Роман Глушков

Найти и обезглавить!

Том 1

«Но даже идя верной дорогой через эту пустыню, не забывай: все равно однажды наступит момент, когда ты не сможешь развернуться и пойти обратно…»

Курсор Николиус, «Четвертый путь через Каменную Гарь»

Пролог

Они преградили ему путь ранним утром, на берегу какого-то ручья, когда он уже мог разглядеть в предрассветной дымке маячившие вдали, сторожевые башни Дорхейвена. Разбойников было что-то около десятка. Пятеро вышли перед ним на дорогу и еще примерно столько же засело среди придорожных скал, готовые наброситься на него сзади. Ветер как раз дул ему в спину, и он чуял этих грязных двуногих хищников по вони их нестиранных портянок и пропитанной застарелым потом, вшивой одежды.

Никаких приветствий или окриков: молчаливое окружение и дружная стремительная атака… Обычная тактика для тех, кто на дорожных грабежах собаку съел и не теряет бдительности, даже когда нападает на одну-единственную жертву.

– Вы обознались, ребята. Я не торговец, и при мне нет ни денег, ни товара, – оповестил он этих искателей легкой наживы. После чего поставил свою одноосную тележку, которую всегда таскал за собой сам, на откидывающуюся стойку и, отпустив оглобли, отшагнул назад. – Я – обычный странствующий монах, и вожу с собой лишь то, что необходимо мне в дороге. Вам не выручить за все мои вещи и одного кифера – возможно, полсотни цанов вместе с трухлявой тележкой, и то, если повезет. Неужели вы готовы отобрать у бедного монаха даже такую малость?

То, что они готовы выпустить ему кишки и за гораздо меньшую сумму, он смекнул практически сразу. Здесь, на границе с Каменной Гарью, грабежи не заканчивались убийством лишь в одном случае – если жертвы были пригодны для продажи в рабство. Но монаху преградили путь не работорговцы, это очевидно. Он видел в их руках обнаженные клинки, а не дубинки, сети и арканы, с помощью которых его можно было бы взять живым и не покалеченным. А клинки были даже не намеком, а прямым доказательством того, что ему вот-вот предстоит умереть. Скорее всего – очень быстро, ведь разбойникам нужен не он, а содержимое его тележки, – да разве только это утешало?

– Очень жаль, – обреченно вздохнув, произнес монах. – Старцы говорят, будто раньше люди были добрее и умели договариваться друг с другом… Впрочем, нынешние времена меня тоже пока устраивают.

Последние слова он произнес, когда пятерка вышедших на дорогу бандитов сорвалась с места и бросилась к нему с занесенными для ударов, мечами и саблями. Однако вместо того, чтобы попытаться спастись от них бегством, он схватил нечто, лежащее в тележке поверх поклажи, и изо всех сил метнул это навстречу нападавшим.

Ловчая сеть канафирских пастухов мреза – вот что такое это было. Чтобы обращаться с нею, требовались особое мастерство и сноровка, но у монаха имелось и то, и другое. Мгновенно раскрутив мрезу в руке, он отправил ее, гудящую и продолжающую вращаться, в короткий полет. Привязанные к ее краям грузила развернули ее в воздухе в подобие большой паутины диаметром примерно в полдюжины шагов. Этого хватало, чтобы изловить с ее помощью на скаку коня или быка. Или как сейчас – сразу четверых из пяти разбойников, которых мреза захлестнула и спутала вместе. И когда один из них при этом споткнулся и упал, он сразу потянул за собой на землю остальных.

Впрочем, меткое швыряние ловчей сети было не единственным талантом монаха, а лишь одним из многих. Причем далеко не главным. Гораздо лучше он умел обращаться с более простыми и менее гуманными вещами. Такими, которые не оставляли его врагов живыми, если только он сам не даровал им пощады. Что случалось на его веку отнюдь не часто. И уж точно не с теми его врагами, которые жаждали пустить ему кровь.

Не угодивший под мрезу бандит от неожиданности замешкался и остановился. И потому вообще не оказал сопротивления, когда подскочивший к нему монах обрушил ему на голову короткий эфимский меч и разбрызгал его мозги по дороге. Меч бродяга также выхватил из тележки, где тот лежал у него наготове. При себе же он держал лишь кинжал, который предпочитал носить своеобразным манером: в ножнах, закрепленных горизонтально у него за спиной на широком поясном ремне.

