем. А теперь серп перейдет в другие руки, до этого не чувствовавшие его тяжести, не поливавшие его своим потом. Скорее всего, Тонька бросит серп где-нибудь в каморе, да там он и заржавеет, придет в негодность.

Тонька уходить не торопилась, все переминалась с ноги на ногу, оглядывая темный, затянутый паутиной сарай. И тут Николай догадался, что пришла она вовсе не за серпом, не нужен он ей, старый, согнутый наподобие птичьего когтя: надеялась Тонька спозаранку у Николая опохмелиться, потому как тяжелая у нее сейчас, больная голова.

От вчерашних поминок у Николая оставалось еще две-три бутылки водки, сохраненные Соней, и он мог бы позвать Тоньку в дом. Но он не стал этого делать, зная, что если Тонька опохмелится, то после быстро от нее не отделаешься.

— Что тебе еще?

— Отдай грабли, — попросила Тонька, видно поняв, что опохмелиться ей не удастся.

Николай достал с вышек грабли, легонькие, березовые, еще почти не бывшие в работе. Мать, судя по всему, купила их впрок, чтоб весною, когда придется во время пахоты загребать навоз в борозду, не бегать по соседям, не одалживаться.

Тонька приладила грабли на плече рядом с серпом и пошла было к калитке, но потом остановилась и, наверное все-таки еще надеясь, что он пригласит ее в дом, спросила:

— Говорят, ты шубу материну будешь продавать?

— Какую шубу? — изумился Николай.

— Ну, ту, праздничную, ненатуральную.

— Так она же тебе не впору.

— А я подошью, и сносится потихоньку.

— Нет, Тоня, — приоткрыл калитку Николай, — не продаю.

— Да я просто так, спросить, — вздохнула Тонька, — у меня-то и денег нет.

Это ее признание неожиданно растрогало Николая, и он не выдержал, повел ее в дом, налил рюмку.

Тонька торопливо выпила, минуту передохнула и тут же опять попробовала завести разговор о том, как мать учила их в войну грамоте, но потом, махнув рукой, заплакала.

— Не серчай на меня. Глупая я и несчастная.

— Да я вижу, — пожалел ее Николай и, сам того не ожидая, предложил: — Дрова ты забери, они мне действительно не нужны.

— Налей еще рюмочку, — попросила Тонька. — Расстроилась я вчера.

Николай налил. Тонька взяла рюмку чуть вздрагивающей рукой, поднялась.

— За твое здоровье выпью. Мать бы не осудила.

— Выпей, — согласился Николай.

На этот раз Тонька пила долго, медленно, чувствовалось, что водка ей больше не шла. Отыскав на столе кусочек хлеба, она сжевала его и, уже прощаясь, посоветовала:

— Гони ты их всех, Коля. И меня тоже…

— Ладно, — невольно усмехнулся он, — погоню.

Но не успела Тонька уйти, как громко стуча о ступеньки сапогами, вызвал Николая на крыльцо Кирилл.

— Я все про кирпич, — кашлянул он раз-другой.

— Так ведь не продаю, — стараясь говорить как можно спокойнее, ответил Николай.

— А сказывают, будто передумал.

— Кто сказывает?

Кирилл пожал плечами, едва заметно улыбнулся.

— Да все сказывают. Зачем он тебе?

— Печь переделывать буду, — соврал Николай.

— Жить, что ли, здесь собираешься?

— Собираюсь.

— Жаль, — вздохнул, ударил себя руками по коленкам Кирилл. — Мне кирпич вот так нужен.

— Мне тоже, — начал раздражаться Николай.

Кирилл достал из кармана оружейную масленку времен войны, открутил колпачок и насыпал на ровно оторванный прямоугольничек газеты табаку. Судя по всему, он рассчитывал на затяжной обстоятельный разговор.

— Так ты и семью привезешь? — задымил он папироской.

— Погляжу. А чего вы так беспокоитесь?

— Да в огороде тут все дело. Понимаешь? У вас, если жить не будете, огород заберут. А мне он с руки: и неподалеку, и грядки есть, и лужок. Я с председателем уже говорил.

— Ну и что?

— Он не против.

Николай помедлил с ответом, потом тронул дверь.

— Пока об этом говорить рано.

— Да нет, как раз вовремя. Через неделю ведь уже сеять надо.

— Посеете еще, — закрыл за собой дверь Николай.

Он думал, что сейчас им овладеет злость, обида, но их не было, и лишь одна тоска навалилась на него своей темной, изнуряющей тяжестью. Стараясь отрешиться от нее, он выкатил из сарая старую деревянную тачку, на которой мать всегда возила из огорода тыквы и свеклу, и начал перетаскивать в сарай кирпич. Вряд ли он когда понадобится, но пусть пока лежит в сохранности, не мокнет понапрасну под дождем и снегом. Все еще может в жизни случиться. Вдруг, правда, возьмут они с Валентиной и Сашкой да и поселятся здесь. А что! Работа и Николаю и Валентине найдется. Тогда, понятно, кирпич будет нужен: печь переделать, фундамент подвести под веранду.

Мысль эта долгое время не давала Николаю покоя, нравилась ему, как могла, утешала, обнадеживала, но потом он как-то сразу понял: обман все это и неправда. Без матери никакой здесь жизни не будет, все захиреет, разрушится, живи Николай в доме или не живи. Да и душа не выдержит, исстрадается, измучится — и погибнет…

Поставив на место тачку, Николай вышел на огород. Неглубокою, оплывшей за зиму разорою он был разделен на две части. Слева уже по-весеннему зеленела, набиралась силы рожь, а справа дожидалась пахоты темная, заросшая по меже полынью и нехворощью полоска. Посреди этой полоски была протоптана матерью тропинка, ведущая в конец огорода, в грядки. Осенью не раз и не два то с тачкою, то с попоною ходила мать в грядки, чтоб вывезти и вынести оттуда и свеклу, и капусту, и пудов десять отавы, которая успевала еще подняться на лужку до зимних холодов.

Николай ступил на эту тропинку и пошел по ней, узенькой и как будто даже немного теплой от весеннего выглянувшего солнца. Ему вдруг показалось, что он различает на этой тропинке следы от материных галош, хотя, конечно, быть этого не могло: зимою они, возможно, и хранились, запорошенные снегом, скованные морозом, но весною размыл их дождь, расплавило солнце, и следы навсегда, безвозвратно ушли в землю.

Паводок в этом году был особенно сильный. Вода затопила не только огуречные ряды, но и высоко насыпанные грядки, подобралась к огороду, где на самом краю ржаного поля у матери был лоскутик клубники. На зиму, чтоб клубника не вымерзла, мать укутала его навозом. Его давно уже полагалось бы убрать: клубничные трехпалые листочки прели под ним без воздуха и солнца. Николай поднял принесенную откуда-то паводком длинную сосновую палку с рогатулькой на конце и стал сбрасывать навоз. Клубничные листочки, казалось, сразу расправились, стряхнули надоевшую за зиму тяжесть, начали дышать ровнее и глубже. Потом Николай освободил от навоза и соломы небольшую, в палец толщиной грушу, которую мать недавно посадила здесь на ягодном лоскутке специально для Сашки. Она так и звала ее — Сашкина груша. Теперь, понятно, ее будут называть по-другому…

Несколько минут Николай стоял на меже, смотрел, как широко в этом году разлилась Сновь, затопив не только луг, но и ольховый лесок, который почему-то зовут Гатками, и летнюю кошару, построенную возле берега на самом бугре, и даже часть деревенской песчаной улицы.

Мать очень любила эту пору разлива. Каждый год писала о ней в письмах, радовалась, если воды было по-нынешнему много, звала приехать хоть на денек, посмотреть, как затопило луг, как до самого Заречья и Новых Млинов все вода и вода…

Ну вот Николай и приехал, и увидел всю эту красоту и приволье, без которых мать не мыслила себе жизни, без которых ему, Николаю, тоже нелегко в дальних своих далях.

Ему захотелось сделать еще что-либо по хозяйству, о чем мать обязательно бы его попросила, приедь он так вот по весне домой. Например, поджечь картофельную ботву, которая двумя аккуратными кучками лежала на стерне, мешая скорой уже пахоте. Он сходил в дом, взял спички и, немного помучившись, поджег обе кучи. Огонь быстро слизнул верхние просохшие на солнце стебельки, а потом исчез, стал невидимым. Густой сизый дым поднялся над кострами и, гонимый ветром, лег на землю, пополз к пойме, сливаясь с ней и заслоняя ее от Николая. Вдвоем с матерью они когда-то часто занимались этим нехитрым крестьянским делом, жгли картофельную ботву, листья. Мать любую работу умела превратить в праздник. А тут еще костер, мягкий картофельный запах дыма! Мать вообще становилась веселой, радостной, до самой темноты не хотела заходить в дом, подбрасывала в уже затухающий костер то обломанную высохшую ветку яблони, то прошлогоднюю кочерыжку подсолнуха. Невольно эта ее радость, праздничность передавалась и Николаю. Он бегал от костра к костру, шевелил их вилами, заставляя гореть ярче и сильнее.

Николай ожидал, что и сейчас к нему, хоть не надолго, хоть на одно мгновение, вернется прежнее детское ощущение праздничности, но его не было. Он равнодушно смотрел на языки пламени, изредка пробивавшиеся сквозь непрогоревшую ботву, на дым, тянущийся, словно какое-то чудовище, к речке, чтобы испить весенней ее живительной воды, — и ничего радостного, светлого в нем не пробуждалось. Наоборот, чем дольше он смотрел, тем горше и труднее ему становилось.

Николай отбросил далеко в сторону палку, которой время от времени по старой детской привычке шевелил костер, чтоб он не затух, и пошел во двор.

Там его уже ждали, сидя на лавочке под яблоней, Соня и Филот. Увидев Николая, Филот поднялся и трезво, спокойно заговорил:

— Корову хочу купить.

Николай посмотрел на Соню, словно спрашивал у нее, продавать или не продавать.

— Продай, Коля, — кажется, поняла она его взгляд.

— А может, вы заберете?

— Да зачем она мне?! Я и козу хочу продать. Тяжело.

— Хорошо, — решился Николай, — продам.

Филот, заметно волнуясь, снял фуражку, ударил ею по своей широкой прокуренной ладони и снова надел на самую макушку, так, что козырек воинственно задрался в гору.

— Сколько запросишь?

— Сколько дадите, — не стал торговаться Николай. Он даже приблизительно не знал, сколько могла стоить сейчас корова.

— Семьсот рублей, Филот Ильич, — пришла на помощь Николаю Соня. — Корова сам знаешь какая!

— Знаю, — пуще прежнего заволновался Филот. — Старая корова. Шестьсот пятьдесят и мой магарыч.

— Не надо магарыча, — едва сдержал улыбку Николай. — Забирайте.

Соня осуждающе покачала головой, но ничего не сказала, молча пошла вслед за Николаем и Филотом в сарай. Филот снял с жердочки повод, по-хозяйски оглядел его и накинул корове на рога.

— Потом занесу.

— Не надо, — отказался Николай. — Берите с поводом.

— Ну ладно, — повеселел Филот. — В хозяйстве пригодится.

Корова неожиданно заупрямилась. Вырывая у Филота из рук повод, она забилась в угол, угрожающе изогнув шею, замычала.

— Ишь ты, не хочет, — глазами стал искать какую-либо хворостинку Филот.

— Кому охота из дому, — почти заплакала Соня. — Ты поласковей с ней, поласковей. Она к мужчине непривычна.

— Счас я, счас, — Филот решительно подступился к корове, захлестнул ей часть повода за морду и прикрикнул: — Пошла, пошла!

Корова покорилась, побрела из сарая, почти касаясь Филотового плеча лбом, низкорослая, старая любимая материна корова.

Филот привязал ее за лавочку и, немного повозившись с булавкою, достал из нагрудного кармана темной железнодорожной гимнастерки деньги. Считал он их долго, путая рубли и трешки, наконец передал Николаю:

— Пользуйся.

Остальные рублей пятьдесят он ловко засунул за голенище и подмигнул Соне:

— Маше моей скажешь, что семьсот.

— Ох, Филот Ильич, — покачала головой Соня.

— Что Филот?! У меня свои расходы могут быть?..

— Оно конечно. Но ведь не сам живешь.

— Ну, заладила, — Филот отвязал корову и повел ее со двора. — Да не пропью я их, не пропью! Для дела.

— Дай-то бог, — вздохнула Соня.

Она проводила Филота до калитки, потом вернулась назад и стала научать Николая:

— Ты деньги эти на памятник потрать. Теперь все каменные ставят.

— Хорошо, — пообещал было Николай, но минуту спустя протянул деньги Соне. — Памятник я за свои поставлю. А эти пусть на поминки.

— Многовато, Коля.

— А вы сделайте все, как полагается, в девять дней, в шесть недель, в год.

— Сделаем, конечно. Отходную еще надо в церковь отнести, там тоже заплатить придется, хотя и немного. — Соня завернула деньги в платочек и повязала его на руке, чуть выше запястья.

Николаю стало легче от того, что он отдал ей эти неожиданные горестные деньги, которые, оставь при себе, не придумаешь, куда и зачем тратить.

Соня прикрыла платочек рукавом фуфайки и заговорила опять:

— Мать застрахована была, я знаю. Ты бы остался на день-другой, получил.

— Потом как-нибудь, потом, — поспешно ответил Николай. Ему вдруг захотелось все бросить и сейчас же уйти, уехать отсюда. Пусть все идет прахом, разрушается! Какое ему дело до этого дома, двора, до этого огорода, земли, раз не смогли они сберечь матери, забрали все ее силы и предали, оставшись жить, немые, бессловесные. А ее нет! И он, Николай, тоже предал, бросил мать одну, уехал и, случалось, месяцами, занятый работой, семьей, не вспоминал о ней. А она помнила всегда и даже о смерти своей, в которую не верила, которой не ждала, позаботилась — застраховала жизнь, чтоб было на что похоронить, чтоб Николай не тратился, не отрывал денег от семьи.

Соня, почувствовав недобрую минуту, заторопилась:

— Ты ключ под ступеньку положи.

— Положу, — пообещал Николай и, чтоб больше не обижать, не расстраивать Соню, спросил: — Окна забивать или пускай так?

— Лучше забей, а то вдруг ребятишки камнем расшибут. Я, конечно, присматривать буду, но все-таки…

— Сейчас забью, — глянул на дом, на окна Николай.

Соня постояла еще рядом с ним самую малость и начала прощаться:

— Ну, до свидания, Коля. И не серчай на нас, если что не так.

— За что же серчать?

— Да за все. Не уберегли мы ее. — Она заплакала и пошла к себе домой, не через калитку, а огородами по сырой, еще как следует не просохшей земле.

Расставшись с Соней, Николай вошел в дом, закрыл дверь на крючок и присел возле стены, где когда-то висели часы с кукушкой. Во время побелки мать часы никогда не снимала, чтоб не нарушить, не сбить ход, и за долгие годы на стене явственно обозначилось их место: белый квадратик с одной удлиненной и обрезанной по уголкам стороной. Смотреть на него было немного странно: часов нет, а кажется, они есть, невидимые, тикают, отсчитывают время. Так вот и мать, нет ее, умерла, а поверить в это трудно, раз на месте все принадлежавшие ей вещи: висит на вешалке темная искристая шуба, стоит на столе телевизор, ждут ее рук ухваты, лежит на каменке самодельный мешочек с семенами цветов — значит, мать где-то здесь, надо только подождать, пока она придет, явится в дом…

Но она не приходила, не являлась, сколько Николай ни сидел, ни ждал ее, облокотившись рукой о старенький расшатанный стол. Солнце, перевалившись через хату, уже глядело в маленькое дворовое окошко, играло на побеленной с крахмалом глянцевой стене. Луговой разгонистый ветер, соперничая с ним, иногда ударялся в стекло, словно просился в дом, чтобы остаться в нем, опустевшем и заброшенном, навсегда…

Николаю пора было собираться в дорогу. Он пошел в кладовку за инструментами, чтоб забить окна, и неожиданно задержался там минут на десять. В кладовке, как и раньше, пахло сушеными яблоками, грибами, вареньем. Мать всегда заготавливала его несколько банок, а то и ведер, не для себя, конечно, а для Николая, Валентины и Сашки. Оно и сейчас стояло на полках вдоль стены: клубничное, вишневое, смородиновое. Николай с детства почему-то больше всего любил вишневое, и мать всегда старалась запастись им вдоволь. Если не случалось ей приезжать к Николаю, то она умудрялась присылать ему варенье в посылках. Запеленает литровую банку в вату, в полиэтиленовый мешок, и, глядишь, оно благополучно доедет вместе со связкой грибов, с куском-другим домашнего сала, с тыквенными семечками, с сушеными яблоками, грушами и сливами. Вообще мать за свою жизнь отправила Николаю, наверное, несколько сот посылок. В районе на почте ее уже хорошо знали и обслуживали без очереди, знали наизусть и Николаев адрес, вначале армейский, потом институтский, а потом уже и нынешний, домашний. Зимой матери с посылками было легче. Поставит она ящик на саночки — и через час уже в городе. А вот летом приходилось тащить его, десятикилограммовый, на плечах. Сил и здоровья эти ящики отобрали у нее немало…

Кроме варенья Николай обнаружил в кладовке еще много всяких припасов. Мешок ржаной муки (берегла для поросенка, которого летом, конечно же, завела бы), почти полные закрома проса и кукурузы, бочонок засоленного нетронутого сала, множество банок и кувшинов с приправами и снадобьями. Надо было сказать Соне, чтоб забрала все это себе домой или раздала соседям, а то ведь пропадет, испортится. Но, может, она сама как-нибудь додумается.

В самом углу кладовки стоял старинный сундук, по рассказам, бабкино приданое. В последние годы, приезжая на каникулы и в отпуск, Николай в него не заглядывал, не было в том надобности. Теперь же он решил открыть этот старый, изъеденный шашелем сундук, в который когда-то в детстве не раз залезал, играя в прятки. В те годы в сундуке хранились рядна, бабкина саржевая юбка, оставшийся от отца шерстяной костюм, толстая кипа зеленых, редко выигрывавших облигаций и на самом верху патефон с пластинками. Осторожно отставив патефон, Николай всегда ложился на рядна и тихонько лежал в полной, но совсем не страшной темноте. Лежать было мягко и удобно, в сундуке чуть пахло табаком, которым был пересыпан от моли отцовский костюм, и еще какой-то целебной травой, хранимой в маленьком узелочке. Несколько раз Николай засыпал в сундуке, и его находили там уже не ребята, а встревоженная, обеспокоенная мать.

За годы, прошедшие с тех далеких дней, сундук совсем состарился: подгнили и развалились дубовые скрипучие колеса, на которых его удобно было перекатывать с места на место, облезла, вылиняла краска, куда-то исчезли украшавшие сундук чеканные медные уголки. Но все равно он был еще жив и в нем что-то еще хранилось, может быть, самое лучшее и самое необходимое…

Сняв с сундука две перевернутые вверх дном эмалированные миски, Николай открыл крышку. Сундук был почти пустым. Лишь на дне среди старых, не сношенных когда-то Николаем пиджаков и рубашек лежал небольшой, перевязанный веревочкой пакетик да вдоль стенки, прикрытые простынью, стояли какие-то коробки. Николай вначале взял в руки пакетик, развязал веревочку и с удивлением обнаружил, что это были письма. Он взял одно и при свете тускло горевшей в кладовке лампочки начал читать, но тут же свернул и положил назад. Судя по подписи, стоявшей в конце первого письма, писал их матери Иван Логвинов. Писал не очень часто, наверное, одно-два в год, потому что набралось их в пакете всего несколько десятков. Но раз мать берегла их, пряча от посторонних глаз на дне сундука, значит, были они ей желанны и дороги…

Николай перебрал письма одно за другим, надеясь найти конверт с Ивановым адресом. Но его не было. Мать конвертов почему-то не сохранила. Может, боялась, что в сундук заглянет кто-нибудь посторонний, кому не положено знать, от кого ей и зачем приходят письма.

Николай спрятал пакетик в карман, решив, что как-либо через Соню он узнает Иванов адрес и отправит их единственному теперь законному владельцу.

Потом Николай открыл старую простыню и удивился еще больше — под ней, повернутые стеклом друг к другу, стояли четыре иконы. Когда-то, еще в старом доме, они висели в красном углу. Николай-угодник, матерь божья с младенцем и еще две, названия которых Николай не знал. В новом же доме вместо них появилась вышивка — орел, широко раскинувший крылья. Бабка, помнится, долго обижалась на мать, но потом смирилась и, случалось, забывшись, торопливо крестилась на этого орла после обеда или ужина. Николай тогда думал, что мать иконы выбросила, а они, оказывается, до сих пор хранятся в сундуке, целые и невредимые. Он вытащил матерь божью, вытер рукавом пыль и невольно вздрогнул — так скорбно взглянула на него иконописная молчаливая женщина. Затянутая паутиной лампочка светила вполсилы, и при этом ее свете Николаю вдруг показалось, что эта женщина во многом похожа на его мать: такое же продолговатое, чуть потемневшее от времени лицо, такие же усталые большие глаза, так же печально изломлены губы, и лишь рука, которой женщина обнимает младенца, другая. У матери рука была не так изнежена, на ней всегда были видны следы крестьянской трудной работы. Николай перевел взгляд на младенца, стараясь различить, угадать его черты. Но ничего из этого не вышло. Время не пощадило младенца, оно затянуло его лицо темной непроницаемой пеленою.

Об этой иконе бабка рассказывала, что когда-то, еще в ее девичестве, она обновилась. Вдруг вспыхнула среди ночи и засияла, осветив весь дом обновленным серебром. Этой иконой в их роду очень дорожили. Бабка выходила с ней замуж, ею благословляли перед отправкой на первую мировую войну деда. В засушливые, голодные годы икону выносили на огород, и она будто бы помогала: вдруг начинался дождь, а вслед за ним, к осени, поспевал хороший урожай. Поверить всему этому было нельзя, но как иногда все-таки хочется поверить в то, что заведомо неправдиво, несбыточно…

Лишь мельком взглянув на остальные иконы, Николай забрал эту, обновленную, с чистым, словно только вчера вставленным окладом, и понес ее в дом. Немного повозившись с веревочками, он снял вышивку и, сам не зная зачем, повесил на ее место икону. В первые мгновения ему показалось, что в доме немного посветлело, но потом он понял, что свет этот обманчивый, что даже наоборот — какая-то тягостная тьма поселилась в комнате и теперь никому не вынести того укора, с которым смотрела с иконы так похожая на мать женщина.

Николай отвернулся от ее взгляда, намереваясь уйти, но неожиданно заметил на шифоньере ленточки, которыми были связаны у матери в гробу руки и ноги. Он достал их, узенькие темные ленточки, еще не успевшие расправиться, еще хранившие очертания материного тела, свернул в аккуратное колечко и положил за икону. Если увезти их домой, то они там со временем затеряются, для посторонних обычные, ничего не значащие, а Николаю хотелось, чтобы они сохранились. Вот и пусть лежат здесь, в материном доме, охраняемые скорбящей, исстрадавшейся женщиной…

На прощанье полагалось бы посидеть минуту-другую молча, но Николай не стал этого делать. Ему было теперь все равно, что случится с ним в дороге, не желал он себе добра, не хотел его, а большего горя уже ничто ему не сможет принести.

Доски, которые мать берегла для веранды, он отыскал на чердаке, вытащил их во двор и стал распиливать старой двуручной пилой. Он помнил эту пилу с самого детства, гибкую, умеющую петь, особенно в зимнем, морозном лесу, звонко и весело. Мать научила Николая пилить лет шести. Он до сих пор помнит, как ему было тяжело, как пила изгибалась, заваливаясь то в одну, то в другую сторону, как подхваченные ветром летели ему прямо в глаза мелкие, пахнущие смолою опилки. Но мать была терпелива. Придерживая одной рукой шатко лежащее на «козлах» бревно, она поучала его: «Ты не сжимай слишком ручку, не торопись и ровнее, Коля, ровней». А Николаю хотелось распилить это казавшееся ему слишком толстым бревно как можно скорее, и он изо всех сил тащил двумя руками пилу на себя. Но сил этих тогда было еще так мало…

Сейчас же он справился с досками за полчаса, хотя пила давно и не точилась. За зиму на ней появился ржавый светло-коричневый налет, и, наверное, от этого она не пела, как в прежние годы, а, казалось, стонала и плакала, с трудом врезаясь в сухое, чуть припорошенное чердачной пылью дерево.

Вначале Николай забил окна, выходившие на улицу. Забил торопливо, поспешно, пока не было на улице ни прохожих, ни проезжих. Не хотелось ему сейчас ни с кем разговаривать, не хотелось выслушивать чьи бы то ни было наставления и сочувствия. Дом сразу ослеп, стал умирать, в одну минуту какое-то опустошение, старость незримо навалились на него, и было похоже, что он вот-вот рухнет, не выдержав плотных, гулких ударов молотка.

Но он все же стоял, терпеливо принимая эти удары, чуть дребезжа стеклами, старый, не желающий умирать навсегда дом. Пока не было забито самое маленькое дворовое окошко, Николаю тоже мгновениями казалось, что жизнь здесь когда-либо еще возродится, что не все еще закончено. Но вот он забил последний гвоздь, и надежда эта угасла. Дом был мертвым, чужим и мертвым, словно закопанным глубоко в землю. Рядом у соседей, слева и справа, зажглись огни, и от этого темнота, медленно окружавшая дом, стала сразу по-осеннему непроглядной, пугающей.

Николай отнес в кладовку пилу, поставил ее в угол, где она всегда привычно стояла. Хотел было там же положить и молоток, но потом передумал и положил в карман. Почему-то стало жалко оставлять его здесь в бездействии, в безработице, показалось, что ему будет горько лежать в темноте кладовки, постоянно вспоминая свою последнюю, такую тяжелую и такую неблагодарную работу.

Мысль эта была, конечно, обманная, ничего уже не спасти в этом доме, ничем не соединить неожиданно и бесповоротно порвавшуюся связь времени минувшего и настоящего, жизнь матери и жизнь его, Николая…

Надо было уходить. Николай положил ключ под ступеньку, но вдруг вспомнил про кота, который со вчерашнего дня не появлялся ни в доме, ни во дворе. Он присел на крылечке и с полчаса сидел, ожидая кота, наблюдая, как вспыхивают на ночном небе звезды, маленькие и большие, как вслед за ними на земле зажигаются все новые и новые огни в соседских дальних и ближних домах, в клубе, в библиотеке, как они манят к себе теплом, уютом — жизнью. Кот, наверное, уже не вернется. Он сам определил свою судьбу, бросил этот пустынный, мертвый дом, без матери ставший чужим и ненужным… Теперь настала очередь бросать его и Николаю…

До районного центра можно было идти либо селом, горою, как говорилось у них, либо мокрым, покрытым еще кое-где талой пойменной водою лугом. Николай возле школы свернул на луг. Село жило своей обычной размеренной жизнью: после трудового дня отдыхало, готовилось ко сну, веселилось. Ему, Николаю, сегодня в этой жизни места не было. Он шагал по лугу в темноте и одиночестве, зачем-то сжимая в кармане холодный, уже отработавший свое молоток. Где-то возле клуба смеялась, веселилась молодежь, кто-то пробовал играть на гитаре, петь, девичий молодой голос вызывал на улицу подружек, окликая их всех по имени. Начинали цвести сады. Их легкий, еще не настоявшийся запах, гонимый ночным ветром, неожиданно настиг Николая на полдороге, остановил. Он повернулся лицом к селу, словно стараясь определить, где, у кого раньше всех зацвел сад, но в это время в лугах неожиданно закричал коростель, ночная любимая материна птица. Казалось, он зовет ее к себе, чтоб спросить, так ли хорошо ей лежать в темноте, так ли покойно и тихо, как мечталось, как думалось, или, может быть, ее что-то тревожит, беспокоит? Мгновениями, когда коростель умолкал, когда затихали его ночные рыдания, Николаю чудился какой-то странный звук, будто плотники возводят над невидимым домом сверкающие, светящиеся в темноте стропила…

РАССКАЗЫ

Заря вечерняя

В первые майские дни бывает у нас в селе один особый праздник. Ни в каких календарях и ни в каких численниках он не значится, но ждут его все от мала до велика. Как только начинает входить в берега после весеннего разлива Сновь и на лугах появится первая, еще не окрепшая травка, так сразу где-нибудь возле колодца сбираются мужики и заводят разговор о том, что пора выгонять на пастольники скот. Вторя этим разговорам, по сараям жалобно и призывно мычат истомившиеся за длинную зиму коровы, пробуют голоса телята, волнуются овцы и козы, и даже куры кудахчут как-то по-особому радостно и весело. Да и как не радоваться, как не веселиться! Ведь холода уже прошли, земля оттаяла, подобрела, и пора на волю из душных сараев и клетушек. Мужики тоже вздыхают с облегчением: сено уже, считай, закончилось, и они, достав с чердаков кое-какие запасы, с трудом перебивались эти последние предпраздничные недели.

И вот праздник наступил. Все в этот день просыпаются особенно рано. Женщины еще затемно торопятся в сараи с доенками, мужики обувают высокие резиновые сапоги, запасаются на всякий случай вожжами и веревками и выжидающе курят где-нибудь на крылечке или на лавочке; старушкам тоже не до сна, они достают из-за божниц святую лозу, шепчут какие-то молитвы и, постанывая, выходят на свежий майский воздух. По преданию, в первый день нужно выгнать со двора скотину именно этой лозою, тогда ничего плохого с коровою или с теленком не случится: святая лоза убережет их и от злого зверя, и от вывиха, и от дурного глаза. Старушкам никто не перечит, не отговаривает.

Не спится в это майское утро и ребятишкам. Уж больно интересно им посмотреть, как будет плыть через еще широкую и холодную Сновь стадо. Захватив портфели и сумки, они бегут спозаранку будто бы в школу, а на самом деле к речке, усаживаются над обрывом и поглядывают все время на улицу — не появились ли там первые коровы…

Больше всех ждал в нынешнем году этого весеннего беспокойного праздника Демьян. Так и было чего ждать! Первый раз предстояло ему выгнать в стадо свою Зорьку. Досталась Демьяну эта Зорька ох как нелегко. Еще лет пять тому назад решили они с Анютой завести себе новую корову. Старая их Белянка стала совсем уже никуда не годной: зубы съелись, повыпали, вся высохла, исхудала — одни кости да кожа; молока, правда, еще давала литров по пятнадцать в день, но уже не то, конечно, что в молодости, когда иной раз Анюте даже доенки не хватало. А без коровы им никак нельзя. Дети, считай, на одном молоке выросли. Володька вон и теперь из армии письма пишет, жалуется, что молока не дают. Людка тоже: нет-нет да и едет из института с сумкою. Анюта туда и молочка, и творогу, и сметаны — всего наставит.

Жалко расставаться с Белянкой, да что поделаешь, видно, закончился ее коровий век… Можно было, конечно, сразу, как надумали, ее продать и купить себе первотелку, но кто его еще знает, какая она попадется: деньги угробишь, а ни молока тебе, ни покоя. Вот и решили они тогда с Анютой, что продадут Белянку, как только дождутся от нее телочки. Так оно вернее. Глядишь, удастся телочка в мать, и опять будут им все завидовать. Белянка — корова на все село. Начнешь ее доить, так ни путать ее не надо, ни привязывать, ни теленка подпускать. Стоит себе тихая, смирная, лишь поглядывает на тебя, будто спрашивает: ну как там молочко? Сена за зиму Белянка ела немного и, главное, без разбору: что луговое, что лесное — ей все равно. А весною, когда иной раз с сеном туговато было, так и вовсе обходилась, считай, на одной резке и доживала до первой травы. Словом, завидная корова, что и говорить. Переводить такую породу никак нельзя было. Вот и ждали они с Анютой телочки…

А Белянка словно чувствовала что и каждый год приводила им по бычку. Демьян совсем уже было отчаялся, хотел взять в колхозе телочку, первую, какая попадется. Но Анюта отговорила, и слава богу. В нынешнем году постаралась Белянка и все-таки родила им Зорьку…

Помнится, Демьян вышел перед утром поглядеть, как там Белянка, а она уже молодцом — Зорька по сараю бегает. Демьян скорее с себя полушубок, закутал им Зорьку да в хату. Мороз все-таки порядочный — градусов двадцать. Анюта тоже всполошилась, постелила Зорьке сена и чуть не расплакалась. От радости, понятно, что мечта ее сбылась наконец-то. Спать они больше не ложились, сидели возле телочки да любовались. А она вся в мать: беленькая, чистенькая, лишь возле лопатки пятнышко светло-коричневое, так и то материнское. У Белянки точно такое было. Назвали они телочку Зорькой, потому что родилась она на утренней зорьке…

И вот праздничный весенний день наступил. На луг пора Зорьку выгонять. До осени, понятно, с Белянкой она походит, чтобы та приучила ее немного к взрослой свободной жизни. А там потихоньку и сама во всем разберется. С Белянкой тогда можно будет и расстаться…

Рано утром, еще ни свет ни заря, съездил Демьян на велосипеде к Сергею Тимошенко (хата его на самом краю села, и ему сегодня первому в пастухи снаряжаться), стал просить:

— Ты, Сергей Аверьянович, за моею малою повнимательней пригляди.

— Приглядим, Дема, приглядим, не переживай особенно, — пообещал Сергей.

Оно, конечно, если по правилам, по закону, то Демьяну самому надо бы денек-второй походить рядом с Зорькой. Но не время сейчас прохлаждаться, ох как не время! Только сеять ведь начали. А Демьян как-никак тракторист, и неплохой, говорят. Не выедет он в поле эти самые день-второй, ребятам, друзьям-товарищам как без него обходиться? Анюте тоже ферму не оставишь. Так что одна надежда на Сергея да на Белянку.

Вернулся Демьян домой, а там уже все готово: Белянка и Зорька во дворе дожидаются, когда стадо к их улице подойдет. Белянка, правда, как и полагается пожилой скотине, времени зря не теряет, травинку, едва поднявшуюся от земли, щиплет. А Зорька, веселая такая, смешная, ну ребенок ребенком, по двору носится, копытцами еще неокрепшими стучит, перебирает, травку понюхает и тут же фыркнет, несмышленая еще, необученная…

На крылечке Анюта сидит с хворостинкою, со святою лозою в руках. Достала все-таки где-то. Демьян лишь усмехнулся, но ничего не сказал, пусть… Он тоже присел рядышком, достал папиросы, но закурить не пришлось: на улице послышался шум, людские голоса, мычание коров.

Зорька сразу насторожилась, пристроилась рядом с Белянкой. Демьян вздохнул, приладил Зорьке на мордочку шкурку ежика, чтоб она на лугу к коровам не приставала, и пошел открывать калитку.

На улице что творилось, не приведи господь! Коровы, радуясь, что наконец-то пережили длинную зиму, наслаждаясь чистым воздухом и вольной волей, то неслись по улице, ломая изгороди и палисадники, то сшибались друг с дружкой рогами. Некоторые играясь, а иные так и всерьез, — должно быть, припоминая прошлогодние обиды. И все это с ревом и мычанием, с таким задором, что того и гляди кого-нибудь затопчут или поранят. Мужики, правда, следили за коровами зорко и сразу кидались разнимать, если где получалась куча мала.

Демьян на это особенно надеяться не стал и на всякий случай, пока пронеслись мимо двора самые строптивые, самые балованные коровы, попридержал Белянку и Зорьку возле калитки.

Но получилось, что опасался он зря. Белянка — она есть Белянка. Как только оказались они на улице, так она сразу оттеснила Зорьку к забору и закрыла собою. Корова Кузьмы Стручка, Чирва, кинулась было к ней, но Белянка так на нее замахнулась, что она тут же отпрянула назад и больше не подходила. Белянка, она до поры до времени спокойная, тихая, а уж если ее доведут, тогда только держись, спуску никому не даст. Рога у нее не хуже, чем у других, — на ухваты, которыми Анюта чугун самый большой достает, похожие.

Демьян, глядя, как Белянка с Чирвой расправилась, повеселел, достал опять папиросы и разговорился с мужиками о весне, о погоде. Анюта тоже успокоилась, шла за Зорькой след в след, помахивая изредка святой своей хворостинкой.

Возле речки Белянка отвела Зорьку чуть в сторону от всего стада, вошла в воду и, ласково так замычав, позвала к себе. Зорька попробовала воду вначале копытцем, потом мордочкой и, наверное, пошла бы вслед за матерью, но тут Демьян подоспел с мужиками. Взяли они Зорьку на руки и отнесли в лодку, которую он заготовил еще с вечера. Рано пока Зорьке через речку плавать, да еще по такой воде: воспаление легких сразу подхватит.

Белянка вначале было заволновалась, но потом, увидев, что Демьян отчалил от берега, поплыла рядом с лодкой.

Так они и перебрались на другой берег: Зорька в лодке, а Белянка своим ходом.

* * *

Работалось Демьяну весь день на редкость легко и удачно. Трактор рокотал без перебоев, без срывов, будто тоже радовался, что в жизни хозяина все складывается так хорошо. Демьян, доверяя ему, зря не кидал из стороны в сторону, вел уверенно, ровно, как по нитке. И все время думал о Зорьке. Вот перевезет он ее вечером с того берега, даст кусочек хлеба, почешет шею, спинку. Зорька положит ему мордочку на руку и будет неотрывно глядеть на него, будто рассказывать тем взглядом, как хорошо ей было вместе с матерью на лугу…

Заглушил Демьян трактор в седьмом часу, все хорошенько проверил, подтянул для верности пару гаек и уже совсем собрался было домой, как вдруг прибежала на поле встревоженная Анюта:

— Ой, Демьян! Зорька пропала!

— Как это пропала? — прикрикнул на нее Демьян.

— Да как… Сергей мальчонку с лугу прислал. Говорит, стадо пора домой гнать, а Зорьки нету.

Демьяна прямо в пот кинуло. Все-таки чуяло его сердце. Надо было отпроситься у председателя или договориться с Матвеем Дорошенко, своим сменщиком, чтоб поработал за него, а самому денек походить с Зорькой, к лугу ее приучить, к свободе. А теперь вот попробуй найти ее: на лугу и пойма еще не сошла, и заросли там такие, что не выпутаешься, и волки небось где-нибудь ходят. Да и ночь уже надвигается…

Демьян попросил у Матвея мотоцикл, посадил Анюту — и скорее домой. А там уже сам Сергей на крылечке его дожидается, в плаще, в резиновых сапогах. Белянка дома, а Зорьки не видно.

— Нету, стало быть? — начал допрашивать его Демьян.

— Нету, Дема, — засокрушался тот.

— Ох, Сергей Аверьянович! — вздохнула и опять заплакала Анюта.

Демьян промолчал, не до разговоров сейчас. Он достал фонарь, веревку, отрезал полбуханки хлеба. Не для себя, конечно, для Зорьки. За хлебом она куда хочешь пойдет. Демьян так ее с самых первых дней приучил.

— И я с тобой, — бросилась за сапогами Анюта.

— Ты дома пока останься, — удержал ее Демьян. — Вдруг сама как-нибудь объявится.

— Останься, останься, — опять вступил в разговор Сергей. — Чего еще и тебе тревожиться.

— Да уж, конечно, нечего! — не по-доброму взглянула на него Анюта.

Демьян лишь вздохнул: Анюту понять можно. Уж кто-кто, а она намаялась с Зорькой. Как за малым ребенком за ней ходила. Бывало, среди ночи будит его: «Дема, а Дема, сходи посмотри на Зорьку. Что-то мне нехороший сон приснился. Будто идем мы с тобой по городу, а навстречу нам Зорька бежит, и колокольчик у нее на шее динь-динь-динь…» — «Так что же тут плохого?» — улыбнется Демьян. «Не знаю, — ответит Анюта, — но все-таки посмотри, как она там».

Демьян послушается, зажжет фонарь и потихоньку, чтоб не скрипеть промерзшими воротами, заглянет в сарай. Зорька спит, свернувшись калачиком на свежей соломке, посапывает. Демьян постоит немного над ее загородкой, потом подойдет к Белянке. Та сразу проснется, посмотрит на него с удивлением и тревогой, даже вздохнет о чем-то своем, старческом…

За эти три месяца у Анюты только и разговоров, только и забот, что о Зорьке. То ей пойло какое-то особое, мучное готовит, то тыкву варит, то зачем-то ветеринара Ивана Улина призовет, хотя Зорька, слава богу, с самого рожденья здоровой была. А когда в конце февраля морозы сильные ударили, так даже в хату ее на ночь забирала.

Сергей всего этого, конечно, не знает. А вот Демьян чувствует, что там сейчас у Анюты на душе творится, обиду ее понимает. Ну да, может, все еще обойдется. Вон у Петра Матросового года два тому назад теленок тоже потерялся. Так ничего — нашли на следующий день. К заречнянскому стаду прибился…

Через речку они кое-как перебрались. Сергей сидел молча на скамейке, а Демьян правил, и все время ему казалось, что лодка движется очень медленно и что даже вовсе она не движется, а стоит на месте. Но вот он раз-второй коснулся веслом дна и причалил к песчаному илистому берегу. Сергей первым выскочил из лодки, подтянул ее, привязал цепь за вымытую весенней водой корягу и повел Демьяна к тому месту, где он в последний раз видел Белянку и Зорьку.

— Вот здесь они на бугорке паслись.

— И как же ты проглядел их? — упрекнул Сергея Демьян.

— Да и сам не знаю. Вроде бы и не отлучался никуда. Ты уж прости меня, Дема.

Демьяну от этих его слов стало как-то неловко. Мучается человек, переживает, а из-за чего? С каждым могло случиться. Демьян вдруг представил себя на месте Сергея… и даже вздохнул. Не дай бог! Лучше уж пусть как теперь; потерялась у Демьяна Зорька, так не по его вине. А то ведь хоть сквозь землю провались. За чужое душа больше болит…

— Ничего, Сергей Аверьянович. Ничего, — стал утешать его Демьян. — Как-нибудь отыщется.

— Дай-то бог, — немного даже повеселел Сергей.

Демьян исходил весь бугорок из одного конца в другой, обследовал его, оглядел и все-таки обнаружил Зорькины следы. Вначале она ходила рядом с Белянкой, а потом, видно, захотелось ей посмотреть, что за кустиками лозовыми делается, вот она и юркнула туда, не послушалась мать.

Демьян раздвинул кусты и пошел по не хоженной еще с весны тропинке, на которой виднелись Зорькины следы. Он отличить их мог где хочешь. Зорька всегда так ходила: копытце в копытце, хоть линейкой меряй, и, главное, лёгонько, без нажима, будто не шла, а по воздуху плыла…

— Зорька-а! — закричал он и прислушался.

На вечернем засыпающем лугу было тихо. И лишь минуту спустя после его крика снялись, забеспокоились где-то на Колодном дикие утки.

Сергей тоже решился позвать Зорьку, но как-то хрипло, простуженно. На такой крик Зорька никогда не отзовется.

— Вот беда так беда, — вздохнул он.

Вообще Сергею ходить на луг не стоило бы. Сыро здесь, прохладно, а у него здоровье совсем неважное. Еще с войны что-то с легкими не ладится. В прошлом году съездил зимою по дрова, так чуть не помер. И сейчас вон тоже кашляет все, хрипит, в плащ то и дело кутается.

Демьян прошел еще шагов десять по тропинке, думая уже не столько о Зорьке, сколько о Сергее, и начал уговаривать его:

— Ты бы проехал к Анюте. Пусть не волнуется зря…

— А может, попозже?

— Нет, езжай, езжай, — настоял все-таки на своем Демьян. — Я теперь сам потихоньку.

— Как прикажешь, — виновато согласился Сергей. — В случае чего — позови.

— Хорошо, — пообещал Демьян, хотя никого он звать, конечно, не собирался. Пусть Сергей лучше дома сидит. Одна маета с ним. Сил нет смотреть, как человек мучается, переживает. Да и Анюту он, может быть, как-нибудь заговорит, от мыслей тревожных отвлечет…

Демьян повеселел, огляделся: кругом луг да луг до самого горизонта, до самого леса Милоградовского. А над лугом и и лесом весеннее небо, чистое, лазурное, без единой еще звездочки. Красота и радость такая, что человеку и то немудрено захмелеть от нее и заблудиться… А про Зорьку так и говорить нечего: она ведь ни разу в своей жизни красоты этой еще не видела, весенним луговым воздухом не дышала.

Вскоре тропинка вывела Демьяна к небольшому половодному озерцу. Зорьку оно, должно быть, смутило. Она постояла, потопталась возле самого бережка, а потом пошла обходить его смородиновыми кустами, забирая все дальше и дальше к Заречью. Следы были совсем свежими, даже травка еще не успела как следует подняться. Демьян остановился, прислушался — и ему почудилось, что в кустах кто-то шебуршит сухим камышом, трется о ветки. Демьян достал кусочек хлеба и тихонько, чтоб не вспугнуть Зорьку, стал звать ее, манить к себе. Но как только он подал голос, в кустах все затихло, замерло. Демьян, правда, этой тишине не поверил, усмехнулся. В прятки, должно быть, Зорька надумала с ним играть. Он осторожно обошел один, второй куст, надеясь, что вот сейчас и увидит ее. Стоит небось где-нибудь, храбрится, а у самой сердечко как не выпрыгнет. Сообразила уже, наверное, что не туда забрела — заблудилась.

Но нигде за кустами Зорьки не было. Демьян оглядел под ногами землю и пошел дальше вокруг озерца. Уже совсем стемнело. На лазурно-чистом затухающем небе появились первые звезды, из-за Милоградовского леса, с Проездки дохнул по-ночному холодный северный ветер… Все-таки не лето, что там и говорить…

Несколько раз Демьяну опять чудились в кустах какие-то шорохи и мычание. Забывая о прежних своих неудачах, он останавливался, доставал из кармана хлеб, но никто на его зов не откликался, хотя Зорька по всем приметам была где-то совсем рядом.

Вместе с темнотой опустился на луг туман. Различить в этом тумане, в этой темноте Зорькины следы было никак нельзя. Демьян зажег фонарь, но почти тут же и погасил его: вдруг Зорька подумает, что это какой-нибудь дикий зверь следит, гонится за ней по лугу. А со страху она совсем растеряется и натворит глупостей: в озеро забредет или в топь возле Горелого болота.

Демьян осторожно, вползатяжки, закурил и стал размышлять, куда же ему двигаться дальше, но вдруг услышал, как где-то на Колодном заржали в ночном кони. Он обрадовался этому: значит, не один Демьян да Зорька бродят здесь по весеннему лугу, а есть еще и другие живые души.

Демьян опять приободрился и заспешил на Колодное, почти не сомневаясь, что Зорька, конечно же, там. Живое, оно всегда к живому тянется. Небось пасется Зорька рядышком с каким-нибудь стригунком и горя не знает, а Демьян без толку мечется по лугу, переживает.

Колодное вот оно — рукою подать, а добирался Демьян к нему почти до полуночи. Попадется по дороге какое-либо озерцо или ручеек, и обходишь его версты за две. А тут еще кусты да прошлогодние камышовые заросли — не больно-то в них разгонишься.

Но все равно идти Демьяну теперь было намного легче. Раз Зорька, считай, нашлась, так какая разница, на полчаса он раньше придет или позже…

Демьян был уже совсем рядом с табуном. Ему оставалось обойти всего одно или два озерца, но он остановился возле куста лозы, замер и стал слушать, как, перекликаясь с редким криком сторожевых уток, звенит ночной колокольчик. Когда лошадь ест траву, он звенит тихо и даже как-то по-ночному дремотно, но когда она, чем-либо встревоженная, поднимает голову, настораживается, колокольчик вздрагивает испуганно, отрывисто, словно предупреждает весь табун об опасности…

Демьян обошел, обогнул два последних озерца минутою. Там она, Зорька, рядом с колокольчиком. Тут и сомневаться нечего! Уж кто-кто, а она любопытная, внимательная, ничего интересного не пропустит.

— Кто там? — неожиданно окликнули Демьяна из темноты.

— Я, — немного даже растерялся он.

— Кто это — ты?

— Известно кто — человек!

— Ну, подходи, коли человек, — кажется, поняли его там в темноте.

Демьян выбрался на бугорок, отряхнул с фуражки росу и только теперь заметил высокого грузного мужика, налаживавшего поодаль от камышовых зарослей костерок.

— Чего бродишь по ночам? — полюбопытствовал тот.

— Да вот… — начал объяснять Демьян, — телочка у меня потерялась. Не видел?

— Что-то не видно, — понимающе обеспокоился мужик.

— Может, поглядим?

— Давай.

Мужик поднял с земли кнутик, и они пошли обходить небольшой островок, на котором паслось десятка два лошадей. Возле старого костистого коня, на шее которого был привязан тот так обнадеживший Демьяна колокольчик, остановились. Завидев людей, конь удивленно поднял голову, отчего колокольчик вздрогнул, забился, тревожно и предупреждающе.

— Свои, свои, — успокоил коня мужик. А Демьян, чиркнув спичкой, заглянул за один кустик, за второй и вконец расстроился:

— Видать, не проходила она здесь.

— Похоже на то, — согласился мужик и стал предлагать Демьяну: — Может, посидели бы возле костерка, покурили, картошки напекли? Где ты ее сейчас найдешь среди ночи?!

— Да нет, похожу еще, — все-таки собрался в Дорогу Демьян. — Счастливо оставаться.

— Ну, гляди… — Мужик заметно опечалился. Потом прикрикнул на отбившуюся от табуна лошадь и посоветовал: — Ты на Цыганский берег держи. Там наше стадо в кошарах. Может, туда как забрела.

Демьян, потерявший было всякую надежду, опять воспрянул духом. Тут и гадать нечего, там, возле стада Зорька. Чего ей к лошадям прибиваться, раз коровы на лугу есть…

Уже было далеко за полночь. Вся луговая жизнь угомонилась, затихла: перестали вскрикивать сторожевые утки, успокоились на болотах лягушки, в последний раз вздрогнул и замер колокольчик. Видно, ночная дремота одолела старого трудового коня, и он, доверившись пастуху, решил передохнуть до утренней зорьки…

Заречнянские луговые кошары Демьян заметил еще издалека. В ночной темноте вначале проступила, надвинулась на него скирда сена, которую расчетливые заречнянцы приберегли до этих вон весенних дней, чтобы было чем подкармливать скотину. Потом он разглядел белую, должно быть, недавно обновленную изгородь и маленький дощатый домик почти на самом берегу.

Демьян присел возле скирды, переобулся, осторожно покурил и лишь после этого собрался идти к домику.

Собрался, да не пошел. Ночная дорога сморила, одолела и его. Демьян поплотнее вжался в скирду и задремал, теша себя надеждой, что теперь уж Зорька определенно здесь. Вот передохнет он минуту-вторую, а потом отыщет Зорьку возле какой-нибудь коровы, возьмет ее на поводок, и отправятся они домой к Анюте по утреннему солнечному лугу. Иногда, правда, сквозь дремоту и забытье будоражила, пугала Демьяна и другая мысль: а что, если Зорьки возле стада нет? Тогда как? Тогда где ее искать, на что надеяться? Но даже во сне он гнал от себя эту ненужную, глупую мысль и старался спать по-домашнему спокойно и крепко.

Разбудили Демьяна какие-то голоса, негромкие, сдержанные, но в предутренней тишине все равно далеко слышимые. Он стряхнул налипшие соринки, подхватил фонарь и зашагал к домику, весь еще во власти сна и отдыха.

Возле домика на лавочке приделывал к алюминиевой фляге крышку парень лет девятнадцати. Занятый своим делом, он, казалось, нисколько не удивился появлению Демьяна, словно наперед знал, что тот где-то бродит в лугах и с минуты на минуту должен прийти сюда за помощью.

Демьян поздоровался и стал рассказывать ему о Зорьке, о том, какой она всегда была внимательной и послушной, а вот вчера что-то случилось, может, напугал кто или просто так с непривычки заблудилась, малая ведь еще совсем.

— Оля-я! — крикнул куда-то в редеющий туман парень.

— Чего? — отозвался оттуда девичий голос.

— Иди сюда!

— Иду-у!..

Демьян позавидовал этой их утренней перекличке и вспомнил, как однажды он во время сенокоса точно так вот звал Анюту, а она все молчала, то ли не слыша его, то ли стесняясь подружек. Ему даже показалось, что именно Анюта сейчас появится возле домика и, озабоченная, начнет спрашивать Демьяна, зачем он звал ее в такую рань.

Но вместо Анюты к ним подошла светловолосая тоненькая девчонка с полным ведром молока в руках. Она чуть настороженно поздоровалась с Демьяном и взглянула на парня:

— Случилось что-нибудь?

— Ага, — ответил парень. — Теленок потерялся. Ты не видела?

— Нет, — еще больше встревожилась девчонка.

Демьян тяжело вздохнул. Он почему-то надеялся, что девчонка обязательно принесет ему добрую весть. Кто же тогда еще и может обрадовать человека, если не такая вот ясноглазая работница? Но, видно, не судьба…

Демьян собрался было идти дальше, но Оля, словно почувствовав, что таится за этим его вздохом, кинулась утешать, успокаивать Демьяна:

— Может, молока попьете?

— Попью, — неожиданно согласился он и присел на лавочку рядом с парнем.

Оля сбегала в домик, принесла оттуда пол-литровую кружку и чистый льняной лоскутик. Ловко, одним движением она приладила его на венчик, улыбнулась Демьяну, и, не обронив ни капли, налила полную кружку не остывшего еще, подернутого пеной молока.

Демьян выпил его не торопясь, с минутным перерывом и отдыхом, чтобы вдоволь насытиться и почувствовать молочный, ни с чем не сравнимый вкус. Молоко Демьяну понравилось: густое и пахучее, почти как у Белянки… Года через полтора-два, глядишь, и Зорька порадовала бы его кружкой такого вот утреннего пенистого молока. Сколько раз Демьян мечтал о том счастливом дне, когда Анюта придет из сарая от Зорьки, процедит молоко и даст первому Демьяну попробовать его и определить, такое ли оно получилось, как у Зорькиной матери, Белянки.

— Может, еще? — шагнула к нему Оля.

— Нет, спасибо, — отказался Демьян и отдал ей кружку.

Минут пять он еще посидел на лавочке, не решаясь и не желая расставаться с ребятами, но потом все-таки поднялся и пошел к берегу речки, чтоб зря не смущать их, но тревожить. Возле скирды Демьян оглянулся: Оля стояла рядом с парнем, а тот, высоко запрокинув голову, пил из кружки молоко. Демьян не удержался, снял фуражку и помахал ею на прощание ребятам, хотя те, кажется, ничего не заметили…

* * *

Еще там, возле дощатого домика, Демьян решил, что раз нет Зорьки в заречнянских лугах, то, стало быть, теперь надо ему идти на Маковье к Новым Млинам.

Демьян прибавил шагу, разгорячился, но вскоре свернул к дому. Может, Зорька давно уже в сарае, и он понапрасну ходит тут по лугу, волнуется.

Демьян огородами, чтоб никто не видел, не приставал с расспросами, начал пробираться домой. Но чем ближе он подходил к своей хате, тем тоскливей и горше становилось у него на душе. Вряд ли, конечно, Зорька дома. Через речку она сама никак не переберется. Он хотел уже было повернуть назад, но потом подумал об Анюте. Как она там одна в неведении, в тревоге? Небось уже все глаза проглядела, ждет его не дождется. Для Зорьки, наверное, и хлебушка заготовила, и картошки отварила. Надо хоть показаться ей, обнадежить, а после можно и дальше в путь.

Демьян остановился в саду, перекурил и лишь после этого решился идти в хату.

Анюта сидела на стульчике около печи и плакала.

— Ну, чего ты? — поставил Демьян в угол фонарь.

— Белянка молока не отдала.

— Совсем, что ли?! — не поверил Демьян.

— А вон погляди в доенке. Чует она что-то…

Заглядывать в доенку Демьян не стал. Раз Анюта сказала, значит, так оно и есть. Он присел на порожке, минуту помолчал, а потом, успокаивая не столько, кажется, Анюту, сколько самого себя, принялся размышлять:

— Ничего она не чует. Просто с непривычки — вода еще холодная. А Зорька найдется, я следы обнаружил.

— Хорошо бы, если так, — как будто согласилась и поверила ему Анюта. — Ты бы передохнул, Дема.

Передохнуть, конечно, надо бы, тут и говорить нечего. Находился Демьян за ночь по лугу, намаялся. Ноги вон прямо гудят. Да и день еще неизвестно каким выпадет! Но не время сейчас спать, ох как не время. Может, Зорька в беду какую попала, ждет не дождется от него помощи, а он среди белого дня разлеживаться будет, нежиться.

— Потом отдохну, Аня, потом, — отказался Демьян. — Искать надо.

— Ну смотри сам, Дема, — принялась собирать ему на стол Анюта.

Демьян пересел с порожка на табуретку, нарезал хлеба и, стараясь быть веселым и бодрым, начал рассказывать о своем ночном путешествии, о заречнянском мужике, о ребятишках.

— Сергей заболел, — неожиданно перебила его Анюта. — Наташа сейчас фельдшерицу повела.

— Что с ним? — встревожился и даже отложил ложку Демьян.

— А кто его знает. Легкие, наверное.

Демьян, пересиливая себя, кое-как начал есть. Вот уж не зря, видно, говорят: горе рядом с бедою ходит. Не стоило вчера Сергею на лугу появляться: сыро там еще, прохладно. Солнышко, оно пока только сверху пригревает… А тут еще Зорька… Может, переволновался человек, перенервничал. Беречься Сергею надо, потихоньку бы все да не спеша. Хотя как убережешься в крестьянской жизни. Она здоровья и сил немалых требует…

— Я тут меду баночку приготовила, — опять нарушила Демьяновы мысли Анюта. — Может, занесешь Сергею?

— Занесу, конечно, — поднялся из-за стола Демьян.

Анюта на скорую руку собрала ему в дорогу обед, приладила его в сетку рядом с литровой баночкой меду и вдруг снова заплакала.

— Перестань, слышишь! — прикрикнул на нее Демьян.

— Да как же… — закрылась она от него платком.

Демьян забрал сетку и вышел во двор. Вначале хотел было сразу отправиться к Сергею, но потом не сдержался, заглянул в сарай. Белянка, увидев его, подошла к воротам, замерла. Демьян бросил ей охапку сена, вздохнул.

— Такие вот, Белянка, дела…

Но она к сену даже не притронулась. Стояла по-прежнему тихая и, казалось, за ночь еще больше постаревшая. Демьян погладил, почесал у нее за ухом, потом, сам не зная зачем, пересчитал на рогах кольца, что ровными бугорками шли одно за другим, начиная от самого основания: говорят, сколько у коровы на рогах этих колец, столько и было у нее телят. В прошлом году, помнится, Демьян насчитал у Белянки девятнадцать широких, будто обручальных, колечек. А теперь вот появилось еще одно, тоненькое, едва заметное, — наверное, Зорькино…

Утро было еще совсем раннее, и Демьян добрался до Сергеевого дома почти никем не замеченный. Лишь однажды выглянул из калитки Иван Улин и поинтересовался, зная, конечно, о его беде:

— Не нашлась, Степаныч?

— Пока нет, — остановился Демьян.

— Ну, не горюй. В колхозе другую возьмешь. Я помогу.

— Мне другая не нужна, — закурил Демьян и пошел дальше.

Хорошо рассуждать Ивану, когда своя корова стоит в сарае, а тут вот попробуй…

Возле Сергеевого палисадника Демьян бросил папироску, вытер о траву сапоги и пошел в дом. Сергей лежал на кровати за узенькой ситцевой ширмою.

— Что ты тут расхворался? — бодро и решительно поздоровался с ним Демьян.

— Да вот видишь… — приподнялся тот на локти. — Как Зорька-то?..

— Считай, нашлась, — обманул его Демьян. — В Новых Млинах ее видели.

— Ну и слава богу.

Рассказывать Сергею о своих ночных поисках Демьян не стал. Зачем зря волновать человека? Ему сейчас о другом думать надо, сил набираться. Хотя откуда их взять? Что потеряно, прожито, того не вернешь, как ни старайся. А жалко Сергея. Ох как жалко! Больно уж хороший он, мечтательный человек! С самой войны, как заболеет, так сразу мечтать принимается. Вот, говорит, поправлюсь и новый дом начну строить. Раза два даже договаривался с Демьяном за лесом ехать. Но все не получалось. Только из одной хворобы выпутается, его уже другая поджидает. Так и живет до сих пор в старой хатенке.

Демьян присел на стуле неподалеку от кровати.

— Ты иди, Дема, иди, — стал торопить его Сергей.

— Успеется, Аверьянович, — не послушался Демьян. Он достал из сетки баночку, поставил на табуретку рядом с лекарствами. — Анюта вот передала. С молоком топленым пей. Помогает.

— Спасибо, — едва заметно улыбнулся Сергей — и опять про дом: — Летом начну строиться. Под железом хочу, с фронтоном, со ставнями, как у людей.

— Построишься, — ободрил его Демьян. — Чего там…

— Окнами поверну на восход, на речку, чтоб света побольше. Я свет, Дема, люблю, солнышко.

— Я тоже, — задумался Демьян. — С солнышком оно веселей.

— Наташа! — позвал жену Сергей. — Ты бы налила нам с Демой по рюмочке.

— Может, не надо… — запротивилась та.

— Правда, не надо, — поддержал ее Демьян.

Но Сергей уже освободил на табуретке место, пригладил волосы.

— Почему же?! Выпьем понемножку за удачу, за жизнь.

Наташа лишь покачала головой, но не сказала больше ни слова, молча пошла на кухню и вскоре вернулась оттуда с двумя рюмочками на тарелке.

— Ты и себе принеси, — попросил ее Сергей.

— Да у меня печь еще не топлена, — по-женски стала отказываться та.

— А и не топи вовсе, — Сергей опять улыбнулся, поправил одеяло. — Вот построим новую, тогда сколько хочешь…

— Ладно тебе, — тихо вздохнула Наташа. — Строитель. — Но Сергея она все-таки послушалась, принесла еще одну рюмку и присела на маленьком детском стульчике.

— Поправляйся, Аверьянович, — чокнулся с Сергеем и с Наташей Демьян. — А Зорька найдется, ты не волнуйся.

— Как же не волноваться, — едва пригубил свою рюмку Сергей. — Недоглядел все-таки…

Минуты две-три он лежал молча, а потом опять стал уговаривать Демьяна:

— Поторапливайся, Дема, а то поздно будет.

— Сейчас, сейчас, — пообещал Демьян. — Посидим вот с тобой, побеседуем и пойду потихоньку. Никуда она не денется.

Но беседы у них не получилось. Сергей вскоре задремал, забылся, тяжело, с хрипом вздыхая во сне.

— И вот так все время, — пожаловалась Наташа. — Дышать ему тяжело.

— В больницу надо бы, — посоветовал Демьян.

— Не хочет. Говорит, хватит — належался.

Демьян посидел возле Сергея еще самую малость, пообещал Наташе заглянуть вечером и пошел к лодке.

Переправившись, он заспешил по вчерашней песчаной тропинке, на которой отчетливо и ясно были видны Зорькины следы. Думалось ему теперь о Белянке. Вот, если даст бог, Зорька отыщется, то продавать он Белянку не станет, в «Заготскот» не поведет. Пусть живет до отмеренного ей часа. А без тех пятисот рублей, что можно выручить за нее, Демьян не обеднеет. Анюта такому его решению только обрадуется. Она с Белянкой, считай, полжизни бок о бок, как с подружкою самой лучшею, прожила. Бывало, заговорят они, что пора с Белянкой расставаться, так она тут же в слезы. Понимает, конечно, что нельзя иначе, что люди их с Демьяном засмеют, а все равно плачет, расстраивается…

Возле озера, где вчера потерял Зорькины следы, Демьян свернул к Новым Млинам, зашагал решительней, тверже. Ему даже показалось, что целая и невредимая Зорька с минуты на минуту выбежит к нему откуда-нибудь из-за кустов…

Но ее пока не было, и Демьян, дымя папироской, все шагал и шагал по мокрому утреннему лугу.

Над далеким Кучиновским лесом стало всходить солнце. Оно вначале осветило Займищанский пологий берег, шиферные и соломенные крыши, над которыми то там, то здесь уже вились ранние белесо-пепельные дымки, а потом перебралось через речку и узенькой ровной дорожкой упало к Демьяновым ногам. Демьян вступил на эту дорожку и пошел по ней, совсем уже уверенный, что Зорька вот-вот найдется.

И вдруг он остановился, замер: на том берегу возле Сергеевой хаты вначале чуть слышно, а потом все громче и все жалобнее заплакала, запричитала Наташа.

Демьян бросился к лодке, начал грести, налегая сколько было силы на весло, и все время утешал, успокаивал себя: нет, не может быть! Ведь и по рюмочке они с Сергеем выпили, и поговорили. А что Наташа плачет, так мало ли чего…

Он причалил к берегу, бросил в лодку весло и вдруг опять застыл, теперь уже окончательно поверив, что с Сергеем что-то все же не так. Возле клуба дед Савостей начал звонить в рельс.

Лет двадцать тому назад, когда закрыли у них в Займище церковь, мужики повесили его на клене, и теперь, если кто-либо умирал, дед Савостей по старой привычке звонил, оповещал об этом все село.

Минут пять Демьян постоял возле лодки, вслушиваясь в этот тревожно-печальный перезвон, словно хотел различить в нем хоть один какой-либо обнадеживающий звук. Но такого звука не было да и не могло, конечно, быть. Коль умер человек, так тут, надейся не надейся, а из гроба его не поднимешь…

Демьян подтянул на берег лодку и огородами заторопился домой: надо переодеться, забрать Анюту да скорее к Наташе. Одной ей с похоронами не справиться.

В хату Демьян вошел тихо, стараясь не скрипеть дверью, не стучать промокшими сапогами. Анюта, увидев его, заплакала, зарыдала.

— Будет тебе, будет, — тронул он ее за плечо.

— Да как же будет, Дема! — никак не хотела она успокаиваться. — Ведь никто не ожидал.

— Ну что поделаешь, Аня. Собирайся, а то неудобно — люди уже идут.

— Куда идут? — как-то тяжело, непонимающе посмотрела на него Анюта.

— Как куда? К Сергею. Слышишь, звонят…

Несколько мгновений Анюта смотрела на него все так же тяжело и растерянно. Казалось, она только сейчас услышала похоронный, скликающий на беду людей звон. А потом упала головой на стол и зарыдала…

А дед Савостей возле клуба, не уставая, все бил и бил молотком в потемневший от зимних стуж и весенних проливных дождей обрубок рельса…

Арина — мать солдатская

Почти с самой войны собиралась Арина в эту поездку. Но все откладывала, медлила. Думала, может, хоть один еще объявится. Не верилось Арине, что все трое могли погибнуть. Особенно надеялась она на самого меньшего, Илюшу. Даже в церковной грамотке писала его не за упокой, а за здравие. Илюша ведь не погиб, а пропал без вести. Уже в сорок шестом году пришла на него синенькая бумажка, которую Арина чаще других носила к Борисихе. Та, надев очки с тоненькими пружинчатыми дужками, читала, рассказывая Арине, что написано печатными, а что самописными буквами:

Вот на этот прочерк в графе «Похоронен с отданием воинских почестей» больше всего и надеялась Арина. Раз не похоронен, значит, может быть, еще и жив. Да и на картах у Борисихи выходило, что вернется Илюша.

Но теперь ждать больше некуда. Чувствует Арина, что нынешняя весна у нее последняя. Вот и решила она съездить хоть к старшим, посмотреть, где лежат, где погибли. В извещениях на них обозначено, где кто похоронен. Тихон в селе Царичанка на берегу Днепра, а Митя в городе Вена.

Еще с вечера Арина собрала кошелку. Положила туда немного хлеба, сала, чистую хусточку. Потом достала из сундука сверток с извещениями и письмами от сыновей. Долго раздумывала, брать ли все это с собой или нет — вдруг затеряется где-нибудь в дороге. Но все-таки решила взять, завернула вместе с деньгами в носовой платок и заколола в кармане булавкой.

Деньги для этой поездки Арина начала собирать тоже очень давно, каждый месяц откладывая понемногу от пенсии. Может быть, и хватит. Правда, пенсию ей платят небольшую, солдатскую.

О своей поездке Арина до самого последнего дня никому не говорила. Боялась, вдруг начнут отговаривать, а она возьмет и согласится.

Но теперь бояться нечего. Все у Арины собрано. Остается только занести Борисихе ключ, попросить, чтоб приглядела за курами. Другого хозяйства у Арины нет.

Арина задернула занавесками окна, поправила постель, потом присела на стуле. Посидела минуты две, оглядывая все в хате, как будто прощалась навсегда и с печью, и с ухватами, и с иконой. На душе было неспокойно. За всю свою жизнь Арина всего лишь один раз ездила с покойным Демьяном в Орел. Так это ведь совсем рядом. Да и с Демьяном было но страшно — он дорогу хорошо знал и с железнодорожниками умел ладить. А теперь придется все самой. Ну да ничего, свет не без добрых людей.

Арина завязала платком через плечо кошелку и пошла из хаты, все время думая, как лучше рассказать Борисихе о своей поездке, чтоб та не отговаривала, не останавливала.

Борисиха как раз сеяла в палисаднике цветы. Завидев Арину, еще издали спросила:

— До города?

«До города», хотела ответить Арина, но вовремя спохватилась. Все равно ведь придется обо всем рассказать, отдавать ключи.

— К сыновьям я… — призналась она.

Борисиха ничего не ответила, присела на завалинке и вдруг заплакала, вытирая фартуком глаза.

— Ну чего ты? — стала ее успокаивать Арина. — Чего ты?

— Да так, своего вспомнила.

У Борисихи тоже погиб на фронте сын. Ровесник Тихона. Но кроме него у Борисихи еще две дочери. Одна живет в городе, а другая здесь. Борисиха уже правнуков нянчит.

— Так ты посмотри за хатой, — попросила ее Арина.

— Посмотрю.

Арина отдала Борисихе ключ, попрощалась, Но та вдруг остановила ее, сунула в руки сверток с семенами:

— На вот, может, на могиле посеешь…

Теперь заплакала Арина. Найдет ли она еще эту могилу? Но, может, найдет, раз указано, где похоронен. Попросит у кого-нибудь лопату, грабли, вскопает землю и посеет сразу все цветы. Пусть растут… А может, они там уже и посеяны. Теперь везде о погибших помнят.

Арина еще раз попрощалась с Борисихой и пошла, время от времени оглядываясь назад. Борисиха стояла, опершись на штакетник, маленькая, сгорбленная. Кто его знает, может, и свидеться уже не придется. Здоровье у Борисихи слабое. Да и у Арины тоже. Ревматизм. Иной раз ухваты в руки нельзя взять — не держат. А бывало, по пятнадцать коров доила, когда еще дояркой работала. От этого и ревматизм.

Борисиха тоже на своем веку всякой работы переделала, дай бог каждому. И звеньевой была, и птичницей, и свинаркой. Правда, бросила все это немного пораньше, как только дочери замуж повыходили. За внуками надо было кому-то смотреть.

Арина по-доброму завидует Борисихе. Были бы у нее сейчас внуки, все как-то по-другому складывалось бы. То к одному бы пошла, то к другому… И везде свои.

Но что теперь поделаешь?! Ребята жениться не успели. Илюше-то, правда, еще рано было. А вот Тихон и Митя могли бы и жениться.

Демьян даже заговаривал с ними об этом несколько раз. Но они все отшучивались:

— Успеется еще, отец!

К учебе тянулись. Тиша в агрономы хотел, а Митя на учителя собирался ехать.

У Тиши хоть невеста была. Дочь Борисихи. Может, и породнились бы. Правда, об этом они с Борисихой теперь не говорят. Дочь с мужем хорошо живет. Борисиху зять жалеет. Чего мечтать о пустом?!

Про Митю ничего Арина не знает. Он скрытный был, стеснительный. А вот Илюша привез бы себе из армии. В последнем письме обмолвился, даже фамилию назвал, Нагибина Мария.

Письма все Арина сохранила. Нет-нет да и попросит Борисиху прочитать.

От Тиши было всего одно письмо на сереньком листочке с печатным рисунком и стишком. На рисунке изображен солдат с гранатою в руках и стоит подпись: «Немецкому танку здесь не пройти!» Потом пропечатаны стишки:

Победа над лютым врагом близка!

Чтоб светлые дни настали,

Вперед! — говорит нам родная страна,

Вперед! — приказал нам Сталин.

А дальше уже начинается само письмо:

«Здравствуй, дорогая мама!

Только что узнал, что вас освободили, и вот пишу.

Уже прошло два с половиной года, как мы расстались. Я с начала войны воевал под Москвой, потом под Сталинградом. Был ранен в голову, но не тяжело. Пролежал два месяца в госпитале и сейчас снова уже на фронте. Бьем проклятого врага. Близится тот час, когда мы расплатимся с ним за все.

Я пока живу хорошо. Только очень скучаю по вас. Но ничего не сделаешь, надо поскорее изгонять врага.

Мама, напишите, что у вас произошло за эти два года? Кто остался жив, кто погиб? Известно ли что о Мите и Илье? Я от них не получил ни одного письма. Мама, я посылаю вам немного денег, 250 р. и еще буду высылать, сколько смогу. Мне здесь деньги не нужны. На этом кончаю. Оставайтесь живы, здоровы. Я скоро иду в бой. Когда вернусь, напишу еще.

25 сентября 1943 г.

Полевая почта 81001

Целую вас.

Тихон».

После этого в письме стоит еще небольшая приписка, всего в две строчки:

«Если моей матери нет в живых, то пусть мне ответит первый, кто прочитает это письмо».

Но Арина сама ответила. Попросила Борисиху написать поподробней и поразборчивей. Письмо получилось длинное, на три странички. Арина описала Тихону, как вслед за ним ушли на войну Митя и Илюша, как потом появились немцы и как было страшно при них жить. И еще много про хозяйство, про соседей, про Тишиных товарищей, на которых уже пришли извещения.

Письмо Арина сама отнесла в город, побоявшись доверить почтарке. Стала ждать ответа. Но вместо него вначале пришло извещение о Тихоновой смерти, а потом двести пятьдесят рублей денег.

Что делать с этими деньгами, Арина не знала. Покупать на них что-нибудь было никак нельзя. Деньги долго лежали в сундуке вместе с Тишиным письмом и извещением. И лишь весною, посоветовавшись с Борисихой, Арина раздала их на станции раненым.

После Тиши первым прислал письмо Илюша. Он воевал летчиком на севере против финнов. А потом уже откликнулся и Митя. От этого письма приходили чаще и почти до самого конца войны. Арина уже ждала его домой, надеялась увидеться…

Митя был похож на Демьяна, высокий, плечистый. Только посуровей, посдержанней. Фотографию с фронта прислал — вылитый Демьян в молодости. Арина иногда посмотрит и расплачется и по одному и по второму…

Демьян умер рано, едва пятьдесят исполнилось. И тоже, считай, от войны. Правда, не от этой, а еще от первой.

Не успели пожениться, его в армию призвали. За пять лет ни разу не виделись. Вся молодость прошла в страхе, в ожидании…

С войны Демьян пришел никудышным. Все у него внутри поотбивало. Он в коннице служил. Говорит, падал так, что на носилках выносили. Да и ранен не раз и пулей, и саблей.

И все-таки Арина теперь завидует Демьяну. Умер при сыновьях, как и положено всем людям — умирать раньше своих детей.

А она вот пережила их на тридцать лет. Хотя что это за жизнь?! Настоящая жизнь осталась там, вместе с ними, до войны. А остальное уже как во сне — можно было и не жить.

Так за всякими мыслями и воспоминаниями Арина потихоньку и дошла до станции. В вокзале сняла кошелку, поставила в уголок возле дощатого дивана с высокой спинкой, заняла очередь в кассу. Стала смотреть, у кого бы можно было спросить про дорогу. Но все робела. Люди заняты своим делом, не до Арины. Да и чего их волновать своими вопросами. Лучше уж она покажет кассирше извещение, а та выдаст ей билет и надоумит, как ехать.

Арина присела на диване. Что-то совсем разболелись ноги. Пока шла, вроде бы ничего, а теперь начало крутить в суставах. Наверное, к перемене погоды.

Арина поплотней закуталась в платок. Не захворать бы в дороге. Ну да, может, пройдет помаленьку. Не первый год болеет. Надо только притерпеться, привыкнуть, думать о чем-нибудь другом, боль и забудется.

Изредка Арина поглядывала на людей, толпившихся возле кассы. По давней привычке сравнивала почти всех мужчин со своими сыновьями. Такими они были бы сейчас или какими-нибудь особенными? Выходило, конечно, что особенными, знаменитыми людьми должны были стать ее сыновья. Жили бы, наверное, в больших городах. А может, кто и при ней остался бы. Тиша, конечно. Он землю любил, природу, да и невеста здесь…

Остальные стали бы приезжать на праздники, в отпуск. Арина ждала бы их, готовилась. За неделю еще побелила бы в хате, повесила рушники, постелила скатерть. Потом хлопотала бы возле печки.

Сыновья приезжали бы с женами и детьми. Зашли бы в хату, поздоровались:

— Здравствуй, мать! С праздником тебя!

— Здравствуйте, сыночки! — ответила бы Арина. И повела бы их в другую комнату, пригласила за стол.

Внучата, те, конечно, сразу в сад за яблоками и грушами. А сыновья, выпив вместе с женами по рюмке, начали бы рассказывать Арине про жизнь в городе, интересовались бы ее здоровьем, хозяйством. Потом все пошли бы на речку. Сыновья ловить рыбу, а невестки и внучата купаться, загорать.

Митя, наверное, жил бы в самой Москве. Он своего добился бы. А Илюша, тот, конечно, в Ленинграде. Борисиха говорит, раз против финнов воевал, то это возле Ленинграда. Да и по письмам понятно. Все рассказывал, что город слишком разбомбило и что людям не хватает еды. Про невесту писал:

«Мама, если я погибну, вам напишет письмо моя близкая знакомая, Нагибина Мария. Мы с ней давно знаем друг друга, дружим. Мария расскажет вам обо мне, кем я был, где находился, как воевал».

Когда перестали приходить от Илюши письма, Арина все ждала, что вот-вот придет почтальон и принесет письмо от Марии. Но та не написала. Может, забыла адрес или нашла себе другого парня, а может, погибла, затерялась где-нибудь вместе с Илюшей.

А как бы хотелось встретиться, поговорить. Мария ведь знала Илюшу на фронте. Многое могла бы рассказать. А может быть, ей даже известно, что с ним случилось…

Пока Арина размышляла о Марии, об Илюше, народ возле кассы заволновался, зашумел — начали давать билеты. Арина тоже встала в очередь, переживая теперь лишь об одном: хоть бы ей достался билет, чтоб не сидеть больше на вокзале, не томиться. Из кармана она достала платочек с деньгами и письмами. Отыскала среди них извещение на Тишу. Оно серенькое, с оторванным кончиком. С Илюшиным и Митиным его никак не спутаешь — те синие.

Продвигаясь медленно к кассе, Арина прислушивалась к разговорам. Люди говорили о билетах, о поездах, расспрашивали друг друга, кто куда едет.

Выходило, что старшие едут к детям, а те, кто помоложе, наоборот — к родителям. Да так оно и должно быть. Иначе куда же и ехать?..

Арина подошла к окошечку. Кассирша показалась ей не злой. Молодая женщина, примерно одних годов с Илюшей. Может, она и без извещения знает, как надо доехать до Царичанки. Арина подала вначале одни только деньги, попросила:

— Мне до Царичанки, что на Днепре.

Но кассирша, видимо, не поняла ее, потому что переспросила.

Арина заволновалась. Вдруг ей не дадут билета, раз она точно не знает, куда надо ехать. Кассирша уже сердится, торопит Арину. Да и сзади люди беспокоятся. Тогда Арина протянула в окошечко похоронку:

— Тут вот написано, голубка. Я неграмотная.

Кассирша прочла извещение, молча начала искать что-то в толстой книжке. Наконец спросила Арину:

— Вам в плацкартном или в общем?

Теперь не поняла уже Арина и кассирша принялась пояснять:

— Сидячее вам место или чтоб полежать?

— Полежать, конечно, лучше, — попросила Арина, радуясь в душе, что билет ей достался и что она теперь уже точно попадет к Тише.

Кассирша сказала, что Арине вначале надо доехать на поезде до Киева, а потом уже автобусом или чем там придется до Царичанки.

Арина заторопилась из очереди. Долго разглядывала билет: серую картонную плиточку с различными цифрами и дырочками. Завернула его в носовой платок и пошла на выход, волнуясь теперь о том, чтобы благополучно сесть на поезд. А то вдруг случится что-нибудь в самый последний момент.

Люди, ожидавшие поезда, тоже волновались, переходя из одного места на другое, переставляя чемоданы и узлы.

Арина стала прислушиваться, не идет ли поезд. Но его пока что не было. А может, Арина просто не слышала, потому что рядом с ней молодежь, собравшись в кружок, пела какие-то песни. Заправлял всем высокий усатый парень с гитарою в руках. Арине он понравился. Усы у него были русые, почти белые, с загнутыми вниз кончиками. Такие усы когда-то в молодости носил Демьян.

Парень тихонько перебирал струны и пел, подавшись всем телом в середину круга. Ему помогали остальные. Особенно старалась маленькая курносенькая девочка в белом, как будто подвенечном платье. Наверное, невеста этого парня. Слов песни Арина не разобрала, но чувствовала, что песня добрая, должно быть, про любовь, про верность.

Чтоб не мешать молодежи, Арина отошла немного в сторону. Но теперь уже прислушивалась не только к поезду, но и к песне, радуясь за молодежь. Пусть веселятся, пусть любятся. Лишь бы войны не было. И кто только ее придумывает, кому она по сердцу?!

Не успела Арина подрасти, как началась война, потом подросли ее дети — и снова война. Неужто нет на свете людей, которые могли бы запретить ее?!

Арина присела на коротенькую лавочку возле забора. Отгоняя ежечасные мысли о войне, начала думать о том, кто же ей достанется в попутчики. Хотелось бы, чтоб человек пожилой. Поговорили бы о своем, стариковском.

Наконец из вокзала вышел в красной фуражке дежурный. Все засуетились, Арина тоже подошла поближе к рельсам, чувствуя, как земля у нее под ногами вздрагивает и как эта дрожь отдается в пояснице короткими больными ударами.

Вскоре из-за поворота вынырнул небольшой зеленый вагончик, придерживаясь железными прутьями за протянутые сверху провода. Вслед за ним побежали вагоны побольше, с широкими квадратными окнами.

Как только поезд остановился, люди кинулись искать свои вагоны. Арина тоже заспешила вдоль поезда, спрашивая у проводниц, куда надо садиться. Наконец одна, посмотрев на Аринин билет, помогла ей взобраться по крутым ступенькам и велела занимать место под номером семнадцать.

Арина стала пробираться по узкому проходу. Вагон совсем не был похож на тот, в котором она когда-то ездила в Орел. Там все места были сидячими, а здесь по обе стороны полки, да еще в два яруса. На верхних люди спят, укрывшись простынями и одеялами, а на нижних играют в карты, читают книжки.

Место Арине показал низенький лысоватый мужчина в майке. Она поблагодарила его. Мужчина поинтересовался, что за остановка.

— Большие Сокиринцы, — ответила Арина. — Такая станция.

— Россия еще?

— Россия.

Мужчина пошел дальше по вагону, а Арина начала располагаться. Поставила в уголок кошелку, сняла платок. Рядом на полках никого не было. Может, еще не успели сесть, а может, сядут где-нибудь на другой остановке.

Поезд начал потихоньку отходить от станции. Люди, стоявшие за окном, стали махать руками, что-то кричали отъезжавшим родственникам, плакали… Арина тоже кивнула головой, прощаясь с Большими Сокиринцами. На сердце, как и тогда в хате, ей снова навалилась какая-то непреодолимая тяжесть. Арине на минуту даже показалось, что она не просто прощается с Большими Сокиринцами, а навсегда расстается с жизнью. И хоть Арина давно уже была готова к смерти, думала о ней без страха, но все-таки хотелось еще раз посмотреть на родное село, встретиться с людьми, рассказать им, что видела в дороге, как нашла могилы своих сыновей…

А за окном уже мелькали березовые рощи, одинокие будки путейных обходчиков, бежали покрытые ясной, майской зеленью заливные луга. Арина прислушалась к мерному постукиванию колес, потихоньку привыкая к езде. Горькие мысли постепенно отступали, сменяясь более радостными.

Да и было от чего радоваться. Сколько лет собиралась Арина в эту поездку и вот наконец-то едет. И уж как бы там ни было, а отыщет могилы детей: и Тишину, и Митину, а если даст бог, то и Илюшину. Посеет на них цветы, чтобы радовались и погибшие, и живые.

Арина изредка поглядывала в окно на все те же березы и луга, на села, неожиданно появлявшиеся вблизи железной дороги. Ее никто не беспокоил. Один только раз пришла проводница, спросила, будет ли Арина брать постель. Арина поколебалась немного, но потом сказала, что будет. Хотелось отдохнуть, полежать на чистых простынях, а то ноги совсем разболелись, затекли.

Проводница принесла ей простыни, одеяло. Лысоватый мужчина, возвращавшийся откуда-то с до половины выпитой бутылкой в руках, принялся доставать Арине с верхней полки матрас. Арина начала его отговаривать:

— Не надо. Я сама.

Но мужчина не послушался. Расстелил на полке матрас, помог заправить простыни. Потом тяжело присел возле окна.

Минут десять они ехали молча. Арине стало неловко. Она хотела спросить его о чем-нибудь. Но мужчина вдруг заговорил сам, отодвинув подальше от себя бутылку:

— Мать у меня умерла. На похороны еду.

Арина тихо вздохнула, жалея не столько неведомую свою ровесницу, сколько этого, тоже уже немолодого мужчину. Пожила бы еще немного старушка, и не ехал бы он не ко времени за тридевять земель, не расстраивался бы. Арина хотела утешить мужчину, сказать ему что-нибудь. Но он уже поднялся и, обращаясь то ли к Арине, то ли к своей матери, проговорил:

— Ну ничего, мать, как-нибудь…

И пошел в свой вагон, все время придерживаясь руками за полки и блестящие поручни.

Арина вдруг представила, как он приедет домой, как попрощается с матерью, поплачет. А потом будет распоряжаться на похоронах и поминках. Она по-доброму позавидовала старухе, хотя все еще и корила ее в душе за смерть, за беспокойство, которое та доставила своему сыну.

До самого темна Арина сидела на полке, закутавшись в платок, думала об умершей старухе, о ее сыне. Наконец собралась ложиться — ноги у нее снова разболелись, должно быть, совсем отекли в нерастоптанных, выходных ботинках.

Но тут в проходе показался тот самый усатый парень, который в Больших Сокиринцах играл на гитаре. Он поздоровался с Ариной:

— Здравствуйте, бабушка! Тут наши места.

Арина поглядела на него, снова вспомнила Демьяна. Мрачные ее мысли куда-то отлетели. Она отставила подальше из прохода кошелку, ответила парню:

— Здравствуйте! Занимайте, пожалуйста.

Рядом с парнем примостилась на полке курносенькая девочка в белом платье и еще один парень, черноволосый, похожий на цыгана. На вокзале его Арина что-то и не заметила. Девчонка, смешно подобрав под себя ноги, защебетала:

— Вы куда едете? В Киев?

— В Киев, — ответила Арина.

— Мы тоже. Значит, попутчики.

Усатый парень начал подкручивать на гитаре какие-то винтики, изредка дотрагиваясь до струн рукою. Они тоненько, по-девичьи звенели. Парень поколдовал над гитарой еще немного, потом ударил по струнам сразу всей ладонью и вдруг запел вначале совсем тихо, а после немного погромче ту же самую песню, что и на вокзале в Больших Сокиринцах:

Ах, какие удивительные ночи!

Только мама моя в грусти и тревоге:

— Что же ты гуляешь, мой сыночек,

одинокий,

одинокий?

Девчонка тоже стала петь, постукивая себя по колену рукой с широким золотым колечком. Такое же колечко Арина заметила и у черного, молчаливого парня. Она этому немного удивилась. Оказывается, девчонка — невеста совсем другого.

А усатый парень пел дальше, прислонив к гитаре русую голову:

Из конца в конец апреля путь держу я.

Стали звезды и круглее и добрее…

— Мама, мама, это я дежурю,

Я — дежурный

по апрелю…

Арина слушала эту непонятную, грустную песню, и почему-то ей вспомнилось довоенное время. Как они ходили с Демьяном по свадьбам, по всяким праздникам. И пели, и танцевали… Демьян хоть и слаб был здоровьем, а повеселиться любил. С ним за столом не заскучаешь. Песни тогда, конечно, пели другие. Ну а все остальное так же, как и теперь…

Женщины на тех свадьбах часто намекали Арине:

— Скоро на своих напоешься, нагуляешься!

— Напоюсь, — отвечала тогда Арина.

А ребята уже пели другую песню про солнце, про речные перекаты, про солдат, которые возвращаются домой с войны.

Сразу после победы эту песню часто пели в селе. Изредка пела и Арина. А теперь уже, конечно, не хватит дыхания…

Поезд все так же размеренно постукивал колесами, то разгоняясь с неизведанной силой на крутых подъемах, то замедляя ход перед крошечными полустанками и разъездами. Ребятишки еще долго пели разные песни: и новые, все такие же непонятные, и старые, да переделанные на иной лад. Наконец они, о чем-то пошушукавшись, поднялись:

— Пойдем покурим. Располагайтесь.

Арина сняла ботинки, поставила их рядом с кошелкой. Потом легла, укрылась одеялом. Почему-то снова ей привиделась умершая старуха. Хоронить ее будут, наверное, завтра, когда приедет сын. А сегодня горит еще над ней лампадка, свечи. Кто-нибудь из старых людей читает Псалтырь. Посторонние все, конечно, уже разошлись, остались одни дети, дочери, сыновья. А может, из сыновей у нее только этот, а остальные погибли на войне…

Неужто, правда, война снова будет? Арина-то, конечно, не доживет. А как же вот эти ребятишки? Что им придется испытать? И девчонке, и ее мужу, и усатому парню, так похожему на Демьяна в молодости. Что станет с их родителями, с детьми? Но сколько Арина ни думала, а выходило, что будет с ними то же самое, что и в эту войну. А может, еще и хуже. Теперь, говорят, навыдумывали какого-то нового, страшного оружия, от которого нигде нет спасения.

Заснула Арина далеко за полночь. Она еще слышала, как вернулись ребята. Парень тихонько взобрался на полку над Ариной, а молодые еще долго шептались о чем-то своем.

Приснилась Арине река Днепр. Широкая, светлая. А по берегу Днепра с топорами в руках идут ее сыновья и Демьян. Собираются строить дом. Демьян останавливается почти возле самой воды, показывает рукою:

— Здесь будем. Размечайте.

Потом подзывает к себе Арину, спрашивает:

— Ну как тебе, место нравится?

— Нравится, — отвечает она. — Вода близко.

А сыновья уже раскатывают бревна, точат топоры. Первым тесать начинает Тиша. Потом принимаются за дело и Митя с Илюшей. Демьян тоже выбирает себе бревно. Арина, предупредив их, чтоб не опоздали к обеду, идет вниз к речке, где у нее сложена печка-времянка.

А топоры все стучат и стучат… Демьян в белой посконной рубашке распоряжается работой, все время окликает сыновей, о чем-то с ними советуется. Они уже срубили основу и теперь накатывают только что отесанные сосновые бревна для первого венца. Арина приносит им чистой студеной воды из Днепра. Сыновья пьют, потом снова берутся за топоры. Кто-то из них поет эту нескладную песню о звездах, о ночном дежурстве. Арина хочет распознать, кто это — Илюша или Тихон?

Но сыновья неожиданно замолкают, перестают стучать топорами. Арина просыпается. Оказывается, поезд остановился на какой-то станции. И нет больше ни Демьяна, ни сыновей. Но верить этому Арина не хочет. Она снова закрывает глаза, ожидая, что сыновья еще раз появятся и она поговорит с ними, расспросит, где они столько времени находились, почему не писали ей больше писем…

Но сыновья не появились. Арина вздохнула, поднялась, долго зашнуровывала ботинки, стараясь не шуметь, чтоб не разбудить тихо посапывавших ребятишек.

Людей на станции почти не было. Мимо окна прошел куда-то дежурный, да невдалеке, возле изгороди, стоял мужчина, у которого умерла мать. Но теперь он был в военной форме с тремя большими звездами на погонах. Арина хотела ему махнуть рукою, но мужчина не поглядел в ее сторону. Он поднял с земли чемодан и пошел к подводе, которая показалась из-за деревьев. Арина видела, как с подводы спрыгнул босой, белоголовый мальчонка, помог военному поставить на воз чемодан, потом застелил поверх свеженакошенной травы одеяло. Мужчина снял китель, забрал у мальчонки вожжи. Лошадь пошла вначале шагом, а потом засеменила мелкой рысцой по утренней мокрой дороге.

Поезд вскоре тоже отошел от станции. Снова побежали луга, перелески. Изредка мелькали деревеньки, все в яблоневом и вишневом цвету. Должно быть, в одной из них и жила ныне умершая старуха. Арина все думала про ее жизнь, про ее детей. А за окном уже начинался какой-то город. Вначале пошли одно- и двухэтажные домишки, склады, а потом появились и настоящие городские дома.

В вагон вошла проводница, начала всех будить:

— Вставайте, следующая Киев!

Арина хотела было окликнуть ее, чтоб расспросить, как ехать дальше. Но пассажиры стали слезать с полок, загородили все проходы. Арина забеспокоилась, но потом решила, что узнает все, когда будет сходить с поезда.

Ребятишки тоже проснулись. Поинтересовались все трое:

— Как спалось, бабушка?!

— Спасибо, хорошо. А вам?

— Нам что, — ответила девчушка. — Экзамены снились.

— Так уж и экзамены, — улыбнулся усатый парень.

Девчушка тоже улыбнулась, но промолчала и принялась собирать постели вначале с полки мужа, а затем уже со своей. Усатый парень позатаскивал на третью полку все матрасы, отнес проводнице белье, потом вдруг поинтересовался у Арины:

— Вам дальше куда ехать?

— До Царичанки, — ответила Арина.

— А как добираться, знаете?

— Да нет, — созналась она. — Первый раз еду.

Муж девчонки, до этого молча глядевший в окно, тоже вступил в разговор:

— Это на автобусе надо до Новой Гуты.

Арина обрадовалась его словам. Вот все и обошлось. Ребята, оказывается, знают дорогу. Она стала расспрашивать поподробней, чтоб после уже никого больше не тревожить.

Но как только поезд остановился, девушка указала на усатого парня:

— Миша проводит вас. Ему по дороге.

Арина засмущалась:

— Да что вы! И так спасибо. Я доберусь.

Но усатый парень стал уверять ее:

— Нам, правда, по дороге, — и, забрав кошелку, пошел на выход.

На перроне молодые распрощались с Ариной:

— Счастливо вам погостить, бабушка!

— Вам тоже жить счастливо! — ответила она.

Молодожены юркнули куда-то в толпу, и вскоре Арина потеряла их из виду. Да и как не потеряешь, когда возле поезда столько народу. От одного вагона к другому с цветами в руках толкаются встречающие, разыскивают своих родственников, целуются, плачут. Носильщики на юрких тележках везут к вокзалу чемоданы и сумки.

Арина засмотрелась на всю эту праздничную суету и даже немного поотстала от Миши. Он подождал ее возле голубенькой будочки, где, несмотря на раннее время, продавщица уже торговала газетами и книжками. Потом повел куда-то вниз по крутым каменным ступенькам.

Придерживаясь за перила, Арина внимательно смотрела на людей, которые поднимались ей навстречу, как будто надеялась увидеть кого-нибудь знакомого. Один мужчина, и правда, показался ей похожим на сына Борисихи, Ивана. Арина остановилась. Но потом поняла, что ошиблась, отвела взгляд в сторону, стала смотреть себе под ноги. В голову снова полезли всякие путаные, ночные мысли об Илюше…

Миша вскоре вывел Арину на вокзал. Здесь людей было еще больше. Они все куда-то торопились, спешили, обминая Арину. Она обрадовалась, что у нее есть провожатый, а то сама затерялась бы в этой толчее. Просидела бы, наверное, здесь целый день, не зная, куда податься, где искать билеты, автобус. Вокзал громадный со множеством всяких картин и непонятных длиннолистых цветов в крашеных бочонках и ящиках. Вдоль стены располагается десятка два касс. И возле каждой толпился народ.

Арина вдруг вспомнила, как она вот так же стояла за билетом в Больших Сокиринцах. Сердце у нее забилось. Как там сейчас дома? Чем занимаются соседи, Борисиха? Наверное, все копается на грядках, сеет цветы. У нее вокруг дома нигде свободного места не остается. В хате тоже цветы на каждом подоконнике. На первом, который поближе к дверям, роза, потом столетник, огонек. Любит Борисиха это дело, всем раздает семена. Засевайте, говорит, пусть растут на земле цветы. Интересно, каких семян она дала Арине? Хорошо бы астры. Они цветут до самой зимы…

На привокзальной площади Миша усадил Арину в длинный красный автобус, взял билет. Вот так когда-то заботился о ней и покойный Демьян, когда они ездили в Орел. Все сам: и билет раздобыл, и место нашел. А в городе показывал, где что находится. Так и этот — все гомонит и гомонит над ухом, рассказывает, как называются улицы, остановки, долго ли еще ехать. Арине даже показалось, что и голос у Миши такой же, как у молодого Демьяна. Она слушала его, затаив дыхание. Смотрела на громадные дома, на машины, сновавшие по улицам из одного края в другой. И как-то спокойно и радостно стало Арине в этой суете и поспешности.

Город ей понравился. Много зелени. Особенно каштанов. По обе стороны улицы от них белым-бело. А из-за каштанов то там, то здесь виднеются церкви с позолоченными куполами. В таком городе, наверное, и жили бы сыновья Арины.

Вскоре Миша заторопил Арину. За окном показался небольшой двухэтажный домик, окруженный со всех сторон всевозможными автобусами и машинами. Миша помог ей выбраться на улицу. Арина начала его упрашивать, чтобы он занимался теперь уже своими делами, а она разузнает у других людей, как ехать дальше. Не было больше силы смотреть на него, слушать его голос. В каждом Мишином движении то она узнавала Демьяна, то вдруг ей начинало казаться, что перед ней живой и невредимый стоит Митя.

Но ничего у Арины не вышло. Миша побежал к кассам, потолкался немного в очереди и вскоре вернулся с билетом в руках. Ждать им пришлось совсем мало. Минут через десять по радио объявили, что начинается посадка на автобус до Новой Гуты.

Миша усадил Арину на высокое, обтянутое белым чехлом кресло. Потом подошел к шоферу, попросил:

— Бабушка до Царичанки едет. Не провезите.

— Не провезем, — пообещал тот. — Чего там!

Миша попрощался с Ариной:

— До свиданья.

— До свиданья! — ответила Арина. — Спасибо тебе!

— Не за что, — заторопился Миша. — Мне ведь по дороге. Я здесь живу, — и поспешно вышел из автобуса.

Сквозь мутное, запотевшее окно Арина в последний раз посмотрела на него. И вдруг ей снова показалось, что там, за окном, действительно стоит Митя. Арине стало до боли жалко расставаться, отпускать от себя этого парня, так похожего на Митю, и на Демьяна, и на остальных ее сыновей…

Но автобус уже пробирался по городу, часто останавливаясь на перекрестках, пропуская вперед себя низенькие проворные машины. Народ помалу рассеялся: Арина, прислушиваясь к не совсем понятному украинскому говору, волновалась теперь о том, как у нее все сложится дальше. Жалела, что забыла расспросить у ребятишек про город Вену и Ленинград. Те бы ей, конечно, рассказали, как лучше всего доехать. А теперь придется снова кого-нибудь беспокоить и самой переживать.

Автобус тем временем выехал из города. Каштаны сменились цветущими вишнями и рябинами. В селах часто попадались кусты сирени: белой, светло-голубой, синей. Земля везде была усеяна разноцветными опадающими лепестками.

Когда-то по этой земле, под вишнями и рябинами шел Тиша. Уклонись он в тот момент от пули, припади к земле — и, может быть, смерть и миновала бы его.

Но тут же и о другом подумала Арина. Раз пули отливают, значит, они должны в кого-нибудь попадать. Вместо Тиши мог погибнуть иной солдат. И теперь бы плакала его мать. А кто знает, может быть, ей горя досталось не меньше, чем Арине.

Почти возле каждого села Арина бралась за кошелку, ожидая, что это и есть Царичанка. Но автобус ехал дальше. Пассажиры дремали, откинувшись на высокие спинки. Арина уже начала бояться, что шофер забыл о ней. Она не выдержала, спросила у своей соседки, моложавой черноволосой женщины:

— Далеко ли еще до Царичанки?

— Да вы не хвылюйтесь, — ответила та. — Я скажу. — И принялась расхваливать Царичанку: — Гарнэ сэло. На барэзи Днипра.

Арина немного успокоилась. Но вскоре тревога снова заполнила ее. И уже не столько от того, что Арина боялась проехать, сколько от скорой встречи с местом, где погиб Тиша, где он похоронен вместе с другими солдатами. Наконец женщина предупредила ее:

— Зараз будэ зупынка. Збырайтэсь.

И правда, автобус остановился возле зеленого свежевыкрашенного навеса. Шофер открыл дверь, позвал Арину:

— Выходите, бабушка. Приехали.

Арина выбралась из автобуса, поблагодарила шофера и женщину. Те по-доброму улыбнулись, кивнули ей в ответ. Автобус постоял еще самую малость и отправился дальше, ныряя под громадные вербы, нависающие с двух сторон над дорогой.

Привыкая после долгой поездки к земле, Арина посмотрела вокруг. Почему-то хотелось увидеть вначале Днепр, о котором столько наслышалась и который даже приснился ей во сне. Но за вербами и цветущими садами его не было видно.

Арина пошла потихоньку вдоль улицы, надеясь расспросить у кого-нибудь встречного, где находится кладбище. Но ей долгое время никто не попадался. Оно и понятно. Время весеннее, все на работе.

А село действительно красивое, богатое. Дома все под железом и черепицею, на восемь окон. Не деревянные, правда, но зато аккуратные, беленькие. И возле каждого сад, вербы. Здесь только и жить.

Наконец Арина увидела подводу. Пожилой уже мужчина в сереньком выгоревшем пиджаке тихо покрикивал на коня, придерживая укороченной беспалой рукой два бидона, гремевших на возе. Арина спросила у него про кладбище. Мужчина остановил коня, рассказал, как надо пройти, и хотел уже было ехать дальше, но вдруг поинтересовался, зачем это Арине понадобилось в такое раннее время идти на кладбище.

Она рассказала все, как есть. Тогда мужчина снова натянул вожжи и, мешая русские и украинские слова, пригласил Арину:

— Сидайтэ! У нас памятник на берегу Днепра. Нам по дороге.

Арина взобралась на телегу. Мужчина причмокнул на коня, стал расспрашивать:

— Издалека?

— Издалека, — ответила Арина. — Из Орловщины.

— Знаю, — начал закуривать мужчина. — Воевал там.

Они свернули в один из тенистых переулков. Мужчина все рассказывал о Понырях, о Прохоровке и еще о разных местах под Орлом и Курском, где ему пришлось воевать и где его так нескладно ранило в руку. Слышал он и о Больших Сокиринцах, но самому там бывать не довелось.

Но вот мужчина перестал рассказывать и показал рукою на блеснувшую из-за деревьев речку:

— Днипро.

Арина встрепенулась, подняла голову. Так вот, оказывается, какой Днепр! Еще шире, еще светлее, чем причудился ей во сне. Она долго смотрела на чистую, тихую гладь реки, на луга, раскинувшиеся до самого горизонта. И вдруг увидела на берегу под зелеными вербами памятник. Солдат с автоматом в руках звал откуда-то из-за Царичанки на другую сторону реки своих товарищей.

Мужчина остановил коня, ловко подцепил локтем беспалой руки Аринину кошелку. Потом завязал за колесо вожжи и повел Арину к памятнику.

Чем ближе они подходили к нему, тем сильнее билось у Арины сердце. Она не сдержалась, заплакала. Мужчина не успокаивал ее, молча шел рядом.

Вокруг памятника стояла серебряная ограда с красной звездой на калитке. А за оградой на небольшой клумбе уже начинали пробиваться посеянные недавно цветы.

Арина попросила мужчину прочитать длинный список, золотыми буквами написанный на камне.

Мужчина откашлялся, стал читать, останавливаясь после каждой фамилии. Арина не торопила его. Вслушиваясь в имена погибших вместе с Тишей солдат, думала о том, какими они были при жизни: молодыми или уже в летах, кто у них остался дома?

Наконец мужчина замолчал. Арина удивилась, что Тишиной фамилии в списке нет. Она попросила перечитать список еще раз, решив, что она просто не расслышала ее. А может, и мужчина как пропустил, заторопился.

Но фамилии Захаров все равно не было. Мужчина начал расспрашивать у Арины, точно ли она знает, что ее сын погиб в Царичанке. Арина кивнула ему головой, достала из платочка извещение. Мужчина молча прочитал его, потом присел на лавочке возле ограды, закурил.

Арина ждала от него какого-нибудь пояснения, но мужчина все курил и курил, казалось совсем забыв о ней. И лишь немного погодя он заговорил глухо и сдержанно:

— Днипро здесь форсировали. Река широкая, перебраться через нее трудно. Да еще под огнем. Многие погибли. Прислали, конечно, что похоронены в Царичанке, а так…

Арина вдруг поняла, о чем не досказывает мужчина, хотя и не верилось, что ее Тиша мог утонуть в этой чистой спокойной реке. Да и как можно было поверить! Ведь вырос Тиша возле воды. Плавал не хуже других. Бывало, возьмет его Арина с собой на речку стирать белье, а он в одну минуту переплывет саженками Сокиринку и уже кричит что-нибудь с другого берега.

Но это там было, а здесь, должно быть, ранило его где-нибудь на середине и не хватило у Тиши сил.

Широкая река Днепр. Вода у нее студеная, быстрая. Возле берега растет лоза, а над лозою белые лилии, кувшинки и еще разные водяные цветы. А на том берегу виднеются такие же, как и в Царичанке хаты, цветут сады.

И вдруг Арине как-то совсем некстати снова вспомнилась умершая старуха. Ее, наверное, сейчас уже хоронят. Впереди несут хоругви, венки. Потом идет священник и певчие. А позади сын в военном, измятом после дороги мундире. Арина не могла понять, почему ей все это вспомнилось. Но все равно на минуту ей стало легче от совсем посторонней, несвоевременной мысли. И за эту минуту Арина успела привыкнуть к новому, никак уже нежданно навалившемуся на нее горю.

Арина поглядела еще раз на солдата, который все так же терпеливо звал на другую сторону Днепра товарищей, потом на мужчину, молча сидевшего на лавочке, вздохнула и, уже собираясь в дорогу, может быть, еще в более дальнюю и трудную, начала расспрашивать про город Вену.

Мужчина ответил ей как-то виновато, растерянно:

— За границею это. Не пустят вас туда…

Арина ему не поверила. Как же так! Ведь Митя там погиб. Почему же не пустят?!

Но мужчина, все время перебирая в здоровой руке подобранную возле ограды ветку, продолжал:

— Разрешение туда особое нужно. А где его брать, я и сам толком не знаю.

Скорбные, горестные мысли заполонили Арине голову. Что ж это выходит?! Тишиной могилы нет, Илюшина тоже бог знает где, а к Митиной ее не пустят… Но, может, мужчина еще и ошибся, может, до города Вены можно доехать так же, как и до Киева, стоит только взять билет? Арина начала перебирать в памяти Митины письма, надеясь найти в них ответ. Вспомнила одно из последних, суровое, сдержанное:

«Ты, мать, не сердись, что пишу редко. Все время наступаем. За 17 суток прошли с боями 650 километров. Я проехал всю Белоруссию, Латвию, Литву и сейчас нахожусь на границе с Германией. Ожидаем приказа товарища Сталина о дальнейшем наступлении. Будем бить врага на его земле.

Узнал из твоего письма, что погибли Тихон и Илья. Что ж, мать, война никого не щадит! Может быть, и я погибну, но победа будет за нами и скоро.

Желаю тебе счастья и здоровья,

твой сын

Дмитрий Захаров».

13 сентября 1944 года.

Сколько раз перечитывала Арина вместе с Борисихой и это письмо, и извещение о Митиной смерти, но никогда ей не приходило в голову, что раз он погиб за границей, то, значит, нельзя поехать к нему, посмотреть на могилу, попрощаться перед своей скорой смертью. Знала бы она это раньше, может, и добилась бы разрешения, узнала бы у людей, где его берут. А теперь, конечно, уже поздно. Больше, как до осени, Арине не дожить…

Мужчина, все еще куривший на лавочке, поднялся:

— Мне пора ехать. Доярки будут ругаться.

— Езжай, сынок, — не стала его удерживать Арина.

Раз надо человеку, значит, надо. Да и что он ей теперь поможет…

Мужчина пошел к подводе, долго развязывал вожжи, наконец прикрикнул на коня и скрылся за вербами, все так же придерживая раненой рукою бидоны.

Арина осталась одна. Посидела еще несколько минут на лавочке. Но уже ни о чем не думала, а просто глядела на Днепр, на кувшинки, на прибрежные камыши и лозы. Потом достала из кошелки семена, посеяла немного на клумбе поверх взошедших любистка и мяты. А остальные бросила в быструю днепровскую воду.

Может, прибьет их где-нибудь к берегу и вскоре зацветут над водою, над могилами погибших вместе с Тишей солдат красные маки, бессмертники или гвоздики…

И вдруг Арина подумала, что все-таки не должно такого быть, чтоб ее не пустили к Мите. Надо только расспросить у знающих людей, в какой стороне находится эта Вена? Вот съездит она домой, переговорит обо всем с Борисихой. Та напишет ей прошение в сельсовет или еще куда… Арина дождется ответа, а потом снова соберется в дорогу. Может, еще и не поздно, может, она и успеет еще побывать и у Мити до осени…

Дети войны

Повествование в очерках

НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ДЕДА…

Дом деда Игната, построенный из толстых обрезных бревен, стоял напротив нашей старой, осевшей почти по самые окна в землю хаты. Пристроившись на лавочке возле забора, мы с сестрой Тасей могли ежедневно наблюдать, как дед Игнат, высокий и не по-стариковски стройный, выходит поутру на резное крылечко, закрывает дверь замысловатым винтовым замком, потом выносит из повети сеть и, ловко придерживая ее на плече длинным рыбацким веслом, пробирается огородами к речке. Солнце играет, блестит на его яловых, хорошо промазанных дегтем сапогах, серебрит и без того серебряную дедову бороду.

Через час-другой дед возвращается назад. Походка его стала размеренней, тяжелее, поскольку мокрая сеть с пойманной рыбой полуторапудовым своим весом давит ему на плечи, пытаясь пригнуть к земле. Но дед не поддается ей, идет прямо и твердо, лишь чуть наклонив голову влево, чтоб берестяные поплавки и свинцовые грузила не терли ему шею и бороду.

Иногда дед возвращается через наш двор. Матери, которая открывает ему ворота, он заговорщицки, хитровато улыбаясь, наказывает:

— Возьми там, под кустиком, егоза. Оставил для вас.

— Спасибо, — отвечает мать, нисколько не обижаясь за такое обращение.

Для деда Игната она действительно егоза. Ей нет еще и тридцати, хотя она мать двоих детей и директор нашей семилетней школы.

Проводив деда, мы торопимся с матерью в конец огорода, где у нас растет громадный лозовый куст, и находим там ловко нанизанную на ошкуренный прутик рыбу: щуку килограмма на полтора-два, пару линей, широкогрудого карася и до десятка красноперок. Прикрыв весь этот улов морковною ботвой или лозовыми ветками, чтоб кто-нибудь не увидел и не передал бабке Акулине, мы несем его домой, довольные и веселые.

Мать тут же принимается чистить рыбу, а мы с Тасей, воюя с котом Мурчиком, который норовит утащить красноперку, дожидаемся, когда она отдаст нам рыбные пузыри, чтоб, положив их на крылечко, звучно хлопнуть по ним голою пяткою.

Потом мы едим жареную рыбу, горячую обвалянную в ржаной муке, чуть-чуть пахнущую речкой, льняным маслом и еще, кажется, дедом. Мы глядим в окошко и видим, как он развешивает у себя во дворе сеть, как о чем-то переговаривается с бабкой Акулиной, маленькой молчаливой старухой, родившей ему пятерых сыновей: Трофима, Андрея, Василия, Алексеи и Дмитрия. Мы с Тасей знаем одного Трофима. Он иногда приходит к своему отцу, чаще всего подвыпивший и шумливый. Остальных мы знать не можем, поскольку все они погибли на фронте. Мы лишь смутно помним разговоры о том, как год или полтора тому назад к деду вдруг зашел какой-то мужчина в полувоенной форме и стал рассказывать, что будто бы он лежал в госпитале с его сыном Алексеем и что Алексей, хотя и тяжело ранен, но скоро поправится и приедет домой. Дед на радостях одарил мужчину, принесшего такую счастливую весть, чем мог: салом, венком лука, банкою меда и еще, кажется, деньгами — и стал ждать возвращения сына. Но вскоре обнаружилось, что все это обман. Мужчина, оказавшийся обыкновенным бродягой, которых много тогда ходило по деревням, узнал у кого-то о дедовом горе и заявился к нему в надежде разжиться едою и деньгами. Когда обман раскрылся, дед, говорят, не выдержал и заплакал…

После завтрака мы опять-таки отправляемся к деду Игнату. У него в повети стоит хитроумная ножная ступа, в которой дед по-соседски разрешает матери толочь просо для каши. У нас тоже есть ступа, но обыкновенная, ручная с дубовым тяжеленным толкачом. Ее давным-давно вырубил из сосновой колоды наш прадед Логвин, которого не только мы с сестрой, но даже мать хорошо не помнит. Ступу отдали в приданое бабке Марье, и она всегда этим очень гордилась, поскольку у нее было еще семь сестер, и ступа могла достаться в приданое любой из них. За долгие годы ступа, как говорят у нас, вытолклась внутри, будто отполировалась, но от этого толочь в ней просо ничуть не легче. Тяжелый это, медленный труд, который в крестьянской жизни по тяжести идет вслед за косовицей и молотьбой. После, повзрослев, я тоже немало попотел над этой ступой, добывая себе желанную пшенную кашу.

Иное дело — ступа ножная. Она чем-то напоминает нынешние детские качели, выструганные из длинной широкой доски. С одной стороны этих качелей приделан коротенький толкач, а с другой обрубок рельса или просто камень. Становишься посередине доски, закрепленной на двух опорах обыкновенным шкворнем, и, медленно раскачиваясь, начинаешь ударять толкачом в ступу, куда уже засыпано хорошо просушенное в печи и чуть взбрызнутое водою просо.

Ножная ступа на нашей улице есть только у деда Игната, и он не всегда и не каждому разрешает ею пользоваться. Но нам дед почти никогда не отказывает…

Пока мать налаживает ступу, мы с Тасей обследуем дедов двор. Он широкий, просторный, весь заросший муражком и паляничками. В правом его углу, выходя одной стороной на улицу, стоит рубленый сарай. Заглянув в дверную щелку, мы видим, как там копошится, хрюкает над дубовым корытом здоровенный рябой кабан. Учуяв нас, он поднимает голову, угрожающе бьется пятачком о дверь, повизгивает. Мы с опаской отходим в сторону и не столько потому, что боимся кабана, сколько страшась бабки Акулины, которая может выглянуть сейчас во двор и изругать нас, чтоб мы зазря кабана на дразнили. А потом матери за нас будет стыдно…

Мы обследуем двор дальше. Рядом с сараем стоит, держится на двух подсохах, будто на корабельных мачтах, высокая клуня. Глинобитным, чисто подметенным током она разделяется на две части: левую, где аккуратно сложенные, дожидаются молотьбы ржаные снопы, и правую, где живут у деда Игната куры. Они у него особой голландской породы, темно-коричневые, грузные. Широкий трехугольный гребешок у петуха не свисает на сторону, а держится ровно, торчком, лишь изредка вздрагивая, когда петух, поднявшись на жердочке, начинает воинственно, громогласно кукарекать. От его крика из-под крыши, из темных запыленных гнезд срываются ласточки и сквозь специально для них проделанную в воротах дырку уносятся на улицу.

Дедова клуня для нас особенно интересна и заманчива, поскольку своей клуни у нас нет (то ли ее не было совсем, то ли она сгорела во время войны), и теперь каждый год дед ненадолго пускает нас к себе. В закуте рядом с его снопами лежит и наш урожай — две с половиной копы ржи. Мы знаем, что через несколько дней мать, захватив нас с собой, придет сюда молотить ее. Забравшись высоко на снопы, мы с Тасей будем сидеть на разостланной попоне и, наблюдая за ласточками, слушать, как мать без устали стучит и стучит цепом.

Где-нибудь в половине дня заглянет в клуню дед Игнат, держа в каждой руке по два яблока любимого нашего августовского сорта — житницы. Два яблока он протягивает нам на верхотуру, а два других бледно-розовых, чуть лопнувших возле корешка отдает матери, обязательно при этом подшутив над ее молотьбою:

— Цопаешь, егоза?

— Цопаю, — принимая от него яблоки, отвечает мать.

— Ну отдохни малость.

— Да некогда, — не соглашается мать.

— А ты через некогда…

Дед забирает у матери цеп и, поплевав на руки, начинает молотить сам. Удары у него крепче, звучней. Все-таки, несмотря на свой почти семидесятилетний возраст, в руках у деда хранится немало еще мужской силы и ловкости.

Отдыхая, мать на несколько минут присядет на маленькой сосновой колодочке, обязательной в любой клуне, потому что с нее очень удобно веять зерно, а потом выйдет во двор, чтоб съесть яблоко. В клуне ничего есть нельзя. Иначе, если верить деду, в ней могут завестись мыши. Мы тоже, пока дед в клуне, своих яблок не трогаем. Ведь он, заметив наше непослушание, может их в следующий раз и не принести, а то и вовсе не пустит нас в клуню…

Мать съест только одно яблоко. Это мы знаем точно. А другое обязательно отдаст нам, и мы с сестрой по-честному разделим его надвое…

Но все это будет через несколько дней, а сегодня мы просто обследуем дедов двор. От клуни мы поворачиваем чуть назад к крыльцу дома, потому что дальше нам преграждает путь злой-презлой пес Валет. И хотя он сейчас коротко привязан к просторной, чем-то даже похожей на дедов дом будке, все равно страшно — вдруг сорвется. Пес этот какой-то охотничьей породы: вислоухий, черный, с двумя-тремя белыми отметинами на шее и задних лапах. По нашим понятиям, такими бывают особенно страшные и злые белошеие волки. Валету, наверное, не полагалось бы сидеть на цепи, тем более что дед Игнат в осеннюю и зимнюю пору любит поохотиться и, конечно же, кое-что в собаках понимает. Но в деревенской жизни редко кто держит собаку только для охоты, она обязана нести и другую службу: охранять двор, сад. На Валета дед не жалуется — он свою службу знает. В обычные дни, когда во дворе нет никого постороннего, он носится на длинной цепи по проволоке, натянутой между поветью и воротами, и лает на любого, кто приближается к дедовой усадьбе. До тропинки, ведущей от калитки к крыльцу, он, понятно, не достает, но все равно, если случается, что в такие дни мать посылает меня к деду Игнату за фунтом хлеба, за сковородкой или за безменом, я боязливо жмусь к стенке дома, потому что Валет, пытаясь дотянуться до меня, неистово рвет цепь, встает на задние лапы и заходится в пронзительном несмолкаемом лае.

Благополучно миновав Валета, мы оказываемся в закутке дедова двора, который выходит в сад. Здесь дед Игнат хранит свои рыбацкие снасти. На невысоком заборе обычно сушится сеть или даже невод, насколько я знаю, единственный на всю деревню. В углу ровно сложенные друг на дружку дожидаются своего часа вентеря, или по-нашему, по-дедовски — жаки. На стене дома, каждый на своем месте, висят переметы, дорожки, блесны. Тут же прислоненные к крыльцу стоят самых разных размеров удочки и весла, грозно блестят на солнце отточенными зубьями ости. Любопытно нам посмотреть и на кошару, предназначенную для ловли рыбы в затянутых водорослями озерах, и на лозовую комлю, которой дед ловит по неглубоким илистым местам вьюнов. Но больше всего нас удивляет брохало — осиновый, почти пятиметровый шест с широким, похожим на пастушью дудку раструбом на конце. Этим брохалом дед загоняет в сеть рыбу. Мы не раз видели, как он короткими выверенными ударами погружает его глубоко в воду, и оно действительно «брохает», издает гулкий, далеко слышимый звук, которого так боится рыба.

Мать размеренно и тяжело стучит в повети ступой, а мы, как следует изучив рыбацкие снасти, движемся к калитке, ведущей в сад. Он манит нас необычными янтарно-желтыми сливами, каких ни у кого больше в селе нет, всевозможными сортами яблок и груш, малиновыми зарослями и, конечно же, медом. В саду у деда Игната стоит невысокий крытый соломою омшаник, а вокруг него на земле и высоко-высоко на деревьях с десяток ульев. Дед Игнат, который в это время, случается, хлопочет возле ульев, завидев нас, снимает с лица металлическую сетку, защищающую его от пчел, и зовет нас:

— Если руки чистые, идите сюда.

Мы с недоверием оглядываем свои руки, но все-таки движемся к омшанику — очень уж заманчиво дедово предложение. Правда, этот поход может закончиться печально — пчелы не очень-то любят, когда их беспокоит кто-либо посторонний. Хотя какие мы посторонние, мы — свои! Дед успокаивает нас, ободряет:

— Да вы не бойтесь, они не тронут.

Мы как будто не боимся, подходим поближе, но потом неподвижно застываем на тропинке, вспоминая дедовы и материны наказы — главное, от пчелы не убегать. Она ведь понимает все по-своему — раз человек бежит от нее, значит, в чем-то виноват.

Зато как награждаются наши переживания и страхи. Дед на минуту заходит в омшаник и выносит оттуда в черепяной миске несколько кусочков меда в сотах. Тася, как старшая, берет эту миску в руки, мы дружно говорим «спасибо» и уже готовы поскорей юркнуть в поветь к матери, чтоб похвастать лакомством. Но дед нас останавливает:

— Попросите у бабки Акулины хлеба.

Это, конечно, в наши расчеты не входило. Бабку Акулину мы побаиваемся, и не столько, кажется, за ее строгость, сколько за тяжелое, длящееся иногда часами и пока непонятное для нас молчание… Но деваться некуда — ослушаться деда никак нельзя.

Тася ставит миску на крылечко, заботливо по-женски прикрыв ее сорванным лопухом, и мы проникаем в сени. Чего здесь только нет! В двух самодельных шкафчиках хранятся всевозможные приправы и варенья, на стенках висят решета и восковые рамки для ульев, особо покоится возле двери на крючке кантер — здоровенный безмен, на котором можно взвесить все, что угодно, даже пуда два сена. Но что там кантер! Под самыми стропилами на толстой цепи едва заметно раскачиваются от сквозняка диковинные весы. Две тарелки на них, будто на коромыслах, держатся на цепях чуть потоньше, а между этими цепями, между тарелками, уравновешивая и успокаивая их, ходит полукругом медная стрелка. Когда к деду приходят покупатели за медом, яблоками или рыбой, он опускает весы пониже и без обмана взвешивает на них нужный товар. Для этого у него есть множество гирь, начиная от самой маленькой, пятидесятиграммовой, и заканчивая большущей, похожей на грушу, — пудовой. Сейчас все гири, словно выводок грибов, стоят на полу на чистой подстилке. Нам хочется их потрогать руками, а может, даже поиграть, но боязно, вдруг, заслышав наши разговоры, выглянет бабка Акулина, и тогда нам будет худо. Поэтому гири мы не трогаем, обходим их стороной, но не можем удержаться и заглядываем еще в одну, самую таинственную дверь, которая ведет в кладовку. Там у деда стоят закрома, засеки, в любую пору доверху наполненные мукой, рожью, просом; на специально кованых крючьях висят окорока, которые дед Игнат сам коптит на хвойном дыму в неглубокой яме; здесь же дед хранит мед, сушеные яблоки и груши, целые связки грибов. Все самые хорошие запахи: медовые, грибные, яблочные смешались в сенях и в кладовке у деда Игната. Тут можно бы стоять целыми часами, но нам пора отправляться к бабке Акулине.

С трудом открыв тяжелую, обитую для тепла ржаной соломою дверь, мы наконец оказываемся в доме. Бабка Акулина, оторвавшись от какого-либо дела, спрашивает нас:

— Вам чего, внучата?

— Дед просил хлеба, — идем мы на небольшую хитрость.

— И много?

— Два куска, — переглянувшись, отвечаем мы.

Бабка Акулина, понимая, конечно, нашу хитрость, достает из шухлядки сделанный из старой косы, длинный и широкий нож и отрезает нам от круглой темно-коричневой буханки две коврижки хлеба. Пока она этим занимается, не торопясь и даже как бы чуть-чуть величественно (все-таки в руках у нее не что-нибудь, а хлеб), мы, стоя у порога, осматриваем дедову хату. На первый взгляд все в ней, как и в любом другом крестьянском доме: справа в углу стоит русская печка с лежанкой и обычным для наших мест поликом в пять-шесть досок, на котором удобно и не жарко спать в летнее время. С левой стороны едва ли не полкомнаты занимает стол, всегда накрытый льняной вышитой скатертью, а рядом с ним по-под стеною широкая лавка с двумя ведрами воды на ней. Над столом в красном углу висят несколько икон и на длинной латунной цепочке лампадка, которая всегда по праздникам горит неярким трепетным пламенем. Полстены между печью и столом занимает двустворчатая дверь, ведущая еще в одну небольшую продолговатую комнату. Там тоже все для нас знакомо, привычно для глаза: резная деревянная кровать, широколистый, достающий до самого потолка фикус, гнутые венские стулья, рамка на стене с фотографиями.

Но если приглядеться повнимательней, то нетрудно обнаружить, что в дедовой хате все во многом отличается от других крестьянских домов. Во-первых, полы. В большинстве домов на нашей улице они глинобитные, холодные. У деда же полы деревянные, из широких, почти полуметровых досок. Во-вторых, окна. Мало того, что для красоты они вверху сделаны полукругом, так еще и окаймлены наличниками, на которых одна за другой бегут четыре дорожки: три узенькие по краям и одна широкая, будто борозда, посередине. У нас таких наличников нет… Все самые привычные деревенские вещи выглядят в дедовом доме как-то основательней, крепче: и печка, и стол, и двенадцатилинейная подвешенная под потолком лампа, и ухваты, и даже откормленный на рыбе кот Васька расхаживает по комнате вальяжней и тверже, чем наш Мурчик.

— Берите, внучата, — подает нам хлеб бабка Акулина.

Мы опять заученно говорим «спасибо» и, очарованные дедовым домом, мчимся к матери в поветь.

Хорошо нам сидеть в повети на порожке, есть с черным ржаным хлебом мед в сотах, смотреть, как мать весело, совсем не по-взрослому раскачиваясь на ступе-качалке, толчет золотистое сыпучее просо. Хорошо, наверное, и матери глядеть на нас, своих, пусть и маленьких, но надежных и верных помощников…

Пройдет час-другой, и мы, передохнув самую малость, отправляемся с матерью на луг, на другую сторону речки Снови за щавелем, смородиной или по траву для теленка. И опять нам не обойтись без деда Игната…

У нас нет лодки. Вернее, она есть, но с тех пор как несколько лет назад умер наш родной дед Александр Михайлович, она, рассохшаяся и старая, доживает свои последние дни возле сарая. Играя, мы иногда забираемся под нее, гремим заржавевшей цепью, перестукиваемся друг с дружкой, кричим, и она отвечает нам гулким, но уже неживым эхом.

У деда же Игната лодок целых две. Одна маленькая, остроносая с узенькими бортами — рыбацкая, которую дед, конечно, никому не дает; и другая — громадная, тупорылая. На ней можно перевезти с того берега и вязанку лозы, и пуда три-четыре сена, и во время косовицы почти десять человек косарей.

Мы берем у деда ключ от этой лодки и направляемся к речке. Мать, ловко захлестнув на запястье сирицовый ремешок, несет ключ, а мы — весло. Каждый раз нам, понятно, хочется заполучить у деда длинное рыбацкое весло с поперечинкой на конце черенка, но он нам всегда вручает широкогрудое, коротенькое, сделанное специально для бабки Акулины. Мать, правда, от этого расстраивается не очень. Она даже говорит, что править на большой лодке таким веслом лучше: оно загребает много воды и, когда «завесливаешь», не дает лодке разворачиваться по течению. А нам чуть-чуть обидно: все-таки рыбацкое весло — есть рыбацкое…

Интересно и красиво называются у нас на лугу места по одну и по другую сторону речки: Цыганский берег, Колодное, Наспище, Раздоры, Маковое, Проездка. Если мы едем за щавелем или дикой смородиной, то мать правит лодку мимо полуразрушенной плотины на Колодное, а если по траву, то она поворачивает в дальние Велико-Щимельские луга, в Наспище и Маковое. Нам это все понятно. Ведь на ближних займищанских лугах можно нарваться на объездчика Артюшевского, самого грозного и строгого человека в селе, а на дальних Велико-Щимельских нам вольготно и привольно, поскольку объездчиком здесь дед Игнат, здесь его, неподвластные Артюшевскому владения.

Дед службу свою тоже, конечно, несет исправно. На лугу у него и летом, и зимой всегда порядок. Но для нас у деда небольшое послабление. Летом мы можем нажать где-нибудь под кустами травы-гусятника, молодого камыша или густо опутавшей лозовые заросли повилики, которую в наших краях, не знаю уж почему, но зовут березкой. Зимою же в самые лютые морозы, когда случается, что сена у нас в сарае ни охапки, дед Игнат, понимая нашу беду, со вздохом говорит матери:

— Как стемнеет, съездь на Маковье, набери санки.

— Из какого стога? — осторожно, боясь, что дед вдруг передумает, спрашивает мать.

— Из того, что под горою. Только аккуратно.

— Хорошо, — обещает мать. — А санки дадите?

— Дам, егоза, — добреет дед, — куда от тебя денешься?

Мать, целый день выходившая по селу в надежде купить у мужиков сена, улыбается, обнимает нас за плечи. Теперь, если нынешняя ночная поездка удастся, у нее в запасе будет еще несколько дней, и за эти дни она уж, конечно, с кем-нибудь насчет сена договорится.

Мы все с нетерпением ждем вечера. Мать загодя привозит от деда Игната дубовые с широко раскинутыми билами санки. На таких санках два здоровых мужика могут привезти за один раз пудов десять сена. Но мы рассчитываем пуда на три — мать у нас, хоть и сильная, но все-таки женщина. Это мы понимаем.