Доселе молчавшие, теперь опутанные мрезой бандиты взялись яростно браниться и метаться, стараясь разрезать ее тем оружием, что было у них в руках. Что им вскоре удалось бы, если бы монах им это позволил. Но он не дал врагу отыграть у себя преимущество. И, перепрыгнув через барахтавшихся на дороге разбойников, взялся безостановочно рубить и колоть их мечом, пока они не могли оказать ему сопротивление. Рубил и колол он их прямо через сеть, которая после этого, разумеется, должна была прийти в негодность. Но это ерунда. Если он переживет нынешнее кровавое утро, здесь, на границе с Канафиром, купить новую мрезу не составит для него труда.

Заскочив нападавшим в тыл, монах заодно укрылся за ними от стрел, что могли быть выпущены в него из-за скал. Предосторожность себя оправдала – ни одна стрела оттуда так и не прилетела. Зато, увидев, в какую передрягу угодили их приятели, из засады выскочили остальные разбойники. Но их подмога безнадежно запоздала, ибо все до единого удары монаха были смертоносными. А нанес он их столько, что умей его жертвы мгновенно воскресать, каждая из них умерла бы за это время раз по пять, если не больше.

Он не ошибся – перед нападением банда и впрямь разделилась напополам. Ну или почти напополам: прикончив пятерых, теперь монах столкнулся с шестью противниками. Вот только слаженности в их атаке уже не было. Они покинули свои укрытия не одновременно, а порознь. Отчего их группа растянулась по дороге так, что когда монах схватился с первым из них, последний еще только выбегал на обочину.

А поодиночке они могли противостоять ему совсем недолго.

Эфимский меч монаха был заметно короче их мечей и сабель, но в этой битве длина клинков абсолютно ничего не решала. Монах даже не тратил силы на блокирование встречных ударов и выпадов, а просто уклонялся от них. После чего неизменно оказывался со стороны незащищенного вражеского бока и либо разрубал противнику шею, либо с хрустом вонзал тому меч промеж ребер – в зависимости от того, как было сподручнее. Он дрался просто и без изысков, но с воистину звериным напором. И наносил удары с такой силой, что даже если разбойники предугадывали его действия – что было, в общем-то, несложно, – они ничего не могли противопоставить ему в ответ. Он сносил их со своего пути и кромсал, будто рассвирепелый вепрь – промахнувшихся и замешкавшихся охотников. И они гибли, хрипя и захлебываясь собственной кровью, а он шел вперед, переступая через агонизирующие тела, чтобы вскоре добавить к ним еще одно, павшее столь же жестокой смертью…

И все же кое-кому из них сегодня повезло.

Предпоследней на кровавом пути монаха оказалась женщина, судя по смуглой коже и всколоченной прическе – канафирка. А судя по повадкам – самая опасная из всех членов шайки. Она атаковала его с копьем в руках, но когда он увернулся от, надо заметить, мастерского выпада и попытался всадить клинок ей под мышку, она успела отскочить в сторону. Хотя отчасти его удар достиг-таки цели – кончик меча срезал застежку на ее легком нагруднике и рассек ей кожу почти до самых ребер.

Рана была легкой, но болезненной, однако канафирка издала не крик, а странный гортанный звук: что-то средне между шипением и верещанием. Звук был пронзительный и противный настолько, что у монаха зазвенело в ушах, а по коже побежали мурашки. Впрочем, он был привычен к этим и другим боевым трюкам канафирцев, призванным ввергать противника в оторопь. И потому нисколько не смутился, а, не останавливаясь, повторно набросился на эту стерву. Но она снова отпрыгнула от него, и уже на недосягаемое расстояние. И не просто отпрыгнула, а при этом ловко развернулась в полете и метнула в него копье.

Ее замах перед броском был столь же быстр, как и прочие выкрутасы. Но монах вовремя засек это ее движение и отпрыгнул за тележку. Копье ударилось в землю аккурат там, где он был за миг до этого, и, стукнув наконечником о камень, отлетело в сторону. А мягко приземлившаяся на дорогу канафирка сорвала с себя болтающийся на теле нагрудник, который без застежки стал ей мешать, и стремглав рванула к придорожным скалам. На которые вскарабкалась, несмотря на рану, с кошачьим проворством еще до того, как монах снова погнался за ней. После чего, задержавшись на миг, указала на него сверху оттопыренным мизинцем – известный во всем мире, оскорбительный канафирский жест, – и, спрыгнув по другую сторону скал, пропала из виду.