Часов в семь, как только стемнеет, мать начинает собираться в дорогу: надевает фуфайку, теплый, но не тяжелый платок, умело, по-солдатски, наматывает байковые портянки. Мы тоже тут как тут. Достаем специально просушенные для этого на лежанке рукавицы, натягиваем на ноги латаные-перелатаные бурки с галошами-бахилами, кладем в карман по куску хлеба.

— Вы куда? — останавливает нас вначале мать.

— С тобой.

— А ну марш спать!

— Не-е, — дружно защищаемся мы и не уходим, зная, что мать в конце концов нас все равно возьмет с собой. На холодном темном лугу ей с нами все-таки не так одиноко и страшно.

Подпоясавшись бечевками и ремешками, мы выходим во двор, в последний раз осматриваем санки, проверяем, все ли взяли. А взять нужно многое: вилы, толстую конопляную веревку, рубель, дубовый крючок, которым очень удобно скубти из осевшего, слежавшегося стога сено. Все это тоже, за исключением вил, конечно, дедово.

Вначале мы едем улицей, заснеженной, морозной, лишь чуть-чуть освещаемой неярким сиянием керосиновых ламп в домах да зимними звездами, которые высоко, недоступно горят над нашими головами. В селе по дороге нам никто не встречается. Мы радуемся этому. Все-таки лучше, если мы проедем сейчас по улице незамеченными…

Возле церкви мы сворачиваем к речке и весело ступаем на твердый, будто каменный лед. Сани легко, кажется, сами собой бегут по скользкой, выдутой ветрами пойме, потом чуть тяжелеют на снежной дороге, по которой возят из-за речки сено на лошадях и волах.

— Садитесь, — неожиданно приостанавливается мать.

Мы наперебой кидаемся в санки, усаживаемся рядком на плетенной из лозовых прутьев подстилке, крепко держимся за билы. Мать для начала делает два-три неторопливых шага, словно проверяя, не свалимся ли мы на снег, а потом разгоняет санки все быстрей и быстрей. Они раскачиваются из стороны в сторону, убаюкивают нас своим скрипом и пением. На лугу тихо и студено. Лишь изредка слышно, как где-то вдруг лопнет от сильного мороза льдина и как в следующее мгновение трещина в палец толщиной, словно змейка, побежит наперерез дороге. Но нам ничего сейчас не страшно: ни темноты, ни мороза, ни гулких разрывов льда, потому что рядом с нами мать. Мы с Тасей сидим в обнимку на заиндевевших санях, уже полусонные, грызем захваченный с собою хлеб и смотрим на мать, наверное, еще до конца не понимая, какая она все-таки у нас хорошая и любимая…

Возле указанного дедом стога мы останавливаемся и, стараясь не очень наследить, начинаем скубти сено: мать крючком, а мы руками. Оно такое холодное и жесткое, что это чувствуется даже сквозь рукавицы. Силы наши еще очень слабые, и мы каждый раз вытаскиваем из стога всего по тоненькой косичке осоки, гусятника или овсяницы. Но матери все равно с нами веселей и легче. Она все время хвалит нас, называет своими помощниками, говорит, что одна ни за что бы в этой поездке не справилась.

Наконец сани уложены. Мать становится впереди, а мы изо всей силы толкаем их сзади. Обратный путь самый тяжелый и опасный. Перебравшись через речку, мы ехать улицей не рискуем — вдруг Артюшевский будет возвращаться из сельсовета или из колхозной конторы, — и тогда несдобровать ни нам, ни деду Игнату. Поэтому мы направляемся домой огородами по глубокому, нетореному снегу. Мать часто останавливается отдохнуть, беспокоится за нас — не сильно ли мы устали. Но нам ничего, щеки наши горят на морозе, носы хлюпают, мы готовы ехать дальше, тем более, что уже видно окошко нашего дома, чуть освещенное огоньком низко подкрученной лампы.

Бесшумно заезжаем мы во двор, затаскиваем сено в сарай и, по-взрослому отряхнув рукавицы, идем в жарко натопленную хату. Мать сразу отправляет нас на печь, подает по чашке молока, а потом, захватив толстую коричневую книгу, присаживается рядом и, немного растягивая слова, начинает читать нам сказки про Покатигорошка, про Змея Горыныча с тремя головами, про семь сестер-лебедей. Мы засыпаем под ее тихий, ласковый голос, и, наверное, нам снится подземное царство, ключевая вода, гуси-лебеди, а еще, конечно, занесенные снегом стога на заиндевевшем ночном лугу. Как жаль, что сейчас эти детские сны забылись…

Рано поутру заходит к нам дед Игнат в черном полушубке, отороченном сизоватой овчиной, в лисьей шапке, в неизменных своих яловых сапогах.

— Ну как, егоза? — чуть настороженно спрашивает он.

— Да вроде бы никто не заметил, — отвечает мать.

Дед присаживается на табуретке рядом со столом, прячет за пояс шерстяные собственноручно связанные рукавицы, долго смотрит в окошко на огород, где едва виднеются занесенные ночною вьюгою наши следы. Это его, кажется, немного успокаивает, он снимает шапку, тем самым как бы давая понять, что намерен сегодня посидеть у нас подольше.

Я тут же слезаю с печки, достаю бабушкин костяной гребешок и, примостившись у деда на коленях, начинаю расчесывать его бороду, покрытую капельками воды от только что растаявшего снега. Дед, несмотря на свою суровость, это баловство мне прощает. Он придерживает меня за плечи, изредка гладит по голове тяжелой, привыкшей к работе рукою и, наверное, что-нибудь говорит, может быть, похваливает, удивляясь, как я за зиму вырос. От деда пахнет овчиною, воском, он широко улыбается в ответ на мой неуемный лепет, и тогда я вижу, какие у деда крепкие, как чесночины, зубы.

Иногда дед в такие минуты достает из кармана заячий хвостик, раз-другой проводит им по моим щекам и отдает насовсем. Дед Игнат — охотник. В зимнюю пору, зажав ружье-двустволку под мышкой, он часто бродит вместе с Валетом по окрестным лесам на самодельных кленовых лыжах. Домой дед редко возвращается без добычи — охотник он отменный. Да и Валет, истосковавшись за лето на цепи, службу свою знает…

— Ну хватит, — наконец прерывает дед мое баловство и, по-своему огладив бороду, собирается уходить.

Мать провожает его до двери, терпеливо выслушивает наставления, что в следующем году надо насчет сена договариваться с Железняком — так жить не годится.

Зима постепенно проходит. Для нас в общем-то не такая уж и страшная, а для матери тяжелая и почти бесконечная, потому что ей каждый день нужно помнить и о сене, и о дровах, и о том, чтоб мы были одеты-обуты не хуже других детей.

С первыми майскими днями корову мы выгоняем на луг в стадо, с дровами тоже становится полегче. Мать веселеет, часто берет нас на пойму, подступившую к самым огородам, рвать аир. Если его вырвать возле самого корешка, а потом умело расщепить, то в самой середине обнаружится бледно-зеленая, похожая на лезвие от перочинного ножика полоска. Она вкусная-превкусная, особенно когда обмакнешь ее в соль.

Набрав аира целую охапку, мы сидим где-нибудь на пригорке, лакомимся первой весенней зеленью, смотрим, как дед Игнат ездит по пойме на лодке, еще, конечно, не рыбачит, а лишь примеряется, пробует лодку и сплетенные за зиму новые снасти. Иногда он пристает к берегу, высоко, чтоб не унесло водою, подтягивает лодку и останавливается возле нас.

— Железняк обещался на днях заехать, поговори, — напоминает он матери о нашей зимней маете с сеном.

— Поговорю, — обещает мать, хотя мы чувствуем, что ей сейчас совсем не хочется думать ни о каком сене. Она радуется яркому майскому дню, цветению яблонь и груш, вспаханному огороду, а еще тому, что мы пережили зиму, почти не болея.

Но все равно, кроме матери, у нас о сене или о дровах больше думать некому, и она еще загодя начинает готовиться к приезду Железняка, председателя Велико-Щимельского колхоза: выпекает новый хлеб, приносит из магазина бутылку водки.

Дед Игнат с Железняком в дружбе и, кажется, даже в большей, чем со своим внуком Василём Трофимовичем, который председательствует в нашем колхозе имени Петровского. Оно и ясно. Василь Трофимович для деда Игната прежде всего внук, Василь, его иногда можно и пожурить, можно сказать ему крепкое дедовское слово. А Железняк — иное дело. Дед подчиняется ему, состоит у него на службе. Поэтому он обихаживает и привечает Железняка по-особому.

Через день-другой Железняк действительно появляется возле дедового дома на телеге или верхом на приземистом лосняще-черном жеребце. Недолго о чем-то переговорив с дедом во дворе, они направляются к нам.

Заранее предупрежденные матерью, мы прячемся на печи, но как только гости заходят в дом, свешиваем свои любопытные головы из-за коменка. Нам, конечно, не столько интересно послушать беседу, сколько посмотреть на Железняка. Высокий, широкоплечий, в солдатской много раз стиранной гимнастерке, он садится на лавке возле окна, сворачивает папиросу из пахучего, крупно нарубленного табака-самосада. Лавка под ним скрипит и качается. Нам кажется, что ножки у нее вот-вот разъедутся по сторонам, как у новорожденного теленка, и она не выдержит тяжелого и грузного тела Железняка.

Мать суетится возле стола, выставляет закуски, водку. Но дед Игнат рассудительно прерывает это ее занятие:

— Ты сперва договорись с человеком.

Мать присаживается на табуретке возле столба, которым подперта в нашем доме перекладина, лопнувшая в сорок третьем году во время бомбежки, и начинает договариваться.

Нам этот немудреный договор в общем-то ясен. Осенью мать сдаст по контрактации теленка не в свой колхоз, а Железняку. Разницы тут особой вроде бы нет. И там и там колхоз рассчитывается с матерью сенокосом. Но все дело в том, что дед Игнат, который обязательно будет в комиссии по разделу луга, с разрешения Железняка отмеряет нам сенокоса на три-четыре сотки больше, чем полагалось бы. К тому же у великощимельцев так заведено, что на своих участках можно косить еще и отаву. Луга у них дальние, и пасти по отаве до поздней осени стадо, как это делается в нашем колхозе, им не с руки.

Матери, конечно, еще предстоит трудный разговор с Василём Трофимовичем. Нашему колхозу ведь тоже надо выполнять план по мясу, а без контрактованных телят его никак не вытянуть. Поэтому Василь Трофимович зорко следит, чтоб все займищанские телята были сданы в займищанский колхоз. Но матери легче вынести разговор с нашим председателем, чем лишиться тех тридцати-сорока пудов сена, которых нам обычно и не хватает, чтоб дотянуть до весны. Рассчитывает мать в этом разговоре, наверное, и на деда Игната. Все-таки Василь Трофимович деда почитает и просьбу его уважит.

Переговоры с Железняком заканчиваются довольно быстро.

— Сделаем, — раскуривая папироску, обещает Железняк. — Для Александровны все сделаем.

— Да уж Александровна, — посмеивается над матерью дед, отгоняя от себя рукою табачный дым.

Дед Игнат человек некурящий и непьющий. Все это он считает баловством, которое лишь мешает по-настоящему заниматься хозяйством. К тому же он пасечник, а пчелы, как известно, табачного и водочного запаха не переносят.

Но с Железняком дед по рюмке выпивает. Не выпить вроде бы неудобно — все-таки делается дело. Хмель, правда, на него почти совсем не действует. Дед сидит за столом все такой же строгий и внимательный. Выждав, пока Железняк закусит ломтиком-другим сала, он начинает его наставлять:

— Ты с косовицею особенно не торопись.

— Это почему же? — немного удивляется Железняк.

— Пусть трава хоть один год созреет, выкинет зерно, а то без подсева загубите луг.

Железняк помалкивает, обдумывая дедово замечание, потом отвечает:

— Две страды сразу, жатву и косовицу, не вытяну.

— А ты с умом все делай. Баб в поле с серпами, а мужиков на луг с косами. Раньше всегда так делали.

— Не позволят, — опять прикидывает что-то в уме Железняк.

— Кто не позволит?

— Сверху, Игнат Лукич, не позволят. Там все расписано.

— Сверху у тебя вот только кто, — указывает дед Игнат на икону, которая висит над самой головой Железняка.

— С этим можно бы договориться, — усмехается Железняк.

Они еще долго сидят у нас за столом, беседуют. Дед знает множество всяких примет: когда и что сеять, как убирать, как лучше хранить зимой картошку и рожь. Еще он умеет заговаривать от разных болезней коров, лошадей и даже кур. Железняк слушает деда Игната внимательно, он до подобных бесед охоч и любопытен. Все, что услышит от деда, он потом сравнивает с тем, что говорят ему агрономы и ветеринары, и делает свои председательские выводы…

Уходят они под вечер, оба высокие, сильные, чем-то даже похожие друг на друга, словно отец и сын. Уже собираясь расставаться, Железняк в последний раз обещает матери:

— Игнат Лукич отмерит все по-хорошему.

— Отмерю, куда от нее денешься, — отвечает дед Игнат и кивает на нас, притихших за коменком. — Вон ведь сидят молочники.

Мы прячемся подальше за печку. Нам почему-то кажется, что Железняк, увидев нас, вдруг переменит свое решение, и тогда мать снова будет переживать из-за этого злополучного сена. Но Железняк совсем не думает ругаться. Мы слышим, как он говорит матери точно так же, как часто говорит ей и дед Игнат, передавая для нас то мед, то яблоки, то рыбу:

— Пусть растут потихоньку.

Мы растем. Не очень, правда, заметно и быстро, часто болеем, простужаемся, кашляем, но все-таки растем и с каждым годом помогаем матери все больше и больше.

Вот и с луга мы уже можем принести пусть по небольшой, но все-таки охапке травы. Теленок ест ее, как нам кажется, с особой охотой, смешно, по-детски шевеля розовыми, чуть влажными губами. К осени он заметно повзрослеет, на лбу у него пробьются коротенькие темно-серые рога, и, бегая по сараю, который станет для него уже совсем тесным, теленок будет грозно стучать ими в шаткую дверцу, стараясь открыть щеколду и вырваться на волю. В октябре месяце дед Игнат по-особому взнуздает его, и мы вместе с матерью, вооружившись хворостинками, отведем теленка в Великий Щимель. На колхозном дворе мы будем внимательно смотреть, как весовщик взвешивает его на громадных машинных весах, потом проводим в загон и, в последний раз почесав ему холку и спину, расстанемся навсегда. Нам будет до слез жалко расставаться со своим теленком, но мы уже приучены к крестьянской жизни и понимаем, что ничего не поделаешь — так надо…

В праздничные дни бабка Марья наряжает нас во все чистое и, несмотря на протесты матери, ведет в церковь. Нам такие походы нравятся, потому что возле церкви, особенно в престольные праздники, продают конфеты, семечки, медовые пряники. Бабка нам обязательно что-нибудь купит. Но вначале надо, конечно, отстоять службу.

Мы пробираемся к самому алтарю и наблюдаем за всем, что там происходит. Но больше всего за дедом Игнатом. Он регент церковного хора. Перед началом службы дед достает из кармана интересный, диковинный инструмент — камертон, ударяет им о деревянную загородку, подносит к уху, долго слушает его тонкое протяжное пение, а потом, настраивая хор, чистым высоким голосом тянет нужную ноту. Когда же хор не занят, дед следит за порядком в церкви: то поправит наклонившуюся свечу, то поможет дьякону разжечь вдруг затухшее кадило, то сурово, но не обидно успокоит не к месту расшалившихся ребятишек.

После службы к деду Игнату на обед часто приходят отец Харлампий, пономарь Кулька, всегда торговавший при входе в церковь свечками и поминальными грамотками, а иногда и отец Федот, чернобородый, щупленький старичок, который обычно приезжал в нашу церковь из соседнего села Кучиновки с ревизией. Пока бабка Акулина накрывает на стол, священники и туговатый на ухо Кулька сидят на крылечке, о чем-то важно и чинно беседуя.

Случается, что в такой вот день заглядывает к деду Игнату Василь Трофимович с каким-либо уполномоченным из района. Дед приглашает за стол всех. Как там проходит трапеза и о чем ведется беседа, нам слышать не приходилось. Но зато после обеда, когда все гости, разрумянившиеся от рюмки-другой, опять усаживаются на крылечке, мы не раз, бегая мимо дедового двора, наблюдали, как спорят уполномоченный в шерстяной офицерской гимнастерке и отец Харлампий. Иногда эти споры заканчиваются размолвкой, и тогда уполномоченный, несмотря на все уговоры Василя Трофимовича, решительно направляется со двора, сопровождаемый громким, заливистым лаем Валета.

Дед Игнат участия в спорах не принимает. Он обычно сидит в сторонке, свесив между колен тяжелые натруженные руки, и, казалось, всем своим видом показывает, что дело свое он сделал: накормил и правых, и неправых, а теперь уж пусть они сами без него разбираются, что истинно, а что ложно в окружающем их мире…

О прежней, довоенной жизни деда Игната мы почти ничего не знаем. Из разговоров старших понимаем лишь, что было у него земли чуть больше, чем у остальных односельчан. Во время коллективизации он в колхоз не пошел, остался единоличником. Дед и сейчас в колхозе не состоит, хотя и работает у Железняка объездчиком. Есть ли ему от такой единоличной жизни какая выгода, нам судить трудно, а вот беды его нам видны и понятны. Связаны они по большей части с конем. Без коня в крестьянской жизни, конечно, не обойтись: и навоз надо вывезти, и в лес за дровами съездить, и сено из-за речки доставить, да мало ли еще чего… В иные годы деду коня держать разрешают, и тогда он покупает где-то на стороне заезженного лохматого мерина, чем-то, как нам кажется, похожего на сказочного Конька-Горбунка. Через месяц-другой этот Конек-Горбунок, хорошо ухоженный и откормленный дедом, оживает, лохматая шерсть его опадает, бока начинают лосниться, и оказывается, что это настоящий вороной конь.

Но вскоре, согласно какому-либо новому постановлению, деда вынуждают коня продать. Тогда он достает из повети ярмо, запрягает в телегу свою рябую низкорослую корову и вывозит на ней навоз, боронует по весне картошку и даже ездит по дрова. К этой лошадиной и воловьей работе корова уже привыкла, исполняет ее с усердием и терпением, хотя молока в такие года даст, конечно, меньше.

Василь Трофимович, наверное, мог бы дать деду Игнату колхозного коня, чтоб съездить за дровами или за сеном, но дед старается к нему не обращаться. Скорее всего, он не хочет, чтоб Василя Трофимовича потом упрекали, что он дает колхозное тягло единоличнику.

Нам, конечно, лучше, когда конь у деда Игната есть. В колхозе взять на день коня или вола не так-то просто. В первую очередь, их используют на колхозной работе: на пахоте, на сенокосе или на вывозке навоза, а по дворам раздают лишь тех, которые останутся. При дележе неизменно возникают споры и ругань с бригадиром, который всем угодить по может: народу обычно собирается много, а волов и лошадей остается всего десять-пятнадцать. Мать особенно ругаться и спорить не умеет, и поэтому ей упросить бригадира трудно. Иное дело — договориться с дедом Игнатом. Коня он нам всегда дает, причем без всякой платы.

Утром, когда мы приходим к деду во двор, он, отогнав Валета в будку, сам запрягает коня, крепко и основательно затягивает супонь, заботливо расправляет на сбруе каждый ремешок и застежку, высвобождает из-под хомута гриву, чтоб случайно не натерло коню холку, и лишь после этого, передает вожжи матери:

— Гляди, не подорви коня, — неизменно предупреждает он ее.

— Да мы понемножку, — обещает мать, и мы действительно никогда не перегружаем коня.

Когда у деда Игната есть время, он сам отправляется с нами в дорогу. Я помню, как он отвозил меня в больницу, когда я заболел скарлатиной. Стояла осень, солнечная, тихая, небо было синим, просторным, без единого облачка. Болеть в такую пору особенно неохота. Я плакал, лежа на телеге под бабкиным кожухом. Мать, сидевшая рядом, пыталась меня успокаивать и даже обещала, что, может быть, в больнице я еще и не останусь. Дед тоже изредка пробовал меня уговаривать:

— Не горюй, все болеют.

Но потом замолкал, должно быть понимая, что увещание у него получается плохо. Он поворачивался к коню и раз-другой стегал его сыромятным кнутиком, который зовется у нас пугою, хотя конь и без того бежал споро и послушно.

Когда мы проезжали мимо дома милиционера, конь, испугавшись овчарки, которая, громко залаяв, неожиданно взметнулась над забором, шарахнулся в сторону и едва не опрокинул телегу.

— Ишь развели, — обругал дед не столько овчарку, сколько милиционера и стал снова выворачивать на дорогу.

Он дал коню немного передохнуть, успокоиться, а когда поехали дальше, вдруг как-то по-особому, зорко посмотрел на меня и сказал матери:

— Не к добру.

И действительно, вышло все не к добру. Болел я тяжело и долго: сорок один день пролежал в больнице, а потом еще месяца полтора дома.

В больнице дед Игнат изредка меня навещал. Все время пропадая возле окошка, я видел, как он останавливается за рентгенкабинетом, где была коновязь, послабляет чересседельник, чтоб коню было удобнее есть траву, потом достает мягкую, плетеную кошелку и размеренно шагает к инфекционному отделению. Спросив разрешения у дежурной сестры, я тут же выбегал в приемную.

— Ну, как дела, герой? — обычно спрашивал меня дед.

— Хорошо, — отвечал я.

— А ты плакал, — вспоминал он наше путешествие в больницу.

В кошелке у деда всегда было что-нибудь вкусное: мед, домашние коржики или редкие по этим предзимним временам яблоки. Он передавал мне подарки и по-стариковски заботливо наказывал:

— Поправляйся, болеть негоже.

Я обещал. Дед гладил меня по стриженой ушастой голове, должно быть не зная, о чем еще со мной можно беседовать. Наконец поднимался и на прощанье спрашивал:

— Чего тебе еще принести?

— Рыбы, — просил я.

— Так ведь не положено, — вздыхал дед, помня наказ врача, что больным скарлатиною рыбу есть нельзя.

— А вы в окошко.

— Попробую, — обещал он и вскоре действительно привозил мне то несколько кусочков зажаренной в муке щуки, то целиком линя, то двух-трех красноперок.

Никого особенно не боясь, он передавал мне узелок с рыбою в форточку и усмехался, глядя, как я, примостившись на подоконнике, тут же начинал ее есть.

Домой из больницы меня тоже привез дед. Осень переходила в зиму. Ночью землю сковало небольшим морозом, припорошило снегом. Но дед приехал еще на телеге. Снег и тонкий паутинный лед на вымерзших лужах крошился, похрустывал под колесами. На телеге уже лежала не трава, а ворох сена, пахнущего осокою и медуницею. Дед Игнат сидел на передке в лисьей шапке, в фуфайке, подпоясанной конопляным поводком, в новых шерстяных рукавицах. Мне так хорошо было после долгого больничного затворничества дышать свежим ноябрьским воздухом, смотреть на деда, который, необидно подгоняя коня пугою, часто поворачивался ко мне, улыбался и говорил что-то доброе и внимательное.

Трудно даже было тогда представить, что бы мы делали, как бы жили без деда…

Переборов зиму, мы начали строить новый дом. Старый наш со столбом-подпоркой посередине уже совсем пришел в негодность, и мужики разрушили его в один день. Все свои пожитки мы перенесли через дорогу к полунищей бабке Маньке, у которой остановились и заезжие плотники, строившие наш дом.

Днем мы с Тасей собирали щепки, ходили на болото за мхом, помогали матери варить обед, а на ночлег отправлялись к деду Игнату, потому что у бабки Маньки на всех места не хватало.

Добросовестно вымыв на крылечке ноги, мы пробегали через горницу в маленькую комнатку и ложились на широкой деревянной кровати, которую нам уступил дед. Через неплотно прикрытую дверь мы видели, как дед Игнат после ужина садился за стол, застеленный чистой скатертью, и, надев очки, принимался вслух читать толстую церковную книгу. Бабка Акулина занимала место напротив и внимательно слушала его размеренное, таинственное чтение. Так они сумерничали допоздна при свете двенадцатилинейной лампы и крошечной лампадки, которую дед всегда зажигал перед тем, как раскрыть книгу. Изредка их чтение нарушал своим лаем Валет. Тогда дед откладывал на минуту в сторону книгу и, закрывшись рукою от света, смотрел в окно, где бились, намереваясь попасть в комнату, ночные ширококрылые бабочки. Валет, словно почуяв, что дед наблюдает за ним, успокаивался, и чтение продолжалось дальше…

Утром нас всегда будил дед. Он входил в комнату, понарошке негромко кашлял и звал нас:

— Вставайте завтракать, плотники давно уже работают.

Мы быстро соскакивали с кровати, смотрели в окошко, боясь пропустить что-нибудь самое интересное в строительстве, и выходили в горницу.

А там уже на столе исходила паром вареная картошка, стояла сковородка с жареной рыбой, блестел на утреннем солнце, отливаясь капельками росы, молодой лук. Мы переглядывались, но зная, как лучше поступить: то ли остаться завтракать у деда, то ли шмыгнуть на улицу и поскорее убежать к матери.

— Садитесь, садитесь, — звала нас и бабка Акулина.

Больше мы устоять не могли, дружно взбирались на лавку, брали в руки ложки, но есть не торопились, ждали, пока возьмет себе картошку и рыбу дед Игнат.

— Да вы смелее, смелее, — подбадривала нас бабка Акулина и, поставив одно на двоих блюдечко, сама клала нам по картошке.

Дома за столом мы иногда шумели, разговаривали, а у деда Игната всегда ели молча и не по возрасту чинно. Все-таки боязно, вдруг скажешь что-либо не то, и после дед Игнат пожалуется на нас матери.

После завтрака дед Игнат поднимался и со словами: «Спасибо господу-богу» крестился на икону. Мы тоже складывали пальцы щепоткой, повторяли дедовы слова, крестились и склоняли перед иконой свои головы. У деда так положено, и нарушить заведенный порядок мы не смели, хотя в школе нас учили иному…

Дед провожал нас до калитки, успокаивал Валета, который с неистовым лаем носился по двору, зависал на цепи, пытаясь дотянуться до тропинки.

Однажды, выглянув из дедового двора, мы увидели, что возле нашего дома мать о чем-то спорит с плотниками. Мы перебежали через дорогу, застыли неподалеку и вскоре разобрались, о чем спор. Плотникам мешала накатывать бревна береза, растущая в палисаднике, и они хотят ее срубить. Мать просила что-нибудь придумать и оставить ее, потому как она нам очень памятна. Эту березу посадил наш отец, когда Тасе исполнился ровно год. Больше от отца, пропавшего в войну без вести, у нас почти ничего не осталось…

Помогая матери, мы тут же пустились в плач. Особенно сильно и горько плакала Тася, которая чуть-чуть помнила отца и которая считала березу «своей». Росла береза очень трудно и медленно, хотя мы неустанно поливали ее, обкапывали вокруг землю, следили, чтоб соседские мальчишки случайно не сломали ей верхушку. Отчего так получалось, мы не знали. Может, попалась такая под березой земля, а может, отец садил ее, чувствуя, что жить ему осталось совсем немного, и теперь береза никак не может набрать силы, забыть, кем и в какое время она посажена…

Дед Игнат тоже подошел к плотникам и, узнав, в чем дело, почему мы плачем, принял нашу сторону.

— Ничего, накатаете, — сказал он строго и громко, — береза молодая — пригнется.

Плотники, хотя и с неохотой, но покорились. Спорить с дедом им не резон. Они ведь знали, что на строительстве дед один из главных распорядителей и что он при случае может заставить их заново переделать затянутый угол или плохо подогнанные дверные косяки.

Дед сам определил, каким быть нашему дому. В первый день строительства он тонко заостренным колышком разметил его основание: четыре метра на девять. Мать хотела, чтоб дом был чуть-чуть побольше, особенно в ширину, но дед настоял на своем:

— Не тянись, егоза.

Матери тянуться было действительно трудно. Своими вдовьими силами она строила в деревне первый после войны дом. А сил этих явно не хватало. Особенно денежных. Но дед Игнат и тут нас выручил. Он одолжил матери на долгое время часть своих и часть церковных денег, поскольку заведовал приходской кассой. Потом мы долгие годы, экономя на всем, возвращали ему долг, в первую очередь, конечно, церковный. Мать отдавала в приходскую кассу почти всю свою учительскую зарплату, а на мелкие домашние расходы зарабатывали мы с Тасей, ежедневно носили на базар редиску, морковку или молоко. Церковный долг мы выплатили полностью, а вот успела ли мать до конца рассчитаться с дедом, я точно не знаю.

К осени дом был почти готов: аккуратно и красиво накрыт соломою, побелен. Вдвоем с матерью мы за несколько дней вымостили, выбили обыкновенными вальками глиняный пол, обкопали завалинку, затопили для пробы только что сложенную печку. Одним словом, жить в доме можно было, хотя потом мы еще целых десять лет доделывали его: пристраивали сени и кладовку, штукатурили, стелили дощатые полы.

За день до новоселья дед Игнат пришел в наш дом с маленьким серебряным ведерцем, до краев наполненным святою водою, с пучком жита и с широкой церковной кисточкой. Перевязав жито крест-накрест и положив его на подоконник, дед Игнат троекратно перекрестил каждый угол и, обмакивая кисточку в ведерце, начал освящать наш дом.

Матери, как учительнице, присутствовать при освящении не полагалось, потому что ее за это ругали бы в школе, а вот мы с бабкой Марьей толпились здесь же возле порога. Капельки святой воды попадали на наши головы, приводя нас в какое-то особое трепетное состояние. Дед Игнат переходил из одного места в другое, широко размахивал кисточкой, и мы слышали, как он при каждом взмахе повторяет:

— Мир дому сему. Живите богато и счастливо.

Мы зажили в новом доме не очень, конечно, богато и счастливо, но зато действительно мирно.

Сидя теперь на кухне и тоскуя лишь о том, что в нашем новом доме нет знаменитого столба-подпорки, вокруг которого так хорошо было играть в догонялки, мы часами могли наблюдать за дедовым подворьем через широкое, всегда чисто вымытое матерью окно…

А жизнь у деда Игната неожиданно переменилась. Недолго поболев, вдруг умерла бабка Акулина. Жила она строго, но вместе с тем как-то неприметно, словно боясь кого-либо обеспокоить своим присутствием, так же строго и неприметно она и умерла. Через день-другой уже вообще могло показаться, что ее никогда не было на свете…

Один лишь дед Игнат безутешно тосковал по бабке Акулине. Он весь как-то ссутулился, завел себе дубовую согнутую на конце до полукруга палочку-посох, седая его борода совсем побелела, обмякла и уже не топорщилась в разные стороны, а мирно покоилась на груди.

Чаще прежнего дед стал заходить к нам, подолгу сидел за столом, пил горячий самоварный чай, по-стариковски вздыхал и постанывал. Мы старались его не трогать, не беспокоить, быстро здоровались и убегали куда-либо по своим делам. У матери теперь добавилось работы. По утрам она ходила доить дедову корову, помогала ему топить печь, а иногда варила у нас для него то суп, то пшенную кашу, то картошку. Когда наступало время обеда, мать доставала из печки горшок, заворачивала в полотенце, и мы с Тасей несли его к деду. Поставив горшок в горнице на лавку, мы говорили материнскими словами:

— Ешьте горячее.

— Спасибо, — отвечал дед, как-то непривычно вздыхая и, наверное, смущаясь своей стариковской беспомощности.

В селе, конечно, все понимали, что долго так жить дед не сможет, что ему нужна какая-либо старуха, чтоб вести домашнее хозяйство, обихаживать и обстирывать деда. Вдовых старух от первой и от второй мировых войн было много, и, наверное, любая из них пошла бы за деда. Одни хотели дожить свою жизнь при мужчине, при хозяине, другие же, почти не скрывая, зарились на дедово крепкое, перетерпевшее все невзгоды подворье.

Но дед ни одну из этих старух к себе не взял. Перетерпев, как и полагалось, год одинокой тоскливой жизни, он привез себе из Кучиновки молодую, может быть, всего тридцатипятилетнюю женщину, — Галю. Привез он ее не в жены, как многие вначале думали, а в домохозяйки, «в прислуги», по словам нашей бабки Марьи. Трофим, вдовые невестки деда Игната, многочисленные внуки встретили Галю не очень ласково, стали реже заходить к нему в дом. Все им поначалу не нравилось в Гале: и как она варит обед, и как моет полы, и как белит стены, и как стирает. Обиженная и раздосадованная Галя несколько раз возвращалась домой в Кучиновку, но дед Игнат неизменно уговаривал ее и привозил назад. В первые месяцы Галиной жизни в Займище один лишь немой Митя, Трофимов сын, по-прежнему не обходил дедов дом стороною, возвращаясь из города, где он работал бондарем в райпотребсоюзе. Галя быстро научилась понимать Митю, и они часто подолгу беседовали, сидя на крылечке. Сдружилась Галя и с нашей матерью.

Зимними длинными вечерами Галя заходила к нам посумерничать, пощелкать семечки возле жарко натопленной лежанки или сообща сделать какую-либо крестьянскую работу. Чаще всего, расположившись на кухне, они с матерью терли на крахмал картошку. Работа эта однообразная, долгая, и ее действительно лучше делать сообща. Мы тоже пристраивались с терками где-нибудь в уголочке и, стараясь не порезать пальцы, помогали взрослым.

Галя рассказывала о своей жизни. Во время войны ее угнали в Германию, и она целых три года обихаживала коров на ферме у какого-то немецкого помещика. Он оказался на редкость злым и жестоким. За малейшую оплошность бил своих работниц вожжами или специально заведенным кнутом, в который были вплетены гитарные струны. Одну девчонку немец забил до смерти. Он накрутил ее косу на руку и бил головой об стенку до тех пор, пока она не умерла.

После войны Галя вернулась домой, в Кучиновку, стала работать в колхозе. Семья у них большая, многодетная, матери, после того как отец погиб на фронте, прокормить ее очень трудно, вот Галя и согласилась пойти к деду Игнату. Рассчитывать на замужество ей особенно не приходилось. До войны не вышла, а теперь кто на нее позарится — в деревне полно невест помоложе…

Дед Игнат Галиной семье помогал и деньгами, и продуктами. Мы не раз видели, как он воскресным днем, нагрузив своего Конька-Горбунка несколькими мешками зерна или картошки, отправлялся вместе с Галей в Кучиновку. Она сидела рядом с дедом на телеге в праздничной юбке и кофте, молодая, черноволосая. Глядя на нее, ни за что нельзя было поверить, что она почти четыре года была где-то в Германии, что потом маялась дома с многочисленными своими братьями и сестрами. Казалось, она всегда жила у деда Игната, спозаранку хлопотала во дворе, в саду, делая всю нелегкую домашнюю работу с завидным вниманием и охотой.

Дед Игнат Галей был доволен. Он как-то помолодел, выпрямился, забросил свой посох. Ходил дед всегда в чистой, вываренной в жлукте и выглаженной угольным утюгом рубашке, в хлопчатобумажном, обычном в то времена пиджаке, который сидел на нем особенно ладно и удобно. Бороду, оставленную было без внимания после смерти бабки Акулины, дед опять начал подстригать по-русски, полукругом.

По вечерам, когда мать с Галей терли картошку, дед тоже часто заходил к нам, садился на табуретке под часами, усмехался, обзывая теперь и нашу мать, и Галю егозами, поучал их, что крахмал лучше всего затевать на молодом месяце, на «молодычке», чтоб он был потуже и не «плыл», отстаиваясь в деревянном корыте-ночовках.

Собираясь домой уже почти около полуночи, Галя всегда следила, чтоб дед поплотней застегивал полушубок, надевал рукавицы. Она сама подавала ему лисью шапку, сама открывала дверь, сама несла освободившийся от картошки чугун.

Жить бы, казалось, деду Игнату при Гале и жить. Но вдруг опять навалилась на него беда. От долгого сидения на привязи поздней, уже снежной осенью взбесился Валет. Он сорвался с цепи, покусал вначале корову, потом Галю и деда Игната и убежал на огороды. Целыми днями он носился по округе, нагоняя на всех страх своим бешеным воем. Василь Трофимович и еще несколько мужчин, вооружившись ружьями, пытались его убить, но Валет каждый раз убегал от них и прятался в окрестных лугах и перевесках.

Убил его сам дед Игнат. Чуть оправившись от укуса, он встал на лыжи и настиг Валета на Смолярне, где у нас обычно хоронили погибших по какой-либо причине домашних животных и где в те годы не раз целыми стаями собирались волки.

Корову деду Игнату пришлось прирезать и захоронить на той же Смолярне. Собачью будку он сжег на огороде, а проволоку, по которой бегал на цени Валет, снял и спрятал и повети. Каждое утро теперь дед Игнат вместе с Галей ходил в медпункт, где фельдшерица делала им уколы против бешенства. По словам нашей бабки Марьи, уколы эти особенно «болючие» и делают их почему-то обязательно в живот.

Прошел, наверное, год или полтора, пока все это немного забылось. Дед купил себе другую корову, длинноногую, пегую. Молока она давала не меньше, чем старая, а вот ходить в упряжке никак не хотела, ломала оглобли и дубовую дужку на ярме, вырываясь на волю. Дед Игнат из-за этого расстраивался, переживал. Да и как было не переживать — коня к тому времени ему опять пришлось продать, а без тягла для крестьянина известно какая жизнь.

Выручала деда Игната в эти годы наша мать. Она иногда брала в колхозе коня или вола якобы для себя, а на самом деле для деда Игната. Эту небольшую хитрость нее понимали, поскольку было видно, где и на чьем подворье работает конь, но помалкивали, кто из уважения к матери, все-таки учительница, а кто, быть может, побаиваясь Василя Трофимовича, который при случае, наверное, за деда мог бы и заступиться.

Мы ожидали, что дед заведет себе и новую собаку. Многие мужики, зная его охотничий интерес, предлагали ему щенков, но дед отказался от них наотрез. Двор его от этого как-то поскучнел, стал пустынным, хотя мы теперь и могли беспрепятственно заглядывать в любой его угол.

Умер дед Игнат нежданно-негаданно от совсем нетяжелой и легко излечимой даже в те времена болезни.

У него вдруг начало побаливать в правом боку, вначале, правда, не сильно, терпимо, и дед, не обращая особого внимания на эту боль, продолжал трудиться в саду и на огороде. Но потом боль усилилась, заставила деда лечь на кровать. Галя тут же вызвала фельдшерицу. Она долго осматривала деда, расспрашивала, где и как у него болит, но правильно поставить диагноз так и не смогла. Везти же деда сразу в районную больницу она, видимо, побоялась, зная, что там сельских фельдшеров крепко поругивают, если они привозят людей по пустяшному случаю. Дед Игнат маялся дома ночь и потом еще целый день, пока наконец-то наша мать и Василь Трофимович без всякого разрешения не повезли его в районную больницу сами. Там деда сразу же положили на операционный стол, поскольку был у него самый обыкновенный аппендицит, но оказалось, уже поздно — аппендицит у него лопнул, и спасти деда не удалось…

Привез деда Игната Василь Трофимович уже в гробу, который по его приказанию быстро соорудили в колхозной мастерской плотники. Старушки, которые с утра сидели на крылечке, тут же гурьбой вошли в дом и принялись мыть и наряжать деда в праздничный, редко ношенный им при жизни костюм.

Не знаю уж по какой надобности, но в этот момент я тоже заглянул в дом и увидел, как две старушки придерживают совершенно голого деда Игната в оцинкованном корыте, а остальные поливают ему на голову, на плечи и на грудь воду. Старушки осуждающе цыкнули на меня, хотя я и сам пугливо попятился назад от этого страшного, никогда не виданного мною зрелища.

Вечером мы с матерью пришли в дедов дом и долго стояли возле гроба. Мать плакала, а я смотрел, как трепещет и бьется, медленно оплывая, вставленная в дедовы сложенные на груди руки свеча. Одна из старушек, омывавших деда, несколько раз подряд рассказывала, что под мышкой у него было тепло, а это, мол, верный признак, что дед умер преждевременно и что его обязательно можно было вылечить. Тогда, возле гроба, я очень поверил этому, и мне даже показалось, что я сам прикасался к мертвому деду Игнату ладонью и тоже чувствовал исходившее от его тела тепло…

Похороны деда Игната были многолюдными. Народу собралось полным-полно и из своего села и даже из соседних — все-таки человек в округе он был заметный. Из Великого Щимля приехал на немецком трофейном велосипеде Железняк, к тому времени уже переизбранный из должности председателя, пришел дедов друг, знаменитый великощимельский кузнец Иван Логвинович, который доводился нашей, бабке Марье родным братом. Из Кучиновки приехали Галины родственники: братья и сестры. Много народу пришло из нашего районного центра, города Щорса, где у деда Игната тоже были хорошие знакомые и товарищи.

В церкви деда отпевали сразу два священника, наш, Харлампий, и кучиновский — Федот.

Отпросившись у матери, которая стояла на цвинторе, потому как заходить в церковь ей, учительнице, не полагалось, мы с трудом пробрались к амвону. Нам и раньше приходилось бывать в церкви при отпевании умерших, но сегодня все было как-то по-особому торжественно и возвышенно. Священники и певчие пели дрожащими, скорбными голосами, которые, достигая самого высокого напряжения, вдруг как будто ломались, падали, и тогда было слышно, как плачут возле гроба Галя, ее братья и сестры, дедовы невестки, как, не умея говорить и плакать, вытирает ладонью глаза и мычит немой Митя.

А может быть, нам все это лишь казалось. Мы ведь впервые присутствовали на похоронах так хорошо знакомого и близкого нам человека. Похорон деда Сашка, умершего в сорок шестом году, мы почти не помнили, а все остальные самые тяжелые и горькие похороны были у нас еще впереди.

Стоя возле гроба деда Игната, нам, наверное, тоже полагалось бы плакать. Но мы находились в том детском возрасте, когда смерть пожилых людей еще не пугает, когда она кажется вполне естественной и для детей любопытна лишь обрядом похорон. Крепко взявшись за руки, мы наблюдали за всем, что происходило в церкви. Вот Иван Логвинович пробрался поближе к гробу, посмотрел вначале на мертвого своего товарища, потом на высоко подвешенную к потолку люстру с множеством толстых восковых свечей, которую он собственноручно сделал для займищенской церкви по заказу деда Игната. Казалось, он проверяет сейчас свою работу, удачно ли размещены по широкому кругу из нержавеющей стали подставки для свечей, хорошо ли освещает люстра амвон, священников и лицо умершего, ярко ли блестят на ней, переливаясь и чуть слепя глаза, крохотные, кованые из серебряных полтинников крестики? Вот откуда-то из-за царских ворот вышел, горбясь больше обычного, Кулька с продолговатым темно-коричневым ящиком в руках и начал гасить тоненькие свечки-карандашики, расставленные старушками возле гроба. Некоторые из них не догорели даже до половины, но Кулька все равно задувал их легкое, будто позолоченное, пламя и бросал огарки в свой потаенный ящик. Старушки осуждающе запоглядывали на Кульку, зная эту давнюю его хитрость. Дома Кулька, повыдергивав из огарков конопляные гнотики, переплавит воск, накатает новых свечей и опять будет продавать их за перегородкой при входе в церковь. Раньше дед Игнат зорко следил, чтоб свечки, поставленные старушками возле икон или возле амвона на деревянных подсвечниках, догорали до конца, а теперь, конечно, следить за этим будет некому… Вот несколько пчел, привлеченные запахом воска, залетели в церковь, но обнаружив там такое стечение народа, такое яркое полыхание свечей, теперь испуганно бились о зарешеченные церковные окна, жужжали, словно тоже оплакивали деда Игната, своего хозяина…

Наконец отпевание закончилось, и народ вслед за гробом потянулся на кладбище, где на самом его краю между колхозным двором и кузницей была вырыта могила.

Похоронная процессия растянулась почти на полкилометра. Впереди высоко развевалась на ветру ярко-красная хоругвь с изображением Иисуса Христа, которую торжественно нес одноглазый дед Савостей. Вслед за ним почти шаг в шаг шел старый Казубец с резным в человеческий рост крестом в руках. Потом четверо мужчин, повязанные белыми платочками по левой руке, несли крышку гроба — веко. Они шли, часто оглядываясь на отца Федота, который вел за собой мужчин, несущих гроб, и время от времени подавал команду, чтоб сделать одну из положенных двенадцати остановок до кладбища. Отставая от гроба шагов на пять-шесть, сразу за певчими шла Галя, а рядом с ней заплаканный, печальный Митя. Потом тянулись многочисленные старушки, женщины, шел, опираясь на костыли и часто кашляя, оттого что нельзя ему сейчас закурить, Кривой Макарович. Мы с матерью, чтоб не мешать родственникам оплакивать деда, шли почти в самом конце похоронной процессии, лишь изредка, во время остановок, приближаясь к гробу. За нами, замыкая процессию, двигался один лишь Артюшевский с ружьем на плече. Должно быть, он возвращался с луга, куда почти никогда не ходил без ружья, и теперь не успел занести его домой. Кому-либо иному старушки обязательно бы указали, что быть с ружьем на похоронах не полагается, но Артюшевского они задевать побаивались…

На кладбище, когда отец Федот и отец Харлампий отпели положенные молитвы, мы с матерью подошли для прощания с дедом Игнатом. Мать заплакала, поцеловала деда в лоб и торопливо отошла в толпу. Я тоже склонился над ним, безжизненно холодным, пожелтевшим, поцеловал, в последнее мгновение успев заметить, что борода у деда совсем по-живому развевается от легкого дыхания ветра.

Когда гроб опустили в могилу и отец Федот сковырнул лопатой из каждого ее края по комку земли, я по научению старушек вместе с другими ребятишками взял в руки горсть холодного песка и бросил его на дедов гроб.

Мужчины тут же, сменяя друг друга, начали засыпать могилу. Последним взялся за лопату Железняк. Со знанием дела, по-хозяйски он обстучал тыльной стороной лопаты холмик, выровнял его, чуть поправил плечом высокий сосновый крест. Сразу чувствовалось, что за долгие годы войны не раз и не два приходилось ему хоронить своих боевых товарищей, и вот теперь в мирной жизни его горькое умение пригодилось бывшему солдату, чтоб похоронить старого друга и надежного советчика — деда Игната.

После похорон были поминки. Мать, помогавшая Гале еще накануне варить в здоровенных полутораведерных чугунах борщ, кашу и обязательный у нас на любых поминках узвар, хлопотала теперь в дедовой хате, а я вместе с другими ребятишками, добросовестно съев выданную еще на кладбище просфору, затеял на улице нашу любимую игру — лапту.

Не верилось, конечно, что нет больше деда Игната, что по утрам не будет он выходить из своего двора с веслом и с сетью, собираясь на рыбалку, что нигде его теперь не встретишь: ни на речке, ни на лугу, ни в церкви. Но долго горевать нам, ребятишкам, об этом не приходилось — мяч, ловко поддетый битой, высоко летел над дедовым домом в голубое прозрачное небо…

Почти сразу после похорон деда Игната начались суды и пересуды за его подворье. Главным наследником был, конечно, Трофим, но хотели получить свою долю и жены его погибших братьев. Кроме того, полагалось кое-что и Гале, прожившей у деда почти шесть лет. Она, правда, ни на что особенно не надеялась, собрала свои нехитрые пожитки и уехала назад в Кучиновку.

Трофиму, чтоб стать полноправным хозяином отцовского дома, надо было выплатить назначенную судом сумму каждой вдове. А он все тянул с этим и тянул. Несколько раз на подворье к деду Игнату приезжала из района комиссия и в присутствии наших сельсоветчиков делала опись дедового имущества. В этой описи и заключалась главная закавыка всего застопорившегося дела. Ведь оценить крестьянское хозяйство деда Игната: его дом, сараи, рыбацкие спасти, пасеку, наконец, его знаменитую ножную ступу можно было и так и эдак. Тут уж все зависело от честности и добросовестности членов комиссии.

Трофиму каждый раз казалось, что комиссия завышает стоимость дедового добра, и он, нарядившись в хромовые сапоги и собственноручно сшитую рубаху, потому как был хорошим портным, в фетровую, привезенную с войны шляпу, отправлялся в город, как говорила наша бабка, «хлопотать». Возвращался Трофим после этих «хлопот» обычно хорошо подвыпившим. Остановившись на огороде между домом своего отца и домом другого нашего соседа, деда Иваньки, чья дочь Прасковья была одной из тех вдов, которые надеялись на часть наследства, он принимался ругаться такими замысловатыми матерными словами, что родители старались в это время не выпускать детей на улицу. Да что там матерные слова и дули, которые Трофим, смачно поплевав на прокуренный большой палец, в изобилии показывал ни в чем не повинному деду Иваньке и его жене, бабке Евдохе, он грозился дотла разорить и сжечь их дом.

В конце концов Трофим и победил всех в этом тянувшемся несколько лет наследственном деле. Он выплатил вдовам и Гале какие-то не очень большие суммы и вскоре перебрался в дом деда Игната, оставив свой сыну Федору. Подворье сразу зажило новой, дотоле неведомой нам жизнью. С утра до позднего вечера бабка Ганна, Трофимова жена, ругала всех, кто ни попадался ей под руку, от поросят до кур и внуков одними и теми же словами: «Чтоб вас пранцы побрали!» Что это за «пранцы», я до сих пор не знаю, но у нас так часто ругаются деревенские женщины.

Понять сварливость бабки Ганны, старухи в общем-то доброй и мягкой, можно было. Сколько пришлось ей намаяться с вечно подвыпившим Трофимом, с немым Митей, пока он немного подрос и обучился бондарному делу, с Федей, который к тому времени тоже начал крепко запивать и которому в будущем не раз еще предстояло побывать в тюрьме. А сколько пережила она, дожидаясь с войны Трофима и старшего своего сына Василия!

На широкой, построенной дедом Игнатом, возле забора лавочке, где раньше по вечерам чинно рассиживались старухи, теперь чаще всего сидел, низко опустив голову, пьяный Трофим. Иногда он соскальзывал с лавочки и падал на землю, обжигая себе лицо и руки крапивою, которая на редкость быстро проросла из-под забора и заглушила траву-мураву. Тогда бабка Ганна звала на помощь нашу мать, и они вдвоем, с трудом подняв Трофима, отводили его в дом. Наутро он, опохмелившись самогоном, который потихоньку гнал в погребе, с сетью на плечах тяжело шагал к речке. С легкой руки деда Игната в их роду все занимались да и по сей день занимаются рыбалкой. Но как не похож был шаг Трофима на шаг деда Игната! Двигался Трофим как-то враскорячку, словно боялся, что не попадет ногой на землю, и иногда действительно не попадал, путался в картофельной ботве и едва не падал вместе с сетью. Рыба ловилась у него тоже послабее, чем у деда Игната. Казалось, он ездит на речку не столько затем, чтобы поймать рыбу, поохотиться за ней, сколько затем, чтоб на свежем речном воздухе немного прийти в себя после вчерашнего запойного дня. Закинув сеть, он иногда часами сидел в лодке, курил папироску за папироской, а то и дремал.

Дедовых пчел Трофим забросил вообще. Не с руки было ему, человеку пьющему, с ними заниматься. Зато с портновскими своими делами Трофим и пьяный, и трезвый справлялся всегда хорошо. Он был единственным на всю деревню портным, который умел перешить солдатскую шинель на полупальто, а это по тем послевоенным временам очень ценилось. Шил кое-какую одежку Трофим и для нас. У меня до сих пор где-то хранится в деревенском доме похожая на гимнастерку рубашка его работы. Пережил Трофим деда Игната всего лет на пять-шесть. Поздней осенью он пьяный долго пролежал на холодной, сырой земле и простудился. От этой простуды у Трофима открылась рана на ноге. Несколько месяцев он хромал, страшно матерился, все еще выпивая по рюмке, проклинал войну и вообще все на свете. А потом сразу поник, обессилел и, как говорила бабка Марья, «прибрался» из этой жизни…

Несколько лет бабка Ганна перемогалась на подворье сама, все так же напористо ругая кур и поросят, пока к ней не перебралась внучка Рая с весело выпивающим мужем Иваном. Бабка Ганна немного попритихла, успокоилась и все чаще стала приходить к нам, чтоб побеседовать с матерью, излить свое горе о Федоре, который в очередной раз сидел в тюрьме. Умерла она быстро и неожиданно от ущемления грыжи.

Деда Игната мы часто вспоминали все эти годы. Но особенно много разговоров велось о нем весной, когда после пасхи на фоминой неделе мы отправлялись на кладбище убирать могилы умерших. В школе нас за это поругивали, считая, что таким образом ученики приобщаются к религии, но мы все равно шли на кладбище, вооруженные лопатами, граблями и вениками, иногда даже забыв снять пионерский галстук. Несмотря на директорский запрет (кстати, человека приезжего, у которого своих могил у нас в селе не было), приходила на кладбище и мать, потому как понимала, что страшнее любого запрета мнение деревенских жителей, молва, что вот, мол, такие-то и такие забыли своих пращуров и на радоницу даже не убирают могил.

В этот день, оставив самые неотложные дела, собиралось на кладбище едва ли не все село. Грустное это, но живое занятие — убирать могилы умерших, помнить, что рано или поздно, но нам тоже предстоит лечь на кладбище в один с ними порядок.

Мы с раннего утра трудились на кладбище, не покладая рук. Вначале убирали два расположенных рядом холмика, под которыми лежали наш прадед Михаль и прабабка Ульяна, потом переходили к могилам деда Сашка и материной сестры Тани, умершей от простуды совсем еще девчонкой, потом сгребали листья и прошлогоднюю траву с незанятого клочка земли, где, горюя, всегда заказывала положить себя после смерти бабка Марья, и наконец шли к могиле деда Игната.

Густо посыпав могилу желтым песком, мы выкладывали на ней два креста: один в изголовье из сосновых расщепившихся за зиму шишек, а другой в ногах из растения, которое мы промеж себя назвали «зелеными шишками» и которое на самом деле носит удивительное название «молодило». Растет оно, по крайней мере у нас, только на кладбище.

Передохнув дома самую малость и одевшись потеплей, я вместе с бабкой Марьей опять отправлялся на кладбище, теперь уже на поминки. Это считалось в школе вообще большим проступком, за который могли вызвать в учительскую или даже поставить в угол в холодной, выходящей окнами на север комнате. Но мать ни разу не запретила мне идти на поминки, хотя потом ей самым серьезным образом доставалось от директора.

Когда мы с бабкой огородами, через березняк и колхозный двор подходили к кладбищу, народу там уже было полным-полно. Старушки, расстелив прямо на земле между могилами льняные простыни, выкладывали на них из кошелок всякую снедь: куриный, специально для такого случая сваренный холодец, фруктовый наваристый кисель, крахмальные блины, выставляли обычно в высоких, сделанных из снарядных гильз кружках поминальный медовый напиток — колыво. Мужчины, еще на подходе к кладбищу снимавшие шапки, добавляли ко всему этому по бутылке вина или самодельной водки.

В ожидании отца Харлампия, который на радоницу обязательно исполнял поминальную службу на кладбище, старушки зажигали на каждой могиле свечи, и они горели в изголовье умершего, возле креста, до глубокой ночи, особо печальным и трепетным пламенем.

Мы тоже зажигали свечи вначале на своих могилах, а потом на могиле деда Игната. Я брал у бабки крашеное, оставшееся от пасхи яйцо и принимался катать его по дедовой могиле крест-накрест из одного конца в другой, хотя толком и не понимал, зачем и почему это делается. Бабка терпеливо ждала, пока я натешусь этим немного забавным катанием, потом заставляла меня разбить яйцо и положить на крест. «Так надо», — всегда отвечала она на мой вопрос и, перекрестившись на могилу, добавляла: «Чтоб деду было чем на том свете разговеться».

Во время поминок на наших порядках за деда Игната взрослые всегда выпивали по рюмке вина, а мы, дети, по три ложки колыва. Все вспоминали, как дед при жизни обязательно подходил к нашим могилам, чтоб выпить рюмку за упокой Михаля Филипповича и Александра Михайловича, с которыми по-соседски был хорошо дружен. Мне всегда казалось, что дед Игнат и сейчас вот-вот появится из темноты и, освещенный полыханием поминальных свечей, скажет, обращаясь к могилам, свое обычное: «Лежите с миром…» Но ему уже никогда не суждено было появиться, он сам лежал на краю кладбища с миром и упокоем…

* * *

Все реже и реже, занятый то работой, то какими-либо иными, как будто неотложными делами, приезжаю я в свое родное село. Но когда приезжаю, обязательно прихожу на кладбище. Посидев немного на лавочке возле могил деда Сашка, бабки Марьи и умершей совсем недавно, раньше положенного срока, матери, я всегда перехожу к могиле деда Игната. Сняв шапку, я долго стою возле нее и молчу…

ЗИМНИМИ ВЕЧЕРАМИ

Зимними холодными вечерами собирались мы в нашем совсем уже обветшавшем доме, зажигали керосиновую лампу-восьмилииейку и начинали записывать в тетрадки песни, которые слышали от взрослых, недавно переживших войну людей. Песни эти, чаще всего переделанные из ранее уже известных, были то тяжелыми, горькими — о смертях, о страданиях:

По полю танки грохотали,

Танкисты шли в последний бой,

А молодого командира

Несут с разбитой головой, —

то грустными — о любви, о молодости, на долю которой выпали нелегкие фронтовые испытания:

Есть мука, которой и смерть не страшна,

Она мне на долю досталась, —

Над гордой и смелой любовью моей

Немецкие псы надсмеялись, —

то озорными, веселыми — о Победе, о скором возвращении домой, о долгожданных встречах:

Делу время, а потехе только час,

Распрощаемся, красавицы, сейчас:

Наше дело — до Победы воевать,

Отвоюемся — вернемся танцевать.

Экономя керосин, мы подкручивали фитилек лампы, — лишь бы он немного освещал старинный, рассчитанный на большую семью стол. Чернильница у нас была одна, и поэтому мы садились поплотнее друг к дружке, чтоб удобнее доставать до нее тоненькими деревянными ручками. Собирались за этим столом почти все дети из нашей улицы: Оля Полевик, Феня Ефименко, двоюродные сестры Маруся и Галя Комиссаренко, двоюродные брат и сестра Ваня и Маруся Смоляк, Шура Крумкач, Петя Ушатый.

Иногда, отложив в стороны ручки, мы начинали пробовать свои голоса, петь только что записанные песни. Во всем мы подражали нашим матерям, пели грустно и печально о разлуке, о невозвратимых потерях. Было нам тогда по десять-двенадцать лет. С фронта отцы вернулись только у четырех ребят: Пети Ушатого, Гали Комиссаренко, Вани Смоляк и Маруси Смоляк. Остальные отцов своих не знали и не помнили, в том числе и мы с Тасей. У Оли же Полевик, самой старшей из всех собиравшихся, не было и матери. Она не так давно умерла, и теперь Оля жила в доме возле речки у дяди Гриши.

Над моей головой висела фотография отца, который в войну оставался на оккупированной территории и был арестован немцами в один день с отцом Оли Полевик за связь с партизанами. Оба они до сих пор числятся пропавшими без вести.

Желтенький, похожий на летнюю ночную бабочку язычок пламени колышется, трепещет от нашего дыхания, от наших голосов. Кажется, он вот-вот погаснет, и в доме тогда станет совсем темно и страшно. Но он держится, горит, неярко освещая наши взволнованные лица.

Я пою плохо, потому что от природы у меня нет ни голоса, ни слуха, но стараюсь, во всем подражая моему ровеснику и лучшему товарищу Коле Павленко, который поет чисто и звонко, звончей даже многих девчонок. Я во многом завидую Коле: его пению, его ловкости и смелости в детских играх, его умению хорошо рисовать, но больше всего я завидую тому, что Коля очень похож на своего отца. Об этом все говорят, да я это и сам вижу, сравнивая Колю с портретом его отца, который висит у них в маленькой с недостроенными сенцами хате, всегда аккуратно обрамленный вышитым рушником.

Я же на своего отца совершенно не похож. Во-первых, волосы. У отца волосы вьющиеся — и вьющиеся не какими-нибудь кудряшками, а настоящими, будто морскими, волнами. У меня же волосы прямые, гладенькие, летом выгорающие на солнце добела. Есть, правда, у меня на этот счет одно утешение: отцова мать бабка Дуня говорит, что у отца до тринадцати лет волосы тоже были прямые, а потом вдруг закучерявились, как у деда Дениса. Я с нетерпением жду тринадцати лет, часто заглядываюсь на фотографии отца и деда Дениса, тоже погибшего на войне. Но ждать мне еще целых четыре года…

Во-вторых, брови и веснушки. У отца брови темно-русые, густые — у меня же белесые, едва-едва заметные. А вот с веснушками дело обстоит наоборот. На фотографиях у отца веснушек что-то не видно, а у меня и нос, и щеки, и подбородок усеяны ими вдосталь. Я от этого часто расстраиваюсь. Глядя на меня, расстраивается и мать, мажет мне лицо сметаною, каким-то кремом, отваром из трав, но ничто не помогает. Надежда у меня опять-таки на возраст. Бабка Дуня, которая иногда приезжает к нам в гости из поселка Мосты под Гомелем, утешает меня, мол, у отца веснушки тоже были до тринадцати лет, а после исчезли. Но время в детстве тянется удивительно медленно, и заветные тринадцать лет никак не исполняются.

В-третьих, у отца почти квадратные скулы и мощный красивый подбородок с ямочкой посередине, но то что у меня — остренький, худой, на котором никакой ямочки, конечно, не предвидится.

На всех фотографиях отец очень строгий, серьезный, хотя в общем-то совсем еще молодой, всего двадцатилетний. Я его немного побаиваюсь и никак не могу представить, как бы с ним разговаривал, если бы он остался жив. А поразговаривать хочется, и я никак не верю, что отец погиб. Раз он всего лишь пропал без вести, значит, может еще где-нибудь отыскаться и прийти к нам домой. Например, в Америке или в Аргентине, откуда, по рассказам взрослых, иногда возвращаются пропавшие на войне люди.

В тайне от остальных ребят я закрываю глаза и загадываю, что вот сейчас отец постучится в дверь и зайдет в дом. Одет он будет точно так, как на одной из фотографий: в тяжелом зимнем пальто, в фетровой шляпе, в руках отец обязательно будет держать свой учительский портфель, с которым сейчас ходит в школу Тася. Что тогда начнется — трудно себе даже представить.

В дверь действительно кто-то стучится. Я вздрагиваю, весь сжимаюсь внутри, сердце мое колотится, как мячик… А вдруг…

Ребята тоже настораживаются. Но совсем, конечно, по другому поводу. Они, наверное, думают, что это возвращается из школы наша мать, которая учит нас всех географии, ботанике и химии и которая часто по вечерам бывает на всевозможных педсоветах, политзанятиях или на сессиях сельсовета, поскольку ее все время избирают депутатом.

Но ошибаются и ребята, и я… В дом заходит с гармошкою через плечо Толя Коропец. На нем старенькая латаная фуфайка, холщовые крашенные бузиною штаны, ватные бурки с калошами-бахилами. Одежда для гармониста не очень, конечно, завидная, но все мы одеваемся не лучше, поэтому никто особого внимания на Толины крашенные бузиною штаны не обращает. Все рады, что он пришел и что сейчас будут танцы под гармошку. Толя ровесник Оли Полевик, но ходит в один класс с Тасей, потому что из-за войны поступил в школу позже. Учится Толя не очень хорошо, но зато парень он веселый, покладистый и на гармошке играет просто здорово…

Девчонки встречают гармониста как самого желанного гостя. Они прекращают пение, усаживают Толю возле окошка и с нетерпением ожидают, пока он развернет гармошку. Одна лишь Галя Комиссаренко, на которую Толя засматривается, кажется, больше, чем на других девчонок, не преминет пропеть ему шуточную, чуть переделанную частушку:

Ой, чего ты, Коропец,

Ой, чего ты бедный?..

Толя на это, правда, не обижается. Он не спеша, с достоинством отстегивает на гармошке пуговку, пробегает пальцами по голосам, словно пробуя, не очень ли она застыла на морозе. А потом растягивает гармошку пошире и начинает играть, улыбаясь и подмигивая сразу всем девчонкам. На щеках у него от этой улыбки образуются две веселые ямочки, которые, как нам кажется, смущают не одну только Галю Комиссаренко…

Для начала Толя играет вальс. Девчонки сразу разбиваются на пары и кружат вокруг столба, которым у нас в доме подперта лопнувшая во время бомбежки перекладина. Ребята же не танцуют. Во-первых, мы не умеем, а во-вторых, девчонки, наверное бы, с нами не пошли. Так уж получилось, что все они старше нас на год-два, а это в детском возрасте очень заметно. Зато мы можем сколько хочешь сидеть рядом с гармонистом, слушать музыку, смотреть, как ловко бегают его пальцы. А это, может быть, даже лучше, чем кружиться вокруг столба по глиняному полу…

Чинно и важно, стараясь ничем не выдать своей обиды на девчонок за их невнимание, мы рассаживаемся рядом с Толей, справа — Коля Павленко и я, а слева — Петя Ушатый и Ваня Смоляк, которого мы между собой ласково зовем Смолячком. Ваня меньше всех нас и возрастом, и ростом, но по характеру он бойкий и шустрый. Мы с ним тезки по всем статьям: он Иван Иванович, и я Иван Иванович. Среди наших школьных товарищей вообще много ребят, которые носят отцовские имена. Вот и Петя Ушатый не просто Петя, а Петр Петрович. Когда мы родились, наши отцы были либо на фронте, как у Вани и Пети, либо уже успели погибнуть, как, например, у меня. А вот Коля Павленко родился хоть и в сорок третьем году, но еще при отце, которого в начало войны не взяли в армию по здоровью. Поэтому Колю и назвали Колей, а не Алексеем, как отца. На фронт Колин отец ушел осенью сорок третьего года. Ушел и не вернулся, погибнув совсем недалеко от наших мест. Коле в это время не было еще и года… От отца у Колиной матери осталось три письма, написанные на небольших листочках из записной книжки. Чаще других Коля показывает нам последнее:

«Здравствуй, моя дорогая жена Дуня!

Здравствуйте все мои родные: отец, мать, сестра Ольга, сестра Настя, Галя, Шура, Маруся, моя дорогая дочка Олька и сын Колька! Передаю вам свой горячий красноармейский привет и желаю всего наилучшего в вашей жизни.

Моя красноармейская жизнь проходит пока хорошо. Со мной займищанских ребят никого нет. Три дня назад видел Василия Рыбальченко и Андрея Игнатовича, но где они сейчас, я не знаю.

Вы переживаете, что у меня из дому были плохие лапти, но я их уже давно выбросил, так как получил новое обмундирование, зимнее, теплое.

В настоящий день стоим у Днепра и рвемся душой как можно скорее громить проклятого немецкого паразита, который нагло напал на нашу землю и нарушил нашу счастливую жизнь. Но врет он, ему будет конец, он будет разбит.

Дуня, закончила ты копать картошку или нет и вообще как ты приготовилась к зиме? За сапоги, которые мы купили с тобой, ты теперь расплатись сама, чем тебе будет лучше. Может быть, ячменем или еще чем. Одним словом, ты сейчас хозяйствуй сама, но во всем советуйся с Ольгой и отцом. Передай отцу и Ольге, что я очень прошу их не оставлять моей семьи в беде. И тебя очень прошу, как можешь, жалей моих детей. Я очень-очень скучаю по Олечке и Кольке. Как только вспоминаю, как Олечка говорила «тата», то не могу без слез забыть.

На этом я свое коротенькое письмо кончаю. Жму всем вам руку и крепко целую. Скорее пишите ответ. Хотя скучать и нет времени, но все же скучаю.

20/X. 43 г.

Ваш Алеша.

Адрес. Действующая Красная Армия. Полевая почта 01113 Т. Павленко А.».

Многие из нас родились во время оккупации, родились, как в старину — дома. У меня повитухой была сестра деда Сашка, бабка Борисиха, дожившая после почти до столетнего возраста. Мать рассказывала, что она для начала хорошенько нашлепала меня, поскольку я никак не хотел кричать, а потом перевязала пуповину шелковой ниткой, выдернутой из обыкновенного платка. С тем и живу…

Всем нам выдали метрики на немецком языке. Я их даже чуть-чуть помню. Они ведь были у меня до сорок шестого года, пока мать не принесла из районного загса новенькие, русские, на которых стоит пометка: «Запись восстановлена». Немецкие метрики, к сожалению, не сохранились, а то интересно было бы посмотреть, что там писали о нас немцы. Но зато сохранился материн паспорт времен войны, в котором на всю страничку стоит немецкий штамп. Тася, уже умеющая читать по-немецки, иногда переводит мне слова, написанные печатными и самописными буквами.

Der Die Uschataja Galina

geb. am 1921 ist von

der Passstelle Snowsk unter Nr. 182

Registriert worden Seimischtsche

Größe 158

Statur mittel

Augen grau

Haar dunkelblond

Bes. Kennzeichen keine

Gültig bis 31.3.1944

Bürgermeister

Все это означает: «Ушатая Галина, родилась в 1921 году, зарегистрирована в паспортном пункте города Сновска под номером 182, как жительница села Займище. Рост — 158 сантиметров, сложение среднее, глаза серые, волосы темно-русые, особых примет не имеет. Действительно до 31 марта 1944 года. Бургомистр».

Я слушаю Тасю, и мне совершенно непонятно, зачем это немцам надо было знать, какие у нашей матери глаза, какой у нее рост, какие волосы? Наверное, то же самое немцы писали в наших свидетельствах и о нас. У меня, например, глаза серые, волосы светло-русые, а у Таси — глаза карие, волосы темные и, главное, вьющиеся, — она больше похожа на отца. А вот рост… С ростом я не знаю как быть. Ведь мы еще растем…

Иногда я завожу разговор об этих метриках с бабкой Марьей, которая сейчас, несмотря на шум и музыку, основательно похрапывает в кухне на печке. У нее обо всем свое суждение. Подперев голову больной, искалеченною когда-то в молодости рукою, она говорит:

— Главное, чтоб веры вы были нашей.

Это точно — мы все крещеные по нашим, русским обычаям. Во время войны у нас в Займище церковь не работала, и меня крестили в соседнем селе Носовке. Крестной была материна подружка, тетя Маня, а крестным дядя Миша, Михаил Дмитриевич, племянник бабки Марьи. Но ни крестной, ни крестного во время моего крещения в церкви не было. Дядя Миша воевал на фронте, а тетю Маню угнали в Германию. Мою мать, когда она уже была беременна мною, тоже хотели угнать, но ей кто-то подсказал, и она спряталась на лугу. Иначе не миновать бы мне родиться где-нибудь в Германии.

Крестил меня дед Митька, отец дяди Миши, и бабка Евдоха, мать тети Мани. Крестную свою, которую мы с Тасей все время зовем матерью, я впервые увидел в конце сорок пятого года, когда она вернулась из Германии и привезла мне в подарок шелковую майку и трусы. В этом немецком наряде я долго щеголял летом на улице на зависть всем окрестным ребятишкам. Дядя Миша появился в Займище и того позже. Он еще несколько лет после войны служил в армии.

Толя Коропец между тем все растягивает и растягивает гармошку, кажется, не зная никакой устали. Вслед за вальсом он сыграл фокстрот, польку, падеспань и, наконец, добрался до своей коронной — сербиянки. Лихо развернув мехи, Толя сыпанул такой дробью, что я никак не могу уследить за его пальцами, мне чудится, что их у него штук по десять, не меньше, на каждой руке.

Опережая всех, первой в круг выскакивает Галя, худая, большеротая и проворная донельзя. Она мчится вприпрыжку вокруг столба и начинает петь знакомые нам, только что записанные в тетрадку частушки. Вслед за Галей в круг выскакивает либо Феня, либо Оля Павленко, тоже голосистые, веселые девчата. И начинается у них частушечный разговор, взрослый и серьезный, начинаются девичьи откровения о том, как вернулся с фронта солдат и как девчонке ни за что не удается завладеть его вниманием. Частушки эти длинные-предлинные, но мы терпеливо их слушаем, наперед зная, что закончатся они хорошо и весело.

Подружка моя,

Что глядишь невесело? —

Твой герой вернулся с фронта,

А ты нос повесила! —

поет Галя. А Феня ей отвечает:

Подружка моя,

Гордо он себя ведет,

Орденами грудь увешал

И меня не узнает.

И опять вступает Галя:

Подружка моя,

Я скажу по совести,

Он тебя, как прежде, любит,

Но молчит от гордости.

А Феня свое:

Ох, подруга моя Галя,

Посоветуй, как мне быть,

Как вернуть свое мне счастье

Его сердце покорить?

И так без конца:

Подружка моя,

Как останешься вдвоем,

Обстреляй его глазами,

Истребительным огнем.

Подружка моя,

Ты не тот совет даешь —

Он обстрелянный на фронте,

Его пушкой не пробьешь!

Подружка моя,

Ты получше погляди,

Если с фронта взять не можешь,

Надо с фланга обойти.

Подружка моя,

Не о том ты речь ведешь,

Он ведь тактику усвоил,

Его с фланга не возьмешь!

Подружка моя,

Нужен натиск боевой,

Ты возьми его штурмовкой,

С подготовкой огневой.

Подружка моя,

Снова поражение

Я попала целиком —

К нему в окружение.

Ничего не остается,

Милая Маруся —

Поклонись ему пониже

И скажи: «Сдаюся…»

Вам советую, девчата,

Лучше не ломайтесь,

Если любите героя —

Сами признавайтесь!

Наконец выдыхаются и гармонист, и танцоры. Запыхавшиеся девчонки в изнеможении падают на лавки. Толя Коропец, тоже изрядно запыхавшийся, на минуту откладывает гармошку в сторону. Но веселье продолжается. Немного отдохнув от танцев, все рассаживаются рядком на самой длинной лавке, которая идет от красного угла (по-нашему покутя) до порога, и начинаются у нас веселые, смешные игры «в садовника», «в кольцо» и еще в «барыню», где мне особенно нравятся слова ведущего: «В черном, в белом не ходить, «да» и «нет» не говорить».

Мы шумим, балуемся, строго судим фантики, заставляя провинившегося то выскакивать на улицу, чтоб узнать погоду, то кукарекать петухом в трубу, то лазить в подпечье, темное и страшное, где зимой у нас всегда хранятся тыквы.

Бабка Марья на наше баловство никак не откликается. Она все так же спит на печке, а может, только делает вид, что спит. Может, слушая наши затейливые разговоры, смех, она вспоминает свое детство и свою юность. Родилась бабка Марья в Малом Щимле, небольшом хуторе, мимо которого мы всегда проходим по дороге в районный центр, город Щорс. У нее было семь сестер и два брата. Прокормить такое семейство нашему прадеду Логвину Ильичу было, конечно, нелегко, хотя он, как говорит бабка, считался крестьянином вполне справным. Все дети с самого раннего возраста работали и дома, помогая матери, и в поле. Ходили они также на заработки, особенно во время жатвы. Рожь у нас с давних пор жнут серпами, поскольку ценится не только зерно, но и немятая, кулевая по-нашему, солома, которой кроют дома и сараи. Работа эта считается женской, хотя она и очень трудная. Я ее уже знаю. У себя на огороде мы тоже рожь жнем серпами.

Логвин Ильич выдавал замуж своих дочерей рано. Наделял клочком земли, приданым: скрынею, подушками, льняными, вышитыми самой невестой рушниками — и с богом. Все дома легче — одним едоком меньше.

Бабка Марья вышла замуж тоже рано, лет восемнадцати-девятнадцати. В приданое ей досталась скрыня, которая стоит у нас посреди хаты и в которой мать вместе с простынями, ряднами, другими нехитрыми деревенскими пожитками хранит отцовский шерстяной костюм, несколько рубашек с отстегивающимися воротничками и темно-красный, в полоску галстук. Несколько лет тому назад там еще лежали байковые, ни разу не надеванные отцом нижние штаны, но мать у нашей деревенской портнихи Артюшевской пошила мне из них настоящий летний костюм: небольшие брючки на одной подтяжке и курточку с множеством пуговиц. Одеждой этой я, пятилетний, гордился не меньше, чем немецкими трусами и майкой, хотя бегать и валяться но песку в костюме было очень уж неудобно — слишком быстро он грязнился.

Чуть позже я в бабкиной скрыне обнаружил еще кое-какие отцовские вещи: фетровую шляпу, которую после у нас брали в клуб для художественной самодеятельности, поскольку она была, кажется, единственной шляпой на всю деревню; безопасную бритву производства Московского завода «Красная звезда», небольшой зажим для галстука с голубеньким в крапинку камушком, всевозможные книги по истории и даже отцовские тетради по математике, когда он учился в Городнянской педшколе. Отцовскою бритвою, повзрослев, я начинал бриться и бреюсь ею до сих пор, до сих пор ношу на галстуке его зажим, часто заглядываю в отцовские тетрадки, дивясь, каким он аккуратным и серьезным был человеком, несмотря на свой юношеский возраст.

Когда мы были совсем маленькими, то, играя в прятки, часто залезали в бабкину скрыню. За это нам, конечно, попадало. Но как заманчиво было лежать в полной темноте на ряднах, на вышитых крестом и цепочкой рушниках, на отцовском костюме, который мать никак не хотела продавать, все еще, наверное, надеясь на возвращение отца. Костюм этот я сносил классе в восьмом-девятом, когда он мне стал почти впору. Помню, как мы с матерью долго примеряли его, как мать что-то в нем подшивала, укорачивала, а бабка Марья, по своему обыкновению, сидела на стуле под часами, строго поджав губы. Но когда я наконец-то надел костюм, чтоб идти на улицу, она не выдержала и разволновалась:

— Я думала, не доживу.

Вообще волноваться и плакать бабке Марье в жизни пришлось много. Едва успела она выйти замуж и перебраться из Малого Щимля в Займище, как деда Сашка призвали в армию. Собственно, призывали не его, а старшего брата Ивана. Но Иван к тому времени был человеком уже ученым, работал помощником машиниста в депо города Сновска, как тогда назывался Щорс. Успел он обзавестись семьею, детьми. Отрывать его от дома и от такой редкой по тем временам для деревенского человека работы не было никакого резону. Поэтому на семейном совете решили, что в армию пойдет Сашок. На всякий случай нажарили ему ноги крапивою — вдруг врачи подумают, что у новобранца рожа и дадут ему отставку. Но ничего из этого обмана не получилось. Попал дед в кавалерию и прослужил в ней семь лет, включая и всю первую мировую войну. Солдатом он был хорошим и дослужился даже до унтер-офицерского звания. По бабкиным рассказам, в армии деда любили за легкий, отзывчивый характер, за пение, которым он очень славился, за храбрость. Жаль, дед умер слишком рано, когда мне было всего три года, а то бы я сам у него обо всем этом порасспросил. За семь лет службы не раз дед был ранен, не раз падал с лошадей и на фронте, и в запасном полку, где обучал верховой езде новобранцев. От этого, наверное, и умер раньше положенного срока, всего в пятьдесят семь лет…

Бабка все ждала его, растила дочь Таню (старшую сестру нашей матери) и все надеялась, что вернется дед Сашок живым. Сейчас, правда, бабка Марья вспоминать об этих годах не очень-то любит. Если зайдет о них разговор, она лишь тяжело вздохнет и надолго замолчит…

Вернулся дед с войны, засунул саблю в стреху и принялся крестьянствовать. Однако крестьянствовал он своеобразно: больше помогал солдатским вдовам, сиротам, чем работал дома. А вдов этих и сирот после первой мировой войны было в селе тоже вдосталь. Бабка из-за этого иногда сердилась на деда, ворчала, но ничего поделать не могла.

Дедову саблю я обнаружил в стрехе, когда мы уже после его смерти переделывали сарай. Не дав нам ею вдоволь наиграться, бабка отнесла саблю к деревенскому мастеру на все руки Серпову, или, как его все звали в селе, Серпику, чтоб он наделал из нее ножей. Но даже Серпик не смог вынуть из ножен дедову саблю, так заржавела она в стрехе почти за тридцать лет. Мы надеялись, что теперь бабка отдаст нам безопасную саблю навсегда, но она благоразумно выбросила ее в нашу древнюю речку Сновь, где и без того всякого оружия, наверное, полным-полно, начиная от времени Новгород-Северского князя Игоря Святославича и заканчивая последней войной…

Когда началась эта война, деда на фронт не взяли уже по возрасту. Но все равно горя и слез бабке хватило. Погиб наш отец, погиб дед Денис, погиб сын деда Ивана, ни разу не виденный нами с Тасей дядя Коля, погибло еще много близких и дальних наших родственников…

У всех ребят, которые сейчас играют в нашем доме «в садовника», «в колечко», почти такие же судьбы, почти такие же родословные. И у Шуры Крумкача, и у Пети Ушатого, и у Коли Павленко деды тоже были солдатами и воевали в первую мировую войну. Рассказы их об этой войне грустные и печальные, но они как-то заслонились еще более грустными и тяжелыми рассказами о войне Отечественной, в которой принимали участие и на которой погибли наши отцы.

Веселье наше в самом разгаре. Мы разделились на две партии: одна играет «в колечко», другая — «в садовника». То и дело слышны крики ребят, которые водят:

Кольцо-кольцо,

Выйди на крыльцо.

Или:

Я садовником родился,

Не на шутку рассердился:

Все цветы мне надоели,

Кроме… розы.

И только «роза» хотела отозваться, как на крылечке, обивая веником ноги, застучала наша мать.

Мы с Тасей сразу узнаем ее по особым, твердым и решительным шагам, по негромкому покашливанию и даже по тому, как мать обметает веником сапоги — быстро и основательно, чтоб не нести снег в дом.

Ребята на минуту затихают и, кажется, впервые за весь вечер смотрят на часы. Времени уже порядочно, без малого девять. Пора собираться домой…

Мать, правда, их не торопит, не ругает нас за «разгром» в доме. Она понимает, что если играешь «в садовника» или «в колечко», то обязательно что-либо сдвинешь с места, затопчешь глиняный, еще утром чистый-пречистый пол. Мать сама в детстве очень любила играть в эти игры и нас научила…

Но ребята все равно начинают потихоньку собирать со стола свои тетрадки, складывают их кто за пазуху, а кто в холщовые или в противогазные, оставшиеся от войны сумки, которые служат теперь нам вместо портфелей. Время действительно уже позднее, да и мать… Она для ребят все-таки учительница, и они чуть-чуть стесняются. Мы с Тасей знаем, что наша мать учительница очень хорошая. Она никогда не кричит на учеников, не ругает их, не выгоняет из класса, как, случается, делают другие учителя. Она очень справедливая, и за это ее любят. Нам с Тасей в школе мать поблажек не дает. На уроках мы зовем ее, как и все ученики, Галиной Александровной, но зато дома… Дома мы с матерью в большой дружбе…

Возле вешалки, за дверью, ребята шумят и толпятся, разбирают свои одежки, в основном фуфайки или перешитые из солдатских шинелей пиджаки на вате. Оля Полевик аккуратно снимает с крючка свое байковое с плюшевым воротничком пальто, которое ей как сироте и примерной ученице подарили на Седьмое ноября в школе. Ваня Смоляк, самый проворный и ловкий, быстрее других находит в общей куче и напяливает на голову буденовку. Она досталась ему от отца, который служил срочную службу в армии еще до войны. Правда, Ваня носит ее не первый. До этого буденовку носили по очереди его старшие братья: Володя, Коля и Шура, которые тоже иногда заходят к нам на вечеринки. Ваня парень нежадный и часто дает нам примерять буденовку — затейливую шапку с множеством пуговиц и острым верхом. В такой шапке да еще с собственноручно выстроганной деревянной саблей и руках нетрудно представить себя героем и победителем по всех войнах.

Мать помогает ребятам одеваться, наказывает им поплотнее кутаться в платки и шайки, потому что на улице морозно и ветрено. Особое беспокойство у нее за Толю Коропца, у которого и одежонка послабее, чем у других ребят, и идти ему далековато.

Никто из нас не избалован роскошью и достатком, но Коропцам приходится хуже всех. Отец их пасет в колхозе волов. Должность эта не очень доходная, а семья у них большая. Кроме Толи, еще трое детей: Галя, Рая и Маруся. Галя, правда, недавно вышла замуж и теперь живет отдельно, а вот Рая и Маруся, меньшие Толины сестры, пока при родителях. Но главная беда Коропцов не в большой семье (есть у нас в селе семьи и побольше) и даже не в должности отца, а в огороде. Земля на приусадебном участке у Коропцов, считай, одна из самых непригодных в селе. Песок, гора, как принято у нас говорить. Ничего толком на этой горе не растет: ни картошка, ни рожь. Налоги же Коропцам приходится платить наравне со всеми, никто скидки на плохую землю, на то, что у Коропцов нет даже грядок, не делает. Вот и случается, что зимою им бывает и холодно, и голодно…

Но Коропцы не унывают. Девчата у них бойкие, занозистые, а Толя, хоть и помягче сестер, поспокойнее, но зато гармонист и танцор отменный…

Мать закрывает за ребятами дверь, подметает на скорую руку затоптанный пол, и мы садимся ужинать. Я в основном налегаю на хлеб и молоко. Хлеба кусаю побольше, а молока пью поменьше, чтоб было посытней. Так меня всегда учили бабка и мать. Лишь однажды они нарушили это требование. Несколько лет тому назад зимою мать вдруг начала мне говорить: «Хлеба кусай поменьше, а молока пей побольше». Я начал делать так, как приказала мне мать, но у меня ничего не получилось: маленький темно-коричневый кусочек хлеба мгновенно исчез во рту. Раньше мать обязательно похвалила бы меня за такое рвение, а теперь лишь вздохнула и покачала головой. Когда тебе всего четыре года, очень трудно понять, что летом была засуха, что год выдался неурожайным и что сейчас самый настоящий голод…

Но все это, к счастью, уже миновало, все это мы уже пережили и даже чуть-чуть успели забыть…

После молока я требую у матери своего любимого лакомства: горку сахару-песку и кусок хлеба. С хлебом я расправляюсь быстро, потому что мне охота поскорее приняться за смешную, совсем еще ребячью забаву. Я наклоняюсь низко к столу и, потихоньку слизывая сахар языком, делаю из горки разные фигуры: то треугольники, то квадраты, то кружочки, и так до тех пор, пока весь сахар не исчезнет. Мать иногда меня поругивает за это баловство, мол, уже не маленький, а я ничего не могу поделать с собой — мне так нравится, я привык к этому с самого раннего детства. Правда, мать насыпала мне тогда горку вдвое меньше, чем сейчас. С сахаром после войны было совсем плохо. Мать изредка приносила из города вместо него сахарин или темно-бурый самодельный сахар, от которого никакого проку не было… А сейчас с сахаром дела обстоят получше. На базаре его продают приезжающие откуда-то из Курской и Воронежской областей тетки по четыре рубля стакан. Цена, конечно, немалая, но, главное, сахар бывает. Мать хранит его в шкафу, в плотно завязанном мешочке. Мы сами туда без спросу не заглядываем. Мать, конечно, никогда нам не откажет, но и тратить сахар как попало не разрешит. Он потому и лакомство, что редкий и дорогой…

После ужина, по-нашему, — вечери, мы забираемся на печку к бабке Марье. Мать ставит на коменок лампу, и мы принимаемся читать книжки. Мать, готовясь к завтрашним урокам, читает географию и ботанику, Тася — какую-нибудь толстую, взятую из библиотеки книжку, а я свои любимые сказки про Покатигорошка, про подземное царство, про царевну-лягушку. Раньше мне их читали мать или Тася, а теперь я уже сам человек грамотный и ученый, как-никак второклассник.

Зимний, холодный ветер злится и воет в трубе, бросает в окна колючий, метельный снег. Зима стоит лютая, тяжелая. Иногда слышно, как на улице трескается от сильного мороза земля. В доме у нас холодно, старые, взятые в «лисицы» стены совсем не держат тепла. За день печка уже остыла, да и протоплена она была не бог весть как. Вокруг нашего села, куда ни глянешь по горизонту — все леса и леса, а с дровами дело обстоит худо. Выписать их очень трудно и в колхозном, и в государственном, казенном, лесе. Нам-то еще ничего, нас кое-как выручает торф, который дают матери в школе как учительнице, а вот другим приходится совсем трудно.

Окна в нашем доме для тепла наполовину забиты соломою. А одно, которое выходит на улицу, так и целиком. От этого в комнатах всегда полумрак. Днем, когда не зажигается лампа, даже больший, чем вечером. Холодом тянет и от глиняного пола, и от входной двери, хотя мы ее стараемся изо всех сил утеплить. Каждую осень по косякам прибиваем новую солому, которую бабка Марья сплетает в длинные тугие косы. Но тепло все равно не держится, по утрам на двери то там, то здесь выступает самый настоящий иней. Вся беда еще в том, что у нас в доме нет рубленых сеней. Вместо них приделан небольшой дощатый коридорчик, продуваемый ветром со всех сторон. В метельные дни в нем образуются целые сугробы снега. Строили этот коридорчик, видимо, временно, но он простоял без малого сто лет. Не зря, наверное, говорится, что временные постройки самые долговечные… Доски на коридорчике позеленели, обросли кустистым седоватым мхом, крыша, покрытая иногда соломою, а иногда толем, то и дело протекает.

Не помогают нам бороться с холодом и завалинки, которые мы с матерью, как только наступает осень, добросовестно ладим вокруг дома, укутываем картофельной ботвой. Землю, как говорит наша бабка, все равно не нагреешь. Глиняный пол, несмотря на то что за долгие годы он намазан до полуметровой толщины, холоднющий-прехолоднющий. Босою ногой на него не ступишь.

Но вообще-то мы народ привычный и на холод но сильно жалуемся. Жить можно. Особенно вечером, когда протоплена лежанка, когда горит на коменке лампа, когда рядом мать, Тася, бабка Марья, кот Мурчик, а в руках книжка, и не какая-нибудь, а «Русские народные сказки». Больше других мне нравится сказка про Покатигорошка, как он отыскал Змея-Горыныча, поел весь его железный хлеб, все железные бобы — и победил.

Страничка шелестит за страничкой, ветер в трубе воет и злится, словно Змей-Горыныч. Но я его не боюсь, мне даже хочется, чтоб он залетел в дом и мы бы с ним померились силами…

— Давайте спать, — неожиданно предлагает мать. — Поздно уже.

Волей-неволей приходится соглашаться. Во-первых, действительно уже поздно, скоро одиннадцать, а во-вторых, надо экономить керосин, его у нас в старом, заткнутом бумажною пробкою бидоне осталось совсем мало.

Мы укрываемся широким, всегда чисто выстиранным рядном, тоже когда-то доставшимся бабке Марье в приданое, и начинаем потихоньку засыпать. Я, как самый маленький, лежу посередине, между матерью и Тасей. Глаза у меня уже совсем слипаются, но я все равно еще успеваю подумать, помечтать об отце. Я так делаю перед сном каждый вечер. В полной темноте и тишине мне представляется, что отец прилетит обязательно на самолете. Он никогда не был летчиком, не служил даже в армии, но, по материным и бабкиным рассказам, я знаю, какой он был смелый и отчаянный. А раз смелый, то тогда, конечно, обязательно летчик, потому что смелее летчика никого не бывает. Я даже знаю, где самолет сядет — за огородами, в лугах, между ольховым лесом и речкою Сновью. Прилетит отец на военном самолете «ястребке», которые каждый день кружат над нашей хатой, над лугом и лесом, кувыркаются с крыла на крыло, делают мертвые петли, тренируются… Я первый подбегу к самолету, и отец сразу меня узнает…

Я засыпаю с этой надеждой и даже во сне хочу, чтоб скорее наступило утро…

ПОКА ЗВЕНИТ КОЛОКОЛЬЧИК

И вот оно наступает. Отца, конечно же, нет, хотя иной раз меня будят прилетающие с Городнянского аэродрома самолеты. Они кружат и кружат над нашим домом…

Зато мать давно проснулась и топит печь. Мы свешиваем из-за коменка головы, чтоб узнать, который час и не пора ли собираться в школу. Мать подает нам прямо на печь по чашке молока и куску хлеба.

Позавтракав, мы слезаем с печки, умываемся над тазиком, поливая друг дружке на руки холодную колодезную воду. У Таси к школе все готово еще с вечера, книжки и тетрадки аккуратно сложены в отцовский портфель. Ей остается только зажать перед зеркалом галстук специальным металлическим зажимом, на котором изображен костерок с тремя язычками пламени. Тася самая примерная ученица в школе, она получает одни пятерки и переходит из класса в класс обязательно с похвальной грамотой. У меня же такого прилежания и таких способностей к учебе нет. Случается, я получаю даже тройки. Перед матерью мне, конечно, стыдно, но что поделаешь, если я такой неусидчивый и невнимательный: то букву пропущу, то напишу неаккуратно — некогда ведь, ребята зовут на санках кататься, какая там учеба!

Книжки, завернутые в газеты, я нахожу на лавке, на отцовском патефоне и даже на лежанке, где вчера делал уроки, спасаясь от холода. Потом принимаюсь за поиски ручки. С ней мне особая беда. Вернее, даже не столько с ручкой, сколько с пером-лягушкой. Если бросишь ручку как попало на дно портфеля, то кончик пера обязательно раздвоится и ничего толком им не напишешь. Ручку я нахожу на подоконнике рядом со своим самодельным песенником, засовываю ее за корешок книжки. Ольга Тимофеевна нас за такие хитрости ругает: книжки ведь из-за этого вымазываются в чернилах. Но тут уж надо выбирать — либо книжки, либо перо. Я всегда выбираю перо, хотя книжку мне тоже жалко. А вот Тася кладет перо на дно портфеля, и оно у нее ломается очень редко. Но то Тася, она отличница, ей иначе нельзя. С кого же тогда будут брать пример остальные ученики?

Но вот все готово. Я надеваю пальто, шапку, решительно отказываюсь от шарфа. Мать особенно не настаивает, зная, что это бесполезно, что шарф на улице я все равно сниму и спрячу в портфель — никто из деревенских ребят шарф не носит. А вот Тасю, у которой больные бронхи и которая простужается чаще меня, мать поверх обыкновенного платка укрывает еще одним, толстым, шерстяным, крепко завязывает сзади узел. Тася сразу становится похожей на маленькую старушку.

Взявшись за руки, мы выходим на улицу. Двадцатипятиградусный мороз сразу хватает нас за носы, за щеки; ветер, хоть и утихший немного за ночь, но все равно резкий и колючий, то и дело норовит сорвать с меня шапку. Еще совсем темно, на небе горят яркие утренние звезды. Дорогу, которую вчера проторили в сугробах подводы, опять замело метелью. Мы идем осторожно, все время поглядывая на ноги — не потерялась ли в снегу галоша? Возле колодца нам встречается с полными ведрами воды дед Игнат. На нем фуфайка, туго подпоясанная конопляной веревочкой с роготулькой на конце, яловые сапоги, лисья шапка; усы и борода у деда заиндевели на морозе, покрылись сосульками. Он сейчас похож на месяц Январь из давным-давно знакомой мне сказки «Двенадцать месяцев».

— Не замерзли? — останавливается возле нас дед.

— Не-е-е, — дружно отвечаем мы, хотя если признаться по правде, то продрогли уже основательно.

— Сидели бы дома, — беспокоится за нас дед. — Какая там учеба в такой мороз!

Мы помалкиваем. Сидеть дома нам совсем неохота. В школе веселей. Да и идти нам недалеко. Вот свернем сейчас за колодцем направо, пройдем мимо сельсовета, мимо куста боярышника, занесенного почти до самой верхушки снегом, и увидим нашу родную школу — длинное, перестроенное из помещичьего дома здание под железом. Несколько лет тому назад наш новый учитель физкультуры Павел Кузьмич написал на ее резном фронтоне белой краской лозунг: «МИРУ — МИР!» Днем, когда светит солнце, этот лозунг виден далеким-далеко, а сейчас он лишь слабо мерцает белым пятном. Но мы знаем, что он есть и будет всегда!

В школьных окнах уже горит свет. Там хозяйничают, заканчивая топить грубки-голландки, техработницы тетя Варя и тетя Христя, которых мы все любим, хотя немного и побаиваемся.

Школа находится от нас так близко, что весною и осенью мы на большой, двадцатиминутной переменке даже бегаем домой, чтоб подкрепиться перед остальными двумя уроками, выпить чашку молока или поесть горячего, только что вынутого из печки пшенного супу. А вот ребятам, которые живут под самым лесом на хуторе или в Малом Щимле — худо. Особенно сейчас, зимою. Попробуй добраться за два-три километра по такому морозу и снегу. Но они идут шумными, веселыми ватагами.

Перед началом урока Оля Руденок, маленькая конопатая наша одноклассница, рассказывает, как ночью вокруг их дома ходили волки. Ребятам, которые живут в центре села, становится страшно, а ей хоть бы что. Оля — человек лесной, их хата самая крайняя на хуторе, лес начинается у них прямо от порога. Так что слышать и видеть волков Оле приходится часто…

У малощимельцев свои разговоры. Они рассказывают о бабке, которая с самой войны живет в землянке возле кладбища. Хата ее сгорела во время бомбежки, а поставить новую у бабки нет сил. Наша хата с забитыми соломою окнами, с глиняным полом и промерзшей насквозь дверью тоже чем-то похожа на землянку, но все-таки хата. А как переносить в земле морозы и метели, мне даже представить страшно. Солдаты, правда, на войне тоже жили в землянках. Но то солдаты и война, а сейчас мирное время.

В карманах у нас полным-полно всяких находок: стреляные гильзы, наши и немецкие, обрывки пулеметных лент, заржавевшие автоматные диски. Больше всего таких находок у хуторян. Они ищут их в окопах, которые густой цепочкой опоясывают Малые горы. В самый большой из них, где по нашим понятиям стояла пушка, мы, скатываясь с горы на самодельных лыжах, прыгаем, словно с трамплина. Матери строго-настрого наказывают нам ничего в окопах не брать, ведь сколько было случаев, когда по неосторожности или по баловству взрывались и дети, и взрослые. Возле школы живет Миша Акуленко, парень чуть постарше нас, которому таким вот взрывом оторвало кисть руки. На хуторе, неподалеку от Оли Руденок есть другой Миша, теперь уже совсем взрослый мужчина. Ему тоже взрывом оторвало руку. Его все так и зовут в селе — Миша Безрукий. Но мы все равно каждый патрон, каждую гильзу стараемся исследовать самым основательным образом. Тут уж матери ничего с нами поделать не могут…

Но вот тетя Варя, прерывая наши разговоры, звенит школьным колокольчиком, сделанным из снарядной гильзы. Часто, будучи дежурными, мы спрашиваем у нее разрешения позвонить в него. Тетя Варя всегда разрешает. Возьмешь колокольчик за отполированный до матового блеска гвоздик, колыхнешь раз-другой гайку, которая, словно пчелка, прячется под колпачком, и он зальется веселым раскатистым звоном. Тут уж хочешь не хочешь, а сразу побежишь в класс, займешь свое место за партой и будешь ждать, когда появится Ольга Тимофеевна.

И вот она появляется, высокая, стройная, с тугими, аккуратно уложенными венчиком вокруг головы косами. Поздоровавшись, Ольга Тимофеевна начинает перекличку. Один за другим поднимаются из-за парт ученики, мои одноклассники, почти все безотцовщина, сироты. Но есть и нашем классе, да и не только в нашем, ребята, чьи отцы остались в живых, но они их тоже ни разу не видели. Во время войны отцы этих ребят служили у немцев в полиции и теперь сидят в тюрьме далеким-далеко от дома. Сидеть им по двадцать пять лет. Все это мы хорошо знаем. Но поскольку ни в чем не повинные ребята растут, как и мы, сиротами, то нам кажется, что их отцы тоже погибли…

Через несколько лет, правда, они вернутся домой после амнистии, не отсидев даже половины срока. Мать укажет мне на двоих, причастных к гибели моего отца. Они покажутся тогда мне самыми обыкновенными, ничуть не страшными людьми…

Урок между тем идет своим чередом, любимый мой урок русской литературы. Ольга Тимофеевна, закончив перекличку, начинает проверять домашнее задание. Я изо всей силы тяну руку, чтоб рассказать выученное дома стихотворение. Ольга Тимофеевна замечает мое рвение и вызывает к доске. Сопровождаемый выжидающими взглядами ребят, я прохожу между партами к учительскому столу, поворачиваюсь лицом к классу и, набрав полную грудь воздуха, принимаюсь читать:

Рано утром, на рассвете,

Когда мирно спали дети,

Гитлер дал войскам приказ

И послал солдат немецких

Против всех людей советских

Это значит — против нас

Но от моря и до моря

Поднялись большевики,

Но от моря и до моря

Встали красные полки…

Потом еще про «ястребков», которые взлетели в небо, про приказ товарища Сталина очищать от нечисти свои края. Каждое слово я стараюсь выговаривать ясно и четко, а сам все время представляю «ястребков». Мне даже кажется, что я вижу, как подбитый ими горит и падает на землю немецкий самолет с похожей на сломанное колесо свастикой.

Мать рассказывала, что осенью сорок третьего года, когда мне было всего полтора месяца и когда фронт уже возвращался назад, за ней погнался точно такой самолет. Мать со мной на руках перебегала из кустарника в окоп, где прятались бабка Марья с Тасей. Немецкий летчик заметил ее и начал стрелять. Мать упала на землю, закрыла меня, и так мы с ней переждали, пока самолет не улетел…

Когда я немного подрос, мы с матерью, собирая траву для коровы и теленка, часто останавливались возле ольхового куста, под которым она лежала. За эти годы куст тоже подрос, его длинные побеги теперь почти доставали до вербы, растущей на косогоре возле маленького обнесенного деревянным срубом родничка. А в войну этот куст был совсем маленьким, чуть выше моего нынешнего роста. Спрятаться за ним от самолета было очень трудно…

Ольга Тимофеевна ставит мне за чтение «отлично», и я, гордый, возвращаюсь за парту. Коля Павленко, пропуская меня к окошку, одобрительно стучит по плечу и улыбается. Этой его похвале я радуюсь даже больше, чем полученной пятерке. Коля — друг, какие бывают редко. Мало того, что он лучше всех в классе рисует, лучше всех решает задачки, так он еще и ныряет лучше всех деревенских ребят. Целую минуту Коля может проплыть под водой. С таким другом мне ничего не страшно.

Коля даже не боится Костю, который сидит сзади нас, на самой последней парте, И которого мы с недавних пор прозвали Тарзаном. Костя лет на пять старше нас, но учится всего во втором классе. Отец и мать у Кости погибли во время войны, и теперь он вместе с младшим братом Володей живет у какой-то бабки на хуторе. Колхоз содержит их на патронате. Люди они с Володей вольные. У бабки живут лишь зимою, а по весне, как только пригреет солнышко, перебираются в березняк, где у них возле осушительной канавы построен шалаш. За лето Костя обрастает длинными курчавыми волосами, загорает до черноты — ну Тарзан Тарзаном. Отыскать его в березняке и заставить учиться очень трудно не только учителям, но и председателю сельсовета, который, случается, ищет его с кнутом в руках. А искать есть за что. То вместе с ватагою ребят Костя сделает набег на знаменитый сад Ольги Кожанки, то ради озорства затащит телегу с сонным дедом Елисеем, стерегущим колхозный двор, на кладбище, то перенесет дощатый туалет старого Корнея с огорода на улицу. Да мало ли чего может придумать Тарзан…

В первые послевоенные годы патронованных жило в нашем селе много. Но потом они постепенно разъехались. Одних отыскали родители, с которыми они расстались во время войны, других перевели в детдома, третьи поступили в ФЗУ. Остались у нас только Костя с Володей.

Как жить без отца, мы все хорошо знали, а вот как жить еще и без матери, представить нам было очень трудно. Поэтому мы, хотя и побаивались немного Костю с Володей, но вместо с тем и жалели их, словно они были гораздо моложе нас. На переменках мы делились с ними захваченными в школу хлебом или льняным жмыхом, по-нашему, макухой, снабжали их книгами, тетрадками, перьями. Мать подарила Володе, который был хоть и меньше Кости, но учился уже в третьем классе вместе с Петей Ушатым, темно-коричневый, легко растягивающийся свитер. Точно такой свитер был и у меня. Целую зиму мы ходили с Володей в одинаковых свитерах, и мне от этого было как-то хорошо и отрадно…

Урок потихоньку подходит к концу. И вот уже тетя Варя зовет нас на переменку. Я с тетей Варей дружу с давних пор. Во-первых, она наша близкая родственница, дочь того самого Ивана, за которого наш дед Сашок служил в армии. А во-вторых, она просто очень хорошая и добрая. Во время оккупации немцы заставили тетю Варю работать дежурной на переезде, узнав, что до войны она была железнодорожницей. Через ее переезд немецкие и мадьярские карательные отряды часто ездили в Елинские леса воевать с партизанами. Соберут они по окрестным деревням мужчин с подводами, выстроят их в обоз и отправляются рано поутру в Елино, за тридцать километров. Едут пьяные, навеселе. Тете Варе даже страшно поднимать шлагбаум. Но пройдет день-другой, и возвращаются они назад понурые, обмороженные. Половина обоза загружена убитыми и ранеными. Тут уж тетя Варя открывает шлагбаум побыстрее…

Я договариваюсь с тетей Варей, чтоб она разрешила мне позвонить в колокольчик, когда закончится переменка, и бегу к ребятам.

Веселая жизнь — переменка. Зимнее декабрьское солнышко уже поднялось над школьным двором, борется с морозом, слепит нам глаза. А мы катаемся на ледяной горке, которая начинается сразу от школьного порога и заканчивается далеко на огородах. Калошами-бахилами и подошвами сапог, пошитых дедом Хомой, мы отполировали ее до зеркального блеска. Кататься на такой горке одно удовольствие. То и дело образуется куча-мала, кто-то уже едет на спине, кто-то верхом друг на дружке. Тете Варе эти наши забавы не очень нравятся.

— Головы порасшибаете! — сердится она на нас и посыпает горку торфяным пеплом.

Правильно, конечно. Расшибиться на таком льду можно даже очень просто. Но как удержаться, чтоб не попробовать свои силы и ловкость. Поэтому, как только тетя Варя уйдет назад в школу, мы в считанные минуты проложим рядом с посыпанной пеплом дорожкой другую. Тетя Варя посмотрит на нас в окно, улыбнется и лишь покачает головой…

У девчонок на переменках свои заботы. Они выстраиваются в две шеренги, берут друг друга под ручки и начинают водить в широком просторном зале веселый хоровод: «А мы просо сеяли, сеяли…» Потом играют «в цепочку», «в третьего лишнего» или, образовав посреди зала кружок, затевают в самом конце переменки новый, теперь уже грустный и жалостливый хоровод: «Подоляночку».

Ребята, вдоволь накатавшись на улице, иногда врываются в эти девичьи хороводы, ломают их ряды, нарушают пение, и тогда начинается в зале настоящая битва, которую могут разнять только тетя Варя или тетя Христя.

На переменках мы забываем обо всех наших домашних заботах и горестях. Мы играем, веселимся, нимало не задумываясь о том, что детство наше тяжелое, трудное. Оно нам кажется вполне нормальным, обычным, может быть, потому, что другого детства, другой жизни мы не знаем и сравнивать нам не с чем…

В начале первого уроки заканчиваются. Тетя Варя в последний раз звонит в колокольчик и потихоньку выпроваживает нас из школы. Мы начинаем разбредаться по своим улицам. Идти домой по солнышку, по хорошо проторенным дорожкам совсем иное дело, чем добираться утром по сугробам и заносам в предутренней стойкой еще темноте.

Малощимельцы и ребята, которые живут на Галерке, увязавшись за сенным обозом, отправляются в дальнюю свою, полную приключений дорогу. Да и как обойтись без приключений, когда им надо миновать кладбище, колхозный двор, плотину — и везде можно придумать какую-нибудь забаву, особенно если во главе всей ватаги идет не кто-нибудь, а сам Тарзан.

Поудобнее пристроив на спине холщовые сумки, уходят на дальние лесные улицы хуторяне. Они тоже горазды на всякие выдумки: то покатаются на Марфиной горке, то как-нибудь смешно разыграют живущего бобылем деда Евдокима, то закроют у кого-либо на щеколду с улицы дверь.

Нам тоже хочется побаловаться, поозорничать возле клуба, возле колхозной коморы или возле церкви. Но сделать это нам гораздо труднее, чем галерцам и хуторянам. Вся наша жизнь на виду. Из окошек нас могут заметить родители, соседи, а еще хуже — председатель сельсовета Павел Коротенко или председатель колхоза Василь Трофимович. Оба они фронтовики, и, в случае чего, шутки с ними плохи. Потом еще учителя, завклубом, секретарь партийной организации Алексей Иосифович Артюшевский, человек строгий и грозный.

Одним словом, сразу после школы нам надо чинно и важно идти домой.

ВСЕ ПОЗАДИ

Дома бабка Марья кормит нас обедом, борщом, пшенною или «дубовою», вареною из кукурузы кашею и, конечно же, молоком. До борща, который бабка зажаривает старым, оставшимся еще с прошлой зимы салом, я не большой охотник, а вот каша и молоко — другое дело. Молока я могу выпить сколько хочешь. Правда, сейчас перед отелом наша корова дает молока совсем мало, и бабка основательно поругивает меня за то, что не ем борща. Я терплю, ничего не поделаешь — виноват.

Тася тут же садится за уроки или берет в руки библиотечную книжку, от которой оторвать ее очень трудно. У меня же есть дела посерьезней, поважней, чем уроки и книжки. Надо помочь матери пилить дрова. Я надеваю пальто, отворачиваю шапку ушами вверх (работать все-таки иду, не прохлаждаться) и уже направляюсь к двери, но вдруг слышу, как кто-то робко и тяжело скребется в нашем полутемном коридоре. «Нищие», — догадываюсь я и отступаю к печке.

Так оно и есть. С трудом открыв дверь, в дом заходит грузная седая старуха с холщовым мешком через плечо. На голове у нее старый, порванный во многих мостах платок, в руках вместо посоха обыкновенная сосновая палка с необрезанными сучками. Перекрестившись на икону, старуха начинает заученно шептать не то молитву, не то заговор.

— Садись, Аксинья, передохни, — терпеливо выслушивает ее моление бабка Марья.

— А и посижу, — отвечает та. — Притомилась малость, метельно нынче.

Бабка Марья с Аксиньей не то чтоб в дружбе, но в давнем знакомстве. Я тоже знаю Аксинью давно, с самого раннего детства. Вначале побаивался, а теперь не очень… В войну у Аксиньи погибли все родственники, сгорела хата, и вот на старости лет ей пришлось нищенствовать.

Аксинья большая охотница до всяких рассказов. Вот и сейчас, расслабив платок, она начинает рассказывать о том, как то ли в Старых, то ли в Новых Боровичах вернулся домой пропавший на фронте без вести солдат.

— Ваш тоже вернется, — говорит она, минуту спустя, зная, конечно, все про нашего отца.

— Дай-то бог, — отвечает бабка Марья, но как-то не очень твердо и не очень уверенно.

Мне охота и дальше послушать Аксиньины рассказы про всякие небывалые дела, которые случаются то в одном, то в другом селе, про дезертиров и даже про беглых немцев, будто бы до сих пор скрывающихся по лесам. Но работа не терпит, надо пилить дрова, мать и так опаздывает на уроки.

Я торопливо пробегаю мимо Аксиньи, боясь, что она начнет меня угощать какими-либо сухариками из своего мешка. Не раз и не два одаривала она меня ими, черными, смерзшимися на морозе. Но сегодня Аксинья меня не остановила, не позвала к себе. Она лишь внимательно посмотрела на мои бурки, на пальтишко и вздохнула:

— Растет хозяин…

— Растет, — похвалила меня бабка Марья.

А я уже за порогом. Уже бегу к матери, которая действительно волнуется, где это я там запропастился.

Работать вдвоем с матерью для меня одно удовольствие. Она никогда не сердится, не обижается, если я что-либо делаю не так, она все терпеливо объясняет мне, учит.

Выбрав бревно потолще, мы кладем его на козлы: мать за комель, я — за вершину, и начинаем пилить гибкою острою пилою, которую нам всегда одалживает дед Игнат. Пахучие смоляные опилки летят нам под ноги, засыпают галоши, пила прямо-таки поет, врезаясь в дерево. Мать необидно советует мне:

— Ты ручку не сжимай, свободно ее держи, легонько.

Я это уже знаю, но, забывшись, каждый раз стараюсь сжать ручку покрепче и покрепче тянуть ее на себя, чтоб перепилить бревно как можно скорее. А оно толстое, сучковатое, и перепилить его без перерыва у меня не хватает силы.

— Давай передохнем, — говорит мать, словно устал не я, а она.

— Не-е, — тяну я пилу из последних сил, но потом все-таки сдаюсь — рука у меня совсем онемела.

Мать не торопится, ждет, пока я отдышусь, и опять советует:

— Пилу на себя не загибай, пусть ровно ходит.

— Вот так? — спрашиваю я и тут же берусь за ручку.

— Так, — улыбается мать.

Мы пилим дальше. Я выполняю все материны советы, и чурбак через минуту-другую с легким треском падает к нашим ногам.

Интересно, как бы меня учил пилить отец? Так же, как мать, или как-нибудь по-другому, по-своему? Наверное, так же… Бабка Марья, с которой мы тоже иногда пилим дрова, говорит, что если бы отец был жив, то мне бы дровами заниматься не приходилось. А я думаю по-иному. Если бы был жив отец, то дрова не пришлось бы пилить ни бабке, ни матери. Мы бы с отцом справились с этим делом сами…

Матери пора идти на уроки. Мы отпиливаем последний чурбак, и она наказывает мне:

— Колоть не надо. Я вечером сама.

— Хорошо, — обещаю я, но как только мать уходит, тут же вытаскиваю из сарая два топора: один маленький, который мне подарил брат бабки Марьи Иван Логвинович, а другой настоящий, взрослый, которым колет дрова мать.

Маленьким топором мне, конечно, работать сподручней. Он легенький, острый, но им можно расколоть лишь чурбак, отпиленный от вершины бревна, а толстый комель таким топором не разрубишь. Поэтому, быстро расправившись с вершинами, я решительно беру в руки большой топор. Кленовый его, сделанный Серпиком черенок отполирован за долгие годы до блеска. Он ловко, надежно лежит в руке, тяжелит ее, заставляет напрягаться, быть готовым к удару. Поставив самый толстый чурбак «на попа», я изо всей силы вгоняю в него топор, быстро переворачиваю обухом вниз, кладу на плечо. Теперь надо мгновение передохнуть, набрать в грудь побольше воздуха, чтоб потом с резким выдохом ударить обухом по колодке. Если чурбак без сучков, то от такого удара он с веселым треском и скрипом тут же разлетается надвое, но если на нем где-нибудь притаился крепкий узловатый сук — тогда дела мои плохи. Топор намертво застревает в чурбаке и — хоть плачь — ни туда, ни обратно. Но отступать мне некуда. Маленьким топором я вытесываю из уже расколотых поленьев клинья и загоняю их в расщелины. Чурбак стонет, кряхтит, словно живой, но потихоньку поддается. Пот из меня катит градом, шапка едва держится на затылке, рукавицы давно лежат в стороне на снегу. Нет, все-таки веселая работа — колоть дрова!

Я готовлюсь взяться за очередной чурбак, как вдруг на улице раздается протяжный, дребезжащий крик:

— По тряпки! По тряпки!

Тут уж не до дров. Я прожегом выскакиваю за калитку. Так и есть — по улице на сереньком, запряженном в небольшие санки коньке едет старый еврей Зяма. Будто черный весенний грач восседает он на громадном сундуке, в котором (мы знаем) хранятся самые редкие и заманчивые вещи: крючки, резинки, иголки-цыганки, надувные шарики с трубочками-свистульками, мулине, всевозможные гребешки и заколки, наперстки, вязальные спицы и еще бог знает что. Мальчишек, конечно, больше всего интересуют крючки и резинки.

Я скорее бегу к бабке Марье, требую у нее старые свои пиджаки, из которых я уже вырос, материну фуфайку, не пригодную больше для носки, стоптанные бурки, рваные мешки и попоны. Бабка отдает мне все это без особой охоты (вдруг пригодилось бы еще в доме), наказывает:

— Иголку хоть возьми.

— Ладно, — обещаю я и бегу на улицу, боясь, что Зяма проедет дальше и возле нашего дома не остановится.

Но он уже плотно взят в кольцо мальчишками, женщинами и старухами. С Зямой у нас отношения сложные. Иногда мы для весу стараемся засунуть в тряпье кирпич или какую-нибудь железку. Поэтому он, прежде чем взвесить наш товар, основательно его переворошит и если обнаружит обман, то сразу обидится, закроет ящик и уедет дальше. Но сам он тоже не прочь подобмануть нас. Как мы ни наблюдаем за ним, а он все равно ухитрится хоть на один сантиметр натянуть на старинном, окованном с двух сторон метре резинку. Мы за это на него, правда, особого зла не держим. Что с ним поделаешь — на то он и Зяма.

Удачно выменяв для себя крючок, а для бабки Марьи иголку-цыганку, я возвращаюсь к сараю и снова берусь за топор. Но едва успеваю расколоть два-три чурбака, как на улице опять раздается крик:

— Де-готь! Де-готь!

На этот крик выходит из дома с бутылкою в руках сама бабка Марья. Без дегтя в хозяйстве никак нельзя: и сапоги подновить, и ось на телеге помазать, если случится брать в колхозе подводу, и корове ушибленное место залечить.

Я тоже выглядываю из калитки. На лавочке возле деда Игната расположилась торговка дегтем. Она наливает его из громадного бидона, который зимою возит на санках, а летом на небольшой скрипучей тележке, по-нашему тачке. Мне нравится острый, щекочущий ноздри запах самодельного березового дегтя. Через нашу неширокую, занесенную снегом улицу он долетает ко мне, и я с удовольствием вдыхаю его, наблюдая, как суетятся и о чем-то уже спорят возле торговки женщины. Но меня ждут дела, и особенно долго задерживаться нельзя, ведь еще и уроки не сделаны, и на горке с ребятами покататься охота. На улице же можно просидеть до вечера и не соскучишься. Множество всякого интересного народу бродит по селу. Уйдет торговка дегтем, глядишь, проковыляет на костылях бывший солдат с вещмешком за плечами — и опять крик, опять волнение для хозяев:

— Лу-дить, па-ять, пилы то-чить!

Бабка Марья нет-нет да и вынесет ему какое-либо прохудившееся ведро или чугунок. А я уже тут как тут, наблюдаю, как солдат разжигает паяльную лампу, как достает из вещмешка олово, наждачную бумагу, паяльник. Перед началом работы он обязательно сворачивает самокрутку, невольно дразнит меня ружейной масленкой с двумя отвинчивающимися головками, которую приспособил под табакерку, и спрашивает:

— Отец жив?

— Нет, — качаю я головой.

— Худо дело, — поглубже затягивается он самокруткой и вздыхает: — А я, видишь, паяю, лужу…

Вслед за солдатом, крадучись, пройдет по селу совсем еще молодой, не воевавший парень с офицерскою сумкою через плечо. В каждый двор он будет заходить без особого крика и полушепотом, с оглядкой предлагать свой товар: тетрадки в клетку и косую линейку. Продает он их по рублю за штуку, в пять раз дороже настоящей цены. Кое-кто, конечно, покупает. А что делать, когда в магазине тетрадки бывают очень редко.

Потом пробежит, кутаясь в лохмотья, нищий дурачок Володька. Через несколько лет, правда, когда он исчезнет, пройдет вдруг слух, будто никакой Володька был не нищий и не дурачок, а самый настоящий шпион, и на животе у него обнаружили рацию. Может, и так…

Потом появится артель, которая за сходную цену нанимается валять валенки, потом часовщик, конкурент нашего Серпика, потом какая-нибудь гадалка. Да мало ли еще кто…

Но все это зимою, а летом и вообще ни одного дня не обходится без заезжего народа. Вдруг налетит на село целая бригада красильщиков. Попросившись к кому-нибудь на постой, она начнет по трафаретам разукрашивать всевозможными узорами простыни и рушники.

Мать тоже отнесет одну простыню, и она потом долго будет храниться у нас, разукрашенная веселыми голубыми полумесяцами.

По воскресеньям и церковным праздникам в летнюю пору приезжает к нам из Щорса на трофейном велосипеде однорукий фотограф. Для нас, ребятишек, это настоящее событие. Нам интересно не столько сфотографироваться, сколько понаблюдать за колдовством фотографа, как он устанавливает треногу, как таинственно прячется под черной накидкой, как щелкает заслонками кассет и как, наконец, попросив не шевелиться и не моргать, на мгновение открывает крышечку объектива.

В те послевоенные годы редко кто фотографировался в одиночку. Все больше семьями или большими группами товарищей по фронту, по тяжким временам подневольной жизни в Германии. Видно, истосковавшись за войну в разлуке, люди хотели остаться на фотографиях все вместе, в единстве, в родстве. Однажды на Петров день к нам в гости приехала бабка Дуня, и мы тоже сфотографировались всем семейством. Сейчас, разглядывая эту фотографию, я вижу на ней часть нашего старого дома, березку, посаженную отцом в день Тасиного рожденья, и еще даже не поднявшуюся над забором, двух принаряженных бабок, нас с Тасей, настороженных, по-детски важных, и мать, как-то одиноко и грустно стоящую позади всех. Как не хватает на этой фотографии отца или хотя бы деда! Семья наша без них какая-то неполная, разрушенная, но что поделаешь — такие фотографии есть почти в каждом доме…

Потихоньку, мечтая о лете, о длинных трехмесячных каникулах, я заканчиваю колоть дрова. Две большие охапки по-хозяйски заношу в дом и кладу возле порога, чтоб бабка закинула их перед сном в печь, где они к утру как следует просохнут, — а остальные складываю в сарае.

Теперь можно браться за уроки. Первым делом, конечно, арифметика, потом русский язык, потом чтение. Задачку мне помогает решить Тася, с упражнениями кое-как справляюсь сам, а чтение оставляю на вечер. Как раз время юркнуть из дома и покататься на санках или на самодельных осиновых лыжах, которые для нас с Тасей смастерил веселый, всегда подвыпивший плотник по кличке Хала-бала. Но опять незадача: бабка просит принести воды. Хватаю ведра и бегу к Елисеевому колодцу. Его так зовут потому, что он стоит возле дома деда Елисея. А еще на нашей улице есть Хомин колодец, который стоит возле дома деда Хомы. Через несколько лет, когда дед Хома умрет, его незаметно станут называть Кузьминым, по имени Хоминого сына Кузьмы.

Осторожно, стараясь не поскользнуться, я набираю ведро воды и вдруг вижу, как из-за поворота выезжает подвода, груженная кинопередвижкой. Вот это да — кино! Расплескивая воду, почти бегом тороплюсь домой, сообщаю радостную весть Тасе. Вдвоем мы выскакиваем на улицу, чтоб посмотреть на передвижку. Старый медлительный вол, тяжело налегая на ярмо, степенно и важно приближается к нам. Дорога у него из соседнего села Новых Млинов не близкая, да и поклажа не из легких — движок, кинопроектор, коробки с лентами, два большущих динамика, экран, канистра с бензином. В самом передке саней на охапке сена сидит возница, веселый новомлинский старичок. Радость его и веселье мы понимаем. Отвезти передвижку считается работой выгодной. Во-первых, в колхозе за это запишут два трудодня, а во-вторых, по дороге назад можно в лесу тайком нарубить дров.

Вслед за санями, о чем-то переговариваясь, идут киномеханик Федя и моторист Иван.

— Какое кино? — набравшись смелости, спрашиваем мы.

— «Небесный тихоход», — отвечает Иван, наш всеобщий любимец.

— Детский сеанс будет?

— Будет, — рассеивает Иван наши опасения. — Готовьтесь!

Мы готовы, мы согласны бежать в клуб хоть сейчас, занять там место на холодной длинной лавке и сидеть, коченея, до вечера. Кино у нас пока что редкость. В лучшем случае передвижка приезжает раз в месяц. К тому же детский сеанс бывает не всегда. А на взрослый нас ни за что не пустят. В школе это считается очень большим проступком. Правда, кое-кто из ребят все-таки умудряется проскользнуть мимо киномеханика и спрятаться за громадной, обитой железом печкой. Но если его там обнаружит кто-либо из учителей или (что совсем уж худо) новый директор школы Сергей Гаврилович, то ему несдобровать. Мы же с Тасей на такие проступки не способны. И не потому, что боимся, а потому, что не смеем огорчать мать. Мы ходим только на детский сеанс.

В ожидании вечера мы вытаскиваем из сарая санки и идем к речке на горку. Там уже полным-полно ребят с нашей улицы. Кто катается на санках, кто на лыжах, собственноручно сделанных из старых бочоночных клепок, а кто и просто так на подошвах. Настоящих фабричных лыж ни у кого нет. Толя Коропец, правда, иногда приезжает к речке на широких охотничьих лыжах, которые дает ему на время дед Полевик. Они тоже самодельные, кленовые, но с желобком по всей длине и с кожаными, продетыми в отверстия креплениями. Их почти не отличишь от фабричных. Конечно, каждому из нас хотелось бы иметь такие лыжи. Но где их возьмешь? Хала-бала подобные лыжи не сделает. Вот Серпик, тот, наверное, смог бы, но разве он станет заниматься такими мелочами…

С завистью понаблюдав, как скатывается с самого крутого места Толя Коропец, мы усаживаемся на санки. Они у нас с железными полозьями, легенькие, скользкие. Если хорошо разогнаться, то на них можно доехать почти до самой середины речки. Эти санки еще до войны привез откуда-то из города дед Сашок, словно он заранее знал, что в войну обязательно родимся мы с Тасей, такие большие охотники до всяких катаний.

Своими санками мы очень дорожим, но не жадничаем. Даем покататься на них и другим ребятам. А сами на это время пересаживаемся на чьи-нибудь деревянные, с билами, с жестким, плетенным из лозы днищем. На таких санках ни за что не перевернешься, даже если скатываешься не на речку, а по крутому отвесу в копанку, которая образовалась у нас в войну от упавшей бомбы.

Веселья и смеху у нас хоть отбавляй. Женщины, которые невдалеке стирают в прорубях белье, время от времени отрываются от работы и с завистью смотрят на нас, наверное, вспоминая свое детство, как они тоже были маленькими и как любили кататься на этой же самой горке. Завидуют нам и мужчины, возвращаясь из-за речки с обозом сена. Они тоже, конечно, не прочь бы скатиться на санках или на лыжах, но оставить без присмотра лошадей и волов никак нельзя. Нет, плохо все-таки быть взрослым.

А день между тем незаметно клонится к вечеру. Пора и домой, а то мать вдруг рассердится на нас и не пустит в кино.

Кое-как отряхнувшись от снега, мы с Тасей выбираемся на дорогу. Вслед за нами тянутся домой и остальные ребята — в кино охота всем. Получается настоящий обоз. Впереди Шура Крумкач, потом Ваня Смолячок, потом мы с Тасей, потом Коля и Оля Павленко, потом Маруся и Галя Комиссаренко, потом…

Совсем еще недавно ездил с нами кататься на горку Марусин брат Володя. Но в прошлом году он умер, и мы его похоронили на сосновом, занесенном снегом кладбище. Перед смертью Володя долго болел, кашлял и нигде не показывался. Изредка мы видели его в маленьком перекосившемся окошке их старого, самого худшего на нашей улице дома. Со всех сторон этот дом был взят в «лисицы», внутри подперт несколькими столбами, но ничто его уже не держало — он разрушался прямо на глазах. Солома на крыше у него разъехалась, поросла мхом, углы и подоконники прогнили, стекла на окнах во многих местах потрескались и были заделаны самодельной замазкой. Строился он давным-давно, может быть, даже раньше нашего дома, и, судя по всему, строился в больших недостатках, потому что над крышей у него вместо обыкновенной кирпичной трубы торчал деревянный почерневший дымарь. А это в наших местах считалось верхом бедности…

Конечно, если бы у Володи с Марусей не погиб на фронте отец, он, наверное, собрался бы с силами и построил новый дом. А у их матери, тети Вали, сил этих нет. Вот и жили они в старом, совсем развалившемся доме, вот и умирал в нем от туберкулеза наш школьный, самый тихий товарищ Володя Комиссаренко.

Сейчас, когда со дня его смерти прошел не один десяток лет, я с грустью обнаруживаю, что в моей памяти не сохранилось ни его лица, ни голоса, ни его жестов. Помню только, что Володя носил старенькую шапку с всегда опущенными ушами и что был он левшой…

Матери дома еще нет, и это начинает нас тревожить. Вдруг она не придет к началу детского сеанса. Тогда нам придется бежать в школу, вызывать ее с урока и просить денег на кино. А делаем это мы в самых редких случаях — мать не любит, когда ее отвлекают от занятий.

Часто поглядывая на часы, мы терпеливо ждем. Тася берется за книжку, а я, вооружившись ножом, иду на кухню помогать бабке Марье чистить картошку для крахмала. Чутким ухом я улавливаю каждый шорох, каждое движение за окном. Вот звякнула щеколда на калитке, и кто-то медленно, тяжело бредет к нашему дому. Это, конечно, не мать — она так не ходит. Бабка Марья тоже настораживается в ожидании гостя. По вечерам к нам часто заглядывают соседи: дед Иванька с грузною, тяжелою на подъем бабкою Евдохою, говорливая, не старая еще вдова Федосья, дед Игнат, жена деда Елисея бабка Прося. Разговоры у них всегда одни и те же — о войне. У каждого кто-нибудь погиб на фронте. У деда Игната четыре сына: Андрей, Василий, Алексей и Дмитрий; у Иваньки с Евдохой — сын Иван; у Федосьи — муж Василий. Но хуже всех бабке Просе. Старший ее сын, Николай, вернулся с фронта весь израненный и стал у нас председателем сельсовета. Но председательствовал он недолго. Рано утром его убили выстрелом в окно за то, что он пытался отправить на восстановление Донбасса кое-кого из бывших полицейских. Младший же сын бабки Проси Андрей сам служил в полиции и сейчас сидит в тюрьме. Семья у них раскололась надвое. Надвое раскололась и душа у бабки Проси. Чаще других Прося горько и безысходно плачет при разговорах о войне.

— Что-то рано сегодня гулянники, — говорит бабка Марья, хотя и чувствуется, что она рада гостям, и уже озабоченно поглядывает на наш старинный, переживший не одну войну, самовар, который, конечно же, придется разжигать.