Она сверкала перед монахом оголенной грудью совсем недолго, но он успел заметить не только то, что грудь эта была маленькая и не в его вкусе, но и кое-что еще, куда более важное. Под левой ключицей канафирки красовалась белая татуировка, хорошо заметная на смуглой коже даже в сумерках. Когтистая птичья лапа, вцепившаяся сверху в треснутый граненый алмаз, а под ним на извивающейся геральдической ленте, начертанный на языке канаф девиз: «Мир смертен! Истина вечна!».

Эту надпись монах, конечно, прочесть не успел, но он знал, что она там имеется. Также, как знал, что клейменая этим символом особа не входит в высшее созвездие Плеяды Вездесущих, а находится, скорее всего, на низшей ступени посвящения, являясь обычным слугой, исполнителем чужой воли. Магистры из высшего созвездия сочли бы ниже своего достоинства якшаться с разбойничьим отребьем. А эта канафирка, по всем признакам, являлась полноценным членом банды, ведь иначе она не стала бы сама принимать участие в ее грязных делишках.

Этот не то поединок, не то акробатический танец с прислужницей Вездесущих отнял у монаха больше времени, чем он затратил на убийство каждого из четырех предыдущих врагов. Но последний разбойник – тот, что выбрался на дорогу позже всех, – не спешил вступать в бой. А спешил он совсем в другом направлении. Поняв, что остался в одиночестве, он сразу растерял весь боевой пыл. И, обежав тележку с другой стороны, проскакал вброд через ручей, а затем припустил во все лопатки к Дорхейвену. Или, возможно, не туда, но удирать в ту сторону, откуда пришла его несостоявшаяся жертва, он не захотел.

Монах подхватил с земли копье Вездесущей, собираясь метнуть его вслед беглецу и закончить на этом сегодняшнюю кровавую жатву. Оставлять у себя за спиной в незнакомом краю двух выживших врагов было неразумно – и одной спасшейся канафирки ему хватит, чтобы отныне ходить и оглядываться в два раза чаще, чем он привык…

Но монах опоздал. Его мишень успела скрыться за поворотом прежде, чем он всадил ей копье между лопаток. А гнаться за ней очертя голову он уже не решился. Мало ли, что ждет его за теми скалами, поэтому будет лучше остаться здесь и выждать. Все равно, далеко со своей тележкой он не убежит. А если бандит приведет сюда подмогу, пускай его приятели сначала узрят трупы, поймут, какая незавидная участь может постичь и их, и уже потом прикидывают свои шансы на удачу.

– Не бывает плохих времен – бывают плохие люди, – пробормотал монах, заканчивая свои прерванные дракой рассуждения. – А времена всегда одни и те же: дерьмовее, чем нам того хотелось бы, но куда лучше, чем те, которые наступят завтра.

И, хмуро оглядев валяющиеся повсюду мертвецов, отшвырнул копье в придорожные кусты. А затем сплюнул в растекшуюся перед ним, лужу перемешанной с грязью крови…

Глава 1

Доселе Громовержец покровительствовал легендарному разбойнику Хайнцу Кормильцу, позволяя ему раз за разом ловко ускользать от городской стражи Дорхейвена. Но сегодня бог почему-то отвернулся от своего любимчика. А иначе как объяснить то, что этим утром из всех путей для бегства Хайнц выбрал самый неудачный: прямо навстречу своему главному врагу – моему отцу?

Встреча выдалась неожиданной и для Кормильца, и для нас, выехавших на рассвете за город поохотиться на ланей. Бежавший сломя голову Хайнц заметил наш отряд слишком поздно, когда выскочил из-за скал, торчащих у поворота дороги и скрывших для него наше приближение. Заметил и остановился как вкопанный, вытаращившись на всадников испуганными глазами. В руке у него была кривая азуритская сабля, и можно было подумать, будто Хайнц мчался на нас в атаку. Хотя на самом деле это было явно не так, и он держал оружие наготове по какой-то иной причине.

По малости лет – а было мне, Шону Гилберту-младшему, в ту пору всего-навсего двенадцать, – я не узнал этого лохматого оборванца в засаленной стеганке. Но мой отец, гранд-канцлер Дорхейвена Шон Гилберт, и сопровождающий нас полковник Дункель вместе с двадцатью солдатами дворцовой стражи вмиг опознали преступника, за которым мой папаша безуспешно охотился уже второй год кряду. Не дожидаясь приказа, скачущие в авангарде всадники пришпорили коней и, выхватив мечи, устремились к оплошавшему Хайнцу. С которого быстро сошла оторопь, и он в отчаянии рванул было к придорожным скалам. Да только все напрасно – те оказались слишком круты, чтобы он сумел перебраться через них прежде, чем гвардейцы его настигнут.