Но на этот раз бабка ошибается. В дом опять заходят нищие. Первым тяжело, на ощупь придерживаясь за косяк, появляется слепой седобородый старик в холщовых некрашеных штанах и в лаптях, а следом за ним мальчишка, примерно мой ровесник — поводырь. На нем тоже лапти, разношенные, почерневшие, кое-как подвязанные бечевкой, старая, солдатская шапка с вмятиной от звездочки и такая же старая, видавшая виды солдатская фуфайка защитного цвета.

Сняв шапки, оба они — и старик, и мальчик — молча, терпеливо крестятся. Старик, высоко запрокинув крупную облысевшую голову, а мальчик, повернувшись к иконе бледным, исхудавшим личиком.

На мгновение наши взгляды встречаются. Я не выдерживаю и прячусь в другую комнату. Через щелку в двери мне видно все, что происходит на кухне. Вот бабка Марья отрезала краюху хлеба и отдала мальчику. Он взял ее тоненькою, еще не успевшей отогреться от мороза рукою, положил в мешок к деду, перекрестился и сказал охрипшим, едва слышным голосом:

— Спасибо.

— Дай бог вам счастья, — тоже перекрестился вслед за мальчиком старик.

Бабка Марья проговорила в ответ свое обычное, не раз говоренное нищим: «Чем богаты, тем и рады», но потом вдруг засуетилась, взяла в руки кувшин:

— Может, молочка попьете?

Нищие чуть настороженно застыли, замешкались возле двери. Мальчишка вопросительно посмотрел на старика. Тот, кажется, ощутил, понял его взгляд, дрожащею старческою рукою он нащупал плечо поводыря и легонько подтолкнул его к бабке:

— Попей, Гриша, попей!

Бабка налила мальчику молока в мою любимую высокую чашку с тремя вишенками посередине, положила сверху кусочек хлеба. Гриша сел на табуретку возле порога и начал бесшумно и тихо пить молоко.

— А мне бы водички, — попросил вдруг старик, хотя бабка и ему уже несла чашку.

— А чего же молочка? — остановилась она на полдороге.

— Нот, лучше водички, — настоял все-таки на своем старик.

Бабка поставила чашку на лавку рядом с кувшином и набрала воды. Старик отпил ее самую малость, всего три-четыре глотка и начал вдруг пальцами, на ощупь обследовать кружку:

— Снарядная? — спросил он бабку.

— А бог ее знает, — ответила та, не очень разбираясь в подобных делах.

— Снарядная, — понимающе вздохнул старик. — Теперь во многих такие…

Это правда. На нашей улице кружки, сделанные из снарядных гильз, есть едва ли не в каждом доме. Нам ее подарил Иван Логвинович. Кружки его считаются самыми лучшими. Он не просто вставляет в обрезок снарядной гильзы донышко и приделывает ручку. Вдоль ободка Иван Логвинович обязательно пускает какой-нибудь узор из веточек или звездочек, а то и вообще нарисует деревенский домик со штакетником и деревом возле крылечка. Внутри кружки Ивана Логвиновича всегда луженые, блестящие. Когда такую кружку начистишь желтым речным песком, то пить из нее одно удовольствие.

Нищие начинают прощаться. Старик гладит мальчика по голове и, обращаясь к бабке, сокрушается:

— Сирота он. Отец на фронте погиб, а мать здесь…

— Наши тоже сироты, — вздыхает, печалится бабка Марья.

Они еще о чем-то там говорят, но я уже не слушаю. Ну какие мы с Тасей сироты! У нас есть дом, есть мать, есть бабка, а у мальчишки вон только один дед, да и тот слепой…

Проводив нищих, мы с бабкой опять принимаемся за картошку. Ее к вечеру надо начистить полный двухведерный чугун. У нас с бабкой самое настоящее соревнование. Пока она своей искалеченной рукой очистит одну картошку, я бросаю в чугун две. Правда, иногда мне приходится брать их назад, потому что второпях я обязательно оставлю где-нибудь кусочек кожуры или плохо повыковыриваю глазки. Бабка посмеивается надо мной:

— Хочешь есть крахмальные блины — старайся!

Я стараюсь. Но мне уже, по правде признаться, не до картошки. На часах шестой час, а мать никак не приходит. Все-таки, наверное, придется нам идти в школу.

— Ладно, собирайтесь, — видя мое нетерпение, говорит бабка. — Я сама.

Собраться — дело недолгое. Через минуту мы с Тасей уже готовы.

На улице мороз еще сильней, чем утром. В клубе, наверное, холодюга из холодюг. Разве натопишь такое громадное помещение двумя печками, пусть даже они обиты железом? Но это не беда, надышим — согреемся. Главное, чтоб движок завелся, а то, бывает, в такой мороз он и не заводится.

Мать мы встречаем возле Хоминого колодца. Она тут же вручает нам заветный рубль, улыбается:

— Заждались небось?

— Заждались, — признаемся мы.

— А я дежурная сегодня, раньше никак нельзя было.

Мы не обижаемся. На нашу мать обижаться просто нельзя. Она всегда помнит о наших делах. Вот и сегодня, хоть и дежурила в школе, хоть и было у нее целых четыре урока во вторую смену, а к началу кино все-таки успела, зная, что мы дома волнуемся.

Сама мать пойдет в кино на взрослый сеанс, если, конечно, договорятся они с бабкой Марьей. Бабка бывает иногда вредной, ворчливой. Чуть мать начинает собираться в кино, она тут же о какой-нибудь работе вспомнит. Сегодня обязательно, наверное, скажет:

— Картошку надо тереть, а не по кинам расхаживать.

Просто беда нам с этой бабкой. Да мы с Тасей после кино полчугуна картошки запросто даже сотрем! Все равно ведь, пока мать не вернется, спать не ляжем. Но, может, мать как-нибудь подманет бабку. Скажет, например, что вечером у нее педсовет. Иногда матери приходится идти на такую хитрость. На педсовет или на политзанятия бабка всегда отпускает ее безропотно, мол, это работа, дело, а кино — пустая забава, без нее и обойтись можно…

Нам очень хочется, чтоб мать сегодняшнее кино обязательно посмотрела. Оно ведь самое интересное — про войну. Так и на афише написано, которую мы прочитали, возвращаясь с горки. После мы бы с матерью часто вспоминали его, как вспоминаем самый первый, увиденный нами несколько лет тому назад фильм «Золушка».

Еще издалека мы слышим, как гудит движок. Значит, завелся, значит, кино теперь уже точно будет.

У входной двери стоит киномеханик Федя, продает билеты. Мы торжественно вручаем ему рубль и скорее бежим в зал занимать место на длинных расшатанных лавках. Ребята с нашей улицы почти все уже здесь. Один лишь Ваня Смолячок бегает в коридоре, шумит, то и дело заглядывая через Федину руку в зал. Скорее всего, у него нет денег на кино. Возможно, их принесут старшие братья, которые пока что в школе во второй смене, а возможно, Ваня в кино сегодня и совсем не попадет. Ему всегда приходится намного тяжелее, чем остальным ребятам с нашей улицы. Мы с Тасей, например, просим у матери на кино один рубль, а братьям Смолякам, если они соберутся идти в кино все четверо, надо просить сразу два. Деньги для их многодетной семьи, где каждая копейка на учете, немалые.

Ваня, правда, не унывает. Парень он стойкий, привычный ко всем тяготам жизни. В летнее время вообще Ваня ухитряется попадать в кино без денег. То он спрячется задолго до начала сеанса где-нибудь на сцене, то заберется в зал сквозь разбитое окно, то, воспользовавшись заминкой и толкотней возле двери, прошмыгнет незамеченным мимо Феди и, пока не погаснет свет, терпеливо сидит под лавкой. Иногда ему за такие проделки достается. Киномеханик или завклубша Галя выводят его из зала за ухо. Но на что не пойдешь ради кино, тем более если оно бывает так редко… Мы Ване, чем только можно, стараемся помочь. Денег, конечно, ни у кого лишних нет, но зато во всем остальном он может на нас положиться. Мы дружно втаскиваем его в окошко, прячем под лавкой, прикрывая ногами и никогда не выдаем киномеханику, хотя за подобное укрывательство нам тоже может попасть. До самого последнего момента мы всегда держим для Вани место на лавке. Вот и сегодня у нас такое местечко для него припасено…

Проходит еще десять-пятнадцать томительных минут. За это время мы узнаем у Феди, сколько в «Небесном тихоходе» частей, какой будет журнал и даже кто играет главную роль. Зная, что просто так от нас не отвяжешься, Федя терпеливо обо всем рассказывает.

Но вот наконец-то со стороны школы слышится многоголосый шум, крики, топот бегущих к клубу учеников второй смены. С ходу, без передышки они атакуют Федю, суют ему свои медяки и рвутся поскорее в зал. Последним, прихрамывая, появляется старший Ванин брат Володя. Несколько лет тому назад у него что-то случилось с ногой. Он долгие месяцы ходил на костылях весь закованный в гипс, отстал от своих ровесников в школе. Но сейчас у Володи нога немного поправилась, и он даже играет с нами летом в футбол и лапту. Деньги у Володи есть на всех четырех братьев. Он степенно, не торопясь, как и полагается самому старшему из нас, уже почти взрослому парню, берет билеты и, пропустив вперед братьев, занимает место на самой последней лавке, чтоб не мешать остальным маленьким зрителям. А Ваня уже рядом с нами. Мы, радуясь за него, сдвигаемся на лавке, и вот он уже сидит между мной и Колей Павленко, плечом к плечу, веселый, юркий, чем-то похожий в своей неизменной буденовке на Мальчиша-Кибальчиша.

Кино мы смотрим, не отрывая глаз. Мало того, что оно про войну, так оно еще и про летчиков. Я сразу вспоминаю свою заветную мечту о самолете, на котором прилетит наш с Тасей отец. Пусть это даже будет не настоящий боевой самолет, а обыкновенная «стрекоза». На ней, оказывается, тоже можно воевать, да еще как!

Отец выйдет из самолета у нас на лугу и споет ничуть не хуже артиста Крючкова:

Потому, потому, что мы пилоты,

Небо наш, небо наш родимый дом.

Первым делом, первым делом самолеты…

Ну а девушки? А девушки потом…

Я тоже, конечно, буду летчиком. Скорее бы только отец прилетал…

Во время частых, почти десятиминутных перерывов между частями мы, обсуждая только что увиденное и загадывая, что же будет дальше, стучим ногами, толкаем друг дружку — греемся. И вдруг я вспоминаю о Грише. О том, как он пил молоко на табурете возле двери, как молча и по-взрослому спокойно смотрел на меня. От этого воспоминания мне становится как-то не по себе, грустно и тяжело, будто я опять заболел гриппом или дифтеритом, которым мы с Тасей почти одновременно болели в самом раннем детстве…

Но вот проектор снова застрекотал, и я забываю о Грише. Очень уж интересно поскорее узнать, обнаружат наши летчики секретное немецкое оружие или нет. Но, оказывается, забываю не совсем. Поздно вечером, когда я ложу на печке, укрытый теплым льняным рядном, Гриша опять будто наяву является ко мне, пьет молоко и все смотрит на меня из темного, холодного угла… А я не знаю, что мне делать. Возле стенки похрапывает бабка Марья, шуршит подвешенным на жердочке луком кот Мурчик, с левой стороны сонной горячей рукой обнимает меня Тася, а с правой — устало, тяжело придерживает за плечо мать. Хорошо мне так лежать между ними на еще не остывшем черене. Глаза мои слипаются сами собой, я уже почти засыпаю, но вдруг метельный холодный ветер залетает в трубу, будит меня, и я снова вижу Гришу, который сидит возле двери и пьет молоко…

Ночью я сплю плохо, часто просыпаюсь, сбрасываю рядно, толкаю Тасю. Утром бабка Марья трогает меня за голову, осуждающе вздыхает:

— А все ваши кина. Надо к Борисихе сходить, чтоб пошептала от испугу.

Я помалкиваю. К Борисихе я готов идти хоть сейчас. Она мне нравится. Посадит на табуретку и все шепчет что-то, шепчет, кричит тихонько на ухо: «Ваня, гу!» А в конце обязательно что-нибудь подарит: конфету, домашний коржик или горсть хорошо поджаренных тыквенных семечек.

Но сейчас, конечно, бабка Марья меня к Борисихе не поведет. Это она просто так — пугает. Сейчас мы с Тасей опять пойдем в школу по занесенной снегом тропинке, будем сидеть на уроках, писать всякие контрольные и диктанты, потому что уже конец второй четверти и до Нового года, до каникул осталось совсем немного…

ЗА ГОДОМ — ГОД

Но прежде, чем наступит Новый год, в последние декабрьские дни соберутся в школьном хорошо протопленном зале ученики обеих смен, чтобы отметить день рождения Иосифа Виссарионовича Сталина. В этот день мы идем в школу вместе с матерью, торжественные, нешумливые, Тася в шелковом отутюженном галстуке, а я в белой чисто выстиранной рубашке.

Кто-нибудь из учителей, чаще всего Феня Константиновна, которая учит нас истории и немецкому языку, делает доклад о жизни Иосифа Виссарионовича. Потом мы читаем стихи, поем песни. Дожидаясь своего номера, я переживаю, волнуюсь, все время шепчу про себя слова отрывка, который мне предстоит сейчас рассказывать. Но вот наконец-то называют мою фамилию, и я выхожу на середину зала. Ребята притихли, внимательно смотрят на меня, ждут. А я, хоть убей, забыл первую строчку. Краска заливает мне все лицо, кончики ушей горят, я в растерянности поворачиваю голову в сторону, где чуть поодаль с «Родной речью» в руках стоит Ольга Тимофеевна. Осуждающе покачав головой, она подсказывает мне начало отрывка, и я, кое-как справившись с волнением, начинаю рассказывать о детстве маленького Сосо, о том, как он, возвращаясь из семинарии, кричал своему отцу: «По математике — пять! По латыни — пять! По древнегреческому — пять!»

Ребята дружно и долго мне аплодируют. Потом под портретом Иосифа Виссарионовича, где он изображен в форме генералиссимуса со всеми орденами и медалями, выстраивается хор. Феня Константиновна, которая, сколько я помню, всегда руководила хором, взмахивает руками, и над залом летит торжественная, но вместе с тем и задорная пионерская песня:

Мы слово свое пионерское дали

Достойными Родины быть

И Родину нашу, как Ленин и Сталин,

Всегда беззаветно любить!

Пройдет чуть больше года, и все изменится… На всю жизнь запомним мы и болезнь, и смерть, и почему-то особенно похороны Сталина…

Занятия в этот день в школе отменят, и мы будем неотрывно сидеть возле репродуктора, слушая выступления Молотова, Маленкова, Ворошилова. К нам в дом набьется полным-полно народу. Взрослые будут плакать, а дети сидеть притихшими, молчаливыми, в том числе даже самые маленькие сестры-погодки Рая и Тася Дорошенко. Но вот по радио объявят, что гроб вносится в Мавзолей, и мы выбежим на улицу, чтоб послушать, как будут гудеть в Щорсе на станции паровозы. Из рассказов старших и из книг мы знали, что когда умер Ленин, то по всей стране на минуту остановилось движение и паровозы, где бы их ни застала эта минута, гудели в память о Ленине. Мы надеялись, что и сейчас будет точно так. И не ошиблись. Вначале пронзительно и чисто загудел знакомый всем нам деповский гудок, по которому рабочие ежедневно собирались на смену, а жители окрестных деревень, когда еще не было радио, сверяли часы. Потом один за другим глухо и протяжно начали гудеть паровозы: и те, которые стояли в депо на промывке, и те, которые мчались в сторону Гомеля или Бахмача и вдруг остановились на рельсах. Молчаливой стайкой мы тоже застыли посреди улицы…

Потом пройдут еще три года. В газетах появятся громадные, на всю страницу статьи, которые будут читать и взрослые, и дети. Я тоже прочитаю их, сидя на лавочке возле забора, и, не все поняв, не всему даже как бы поверив, надолго не по-детски растеряюсь…

Но все это будет через несколько лет. А пока мы безмерно радуемся, что концерт у нас удался, что вторая четверть уже заканчивается, что впереди целых десять дней каникул и, главное, — Новый год.

В школе в канун Нового года беспокойно и суетно. Младшие классы готовятся к утреннику, старшие — к Новогоднему вечеру, разучивают песни, стихи, репетируют пьесу. Без пьесы у нас не обходится ни один серьезный праздник. Тут за главного организатора и режиссера наша мать. Сама она в пьесах никогда не играла, но режиссер из нее получился настоящий. Еще задолго до Первого января мать ищет пьесу и обязательно такую, чтоб там были и Дед Мороз, и Снегурочка, и Новый год, и, конечно же, только что вернувшийся с войны солдат. Мне чаще всего достается роль Нового года. Я надеваю свитер, серенькие самокатаные валенки, которые мать недавно купила мне в Гомеле. Муж Ольги Тимофеевны, безногий Андрей Кислый, наш главный художник и гример, цепляет мне через плечо ленту с цифрами, обозначающими наступающий год, и я готов к выходу. Солдата играет кто-нибудь из старшеклассников, чаще всего Коля Шубин. Он в настоящей военной форме своего отца, которая еще не успела слежаться в сундуке, и с настоящими орденами и медалями на груди. Но больше всего меня волнуют нашивки за ранения: две желтые и одна красная…

Пьеса всегда заканчивается благополучно. Солдат в самый опасный момент спасает меня от злой Вьюги, которую Андрей Кислый наряжает точно так же, как в других пьесах наряжает Бабу Ягу. Когда Коля Шубин поднимает меня на руки и под несмолкающие аплодисменты ребят уносит за самодельные кулисы, мне всегда невольно кажется, что он действительно настоящий, только что вернувшийся с войны солдат. Я посильнее прижимаюсь к его гимнастерке, трогаю руками красные погоны пехотинца, ордена и нашивки на груди, и мне становится до невозможности отрадно, будто я тоже как-то причастен к недавно закончившейся войне, к фронту и, конечно же, к Победе.

Но прежде чем прийти на вечер и сыграть пьесу, нам всей школой предстоит позаботиться о елке. Леса у нас густые, непролазные, но елок в них мало. Растут елки либо в государственном (у нас его называли по-старинному — казенным) лесу, который тянется вдоль железнодорожной линии, либо в дальних, недосягаемых для нас Елинских лесах. В те строгие послевоенные годы срубить даже обыкновенную сосну в нашем колхозном лесу было делом нелегким, а про елку и говорить нечего. Но как нам всем, начиная от директора школы и заканчивая самым маленьким первоклассником, хотелось иметь ее в школьном зале! Поэтому часто шли на риск. Павел Кузьмич, отобрав для такой операции самых отчаянных ребят из седьмого класса, ехал на подводе якобы за сосной, а привозил елку. Как им удавалось обмануть лесников, которые в предновогодние дни особенно зорко следили за любой порубкой в лесу, оставалось тайной, но без елки они никогда не возвращались…

Новогодний вечер проходил в школе обычно 30 декабря, а 31 мать приносила домой верхушку от уже разобранной школьной елки. Этого момента мы с Тасей ждали с особым нетерпением. В те времена в крестьянских домах елку наряжали редко. Считалось это даже как бы чуть-чуть баловством. А мать для нас наряжала ее каждый год.

Как только елка оказывалась в доме, мы тут же всей семьей принимались ее устанавливать. Крестовины у нас не было, и мы первым делом крепко-накрепко привязывали елку бечевками в табурете, перевернутом вверх ножками. Потом доставали из старинного шифоньера игрушки и начинали их с особой предосторожностью развешивать на ветках. Игрушек было немного: с десяток шаров и сосулек да несколько картонных белочек и зайцев. Но мы не унывали. Разве дело в одних только игрушках. Опережая друг друга, мы развешивали рядом с шарами настоящие елочные шишки, которые приносил нам дед Игнат, самодельные фонарики из спичечных коробков, деревянные катушки из-под ниток, разукрашенные цветными карандашами, и, главное, конфеты и печенье, которые мать обязательно покупала нам к Новому году. На самую верхушку елки мы приделывали картонную, выкрашенную красными чернилами звездочку. Елка от этого сразу вспыхивала, загоралась и уже нельзя было оторвать от нее глаз. Мне почему-то всегда казалось, что маленькая наша елочка с красной звездочкой наверху очень похожа на солдатские пирамидки, которых вдоволь было по всей округе…

Часов в одиннадцать мы с Тасей не выдерживаем и, не дождавшись Нового года, идем спать на печку. А мать продолжает уборку в доме; развешивает над фотографиями и иконами рушники, моет лавки, подмазывает и посыпает белым песком глиняный пол. Утром, когда мы просыпаемся, в хате неповторимо пахнет новогодней елкою, чисто вымытым деревом, свежей, еще не успевшей засохнуть глиной. Январское яркое солнце, пробившись где-нибудь сквозь замерзшее окошко, весело играет на елочных разноцветных шарах, слепит нам глаза. В доме по-праздничному светло и ясно, как будто уже весна, и мы с матерью только что отбили утепленные на зиму соломою окна…

Бабка Марья торопит, нас за стол, где высокой горкой лежат только что вынутые из печки крахмальные блины, исходит паром (или как говорит бабка — парует) в большой черепяной миске картошка, стоят только что внесенные из погреба огурцы и капуста. Этот обычный наш деревенский завтрак сегодня кажется особым, праздничным.

Тщательно умывшись (чтоб целый год быть чистыми), мы занимаем места за столом, разбираем ложки: я свою, солдатскую, а Тася свою, с широким черенком, и вдруг дверь открывается и в дом заходит весь заиндевелый дед Игнат. Ни слова не говоря, он достает из кармана горсть зерна и, шагнув из кухни в горницу, широким заученным движением сеятеля бросает его полукругом от двери к елке:

Сею, сею, посеваю,

С Новым годом поздравляю!

Вообще-то «засевать» положено на Старый новый год, но дед, видимо зная наше нетерпение, приходит к нам с горстью зерна уже сегодня. Мать и бабка тут же зовут его за стол. Дед охотно соглашается, снимает полушубок, знаменитую свою лисью шапку, присаживается на краешек лавки. Взрослые, поздравляя друг друга с Новым годом, выпивают по рюмке домашней хлебной водки, а мы налегаем на блины и картошку. Что может быть отрадней, чем такое вот застолье рядом с матерью и бабкой, рядом с улыбающимся дедом Игнатом, чем-то похожим на сказочного Деда Мороза!

По требованию бабки елка у нас будет стоять до Старого нового года. Под этой елкой мы отпразднуем рождество, съедим рождественскую гречневую кутью, приговаривая вслед за бабкой: «Мороз-мороз, иди к нам кутью есть, а в петровку не ходи, иначе будем железными пугами бить». Нам это забавно и весело, и мы охотно выполняем все бабкины причуды.

Целыми днями идут к нам в дом ребята поглядеть, полюбоваться елкой. На правах хозяев мы показываем им новые фонарики и хлопушки, отрезаем каждому по конфете или прянику. Ребятам наша елка очень нравится, они почти с нескрываемой завистью прикасаются к шарам и разноцветным длинным сосулькам, словно проверяя, настоящие они, тяжелые, холодные, или игрушечные, стеклянные. Нам от этой их зависти делается чуточку не по себе, как будто мы сделали что-то тайное и нехорошее, как будто мы какие-то избалованные, особые дети. Но это не так. Просто у нас особая, самая лучшая на свете мать…

Елка у нас всегда стоит в красном углу, под иконами. Это опять-таки требование бабки, хотя она и сама толком не может объяснить, какая разница, где наряжать елку — под иконами или посреди комнаты? Нам с Тасей, конечно же, хотелось бы, чтобы елка стояла посреди комнаты. Тогда бы мы могли вместе с ребятами водить вокруг нее хоровод под гармошку Толи Коропца. Но с бабкой много не поспоришь. Чуть что, она сразу в плач, в обиду. И особенно если дело касается икон или церкви. Матери с бабкой прямо мучение. Ей, как учительнице, держать иконы в доме не полагается. Не раз и не два матери делали замечание инспектора из роно и всевозможные уполномоченные. Но бабка Марья ни о чем и слушать не хочет. «Вот умру, — плачет она, — тогда снимайте». До недавнего времени мать отступала, лишь бы не волновать бабку, у которой и без того высокое давление и больные глаза, но после очередной проверки прошлым летом она все-таки иконы сняла и спрятала в скрыню. Дальше тянуть было нельзя. Уполномоченный сказал матери: «Либо работа, либо иконы!» Бабка смирилась, но потребовала, чтоб вместо икон в красном углу висела Тасина вышивка болгарским крестом, на которой были изображены книги и чаша. По бабкиному разумению, книга эта обозначала «Евангелие». Осталась икона лишь на кухне. Тут уж бабка была непреклонной. Кухню она считала «своей» комнатой и вольна была в ней распоряжаться, как хотела. Мать на это согласилась. В случае чего была, хоть и шаткая, но все ж таки отговорка. Мать собственноручно повесила на кухне любимую бабкину икону с изображением божьей матери и младенца. Икона эта когда-то «обновилась», и бабка ею очень дорожила.

Соседи немного поговорили, посудачили о наших иконах, спрятанных в скрыне, и успокоились. Все в общем-то понимали, что иначе матери поступить нельзя было. Но через несколько лет у нас в доме опять возник разговор об этих иконах. Из тюрьмы вернулся муж бабкиной младшей сестры Анюты дед Черный. Он и вправду был черным, высоким, вполне соответствуя своей фамилии, всегда носил усы: то маленькие щеточкой под самым носом, то чуть побольше унтер-офицерские с воинственно загнутыми вверх кончиками. Родом дед Черный был не из наших мест. Он и разговаривал не по-нашему, мягко и нараспев, якая. Во время войны Черный служил в Малом Щимле в полиции и, видимо, за ним числились какие-то темные дела, иначе бы он после освобождения попал не в тюрьму, а на фронт, как попали туда многие из бывших полицейских. Судя по всему, Черный кое-что знал и о гибели нашего отца, но помалкивал. Пришел он к нам в длиннополой солдатской шинели, которая сохранилась у него со времен первой мировой войны, в черной казацкой папахе набекрень. Видел я тогда деда Черного в первый раз, и он мне очень понравился. Вид у деда был самый воинственный, не хватало только на боку сабли. Но разговор Черный повел унылый, жалостливый. Как и большинство полицейских, отбывших тюрьму, он считал себя пострадавшим безвинно и теперь ругал всех и вся за то, что его не брали на прежнюю работу в депо. Бабка Марья поддакивала ему, но как-то затаенно, недоверчиво, и он, видимо, почувствовав это недоверие, тяжело и глухо произнес покаянную фразу:

— Перед вами я не виновен. Вот мой крест!

Сложив длинные прокуренные пальцы щепоткой, дед Черный повернулся лицом к красному углу и уже приготовился осенить себя крестом, как вдруг обнаружил на месте икон Тасину вышивку.

— Значит, так, — обронил он руку и осуждающе посмотрел вначале на бабку, а потом на мать, — бога забыли?!

— Никто его не забыл, — вспыхнув, обиделась бабка Марья.

— А где ж иконы?

— В скрыне хранятся. Нельзя Гале. Ругают ее.

Дед Черный степенно, не спеша начал сворачивать цигарку, долго разравнивал на газетке табак, долго слюнявил ее, наконец чиркнул спичкой:

— Чего ж раньше-то не ругали?

— Раньше время было другое, — еще больше посуровела лицом бабка Марья.

— Греха раньше боялись, — раскурил цигарку дед Черный, — а нынче все дозволено, от этого и погибель на вас!

Бабка Марья что-то собралась отвечать, но мать перебила ее, стала приглашать всех за стол.

Дед Черный перебрался с табурета на лавку, пригладил и без того аккуратно на косой пробор расчесанные волосы, но от рюмки, которую мать налила ему, вдруг отказался:

— И пить не стану!

— Ну, как знаете, — ответила мать.

Дед Черный посидел несколько минут молча, изредка поглядывая то на Тасину вышивку, то на мать, а потом выпил и одну рюмку, и другую, и третью. Закурив новую цигарку, он опять пустился в длинную затяжную беседу:

— Вот почему я столько лет в тюрьме вытерпел? Да потому, что бога не забывал, в душе его всегда держал.

— С богом, понятно, легче, — простодушно соглашалась с ним бабка.

— А вот ваш Иван в партейные записался, иконы тоже небось на улицу выбрасывал. Бог от него и отвернулся и не сохранил в войне.

— Может, и так, — опять не стала спорить бабка Марья. А мать в разговор не вмешивалась, будто все это ее совсем не касалось. Она подавала на стол, гремела возле печки ухватами, несколько раз выходила зачем-то в коридор.

От выпитой водки дед Черный еще больше разгорячился и уже давал советы бабке Марье:

— Иконы лучше в церковь отдайте. Все не такой грех.

— Пока я живу, пусть лежат, — неожиданно заупрямилась бабка, — а после, как дети пожелают.

Иконы эти до сих пор хранятся в нашем деревенском опустевшем доме. Они пережили и деда Черного, и бабку Марью, и нашу до срока умершую мать. Можно, конечно, выбросить. Нам с Тасей они вроде бы без надобности. Но ведь бабка Марья молилась им, верила им искренне, надеялась, что они отведут беду от нашего дома, в том числе и от нас с Тасей. Молилась она перед ними и за отца, за его возвращение…

Посидев еще немного в комнате, послушав разговоры деда Черного, мы с Тасей побежали на улицу кататься на санках и лыжах — разговоры эти были нам малопонятны да и вообще-то неинтересны. А когда вернулись, на столе все уже было прибрано и мать под диктовку деда Черного писала письмо в Верховный Совет. Он, оказывается, пришел к нам именно за этим. Склонившись над столом, волнуясь и переживая, дед Черный просил мать первым делом рассказать в письме о его довоенной работе на железной дороге, потом о войне, о том, что в полицию он пошел не по своей воле, а по принуждению и что никакого участия в карательных операциях не принимал. В конце письма дед Черный излагал свою просьбу. Он хотел, чтоб ему разрешили доработать на железной дороге до пенсии. А оставалось ему до нее самую малость — всего года два-три.

Вскоре деду Черному такое разрешение действительно дали. То ли подействовало материно письмо, то ли его многочисленные походы к местному начальству. Правда, работать он стал не в депо, как прежде, а сторожем в железнодорожном пионерском лагере, который находился в лесу, неподалеку от Щорса. Но дед и этому был несказанно рад. Иначе ведь ему надо было бы идти в колхоз, а там в те годы пенсии еще не давали. Он повеселел и, приходя к нам, теперь уже не заводил никакого разговора об иконах. Лишь однажды, когда матери не было дома, он снял шапку, перекрестился на бабкину икону на кухне:

— Вот при детях божусь, греха на мне против вас нет.

— Ну нет, значит, нет, — вздохнула бабка Марья и не стала ничего расспрашивать у него о нашем отце.

Ни разу не спросил об отце у деда Черного и я, хотя мне после приходилось с ним подолгу и обстоятельно беседовать. Через несколько лет мы начнем строить новый дом, и дед Черный, помогая нам, научит меня конопатить мох, обивать дранкой стены и потолок, ошкуривать стругом латы. Научит он меня и многим другим строительным премудростям, но разговора об отце у нас так и не случится: я не спрошу, он — не скажет…

Умер дед Черный в начале шестидесятых годов во время моей службы в армии. По рассказам матери, умер он быстро, в одночасье, долго не болея и не мучаясь. Бабка Анюта пережила его лет на пятнадцать. Не по годам крепкая, работящая, она за рюмку водки, к которой не на шутку пристрастилась на старости лет, ходила по чужим работам: кому побелить в доме, кому вскопать грядки, кому сжать на огороде рожь. Подолгу она жила у нас, помогая матери и бабке Марье нянчить Тасиного сына Сережу. Умерла Анюта где-то на стороне, кажется, в Киеве, у племянницы, которой отписала свой деревенский обветшалый дом. После ее смерти теперь в Малом Щимле вряд ли кто скажет, где могила деда Черного. Заросла она, наверное, полынью и пыреем, и на радоницу никто ее не убирает, не посыпает белым песком, не ставит поминальную свечку. А ведь дед Черный, по рассказам матери, надеялся именно на это. Перед смертью он вдруг зачастил в единственную оставшуюся в округе Носовскую церковь, стал там своим человеком среди священников и прихожан, заботился о ремонте ограды и крыши, входил даже в церковный совет — двадцатку.

Разбираем мы елку в середине января. Занятие это чуть-чуточку грустное, как грустно всякое расставание с праздником, с весельем. Но ведь рядом с нами мать, а с нею любая, даже самая тяжелая и скучная работа становится радостней. Не любит мать поддаваться унынию. Делает все легко, с улыбкою. И нас тому учит. Вот и сейчас, обнаружив на елке возле звездочки не замеченный ни мной ни Тасей пряник, она отрезает его и передает нам с озорными, веселыми словами: «Это вам от зайца». И хотя мы уже большие и знаем, что все это просто смешная детская выдумка, а все равно верим матери и ничего для нас, кажется, нет вкуснее, чем этот последний, уже изрядно подсохший елочный пряник…

ВЕСЕННИЕ РАЗЛИВЫ

Третья четверть в школе от зимних до весенних каникул самая длинная — почти три месяца. За это время мы переживем и тридцатиградусные крещенские морозы, и февральские еще обманчивые оттепели, и последние мартовские вьюги. Бабка Марья, будто не веря, что весна уже не за горами, в середине марта поплотнее кутается в кожух и сокрушается:

— Придет марец — замерзнет и старец.

Но именно нищие (а их зовут у нас старцами) первыми и почувствуют приближение весны. Старая Аксинья, зайдя однажды к нам в дом, обрадованно сообщит бабке Марье:

— Жаворонка в поле видела. Весна скоро!

— Дай-то бог, — вроде бы согласится с ней, но все еще с недоверием бабка Марья.

Аксинья приспустит платок на плечи, посидит молча на лавке, подставляя лицо пробивающемуся сквозь оттаявшее окошко солнышку, а потом вдруг глубоко и тяжко вздохнет:

— Господи, даже не верится, что уже седьмая весна после войны…

— Годы идут, — тоже вздохнет и надолго замолчит бабка Марья.

А мы уже целыми днями на улице. Снег раньше всего стаивает на пастольнике, возле речки, или за церковной оградою, на цвинторе. Мы пробираемся туда и затеваем нашу любимую игру — лапту.

Лед на речке почернел, вспучился и вот-вот должен начаться ледоход. Редко кто уже рискует перебраться по льду на другой, заречнянский берег. Разве что дед Игнат, проверя каждый шаг пешнею, рано поутру перейдет по бывшей санной дороге на луга, чтоб в последний раз перед разливом оглядеть свои владения. Днем, когда солнце особенно припекает, лед трещит, покрывается талою водою, полоем, как ее у нас называют, но все еще держится.

Мы все с нетерпением ждем ледохода. Начинается он через день-другой после того, как в Щорсе возле железнодорожных мостов, боясь заторов, подорвут лед. С утра до ночи доносятся оттуда гулкие, раскатистые взрывы. От каждого такого взрыва в церковных зарешеченных окнах мелко звенят стекла, а сырая, еще не просохшая как следует земля уходит из-под наших ног, клонится куда-то в сторону. И мы волей-неволей начинаем представлять, что же здесь было, когда в сорок первом году немцы бомбили те же железнодорожные мосты, депо и станцию в Щорсе или когда в конце сентября сорок третьего наши войска с ходу форсировали уже холодную и широкую в осеннем разливе Сновь.

Но как мы ни караулим начало ледохода, а весть эту нам чаще всего приносит мать. Рано утром она будит нас с Тасей, тормошит, заставляет поскорее одеваться:

— Вставайте, река пошла!

И вот мы уже на улице. Изо всех ног бежим к речке, а там, наползая одна на другую, все плывут и плывут в сторону новых Млинов и Чернигова льдины. Река разлилась так широко, что берегов ее совсем не видно. Она затопила все пастольники, где мы всего несколько дней тому назад играли в лапту, все Заречнянские и Великощимельские луга, подобралась к огородам, к крыльцу самого крайнего на нашей улице дома бабки Лёли.

Ваня Смолячок, который и тут опередил нас, длинной жердью подтаскивает льдины к берегу, и мы сооружаем на них то высокий шалаш из почерневших за зиму кочерыжек подсолнуха, то какое-нибудь смешное чучело, то зажигаем из старой картофельной ботвы костер. Подхваченные быстрым весенним течением льдины круто разворачиваются и мимо едва заметного сейчас островка, на котором мы в летнюю пору купаемся, отправляются в дальнее свое неизведанное плаванье. От дыхания порывистого не окрепшего еще ветра чучела машут нам на прощанье руками, а костер разгорается все ярче и ярче. Сопровождая льдины, мы бежим по берегу, сколько можно бежать, а потом вдруг останавливаемся, долго смотрим им вслед, и всем нам почему-то становится чуточку грустно. Поздно вечером, уже собираясь ложиться спать, мы с Тасей по привычке выглянем в окошко, которое выходит во двор, и неожиданно заметим далеким-далеко на пойме наш костер. Льдина, наверное, зацепилась за ольховый куст или невидимую под водой кочку, и теперь костер до самого утра будет светиться в ночи, то затухая, то разгораясь все с новой и новой силой. Лишь на следующий день течение сорвет льдину с места и унесет к Новым Млинам, где, может быть, наш костер тоже кто-нибудь заметит на берегу речки и тоже обрадуется ему…

Ваня Смолячок иногда пробует кататься на льдинах. Дело это опасное, но ему ли бояться опасности! Ловко перескочив на льдину, Ваня, отталкиваясь жердью, плывет по-над берегом и кричит нам, весь мокрый и радостный:

— Эх вы, боягузы!

От этих его слов нам становится немного не по себе, немного обидно. Никакие мы, конечно, не боягузы, не трусы. Любой из нас может прокатиться на льдине не хуже Вани Смолячка, особенно, например, Коля Павленко, который вообще ничего не боится… Опасаемся мы не того, что льдина вдруг развалится под нами или что ее унесет течением далеко от берега, боимся мы своих матерей. Если они узнают, что мы катались на льдинах, быть беде, стоять тогда нам по углам до поздней ночи. Да и обуты мы в обыкновенные бурки с калошами-бахилами, не то что Ваня — в резиновые отцовские сапоги…

И вдруг мы забываем и о костре, и о льдинах. Кто-нибудь, случайно запрокинув голову, замечает высоко в небе первого вернувшегося домой аиста.

— Бусел прилетел! Бусел прилетел! — кричим мы все хором и бросаем вверх шапки и картузы.

Как мы его ждали каждую весну! Настоящее тепло приходит к нам с возвращением аиста. По бабкиным предсказаниям, аист обязательно должен прилететь на Благовещенье, седьмого апреля. Так оно чаще всего и случается. Но иногда он, должно быть почуяв раннее тепло, нарушает все бабкины предсказания и возвращается домой к началу ледохода. Словно проверяя свои будущие владения, аист долго и безостановочно кружит над широко разлившейся рекою, над огородами, где уже идут в рост молодые жита, над специально побеленными к Благовещенью хатами. Мы следим за его неторопливым полетом, за каждым взмахом его крыльев, загадываем, какое гнездо он займет в этом году на двух громадных, растущих возле церкви соснах. Но аист не торопится занимать гнездо, он поднимается все выше и выше в поднебесье, пока наконец не превращается в едва видимую черную точку. У нас от этой его высоты, от этого чистого, прозрачного неба, от речного покрытого льдинами половодья неожиданно захватывает дыхание, и мы в растерянности смотрим друг на друга, не понимая, что же с нами происходит…

Не часто мне сейчас приходится бывать весною в родном селе. Но если случается, что во время ледохода окажусь я на берегу Снови и увижу высоко в небе парящего аиста, то опять смутная тревога и беспокойство охватывают меня, и опять я не могу понять, откуда они и почему? Одно только мне ясно, что с годами эти тревога и беспокойство овладевают мною все сильное и сильнее…

А тогда, в детстве, они проходили быстро, в один день. С наступлением весны на нас наваливалось множество всяких забот и дома, и в школе.

Мы с матерью первым делом отбивали окна и откапывали завалинку. В доме сразу становилось по-праздничному светло и чисто. В открытую форточку доносился запах потревоженной земли, березового и кленового сока, который собирали в это время все в округе. Потом мы с Тасей отправлялись выламывать старый малинник. Он растет у нас возле плетня, отделяющего наше подворье от подворья Шуры Крумкача, и занимает едва ли не половину участка, где бабка Марья садит раннюю картошку-скороспелку. Каждую осень бабка грозится часть малинника извести, но по весне об этих своих угрозах неизменно забывает. Да и как его изведешь, когда молодые побеги малины появляются в самых неожиданных местах: то возле недавно посаженных матерью яблонь, то возле ворот, то даже возле погреба, до которого от малинника добрых тридцать метров.

Выламывать малинник лучше всего весною, когда даже на глаз видно, какой прутик уже высох, отжил свое, а какой еще порадует нас летом тяжелыми, тающими во рту от одного дыхания ягодами. За зиму кожура на сухих прутиках побелела, облупилась и теперь трепещет на ветру, словно прозрачная легкокрылая паутинка. Притронешься к ней, и она, оторвавшись от ствола, летит высоко в небо, выше забора и даже выше вербы, которая растет в палисаднике у Шуры Крумкача.

Начинаем выламывать малинник мы всегда от калитки и медленно движемся к огороду. Время от времени мы с тревогой и даже с какой-то опаской посматриваем на окошко в доме Шуры Крумкача, которое выходит во двор. Сквозь это окошко был убит Шурин дядя, наш первый послевоенный председатель сельсовета Николай Елисеевич Ефименко. Его похоронили не на кладбище, а на цвинторе возле церкви, через дорогу от сельсовета. На могиле Николаю Елисеевичу поставили крест, но крест особый, с красной жестяной звездочкой наверху. Бабка Прося всегда поминает своего старшего сына через неделю после радоницы и обязательно зовет на эти поминки нас, ребятишек. Мы помогаем бабке Просе убирать могилу Николая Елисеевича, а потом сидим на расстеленной возле ограды чистой скатерти и с каким-то недетским молчанием пьем из снарядной кружки настоянное на меду колыво.

Но вот окошко уже скрывается за ветвями старой раскидистой вишни, на которой через неделю-другую проклюнутся первые цветочки. Мы заводим с Тасей свои бесконечные разговоры о лете, о том, что учебный год уже заканчивается и что Тасе предстоят экзамены за четвертый класс, а мне, счастливчику, всего лишь контрольные работы. Сухие малиновые прутики ломаются возле самого корешка с легким, похожим на негромкий выстрел треском. Нас это забавляет, мы поднимаем во дворе такой треск и такой крик, что бабка Марья несколько раз выглядывает из дома посмотреть, но случилось ли чего с нами. Но что может с нами случиться, когда рядом дом, бабка Марья, когда на огороде откапывает яму с картошкой мать, а через плетень с нами весело переговаривается Шура Крумкач. Работа наша потихоньку движется к концу, и вот мы уже оказываемся в самом углу двора, где малинник особенно густой. Место это потаенное, не раз нами основательно обследованное. Здесь, по рассказам бабки и матери, отец в самый канун прихода немцев закопал ночью в специально сколоченном ящике многие свои книги и документы, в том числе и партийный билет. Не раз и не два пытались мы искать здесь этот клад, но так и не нашли. То ли мать с бабкой точно не запомнили места, то ли отец неправильно указал его даже им…

Солнце с каждым днем пригревает все сильней и сильней, работы с каждым днем прибавляется все больше и больше. Надо готовиться к пахоте, вывозить на огород навоз, перебирать картошку, надо впрок к пасхальным дням, когда бабка целых две недели не даст ничего делать, нарубить дров, потом еще ежедневно надо резать на самодельной сечкарне солому, потому что сена для коровы в сарае осталось самую малость, и нам без сечки до первого выгона не дотянуть. Да мало ли еще какие дела появляются в доме с приходом весны!

Но все эти дела, все эти заботы нам не в тягость, мы привычны к ним с самых малых лет. Кроме нас помогать матери некому, и мы стараемся изо всех сил. День за днем; и вот уже ветреный, пыльный апрель проходит. На сельсовете, на школе и на клубе развешивают праздничные знамена — село готовится к Первомаю.

Готовимся к нему и мы с Тасей. Мать отпускает нас на Первое мая в Щорс посмотреть на демонстрацию и на гуляние, которое чаще всего бывает в лесу, за городом. Заранее, еще с зимы, собираем мы для этого похода деньги. Мать иногда дает нам мелочь на пряники или на ситро, которое хоть и редко, но все же завозят к нам в магазин, а мы ее не тратим, мы складываем ее в копилку — темно-красного глиняного кота с прорезью на шее. Этих котов продает на базаре единственный во всем городе китаец Шура.

Вскрываем мы копилку в канун Первого мая, делим наше сокровище пополам и с нетерпением ждем завтрашнего дня.

А он загорается необыкновенно солнечным и чистым. В воздухе пахнет начинающею цвести черемухой, первыми только что распустившимися листочками черной смородины и малины. Скворцы и ласточки носятся под самыми окнами, весело щебечут, словно у них тоже праздник, Первомай.

Мы на ногах едва ли не с шести часов — собираемся в дорогу. Я надеваю новый, специально купленный к Первомаю хлопчатобумажный костюм, голубую, чуть тесноватую кепку — восьмиклинку — и готов идти, хоть сейчас. А Тася собирается долго и основательно. Она несколько раз гладит угольным утюгом ленты, потом, наверное, целый час заплетает перед зеркалом свои длинные вьющиеся волосы, сердится, если банты получаются у нее не такими, как хочется. Много мучений у Таси обычно и с обувью: то ей жмут еще как следует не разношенные туфли, то никак не завязываются короткие шнурки, то вдруг окажется, что и доме нет нужного крема, а в нечищенных туфлях Тася в город ни за что не пойдет.

Но вот наконец готова и Тася. Мать выдает нам вдобавок к нашим накоплениям еще по пять рублей и, в последний раз наказав в городе не разлучаться, выводит на улицу. А там уже собрались все наши: Оля и Коля Павленко, Вани Смолячок, Галя Комиссаренко, Шура Крумкач. Возле клуба к нам присоединяются еще Петя Ушатый и Феня Ефименко, и мы идем через все село уже настоящей демонстрацией.

Ничто не может сравниться с этими походами, шумными, праздничными! Перебивая друг друга, мы загадываем, какой будет демонстрация, у кого будут лучшие транспаранты: у деповской колонны или у рабочих с мебельной фабрики «Тартак»; чем будут торговать в многочисленных ларьках, состоится ли вечером на выгоне за городом футбольная встреча с городнянскими летчиками? У девчонок есть еще и свои особые заботы. На Первое мая они обязательно фотографируются в районной фотографии у того самого однорукого фотографа, который часто приезжает к нам в село. Девчонки без устали обсуждают, как на этот раз лучше сфотографироваться — стоя или сидя, как держать руки, как улыбаться, как «не моргнуть» в самый последний момент, сколько заказать фотографий.

По дороге мы часто обгоняем взрослых ребят и девчонок, которые тоже идут на демонстрацию, иногда попарно, а иногда такими же веселыми сборищами, как наше. Хромовые сапоги у ребят начищены до солнечного блеска, брюки приспущены внизу над голенищами, пиджаки лихо накинуты на плечи. Девчата разнаряжены в праздничные выходные платья с высокими по городской моде плечиками. У каждой на запястье туго повязан носовой платочек, где хранятся деньги.

Мы все завидуем этим ребятам и девчонкам, их взрослости, самостоятельности и никак не дождемся, когда же наконец вырастем, когда нам дозволено будет завести хромовые сапоги и ходить с девчонками на демонстрацию, взявшись за руки.

А вот пожилых, семейных людей на дороге почти не видно. Конечно, они тоже не против бы сходить в город, посмотреть на гуляние, отдохнуть — но некогда. Время сейчас стоит в селе горячее — пахота. В колхозе на Первое мая пашут редко, а вот дома на огородах стараются не упустить момент. Тут уж не до гуляний. Заполучить лошадей в будний день трудновато: они ведь пашут на колхозных полях, а в праздник председателю даже выгодно, чтоб лошадей разбирали по домам. К началу пахоты корма в колхозе совсем уже на исходе, и часто приходится видеть, как лошади пристают прямо в борозде, худые, костистые, заморенные. Дома же для пахоты каждый хозяин приберегает пуда два сена, чтоб подкормить лошадей и для своей, и для колхозной работы.

Мы будем пахать огород завтра. Мать, чтоб не портить нам настроение, праздник, старается насчет пахоты на Первое мая никогда не договариваться. А без нас ей на огороде не обойтись. Вооружившись граблями, мы загребаем в борозду навоз, носим лошадям сено и воду, бегаем на посылках то к деду Игнату, то к деду Иваньке, когда бабка Марья начинает готовить для пахарей обед и у нее всегда чего-нибудь не хватает.

Чаще всего у нас пашет Макар Иванович, говорливый, неугомонный, любящий хорошо, основательно выпить. Макар Иванович доводится нам родственником. Вернувшись с войны, где служил вначале в кавалерии, а потом был артиллеристом, Макар Иванович женился на двоюродной материной сестре, тете Кате. В сорок седьмом году, в самое трудное несытое время у них родилась дочь Лида, и они еще больше породнились с нашей матерью — стали кумой и кумом.

Я помню, как праздновались крестины, как Макар Иванович сидел за столом в суконной, подпоясанной офицерским ремнем гимнастерке, с орденами и медалями на груди и как, привыкая к новым отношениям с матерью, кричал ей веселой, неуловимой скороговоркой:

— Кума, кума, веселенькое что-нибудь!

Мать стояла возле нашего, отцовского патефона, который специально принесла на праздник, и, стараясь угодить Макару Ивановичу, меняла пластинку за пластинкой, пока наконец не нашла то, что было ему особенно по душе, хотя и не «веселенькое».

Скакал казак через долину,

Через Маньчжурские поля,

Скакал он садиком зеленым,

Кольцо блестело на руке…

До самой своей, в общем-то ранней смерти где-то в начале семидесятых годов Макар Иванович был для нас незаменимым помощником, особенно по части сена и дров. Он часто забегал к нам рано поутру опохмелиться, выпить рюмку-другую, подымить самосадом на стульчике возле подполья. Подолгу беседовал Макар Иванович с бабкой Марьей о всяких житейских делах, а со мной о войне, рассказывал, как на Северном Кавказе, будучи старшиной, обрезал полы шинели молоденьким двадцать четвертого года рождения солдатам, которые не в силах были идти по размытой дождями дорого.

Я любил, когда к нам на пахоту приезжал Макар Иванович. Пройдя первые, самые трудные борозды, он подзывал меня к себе и отдавал в руки вожжи:

— Ну-ка, Иваня, попробуй!

Я брался за ручки плуга, которые достигали мне едва ли не до подбородка, и, прикрикнув на лошадей, с трепетом вступал босыми ногами в только что проторенную Макаром Ивановичем борозду. Плуг плясал в моих руках, то задираясь высоко вверх, то наоборот, зарываясь в землю так, что лошади начинали останавливаться. Борозда у меня получалась то очень широкой, такой, что пласт земли даже до конца не переворачивался лемехом, то очень узенькой, почти сходившейся на нет, словно краюха хлеба под остро отточенным ножом. Но Макар Иванович был терпелив в ученье. Кривоного, по-кавалерийски он шел рядом с лошадьми и, время от времени поправляя плуг, подбадривал меня:

— Ничего, ничего, пойдет помалу!

И вскоре действительно пошло. С каждым годом я вел борозду все уверенней и уверенней, уже сам закидывал на разворотах плуг, сам справлялся с лошадьми, если они заступали постромки, сам распахивал разору. А Макар Иванович в это время отдыхал в вишняке, покуривал свой любимый самосад.

Завтра, наверное, тоже к нам приедет Макар Иванович, и я опять пройду за плугом несколько гонов. Но пока мы, стараясь не опоздать на демонстрацию, быстрым, веселым шагом идем по селу мимо хат, мимо колодцев, мимо плетней и жердяных изгородей, за которыми то там, то здесь слышится фырканье лошадей, окрики пахарей, по-нашему — орачей.

За селом на гребле, по краям которой растут громадные в два обхвата вербы, нам становится еще вольней. Мы играем наперегонки, спускаемся к пойме, чтоб сорвать самые ранние водяные цветы — лютики. Они пахнут речкою, весною, их желто-горячие нежные лепестки быстро высыхают на солнце, но не увядают, а лишь, словно от обиды, чуть-чуть сворачиваются. Если вздумаешь к ним прикоснуться, то непременно вымажешь и пальцы, и нос, и щеки.

У кого-нибудь из ребят в кармане обязательно окажется перочинный ножик, и мы по очереди вырезаем им себе из молодых вербовых веток свистки. Они заливисто, по-соловьиному свистят от одного прикосновения губ. Мы соревнуемся, у кого свисток голосистей, звончей, свистим без устали, наперебой и явно мешаем девчонкам обсуждать свои серьезные дела.

А дорога бежит себе и бежит: неторопливо переваливается через мостик на гребле, потом сворачивает налево и мимо трех верб, где обычно в дуплах живут удоды, падает вниз под гору к Малощимельскому кладбищу. Место это самое опасное, тревожное, особенно когда идешь рано утром или поздно вечером. Темнота и прохлада пугающе окутывает сосновое кладбище, на котором похоронены наш прадед Логвин и незаконнорожденная прабабка Ксения. В ельнике, что начинается сразу от подножья горы, еще прохладней и таинственней, кажется, что там живут какие-нибудь сказочные чудовища: Баба Яга или Змей Горыныч. Собственно, ельник только называется ельником, а на самом деле это молодая ольховая роща — любимое соловьиное место. Ельник, который рос здесь до войны, срубили немцы, боясь партизан. Понизу ельник зарос непролазною крушиною, ежевикою и папоротником. В этих зарослях под косогором есть родничок, возле которого мы обязательно останавливаемся отдохнуть, попить из ковшика студеной весенней воды. Девчонки ополаскивают себе родниковой водой лица, и они становятся от этого еще румяней и еще белей. А может, нам так только кажется. О Малощимельском родничке рассказывают много всяких легенд и преданий. Например, о том, что именно возле него в ночь на Ивана Купала зацветает единственный цветок папоротника. Волей-неволей мы оглядываемся вокруг на еще только начинающие пробиваться из земли стебельки папоротника и загадываем, на каком из них может появиться цветок…

А до города между тем уже рукою подать. Уже слышно, как деповский оркестр играет нашу любимую первомайскую песню:

Май течет рекой нарядной

По широкой мостовой…

Мы расстаемся с родничком и, выстроившись друг за дружкой на тропинке, которая теперь бежит по самому краю обрыва, идем дальше.

Город начинается сразу за небольшим деревянным мосточком через безымянный ручеек. Мы прихорашиваемся, вытряхиваем из ботинок и туфель песок, прячем в карман свистки. Все-таки город, и по-деревенски озорничать в нем, свистеть в разные свистульки, наверное, не положено. Правда, здесь, на окраине, город мало чем отличается от нашего села: такие же рубленные из бревен, крытые по большей части соломою хаты, такие же дворы и палисадники, такие же за дворами и сараями огороды. Это туда, поближе к центру, к железнодорожной станции дома пойдут совсем иные: громадные, похожие на нашу школу, все сплошь ошелеванные, с резными многочисленными окнами и крылечками, с железными, тоже резными трубами. Кто жил в этих домах раньше, мы не знаем, но сейчас в них живут железнодорожники, машинисты паровозов, люди особенно уважаемые у нас в городе… Многие дома возле железнодорожной линии во время бомбежек пострадали, обгорели, но сейчас они почти полностью восстановлены, пахнут свежим тесом и краскою. Над каждым полощется на ветру знамя.

Чтобы попасть в город, на площадь, нам надо перейти через железнодорожные линии по мосту, который тоже только недавно отстроен заново. Дело это нелегкое. И не потому, что мы боимся подниматься так высоко или что нас может вдруг окутать дымом и паром из проходящего внизу паровоза. На мосту всегда полно нищих. Пред ними-то мы и робеем, их-то мы и боимся… Сегодня нищих на мосту будет, конечно, особенно много — все-таки праздник.

Мы подходим к мосту притихшие, заранее готовим медяки, чтобы опустить их в алюминиевые кружки, в протянутые руки, в брошенные прямо на землю фуражки.

На первой ступеньке стоит совсем еще не старый слепой мужчина с гармошкою в руках. Все лицо у него покрыто шрамами: и подбородок, и виски, и даже губы. Одет он в старенький заношенный пиджак, из-под которого виднеется тельняшка. Как и все слепые, подняв высоко к солнцу голову, мужчина играет на гармошке и поет одну из тех песен, которые есть в наших самодельных песенниках. Правда, она чуть-чуть иная, не про танкистов, а про моряков:

Над лесом пушки грохотали,

Матросы шли в последний бой,

А молодого краснофлотца

Несут с разбитой головой…

Совсем по-иному, не так, как мы, он и поет ее. У нас песня получается боевой, задорной, нам по душе бесстрашие молодого командира, — а у слепого песня печальная, грустная.

Молча и чуть торопливо мы бросаем ему в кружку свои медяки. Слепой обрывает песню на полуслове, говорит нам «спасибо» и тут же подхватывает ее снова. Песня слышна далеким-далеко, наверное, даже на другой стороне моста, где уже во всю мощь играет праздничный первомайский оркестр.

Мы начинаем подниматься по ступенькам вверх, рвемся скорее на площадь, к флагам и транспарантам, но наши ноги то и дело замедляются возле протянутых рук и кружек, возле молитвенного шепота, возле оборванных поводырей, таких же, как и мы, мальчишек и девчонок — детей войны.

Особенно трудно нам пройти мимо безногого солдата, который сидит на земле по другую сторону моста уже при выходе на площадь. Ног у него почти нет до колен, и мы часто видим, как он, опираясь на костыли, тяжело идет через площадь на деревянных самодельных протезах. Но сейчас протезы лежат под забором, прикрытые газеткой, а солдат греет на ярком первомайском солнышке обрубки худых, словно омертвелых ног. Видимо, не только нам, детям, но и взрослым трудно смотреть на эти его ноги, потому что все торопливо проходят мимо солдата, кто бросая, а кто и нет, копейки в лежащую перед ним пилотку.

Мы бросаем и, радуясь, что мост наконец-то преодолен, бежим в самую гущу праздничной многоликой толпы.

Демонстрация уже начинается. Из-за поворота на площадь выходит первая деповская колонна. Впереди знаменосцы несут красное бархатное знамя с вышитыми на нем профилями вождей: Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина. Потом идут начальник депо и однорукий парторг в железнодорожной форме со следами совсем еще недавно споротых погон, а вслед за ними важно и торжественно шествует деповский оркестр, оглашая всю округу праздничной весенней музыкой. Многие трубы у оркестрантов изогнуты, запаяны, должно быть, они тоже не раз побывали и под обстрелом, и под бомбежкой. Но зато как они начищены кирпичным порошком и мелом, как они ослепительно горят на солнце! В последней шеренге оркестра с барабаном за плечами идет принаряженный дурачок Мотя. В обычные дни он разносит афиши в железнодорожном клубе, а вот в такие, праздничные, обязательно просится понести барабан. Оркестранты ему не отказывают. Барабанщику так даже удобнее, налегке он идет сзади Моти и, отбивая такт, время от время ударяет колотушкой в старенький, видавший виды барабан. Мотя при каждом ударе вздрагивает, втягивает голову в плечи, но потом распрямляется и широко растягивает в улыбке свои по-еврейски пухлые губы.

Вслед за деповской колонной на площадь выходят колонны «Тартака», райпотребсоюза, МТС, потом показываются длинные и шумливые колонны школьников. Впереди по праву идет железнодорожная школа, за ней школа номер один имени Ленина и в самом конце семилетняя школа номер два. Нам тоже хотелось бы стать в эти колонны и подойти вместе с ними поближе к трибуне возле памятника Ленину, с которой уже всем приветственно машет рукой первый секретарь райкома Иван Егорович Пондыхнев. Но нам боязно, мы все-таки чужие, деревенские, и идти в колонне с городскими школьниками, наверное, не имеем никакого права.

Мы занимаем место на кирпичном тротуаре, возле самой кромки разбитой в войну и еще не до конца восстановленной булыжной мостовой, и начинаем обсуждать, чья колонна лучше: железнодорожной школы или школы номер один? Мы всегда «болеем» за школу номер один, потому что в ней учатся в восьмых-десятых классах многие ребята из окрестных деревень.

Оркестр неожиданно замолкает, и Иван Егорович Пондыхнев начинает держать речь. Он рассказывает о том, что восстановлено после войны в районе, а что еще осталось недоделанным, как справляются с заданиями по ремонту паровозов депо, какие выращены урожаи в колхозах. Иван Егорович говорит без микрофона (они тогда еще были редкостью), и не все его слова долетают до нас, но мы все равно внимательно и напряженно его слушаем. С детства мы приучены относиться к начальству с уважением.

После Ивана Егоровича выступают еще военком, секретарь райкома комсомола и обязательно кто-нибудь из школьников, чаще всего ученица железнодорожной школы.

А в самом конце демонстрации оркестр играет «Интернационал». На площади все застывают, а мы вскидываем ладони над головой в пионерском приветствии и неотрывно следим за голубями, которые реют над площадью, над старым, чудом сохранившимся в войну сквером. Голубей приносят в клетках городские мальчишки и выпускают высоко в небо в самый решительный и самый торжественный момент демонстрации.

Потом начинается гуляние. Открываются многочисленные ларьки и киоски, где торгуют ситром, конфетами и сказочным для нас мороженым. Нам хочется попробовать и того, и другого, и третьего. Мы терпеливо выстаиваем длиннющие очереди, с замиранием следим, как продавщица открывает штопором неподдающиеся резиновые пробки, как взвешивает в бумажных стаканчиках мороженое, как ловко заворачивает в кульки разноцветные конфеты-подушечки. Понять нас можно: подобные праздники и подобные лакомства бывают в нашей жизни не так уж часто.

Несмотря на запрет матери, мы с Тасей все-таки расстаемся. Она вместе с девчонками идет в фотографию, где тоже очередь, и немалая, а я, потолкавшись еще немного на площади и в сквере, отправляюсь с ребятами за город, чтоб не опоздать к началу футбольного матча.

Противники нашей деповской команды «Локомотив» — городнянские летчики — уже здесь. Они разминаются на футбольном поле. Собственно, назвать его футбольным полем нельзя. Это обыкновенный выгон, где в будние дни пасутся городские козы, но сегодня на нем сооружены ворота из вырубленных в болотистом ольшанике жердей. По краям поле обкопано небольшой канавкой. Такой же канавкой отмечены и вратарские площадки.

Наши тоже начинают потихоньку собираться. Первым, как всегда, приходит Бурштын. Мало того, что он главный организатор всей этой встречи, главный тренер нашей команды, так еще и главный судья на поле. Вообще Михаил Александрович Бурштын — фигура в нашем районном городке интересная и очень приметная. Вернувшись с фронта тяжело раненным в голову, он чем только не занимался: служил в райисполкоме, в райпотребсоюзе, во многочисленных мелких организациях, которых всегда вдосталь в районных центрах, занимал разные должности в депо, числился даже, кажется, литсотрудником в районной газете «Щорская правда». Но главной его страстью был футбол. И не просто футбол, а именно футбольное судейство. Надо было видеть, как он выходит на поле, непомерно худой и непомерно высокий, как свистит в обыкновенный милицейский свисток, если случается какое-либо нарушение во время игры, как недовольно топорщатся его рыжие густые усы, когда наша команда проигрывает. А как он подбрасывает вверх монету, разыгрывая ворота, как торжественно и важно здоровается с капитанами, как неотступно требует, чтоб команды приветствовали друг друга возгласами «Физкульт-привет!» и «Физкульт-ура!». Судейской формы в те годы у Бурштына еще не было, и он бегал по полю в офицерских галифе и клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Но это нисколько не мешало ему судить по-милицейски строго и жестко. Его свисток то и дело раздавался на поле; он, ни на секунду не задумываясь, назначал штрафные и угловые удары, одним лишь движением высоко поднятой и загнутой кверху руки успокаивал не в меру разгорячившихся в споре игроков, терпеливо ожидал, поглядывая на карманные, выдаваемые железнодорожникам часы «Молнию», если мяч залетал слишком далеко в топкое, заросшее ольшаником болото. И вместе с тем Бурштын умудрялся хитро и необидно для противника подсуживать нашей команде. Об этом все знали, но уличить его в подсуживании было очень трудно. Обе команды: и победившая, и проигравшая уходили с поля одинаково довольные судьей. Вообще же командам только казалось, что они играют друг с другом, а на самом деле это Бурштын игрался с ними, по своему усмотрению определяя, кому сегодня надлежит выиграть, а кому — проиграть.

Вслед за Бурштыном приходил вратарь нашей команды Александр Лопицкий, по-футбольному — Лопика, в свитере, в кепке, надетой задом наперед, в кожаных, наверное, еще довоенных перчатках. Потом словно из-под земли появлялся в офицерском галифе и солдатских ботинках любимец команды Зиновий Холодняк, или попросту Зяма. Играл он левым полузащитником. Городские мальчишки, которые хорошо были знакомы с Зиновием, немного хвастая этим знакомством, начинали нам рассказывать всю его биографию. Но мы и без того давно уже знали, что Зяма двадцать третьего года рождения, что он воевал командиром минометного взвода на Первом Украинском фронте, что контужен и ранен в голову, что награжден многими медалями и орденом Красной Звезды. Работал он в то время председателем райкома физкультуры и, конечно же, не мог знать, что через многие годы фронтовые ранения напомнят о себе и ему, неутомимому футболисту, врачи вынуждены будут ампутировать ногу.

Спустя несколько минут степенно и важно подходили Алексей Мудрицкий и Михаил Подлесный. Важничать им было от чего. Оба они в то время работали машинистами паровозов.

К тому же Михаил Подлесный был капитаном команды, а про Мудрицкого среди нас, мальчишек, ходила легенда, что ему, как и знаменитому Боброву, не разрешается бить правой ногой, потому что «с правой» у него удар получается смертельным. В подтверждение этой легенды Мудрицкий во время одного матча так высоко и так сильно ударил мяч, что он лопнул и упал на землю сплющенным, похожим на пустую тарелку подсолнуха. Бурштын тут же остановил встречу и, пока игроки обеих команд заклеивали возле ворот камеру, долго и строго выговаривал Мудрицкому за такой нерасчетливый и, главное, бесполезный удар.

Пока Алексей и Михаил переобувались в солдатские ботинки, на поле не выбегал, а выкатывался правый крайний нападающий Карандаш. Так за маленький рост прозвали военрука железнодорожной школы, бывшего старшего лейтенанта Андрея Науменко. Под одобрительный гул болельщиков он начинал выделывать с мячом такие фокусы, что у нас просто дух захватывало.

Вскоре появлялись и остальные игроки нашей команды: мастер из электростанции Александр Куклин, бригадир слесарей из депо Давид Белозовский, шофер из автоколонны Михаил Тимоновский и несколько ребят помоложе, которые часто менялись и которых мы знали меньше.

Сегодня все было примерно так же, с той лишь разницей, что в такой праздничный, первомайский день и футболистам и болельщикам особенно хотелось победы для нашей команды. Все с тревогой посматривали на Бурштына — что он там нынче замыслил. А тот, зажав под мышкой только что накачанный велосипедным насосом и туго зашнурованный мяч, уже выбегает на поле. Команды дружно кричат «Физкульт-привет!» и «Физкульт-ура!», и игра начинается. Летчики все в футболках с крупно написанными на спине номерами, наши же кто в чем придется: в майках, в теннисках, в матросских тельняшках; кто в бутсах, а кто в солдатских ботинках или брезентовых голубых тапочках, которые у нас в то время называли «балетками». Но это не беда — «наши» и так хорошо видят друг друга, пасы отдают точно, не мешкая, как теперь принято говорить — в одно касание.

Болельщиков у нашей команды всегда вдосталь. Несмотря на трудности с транспортом и со временем, многие ухитряются сопровождать команду на всех выездах. Но есть среди них один особый болельщик. Это художник из железнодорожного клуба Михаил Маликов. Мы все его очень хорошо знаем, да и как не знать, когда он во время каждой игры сидит на самом видном месте и, волнуясь, сворачивает и без конца мусолит в пальцах одну и ту же цигарку. После игры под лавкой мы обнаруживаем глубоченную ямку, которую Маликов незаметно для себя вырывает носком сапога. Во время войны у него погибла вся семья, сам он вернулся с фронта тяжелораненым, без глаза, и теперь у него кроме футбольной команды да еще Моти, который разносит афиши, никого нет.

Куда бы ни отправлялась команда, Маликов всегда был с ней, всегда крутил свою знаменитую цигарку, всегда рыл под лавкой сапогом яму. А какие он писал афиши об играх нашего «Локомотива»! Мотя развешивал их всегда на самых видных местах: на площади возле железнодорожной столовой, возле райкома партии, на специальном стенде возле железнодорожного клуба и, конечно же, возле базара. На футбольные афиши Маликов не жалел ни дефицитных по тем временам красок, ни полуватманских листов бумаги. Глянув на стремительно написанные без всяких предварительных расчетов и линеек буквы, на грозный восклицательный знак, хочешь не хочешь, а на матч пойдешь. Казалось, что уже в одних этих призывных буквах, в одном этом восклицательном знаке заложена будущая победа нашей команды.

Умер Маликов в конце шестидесятых годов. Над его одинокою солдатскою могилою отыграл деповский оркестр, а бывшие футболисты, к тому времени тоже уже изрядно постаревшие, сложились по двадцатке, поставили памятник.

Но все это случится еще почти через двадцать лет, а пока Маликов крутит свою цигарку, неотрывно следит за игрой, что-то кричит футболистам.

В перерыве он первый заводит разговор о новом стадионе, который методом народной стройки уже сооружается в другом конце города возле леса. Это будет один из первых, построенных после войны на Украине районных стадионов. Летом следующего года мы всей деревенской компанией прибежим на его открытие. Это будет из праздников праздник. Стадион откроет небольшой, но всем запомнившейся речью Иван Егорович Пондыхнев, который был одним из главных организаторов стройки. Потом будет концерт. На специально выстроенном посреди футбольного поля помосте выступят приехавшие из Киева Белла Руденко, Николай Гнатюк, Константин Огневой. А вечером состоится футбольный матч между деповским «Локомотивом» и киевским «Динамо». Наши выйдут на поле в новенькой форме, которую где-то раздобудет секретарь райкома комсомола, Герой Советского Союза Саша Плющ. Конечно, на победу никто не рассчитывал, даже Маликов и Бурштын. Слишком уж неравными были силы. Так оно и случилось — наши проиграли со счетом 8:1. Но все равно все были очень довольны: все-таки один гол в ворота знаменитого киевского «Динамо» наши ребята забили!

А вот кто выиграл в матче на Первое мая, я теперь уже не помню. Да это, наверное, и не важно. Главное, запомнилась сама игра, запомнился Маликов, Бурштын, запомнились многочисленные болельщики. Постепенно из города сюда, на выгон, стянулись все гуляющие. Шли поодиночке, парами, шли шумными, подвыпившими компаниями под гармошку или трофейный аккордеон. К нашей радости, появились буфеты с мороженым и ситром, и мы тут же растратили все остатки своих денег. Отыграв в городском сквере, приехал на попутной подводе оркестр, и, когда в конце игры Бурштын решительно поднял вверх обе руки, победно и торжественно грянул туш.

После футбола гуляние только начинало разгораться. Все направились к речке, еще по-весеннему холодной, как следует не вошедшей в берега. Парни, отвязав только что просмоленные лодки, пригласили девчат и отправились кататься на середину реки под железнодорожный мост, по которому время от времени проходили поезда: то легкие — пассажирские, то длинные — грузовые — с двойной тягой. Старые железнодорожники, оставшиеся на берегу, с особым вниманием и пристрастием смотрели на эти поезда, определяя даже на слух, что ладно в паровозах, а что требует ремонта и поправки.

Каждый год на Первое мая среди молодых невоевавших ребят обязательно находились смельчаки, которые пробовали купаться в студеной, едва-едва прогретой речке. Глядя на них, старые железнодорожники осуждающе качали головами, а девчата одобрительно визжали и похохатывали.

Конечно, нам хотелось посмотреть на все это: на костры, которые поздно вечером зажгут на берегу речки веселые праздничные компании, на поезда, неостановимо проносящиеся в ночи по мосту, на город, освещенный все еще сказочным для нас электричеством. Но пора было возвращаться домой…

Девчонки нас ожидали за городом на песчаной, заросшей красноталом горе. Мы тоже туда забирались и, прощаясь с городом, с праздником, в последний раз смотрели на опустевшее футбольное поле, на городскую водокачку, на трехэтажное, самое высокое в городе здание железнодорожной школы; в последний раз слушали, как играет на выгоне оркестр, как, приближаясь к станции, протяжно и гулко гудит паровоз, как перекликаются на лодках ребята и девчонки чуть-чуть постарше нас.

Сейчас той горы нет. Лет десять тому назад, когда начали строить в районе первые асфальтированные дороги и понадобилось много песку, ее разрыли экскаваторами до основания. Конечно, тому, кто не взбирался на нее, возвращаясь из города, кто не отдыхал на самой ее вершине под кустом краснотала, кто не слушал долетающие из ельника соловьиные трели, все равно, есть она или нет. А нам ее жалко…

Всего неделя отделяет Первомайские праздники от дня Победы. За это время мы успеваем дома вспахать огород, посадить картошку, посеять во дворе на клумбах цветы.

Флаги на сельсовете и на школе в ожидании Девятого мая никто не снимает. Они победно и торжественно реют над селом, словно приветствуя весну, пахоту, возвращение из дальних странствий птиц, первый выгон на луга стада.

В школе накануне дня Победы мы готовим венки, чтоб отнести их на братскую могилу погибших у нас в селе солдат. Ребята ломают в лесу для венков лапник, собирают по низинам бледно-зеленую длинную траву, которую у нас зовут дерезой, а девчонки делают из разноцветной бумаги и стружек цветы.

Девятого мая в перерыве между сменами мы всей школой несем венки к братской могиле.

Братской она стала называться всего два года тому назад, а до этого все семь солдат, погибших возле нашего села в конце августа сорок первого года, были захоронены кто где: двое около церкви на цвинторе, двое в Малом Щимле, один на хуторе в лесу и два лейтенанта на кладбище. Мать нам часто рассказывала, как солдаты погибли. Одного застрелил из-за речки немецкий снайпер, когда наши отступавшие части остановились передохнуть неподалеку от клуба. Другой, тяжелораненый, умер в школе. Третий, которого похоронили в лесу наши односельчане Мирон Головач и Мина Литвиненко, лежал, вывалившись из кабины гусеничного трактора. Наверное, он был водителем. А двух лейтенантов, выходивших из окружения, немцы застрелили почти в самом центре села. Лейтенанты, узнав, что немцев пока в селе нет, попросили у крестьян поесть и довольно беспечно расположились возле одной из хат. Но тут неожиданно нагрянула на велосипедах немецкая разведка. Лейтенантов арестовали и повели расстреливать на огороды. Один из них, перепрыгнув через изгородь, попробовал скрыться в кукурузе, но добежать туда не успел — немцы убили его из автоматов. Второго лейтенанта они расстреляли прямо на улице. Крестьяне прикрыли убитых рядном, не зная, как теперь при новых властях поступать: то ли хоронить самим, то ли ждать каких особых распоряжений. Наша будущая учительница истории Феня Константиновна, тогда совсем еще молодая восемнадцатилетняя девчонка, вынула из карманов погибших документы и хотела забрать их. Но взрослые, боясь, что немцы за это могут ее расстрелять, не дали этого сделать. Она лишь запомнила, что один лейтенант по фамилии Мещеряков родом из Саратова, а другой из Смоленска, но вот как его фамилия, она разобрать не успела: то ли Стрельцов, то ли Столетов?

Немцы разрешили похоронить лейтенантов на кладбище. Крестьяне наскоро вырыли могилу и, завернув убитых в плащ-палатки, под присмотром немцев похоронили на том самом месте, где сейчас братская могила.

После войны Феня Константиновна и наша мать пытались отыскать имена и фамилии погибших, но так и не смогли.

Как погибли солдаты в Малом Щимле, мать не знала, все-таки до Малого Щимля далековато…

Рыли братскую могилу вернувшиеся недавно домой фронтовики: Алексей и Иван Смоляки, Василий и Никифор Дорошенко, Петр и Федор Ушатые, председатель сельсовета Павел Коротенко, председатель колхоза Василь Трофимович Ефименко и еще многие другие, которые все подходили и подходили к кладбищу.

Меняя друг друга, они брались за лопаты и далеко, с силою выбрасывали из ямы белый кладбищенский песок. На фронте, наверное, каждому из них приходилось не раз рыть подобные могилы. Но сейчас, через пять лет после войны, когда они уже успели немного отвыкнуть от такой работы, она казалась им особенно трудной и неподъемной. И все же они терпеливо, изредка лишь переговариваясь, делали ее, и нам, мальчишкам, боязно было смотреть на их суровые, тяжелые лица.

Вокруг плакали и голосили женщины, у которых не вернулись с фронта мужья, братья или сыновья. Их тоже, наверное, сейчас где-то переносили, безымянных и неопознанных, в братские, непомерно широкие могилы.

Но вот на минуту все затихли, стали смотреть в конец улицы, где появились подводы с гробами. Волы и кони шли медленно, не торопясь, словно понимали, какой они везут груз.

Когда гробы стали снимать с подвод и ставить в ряд на краю могилы, женщины вновь заголосили, запричитали, а мы, утопая по колено в белом холодном песке, пробрались поближе, чтоб все видеть и все слышать. Женщины надеялись, что гробы откроют для прощания, для того, чтоб в последний раз посмотреть на убитых, но мужчины, вскрывавшие могилы, сделать этого не разрешили. Видимо, смотреть там уже было не на что…

Какие произносились тогда, при захоронении, речи, каким был митинг, мы сейчас, конечно же, уже забыли. Но нам никогда не забыть, как начали опускать на веревках гробы в могилу, как их долго и осторожно устанавливали вначале рядком, а потом друг на дружку, как старушки подтолкнули нас вперед, чтоб мы, по обычаю, первыми бросили на эти гробы по горсти земли.

Когда могилу зарыли вровень с землей, мужчины установили в ее изголовье деревянную, сделанную плотниками под руководством Серпика пирамиду. Серпик и тут остался Серпиком, великим мастером своего дела. Пирамиду плотники смастерили трехступенчатую, все время сужающуюся к верху, к алой, специально выкованной в кузнице звездочке. Пирамида чем-то напоминала Спасскую башню Кремля, как ее обычно рисуют на картинках дети.

Установкой пирамиды руководил самолично Серпик, проверяя уровнем и отвесом, чтоб она стояла ровно и строго, чтоб звездочка одинаково хорошо была видна со всех сторон. На средней ступеньке пирамиды он прикрепил шурупами рамку с надписью:

«ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ,

ПАВШИМ В БОРЬБЕ

ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ

НАШЕЙ РОДИНЫ!»

Каждый год, принося на День Победы к братской могиле венки, мы заменяли выцветшую за год надпись новой, но никогда не меняли текст, однажды придуманный фронтовиками.

Пирамидка эта на братской могиле простояла долго, наверное, лет пятнадцать, пока ее уже в шестидесятые годы не заменили памятником, на котором изображен рядом с приспущенным знаменем вставший на колено солдат.

Кроме нас на Девятое мая к братской могиле всегда приходили женщины и мужчины. Они поправляли штакетник, заново красили пирамиду и звездочку, сажали цветы: многолетние петушки, георгины, астры и обязательно маттиолы, которые, распускаясь к ночи, нежно и томительно пахли.

Открыв маленькую скрипучую калитку, мы проходили к могиле и начинали торжественно возлагать венки. Большой венок, который несли по улице, сменяя друг друга, наверное, человек десять, мы укладывали на земле вдоль бордюрчика, обрамлявшего могилу, а остальные два прикрепляли на пирамиде. В те годы еще не было принято проводить возле братских могил митинги, произносить речи. Поэтому, постояв несколько минут в молчании, возле ограды, полюбовавшись на венки, мы отдавали пирамиде пионерский салют и расходились по домам…

КАНИКУЛЫ

Последние майские дни перед каникулами тянутся на редкость медленно и неторопливо. Мы ждем и никак не можем дождаться лета, когда не надо будет ходить в школу, не надо будет учить уроки, когда будет простор и свобода.

И вот наконец-то лето наступает. Но простор и свободу мы ощущаем только первые несколько дней: до изнеможения играем в лапту, купаемся на небольшом, оставшемся от плотины островке, играем по вечерам на лавочке «в садовника», «в колечко» — а потом нам становится но до игр — надо помогать матерям.

Тяжелее всего приходится летом Ване Смоляку. Семья у них самая большая на нашей улице и прокормить ее колхозного работою одному Ивану Николаевичу, который к тому же пришел с фронта весь израненный, — просто невозможно. Поэтому Смоляки всей семьей, начиная с последних апрельских дней и заканчивая глубокой осенью, когда уже пробует падать снег, пасут стадо, по-нашему — череду. Один за другим, помогая отцу, включались в эту нелегкую работу все братья Смоляки: вначале, несмотря на свою хромоту, Володя, потом Коля, потом Шура, потом незаметно подошла и Ванина очередь. Не пасли у них череду лишь младшая Ванина сестра Лида да Леня, который родился в середине пятидесятых годов, когда остальные братья уже подросли и могли по-взрослому поддерживать семью.

В первое время Ваня был подпаском у отца и братьев, а потом, класса с пятого, уже и сам справлялся со стадом почти в шестьдесят голов. Поднимался он рано утром в четыре часа и, захватив длинный, сплетенный из сирицовых ремешков кнут, отправлялся в конец села занимать череду. Маленьким рябиновым черенком он настойчиво и требовательно стучал в калитки, поторапливая зазевавшихся хозяек.

— Корову выгоняйте! Чего спите!

— Сейчас, сейчас, — суетились те, наверное стыдясь, что вот — надо же! — они, взрослые, привыкшие к ранней работе женщины, сегодня проспали, а Ваня уже давно на ногах.

Когда череда подходила к Смоляковову дому, Ванина мать Валентина Федосовна выносила холщовую сумку с едой и старенький брезентовый плащ на случай дождя. На минуту задержавшись возле крылечка и выслушав наставления матери, Ваня уже с сумкою через плечо отправлялся дальше, неопасно пощелкивал кнутом, покрикивал на коров, маленький, важный мужичок с ноготок…

В летнее время мы виделись с Ваней гораздо реже, чем зимой. Разве что часов в двенадцать, когда стадо возвращалось в село для обеденной дойки и водопоя, он прибегал на речку, чтоб искупаться с нами и полежать на песке под кустом лозы, да поздно вечером, проводив каждую корову до калитки, выходил уже в сумерках поиграть в лапту. И надо было видеть, как он, обгоняя всех нас, бежит к «бабе», как размашисто и далеко бьет палкой мячик-обрезанец, как безошибочно ловит «кашу» в кепку или в свою любимую буденовку! Даже не верилось, что до этого Ваня целый день, начиная с четырех часов утра, сторожил стадо, зорко следил за коровами, которых на солнцепеке донельзя одолевали оводы и мухи и которые то и дело норовили убежать домой в прохладные темные сараи.

Вечером, возвращаясь домой со стадом, Ваня часто нес за плечами сплетенную за день корзину. На зависть нам, ом рано выучился этому ремеслу от отца и старших братьев. Корзины у него получались отменные. Весною и ранним летом, когда стадо паслось на лугу, он плел их из лозовых прутьев, а с конца июня, когда луговую траву уже хранили для сенокоса и стадо выгоняли за село в поле, — из белых сосновых корней. Корзина, рассчитанная на два пуда картошки, в ту пору стоила у нас три рубля — деньги хоть и небольшие, но все-таки помощь семье. Глядя на Ваню, и я, и Коля Павленко, и Петя Ушатый тоже пробовали плести корзины, но для нас это была забава, баловство, а для него серьезная мужская работа.

Пас Ваня череду лет до пятнадцати, пока не закончил семь классов и не пошел работать в колхоз. За этим своим пастушеством, за тяжелой работой он повзрослел раньше нас. И пока мы еще учились в девятых-десятых классах, он уже на равных со взрослыми мужчинами пахал на лошадях в колхозе, ходил с братом Колей, самым выносливым и стойким из Смоляков, на косовицу, метал стога, заготавливал силос.

В армии Ваня попал служить на границу. И там ему совсем уж неожиданно пригодился пастушеский опыт. На заставе оказалась корова. Вооружившись кнутом, Ваня в перерыве между несением пограничной службы пас ее, обихаживал, сам доил, сам заготавливал на зиму сено.

Валентина Федосовна, которой он писал обо всем этом в письмах, тяжело вздыхала, беспокоилась о нем, жаловалась соседям:

— Ну вот, и там ему нет покоя, и там небось не досыпает ночей?!

А сам Ваня, с которым мы сейчас, хоть и редко, но все же встречаемся, вспоминает об этом с улыбкою. Из маленького, юркого мальчишки он превратился в серьезного, не очень разговорчивого, как все Смоляки, мужчину. Долгое время Ваня работал монтажником в Чернигове, а сейчас снова вернулся домой и живет в Займище. О своем пастушеском детстве он тоже вспоминает с улыбкой. Быть может, забылись ему все недосыпания, все знойные июльские дни, проведенные в поле, забылось, как мок под дождями в осеннюю отлетную пору, как, утопая по пояс в болотах, бегал за отбившейся от стада коровой. Все забывается…

Но никогда, наверное, не забыть ему ранних, еще сумеречных рассветов, покрытой туманом реки, через которую переплывает медленное, послушное ему стадо, никогда не забыть журавлиные клинья в осеннем небе, сборища аистов на лугах перед отлетом, вечерний крик перепелов, шум ветра в сосновых и березовых лесах. Такое не забывается, такое не уходит из памяти бесследно, оно остается в душе навсегда. И чем больше мы взрослеем, тем сильнее хочется вернуться назад в детство, недосыпать ночей, мокнуть под дождями, замерзать в плохо протопленных хатах, — лишь бы снова увидеть, как далеко над лесом встает солнце, как цветет поутру лен-долгунец, как опускается на луга и огороды вечерний августовский туман. Но всему свое время, всему свой час…

Никто из нас, деревенских ребятишек, в летнюю пору не сидел без дела, без забот. У каждого были свои и подчас нелегкие обязанности. Петя Ушатый, например, оставался ежедневно в доме на хозяйстве. Все его домочадцы расходились по работам с раннего утра. Первым, захватив с собой старшего брата Сашу, будущего капитана дальнего плавания, отправлялся в кузницу отец Петр Андреевич, потом уходила в поле на прополку льна, картошки или проса мать Евдокия Калениковна. Проводив их, Петя начинал, как заправская хозяйка, наводить порядок в доме. Доставал из печки чугунок горячей воды, мыл в стареньком оцинкованном тазике посуду, подметал полы, вытряхивал длинные домотканые половики. Потом шел во двор, где дел было еще побольше. Надо было нарвать лебеды и нарубить ее поросятам, напоить пришедшую на обед корову, проследить за утками, чтоб они не заплыли по реке куда-нибудь за Колодное, где их после, вечером, ни за что не разыщешь. Еще обязан был Петя присматривать за курами, которые то и дело норовили перелететь через забор и нагрянуть на соседское просо. Во время косовицы Петя перевозил на луга косарей и женщин с граблями — тоже забота немалая.

Но все бы это ладно, все эти дела для Пети привычные, хорошо знакомые. Главная же его беда заключалась в пятилетней сестренке Люде, которая целыми днями оставалась на его попечении. Росла она на редкость капризной и своенравной. Только Петя переделает по дому всю работу и выйдет к нам, чтоб поиграть в лапту или в «высокого дуба», как она уже тянет его домой: то ей вдруг захочется пить, то есть, то затребует она свои игрушки — пустые спичечные коробки и катушки от ниток, то вообще расхнычется неизвестно отчего. И никуда Пете не деться, надо ублажать ее, надо оставлять игру в самом ее разгаре — на то ведь он и нянька…

Многие девчонки с нашей улицы: Галя и Маруся Комиссаренко, Надя Лепнюк, Тамара Литвиненко ходили вместе с матерями в поле на прополку картошки и льна, помогали им выполнять нормы, трудовые минимумы.

С наступлением лета мы с Тасей тоже не сидели без дела. Почти ежедневно носили в город на базар то всякую огородину: редиску, морковку, лук, то молоко или сметану, то молодую, только что начавшую завязываться картошку. Зарабатывали мы этой торговлей на хлеб и на всякие хозяйственные мелочи. Свою же учительскую зарплату мать почти целиком откладывала на постройку нового дома. Наша старая, порушенная войной хата с провисшим потолком и перекосившимися окнами становилась совсем уже непригодной для жилья.

Начинали мы торговлю с редиски, которая у нас созревает к концу мая. С вечера мы всей семьей шли на грядки, рвали редиску, выбирая, которая покрупней и потверже, потом мыли ее в бочке и садились во дворе вязать в пучки. Работа эта часто затягивалась до поздней ночи, до комариного гула, до ломоты в спине — ведь надо было связать до полсотни пучков, не меньше!

На ночь мать складывала пучки в корыто и заливала водой, чтоб утром они выглядели свежими, будто только что вырванными из грядки.

Ложась спать, мы с Тасей наказывали матери разбудить нас до череды. Тут у нас было что-то вроде соревнования с Ваней Смоляком. То он пройдет первым по улице с кнутом, то мы проснемся чуть раньше и опередим его. Иногда, правда, мать не будила нас в обещанный срок и давала поспать лишнего полчаса. Но мы за это на нее очень сердились. На базар ведь опаздывать не годится. Если придешь поздно, то никакой торговли не получится, будешь стоять до самого обеда.

Утром мы складывали редиску в старые бабкины платки или в попоны (каждому доставалось по двадцать, двадцать пять пучков), закалывали для верности булавкой и, перекинув через плечо, туго-претуго завязывали на груди узлом. В руки мы брали одну на двоих кошелку с молоком, сметаною и творогом.

Мать, провожая нас за калитку, всегда в напутствие говорила:

— Вы там особенно не тянитесь, почем будут давать, по том и продавайте.

Бабка Марья, если она к этому времени уже поднималась, говорила как будто то же самое, но только по-другому:

— Почем люди, по том и вы.

— Ладно, — обещали мы и отправлялись в дорогу.

Идти вначале было не так уж и тяжело. Платки удобно держались на плечах, вода еще не успела проступить сквозь них, кошелка с каждым нашим шагом мерно и весело поскрипывала. Нас пока занимала одна-единственная забота — как бы поскорее отогнать от себя сон, который наваливался тяжелее любой поклажи. Казалось, присядь где-нибудь на бугорок, и в одну секунду уснешь, забыв обо всем на свете. Нам даже не верилось, что всего полчаса тому назад разбуженные матерью, мы дружно вскакивали с постелей, бежали во двор увязывать платки и попоны, боясь, что Ваня Смолячок нас сегодня опять опередит.

По улице, пока мать следила за нами, стоя возле калитки, мы строго выполняли все ее наказы: несли кошелку вдвоем, не торопились, не старались обогнать женщин, которые, только что подоив коров, шли в молочарню с бидонами и кувшинами. Но вот мы поворачивали за Марфин сарай на Широкую дорогу и на несколько минут останавливались. Первым делом мы снимали ботинки и туфли, осторожно прилаживали их в кошелке рядом с трехлитровой бутылкой молока. Мать, беспокоясь, что мы простудимся на утренней холодной росе, никогда нас босиком на базар не отпускала. Но ведь, во-первых, босиком идти гораздо легче и сподручней, а во-вторых, холодная, настывшая за ночь тропинка, студеная роса, помогают нам бороться со сном, заставляют шагать побыстрее, попроворнее.

Потом мы договаривались, что кошелку будем нести по очереди. Так удобнее и здесь, на Широкой дороге, которая только называется Широкой, а на самом деле всего двухметровая, донельзя разъезженная подводами, и на Галерке, и на Гребле, и на Горе, где нам приходится идти по узенькой пешеходной тропинке, все время прижимающейся к плетням и заборам.

Первой всегда на правах старшей берется нести кошелку до колхозного двора Тася. Я шагаю налегке. Правда, вода, которую утром сколько ни стряхивай, а она все равно остается на редисочной ботве, начинает просачиваться сквозь платок и капля за каплей стекает по плечам и спине. Но от этого никуда не денешься, к этому надо просто привыкнуть. И я вскоре привыкаю. Вода уже не кажется такой холодной, леденящей тело, от нее даже становится чуть-чуть приятно, потому что к колхозному двору мы успеваем разойтись как следует, и теперь вода остужает нас, разгоряченных и потных.

На колхозном дворе возле кладбища я забираю кошелку себе. Мне предстоит ее нести до самой Галерки, до того места, где друг против друга стоят хаты бабкиных сестер: Федосьи и Акулины. Кошелочные лозовые ручки больно врезаются в ладонь, которой явно не достает, чтоб обхватить их как следует. Они то и дело норовят выскользнуть из нее, сползают на самые кончики пальцев. Я время от времени поддергиваю кошелку вверх, отчего бутылки и банки опасно, предупреждающе позвякивают. Кошелка тянет меня к земле, и я, чтоб удержать равновесие, склоняю голову и плечи в противоположную сторону. Но в ту же минуту туда сползает и платок с редиской. Мне волей-неволей приходится выпрямляться, поддерживать свободной рукой платок. Кошелка чиркает днищем по земле, и бутылки в ней опять предупреждающе позвякивают. Тася, которая уже успевает немного отдышаться, предлагает мне:

— Давай помогу.

— Не-е, — решительно отказываюсь я: уговор есть уговор, и до Федосьиного дома кошелку я донесу во что бы то ни стало. Это она только вначале, с непривычки кажется тяжелой, а потом незаметно втянешься и уже ничего, только почаще меняй руку.

Тася начинает рассказывать какую-нибудь интересную, недавно прочитанную книжку. Мы с ней еще в прошлом году, когда только приучались ходить на базар, заметили, что за рассказом, за разговором идти гораздо легче и веселей. Рассказывает Тася просто здорово, особенно если книжка про войну. Минутами я даже не чувствую тяжести ни на, плечах, ни в руках и лишь обижаюсь на кошелку, которая своим скрипом мешает мне слушать…

Где-нибудь на выходе из села мы догоняем Марусю и Раю Коропец. У них за плечами здоровенные попоны со щавелем, которые тоже уже изрядно промокли. Торговать щавелем дело еще более трудное и невыгодное, чем редиской. Во-первых, он даже с самой ранней весны стоит очень дешево, а во-вторых, щавель ведь на огороде не растет. Маруся и Рая собирают его целый день на лугу за речкой. Мы тоже с матерью часто ходим по щавель. Но мы собираем его не на продажу, а для себя, на борщ. Для нас это веселая, неутомительная забава, а попробуй нарвать щавеля такую вот здоровенную попону — и ноги исколешь в кровь по кустам, и комары тебя искусают донельзя, и спина к вечеру разболится так, что хоть плачь. Но Рая и Маруся девчата терпеливые, выносливые. Вот распродадут они щавель, вернутся домой и, отдохнув самую малость, опять пойдут на луг, куда их перевезет на лодке, отправляясь на рыбалку, Толик. И так изо дня в день, все лето…

Вчетвером, казалось бы, идти легче. Разговаривая, не так следишь за дорогой, за платком, который теперь уже совсем обвис, больно давит на плечо и шею, отчего левая рука немеет, становится как будто неживой. Но мне от попутчиков еще тяжелее. Ведь перед девчонками надо храбриться, надо идти, не поправляя платок, чтоб они не подумали, что я какой-нибудь слабак, что едва-едва поспеваю за ними. Особенно меня смущает Маруся, моя одноклассница, девчонка бойкая и развеселая. Она идет, хоть и не очень быстро, но напористо. Такая, если заметит, что ты отстаешь, что давно плетешься, считая про себя шаги, не даст после прохода ни на улице, ни в школе.

Тася, кажется, догадывается о моих мучениях, забирает до срока кошелку, которую я на этот раз безропотно отдаю, и тихонько предлагает:

— Давай обгоним.

— Давай, — соглашаюсь я.

Шагнув на тропинку под вербы, мы прибавляем шагу и вскоре действительно обгоняем Марусю и Раю. Тем более что у нас неожиданно появляется цель: далеко впереди возле мосточка мы замечаем Галю Комиссаренко. С маленькой плетеной кошелкой она едва ли не вприпрыжку вышагивает по тропинке. В кошелке у Гали рыба — это мы знаем точно. Ее отец Кузьма Хомич часто еще до череды успевает съездить на речку и несколько раз закинуть сеть. Пойманную рыбу он либо продает соседям (например, нам), либо отправляет с нею на базар Галю. Для Гали такое поручение не в тягость. Товар у нее ходкий, с ним долго стоять на базаре не будешь. А иногда Галя до базара и вообще не доходит. Рыбу у нее покупают еще «на дороге» возле крайних городских хат. Нас с Тасей тоже часто при входе в город останавливают женщины: кто спрашивает молоко и сметану, а кто интересуется редиской. Молоко, сметану и творог мы продаем «на дороге» с охотой. Много времени на это не уходит. Женщины по-быстрому, почти не торгуясь (цена на молоко стоит всегда одна и та же: утреннее — два пятьдесят, вечернее — два рубля литр), переливают молоко в свои кувшины и бидоны, и мы отправляемся в дорогу дальше. А вот с редиской одно мученье. Развяжешь платок, расстелешь его на земле, женщина помнет, покрутит в руках один пучок, другой — и ничего не купит, не понравится ей чем-нибудь твоя редиска. Приходится зашпиливать платок на булавку заново, завязывать его через плечо, а он теперь мало того что мокрый, так еще и весь в песке. Времени же упущено много, минут пятнадцать. Попутчики, с которыми ты шел, далеким-далеко впереди. Поэтому мы стараемся редискою «на дороге» не торговать, несем ее до самого базара. В будние дни до Малого, расположенного сразу за железнодорожным мостом, а в базарные, четверг и воскресенье, до Большого, который находится неподалеку от домика, где родился и вырос Николай Щорс.

Иногда у нас бывают попутчики почти от самого дома: Оля и Коля Павленко или Петя Ушатый. Петя носит «по договору» молоко знакомой женщине, которая пряталась у них в войну от бомбежки, а Оля и Коля торгуют чем придется: когда молодым луком, когда щавелем, а когда тоже молоком. Но ходят они на базар не так часто, как мы. И не потому, что ленятся, а потому, что торговать им особенно нечем. Грядки у них расположены в конце «высокого» песчаного огорода, возле небольшого болотца и, конечно, ни в какое сравнение с нашими пойменными не идут. Ничего там толком не растет: ни редиска, ни морковка, ни лук. Молока у них тоже лишнего не бывает. Вначале ведь надо вносить в молочарню налог, а он немалый — 250 литров, потом еще сколько сможешь сверх налога, чтоб выделили тебе сенокос — иначе корову ни за что не прокормишь. Ну и себе что-то оставлять надо. Оля и Коля, считай, на одном молоке растут.

С такими попутчиками, как Петя или как Оля с Колей, идти хоть и не легче, но зато веселей. Мы подбадриваем друг друга, никогда не смеемся, если кто отстает, вспоминаем, как шли по этой дороге Первого мая. Какой она тогда нам казалась короткой и легкой и какая она сейчас длинная-предлинная! Шагаешь по ней как будто широко и бойко, а она еле-еле движется, как бы насмехаясь над тобой. Малощимельское кладбище как было далеко впереди, так и остается. А ведь после него еще идти и идти по песчаной тропинке мимо ельника, мимо родничка, возле которого нам некогда даже будет остановиться, мимо старой одинокой сосны, растущей на косогоре, мимо Горы.

И все-таки мы эту гору одолеваем! Взявшись за руки, торопливо переходим через железнодорожный мост, на котором в такую рань нет даже нищих, и вот он — базар. С наслаждением снимаем из-за плеч платки, ставим на полки молоко и сметану. Народу на базаре еще мало, и продавцов, и покупателей, но наши главные конкуренты по части редиски две румянощекие бабки Рубанки уже здесь. Они сестры: Марья и Евдоха. Опередить Рубанок нам почти никогда не удается. Во-первых, они живут в Малом Щимле, а это в два раза ближе к базару, чем от Займища, а во-вторых, они все-таки взрослые, крепкие еще бабки. Торговля редиской и всякой огородиной — их главный доход. Редиска у Рубанок самая ранняя и на редкость красивая. Грядки у них в низинке, на хорошей земле, но не заливные. Поэтому Рубанки высевают редиску намного раньше нас, им ведь не надо ждать, пока спадет пойменная вода. А как Евдоха и Марья умеют торговать, как умеют заворожить покупателя нескончаемым разговором, как ловко и напористо расхваливают свой товар! Если встанешь рядом с ними, то ничего, конечно, не продашь — мы ведь Так зазывать покупателей пока не научились.

Несколько лет тому назад на базар ходила наша бабка Марья, ровесница Рубанок. Но сейчас она совсем расхворалась, у нее, как сказали врачи, от тяжелой работы и переживаний повысилось давление и сильно разболелись глаза. Матери ходить на базар с редиской или с молоком тоже нельзя. Ее за это ругают в роно почти так же, как за иконы. Поэтому одна надежда на нас с Тасей. Иногда, правда, в базарные дни мать помогает нам нести редиску, но торгуем в основном мы, потому что на базар за покупками приходит и зав. роно Котюх, и инспектор Мария Ивановна, которая часто приезжает к нам в школу, и даже сам Иван Егорович Пондыхнев. Все они очень хорошо знают нашу мать, и ей перед ними неудобно.

Мы все это понимаем и, выручая мать, стараемся изо всей силы. Всем нам хочется жить как можно скорее в новом доме. Но чтоб его построить, надо большие деньги. А собрать их не так-то легко.

Немного оглядевшись на базаре, мы с Тасей распределяем обязанности: один остается торговать, а другой бежит занимать очередь за хлебом.

Чаще всего мы ходим в железнодорожный магазин. Это совсем рядышком с базаром и можно часто меняться. Магазин открывается в половине восьмого, но очередь возле него занимают еще затемно. Первыми всегда стоят проворные городские старухи, которые живут где-нибудь поблизости. Мы же, пока доберемся из села, занимаем ее далеким-далеко от двери. Стоять в очереди тоскливо и нудно. Поэтому мы волей-неволей прислушиваемся к разговорам старушек, которые окружили магазин со всех сторон, сидят, где кому придется: на кирпичных ступеньках, на кошелках и даже просто на земле, подстелив газету или подобранный возле недалекой коновязи пучок сена. Разговоры у них всегда одни и те же — про войну, про хлеб.

Жизнь взрослых разделена войной на две части: «до войны» и «после войны». Мы же такого разделения не знаем, наша жизнь единая — лишь «после войны». Поэтому все, что было в той загадочной и, по словам взрослых, такой счастливой довоенной жизни, нам особенно интересно.

— Хлеба едали вдоволь, — вздыхают одни старухи. — Что там и говорить.

— Да уж таких очередей не было, — соглашаются с ними другие.

Но третьи, выждав минуту-другую, разрушают их воспоминания еще более тяжелым и горестным вздохом:

— Война, будь она неладная! Мужиков повыбило, кому хлеб растить?!

И начинаются у них бесконечные разговоры о мужчинах, о своих мужьях или сыновьях, которые ушли и не вернулись с войны. О том, как встретили они известие об их смерти, о том, как надеялись, что, может, случилась какая-либо ошибка и как надеются на это до сих пор…

Время от времени, отвлекаясь от старушечьих разговоров, мы бегаем посмотреть на дорогу, не везут ли из пекарни хлеб. Специальных хлебных фургонов тогда в нашем городке, конечно же, не было, и хлеб развозили по магазинам и ларькам на обычных подводах. Мы очень хорошо знали и относились с особым уважением к возницам: молодому молчаливому парню с громадным воловьим глазом и средних лет женщине в красной, всегда повязанной назад косынке. Звали ее, кажется, Полей.

Первая повозка появляется где-нибудь в половине седьмого. Очередь сразу оживает, беспокоится, старухи наперебой спрашивают у парня или у Поли, сколько сегодня будет подвод? Те чаще всего отвечают одними и теми же словами:

— Сколько дадут.

И старухам, и нам хорошо известно, что в каждой обитой жестью будке, которая стоит на подводе, вмещается около ста буханок хлеба. Так что нетрудно подсчитать, кому хлеб сегодня достанется, а кому — нет. Дают хлеба по два килограмма в одни руки, и не больше.

Как только повозка подъезжает к магазину, сразу находятся добровольные грузчики, которые, лишь бы взять хлеб без очереди, торопливо и старательно начинают заносить в магазин с заднего хода широкие, совсем не похожие на нынешние буханки. Очередь волнуется, терпеливо ждет половины восьмого. Волноваться есть из-за чего. Постепенно на крылечке один за другим скапливается человек тридцать деповских рабочих в промасленной, отдающей мазутом одежде. Смена у них начинается в восемь, и выстаивать длинную очередь им некогда. Рабочие готовятся к «штурму» двери. Очередь сразу разделяется на два лагеря. Один, в котором в основном старушки, покрикивает на рабочих, стыдит их, а другой, где женщины и мужчины помоложе, не то чтобы поощряет, но относится к рабочим с пониманием:

— А когда им стоять? Работа не ждет!

— Мы тоже не гуляем, — пробуют защищаться старушки, но вскоре настороженно замолкают.

Возле двери появляются два милиционера. Рабочие, подчиняясь им, теснят основную очередь и создают подобие своей. Тут же шныряют городские вездесущие мальчишки с авоськами в руках. Очередь они на всякий случай занимают, но как только начинается «штурм», кидаются на крылечко и едва ли не между ног у рабочих первыми заскакивают в магазин. Мы тоже, конечно, могли бы пойти на подобную уловку, но не решаемся. И не потому, что боимся давки и толкотни, а потому, что как-то стыдно нам перед старухами и женщинами, которые хоть и кричат и волнуются, но без очереди все-таки не лезут.

Ровно в половине восьмого в магазине слышатся торопливые шаги, звякает засов. Милиционеры занимают свои места по обе стороны двери — и начинается «штурм». Длится он недолго, всего минут пять-шесть, пока зайдут в магазин рабочие, которых милиционеры не очень-то и сдерживают, а потом очередь более-менее успокаивается и течет почти мирно.

Шаг за шагом приближаюсь к прилавку и я. И вот уже продавщица взвешивает положенные мне два килограмма хлеба. Широким, похожим на секач ножом она режет довески, быстро, но бережно кладет их сверху буханки, зорко следит за двумя красными «уточками» на весах, чтоб они встали носик к носику. А у меня сейчас другие заботы, я думаю сейчас лишь о том, как мне выбраться из толчеи, не обронив ни одного довеска. Обеими руками я прижимаю буханку к груди, придерживаю довески подбородком и начинаю отходить от прилавка. Очередь тут же смыкается, будто «выстреливает» меня из своих рядов. На середине зала, где чуть-чуть попросторней, я разворачиваюсь к двери лицом и, сторонясь нечаянных толчков, спешу на выход. На меня с завистью смотрят мальчишки, которые еще стоят в очереди, старухи расспрашивают, много ли осталось хлеба. На ступеньках уже обязательно стоит кто-нибудь из нищих. Я отдаю ему один из довесков, мягкий, ноздреватый, часто еще теплый, не успевший до конца остынуть. Остальные довески я вместе с буханкой заворачиваю в платок и несу на базар к Тасе. Можно, конечно, но дороге съесть кусочек или даже два, но так будет нечестно. Мы съедим их вместе с Тасей, сидя на лавочке в городском сквере, после того как распродадим всю редиску и молоко.

На базаре народу заметно прибавилось. Сейчас начинаются самые бойкие часы. Я занимаю место возле прилавка, а Тася бежит в магазин, чтоб взять еще буханку хлеба. Семья у нас все-таки из четырех человек, и если мы завтра на базар не пойдем, то одной буханки нам, конечно, на два дня не хватит.

Тася уже кое-что продала: несколько пучков редиски, литр молока, баночку сметаны. Но основная торговля еще впереди. Ревниво поглядывая на Рубанок, я начинаю зазывать покупателей. Они подходят, хотя и редко: редиски на базаре полным-полно, молока тоже. Сейчас ведь самое удойное время. Коровы во всех пригородных селах: и у нас в Займище, и в Гвоздиковке, и в Носовке пасутся на заливных лугах, где травы вдоволь.

Городок наш небольшой, и многих покупателей я хорошо знаю. Вот медленно идет между рядами старый сухощавый мельник, весь пропахший мукою и рожью. В прошлом году, когда мы с матерью мололи у него свое жито, он здорово подшутил надо мной. Я стоял возле мельничного рукава и наблюдал, как теплая и даже чуть-чуть липкая мука сыплется в зацепленный за гвоздик мешок. Мельник подошел ко мне, набрал горсть муки, помял ее пальцами, как бы проверяя помол, а потом вдруг попросил:

— Понюхай, не прелая?

Я доверчиво склонился над его ладонью, втянул в себя горячий мучной запах, и тут мельник легонько ткнул меня в муку носом. У меня перехватило дыхание, я закашлялся, зачихал, на глазах сами собой навернулись слезы. Мужчины и женщины, которые сидели на мешках, дружно засмеялись, глядя, как я отряхиваюсь от муки. Засмеялся и мельник. Шутка эта считается необидной. Ее проделывают с каждым, кто впервые попадает на мельницу. Но я обиделся. И не столько на мельника, сколько на самого себя. Мне ведь об этой шутке рассказывала и мать, и дед Игнат, да и на мельнице я был не первый раз — а вот все-таки попался…

Купив у Рубанок два пучка редиски, мельник прошел мимо и даже не глянул в мою сторону. Конечно, он меня не помнит. Мало ли каких мальчишек не бывает на мельнице и мало ли с кем он не проделывает свою излюбленную мучную шутку!

Вслед за мельником появляется под ручку со своей женой Саррой Зяма, но не тот, который футболист, а тот, который собирает тряпки. Тяжело постанывая, он наклоняется над моим платком и начинает выбирать редиску. Нет никакой силы смотреть, как он это делает. Каждую редисину Зяма долго и мучительно давит пальцами, проверяя, не пустая ли, вертит в руках пучок и так, и этак и даже дует на ботву, словно на куриное перье. Наконец, о чем-то посоветовавшись с Саррой на непонятном нам еврейском языке, он достает деньги и бросает редиску в авоську, где уже копошится связанная по ногам курица.

Через минуту-другую после Зямы проходит по базару, ласково и приветливо всем улыбаясь, учитель математики Бидулин. Говорят, в войну у него погибла вся семья, а сам он чудом остался в живых — спасся от расстрела у нас в Займище. Теперь Бидулин живет один-одинешенек. На базар он ходит чаще всего за молоком. Покупает всего поллитра и никогда не торгуется.

Изредка возле нас останавливается бабкина сестра Дуня, которая живет в городе, на самой его окраине. Она совсем еще не старая, всего пятидесятилетняя, и мы зовем ее тетей, хотя полагалось бы звать бабкой. Тетя Дуня расспрашивает нас о здоровье бабки Марьи, о материной работе, передает приветы от своего мужа, старого, всегда заросшего седою щетиною деда Хоменко. У нас тетя Дуня ничего никогда не покупает. Вокруг дома у нее громадный сад, где, кроме яблонь и груш, растет и редиска, и лук, и морковка. Корову тетя Дуня тоже держит, так что молока у нее вдоволь своего.

Но разговоры разговорами, а дело — делом. Оставив редиску под присмотром кого-нибудь из соседей, я бегу на другой конец базара выполнять бабкино поручение — купить дрожжей и лаврового листа. Ими торгует высокий, чуть-чуть обрюзгший мужчина без рук. Вернее, руки у него есть, но кисти на них то ли обморожены, то ли обгоревшие. Смотреть на этого мужчину немного страшно, и я стараюсь, если нет надобности, обходить его стороной. Но сегодня никуда не денешься — бабкин наказ выполнять надо, а дрожжами и лавровым листом на базаре больше никто не торгует. Товар этот очень редкий, ни в одном магазине его не купишь. Безрукий достает его где-то в Гомеле или даже в самом Минске, а потом продает у нас на базаре втридорога. Но никто его за это особенно не осуждает. Пусть даже втридорога, но дрожжи у него все-таки можно купить. Это во-первых, а во-вторых, все понимают, что другим способом с такими руками, как у этого мужчины, на хлеб не очень-то заработаешь.

Осторожно, стараясь не поднимать глаз, я подхожу к нему и прошу отрезать ломтик дрожжей. Обычно он справляется с этим сам. На гвоздике у него зацеплена толстая, суровая нитка. Он подсовывает под нее пачку дрожжей и, присев на корточки, тянет на себя зубами. Но сегодня он поручает отрезать дрожжи мне.

Немного робея, я беру в руки нитку, кладу ее на развернутую пачку дрожжей, стараясь угодить точно посередине, и спрашиваю:

— Вот здесь?

— Здесь, — отвечает мужчина и командует. — Режь!

Я отрезаю, а он смотрит на мои руки. Смотрит и молчит. Вообще он человек молчаливый. Разговаривает лишь после того, как хорошо выпьет. А пьет он часто. Я не раз видел его за столиком в станционном буфете. Зажав в культях полный стакан водки, он медленно, безотрывно выпивает его, потом склоняется над столом и откусывает кусок хлеба. Пьяный, он бывает очень буйным и опасным. С ним не могут справиться даже несколько взрослых мужчин.

Завернув дрожжи и лавровый лист в клочок газеты, я бегу на свое место, прячу покупку в кошелку и, радуясь, что бабкино поручение выполнено, громко и звонко кричу на весь базар:

— Берите редиску! Берите редиску!

Но ее не очень-то берут — на базаре от редиски красным-красно.

С буханкой хлеба в платке возвращается из магазина Тася. Вдвоем торговать и легче, и веселей. Забыв о предостережениях бабки Марьи, мы сбавляем цену, начинаем продавать редиску по три пучка на рубль и часам к десяти вытряхиваем из платков на землю остатки подсохшей порыжевшей ботвы.

Теперь можно и домой: товар распродан, две буханки хлеба, аккуратно завернутые в чистый платок, лежат в кошелке, деньги посчитаны. Но сколько соблазнов таится для нас и на базаре, и в городских магазинах!

Как ни старайся, но ни за что не пройдешь на базаре мимо опрятной ласковой старушки, торгующей медовыми пряниками. На прилавке перед ней разложены и «лошадки», и «рыбки», и «барышни». Все они темно-коричневые, чуть-чуть приторно пахнущие медом, все искусно разукрашены кремом трех цветов: белым, розовым и голубым. Старушка по этой части большая выдумщица. На «рыбках» она делает чешую, «лошадкам» подрисовывает гриву и копытца, а у «барышень» разукрашивает кофты и передники настоящими цветами. Тут уж хочешь не хочешь, а доставай деньги… Есть у старушки и особые, «лечебные» пряники. Они лежат всегда чуть в стороне и видны еще издалека. Сверху эти пряники густо посыпаны продолговатыми горькими на вкус семенами. Когда мы были совсем маленькими, бабка Марья часто нам их покупала. Говорят, от них у детей перестают болеть животы. Ели мы эти пряники не очень охотно, старались незаметно повыковыривать семена. Но бабка следила за нами зорко и, случалось, грозилась:

— Вот я вам!..

Но теперь нам эти пряники совсем ни к чему. Животы у нас привычны к любой еде и болят очень редко.

Переглядываясь друг с другом, мы стоим возле старушки и минуту, и другую, и третью — шепчемся. Старушка замечает нашу нерешительность, приглашает подойти поближе, ласково уговаривает что-нибудь купить. Мы подходим. Тася уже достает деньги, но в самое последнее мгновение мы все-таки сворачиваем в сторону и прячемся от старушки в толпе. Конечно, купить по прянику очень уж соблазнительно, но есть тут у нас свои небольшие хитрости, свои соображения и расчеты. Тася собирает деньги на ленты, а я на перочинный ножик. Просить на это денег у матери нам немного совестно. Лент у Таси и без того вдосталь, а перочинные ножики я теряю по три штуки на год. Вот мы и пускаемся на всякие уловки. Говорим бабке, что купили себе по «лечебному» прянику, а на самом деле откладываем деньги для своих заветных покупок. Матери же после можно будет во всем признаться. Она лишь посмеется над нами:

— Ох уж мне хитрецы!

Перебежав через дорогу, мы идем в городской сквер, садимся на лавочку возле фонтана и съедаем по довеску хлеба, запивая водой из глубокого каменного колодца, что стоит неподалеку от школы номер два. Ничего нет вкуснее этого хлеба, этой воды, холодной и чистой, ничего нет отрадней, как сидеть вот так вдвоем на лавочке после стольких переживаний и тревог…

Дома мы отчитываемся перед бабкой за торговлю, выкладываем из кошелки хлеб и бежим изо всех ног на речку — искупаться.

Хорошо после долгой утомительной дороги лежать на горячем прибрежном песке, выкладывать из камушков и ракушек всякие города и крепости, хорошо плавать и нырять вместе с другими ребятами в неглубокой речной заводи…

Но на все это времени нам отведено совсем мало. Дома ведь каждого из нас ждет работа. Сестры Коропец, немного передохнув, поедут в луга за щавелем, Ваня Смоляк в три часа пойдет занимать стадо, чтоб пасти его до самой темноты на выгоне, Петя Ушатый будет возиться с Людой, а у нас с Тасей своя ежедневная забота. Вооружившись серпами, мы отправляемся в березняк по траву для коровы и теленка.

Чистое наказание нам эта трава! Была у нас раньше старая покладистая корова, которая доилась без всякой травы. Но несколько лет тому назад она выколола себе на пастбище глаз, и мать продала ее. Себе мы оставили телку. Когда она была маленькой, мы в ней души не чаяли, целый день таскали траву, подкармливали хлебом, поили молоком. Вот она и выросла такой избалованной и норовистой. Молоко Мурка отдает лишь тогда, когда в ковше у нее лежит трава, и не какая-нибудь, а обязательно чтоб из березняка. Есть у нее и еще одна причуда. Она очень боится, когда молоко стучит о доенку. Поэтому мать доит ее вначале в черепяную миску, которую специально для этого завела, а потом уж сливает молоко в доенку. Тоже большое неудобство. Мать несколько раз заговаривала о том, чтоб корову эту продать, но бабка Марья всегда противится. Довод у нее один и тот же:

— Еще неизвестно, какую купишь!

Вот и мучаемся мы со своей Муркой.

Когда подходишь к березняку, то издали кажется, что травы в нем полным-полно, что стоит она на полянах прямо-таки стеною и нажать нам с Тасей две попоны легче легкого. По это только издали. А подойдешь поближе и видишь, что трава на полянах реденькая-пререденькая. Попону здесь не нажнешь даже за целый день. Поэтому мы лезем сразу в кусты. Жать там, конечно, неудобно: все оцарапаешься о ежевику и крушину, в кровь исколешь себе ноги об острые, оставшиеся от прошлогодней чистки березняка пеньки. Да и от комаров, которые в дневное жаркое время прячутся здесь в зарослях, тебе вдоволь достанется. Но деваться некуда! Хочешь пить молоко — собирай траву!

И мы собираем. Вначале жнем траву в корзины, а потом сваливаем ее в попоны, расстеленные где-нибудь на поляне. Чтоб было интересней и легче, мы придумываем себе немудреную забаву — начинаем соревноваться, кто скорее выполнит норму. Счет идет на корзины. Надо нажать шесть или семь корзин, тогда получится плотная увесистая попона. Чаще всего побеждает Тася. И не потому, что она старшая, а потому, что не суетится, как я, не бегает без толку от куста к кусту, а, стоя на одном месте, жнет траву горсть за горстью размеренно и терпеливо. Но в конце, если я слишком уж отстану, Тася обязательно мне поможет. Она у меня настоящая старшая сестра…

Дома мы сваливаем траву в темном, прохладном уголке сарая, прикрываем сверху попонами, чтоб ее не разгребли куры, и присаживаемся на крылечке немного отдохнуть. Тася тут же выносит книжку (она не теряет нигде ни минуты), а я сижу просто так, наблюдаю, как носятся высоко в небе мои любимые птицы — ласточки, как летит из Чернигова на Гомель почтовый самолет «стрекоза», как Шура Крумкач, помогая деду Елисею, плетет новый плетень. Я по-хорошему завидую Шуре. Вот был бы жив мой дед Сашок, я бы тоже помогал ему плести плетень, подносил бы остро заточенные колья, раскладывал бы на кучки лозовые прутья, чтоб деду было сподручней их брать. А еще лучше, если бы был жив отец. Уж с ним бы мы любой плетень построили вмиг…

Опять я начинаю думать о том, что отец еще, может быть, вернется, строю всякие планы и надежды. Надеждам этим и планам нет конца, как, наверное, нет конца и моим ожиданиям…

А время между тем бежит. Чутким ухом я улавливаю, как в городе протяжно и устало гудит деповский гудок. Значит, пять часов, закончилась дневная смена. Решительно, хотя и не очень бодро, я поднимаюсь с крылечка. Вечер уже не за горами, а мы с Тасей еще не наносили в бочку воды. Это тоже наша забота. Вода нужна, во-первых, для того, чтоб не рассыхалась бочка, в которой мать в августе будет солить огурцы, а во-вторых, для того, чтоб корова, вернувшись с пастбища, могла как следует напиться. Воду мы носим из Елисеевого колодца. Иногда его еще зовут Смоляковым, потому что больше всего за колодцем следит отец Вани Смоляка Иван Николаевич. Он часто меняет на журавле ведро, чинит дубовую ограду, раз или два в году созывает всю улицу чистить колодец и, когда вычерпывают воду, первый спускается по шаткой лестнице на дно, чтоб выбрать ил и подновить нижние, поросшие мхом венцы сруба. Иван Николаевич приучил нас относиться к колодцу бережно, без дела вокруг него не бегать. Оно и правильно. Обрушится наш колодец, что тогда делать?! Придется ходить всем селом по воду к Хоминому колодцу, а это намного дальше, да и вода там похуже.

Поставив ведра на лавочку, мы начинаем набирать воду. Самое тяжелое — это опустить журавль с пустым ведром на дно колодца. Ведь на другом конце свода крепко прибиты Иваном Николаевичем несколько траков от танковой гусеницы. Они, словно соревнуясь с нами, словно испытывая нашу силу и терпение, не пускают ведро к воде, норовят поднять нас на журавле высоко вверх. Но мы хитрее их. Вдвоем взявшись за отполированный до коричневого лакового цвета крюк, мы опускаем его в пугающую темень колодца в четыре руки. Потом кто-нибудь один (чаще всего Тася) поворачивает ведро набок и ловким резким движением топит его в воду. Крюк сразу напрягается, тяжелеет, теперь надо лишь легонько придерживать его, а танковые траки сами вынесут ведро на поверхность. Мы часто с ребятами спорим, от какого танка эти гусеницы: от нашего или от немецкого. Нам хочется, чтоб были от немецкого. Раз гусеницы сняты с танка, значит, он был подбит…

Наносив полную бочку воды, мы ведра не бросаем. Жара уже немного спала, и можно поливать Тасины клумбы, а заодно и отцовскую березку, которая никак не может вырасти выше забора. Цветы Тася поливает всегда очень тщательно и даже чуть-чуть смешно. Вначале из кружки, а потом набирает воду в рот и брызгает, низко склонившись к земле. Я же больше тружусь возле березы: делаю вокруг ствола желобок из песка и выливаю туда целых два ведра воды. Пока вода пенится и входит в землю, я смотрю на березу и никак не могу понять, почему она растет так медленно. Ведь уже прошло целых десять лет, как отец посадил ее, а она толщиной всего в палец…

Неожиданно на крылечке появляется мать и окликает нас:

— Пойдемте по аир!

— Пойдем, — быстро соглашаемся мы, приносим последние два ведра воды, ставим их в доме на лавке и бежим во двор, где мать уже готовит косу и грабли.

Ранней весной мы ходим с матерью по аир, чтоб полакомиться первой майской зеленью, а сейчас, летом, он пригоден лишь на подстилку корове. Можно еще, правда, сдавать корни аира в аптеку, но дело это кропотливое, нескорое. Корни надо вырыть из земли, почистить, просушить, а после этого их на килограмм идет очень много — за целый день не насобираешь. Стоят же в аптеке корни очень дешево, так что никто этим делом, даже мы, ребятишки, заниматься по-настоящему не хочет.

Осторожно раздвигая руками подсолнухи, мы пробираемся разорою вначале в грядки, а потом через небольшое болотце на пастольник. Я бегу впереди, несу в кармане монтачку, следом идет Тася с попонами и поводком под мышкой и в самом конце мать с косою и граблями на плече. Коса у нас старая, еще дедовская. Вернее, даже не коса, а скосок. За долгие годы полотно у косы источилось почти до основания, клепать и монтачить его очень трудно. Но все равно многие мужики не прочь поменять свою косу на наш скосок, потому что он сделан из какой-то особой, редко теперь встречающейся стали. Мать это знает и меняться не хочет. Обыкновенную косу мы можем купить в любом магазине, а такую, как у нас, попробуй достань…

Аир на пастольнике стоит густой темно-зеленой стеной почти до самого леса, до речной едва виднеющейся излучины. Мать говорит, что раньше, в ее детстве, здесь росла настоящая трава, а аир ютился лишь небольшими островками на болоте вдоль огородов. Но потом он разросся и заполонил весь пастольник. Председатель нашего колхоза Василь Трофимович не раз заговаривает о том, что пастольник надо бы перепахать и заново засеять травою. Но сил в колхозе на это пока что нет. Польза колхозу от пастольника одна-единственная. Летом, когда траву на правобережных лугах хранят для сенокоса, сюда гоняют колхозное стадо. Аир ведь понизу кое-где зарастает негустым гусятником. Вот коровы понемногу и выбирают его. Насытиться этим гусятником они, конечно, как следует не могут, но зато здесь река, водопой, свежий луговой воздух.

Выбрав делянку аира поближе к нашему огороду, мы готовимся к косьбе. Мать монтачит косу. Делает это она по-мужски умело и ловко. Когда она монтачит пятку косы и держится лишь за косье, звук получается чистый, звонкий, далеко слышимый. Когда же мать перехватывает косье под мышку и кладет левую руку на полотно косы, звук гаснет, вырывается из-под монтачки глухим, сиплым.

Но вот мать просит нас отойти в сторону, широко размахивается и начинает первый покос. Мышцы на ее руках то напрягаются, поднимаясь высокими тугими буграми, то опадают, готовые к новому замаху. Босыми ногами мать шаг за шагом ступает по колкой травяной стерне, вдавливает ее в топкую болотную землю двумя бороздками. Если быть внимательным, то можно расслышать, как эти бороздки совсем по-живому дышат, наполняются прохладной торфяной водой. Каждый раз, когда мы приходим косить аир, я прошу у матери:

— Можно попробовать?

Мать останавливается, вытирает косу пучком аира, начинает монтачить ее и отвечает:

— Рано еще… накосишься.

Но я все равно не отстаю. Вот и сегодня, подождав, пока мать пройдет первый покос, принимаюсь просить ее:

— Я чуть-чуть.

Мать неожиданно вздыхает, как-то по-особому смотрит на меня, на мою стриженую голову, и босые ноги в коротковатых с двумя латками на коленях штанах и вдруг разрешает:

— Попробуй.

Я принимаю от матери косу, беру ее по всем правилам: левой рукой за косье, запястьем вверх, правой — за гнутую лозовую ручку. Расставив пошире ноги, так чтоб они попали в проложенный матерью след, я делаю первый взмах. Коса пляшет в моих руках, дрожит. Как легко наблюдать за косьбой со стороны и как, оказывается, трудно привыкать к ней самому. У матери прокос получаемся полукруглым, чистым, без единой оставленной травинки, «чуба», а у меня ни то ни се. Пяткой косы я лишь посбивал верхушки аира, а остальное волей-неволей притаптываю ногами. Мать останавливает меня, принимается поучать:

— Ты на пятку не нажимай, носок заводи в прокос.

Слушаясь ее, я еще при замахе прижимаю косу к земле и завожу в прокос носок, но он предательски врезается в торфяник и застревает в нем. Я едва не плачу, поглядываю из-за плеча на Тасю — не смеется ли она надо мной? Но она не смеется, понимает, что косьба — дело мужское, трудное и за один раз ему не обучишься.

Мать же в учении терпеливая, внимательная. Она становится у меня сзади, кладет свои руки рядом с моими, и мы делаем несколько замахов вдвоем. Я улавливаю, понимаю материно движение, и, когда она оставляет меня одного, коса уже не так сильно дрожит у меня в руках, не пляшет из стороны в сторону. Почти как у настоящего косаря она плавно, с размеренным вжиканьем входит в аир, лишь кое-где оставляя невысокие лохматые «чубы».

— Вот и молодец, — радуется за меня мать.

Я смущаюсь, краснею, хотя тоже до беспамяти рад, что прошел этот первый в своей жизни покос.

До сегодняшнего дня я умел рубить дрова, молотить цепом, пахать, а теперь вот попробовал еще и косить, одолел эту самую тяжелую в крестьянской жизни мужскую работу.

Увязав накошенный аир в попоны и вязанку, мы отправляемся домой. Теперь впереди, прокладывая дорогу, идет мать, а мы с Тасей семеним следом. Монтачка основательно тяжелит мне карман, стучит за каждым шагом по ноге, но я не обращаю на это никакого внимания, думаю о том, как вскоре буду ходить на пастольник с косою на плече сам.

Так оно и случается. Еще несколько раз попробовав косить под наблюдением и присмотром матери, я начинаю ходить по аир один, заготавливать на зиму подстилку для коровы.

Закинув косу на плечо, подпоясавшись поводком с дубовой дужечкой на конце, который специально для меня сплел дед Игнат, я почти каждый вечер отправляюсь на пастольник. Первый покос прохожу быстро и напористо, а потом начинаю приуставать: на руках, особенно на левой, вдруг вскакивают волдыри, под ремешком возле пупка прорезается острая, ноющая боль. Она растекается по всему телу, застревает где-то в ногах и в спине. Не детское это, конечно, занятие — косьба. Мать каждый раз, когда я выношу из сарая косу, останавливает меня, говорит, что накосит аиру сама, но я все равно иду на пастольник. Матери одной везде не справиться…

Чтоб перехитрить усталость и боль, я всегда пускаюсь на небольшую хитрость: намечаю себе далеко впереди травинку, возле которой отдохну и помонтачу косу. Так вроде бы легче. До этой травинки я «тяну» покос изо всей силы, подбадриваю себя на выдохе негромким уханьем, которое перенял от деда Елисея. Тот если косит, то обязательно ухает и даже постанывает, облегчая себе работу. Дотянув до заветной травинки, я не останавливаюсь, а кошу дальше до какой-нибудь новой отметинки. Но зато какая радость, когда, одолев себя, дойдешь до нее, зато как хорошо после посидеть, отдыхая, на болотной кочке, расслабить натруженные руки и спину!