– Живьем! Только живьем! – прорычал им вслед полковник Дункель.

Напоминание это было излишним. Солдаты отлично знали, что от них требуется. И обнажили клинки вовсе не затем чтобы снести Хайнцу голову на скаку, хотя такое искушение у них наверняка имелось. Настигший его первым, капрал Ордан треснул ему плашмя мечом по затылку и сбил его с ног. А скачущий за капралом, гвардеец Хесс осадил коня, проворно выпрыгнул из седла и набросился на беглеца, прижав его к земле до того, как он поднялся и возобновил бегство.

Когда не участвовавшие в скоротечной погоне члены нашего отряда вновь присоединилась к Ордану, Хессу и остальным, пленник был уже разоружен и поставлен на колени. Отныне бежать ему было некуда, а сопротивляться в надежде обрести быструю смерть от стрелы или меча – бессмысленно. Никто не сделает Кормильцу такое одолжение, а нарываться на побои ему раньше времени не хотелось, ведь уже завтра на нем и так живого места не останется.

– Глазам своим не верю! – воскликнул отец после того, как они с Дункелем окончательно убедились, какой щедрый дар преподнес им Громовержец. – Вот уж не знаю, чем умасливал сегодня бога наш курсор Илиандр, но лучше бы ему записать этот рецепт на будущее, когда у нас снова возникнет нужда в подобных чудесах!.. Кстати, а где все остальные ублюдки из твоей шайки? Где Хрим Кишкодер, где Эльб Троерукий, где Табот Висельник, где Гнойный Прыщ Маркес?… Где в конце концов эта проклятая Канафирская Бестия, которую вы пускаете по кругу в свободное от резни и грабежей время?

– Или, может быть, это она дрючит вас скопом, заставляя участвовать в своих нечестивых богохульных ритуалах? От которых все вы сгниете заживо, если только еще раньше не передохнете на плахе, – добавил полковник. Он служил гранд-канцлеру довольно долго, и сегодня отец считал его не только слугой, но и лучшим другом, которому дозволялось в неофициальной обстановке открывать рот без разрешения.

Вопрос отца насчет приятелей Кормильца был вовсе не праздный. Он верховодил кучкой столь же отпетых разбойников, у которых могло хватить дерзости попытаться отбить у нас своего вожака. Поэтому гвардейцы пребывали начеку, даром что это место не подходило для засады. Во время своего последнего нападения на одну из пригородных караванных стоянок Хайнц потерял троих подручных, и сейчас в его банде насчитывалось что-то около десятка человек. Не слишком много, но каждый из них был отпетым головорезом, а вместе они вполне могли дать нам бой, пусть даже это грозило им если не разгромом, то новыми серьезными потерями.

– Можешь радоваться! – проговорил уставшим сиплым голосом Кормилец, вытаращившись исподлобья на гранд-канцлера. – Все мои люди мертвы! Их только что перебили на берегу Вонючего ручья, в полутора выстрелах отсюда. Я – последний из нас, кто выжил.

– Да неужели?! И кого мне нужно за это благодарить? – удивился отец. Вряд ли он поверил бы разбойнику, будь тот схвачен после очередной облавы. Но доселе неуловимый Хайнц допустил сегодня настолько идиотскую ошибку, что становилось очевидно: он был чем-то панически напуган, из-за чего пустился наутек, забыв обо всякой осторожности. А что еще могло напугать этого легендарного народного героя, если не ужасная гибель его собратьев?

– Это сделал кригариец, – ответил пленник. И взволнованно оглянулся в ту сторону, откуда он сюда прибежал.

– Кригариец?! Самый настоящий?! – вырвалось у меня. Вздрогнув от столь неожиданного известия, я даже нечаянно уколол лошадь шпорами, и она возмущенно заржала и заходила на месте.

Солдаты после такой новости тоже стали удивленно переглядываться. Да и отец с Дункелем, надо полагать, были слегка ею ошарашены, хотя и не подали вида. Но наибольшее восхищение она, конечно же, вызвала у меня – юного, глупого и впечатлительного Шона Гилберта-младшего. Еще бы! Ведь, если пленник не солгал, всего в одном с половиной полете стрелы от нас находился самый настоящий кригариец – один из пяти выживших на сегодняшний день монахов, исповедующих культ богини войны Кригарии! Исповедующих втайне, поскольку культ этот был давно под запретом, а саму Кригарию объявили языческой богиней, поклонение которой сурово наказывалось. Впрочем, когда ее монахов стало можно пересчитать во всем мире по пальцам одной руки, курсоры Громовержца оставили их в покое, перестав преследовать их и вообще обращать на них внимание. Тем более, что кригарийцы сами к этому не стремились, отказавшись проповедовать свою веру и не возводя больше нигде свои капища и монастыри.

Разбредясь по свету, они занимались делом, которое у них лучше всего получалось: воевали на стороне тех, за чьи интересы им было не зазорно проливать кровь. Само собой, не бесплатно. Как раз наоборот, монахи-кригарийцы, коих обучали воинскому ремеслу с малолетства, знали истинную цену своим талантам и продавали их с наибольшей для себя выгодой. Что в итоге сделало их героями многочисленных легенд, которые я выслушивал в детстве с горящими глазами и развешенными ушами. Так что нетрудно представить, в какое я пришел возбуждение, узнав, что один из моих кумиров вдруг взял и объявился под стенами Дорхейвена – города купцов, лавочников и караванщиков, но уж точно не легендарных воинов и курсоров.

Рассерженный моей несдержанностью, отец обжег меня суровым взглядом, и я стыдливо потупил взор. Он мог бы снисходительно относиться к моей одержимости подобными историями, если бы для меня был от них хоть какой-то прок. Но, заслушиваясь и зачитываясь ими, я, однако, рос вовсе не боевитым, а замкнутым ребенком, и это отца безмерно огорчало. А меня – и того пуще, ведь отцовское огорчение мною всегда выливалось в издевки, ругательства и затрещины.

Конечно, будучи трезвым, он держал себя в руках и высказывал мне упреки с глазу на глаз. Проблема в том, что пьяным он тоже бывал частенько. И когда в такие моменты я попадался ему не под настроение, он отыгрывался на мне по полной, невзирая на то, в чьем присутствии это происходило. Причем страдал я не только за себя, но и за свою старшую сестру Каймину, которая, не выдержав мерзкого отцовского характера, удрала восемь лет назад из дома. И ладно бы просто удрала! Но нет, желая нарочно досадить папаше, она прибилась в один из борделей Тандерстада и постаралась, чтобы весть об этом непременно дошла до Дорхейвена. После чего я и стал отдуваться перед отцом за нас обоих, выслушивая его пьяную брань и снося пощечины. Не слишком частые, но от этого они не становились менее обидными. И заступиться за меня было некому – наша с Кайминой мать Левадия умерла еще при моем рождении, и я знал ее лишь по портрету в нашей гостиной. Которому и жаловался иногда на свои беды, пускай и знал, что нарисованная мать все равно ничем мне не поможет…

А Дункель тем временем задал Хайнцу новый вопрос, закономерно вытекающий из предыдущего:

– И на которого из пяти кригарийцев у вас, безмозглых идиотов, хватило ума напасть?

– Понятия не имею, – помотал головой Кормилец. – Но это точно был один из них. Не верите – езжайте и сами проверьте. Полагаю, монах все еще торчит на том берегу. А если и ушел, то недалеко. Он таскает за собой тележку с оружием, а лошади у него нет.

– Проверим, – пообещал гранд-канцлер. – Но сначала разберемся с тобой. Сегодня ты у нас главный почетный гость, а не какой-то там кригариец.

– Да уж не сомневаюсь, что разберетесь, – невесело усмехнулся разбойник. – Палач Дорхейвена, небось, давно наточил свои пыточные инструменты, дожидаясь, когда я встречусь с ним на главной площади и ступлю на его помост.

– А вот это вряд ли, – возразил отец. – Ишь чего захотел – войти в историю вторым великомучеником Орхидием! Даже не мечтай. Ты слишком долго кормил чернь ворованной жратвой, поил ее ворованным вином и рассыпал перед нею ворованные деньги, чтобы рассчитывать от меня на публичную казнь. Я не собираюсь дарить тебе посмертную участь народного героя-страдальца. Я даже не стану гноить тебя в Судейской башне, как бы мне ни хотелось растянуть твои страдания на годик-другой. Просто у ее стен слишком много ушей, слухи о твоей поимке сразу разлетятся по городу, и чернь начнет роптать. Но если ты вдруг бесследно сгинешь, уже через полгода никто о тебе и не вспомнит. Закон дешевого борделя: любовь, которую ты покупаешь за еду, кончается сразу же, как только кончается эта еда. И когда это случится, все подумают, будто ты залег на дно, как любой другой бандит, который вволю наворовал и решил завязать со своим преступным прошлым. А теперь скажи: сколько народных героев ты знаешь, которые закончили свои дни, живя под чужой личиной и транжиря втихую награбленное добро?… То-то и оно, что ни одного. Твоей истории, Кормилец, будет не хватать яркого, трагического финала. А без него пропадет и вся история целиком. Ведь в недописанном виде она не заинтересует ни одного барда, которые хотят, чтобы слушатели их баллад плакали от переизбытка чувств, а не зевали от скуки… Правильно я говорю, Шон?