Особенно рассиживаться, правда, некогда. Из-за речной излучины уже показалось колхозное стадо. Через какие-нибудь полчаса оно будет возле огородов, и мне надо поторапливаться. Воткнув косу в землю, я начинаю собирать аир для первой вязанки. Связать ее так, чтоб она по дороге не разъехалась, чтоб не тянула в какую-нибудь одну сторону — дело тоже нелегкое. Я накладываю аир на разостланный на бугорке поводок, ровняю, придавливаю коленкой и все прикидываю на глаз — хватит или нет. Тут у меня частенько случаются промашки. Ходить по много раз за накошенным аиром мне неохота, и я прибавляю к уже наложенной вязанке еще одну охапку, потом еще и еще. Ничего — донесу как-нибудь, главное, увязать и поднять на плечи. Увязывать попоны и вязанки я тоже научился от матери. Вначале я захлестываю оба конца поводка за петлю, потом, чуть наживив один конец, другой пропускаю между большим и средним пальцем ноги и начинаю тянуть на себя. Аир под поводком похрустывает, приминается, я время от времени трогаю вязанку рукой — туго ли? Вроде бы туго, поводок совсем уже заклинило между пальцами, он дальше ни в какую не идет — можно завязывать. Справившись с одним концом, я точно таким же манером затягиваю и другой. Теперь надо вязанку обсмыкать со всех сторон, чтоб аир нигде не висел и не падал по дороге. Но вот все готово — вязанка получилась крепкой и ладной — можно и в дорогу. Поплевав на руки, я решительно берусь за поводок и, конечно же, обнаруживаю, что вязанка совершенно неподъемная. Но еще не было такого случая, чтоб я развязал ее назад. Поднатужившись, вскидываю вязанку на колено, а оттуда резким заученным движением за спину. От толчка меня ведет вначале в одну, потом в другую сторону, качает, но я все-таки удерживаю равновесие, тянусь за косой. Кое-как мне удается выдернуть ее из земли и просунуть в заранее сделанную на поводке петлю так, чтоб концом косья можно было поддерживать вязанку сзади. Сразу становится легче, хотя поводок больно врезается в плечо. Но это ничего. Это терпимо. Болотце я прохожу без особых приключений, а вот в грядках меня подстерегают всякие опасности. Во-первых, надо перебраться через канаву, которую когда-то выкопал дед Сашок, чтоб в нее собиралась из огуречных рядов лишняя вода; а во-вторых, надо пройти сквозь строй ольховых тычек, по которым вьется фасоль и горох, миновать настоящий заслон кукурузы, не порушить подпорки на высадках. Иногда мне удается пройти вполне даже благополучно, а иногда, глядишь, треснет где-нибудь тычка, попадет под косу початок кукурузы или тарелка подсолнуха, повалятся на свеклу и морковку подпорки. Тогда не миновать объяснений с бабкой да и поправлять все надо будет самому же.

Но сегодня я прохожу, ничего не порушив, ничего не повалив, успеваю даже свободной рукой сорвать зеленоватый еще стручок сахарного гороху и, вытерев его о штаны, бросить в рот. С таким подкреплением идти полегче.

Ранним летом, когда рожь еще не убрана, я ношу вязанки к самому дому, а с середины июля раструшиваю их на стерне возле грядок. Здесь аир сохнет, здесь я его ворошу граблями, здесь же складываю в копну. Все по-хозяйски, все совсем как у деда Игната или деда Елисея.

Бабка Марья, завидев меня со здоровенною вязанкою на плечах, обычно ругается:

— Надорвешься! Понемногу бы набирал!

— Не надорвусь, — отговариваюсь я.

Бабка незлобиво ворчит, вздыхает:

— Грыжу наживешь, что потом делать?

Но грыжей меня не запугаешь. Вон дед Елисей живет с грыжей, носит какие-то хитроумные бандажи и ничего с ним не случается. Он и косит, и молотит, и вязанки таскает с пастольника такие, что мне к ним даже не подступиться. Есть эта самая грыжа и у других знакомых мне мужчин и стариков. Видно, в крестьянской жизни без нее не обойтись. А коль не обойтись, так чего ее бояться, чего делать все с оглядкой. Тут других забот хватает…

Вот, например, надо выучиться самому клепать косу. Без такого умения мне прямо горе. Чуть призатупилась коса, сразу беги к деду Игнату, к деду Елисею или даже на Галерку к Макару Ивановичу. А у них своих забот полон двор. Глядишь, моя коса лежит неклепаной и день, и два, и три, а дело стоит, аир не косится, подстилка на зиму не заготовляется.

Все это мне порядком надоело, и я решил купить себе «бабку» — приспособление для клепки косы, которую обычно делают из старого слесарного напильника.

В базарные дни рядом с бондарями и кошелочниками всегда занимал место высокий однорукий кузнец. На чистой мешковине он раскладывал свой товар: любых размеров ухваты, дверные запоры и клямки, сковородки, топоры и эти самые «бабки». Я долго стоял перед ним, не зная, на какой остановить свой выбор, прислушивался к разговорам мужчин, которые тоже интересовались «бабками». Кузнец, видимо, заметил мою нерешительность, порылся в кошелке, прикрытой газеткой, и, выждав, когда мужчины отойдут в сторону, вручил мне тяжелую, чуть отливающую синевой «бабку», наверное, самую лучшую из тех, какие он принес сегодня на продажу:

— Бери, косарь!

Я немного растерялся, но потом спрятал «бабку» в карман и, расплатившись с кузнецом, который, весело улыбаясь, сбавил мне цену почти вдвое, побежал к Тасе хвастаться покупкой.

Вернувшись домой, я тут же забил «бабку» в колодку, достал старый дедовский молоток и принялся клепать косу, вспоминая, как это делали дед Игнат или Макар Иванович. Все у них получалось просто и понятно. Придерживают они одной рукой косу на краешке «бабки» и стучат потихоньку молотком, оттягивая полотно. Дед Игнат обычно во время работы разговаривает со мной о всяких домашних заботах, а Макар Иванович покуривает цигарку, пыхтит ею, не выпуская изо рта. Звук от каждого удара у Макара Ивановича и у деда Игната летит звонкий, высокий, на отклепанном полотне ни единой зазубрины, оно острое, как бритва. А я, как ни старался, но зазубрин навыбивал таких, что моя коса стала больше похожа на пилу.

По-настоящему я научился клепать косу лишь к концу лета и с тех пор уже ни к кому за помощью не ходил…

К КОЛОСКУ КОЛОСОК

В середине июля начинается у нас жатва. Бабка Марья сразу после Петрова дня выходит на огород, долго мнет искалеченною рукою ржаные колоски, теребит повилику, которая кое-где густо опутала стебли, определяет — пора жать или можно еще немного повременить. Мать бабку не торопит, зная, что та все равно ее не послушается, а будет зорко следить за соседями и особенно за дедом Игнатом, который уж точно знает, когда делать зажин. Но вот дед Игнат выходит на огород с серпом, и тут наша бабка начинает суетиться, ворчать, что, мол, в этом году мы опять опоздали, упустили время, а люди уже жнут, не теряя ни минуты, потому как погода вот-вот испортится…

Но июльское солнце сияет ярко и чисто, на небе нигде ни облачка. Ласточки летают высоко над вербами, а значит, никакого дождя не будет. Мать незаметно для бабки улыбается, выглядывает в окошко, чтоб самой убедиться, жнет дед Игнат или нет, а то ведь бабка иной раз может и подмануть. Дед Игнат уже действительно на огороде. Среди ржаного поля то и дело мелькает его домотканая белая рубаха. Мать тут же переобувается в старые сапоги, от которых отрезаны голенища, и зовет нас за собой: — Пора, дети!

Мы с Тасей знаем, какая трудная работа жатва, но все равно ждем ее с нетерпением, словно какого-то особенного, веселого и радостного праздника.

Начинаем мы зажин сразу за сараем возле малинника и вишняка. Малина уже немного пожухла от солнца и заросла понизу крапивою, а вишенник еще держится, шелестит на ветру зелеными листочками, хотя в шелесте этом уже угадывается приближение августа, осени…

Мать жнет, не разгибаясь, не отдыхая, а мы с Тасей то и дело поглядываем на вишенник, ищем, не спряталась ли там где-нибудь на самой верхушке пропеченная на солнце, перезрелая и от этого по-особому вкусная ягода. Чаще всего мы находим ее на старой, приземистой вишне, которая растет на меже рядом с нашим ржаным полем. Я откладываю серп и решительно карабкаюсь по шершавому, залитому во многих местах вишневым клеем стволу, пытаясь дотянуться до ягоды, но она висит далеко на тоненькой, склоненной на огород ветке. Тася пробует мне помочь, приносит со двора длинную ольховую палочку с роготулькой на конце, но и это не помогает. Вишенка раскачивается, предательски пляшет от каждого моего прикосновения и никак не хочет попадать в роготульку. Тогда нам на помощь приходит мать. Она быстро обжинает вокруг старой вишни рожь, выносит на огород лестницу и сама поднимается по ее шатким прогибающимся перекладинкам. К нашей радости, мать рядом с обнаруженной нами ягодой находит еще несколько штук точно таких же, темных и перезревших, кое-где уже поклеванных воробьями. Все втроем мы садимся на межу, разделяем вишенки поровну и устраиваем себе небольшую передышку в работе.

Бабка Марья, которая в это время выходит с очередной своей инспекторской проверкой на жнивье, тут же замечает нас и принимается упрекать:

— Ну вот, не успели начать, а уже отдыхаете.

Она поджимает губы, осуждающе вздыхает и сама берется за серп. Минут пять-десять бабка жнет напористо и бойко, но потом выдыхается — держать искалеченною рукою серп ей трудно, он то и дело выскальзывает у нее на землю.

Мать поднимается с межи и останавливает бабку, находя ей какую-либо иную, посильную работу:

— Вы лучше кур накормите, а мы тут сами.

Бабка опять вздыхает, но подчиняется, отдает нам серп, и вскоре мы уже слышим, как она манит во дворе кур, за что-то поругивая не ко времени раскричавшегося петуха.

Мы с матерью жнем до позднего вечера, до темноты, когда уже возвращается из пастбища стадо. Но работа у нас движется медленно — силы наши с Тасей пока еще слабые, а мать часто отвлекается: то ее вдруг вызовут в школу или в сельсовет, то бабка придумает какую-либо новую неотложную работу, то совсем уж некстати заглянет кто-нибудь из деревенских стариков за газеткой для курева.

Наработавшись за день до волдырей на руках, до ломоты в спине, мы засыпаем с Тасей, словно убитые, не дождавшись даже пока мать подоит корову, чтоб попить свежего, парного молока.

А утром нас будит шум и гомон во дворе, позвякивание серпов. Оказывается, нам на помощь пришла целая артель жнецов — все бабкины сестры: Фекла, Анюта, Дуня, Федосья и Варвара, с которыми мать договорилась насчет жатвы еще неделю тому назад.

Вот тут начинается работа! Хорошо позавтракав и выпив для начала по рюмке вина, бабкины сестры выходят на огород. Они сразу занимают пять широченных «постатей» от вишенника и почти до самых грядок. Серпы у них горят, безостановочно мелькают на солнце, сжатая рожь аккуратными валками ложится на стерню. Разгибаются бабки лишь для того, чтобы скрутить перевясло да попить воды. За свою жизнь они сжали не один десяток гектаров ржи и на домашних, приусадебных огородах, и на заработках у помещиков, и в колхозе.

Облегчая себе работу, бабки шумно переговариваются, вспоминают тяжелые времена заработков, когда приходилось жать от зари до зари под присмотром хозяина. Но вскоре эти грустные разговоры бабкам надоедают, и они заводят песню. На заработки бабки ходили в самые разные места: в соседние русские села на Брянщине, в Белоруссию и далеко на украинское Подолье. Поэтому они знают великое множество всяких песен, русских, украинских, белорусских. Все бабки певуньи и песенницы, но самые голосистые из них Дуня и Анюта. Они и запевают:

Ой у поли витэр вие,

А жыто половие,

А козак дивчыну та й вирненько

любыть.

А зайнять нэ посмие.

Остальные бабки, повторив две последние строчки, ведут песню дальше:

Ой тым її нэ займае,

А що свататы мае,

Ой тым же вин, ой тай не

горнеться,

А що славы боіться.

Мы с Тасей слушаем эту хорошо знакомую нам песню, смотрим на бабок и никак не можем понять, как можно петь на такой жаре и при такой работе, когда пот заливает глаза, когда стерней до крови исцарапаны руки. Но бабки поют:

Сыдыть голуб на дубочку,

А голубка на вышни,

Ой, скажы, ой, скажи, сердцэ —

дивчыно,

А що в тэбэ на мысли?

Мы затаенно по-детски вздыхаем, а потом бежим к колодцу за свежей водой для жнецов, потому что сегодня целый день на подхвате, на посылках: то носим воду и квас, который мать специально приготовила для жниц в погребе, то гоняем со жнивья кур, то помогаем бабке Марье готовить особый праздничный обед.

К вечеру, тяжело прихрамывая и опираясь на посошок, к нам приходит из города муж бабки Феклы, дед Гриша Степовец. Вооружившись «цуркою», осиновой заостренной на конце палочкой, он начинает вязать снопы. Я кручусь рядом, потому как вязание снопов на жатве у нас с давних пор считается делом мужским. Дед Гриша, не торопясь, учит меня управляться «цуркою» и ничуть не ругает, если я порву перевясло. Снопы у меня, конечно, получаются не такие ладные и тугие, как у деда, но все равно ничего — до августа, до молотьбы они в полукопах пролежат.

Заканчивается работа всегда поздно вечером. Бабка Марья к этому времени накрывает стол чистой полотняной скатертью, достает закуски, вино. Жницы умываются во дворе возле крылечка свежей, только что доставленной нами из колодца водой, устало рассаживаются за столом, поздравляют друг друга с хорошим урожаем. И опять льются над нашим домом песни:

Ой у поли витэр вие,

А жыто половие…

Но жнива на огородах — это, конечно, еще не жатва, не страда. Настоящая жатва начнется через день-два, когда подоспеет рожь на колхозных прилесных полях.

С вечера пройдет по нашей улице новый недавно избранный бригадир, которого за небывало пышную шевелюру прозвали Львом, хотя на самом деле имя у него — Алексей. Легонько постукивая хворостинкой по калиткам, он будет вызывать из домов мужчин и женщин, давать им на завтра задание. Ребятишек Лев тоже не оставит без внимания, накажет приходить в поле или на колхозный двор. Работа им во время жатвы всегда найдется: подвозить с поля на волах снопы, помогать взрослым на току и, конечно же, коногонить, когда заработает в старом амбаре молотилка.

Все село ложится спать в этот день особенно рано, едва хозяйки успеют подоить коров. Ведь завтра вставать ни свет ни заря. Мужчины, загодя, клепают косы, прилаживают к ним длиннозубые крюки, ищут по застрехам «цурки».

И вот по-первомайски яркое и солнечное занимается утро. Нежаркий еще, ранний ветер доносит с полей запах жнивья и хлеба. По селу мчится на жеребце Мишкасе Василь Трофимович, давая последние распоряжения бригадирам и звеньевым. Все торопятся, поспешают. Русские печки остаются сегодня непротопленными, холодными. Женщинам во время жатвы не до этого, им лишь бы успеть кое-как подоить коров да скорее идти в поле, где Лев уже отмеряет каждому звену норму, нервничает, ждет жнецов.

Ваня Смолячок в это утро занимает стадо раньше обычного, когда над лесными дальними хатами еще висят сумерки. Будить хозяек ему сегодня не приходится. Они сами давно поджидают его, припасывая коров возле калиток и изгородей. У всех уже наготове серпы и узелки с обедом.

Едва только стадо исчезает в лугах за вербами, как жнецы и косари стайками и поодиночке тянутся к домам звеньевых, чтобы, наскоро обсудив там наказы Василя Трофимовича, идти в поле.

Нам с Тасею тоже не спится. Тася вместе с матерью отправляется жать рожь на школьный участок, а я, захватив сирицовый батожок, бегу на колхозный двор по росной, не хоженной еще тропинке. Наскоро поздоровавшись с ночным сторожем дедом Елисеем, я вместе с другими мальчишками начинаю выбирать возы. Дело это серьезное, и мы относимся к нему со всей строгостью. Вначале надо осмотреть оси: не лопнула ли какая во время вчерашней работы. А то ведь сколько раз случалось — только выедешь с колхозного двора, а ось и обломается на каком-нибудь ухабе или косогоре. Потом, конечно, оглобли. Тоже ведь часто ломаются, особенно если вол попадется молодой, норовистый. Потом загвоздки, ступицы, шкворни — все надо оглядеть, все проверить.

Смазывать возы нам приходится вдвоем, а то и втроем. Возы все тяжелые, громоздкие, и, чтоб стащить колесо с оси в одиночку, сил наших пока еще не хватает. Но сообща дело спорится. Двое мальчишек чуть приподнимают воз, а один быстро стаскивает колесо почти до самого конца оси. Самодельный деготь или по-нефтяному черный фабричный мазут стоят в здоровенных дубовых бочках тут же, рядом с возами. Мы набираем их в старые износившиеся дегтярницы, сами мастерим из ветоши помазки и принимаемся за дело. Деготь пахнет по-деревенски привычно, знакомо, а от мазута сладковато несет бензином, как от единственной на всю округу машины-полуторки, которая иногда приезжает в нам из соседнего Великощимельского колхоза.

Но вот возы смазаны, оглобли выровнены, загвоздки на месте. Теперь, главное, получить хорошее ярмо и у дежурного воловника. Тут тоже много своих хитростей и тонкостей: надо, чтоб дужка была как раз впору волу, не слишком просторная и не слишком тесная, чтоб дырочка у нее вверху, куда засовывается тоненькая металлическая заноза, не лопнула, не пошла трещинами.

Мы выстраиваемся в очередь возле кладовой, где хранится сбруя, и ждем воловника, наперед загадывая, кому выпадет сегодня ехать за снопами в Дедовщину, а кому на Монастырщину. Это зависит, конечно, от Льва, который скоро появится на колхозном дворе вместе с Василем Трофимовичем. Он быстро распределит нас, всегда, правда, выслушивая наши просьбы и не разъединяя друзей…

Воловник приходит заспанный и как будто даже немного ленивый, придирчиво оглядывает нашу стайку. Но потом приободряется, широко распахивает скрипучие одностворчатые ворота и начинает раздавать ярма, необидно покрикивая на нас:

— Получай — не скучай!

Мы «не скучаем», торопимся. Дотошно осматриваем каждое ярмо, чтоб все было на месте: и дужка, и заноза, и коротенькие конопляные налыгачи. Потом беремся за длинные, похожие на слеги «рубли» и сенные веревки, которыми будем увязывать на возах рожь. Здесь тоже нельзя ошибиться. Сломается где-нибудь по дороге «рубель» или лопнет сопревшая веревка, и груженный снопами доверху воз вмиг разъедется. После не оберешься с ним беды, заново укладывая и увязывая.

Ярма, «рубли» и веревки мы кладем на возы, а налыгачи держим наготове и все бегаем и бегаем за поворот к пожарке, выглядываем, не возвращаются ли из ночного волы? И вот кто-нибудь наиболее удачливый и зоркий замечает их далеко в узенькой улочке, которая упирается в луга, и кричит:

— Идут!

Мы тут же всей стайкой бежим к воловьей кошаре, взбираемся на изгородь и нетерпеливо ждем. Волы идут медленно, степенно, поднимая за собой серое облако утренней еще влажной пыли. И лишь возле кошары они убыстряют шаг, а то и вовсе пускаются бегом, завидев дежурного воловника, который наливает у колодца в длинное выдолбленное из дубовой колоды корыто воду.

Не дождавшись бригадира, мы готовы бежать в кошару, чтоб скорее разобрать волов и ехать в поле. Но тут наше внимание отвлекает гулкий, доносящийся с лугов топот, ржание и едва слышимый звук ночного колокольчика. Это возвращается домой лошадиный табун.

Забыв о волах, мы приподнимаемся на изгороди, замираем. Кони — наше вожделение и отрада! И особенно такие вот, вольные, не запряженные в телегу. Теснимый улочкой табун выносится рысью из-за поворота, грива к гриве, копыто к копыту. Его гонят два утомленных за ночь конюха верхом на самых бойких и послушных лошадях, по обыкновению, конечно, без седел, потому как на весь колхоз у нас всего лишь одно седло для жеребца Мишкаса. Все остальные седла были отданы в армию еще в самом начале войны, когда проводилась первая конная мобилизация. На Мишкасе под седлом выезжает лишь Василь Трофимович да изредка бригадиры. Тогда мы обступаем жеребца со всех сторон возле колхозной конторы, где он дожидается седока, издали, боясь подойти, любуемся блестящими застежками и галунами, с особым интересом рассматриваем удила и стремена…

Сами мы учимся ездить на лошадях, понятно, без седел и даже без поводьев. За это нам хорошо попадает и от матерей, и от конюхов, когда те заметят, как мы тайком пробираемся на луг, чтоб, схватив коня за гриву, взметнуться ему на спину и мчаться во весь опор вдоль речки… Но разве нас остановишь, разве удержишь! Что там ни говори, а кони — есть кони, кавалерия!

Работать же на лошадях нам приходится редко. Их в основном запрягают взрослые мужчины и женщины, да и то обычно для колхозной важной работы, пахоты или сенокоса на косарках. Нам же пока что доверяют лишь волов, более покладистых и спокойных.

Лошади несутся мимо нас в свой загон к точно такой же, как и у волов, дубовой колоде, уже наполненной водой. Они толкаются возле нее, жмутся друг к дружке, колокольчик на шее у старой трофейной кобылы по кличке Драбина позванивает все тише и тише, никого уже не предостерегая и не тревожа…

Иногда какой-либо жеребенок-стригунок отобьется от своей матери и подбежит к нам, бойко постукивая но земле еще молочными, чуть начинающими темнеть копытцами. Мы тут же окружаем его, начинаем кормить, кто сорванной возле изгороди травой, а кто ломтиком хлеба, немедленно извлеченным из авоськи с обедом. Первой замечает беглеца мать, призывно ржет и мчится к нему, выбравшись из самой толчеи табуна. Потом обращает внимание на наши проделки Лев, который уже, оказывается, появился на колхозном дворе.

Быстро разобравшись со взрослыми колхозниками, ожидающими наряда, он подзывает нас к себе, мельком оглядывает каждого и указывает, какого брать вола:

— Журбу!

— Савостея!

— Рубана!

Дважды нам повторять не надо — всех волов мы знаем наперечет и никогда не ошибаемся, гоняясь за ними по кошаре. Волы, чувствуя, что им предстоит впереди тяжелый трудовой день, не даются нам, норовят убежать в темные зимние сараи. Но мы все воловьи повадки хорошо изучили, и обмануть нас не так-то просто. А если какой-либо вол все-таки спрячется, то нам всегда помогут взрослые: воловники, а то и сам Лев. Последнее, на что решаются волы, так это не заступать в оглобли, когда мы их начинаем запрягать. Но и тут мы волов побеждаем, грозно пощелкиваем кнутами, басовито покрикиваем, стараясь во всем подражать взрослым:

— В оглобли! Ногу!

Волы тяжело вздыхают, подчиняются, хотя и не очень охотно, видят, конечно, какие невзрачные и малые достались им сегодня погонщики.

Лев в последний раз подходит к нам, придирчиво проверяет каждое ярмо, а то ведь иногда случается, что какой-либо мальчишка, впервые вышедший на колхозную работу, запряжет его обратного стороной, и тогда вол натрет себе холку до крови.

Но сегодня с ярмами все в порядке — Лев нами доволен. Он записывает наши фамилии в свою бригадирскую тетрадку, чтоб после, в конце дня, поставить против каждой заработанные трудодни, и отправляет нас в дорогу:

— Ну, трогайте помалу!

С шумом и суетой мы выстраиваем два обоза, наскоро прощаемся с товарищами и разъезжаемся в разные стороны. Один обоз сразу за пожаркой сворачивает в луга, чтоб ехать поближе к речке на Монастырщину, а другой мимо березняка и овцефермы движется за село в Дедовщину.

Волы вначале идут медленно, нехотя, но потом потихоньку втягиваются в работу, шаг их становится размеренным и быстрым. Хорошо смазанные колеса катятся по утренней, еще не разбитой колее легко, лишь изредка и неопасно поскрипывая на поворотах.

Всего через какие-нибудь полчаса мы подъезжаем к ржаному, раскинувшемуся до самого горизонта, до перелеска полю. Еще издали мы видим, что работа у косарей и жнецов уже в разгаре. Возле дороги лежат, дожидаясь нас, первые, туго связанные «цурками» снопы, а за косарями далеко тянутся ровные, отливающие на солнце желтизной валки.

Женщины точно так, как бабкины сестры у нас на огороде, уже успели вдоволь наговориться, обсудить все деревенские новости и теперь затевают песню. Но здесь, на колхозной работе, она поется не только для себя, но и для мужчин, которые в это время как раз ведут покос рядышком на бугорке.

Ой на гори та женци жнуть,

Ой на гори та женци жнуть, —

легко и протяжно запевают женщины и молодые незамужние девчата.

Мужчины, среди которых тоже много хороших песенников и любителей веселой артельной работы, в долгу не остаются, подхватывают песню раскатисто и мощно:

А по-пид горою,

Яром-долыною,

Козаки йдуть,

Гэй, долыною,

Гэй, широкою,

Козаки йдуть.

Секунду передохнув, женщины начинают новый куплет еще протяжней и задорней, как бы соревнуясь с мужчинами не только в работе, но и в песне:

Попэрэду Дорошэнко,

Попэрэду Дорошэнко…

Но мужчины опять не уступают, выговаривают каждое слово горделиво, с достоинством в такт своим шагам и пению хорошо наточенных кос:

Вэдэ свое вийско,

Вийско запоризько,

Хорошэнько,

Гэй, долыною,

Гэй, широкою,

Хорошэнько.

Мы приподнимаемся на возах и видим, что впереди косарей действительно идет Василий Иванович Дорошенко, наш с Тасей сосед. На фронте Василий Иванович воевал под Ленинградом, был много раз ранен и контужен, но остался жив и сохранил силу для такой вот нелегкой крестьянской работы, как жатва. Он и подзадоривает мужчин на песню…

Нам, конечно, охота посмотреть, а кто там позади (уж не Сагайдачный ли?), хотя такой фамилии у нас в селе ни у кого нет. Но цепочка косарей растянулась далеко за косогор, и мы не видим, кто ее замыкает. Да нам, признаться, и не до этого, потому что среди женских голосов, глубоких и натруженных, мы начинаем различать звонкие и по-особому задорные голоса наших сверстниц, которые помогают матерям на жатве:

Гэй, хто в лиси, озовыся!

Гэй, хто в лиси, озовыся!

Тут уж ничто не может нас удержать. Мы отзываемся, щелкаем кнутами, изо всей силы подгоняем совсем разленившихся волов.

Женщины замечают нас, распрямляются, чтоб скрутить новое перевясло, и песня постепенно затихает, словно катится куда-то дальше, за ржаное поле и перелески…

Жнецы и косари устраивают себе небольшой перерыв, заводят наш обоз на стерню и помогают грузить снопы. Дело это тоже нелегкое, и особенно для нас, мальчишек. Снопы все едва ли не выше нашего роста, тяжелые, налитые, а уложить их надо так, чтоб они не разъехались на тряской песчаной дороге. Мы, конечно, не робеем (знали ведь, зачем ехали в поле), смело беремся за снопы, тащим их к возам, укладываем первый ряд поперек кузова колоски к колоскам, потом придавливаем их несколькими снопами, положенными вдоль, и уже взбираемся по колесу и оглобле наверх, чтоб приниматься за следующий ряд. Но взрослые останавливают нас. На воз влезает какая-нибудь женщина, а мужчины со всех сторон подают ей снопы, весело подшучивая и подтрунивая. Мы же в это время караулим волов, которые то и дело норовят стронуться с места, схватить какую-либо былинку, растущую на стерне.

К нам подходят девчонки-одноклассницы, гордятся, важничают, почему-то считая, что их работа на жатве более нужная, чем наша. Лукаво поглядывая на матерей и своих старших подружек, они начинают задевать нас и вроде бы совсем безобидно просят:

— Скажи:

Шел поп

Мимо коп,

Считал копы с полу́копками:

Одна копа с полу́копком,

Вторая копа с полу́копком,

Третья копа с полу́копком…

В отличие от мужчин, мы сразу поддаемся на эту девчоночью игру, повторяем старинную смешную скороговорку. Но языки у нас вскоре начинают заплетаться, и получается какая-то несуразица:

Одна копа с колу́копком,

Вторая копа с колу́копком,

Третья копа с колу́копком…

Девчонки смеются над нами, заливаются, приседая до самой стерни. Похохатывают и девчата постарше. Теперь нам одно спасение, чтоб взрослые как можно скорее завершили возы. Мужчины, должно быть понимая наши переживания, стараются изо всех сил, забрасывают женщин, стоящих на возах, снопами. А те не торопятся, укладывают каждый сноп основательно, по нескольку раз переворачивая его и поправляя.

На погрузку всех возов уходит, наверное, больше часа, и за это время девчонки совсем измучают нас, изведут своими разговорами и приставанием. Но всему бывает конец. Мужчины подают наверх последние снопы, помогают женщинам спуститься на стерню и увязывают наши возы «рублями» и сенными веревками. Работа эта для мужчин в общем-то не тяжелая, привычная, но они стараются делать ее сегодня как никогда внимательно и аккуратно, понимая, конечно, что если на каком-либо возе снопы по дороге разъедутся, то будет нам худо…

Обоз теперь мужчины выстраивают по-своему. Вперед выводят самого опытного и покладистого вола, чтоб он задавал ритм всему движению. Мы невольно завидуем мальчишке, который будет ехать впереди, но никогда не противимся мужчинам, потому как хорошо знаем, что от первой подводы в обозе зависит многое. Девчонки на прощанье обзывают нас чумаками, кричат кому-нибудь, стараясь напугать:

— Загвоздку потерял!

Но мы уже не обращаем на это никакого внимания, нам сейчас не до игр. Негромко пощелкивая батожками, мы беремся за налыгачи и внимательно посматриваем каждый за своим возом. Волы наваливаются на ярма, идут шаг в шаг, напрягаясь и вытягиваясь под многопудовой тяжестью. Мы, как можем, помогаем им: отгоняем ветками мух и оводов, которые лезут волам в глаза и ноздри, придерживаем возы на ухабах, чутко прислушиваемся, не треснула ли где-либо ось или оглобля. Но пока вроде бы все хорошо: волы идут послушно и терпеливо, оглобли и оси целы, колеса катятся себе и катятся, размеренно шуршат по наезженной песчаной колее.

Путь наш лежит к глиняным токам и старым клуням, которые стоят на пустыре сразу за колхозным двором. Там нас уже ждут и готовятся встречать два-три старичка, специально занаряженные сегодня для укладки снопов. Завидев обоз, они поднимаются с завалинки, где до этого грелись на солнышке, и выходят к обочине. Нам не больно-то охота старичкам подчиняться, да что поделаешь: сами сложить снопы в скирды и копы мы пока что не в силах. Старички это знают и распоряжаются на токах строго и важно, то и дело покрикивая на наших заморенных волов:

— Цоб! Цабэ!

Мы безропотно выполняем все стариковские наказы, заводим каждую подводу в указанное место, а сами все поглядываем и поглядываем на высокую крытую соломой клуню, где Василь Трофимович с бригадиром первой бригады Михаилом Авксентьовичем устанавливают копную молотилку. Из клуни доносится запах застарелой половы и зерна, смешанный с запахом только что размоченной глины, которой женщины подновляют ток.

Нам пора опять ехать на поле, но мы немного хитрим, подкладываем волам по охапке травы, которой запаслись еще с утра, и забегаем на минуту в темную прохладную клуню.

Молотилка уже почти готова к работе. Василь Трофимович и Михаил Авксентьевич протирают ветошью какие-то шестеренки и валики, в последний раз проверяют, туго ли натянут брезентовый ремень, который идет от барабана к громадному колесу на улице возле конного круга. Заметив нас, Василь Трофимович отрывается от работы и, добродушно посмеиваясь, кричит из темноты:

— Ну как, будем в этом году коногонить?!

— Будем! — дружно откликаемся мы.

— А не рано ли?

— Не-ет, — подступаем мы поближе к молотилке, хотя и чувствуем, что Василь Трофимович завел весь этот разговор просто так, для того лишь, чтоб нас приободрить и обнадежить, а на самом деле коногонить будут опять ребята чуть постарше…

На Василя Трофимовича мы не обижаемся — молотилка все-таки машина сложная и обращаться с нею надо по-умному. А мы ведь народ известно какой, чего-либо и нашкодить можем… Так разгоним по кругу лошадей, что и приводной ремень слетит, и барабан заклинится.

Еще дня три мы возим на волах рожь к клуням. Старички укладывают ее в высоченные скирды, подводя их все ближе и ближе к токам.

Но вот однажды мы просыпаемся от лошадиного топота и храпа, стремглав выскакиваем со двора и видим, как по улице, низко припав к лошадиным гривам, несутся к молотилке коногоны. Впереди чаще всего Миша Борисенко, по-уличному Миталь, самый смелый и отчаянный галерский мальчишка.

Лошадей коногоны в этот день берут прямо на лугу, не дожидаясь, пока табун пригонят на колхозный двор, долго моют и чистят их возле речки, а потом так вот, во весь опор, мчатся по селу, как бы оповещая тем самым, что молотьба уже началась.

Мы долго смотрим коногонам вслед, завидуем им, торопим свои года, время, когда Василь Трофимович уже не в шутку, а всерьез доверит нам лошадей. Но года эти идут слишком медленно, не спеша, и пока что нам деваться некуда — надо идти к кошарам и запрягать волов…

Все в этот день идет вроде бы как обычно. Мы так же смазываем возы, так же спорим с воловником, так же отбиваемся в поле от девчонок. Но душой и сердцем мы уже возле молотилки, где с самого утра закипает горячая, страдная работа.

Едва только солнце поднимется над Великощимельским выгоном, над Роговкой, как Василь Трофимович подаст коногонам команду.

— Запрягайте!

Те справятся со своей задачей, с лошадьми в одну минуту. Быстро наденут хомуты, затянут супони — и вот уже четыре пары самых выносливых колхозных лошадей готовы отправиться в долгий многодневный путь по кругу.

— Ну, с богом, — чуть смешно, по-старинному скажет Василь Трофимович и резко махнет рукой, будто скомандует артиллерийским расчетам.

Мальчишки сразу прикрикнут на лошадей, и те еще в охотку, легко и неутомленно, побегут по кругу. Приводное колесо вначале вроде бы нехотя, а потом все быстрее и быстрее начнет вращаться, брезентовый ремень побежит по нему в темную глубину клуни, заставляя работать гулкий и немного таинственный для нас барабан. Возле молотилки все оживет, придет в движение.

Михаил Авксентьевич, в широких трофейных очках, подаст в барабан первый сноп, ловко разрезав перевясло ножом. Молотилка, работавшая до этого несколько минут вхолостую, сразу зарокочет натруженно и глухо, словно превозмогая себя; лошади посильнее натянут постромки и вскоре перейдут из рыси на шаг.

И вот уже из-под барабана потечет в одну сторону тоненьким ручейком зерно нового урожая, а в другую вместе с половой и пылью поползут целые вороха золотисто-желтой ржаной соломы. Две женщины в низко, по самые глаза повязанных косынках ловко подхватят их на длинные осиновые носилки и, чуть покачиваясь из стороны в сторону, понесут на улицу.

С каждым часом работа будет разгораться все сильней и неостановимой. И когда мы приедем к молотилке с первым сегодняшним обозом, на нас вначале никто даже не обратит внимания. Мы тут же воспользуемся этим: торопливо разгрузим возы, потом привяжем волов в тени возле коновязи и, опасливо поглядывая на Василя Трофимовича, побежим к лошадям. Коногоны, успевшие к этому времени накататься на дубовых слегах до головокружения, немного поважничают, но потом в общем-то охотно уступят нам место.

С трепетом и замиранием в душе возьму я вожжи из рук самого Миталя, прищелкну батожком и помчусь по кругу, стараясь догнать едущих впереди мальчишек, хотя и понимаю, что этого никогда не может случиться.

И каждый раз мне кажется, что вслед за нами мчится по кругу и июльское, уже поднявшееся высоко солнце. Оно то слепит нам глаза, то светит в выгоревшие за лето добела затылки, то отбегает вдруг в сторону, чтоб поиграться веселыми зайчиками, на мелькающем приводном колесе…

Василь Трофимович, конечно, незамедлительно обнаруживает нас на слегах, выходит из клуни весь запыленный, потный, но не ругается, а лишь внимательно наблюдает за конным кругом, должно быть прикидывая про себя, кому из нас можно будет доверить лошадей через год-два, когда нынешние коногоны окончательно окрепнут и начнут ходить на жатву наравне со взрослыми мужчинами…

Жатва и молотьба длятся недели две-три. И все эти дни мы без устали подвозим к молотилке рожь, вволю катаемся на слегах, помогаем матерям на току крутить ручные веялки и даже умудряемся во время обеда поиграть в прятки возле островерхих, похожих на крыши деревенских хат скирд.

Взрослые не очень-то нас и останавливают. Они и сами иногда делают себе передышку, собираются в кружок на ворохах зерна, смеются и подшучивают друг над дружкой, а то и затевают песню. Сил на молотьбе уже растрачено много, и их надо как-то поддерживать и обновлять…

Поля между тем потихоньку пустеют. Еще день-два и мы с радостью докладываем Василю Трофимовичу, что ехать больше на жнивье незачем — ни одного снопа там не осталось. Василь Трофимович хвалит нас за работу, велит распрягать волов и отпускает по домам.

Несколько дней мы до изнеможения купаемся в реке, играем в лапту и в «высокого дуба», лишь теперь до конца поняв, как мы все же устали за время жатвы…

Но отдых этот недолгий.

Как только умолкнет за колхозным двором молотилка, так почти в тот же вечер пройдут по селу бригадиры и, «загадывая» нашим матерям на работу, строго и серьезно накажут и нам:

— Завтра по колоски!

Слух этот тут же побежит от дома к дому, намного опережая бригадиров. Мы начнем готовить к завтрашнему дню мешки, заново искать исколотые на стерне ботинки, сговариваться друг с другом, как будем работать.

Утром мы собираемся возле школы суетливой неуправляемой оравой.

Учителя с трудом успокаивают нас, хотя и сами не очень спокойны в этот шумный, давно ожидаемый день. Одеты они совсем не по-учительски, в обыкновенные рабочие платья и какие-нибудь старенькие, изношенные туфли. Руководит всем сбором наша мать, поскольку она учительница ботаники и отвечает не только за школьные огороды, но и за такие вот походы на колхозную работу.

На поле нас встречают бригадиры. Они быстро, без особых разговоров определяют задание каждому классу и исчезают до вечера по своим бригадирским делам.

Широко рассыпавшись цепочкой по полю, мы занимаем небольшие участочки и зорко выискиваем на них колоски среди колючей, еще не примятой дождями стерни. Первые шаги даются нам легко, будто играючись, работа еще не кажется работой, мы весело шутим и перекликаемся по всему полю. Но чем дальше уходит наша цепочка от дороги, тем все заметней и заметней стихают ребячьи голоса и переклички.

Стерня больно царапает нам руки и щиколотки ног, спина начинает болеть, а по щекам и лбу скатываются первые капельки пота…

Все чаще нам приходится распрямляться, чтоб вытереть этот пот, дать хоть небольшой отдых спине, а заодно и посмотреть, далеко ли до края поля. И вдруг мы замечаем, как оттуда навстречу нам движутся, собирая колоски, совсем уже древние старики и старухи. Для другой колхозной работы они давно не пригодные, а вот по колоски вышли, хотя никто их особенно и не заставлял. Многие из них опираются на посошки и палочки, но идут споро, почти не разгибаясь, за долгую жизнь привыкшие к любой самой тяжелой работе…

Равняясь на них, мы тоже начинаем идти побыстрее, попроворней, приноравливаемся к колючей стерне, терпим и боль, и жару, которая становится к полудню, казалось бы, совсем нестерпимой.

Мешки наши наполняются, бугрятся, и вскоре мы относим их к дороге и ссыпаем в общий, все поднимающийся над стерней ворох.

Со стариками и старухами мы встречаемся где-нибудь на середине поля, на пригорке.

Они останавливаются, пристально смотрят на нас, стараясь распознать, чьи мы, кому из их сверстников доводимся внуками, а то и правнуками. От этих ласковых, но чуточку завистливых взглядов нам становится немного не по себе, боязно и почему-то совестливо, и мы готовы убежать в какой-нибудь перелесок или лощинку возле дороги. Но старики и старухи удерживают нас, просят:

— Давайте еще разок пройдем, внучата.

С бригадиром или даже с учителем мы могли бы поспорить, доказывая, что все колоски за нами собраны, но перед стариками и старухами робеем и опять послушно рассыпаемся цепочкой. Колосок к колоску, и к краю жнивья мы набираем их еще по целому мешку…

Старички еще пристальней смотрят на нас и не то журят, не то хвалят:

— Вот так, ребятки…

Вечером Лев присылает на поле несколько пароконных подвод, на которых стоят высокие, плетенные из ивовых прутьев кузова. Мы дружно загружаем их колосками и всей гурьбой сопровождаем до самого колхозного двора, до глиняных токов.

Спустя неделю, когда мы соберем колоски на всех полях, мужчины перемолотят их цепами в клуне, женщины зерно отколосуют, перевеют на ветру и ссыплют пудовыми «мерками» в мешки.

Потом эти мешки перевезут в громадный, крытый железом, амбар, который стоит рядом с сельсоветом. Уже готовясь в школу, мы и раз, и другой заглянем в его широкие просторные засеки, и как радостно нам будет думать, что там рядом с другими зернами лежат и наши, вымолоченные из колосков…

А когда в колхозном клубе соберутся взрослые, чтоб отпраздновать окончание жатвы, то нам покажется, что среди их разговоров, веселья и песен хорошо различимы и наши, пусть тоненькие, но твердые детские голоса.

Ой у поли витэр вие,

А жыто половие…

* * *

Летние дни, хоть и длинные, но бегут быстро, незаметно. Не успеешь оглянуться, а уже август, уже опять пора думать о школе, готовить книги, тетрадки. Год от года мы все взрослеем, все больше и больше помогаем матерям по хозяйству и в колхозе, все дальше уходит от нас война, все реже встречаются ее следы…

Сосновыми иголками и дубовыми листьями давно засыпаны в Малых горах окопы, давно исчезли из колодезного журавля танковые гусеницы, давно не сидят в городе на железнодорожном мосту нищие. На нашей улице один за другим появились новые добротные дома под железом и шифером взамен старых, порушенных войною. В городе построена новая железнодорожная станция, новая водокачка…

Многое, кажется, забыто из того послевоенного времени, многое ушло в далекое безвозвратное прошлое… Но каждый раз, когда мы приезжаем с детьми в родное село, мы водим их и на старые окопы, и к братской могиле на кладбище, и в город к железнодорожному мосту, показываем в деревенском клубе фотографии ста четырех человек, не вернувшихся с войны.

А зимними холодными вечерами мы собираемся в нашем обновленном доме, садимся за стол и поем из старых, бережно хранимых тетрадей песни и частушки. Дети внимательно, не перебивая, слушают нас, и мы радуемся этому их вниманию.

Мы рассказываем о нашем послевоенном детстве, о том, как мы учились, росли, чтоб они все это тоже знали, помнили и после, через многие годы, передали своим детям…

Венец терновый

Петровна говорит, будто у Манечки с головой что-то не ладится. Только неправда все это. Манечка ведь жизнь свою всю до капельки помнит, а с больной головой разве возможно такое.

Любовь у Манечки с Федей была какая-то странная. Придет Федя вечером, на гармошке возле окна заиграет, ждет Манечку. А она не куражится, не мучает парня, выскочит к нему в ту же минуту.

Сидят они на лавочке под калиною, слово сказать друг другу боятся, вздохнуть боятся. Гармошка только вздыхает, да листья на калине шепчутся.

Посадил калину отец в тот день, когда родилась Манечка. Росли они наперегонки. То Манечка обгонит калину, то калина перерастет ее.

Федя так и звал Манечку «калинушка моя красная».

Посидят они с Федей под калиною, а потом к речке пойдут. В лодке рыбацкой плывут куда-нибудь далеко. Манечка веслом правит, а Федя чуть слышно на гармошке играет. И поют на два голоса.

Домой вернутся — уже светать начинает. Мать поругает Манечку, но больше шутя, а отец, так вовсе ничего не скажет. Любили они ее, потому что одна Манечка у них. Родилась, когда уже пожилыми были.

А она решить никак не могла, кого больше любит: отца, мать или Федю.

Как начнет о матери думать, так сразу почему-то зима представляется. Рядна они с матерью стирают, приданое Манечки. Сначала в жлукте их вываривают. Мать рядна складывает, пеплом пересыпает, а Манечка воду горячую из хаты носит да камни в печи раскалены. Интересно…

А после они еще на речку едут. Рядна прополоскать надо. Топором прорубь сделают, лед в сторону поотбрасывают, потом рукавицы снимут — и за работу. Руки от студеной воды вначале прямо немеют, плакать хочется, а после разогреются, отойдут и хоть бы что, только красные, словно раки вареные.

Рядна они с матерью прополощут, о лед побьют, ногами потопчут, еще раз прополощут и выкручивать примутся. Мать держит рядно с одной стороны, Манечка — с другой. Оно на змею огромную становится похожим. Только не страшно ее ничуть. Манечка смеется, ногой на змею наступит и дальше выкручивает, чтобы вода из середины выжалась. Вода выжимается и тут же замерзает и на льду, и на сапогах, и даже на юбке.

Дома они развешивают рядна на жердях, на воротах и на веревке, которую отец специально для этого протянул между хатой и сараем.

А назавтра рядна надо катать рубелем и каталкой. Манечка внесет их в хату. Рядна звенят, негнущиеся, холодные. Манечка катает их. В хате натоплено, жарко и речкою пахнет…

И если об отце Манечка думает, так тоже почему-то зима вспоминается, и тоже работа.

Еще с вечера отец говорит, что завтра они с Манечкой в лес по дрова поедут. Манечка готовится. Рукавицы на ночь в печурку положит. И все волнуется — хоть бы не проспать, хоть бы проснуться вместе с отцом, а то он может еще и не разбудить — пожалеет. Только ни разу Манечка не проспала. Как начнет отец сапоги обувать, так и она уже тут как тут, водой студеной умывается.

Поедят они сала, на сковородке поджаренного, картошки с капустою и огурцами — и на мороз. Морда у коня вся в инее, как мукою обсыпанная. Манечка вытрет ее рукавицей, заулыбается. А отец тем временем сено на санях раскладывает, чтоб сидеть поудобней. Конь оглядывается. Хочется ему, наверное, сена пожевать. Да некогда.

Манечка усаживается на сене, смотрит, как убегает дорога, и так радостно становится у нее на сердце. Сани поскрипывают на морозе, покачиваются, пахнет сеном, лошадью, а еще дымом, который серебряным столбом поднимается над каждой хатой.

По дороге им обязательно встретится старый Корней. Он еще издалека крикнет:

— Куда красавицу везешь, Антонович?

— В лес, — улыбнется отец. — Мачеха приказала.

— Завози ко мне!

— Не велено, — ответит отец.

А Манечка зардеется, закутает лицо платком и спрячется за отцовскую спину.

Но вот начинается лес. На ветках шапками снег лежит. Кажется, зайцы пушистые уселись и замерли. Манечка соскакивает с саней, подходит к маленькой сосенке, снимает рукавицу и осторожно кладет руку на пушистого зайца. И тут же отдергивает ее — внутри что-то чуть слышно стучит…

Снега нет только на сухостоях. Запрокинет Манечка голову и идет между рядами, вглядывается — не промелькнут ли где голые ветки. Особенно пристально смотрит она на полянах — сухостои там встречаются чаще всего. Найдет Манечка одну и крикнет:

— Тато-о-о!

— Иду-у! — отзовется отец.

Вскоре он, и правда, появится, только но с той совсем стороны, откуда ожидала его Манечка. Топор из-за пояса достанет, тюкнет несколько раз по стволу:

— Живая еще.

Оказывается, Манечка не заметила на самой верхушке зеленый пучок, припорошенный снегом. А стукнул отец, снег осыпался, вот и ясно стало, что живая еще сосна, что есть еще у нее надежда какая-то. Только бы дожить до весны…

Дома Манечка обедать не садится, а скорей на печь, ноги на горячий черень поставит и все ей чудится, будто сосны шумят. А то вовсе и не сосны, то кот Ильюша луком, на жердочке развешенным, шуршит…

А про Федю начнет Манечка думать, так чаще всего его гармонь вспоминается да калина красная. Гармонистом Федя был лучшим в деревне. Все по свадьбам играл. Бывало, зайдет за Манечкой. Гармошка через плечо.

— Пошли, — скажет, — приглашают нас.

— Пошли, — ответит Манечка.

Платье свое самое лучшее наденет, ленты атласные в косы заплетет, и пойдут они с Федей. Бабы из окон станут выглядывать, думают, может, жених с невестою. И не ошибаются почти…

Так и не могла Манечка решить, кого же больше любит: отца, мать или Федю. А теперь Манечке этого и совсем не решить, потому что нет их… Отец с матерью перед самой войной умерли, а Федя неизвестно где…

Началась война, его вместе с другими ребятами в солдаты забрали. Вначале письма писал. Манечка до сих пор их в сундуке хранит. В одном написано: «Ты не бойся, Манечка, меня не убьют. Ты себя жалей, по холоду зря не бегай». И еще про калину. Будто сидит он на войне под калиною и письмо пишет. А калина точь-в-точь такая, как у Манечки под окном. И снегири на ней, птицы перелетные…

Но потом Федя перестал писать. Домой тоже ни одного письма не пришло. Манечка у матери его узнавала.

Вскоре немцы в деревне появились. Вместо председателя сельсовета старосту назначили и полицейских. Молодежь немцы на работу гоняли: дороги от снега расчищать, траншеи рыть. Намерзнется Манечка за день, наслушается немецкой ругани, вечером придет домой и плачет. Федю вспоминает…

А потом Манечку вместе с Петровной в Германию забрали. Там, говорят, у нее что-то и случилось с головой. Но Манечка не верит этому. Работали они с Петровной у одного немца при доме. Работа не тяжелая: обед готовили, за скотиной ухаживали. Выдумывает Петровна, будто у Манечки все от побоев произошло. И врач, который осматривал Манечку, когда наши пришли, тоже выдумывает. Ничего у нее не болит. А что Манечка на приеме пританцовывать вдруг начала да спела для врача:

Ой, барыня, шита-брита,

Любил барыню Никита…

Так мало ли чего не бывает. Хотя, может быть, и это еще все неправда. Чего бы Манечке пританцовывать?! Она бы лучше у врача про Федю что-нибудь спросила. Может, видел где…

От пенсии, которую ей после войны учитель Иван Сергеевич выхлопотал, Манечка тоже отказывалась. Люди постарше ее и то без пенсии обходятся. Но Иван Сергеевич уговорил. Противиться было как-то неудобно, еще подумает что-нибудь нехорошее. Он ведь в молодости ухаживать за Манечкой пробовал, к дому несколько раз приходил, только она отказала ему. Не надо, мол, Федя обидится. Иван Сергеевич послушался, человек он понимающий, отзывчивый. А теперь вот снова заходит часто. То дров нарубит, то воды принесет. Манечка, правда, отговаривает. Но он не слушается, беда прямо…

* * *

Манечка проснулась и никак не может понять: то ли день уже настал, то ли ночь еще… Но, кажется, день, потому что сквозь замерзшее окно пробивается капелька света.

— Ку-ка-ре-ку! — кричит соседский петух.

— Ку-ка-реку… — отвечает ему Манечка.

Она выходит на улицу, а там, и правда, уже день, ребятишки в школу бегут. Увидели Манечку, остановились, просят:

— Станцуй, Манечка.

— А-а… — отмахивается она. — Не буду.

— Ну, станцуй, станцуй…

Манечка смотрит на ребятишек — носы у них красные от мороза, как морковки.

— Ладно, — соглашается она, — станцую. — И начинает притопывать на снегу:

Ой, барыня, шита-брита,

Любил барыню Никита…

Ребятишки смеются, подзадоривают ее:

— Давай, Манечка, давай!

— Хватит, — переводит она дух. — Станцевала немножко и хватит.

— Ну что же ты! — возмущаются ребятишки.

— Гиля, отсюда, гиля! — сердится Манечка.

Но ребятишки и сами уже убегают. Увидели, наверное, что Иван Сергеевич в конце улицы идет. Он не даст Манечку в обиду.

— Как живешь, Манечка? — спрашивает Иван Сергеевич.

— Хорошо живу, — отвечает она. — Калоши себе новые купила. Только забыла их обуть сегодня.

— Ничего, — успокаивает ее Иван Сергеевич. — Завтра обуешь. Дрова у тебя нарубанные есть еще?

— Не знаю, — пожимает плечами Манечка. — А зачем они? Тепло ведь.

Иван Сергеевич вздыхает, перекладывает портфель из одной руки в другую, прощается с Манечкой:

— Звонок скоро. Пойду я…

А Манечка хотела еще ему про сон рассказать, который ночью приснился. Ну да ничего, Петровне расскажет. Она сны разгадывать умеет.

Манечка перебежала улицу, стучится в дверь.

— Кто там? — спрашивает Петровна.

— Я, — отвечает Манечка. — Как живы-здоровы? Здравствуйте.

— Здравствуй. Слава богу, живем помаленьку.

— А я смотрю, — заговорила дальше Манечка, — вы уже затопили. Дай, думаю, забегу, картошки помогу чистить или еще чего… К Грицьковым хотела, но они обиду на меня имеют: ягоды у них в прошлом году воровала…

— Помоги, Манечка, помоги, — перебивает ее Петровна. Манечка садится на табурет, берет в руки нож.

— Сон мне сегодня приснился, — начинает она. — Будто идем мы с Федей по деревне, а навстречу конь, красный такой.

— К морозу, наверное, — пробует разгадать Петровна.

— Нот и я думаю, что к морозу. К чему бы иначе? А еще рассказывают, будто страшный суд скоро настанет. Кто грешен, тот будет в огне гореть. Я так боюсь, так боюсь. Вдруг и за мной грех какой-нибудь числится!

— Все мы грешны, Манечка, — говорит Петровна. — Все.

— И учитель Иван Сергеевич грешен?

— Понятно, грешен. Каждый человек грешен. Кто больше, кто меньше.

Манечка задумалась и не заметила, как картошину всю изрезала, прямо неудобно.

А Петровна дальше продолжает:

— Только зря ты волнуешься. Может, еще и не будет того суда.

— Нет, будет. Точно будет. Люди верные рассказывали и число называли, да я забыла.

Петровна в магазин собирается идти. Сахар у нее весь вышел, Манечка с Васей остается, внуком Петровны пятилетним.

— Станцуй, Манечка, — просит ее Вася.

Чего б и не станцевать Манечке? На морозе танцевала, а в тепле так и совсем можно. Да еще для Васи. Манечка кружится по полу, припевку поет:

Ой, барыня, шита-брита,

Любил барыню Никита…

А Вася в ладоши хлопает, смеется, довольный.

Наконец запыхались они, на диване самодельном отдохнуть присели. Манечка спрашивает у Васи:

— Суд страшный когда будет, не знаешь?

— А зачем он? — удивляется Вася.

Манечка даже растерялась:

— Как зачем?

А потом подумала, может, и правда, не нужно никакого суда… Надо будет у Ивана Сергеевича спросить.

Она сразу в школу засобиралась. Но тут Петровна пришла, суп из печки достала, завтракать начали. Манечка Васю похвалила:

— Понятливый такой. Учителем станет.

— Даст бог здоровье, — отозвалась Петровна. — Станет.

— Лишь бы грехов не было. Правда? — спросила Манечка.

— Правда. Только откуда грехи у него? Малый еще.

— Да я знаю, — согласилась Манечка. — У детей грехов не бывает.

Петровна ничего на это не ответила, каждому молока по чашке налила.

Манечка молоко по-своему ест. Выльет его в миску, накрошит туда хлеба — сытней получается. Отец когда-то научил. Вот и сейчас она так сделала. Вася увидел, чашку свою в сторону отставил и ложку у Петровны затребовал. Смешной такой. Действительно, откуда у него грехи?

Поели они с Васей молока, Манечка поднялась, поблагодарила Петровну:

— Пойду я. С людьми надо верными встретиться. Говорят, Федю на станции видели…

— Иди помалу, — не стала ее задерживать Петровна. — Может, и правда…

Вышла Манечка на улицу, а там солнце зимнее — прямо глаза слепит. Вода с крыш капает. Жалко даже, что в хате все утро просидела.

Возле магазина подводы какие-то стоят. На них мешки с зерном. Должно быть, мужики на мельницу едут. Надо у них про Федю спросить. Может, знают что…

Манечка зашла в магазин. Но мужики делом заняты: выпивают на дорогу. Тревожить вроде бы неудобно. Она к продавщице обратилась и давай материал на платье выбирать. Вдруг Федя приедет, а у нее платье старое. Некрасиво получится… Больше всего Манечке нравится синий с цветами разными да ягодами, на калину похожими. Но брать его рискованно, вдруг полиняет сразу. А другого подходящего нет. Разве что светлый в горошинку, так ведь грязнится быстро. Подождать надо. Может, завезут что новое. Да и денег Манечка с собой не захватила…

А мужики тем временем уже поднялись, на выход идут.

Впереди Тихон Еременко. Манечка спросила у него:

— На станции не будете сегодня?

— Будем, — ответил Тихон. — А что?

— Да Федю там видели… Скажите, пусть домой идет.

— Скажем, — пообещал Тихон. — Ты не волнуйся.

Мужики развернули лошадей, выехали на улицу, приглашают Манечку.

— Садись, подвезем. Куда тебе?

— В школу я, — ответила Манечка.

— Ну, тогда по дороге. Залезай!

Взобралась Манечка на мешки. Хотела было сразу сон свой мужикам рассказать, разговор с Петровной передать. Но потом на лошадей как-то засмотрелась, на хаты и забыла. А сани поскрипывают, покачиваются. Точно так, как в детстве, когда по дрова с отцом ездила…

Не успела Манечка оглянуться, а уже и школа рядом. Тихон коня остановил. Манечка на землю спрыгнула, мужикам еще раз про Федю наказала — и в школу. Вначале под окнами прошла, определить решила, в каком классе Иван Сергеевич занимается. Потом в коридор заглянула. Возле двери, из-за которой голос Ивана Сергеевича доносится, остановилась. В щелку видно все. Мальчонка, который утром станцевать Манечку просил, урок отвечает. Манечка прислушалась.

Мальчонка про девчушку какую-то рассказывает. Как будто сидит она ночью у окна. На небе звезды горят, месяц светит. Девчонка птицей улететь куда-нибудь далеко-далеко хочет.

Иван Сергеевич внимательно ученика выслушал и четверку поставил. Манечка удивилась. Стало быть, не все правильно ученик про ту девчонку рассказывал, а может, нарочно скрыл что… Узнать бы надо…

Больше Иван Сергеевич никого не вызывал. Сам начал детям о каком-то писателе рассказывать. Из толстой книги все стихи читал. Манечка даже запомнила один, самый легенький про мальчика-сударика, про дядюшку Якова. А стишок про бога и про судью, который Иван Сергеевич на память рассказывал, не запомнила. Длинный очень…

Наконец звонок прозвенел. Иван Сергеевич из класса вышел, увидел Манечку, поинтересовался:

— Чего тебе, Манечка? А?

— Разговор важный есть, — ответила она.

— Тогда подожди. Я оденусь.

Иван Сергеевич в учительскую заторопился, а Манечка во двор вышла. Там ученики с горки катаются. Она тоже разбежалась и с мальчишкой, который только что Ивану Сергеевичу отвечал, почти до самого края ехала. Потом они вдвоем назад на горку взбирались. Мальчишка Манечку станцевать попросил. Но она отказалась, расспрашивать его стала, что он про ту девчонку скрыл. Мальчишка удивился:

— Ничего я не скрыл.

— А почему Иван Сергеевич четверку поставил?

— А, — снова разбежался мальчишка. — Не знал, зачем она улететь хотела.

Манечка побежать за ним вслед постеснялась, Иван Сергеевич на крыльцо вышел, окликнул ее.

Манечка мальчишку оставила, пошла за Иваном Сергеевичем. Возле калитки портфель у него попросила. Иван Сергеевич отдал.

Идут они по улице, Манечка здоровается со всеми, поясняет:

— Из школы иду. Немецкий учила.

Встречные хвалят Манечку. О здоровье спрашивают.

— Ничего, — говорит Манечка. — Жива-здорова.

И дальше хвалится:

— Федя сегодня приедет.

— Дай бог, конечно, — отвечают ей.

Один только Иван Сергеевич молчит. Ждет, наверное, когда Манечка разговор начнет с ним вести. А она никак не придумает, о чем его вначале спросить, о страшном суде, о Феде или о девочке. Наконец решила, что лучше всего о девочке. Но так и не спросила. Пес на них напал. Манечка давно его знает. Противнющий такой, все время пристает.

— Пошел вон, немчура! — кричит на него Манечка.

А нес все наседает и наседает. Откуда только берутся такие?! Пришлось Ивану Сергеевичу прикрикнуть на него. Пес сразу на огороды убежал. Испугался. Манечка радуется:

— Попало?!

А Иван Сергеевич уже вопрос ей задает:

— Так что там у тебя за разговор?

— Да так, — махнула рукой Манечка. — Спросить хотела. Страшный суд будет или нет?

Иван Сергеевич помолчал немного, потом вздохнул и обстоятельно так ответил:

— Будет, Манечка. Обязательно будет!

— А числа не знаете? — допытывалась она дальше.

— Не знаю. А зачем тебе?

— Схорониться хочу. Земля в тот день, говорят, кровью покроется. Кто грешен, в огне гореть будет. Вы не боитесь?

— Боюсь.

Манечка не поверила. Чего это Ивану Сергеевичу бояться. Мужчина ведь…

Дома Иван Сергеевич Манечку борщом накормил. Наваристый борщ и помидором пахнет. А после еще картошкой жареной с соленым огурцом.

Манечка сон Ивану Сергеевичу рассказала. Тому понравилось. К радости, говорит, такие сны бывают, к счастью. А про девчонку Манечка опять не расспросила. Некогда было. Они до самого вечера с Иваном Сергеевичем телевизор смотрели. Там все время лес показывали, море…

* * *

От Ивана Сергеевича Манечка вышла, когда уже темнеть начало. Зимою день короткий, не успеет солнце выглянуть, насмотреться на свет божий, как и спать пора.

Но спать Манечке не хочется. Вдруг этой ночью сон какой-нибудь нехороший приснится. Такой, что даже Иван Сергеевич не отгадает…

Манечка опять к Петровне решила зайти. У нее по вечерам соседки собираются. Телевизор смотрят, о семейной жизни говорят, о хозяйстве. Манечке слушать их нравится.

Петровна дверь Манечке открыла, приглашает:

— Заходи.

Манечка с соседками поздоровалась, место себе возле печки выбрала и сразу рассказывать начала, как Иван Сергеевич ее от пса оборонил.

Соседки головами покачали и снова о своем. Говорят, и вчера похожее рассказывала. Манечка не обижается. Может, и правда, рассказывала да забыла.

Она Васю к себе подозвала, стала песне его одной учить, где про полюшко-поле поется, про героев красных. Песню эту когда-то Федя очень любил.

Хотела она Васе еще стишок рассказать:

Мальчик-сударик,

Купи букварик.

Но тут Петровна к ним подошла. Оказывается, Васе уже спать надо. Он попрощался с Манечкой, просил завтра приходить. Манечка пообещала:

— Ладно, приду. На санках будем кататься.

Когда погода хорошая, они часто с Васей катаются. Саночки у него легенькие, бесшумные. Считай, сами бегут. Вася раскраснеется, подгоняет Манечку. Но Петровна им подолгу гулять не разрешает. Холодно. Оно и верно, не май месяц.

Вот летом другое дело. Они с Васей в детский сад ходят. Там качелей много. Манечка усадит Васю на досточку и качает. А потом они обедают за длинным столом под грушею. Кашу едят, молоко пьют.

Летом у Манечки жизнь совсем другая. С самого утра другая. Проснется она и не надо гадать, то ли день настал, то ли ночь еще. Ясное дело, что день. На улице хозяйки гомонят, коров выгнали, пастуха поджидают, новостями, которые за ночь в селе случились, делятся. Манечка тоже на улицу выйдет. С хворостинкой на лавочке усядется, будто и ее корова муражок грызет, о вербу возле Грицьковых чешется.

А иной раз Манечка череду до самой реки провожать вздумает. Посмотреть ей захочется, как коровы на тот берег переплывать будут. Сядет она в стороне на травку и глядит. Коровы сонные еще, ленивые подойдут к речке и остановятся. Не хочется им, наверное, в воду залезать, холодная. Но пастухи припугнут их, закричат, коровы на берег оглянутся и поплывут. А за ними пастухи на лодке переправляться станут. Один веслом правит, а другой за стадом следит. Особенно за телками, которые с мамашами своими поодаль плывут. Может, за уши которого вовремя ухватить надо…

Переплывет стадо, а Манечка домой не торопится. Скоро рыбаки возвращаться будут. Тоже поглядеть интересно. У которых сети, те сразу к берегу пристанут, а которые с дорожками, тем после череды как раз потягать время: щуки встревожились, поживу в мутной воде ищут.