Шон Гильберт-старший обратился с таким вопросом ко мне, видимо, потому, что из всех присутствующих здесь я казался ему самым большим поклонником балладного искусства.

– Да, сир, – только и оставалось согласиться мне. Собственно, любой другой ответ от меня и не ожидался.

– Что ж, замечательно! – подытожил он. Вот только, судя по его тону, это была не похвала, а предвещание чего-то крайне малоприятного для меня. Уж кто-кто, а я легко предугадывал такого рода отцовские выходки. – А теперь достань свой меч и докажи всем нам, что ты тоже готов называться героем и настоящим мужчиной.

– Э-э-э… в каком смысле, сир? – промямлил я. Внутри у меня все похолодело, поскольку я чуял, что ничем хорошим это для меня не закончится. Чуял, пусть даже еще ничего и не началось. Богатый жизненный опыт, знаете ли, даром, что мне было всего-навсего двенадцать лет.

– Что значит – «в смысле»? – вмиг посуровел гранд-канцлер. – Просто возьми меч и убей этого негодяя! Так, как должен поступить настоящий герой при встрече с гнусным врагом! Разве не этому учат тебя твои книжки?

Я хотел сказать, что в моих книжках все герои как правило уже взрослые и имеют немалый боевой опыт, да только разве отца устроили бы такие оправдания?

Поэтому, ни говоря ни слова, я спешился, вынул из ножен Аспида – хоть и детского размера, но вполне настоящий обоюдоострый меч из отличной эфимской стали, – и выступил в круг, который образовывали стерегущие пленника гвардейцы. На душе у меня было крайне паршиво, потому что прежде я еще никогда никого не убивал. Ни собак, ни кошек, ни свиней, ни коров, ни тем более людей. Весь мой опыт убийцы ограничивался несколькими подстреленными из лука птицами, чье предсмертное верещание тоже не доставило мне особой радости. И если бы отец предупредил меня о том, что он устроит мне свой коварный экзамен именно сегодня, я, вероятно, смог бы морально к нему подготовиться.

Не знаю, правда, был бы от этой моей подготовки толк, но без нее я и подавно ощущал себя тряпкой. Мне уже доводилось глядеть на трупы, в том числе на обезображенные – отец часто заставлял меня присутствовать на городских казнях. Я даже научился не отводить глаза при виде брызжущей крови, вываленных наружу внутренностей и расчлененных тел. Но мысль о том, что я могу сотворить подобное собственными руками, казалась мне совершенно дикой. Возможно, когда я подрасту, поднаберусь опыта и заматерею, чье-то убийство уже не будет повергать меня в паническую дрожь. Возможно, в будущем, но не сегодня. И тем более не сейчас, когда меня заставляли проделывать это на глазах такого количества свидетелей.

– Ну же, действуй! – сострожившись, повторил свой приказ Шон Гилберт-старший. – Вспомни, чему я тебя учил, и бей! Бей, кому говорят!

Вспомнить-то как раз было несложно – пьяные отцовские пощечины, которыми он закреплял те редкие уроки владения оружием, что порой мне давал сам, все еще горели у меня на лице. Но хоть я и отважился обнажить меч и встать перед Хайнцем, на большее моей отваги, увы, не хватило. Я уже точно знал, что, несмотря на понукание родителя, мне не хватит духу вонзить клинок в тело разбойника. И ни угрозы, ни новые пощечины, что я получу вечером по прибытию домой, не могли заставить меня переступить через эту, казалось бы, тонкую, но весьма нелегкую грань.

Между тем, пока я трусливо колебался, выражение лица Кормильца менялось из настороженно-озлобленного в такое, которое двенадцатилетнему подростку было пока еще трудно понять. Это по-прежнему была злоба, но вместе с нею в глазах Хайнца появился азартный блеск, который не предвещал мне ничего хорошего. К тому же я был целиком поглощен своими переживаниями, чтобы обращать внимание на чувства разбойника, коего мне было велено умертвить.

К счастью, не все свидетели моего позорного фиаско глядели только на меня. Полковник Дункель и гвардейцы не выпускали из виду коленопреклоненного пленника, пусть он вел себя покладисто, смирившись, казалось бы, с уготованной ему судьбой. И когда он неожиданно вскочил с колен и бросился на меня, лишь я, похоже, был ошарашен и испуган его выходкой. А солдаты отреагировали на нее с такой же быстротой, с какой устремился ко мне сам Хайнц. У меня за спиной тут же щелкнули арбалеты, и несколько пронесшихся надо мной стрел вонзились Кормильцу в живот и в грудь, отбросили его назад и снова уронили в дорожную пыль. Только на сей раз – не живого, а мертвого…

Что он хотел: взять меня в заложники, прикрыться мною и вырваться на свободу или просто разорвать мне горло, дабы в последние мгновения жизни еще раз хорошенько насолить гранд-канцлеру? Ответ на этот вопрос Хайнц Кормилец так и унес с собой в могилу. Которую он, несмотря ни на что, все-таки заслужит. Ведь брошенное на съедение падальщикам, его тело мог кто-нибудь найти. И даже обезглавленное, оно могло быть опознано по приметным татуировкам. Даже мертвый, Хайнц грозил доставить нам неприятности, угодив к своим почитателям, что не откажут себе в удовольствии устроить по нему громкую панихиду. Чего Гилберт-старший и Дункель никак не могли допустить. Благо, отправившись на охоту, кое-кто из солдат захватил с собой лопаты для разбивки лагеря, и погребение Кормильца обещало не отнять у нас много времени.

– Пошел прочь с моих глаз! – рявкнул на меня отец, гневным жестом велев мне вернуться на лошадь, которую в мое отсутствие придерживал за поводья капрал Ордан. И я, довольный тем, что трезвый родич не стал учинять мне публичный разнос, исполнил его распоряжение так быстро, как только мог. То ли еще ожидало меня вечером, когда он закатит по случаю удачной охоты пирушку (при том, что ни одну лань мы сегодня так и не убили), но пока гроза, можно сказать, миновала. И я вновь с волнительным трепетом вернулся к мыслям о кригарийце, которого нам теперь предстояло разыскать.

Вернее, нам был нужен не столько он, сколько останки других бандитов, что, по заверению их вожака – тоже отныне мертвого, – остывали сейчас на берегу Вонючего ручья. И все же я мысленно молил Громовержца, чтобы он не дал монаху от нас скрыться. Потому что встреча с живым героем моих любимых книг обещала стать, пожалуй, лучшим моим приключением с тех пор, как отец возил меня в столицу Эфима – Тандерстад, – а было это, по моим детским меркам, страсть как давно – аж два года назад…

Глава 2

Бог услышал мои молитвы: кригариец не только никуда не исчез, но и, похоже, решил ненадолго здесь задержаться.

По крайней мере, когда мы, зарыв труп Хайнца в придорожных кустах, доскакали до указанного им берега, тележка все еще стояла там, а рядом с нею горел костерок. Тот, кто разжег огонь, сидел возле него и с преспокойным видом обгладывал жареную заячью тушку. Наше появление нисколько его не встревожило. Очевидно, он еще издали заметил реющее над нашим отрядом, знамя гранд-канцлера, а также форменные накидки стражников, одетые поверх доспехов, и понял, кто мы такие. А поскольку причин убегать от нас у него не было, он как ни в чем не бывало продолжил свой завтрак, дожидаясь, когда мы доберемся до его стоянки.

Посмотрев на этого человека, я решил, что он всего лишь слуга или приятель монаха. Тогда как сам хозяин тележки, судя по всему, куда-то отлучился или отошел в кустики справить нужду. Это был невысокий, среднего возраста мужик с коротко стриженными, черными волосами, уже седеющими и прорезанными большими залысинами. Вдобавок ко всему он обладал брюшком, хорошо заметным на его обнаженной по пояс, кряжистой фигуре. Правда, брюшко то было не обвислое и дряблое, как у какого-нибудь чиновника или члена Торгового совета, а походило на живот нашего кузнеца Гастона: выпирающий вперед, но довольно крепкий, с еще различимой под слоем жирка мускулатурой. Или, нет, у Гастона, что мог за вечер опорожнить, наверное, целую пивную бочку, пузо было все-таки побольше. Но так или иначе, а этот неприглядный тип тоже явно любил вкусно поесть и хорошо выпить. И, судя по его плотному телосложению, он позволял себе такое удовольствие не раз в полгода, а гораздо чаще.