Мужчины Манечке рыбешек дают. Но она всегда их назад в воду выпускает. Пусть к морю плывут.

Летом праздников всяких много. Троица, например. Манечка хату свою любит в этот день украшать. На стенках ветки липовые и кленовые поразвешивает, на подоконниках мяту с любистком расставит, пол, только что вымытый, царь-зельем устелет, потом присядет. И вдруг голова у нее от запахов закружится…

Выйдет Манечка на улицу. Калину цветами бумажными украшать станет. Женщины говорят, мол, не положено на троицу цветы бумажные развешивать. Но Манечка не слушает их. Уберет калину до самой верхушки…

Еще Благовещенье Манечке очень нравится. Аист всегда прилетает, и тано́к раньше водили. Соберется молодежь в конце села, за руки все возьмутся и бегом по улицам, весну встречают, песни ей разные поют.

И еще Манечке летом многое нравится. И как сено косят, и как рожь жнут, и как свадьбы справляют.

Пока Манечка о лете думала, соседки уж расходиться начали. Пора, конечно. Время позднее. Петровне, может быть, еще по хозяйству что сделать надо. Манечка тоже засобиралась. Но Петровна на минуту задержала ее.

— Ночевать оставайся. У тебя холодно, наверное.

— Спасибо, — ответила Манечка. — Нельзя мне.

— Почему?

— Федя сегодня должен приехать. Иван Сергеевич говорит, сон к этому…

— Все может быть, — вздохнула Петровна. — Я сны плохо разгадываю…

Манечка распрощалась с Петровной, вышла на улицу. Огляделась, не видно ли Феди? Вроде бы не видно. А может, он уже возле дома ее ждет. Манечка стала ругать себя. Что это она зашла к Петровне и сидит! Да еще и ключ в условленном месте не оставила…

Но Феди возле дома не было. Должно быть, задерживается где-нибудь в дороге. Манечка на лавочке под калиною присела. Подождать решила Федю на улице. А то вдруг он мимо пройдет. Давно ведь не был в селе…

Калина за последние годы разрослась вокруг хаты. Весною от белого цвета, а осенью от ягод красных даже окон не видно. За ягодами к Манечке многие ходят. Они от болезней разных помогают. Иван Сергеевич и то просит иногда сорвать веточку. Сердце, говорит, у него стало болеть.

Но все равно ягоды еще остаются. Зимою птицы их прилетают поклевать, снегири красногрудые. Манечка их не гонит. Странные они какие-то: не к теплу летят, не к лету жаркому, а к морозам жгучим. Пусть клюют. Может, у них тоже какие болезни бывают…

Сидеть Манечке одной совсем не страшно. Ночь ясной выдалась. На небе звезды горят, месяц светит. Манечке девчушка почему-то вспомнилась. Она, наверное, от ожидания чего-нибудь неизведанного улететь хотела. А мальчишка и не знал. Надо будет завтра сказать ему, чтобы не переживал зря. Манечка тоже улетит, если захочет. Что тут особенного?

А Феди все нет и нет. Где он там замешкался? Манечка в кожухе, в шерстяных рукавицах, которые ей Петровна в прошлом году сплела, и то замерзла. А как он там по ветру да по холоду в одной шинели ходит?!

Манечка уже хотела было идти Федю встречать. Но вдруг ее Иван Сергеевич окликнул (должно быть, из библиотеки возвращается), начал в дом приглашать.

— Пойдем, — говорит, — а то замерзнешь.

— Ага, — согласилась Манечка. — Пойдем.

В доме Иван Сергеевич растопил печку, нагрел чаю. Но сам пить отказался, достал из портфеля книжку и принялся читать для Манечки вначале про женщину одну, а потом про царевну и ее сына, которых в бочонок засмолили и в море бросили. Манечка расстроилась прямо. Чего только в жизни не бывает! Может быть, и Федя вот так где-нибудь на острове живет…

Манечка задумалась обо всем этом и не расслышала, чем история с царевной закончилась. Жалко! А Иван Сергеевич уже домой собирается. Что-то он рано сегодня! В иные дни он часов до двенадцати сидит, то читают они что-нибудь, то разговаривают о многом, Федю вспоминают. Ну да, может, нездоровится Ивану Сергеевичу или жена наказала пораньше домой прийти.

Манечка провела Ивана Сергеевича на улицу, а когда вернулась в хату, удивилась. Оказывается, Федя уже дома, сидит за столом, на гармошке играет. А они с Иваном Сергеевичем и не заметили его. Манечка поздоровалась с Федей, пожурила немного:

— Что это ты задержался так?

— Ничего я не задержался, — перестал играть Федя. — Как только отвоевали, так сразу домой.

Манечка кинулась подогревать чай, но Федя остановил ее:

— Не беспокойся особенно. К матери моей сейчас пойдем.

— Так умерла она ведь, — попробовала отговаривать Манечка. — Я и на похоронах была.

— Что ты, — перебил ее Федя. — И отец жив и мать. Ожидают нас. Собирайся.

Манечке неловко стало. Перепутала она все. В тот день, наверное, совсем другая старуха умерла.

Манечка ленты начала из сундука доставать, ботинки на высоких каблуках, а сама спрашивает у Феди:

— Страшный суд будет? Как ты думаешь?

Федя помедлил немного, а потом отвечает:

— Не будет, Манечка.

— Почему это? — удивилась она. — А Иван Сергеевич говорит, что будет.

— Ошибается он. Судить ведь некому.

Манечка согласилась с Федей:

— Вот и я говорю. Грешные все, еще присудят неправильно. Разве что Васю назначить или девчушку, которая улететь хотела.

Федя ничего Манечке на это не ответил. Гармошку снова взял. Вначале песни все самые лучшие сыграл, а потом попросил вдруг:

— Станцуй, Манечка. Станцуй…

— Ботинки у меня старые, — стала отказываться она.

— А ты потихоньку. Станцуй!

— Не хочется.

Но Федя снова попросил ее.

— Станцуй, Манечка. Не бойся!

Ой, барыня, шита-брита…

Петька

Место для аэродрома Петька выбирал очень долго. Вначале он решил, что самолет может сесть прямо на улицу возле сельсовета. Но потом передумал. Ведь самолет мог зацепиться крылом за дерево или хату.

Не понравился Петьке и пустырь около колхозной клуни. Там валяется много всякого мусора: старые калоши, склянки. К самолету близко не подойдешь — можно порезать ногу.

Тогда Петька пробрался огородами на луг. Места здесь сколько хочешь. И ничто не мешает.

Петька отмерил шагами пять раз по двенадцать в ширину и десять раз по двенадцать в длину. Он отмерил бы и больше, но умеет считать только до двенадцати.

После этого Петька собрал и вынес с аэродрома палки, повырывал кое-где траву, позатаптывал коровьи следы. По углам аэродрома он воткнул четыре лозины, чтобы самолету было видно, куда садиться.

Оставалось только засыпать песком небольшую яму да прогнать ворону, которая все время хотела сесть на лугу и могла помешать самолету.

Яму Петька засыпал быстро. Он наносил от речки картузом песка, утрамбовал его ногами, прикрыл сверху травой. Правда, были еще и другие ямы, но Петька решил, что они маленькие и самолету ничего не сделают.

В ворону Петька запустил камнем, который нашел на берегу. Но не попал.

Ворона поднялась, покружила немного над речкою и снова села на аэродром. Петька разозлился, схватил палку, закричал, заулюлюкал и побежал за вороной следом. На этот раз она испугалась и улетела совсем.

Теперь все было готово. Петька сел под кустом лозы и стал ждать.

Самолетом должен прилететь Петькин отец. Маруся рассказывала, что на фронте он был летчиком. Петька верит, что отец жив. Его ведь не убило. Он всего лишь пропал без вести. А значит, может вернуться…

Сегодня отец должен прилететь обязательно. Вчера Петьке об этом сказала Маруся. Она разбудила его очень рано:

— Вставай. Пойдем.

Петьке вставать не хотелось. Он начал уже было плакать, по вдруг вспомнил, как плакал вечером, когда просил Марусю взять его с собой по колоски, и слез с полика.

Маруся налила ему полную кружку молока, дала кусок хлеба и сказала:

— Молока пей побольше, а хлеба кусай поменьше.

Петька сам это знал, но все равно ему хотелось кусануть сразу полкуска, иначе ведь не наешься. Петька спрятался от Маруси за печкой. Вначале съел хлеб, потом, почти не отрываясь от кружки, выпил молоко. Маруся отыскала его слишком поздно. Она лишь покачала головой:

— Сразу видно, что без матери растет. Неслух.

Матери Петька не знает совсем. Маруся рассказывала, что ее убило, когда фронт уже шел назад. Она с Марусей и Петькой перебегала из хаты в окоп. Пуля попала матери прямо в голову. Марусе обожгло щеку. А Петьке совсем ничего. Он лишь сильно ударился, когда мать падала на землю.

Дед Иван в это время прятался с коровой в березняке. Когда он вернулся, Маруся и Петька сидели возле матери и плакали. Их утешала женщина в военной форме. Она дала Петьке блестящую ложку, а сама перевязывала Марусе рану и тоже плакала.

Маруся все это помнит, потому что она на четыре года старше Петьки. Она даже немного помнит отца. А Петька не видел отца ни разу. Он родился, когда тот уже был на фронте.

— Вот приедет отец, — ругалась дальше Маруся, — я ему все расскажу.

— А когда он приедет? — спросил Петька.

— Завтра. Будешь ты знать…

Петька хотел юркнуть из хаты, побежать к тете Анюте или на поле к деду Ивану и рассказать, что завтра приедет отец. По колоски ему идти расхотелось.

Но Маруся схватила его за рукав:

— Куда ты?

— За мешками, — соврал Петька.

— Я сама.

Петька вернулся, сел на лавку, достал Марусину книжку, где нарисован самолет. Не «стрекоза», конечно, которая пролетает над их селом каждый день, а настоящий самолет, на котором и прилетит Петькин отец.

И вдруг Петька испугался. Что же он сидит?! Завтра отец прилетает, а у него нет даже аэродрома.

Петька хотел второй раз убежать от Маруси, но было поздно. Она уже несла из сарая мешки.

Собирать колоски вышла вся школа. Бригадир расставил учеников в ряд, показал, куда сносить колоски, и уехал.

Маруся и Петька оказались с самого краю. Колоски они собирали в мешок, который таскали за собой. Наполнялся он медленно. Колоски маленькие, зерна в них почти нет.

Вскоре у Петьки начала болеть спина. Он пожаловался Марусе. Та отправила его посидеть под кустиком.

Петька ушел, примостился в тени, начал выискивать в колосках зерна. Убегать еще раз он побоялся. Вдруг Маруся правда обо всем расскажет отцу.

Петька собирал зерна на ладошке, пробовал жевать, но есть все равно хотелось. Обедать еще рано. Бутылка молока, которую Маруся взяла из дому, закопана в земле. А хлеб она носит с собою. Надо терпеть.

Ладно, решил Петька, сегодня он потерпит, а завтра отец привезет много хлеба и даже сахара.

Петька всего один раз ел настоящий сахар. Его привезла тетя Анюта из Германии. Маруся насыпала Петьке горку на табурет, дала хлеба. Он вначале макал в сахар хлебом, а потом стал слизывать языком. Оказывается, сахар точно такой же, как песок возле речки, только очень сладкий.

Петька после часто просил у Маруси сахара, но она сердилась:

— Не выдумывай!

Теперь Петька сахара не просит. Он уже большой и все понимает.

Маруся тоже большая. Она сама топит печь, стирает Петьке и деду Ивану рубашки, носит на базар молоко и даже стрижет Петьку здоровенными черными ножницами.

Вечером Маруся читает Петьке книжки. Там написано, что раньше голоду не было. Только Петька не верит. Так ведь можно все сразу съесть, а на завтра ничего не останется. Еще в книжке написано про День Победы и про салют.

Петька сам помнит День Победы очень хорошо. Они ехали с дедом Иваном по улице на рыжем коне. Возле сельсовета их остановил какой-то дядька, стал деда целовать и сказал, что мы победили. Потом собралось много народу. На сельсовете повесили флаг. Кричали ура. Петька тоже кричал и хлопал в ладоши.

Дома Маруся достала Петьке новый костюм, который ему сшили из отцовских штанов, сама надела вышитую кофту, заплела ленты, и они пошли к тете Анюте. Там Петька ел борщ с мясом и жареную картошку.

Тетя Анюта, как приехала с Германии, хотела забрать Марусю и Петьку к себе. Но Маруся отказалась:

— У вас у самих семья.

Петька тоже не хотел идти к тете. И теперь не хочет. Тетя хорошая, но все равно дома лучше. Живут они хорошо. Дед Иван пасет скот. За это в конце года ему дают картошку. Маруся ходит на работу в колхоз. Петька тоже не гуляет.

Утром он помогает Марусе складывать постель, подметает глиняный пол. Но это не в счет. Главное, Петька ходит по веники. В городе за них платят деньги. По тридцать копеек за штуку.

Как только Маруся вытопит печь, Петька забирает у нее нож и бежит в березняк. Там уже полно ребятишек. Они приходят очень рано, потому что у многих в доме по два, а то и по три ножа. А у Петьки с Марусей всего один.

Тот нож, который есть у деда Ивана, Петька не считает. Дед плетет корзины и без ножа ему никак нельзя. Весною, когда скот гонят на луг, дед плетет зеленые корзины из лозы. А летом, когда череду на луг не пускают, — белые из сосновых корней. Корзины дед Иван продает. За каждую платят по три рубля. Не то что за веники. Поэтому у деда Петька ножа никогда и не просит.

Вот приедет отец, привезет складной ножик, тогда Петька нарежет веников больше всех. А пока он приносит домой всего по две небольшие охапки.

Связывать веники Петька сам еще не умеет. Ветки лежат в хате до вечера. От них пахнет лесом. Петька гоняется за муравьями, которые приехали на ветках из березняка и теперь расползаются во все стороны. Муравьи маленькие, худые, будто у них тоже голод или война. Петька пробовал один раз накормить муравьев хлебом, но Маруся сказала, что они больше любят сахар.

Ветки свяжет при свете лампы лозовыми прутиками дед Иван. Петька тогда уже будет спать. На следующий день он проснется, посмотрит, сколько получилось веников, и пожалеет срезанные ветки. Спрятались бы они от Петьки куда-нибудь подальше, росли бы до сих пор, а теперь будут ими подметать полы. Но дед говорит, что березам так еще лучше — они скорее растут. Нельзя только срезать верхушки. Петька слушается деда и никогда верхушек не срезает.

Когда отец приедет, все побегут к самолету. И Маруся, и дед Иван, и тетя Анюта. Но Петька обгонит их, ведь он ждет на аэродроме. Отец покатает Петьку на самолете самым первым.

Кроме хлеба, сахара и складного ножика отец привезет конфет-подушечек, цветные, карандаши и тетради. Тогда все тетради, которые Маруся делает теперь из газет, достанутся Петьке. Он нарисует в них что захочет: хату, дерево или самолет…

Еще отец привезет велосипед. Точно такой, как стоял у них в сарае. Петька часто подходил к нему, ударял рукой по резиновым колодочкам, и они быстро-быстро крутились. Но потом дед Иван и Маруся отдали велосипед леснику за дрова.

Петька не плакал. Он только попросил лесника покатать его. Тот усадил Петьку на раму, приказал крепко держаться, и они поехали. Следом бежали ребятишки. После они спрашивали, страшно или нет. Петька сказал, что страшно.

Самолета не было. Петька сидел неподвижно и смотрел на небо. Вокруг прыгали кузнечики, прошмыгнула ящерица. Но Петька не поднялся, не бросился за ней. Приедет отец — тогда будет можно. Тогда Петька даже слазит на березу, которая растет недалеко от аэродрома, и посмотрит, есть ли там в гнезде сорочьи яйца. А пока нужно ждать по-настоящему.

Когда Петьке захотелось есть, он нарвал щавеля, который рос тут же под кустом, сложил его в пучок и откусил по самые корешки. Во рту стало кисло, но зато можно было долго жевать. Конечно, Петька мог бы сбегать домой. Там на полке есть хлеб, а на жердочке висит целый венок лука. Но трогать его без разрешения Маруси нельзя. Да Петька и не достанет.

Он лучше поиграет в камушки.

Раньше Петька играл с Колей. Но тот умер, и теперь Петьке играть не с кем. Коля был на два года старше. Он умел катать железной кочережкой колесо. Еще он умел делать дудки из ольховой коры и мог два дня ничего не есть.

Когда Коля умер, его мать отдала колесо Петьке. Только Петька катать его не умеет, да и не велит Маруся.

С Колей было хорошо. Они всегда могли найти что поесть. Рвали заячий чеснок, собирали желуди или выкапывали из земли корни лопуха. А теперь плохо…

Наконец Петька услышал гул самолета, закричал, замахал руками, запрыгал. Но когда самолет подлетел поближе, Петька обозвал себя дураком. Это летела «стрекоза». Он даже не поглядел на нее, не попросил, как всегда:

Самолет-самолет,

забери меня в полет…

Он стал ждать дальше. Но настоящий самолет все не прилетал и не прилетал. Солнце уже поднялось высоко, уже дед Иван, наверное, пригнал на водопой череду, а у Маруси на поле давно обед.

Петька начал волноваться. Вдруг у самолета не завелся мотор и отец прилетит только завтра. Тогда придется ждать еще целую ночь. Но ведь Маруся сказала…

Петька снова пожевал щавеля, сходил к речке, но не искупался, а только посмотрел, как ребятишки ловят корзиною вьюнов. Потом вернулся назад и прождал отца почти до самого вечера. Чтоб не было скучно, Петька то играл в камушки, то свистел, то учился стоять на голове, как ему когда-то показывал Коля.

И вдруг Петька вскочил и сколько было силы побежал домой. Как это он раньше не додумался?! Как он не додумался?! Ведь отец мог приехать поездом. Поездом даже лучше. Дед Иван рассказывал, как хорошо ездить на поезде. Ох, и дурак же Петька! Отец, наверное, давно уже дома, а он сидит на лугу и ест кислый щавель.

Петька сильней заработал локтями. Сейчас он прибежит домой. Отец даст ему хлеба, конфет. А потом они будут кататься на велосипеде или пойдут на рыбалку. Отец вырежет Петьке дудку. Он поиграет на ней немного за себя и немного за Колю.

Петька успокоился. Он даже поднял с земли зеленое стеклышко. Стал рассматривать сквозь него хаты. А чего спешить? Отец ведь дома и никуда больше не уедет.

— Как дела, Петрович? — окликнул вдруг Петьку дядя Шура.

— Хорошо, — ответил Петька и остановился.

Дядя Шура сапожник. Он все время сидит на крыльце и шьет сапоги. Все у дяди Шуры интересное: и молоток, и нож, и деревянные гвоздики. Да и сам он интересный. Всего чуть-чуть выше Петьки, потому что у него нет обеих ног.

Петька часто приходил к дяде Шуре. Он дает ему подержать дратву или молоток.

Дядя Шура все знает. И почему самолеты летают, и почему у танка нет колес, и даже почему у пушки дуло длинное, а у автомата коротенькое.

— Петрович, — говорит дядя Шура, — хочешь пилотку?

— Хочу, — отвечает Петька. — А вам не жалко?

— Не жалко. Вот только звездочки нет.

— Ничего, — успокаивает его Петька. — Сегодня приедет отец и привезет звездочек каких хочешь.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает дядя Шура.

— Как откуда? — удивляется Петька. — Маруся сказала.

— А я и не знал. — Дядя Шура забивает в сапог гвоздики, курит, наконец снимает с головы пилотку и отдает Петьке: — Не потеряй, Петрович.

— Нет, — отвечает Петька и бежит домой.

Но дома никого не оказалось. На двери висел замок. Петька стал заглядывать в окна. Ничего не видно. В стеклах отражается только небо да верба, которая растет на другой стороне улицы. Петька посмотрел в сарае, сбегал на огород — отца нигде не было. Тогда он сел на лавочку и стал думать.

Мимо хаты проехал на телеге бригадир. Петька поздоровался. Бригадир ответил. И тут Петьке пришло в голову, что от станции отец может приехать и на телеге. Петька сам ездил на телеге, запряженной старым волом Савостеем, подгонял его лозиной.

Теперь Петька знал точно: отец едет от станции на телеге, потому и задерживается. А может, он заехал к тете Анюте и расспрашивает у нее о Петьке. Домой отец приедет вечером, когда вернутся с работы Маруся и дед Иван. Хитрый у Петьки отец. Только они сядут ужинать, а он в хату:

— Здравствуйте!

Что тут начнется! Придет тетя Анюта, Колина мать, приедет на тележке дядя Шура. Дед Иван достанет гармошку, которая лежит у них в сундуке. Маруся тоже развеселится. А Петька расскажет отцу, как он ждал его все это время и как строил аэродром.

Но отца не было и у тети Анюты. Она шила на швейной машинке и даже не заметила, как Петька вошел в хату. Он не стал ей ничего говорить, а только посмотрел, как она крутит рукой маленькое колесо, и выбежал из хаты.

Плакать Петьке не хотелось. Ведь он знал, что отец все равно сегодня приедет. Может, у него просто сломалась по дороге телега. Сейчас Петька пойдет и встретит его.

Куда надо идти, Петька не знал. Но он не растерялся, пошел прямо по улице. Со всеми здоровался, глядел в стеклышко. Вскоре хаты кончились, началось поле. Петька увидел вдалеке дорогу. Осторожно ступая босыми ногами по стерне, он добрался до нее. В последний раз оглянулся на село и пошел дальше.

Уже начало темнеть. Кусались комары. Здоровенный жук-бомбовоз ударился Петьке в лоб и упал на землю. Где-то далеко на станции закричал паровоз:

— Ту-у-у…

Петька зашагал веселей. Чтоб не было страшно, он перестал оглядываться по сторонам. Смотрел на дорогу и все шагал и шагал…

Бревенчатый низенький дом

На самой околице Старых Борович окнами на восход и небольшую речушку Сновь стоит этот дом в окружении верб и вишневого сада. Строился он по-крестьянски, с расчетом на долгое время. Стены были выведены из толстых тесаных под рубанок бревен, теперь уже потемневших от дождей и зимних стуж, но все еще крепких, исключая разве нижних два-три венца, подгнивших и требующих замены. С годами дом осел, отчего сплошь заросшее плющом резное крыльцо взметнулось немного вверх, как будто хотело оторваться от дома и существовать само по себе.

Внутри дом был самым обыкновенным. Слева четверть его занимала русская печь с небольшой лежанкой, а справа в углу под тремя иконами стоял накрытый льняной скатертью стол и самодельный в две доски диван. На стенках там и сям висели фотографии, когда-то, еще при жизни хозяйки Аксиньи Горбачевой, украшаемые домоткаными рушниками и вышивками.

Умерла Аксинья лет десять тому назад жарким августовским утром, хлопоча возле печи. Ее легкой, хотя и ранней еще смерти до сих пор завидуют одногодки и особенно сосед, вертлявый, беспокойный дедок Иван Мардарьевич, прозванный в селе за маленький рост Иванькой.

Единственный сын Аксиньи, капитан дальнего плаванья Александр Петрович, после похорон матери прожил в доме дня три, потом забил окна досками и отдал ключ Иваньке. С тех пор он в селе не появлялся, должно быть, не позволяют ему занятость на службе и частые плаванья в заграничные страны.

Иванька наказ Александра Петровича — приглядывать изредка за домом, выполняет исправно. Раза два в год открывает замок, завернутый от дождя в клеенку, смазывает его солидолом или машинным маслом, проверяет также крышу и окна, хотя наперед знает, что ничего с ними случиться не может, потому как возле дома Иванька бывает ежедневно. Любит он посидеть на крылечке, поиграть в домино с немым бондарем Митей и ребятишками, прибегающими искупаться в Снови.

Играет Иванька обычно в паре с конопатым директорским сыном Юркой, который всегда «идет на офицерского козла», отчего они и проигрывают, потому как Юрка до последнего держит у себя «пусто-пусто». Иванька злится, отбрасывает домино в сторону и заводит с Митей на пальцах разговор о доме:

— Продал бы его Александр Петрович, что ли. А то разрушается.

— Ничего, — отвечает Митя. — Он нас с тобой еще переживет.

— Эт точно, — соглашается Иванька, — только порожняком.

Митя ничего на это не отвечает, молча перемешивает костяшки. Иваньке становится стыдно за свои слова. Вдруг Митя подумает, что он метит на этот дом. А Иваньке просто жалко его…

Случается, что Иванька заглядывает к дому и ночью. Он сторожит магазин, библиотеку и детские ясли, расположенные невдалеке.

На дежурстве Иваньку иногда застает дождь, и тогда он прячется на крыльцо дома, подолгу стоит там, слушает, кутаясь в плащ, как дождь шуршит по листьям плюща и доскам, которыми забиты окна. Дом ему кажется совсем одиноким и совершенно никому не нужным в эту дождливую ночь и темень. Снова Иванька начинает размышлять о том, что дом надо бы продать — если не боровичанам, то на другую сторону реки в Заречье или Гвоздиковку. Но все это, конечно, не в его власти.

* * *

Воскресным июльским днем Иванька, но своему обыкновению, сидел на крыльце, дожидаясь партнеров. Но никого не было. Митя повез на базар бочки, а ребятишки, должно быть, ушли в лес за уже начавшей созревать черникой. От нечего делать Иванька играл в домино сам с собою, разделив костяшки на две кучки. Проку от такой игры было мало, поэтому Иванька часто выходил на берег речки поглядеть, не идет ли кто. Раза два он видел дачников с удочками в руках, но они, не доходя до Иваньки, сворачивали на Колодное, где даже в жаркое время хорошо клюет окунь и красноперка. В досаде Иванька возвращался назад, запрокинув голову, смотрел на едва видимый в небе самолетик, кружившийся все время над речкой и лугом. В войну Иванька служил в хозвзводе при летной части и считал себя большим знатоком этого дела. Глядя на самолетик, он с похвалой и одобрением отозвался о его поведении:

— Ишь ты, прямо Покрышкин!

В ответ самолетик кувыркнулся несколько раз через крыло и скрылся за лесом, маячившим на горизонте.

Иванька поскучнел и снова вышел к речке. На тропинке, ведущей через луг к районному центру, увидел размашисто шагавшего человека с чемоданом в руках. Вначале Иванька даже не обратил на него внимания, приняв за вновь приехавшего дачника. И лишь немного погодя, приглядевшись попристальней, вдруг различил широкую морскую фуражку и шитые золотом якоря.

С минуту Иванька еще сомневался, а потом, цепляясь за траву и реденькие кусты лозы, кинулся навстречу идущему, еще издалека окликая его:

— Петрович, огородами давайте! Межою! Так поближе!

Александр Петрович остановился, поставил на землю чемодан и обнял подбежавшего Иваньку:

— Здравствуй, Иван Мардарьевич!

— Здравствуйте, — совсем разволновался Иванька. — А я все думаю, кто бы это такой?

Он ловко подхватил чемодан Александра Петровича и стал пробираться огородами к дому.

— Как вы тут? — интересовался капитан.

— Так мы чего, живем помаленьку. А вы — в отпуск или как?

— В отпуск.

— И на долго?

— Считай, на полгода.

— И правильно, — одобрил Иванька. — А то все по Аргентинам да Америкам. Надоело, должно быть?

— Надоело, — признался Александр Петрович.

— Что ж без семьи?

— Да так… — уклончиво ответил капитан. — Они в другое место поехали.

Любопытствовать дальше Иванька не решился. Он замолчал, обдумывая капитановы слова, пытаясь понять, что кроется за таким ответом. Но так ничего и не поняв, заключил:

— Оно, может, и к лучшему. С семьей какой отдых?

Путаясь в подсолнухах и картофельной ботве, они вышли к дому. Александр Петрович оглядел его с какой-то особой теплотой и вниманием:

— Стоит еще?

— Стоит. Чего ему сделается! — Иванька не решился сразу заводить разговор о ремонте.

Он передал чемодан Александру Петровичу, а сам заторопился домой:

— Я за ключом сбегаю.

— Давай, — отпустил его капитан, присаживаясь на крылечке.

Иванька, еще не успевший пережить все случившееся, засеменил по тропинке, все время оглядываясь назад, как будто боялся, что Александр Петрович вдруг куда-нибудь исчезнет. Обернулся он минутою. Вместе с ключом принес еще топор и железную лапу.

— Может, того, и окна сразу?

— Да, наверное, — согласился Александр Петрович.

Иванька положил инструменты на крыльцо, проворно размотал клеенку и открыл замок.

В коридоре было темно и прохладно. Откуда-то с чердака веяло знакомым Александру Петровичу с самого детства запахом соломы и сухого клевера. Даже за десять лет этот запах не смог выветриться. Капитан вдохнул его полной грудью и на несколько мгновений задержал в легких, ощущая от этого мальчишечью радость и веселье. Ему захотелось прямо сейчас же забраться на чердак и уснуть там, положив под голову морскую фуражку. Но неугомонный Иванька уже приглашал капитана в хату, сметая картузом пыль с дивана:

— Садитесь, а я окна сейчас…

— Давай уж вместе, — предложил Александр Петрович.

Они снова вышли на улицу. Иванька лапою, а капитан топором стали отрывать доски.

Дом сразу ожил, глянул окнами на луг и речку, удивляясь ясному июльскому дню, еще до конца не веря своему возрождению. Все вокруг ему было с давних пор знакомо, и он вначале даже не нашел никаких перемен. Но приглядевшись повнимательней, на пустыре за колхозным садом увидел новые длинные строения под черепицей и шифером, на крышах домов то там, то здесь заметил гнутые на разный манер телевизионные антенны и позавидовал этим домам, которые жили теперь какой-то новой, непонятной еще для него жизнью. Обнаружились и другие перемены.

Возле самой воды не было старой раскидистой вербы, под которой раньше всегда собиралась по вечерам молодежь; куда-то исчезли невысокие деревянные качели и приспособленный под лавочку мореный дуб; совсем в другом месте находилась теперь привязь для лодок.

Дом пожалел и качели, и вербу, и даже старую, не существующую ныне привязь, вспоминая разные случаи из своей и их долгой жизни.

Иванька и Александр Петрович тем временем уже наводили кое-какой порядок внутри дома. Капитан открыл форточку, потом вынес из кладовки две завалявшиеся там табуретки, поставил рядом со столом и даже присел на одну, чему-то улыбаясь. А Иванька все суетился, хватаясь то за одно, то за другое: подмел полы, смахнул со стен сизоватую паутину. Наконец, сняв растоптанные сандали, полез в угол к иконам, протер их по очереди рукавом, приговаривая:

— Заскучали небось? То-то!

Николай Угодник с поднятыми для благословения пальцами строго, по-божественному грозил Иваньке, на что тот так же строго заметил:

— Какой серьезный!

Капитан улыбнулся этому смешному разговору, но ничего не сказал, думая о чем-то своем. Иванька с озабоченным видом покрутился еще немного по хате, наконец предложил:

— С дороги, может, перекусить хотите? Так у меня перемет тут недалеко стоит. Рыбешки поджарим.

— За встречу надо, конечно, — отозвался Александр Петрович. — Только я искупаюсь вначале.

— Да я сам все. Вы не беспокойтесь, — замахал руками Иванька и, не дожидаясь, пока уйдет Александр Петрович, кинулся домой за веслом и ключом от лодки.

Назад он вернулся через полчаса, неся в ведре килограмма на три сомика и пару окуней.

— На жаркое хватит. Не морская, правда.

— Чего уж там! — перебил его капитан, брившийся после купания перед потускневшим домашним зеркалом.

Не отрывая капитана от дела, Иванька еще несколько раз бегал домой. Принес вязанку сухих березовых дров, сковородку и даже на всякий случай вынул два стакана, которые до поры прятал в карманах.

— У нас тут что! — хлопотал он возле рыбы. — Старики мрут. Марьяна моя тоже померла. Один теперь.

— Неважно, конечно, — вздохнул капитан, принимаясь помогать Иваньке.

— Так что поделаешь?! Время, Петрович.

Часам к двенадцати, когда рыба уже стояла на столе, Иванька успел пересказать капитану все новости и даже пошел бы, наверное, по второму кругу, не достань Александр Петрович из чемодана две бутылки: одну диковинную, квадратную, с ромом, а вторую вроде бы нашу, потому как Иванька различил на ней пять звездочек и надпись «коньяк».

— Что будем пить? — спросил капитан.

— Заграничную давайте, — кивнул Иванька на квадратную бутылку. — Поглядим, на что они там годятся.

Александр Петрович налил в стаканы густого красного рому. Иванька, прежде чем выпить, нюхнул содержимое и лишь после этого чокнулся с капитаном:

— Ну, не забывайте нас, Петрович!

— Не забуду. — Капитан почувствовал себя как-то неловко.

Выпили. Иванька, закусив ломтиком рыбы, принялся незлобливо сердиться на ром за крепость, косясь в то же время и на вторую бутылку.

Капитан, видимо, заметил этот взгляд, потому что, выждав минуту-вторую, налил себе и Иваньке коньяку.

— Мне многовато сразу, — начал для приличия отговариваться Иванька.

Но стакан все-таки взял и выпил его с каким-то внутренним любопытством и осторожностью, заметив:

— Липовым чаем пахнет.

Немного освоившись, они еще несколько раз выпивали, теперь уже каждый по желанию. Капитан нахваливал Иванькину рыбу, говоря, что ничего подобного он давно уже не пробовал. Иванька смущался, обещал свести капитана на рыбалку и показать такие места, о существовании которых в Старых Боровичах никто даже не догадывался. Потом разговор перешел у них на зарубежные страны. Иванька, уже изрядно захмелевший, любопытствовал:

— Вам, Петрович, диких людей видеть приходилось?

Капитан улыбнулся на этот вопрос, но ответил серьезно, без подвоха:

— Приходилось, Иван Мардарьевич.

— Ну и чего они, людоедствуют?

— Всякие встречаются.

— Скажи на милость! Что, и их надоумить нельзя?!

— Пробуют, — все так же серьезно вел разговор капитан. — Да поддаются плохо.

— Женщин вначале надо обучать, — стал входить в подробности Иванька. — Они все же поласковей.

Александр Петрович снова улыбнулся, но как-то грустно, как будто вспомнил что-то недоброе:

— Все они одинаковы, Иван Мардарьевич, и дикие и прирученные…

Иванька посидел с минуту тихо, как бы соображая, что бы еще посоветовать капитану насчет диких людей, но, так ничего и не придумав, завел разговор о другом:

— А в капиталистическом мире как? Воевать не собираются?

— Вроде бы нет.

— Вот и я думаю. Чего воевать? Время мирное.

Вскоре Иваньку потянуло на песни. Несмотря на свой маленький рост и чудаковатость, он славился в деревне хорошим голосом. Выпив рюмку-вторую, Иванька обязательно начинал петь. Чудаковатость его сразу исчезала, он становился серьезным и даже каким-то печальным. Особенно хорошо получалась у Иваньки одна старинная песня, за которую еще в царское время его пожаловал в армии золотой пятеркой командир полка. Иванька и сейчас запел эту самую песню, вначале тихо, как бы пробуя голос, а потом все шире и шире:

Ах, не одна-то, не одна,

Эх! во поле дороженька, эх, одна пролегла!

Ах, зарастала та дорожка,

Эх! ельничком да березничком, эх, горьким

частым осинничком.

Капитан слушал, и ему, наверное, представилось море, широкое и чистое, дальние страны и извечная морская тоска по родному берегу. А Иванька, низко опустив голову, пел, казалось, сам для себя, печалясь и тоскуя о чем-то своем, только ему доступном:

Ах, что нельзя-то, нельзя,

Эх, к любушке, сударушке, эх, нельзя в гости

ехать молодцу.

Ах, коли лучше меня найдешь,

Эх! меня, доброго молодца, эх, меня позабудешь…

К мыслям Александра Петровича о море и дальних странах неожиданно примешалась еще какая-то горечь, вспомнилась жена, которая теперь бог знает где и с кем. Он налил себе рюмку, через силу, тяжело выпил ее и притих, слушая, как Иванька поет дальше с мужскою светлой печалью:

Ах, коли хуже меня найдешь,

Эх! меня, доброго молодца, эх, меня вспомнишь,

Ах, меня вспомнишь,

Эх! горькими слезами, эх, запла… ты заплачешь.

Последнюю ноту Иванька тянул долго, с остановками и придыханием, как будто жалел, что песня закапчивается такими горькими и несправедливыми словами.

Капитан кинулся тут же наливать Иваньке коньяку, но тот после пения как-то сразу потерял всякий интерес к празднеству и стал собираться домой. На все уговоры Александра Петровича посидеть еще немного ответил первое, что пришло в голову:

— На дежурство мне пора. Да и встретимся еще.

Капитан вздохнул, провел Иваньку На крылечко, где они постояли еще одну минуту, договариваясь о завтрашней рыбалке, а потом разошлись, каждый думая о своем.

* * *

Пойти на рыбалку ни назавтра, ни в последующие дни им так и не удалось. После целого месяца жаркой безветренной погоды вдруг начались дожди. Из-за леса выползли, казалось, прятавшиеся там тучи: вначале одна бледно-синяя с золотым отливом — грозовая, а потом целое нашествие низких, сплошь затянувших небо туч обложного дождя.

Иванька, уже прежний, веселый и неугомонный, по нескольку раз на день забегал к Александру Петровичу, жалуясь:

— Надо же такое! Только ведь собрались…

— Успеем еще, — успокаивал его капитан. — Куда нам торопиться?

— Да оно верно, — соглашался Иванька, но было видно, что ему не терпится скорее повести капитана на речку, показать обещанные места, которые в Старых Боровичах, несомненно, самые удачливые.

Дождались своего дня они только через неделю, когда небо немного просветлело и к ночи на нем то там, то здесь стали пробиваться неяркие еще звезды. Обрадованный Иванька прибежал к капитану поздно вечером, отлучившись на минуту с дежурства. Вдвоем они вышли на крылечко и, закурив по сигарете, долго обсуждали предстоящую рыбалку. Иванька суетился, говорил много лишнего, но, Александр Петрович терпеливо выслушивал его, безоговорочно признавая Иванькино превосходство в завтрашнем деле.

Уходить от капитана и скучать одному на дежурстве Иваньке явно не хотелось, и он все медлил, заводя разговор то об одном, то о другом. Расспросил Александра Петровича про звезды, как это моряки находят по ним среди ночи дорогу. Капитан все доходчиво объяснил Иваньке и даже определил, на какой широте и долготе земного пространства находится бревенчатый домик, возле которого они сидят.

Иванька отнесся к рассказу Александра Петровича с почтением, но все же заметил в свою очередь, что летчики тоже могут здорово ориентироваться по звездам, если того потребует случай.

На этом они распрощались до завтрашнего утра, и Иванька уже собрался уходить, беспокоясь за магазин и библиотеку, как вдруг откуда-то с другого берега реки донесся негромкий женский голос:

— Са-ша-а-а!

— Зовет кто-то, — остановился Иванька.

— Да, как будто, — неопределенно, но вместе с тем встревоженно ответил капитан.

А женщина, немного выждав, снова робко и даже как-то безнадежно позвала:

— Са-ша-а-а!

— Перевезти надо бы, — забеспокоился Иванька. — А то кого она сейчас дозовется.

Александр Петрович ничего вначале на это не ответил, а потом торопливо выйдя к речке, вдруг совсем неожиданно для Иваньки отозвался густым сильным голосом:

— Лиза?!

— Я! — донеслось с того берега.

Капитан кинулся назад к домику, взял в коридоре весло и на первой попавшейся лодке стал переправляться через речку.

Иванька, глядя, как он гребет в темноте по-морскому широко и ловко, растерялся, не зная, что же ему делать: то ли дожидаться Александра Петровича и женщины назад, то ли уйти к магазину?

Наконец он решился и пошел обходить строения, изредка оглядываясь на речку и ничего еще не понимая в поведении Александра Петровича.

А тот, подплывая к противоположному берегу, спешил различить в темноте Лизино лицо и фигуру, как будто боялся, что все это вдруг окажется обманом и его встретит сейчас совсем другая женщина.

Впервые Саша увидел Лизу на заречнянском лугу, где она помогала матери ворочать покосы. День был солнечный, жаркий. От недавно скошенной, привядшей травы исходил душный, горьковатый запах. Мальчишка, возивший женщинам воду, где-то замешкался, и они часто подходили к боровичанской бочке, спросив перед этим разрешения у работавшего на косарке Саши. Подошла и Лиза, по-женски подвязанная белой, выгоревшей косынкой.

— Попить можно? — остановилась она возле бочки.

— Пей, — ответил Саша.

Лиза открыла колышек, но вода не полилась. Видно, ее всю уже успели выпить. Лиза растерянно оглянулась на Сашу, что-то ремонтировавшего в косарке. Тот, заметив ее взгляд, оторвался от дела и предложил:

— Молоко будешь пить?

— Буду, — согласилась Лиза.

Саша повел ее по высокой, достигающей им почти до самого пояса траве к кусту лозы, под которым у него была зарыта бутылка молока и лежал обед. Он вытер бутылку травою и передал Лизе. Та начала пить, по-ребячьи высоко запрокинув голову, часто перекладывая холодную бутылку из руки в руку. В самом конце у Лизы не хватило дыхания — и она оторвалась от горлышка. Тоненькая струйка молока потекла у нее по подбородку, упала на траву и на платье. Лиза вытерла ее загорелой ладошкой и передала бутылку Саше, волнуясь, что выпила больше половины.

— Ничего, — начал ее успокаивать тот. — Пей сколько хочешь.

— Хватит уже, — отказалась Лиза.

— Приходи еще, — крикнул ей вдогонку Саша.

Лиза вдруг остановилась, поглядела внимательно вначале почему-то на женщин, а потом на Сашу и негромко пообещала:

— Приду. На косарке научишь?

— Научу, — заверил ее Саша, чувствуя в душе необыкновенную радость и тревогу. — Только приходи!

Она, и правда, пришла под самый вечер, когда заречнянские женщины уже начали собираться домой. Саша помог взобраться Лизе на косарку, долго рассказывал, когда и какие надо включать рычаги. Потом передал ей вожжи, а сам побежал рядом с косаркой, стараясь перекричать ее стрекотание:

— Ты не бойся! Кони смирные!

— А я и не боюсь! — улыбнулась Лиза.

С того дня они стали встречаться часто. Во время обеденного перерыва и после работы бегали в заросли дикой смородины, собирали там крупные тяжелые ягоды, то без меры веселясь и дурачась, то неожиданно замолкая при взгляде друг на друга. К осени, когда сенокос закончился, Лиза так же, как сегодня, приходила на берег речки и негромко звала Сашу. Он переплывал к ней на лодке, и они шли в луга по колкой, только что начавшей отрастать отаве, искали там по небольшим озерам кувшинки и лилии, уже сонные, свернувшиеся на ночь. Лиза плела из них себе венок и ожерелье и в этом убранстве была похожа на загадочную русалку, неожиданно вышедшую к Саше из озера.

А на следующий год Саша уже щеголял по Заречью в новенькой морской форме, рассказывал Лизе о море, о кораблях, а после кино или танцев уводил ее все в те же луга и по-мужски нетерпеливо целовал, доверчивую и притихшую. Все у них уже было как будто договорено. Через два года, когда Саша закончит училище, они уедут в Одессу или Севастополь. Саша станет плавать на кораблях во все края земли, а Лиза, тоскуя и переживая, будет дожидаться его возвращения.

Но получилось все по-другому. За Лизой неожиданно начал ухаживать недавно приехавший в село новый учитель. Лиза написала Саше, что все это несерьезно, что учитель ей совсем не нравится: ему тридцать лет, и он все время говорит лишь о синусах и косинусах. Но Саша, находившийся тогда на практике в первом заграничном плавании, не поверил ей и ответил очень обидным письмом. Вот, мол, как получается в настоящей жизни: не успел он уйти в море, как Лиза уже завела себе другого. Чего же тогда ожидать в будущем, когда Саше придется плавать по восемь-девять месяцев в году?! И еще в том письме было много незаслуженных упреков, обид и ревности. А в самом конце целая страница о том, что Саша не очень-то и нуждается в Лизином ожидании и верности, что у него и в Одессе, и здесь за границею есть много знакомых женщин, с которыми ему не так скучно, как с Лизой в деревне.

После, вернувшись из плавания, Саша писал в Заречье совсем другие письма, жалея обо всем случившемся, просил Лизу не обижаться. Но та упрямо молчала, а весною, не дождавшись его на каникулы, взяла да и вышла замуж. Правда не за учителя, а за совсем другого деревенского парня.

С тех пор прошло почти двадцать лет, и вот Лиза снова ждет его на берегу Снови. Александр Петрович, разволновавшись, никак не мог пристать к крутому, обрывистому берегу. Лиза придержала лодку рукою и заговорила так же, как и раньше, тихо и сдержанно:

— Я давно узнала, что ты приехал.

— Сказал кто-нибудь?

— Нет, сама увидела. Я ведь часто сюда хожу.

Александр Петрович промолчал, не зная, что ответить на это неожиданное признание, за которым, чувствовалось, стоит не один день сомнений, не одно принятое и тут же отвергнутое решение. Ему стало горько и совестно, хотелось найти для Лизы какие-то особые слова. Но он лишь вздохнул:

— А я слышу, кто-то зовет…

— Не поверил?

— Вначале нет.

Лиза легонько оттолкнулась от берега и, выждав, пока капитан развернет лодку, попросила:

— Поедем к дому. А то темно здесь…

* * *

Иванька, успевший за это время несколько раз обойти все строения, видел, как они вышли из лодки, как, чуть слышно о чем-то переговариваясь, стали подниматься по тропинке. Вскоре в доме зажегся свет. Горел он часов до двух, а потом вдруг погас, должно быть, перегорела лампочка или женщина решила возвращаться назад.

Но на крылечке долго еще никто не появлялся. В душе у Иваньке вспыхнула недобрая ревность к этой незнакомой женщине, неожиданно разрушившей так хорошо начавшую было складываться у них с Александром Петровичем жизнь. Но вскоре это чувство прошло, и Иванька, сидя на лавочке возле магазина, вдруг начал вспоминать себя молодым, только что приехавшим в отпуск из царской армии. Марьяна, впервые за годы войны увидев мужа, кинулась к нему на грудь, долго плакала, не в силах оторваться и что-нибудь сказать. Иванька начал выкладывать подарки, купленные на ту самую золотую пятерку: шелковый красный платок, туфли, серьги. Марьяна лишь мельком взглянула на них и снова заплакала:

— Ничего мне не надо, Ваня. Ничего не надо. Лишь бы живой…

Потом было по случаю его приезда гуляние, первая неповторимая ночь возвращения. Были хмельные встречи с еще не призванными на фронт друзьями, а в последний день двухнедельного отпуска фотографирование с Марьяной в уездном городе. Иванька часто смотрит на эту фотографию, где он сидит на гнутом венском стуле, чуть придерживая рукоятку сабли, а Марьяна стоит рядом, положив на погон руку с серебряным обручальным кольцом. Это единственная фотография, где они изображены молодыми. Марьяна тоже ее очень любила и все боялась, чтобы она не пожухла от времени…

Вслед за этим Иванька вспомнил еще сына Николая, который семнадцатилетним ушел на войну да так и не вернулся, от чего Марьяна, может быть, и умерла раньше положенного срока.

От всех этих воспоминаний Иваньке стало очень грустно и одиноко. Ему захотелось пойти в бревенчатый домик к капитану и незнакомой женщине, рассказать им про Николая и Марьяну, про то, какой Марьяна была доброй и ласковой, как любила Иваньку до последнего своего часа…

Но он так и не решился пойти, понимая, что будет там лишним, что непрошеным своим посещением разрушит в домике, может быть, такие же, как и у него самого, невосполнимые теперь воспоминания.

Иванька обошел еще раз вокруг магазина и библиотеки, стараясь хоть чем-то отвлечься от нелегких мыслей. Уже начало рассветать. Утро после недавних дождей обещало быть солнечным и ясным, но сейчас, в четвертом часу, деревья и хаты еще стояли окутанные теплым летним туманом. Только что проснувшиеся ласточки носились в этом тумане, радуясь наступающему дню. Казалось, что своим веселым писком и стремительным полетом они хотят скорее разогнать темноту и туман, пробудить село для дневного труда и продолжения жизни.

Глядя на них, Иванька тоже начал ощущать в себе постепенное возвращение дневной легкости и свободы. Он снова присел на лавочку возле магазина, откуда был виден дом и речка. Прислонившись к изгороди, Иванька на минуту задремал последним предутренним сном, а когда открыл глаза, то увидел, что капитан и Лиза уже переправляются на другую сторону реки. Александр Петрович неторопливо правит лодкой, а Лиза, закутавшись в капитанский пиджак с широкими золотыми нашивками на рукавах, о чем-то, неслышно для Иваньки, рассказывает, изредка наклоняясь к воде, должно быть, для того, чтобы сорвать попавшуюся им по пути кувшинку. Выйдя из лодки, они постояли минуты две на берегу, а потом пошли рядом в сторону Заречья по густой, еще некошеной траве, то сливаясь вдруг в одну черно-белую фигуру, то опять расходясь и пропадая в тумане…

* * *

После этой ночи в отношениях капитана и Иваньки произошла какая-то перемена. Встретившись где-нибудь днем, они не знали, как себя вести.

Несколько раз Иванька порывался завести с Александром Петровичем разговор о его дальнейших планах насчет отпуска. Но разговора у них не получалось. Капитан, чувствуя перед Иванькой вину и зная, что тому про Лизу все известно, старался как можно скорее уйти в дом. Там, в ожидании вечера, он молча курил сигарету за сигаретой, волнуясь, как перед своим самым первым, еще курсантским, плаваньем, от которого тогда зависела вся его будущая жизнь.

Иванька тоже уходил домой, обидевшись на капитана за такое невнимание к себе, хотя и понимал, что тому сейчас не до Иваньки, что того, наверное, одолевают всякого рода сомнения, которые может разрешить только он сам. Иванька давал себе обещание больше вовсе не ходить к Александру Петровичу. И правда, дня по три он не появлялся возле бревенчатого дома.

Во время одной из таких размолвок, когда Иванька совсем уже измаялся, капитан сам постучался к нему:

— Подмогнуть бы надо, Иван Мардарьевич.

— Что случилось? — сразу отошел Иванька.

— Да вот… — кивнул Александр Петрович в сторону своего дома.

Иванька глянул в окно и мгновенно забыл о всех своих обидах. Возле дома стояли две машины, груженные лесом, кирпичом и досками.

— Давно бы так, Петрович! Давно бы, а то стареет, разрушается, — заволновался он, намекая, на что-то другое, не имеющее отношения к дому.

Как был в одной нательной рубашке, Иванька выскочил на улицу и принялся бойко командовать шоферами. Те, приняв его, очевидно, за главного здесь хозяина, покорно выполняли все требования, подгоняя и разворачивая машины, как того хотелось Иваньке.

Лес разгрузили на лужайке перед домом так, чтобы при строительстве было удобно тесать и подкатывать к стенам. Александр Петрович расплатился с шоферами новенькими, еще не бывшими в употреблении десятками, предложил им еще зайти в дом и выпить по рюмке. Но шофера от выпивки отказались, торопливо развернули машины и уехали в город.

Время было еще раннее, и Иванька тут же стал торопить Александра Петровича:

— Может, сегодня и начнем? Чего откладывать!

— Можно, — весело и решительно согласился капитан.

Иванька, не дожидаясь дальнейших распоряжений, побежал к себе домой, принес оттуда инструменты: топоры, пилу и даже неизвестно зачем хранившиеся у него домкраты. Потом, чувствуя, что с таким важным и значительным делом, как ремонт дома, им вдвоем с капитаном не справиться, сходил еще за Митей.

Втроем они обошли дом со всех сторон, советуясь друг с другом с чего начать. Иванька, по своему обыкновению, много суетился, командовал, стараясь показать перед капитаном и Митей свою осведомленность в плотницких делах. На самом же деле распоряжался всем Митя, построивший на своем веку в Боровичах не один дом.

Они скрепили дом по каждой стене четырьмя лагами, потом, разобрав завалинку, подвели домкраты. Дом заскрипел, закачался, но все же, повинуясь силе, заметно стал подниматься, внимательно прислушиваясь к самому себе и еще не понимая, зачем это потревожили его старое, высохшее тело. Еще больше он удивился, когда из этого тела начали вынимать четыре первых венца. Но потом, когда будто смирившись и приготовившись к более трудным испытаниям, он затих, опираясь на окружившие его со всех сторон бревна-подпорки.

В первый день работали почти дотемна. Мужики, возвращавшиеся с сенокоса, изредка подходили к дому, интересовались:

— Ремонтируем?

— Надо, — отвечал совсем умаявшийся Иванька и невпопад тюкал топором мимо отбитой шнуром метки.

Александр Петрович в тельняшке и найденных в чулане еще отцовских сапогах угощал мужиков сигаретами, расспрашивал о сенокосе и разных колхозных делах. Глядя на него, Иваньке даже не верилось, что Александр Петрович объездил почти половину земли, что есть у него где-то дети, жена, которую за все время отпуска он ни разу так и не помянул. Иваньке казалось, что спокон веку капитан живет здесь в деревне, что жена у него, конечно, Лиза. С минуты на минуту она должна появиться, пригласить плотников на ужин, по-женски справедливо оценить их работу.

Но Лиза приходила обычно с наступлением темноты, и ужинать им пришлось одним. Иванька по приказанию капитана сбегал в магазин за двумя бутылками «экстры», потом достал из печи борщ и поджаренную на громадной сковородке рыбу. По одному запаху и виду еды, еще не пробуя ее, Иванька почувствовал, что приготовлена она женской рукою, к тому же в расчете не на одного едока. Видно, Лиза знала о предстоящем ремонте и как всякая хозяйка по-настоящему готовилась к нему, чтоб плотники не были в обиде.

Расположились для ужина они на крылечке, потому что в порушенном доме было пыльно и мусорно. Иванька, намаявшись за день, быстро захмелел, начал переговариваться с Митей насчет его говорящей жены Сони, которую Митя ждал пятнадцать лет, пока она раздумывала, выходить ей за немого или нет. Митя отвечал ему, что, мол, Соню понять можно — не каждая на такое решится. Но теперь они живут в дружбе и согласии. Соня выучилась разговаривать на пальцах, а дети у них говорящие.

Потом Иваньку, как всегда, потянуло на песни. Он начал свою любимую про полевую дороженьку и доброго молодца. Капитан попробовал было ему помогать, но вскоре умолк, очевидно почувствовав, что ни по своей силе голоса, ни по умению он не сможет сравниться с Иванькой. А тот, глядя на Митю, который настороженно и виновато сидел за столом, выводил каждое слово с необычной даже для него широтой и терпением. Иваньке почему-то вдруг захотелось, чтоб его песню услышала на том берегу Лиза и при случае, который, конечно, непременно представится в будущем, похвалила его так же неназойливо и так же ласково и внимательно, как это умела делать одна Марьяна. Забыв об Александре Петровиче и Мите, Иванька пел сейчас, овладеваемый только одним этим, необъяснимым даже ему самому желанием.

* * *

С началом ремонта у Иваньки началась суматошная, беспокойная жизнь. Ночью он дежурил возле магазина, а днем, отдохнув два-три часа, пропадал на строительстве, хватаясь за любую работу: то распиливал с Митей бревна для оконных и дверных косяков, то бежал в кузницу за скобами и болтами, то вдруг принимался рыть яму под фундамент. От этого ежедневного беспокойства он как-то помолодел и даже, казалось, стал выше ростом. В кузнице и на колхозном дворе Иванька никак не мог нахвалиться Александром Петровичем. Вот, мол, человек какой, и корабли водить мастер, и в плотницком деле Мите и ему, Иваньке, ничуть не уступает. Каждый раз Иваньку подмывало рассказать еще и про Лизу, похвалить ее за внимательное и ласковое обхождение с капитаном. Но он сдерживался, предвкушая, как после ремонта и новоселья он на рассуждения мужиков будет как бы между прочим замечать, что про капитана и Лизу ему давно было известно, только до поры до времени он помалкивал.

И вдруг Иванька стал замечать, что уже несколько дней подряд Лиза в Боровичах не появляется. Вначале он не придал этому значения. Случалось и раньше, что она приходила не каждый день. Но вскоре, наблюдая за капитаном, Иванька понял, что в отношениях Лизы и Александра Петровича произошло что-то решительное, а может быть, даже бесповоротное. Капитан работал возле дома уже без прежнего интереса, часто, отложив в сторону топор, курил, мрачный и неприветливый. А вечером, просидев на крыльце в напрасном ожидании часов до двенадцати, уходил в дом и, не зажигая света, ложился спать. Митя, тоже заметив эту перемену, начал спрашивать:

— Чего это он?

— Кто его знает, — пожимал Иванька плечами. — Может, по кораблям тоскует. Морской все-таки человек.

Но сам-то он знал, что дело здесь не в кораблях и не в морском просторе. Александр Петрович за свою жизнь наплавался дай бог всякому. Ему теперь на суше пожить, может быть, даже приятнее.

Иванька изводил себя в разных догадках, вечером несколько раз тайком от капитана переправлялся на другую сторону речки, доходил почти до самого Заречья, надеясь встретить где-нибудь Лизу, расспросить у нее, что же произошло? И если дело пустяковое, незначительное, так он привезет ее к Александру Петровичу, помирит и возьмет обещание, что ничего подобного между ними никогда больше не случится. Но в самый последний момент Иванька останавливался, догадываясь, что виноваты здесь, возможно, не Лиза и не Александр Петрович, а кто-то совсем посторонний, о существовании кого Иваньке ничего не известно. Он принимался укорять этого постороннего, стыдить за непонимание настоящей жизни. А иногда опять-таки собирался лично вмешаться во все происходящее и навести должный порядок. Но он со дня на день откладывал это вмешательство, ожидая, что Александр Петрович сам без посторонней помощи справится со всеми, кто мешает его жизненному счастью.

Только все вышло не так, как думалось Иваньке.

Однажды, когда он суетился после дежурства возле печи, Александр Петрович зашел к нему с чемоданом в руках и протянул ключ:

— Уезжаю я, Иван Мардарьевич.

— Как же так?! — кинулся к нему Иванька. — Отпуска-то еще сколько!

— Ничего не поделаешь, служба, — попробовал было соврать капитан, но потом махнул рукою и заторопился из дома.

Иванька выбежал за ним следом и, еще не веря всему сказанному, попытался хотя бы на время задержать его:

— С ремонтом как быть-то, Петрович?

— Как хочешь, — отмахнулся тот и, не оглядываясь ни на дом, ни на совсем поникшего Иваньку, зашагал по тропинке на станцию.

Иванька долго глядел ему вслед, в одну минуту постаревший и осунувшийся. Потом, прощаясь с Александром Петровичем, замахал картузом в надежде, что капитан все-таки оглянется, ответит ему, а может быть, даже остановится и утешит Иваньку, объяснит, что вот он съездит в Одессу, уладит там все свои дела, а потом вернется назад, и они к осени еще успеют отремонтировать дом, еще порыбачат и вдоволь наговорятся. Лизу к тому времени тоже уже ничего не будет связывать, и она переедет на этот берег Снови в только что отремонтированный, пахнущий смолою и краскою дом.

Но Александр Петрович так и не оглянулся…

* * *

Спустя несколько дней после отъезда капитана снова пошли дожди. Иванька до самого вечера, пока не надо было идти на дежурство, сидел у себя в хате, затаив неизвестно на кого обиду. Изредка к нему заглядывал Митя, спрашивал, не приболел ли Иванька.

— Да, есть немного, — отвечал тот, действительно чувствуя во всем теле слабость и пустоту.

Митя сокрушался, советовал поехать в город к врачу. Иванька каждый раз обещал, что, как только закончатся дожди, обязательно съездит. Потом разговор у них заходил о сенокосе, о приближающейся жатве и лишь в самом конце о капитановом доме. Митя интересовался, будут ли они кончать с ремонтом, а то его приглашают в Гвоздиковку стелить полы. Иванька, путаясь в знаках и жестах, объяснял, что Александра Петровича срочно вызвали в Одессу по службе и с ремонтом теперь придется маленько повременить. Так что Митя может спокойно ехать в Гвоздиковку. Тот извиняюще разводил руками, но с отъездом не торопился, может быть не веря до конца Иванькиным словам.

Ночью Иванька, как и раньше, ходил на дежурство, хотя Митя и советовал ему бросить это занятие, а то еще чего доброго и совсем расхворается. Но Иванька не соглашался. Дежурство — какая ни есть, а все-таки работа. С вечера, закутавшись в плащ, он ходил вокруг строений, проверяя для пущей важности замки и окна, а в полночь направлялся к капитанову дому, куда приходить днем ему теперь не хотелось. Мужики часто останавливали Иваньку, точно так же, как Митя, интересуясь, чего это с домом произошла заминка? Объяснить настоящую правду Иванька не мог, а обманывать мужиков с каждым днем становилось все труднее.

Ночью же Иванька оставался с домом один на один. Сидя на уже выправленном крыльце, он подолгу глядел на белевшие в темноте новые бревна, которые дубовыми шипами были навечно соединены со старыми, выдержавшими испытание временем и непогодой. Теперь бы дому стоять да стоять, особенно если покрыть его железом или шифером да вставить новые рамы. Но вот с хозяевами никак не ладится, видно, в их жизни что-то было нарушено в самом основании и теперь этого ничем не поправишь…

Иванька терялся в догадках, стараясь понять, что же все-таки произошло у Александра Петровича с Лизой, почему они так поспешно расстались. Передумал он за эти ночи о многом: и о любви, и о детях, и еще бог знает о чем, но верного объяснения всему случившемуся так и не находилось, а без него Иванька не видел в жизни необходимого единства и гармонии.

Он снова глядел на дом, жалея, что затеяли весь этот ремонт, который доводить теперь до конца некому. Александр Петрович появится в селе, наверное, не скоро, а у Иваньки на ожидание уже не хватит сил… Он поплотнее кутался в плащ, курил и незаметно для самого себя начинал вдруг вспоминать Марьяну, ее последние дни…

Умерла она вечером на Ивана Купала. Молодежь в этот день справляла праздник. Возле клуба играла музыка, слышался гомон и девичий смех. Марьяна несколько раз посылала туда Иваньку посмотреть, так ли там все, как было когда-то в их молодости. Иванька уходил, долго смотрел на гуляние, а вернувшись назад, рассказывал Марьяне, что все точно так же, как и тогда, вот разве что танцуют теперь по-другому да другие поют песни.

— На то и молодежь, — успокаивала его Марьяна и просила пошире открыть окно.

Когда стемнело, на берегу речки вдруг вспыхнули костры. Одни — возле самой воды, а другие — поднятые высоко на столбах. Они осветили Сновь, прибрежные лозы и почти до самого Заречья мокрый некошеный луг.

Чуть погодя из-за поворота реки на плоту выплыл еще один костер, а за ним множество лодок с девчатами в венках и праздничных нарядах. От близкого огня они казались настоящими русалками, веселыми и таинственными. Между лодок плавал парень, изображавший водяного. Он мешал девчатам петь, и те, смеясь и дурачась, брызгали на него водою.

Но вдруг все затихли, девчата сняли венки и бросили их в воду. Быстрое течение подхватило венки, закружило; обгоняя лодки, они поплыли вслед за костром.

— Не тонут? — тихо спросила Марьяна, когда Иванька рассказал ей обо всем этом.

— Нет, — ответил он. — Плывут.

— А мой когда-то сразу потонул…

Иванька долго еще наблюдал за лодками, пока они не скрылись за небольшим островом, потом окликнул Марьяну, чтоб еще раз ей рассказать, как сейчас красиво на речке, как много там народу и как горят костры. Но она уже ничего ему не ответила…

От этого воспоминания на душе у Иваньки становилось неимоверно тяжело. Ему хотелось поговорить о Марьяне с кем-нибудь, кто знал ее еще в молодости, чтоб вспомнились совсем иные дни. Но вокруг была все та же ночь, темная и неласковая. Иванька пробовал несколько раз завести такой разговор с полуразрушенным домом. Но тот упрямо молчал, то ли притворяясь, то ли действительно давно уже ничего не помня…

Иванька обижался и уходил от дома куда-нибудь подальше…

И вдруг в один из таких вечеров на том берегу появилась Лиза:

— Са-ша-а!

Иванька кинулся было к лодкам, едва не закричав: «Сейчас, Лиза! Сейчас!» Но потом остановился, понимая, что все это теперь ни к чему. А Лиза все звала и звала Александра Петровича, но в ее голосе Иваньке слышалось уже одно лишь горькое и безнадежное прощание. Поэтому он и не отозвался, не стал перевозить Лизу, хотя ему этого и безмерно хотелось.

Не отозвался Иванька и через месяц, когда Лиза уже перед самой осенью еще раз приходила на берег Снови, звала плавающего в неизвестных морях капитана, а потом до самого рассвета сидела в оставленной кем-то на том берегу лодке…

Content

Заря вечерняя

ПОВЕСТИ

Возле самого синего моря

Крик коростеля

РАССКАЗЫ

Заря вечерняя

Арина — мать солдатская

Дети войны Повествование в очерках

НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ДЕДА…

ЗИМНИМИ ВЕЧЕРАМИ

ПОКА ЗВЕНИТ КОЛОКОЛЬЧИК

ВСЕ ПОЗАДИ

ЗА ГОДОМ — ГОД

ВЕСЕННИЕ РАЗЛИВЫ

КАНИКУЛЫ

К КОЛОСКУ КОЛОСОК

Венец терновый

Петька

Бревенчатый низенький дом