Пока мы переезжали ручей вброд, никто к сидящему у костра мужику так и не присоединился, хотя вряд ли кригариец стал бы прятаться в кустах, раз уж его спутник нас не боялся. Неужто это и был один из пяти монахов, что пережили пятнадцать лет назад гибель монастыря Фростагорн, обвалившегося однажды ночью в океан вместе с утесом, на котором он простоял доселе не одну сотню лет? А также – почти со всеми монахами, последними адептами культа Кригарии, нашедшими там свой приют и спавшими в своих кельях в ту трагическую ночь.

Я глядел на этого кряжистого человека, который больше походил на кузнеца, пахаря или землекопа, чем на тех статных богатырей, какими описывали кригарийцев в легендах, и ощущал себя вероломно обманутым. Вероятно, разгуливающие по свету и обходящие Дорхейвен стороной, монахи и правда являли собой писаных красавцев, а Хайнц ошибся, и его банда нарвалась вовсе не на кригарийца? Тогда кто он такой? Наемник или бывший наемник, ставший под старость лет мелким странствующим торговцем?

На бортах его одноосной тележки, которая была великовата для того, чтобы таскать ее самому, висела полудюжина разных щитов. А из нее самой торчали рукояти двуручных мечей, секир и прочего режущего и рубящего оружия, что не поместилось в нее целиком. Многовато для походного наемничьего арсенала. Но маловато для торговца, который, прежде чем отправиться в дальний путь, собрал бы товара побольше и прикупил бы все же ослика.

Я думал, что хозяин тележки так и встретит нас с кроличьей тушкой в зубах, словно невоспитанный дикарь, чьи племена живут в Гиремейских горах. Но он все-таки счел наш визит уважительным поводом, чтобы отложить недоеденный завтрак. После чего встал и поприветствовал нас подобающим образом.

– Примите мое глубочайшее почтение, уважаемый гранд-канцлер Гилберт, сир! Встретить вас здесь в это прекрасное утро – огромная честь для бедного странствующего монаха!

– Ты знаешь, кто я такой? – удивился отец. Он счел ниже своего достоинства тратить время на ответное приветствие какому-то полуголому бродяге. И все же, памятуя, что перед ним и впрямь может быть кригариец, он разговаривал с ним куда вежливее, чем с обычными захожими или заезжими незнакомцами.

– Не имел радости видеть вас раньше, сир, но мне знаком ваш герб, – пояснил странник. – Да и ваша стража выглядит очень серьезно. Такую отличную стражу в Дорхейвене престало иметь лишь одному гранд-канцлеру и никому больше.

– Ты назвался монахом, – заметил Шон Гилберт-старший. – Но ты не похож на слугу Громовержца. Правильно ли я понимаю, что ты служишь не ему, а древним богам? Или, точнее, одной древней богине?

– Если вы имеете в виду Кригарию, сир, то я и мои братья давно служим не ей, а людям, – не попался в эту простенькую курсорскую уловку монах. – Возможно, это неправильно, что мы все еще называем себя монахами. Но я вам обещаю: мы прекратим это делать сразу, как только люди придумают нам другое, более верное название. Но пока они именуют нас так, а не иначе, мы не смеем противиться их желанию.

– Это ваше право, – отмахнулся отец, которого и в самом деле не волновали подобные тонкости. – А как люди называют тебя самого?

– Прошу прощения, сир, меня так взволновала наша встреча, что я совершенно забыл представиться… – Несмотря на грубый внешний вид этого типа, язык у него был подвешен куда лучше, чем у кузнеца или пахаря. – Меня зовут Баррелий. Баррелий ван Бьер. Еще иногда меня кличут…

– …Пивной Бочонок! – вырвалось у меня. После чего мне вновь захотелось отшлепать себя по губам, потому что уж лучше бы это сделал я, чем отец. Правда, он ограничился сейчас лишь осуждающим взором, но я не сомневался: эта моя оплошность тоже будет занесена в список моих сегодняшних проступков. Короче говоря, вечерок у меня намечался веселенький и в ближайшую ночь спать мне вряд ли придется.

– Все верно, юный сир: Пивной Бочонок! – закивал Баррелий ван Бьер. – Я гляжу, гранд-канцлер, вашему сыну тоже доводилось обо мне слышать. Хотя, говоря начистоту, вряд ли эти досужие выдумки бардов идут детям впрок и чему-то их учат.

Конечно, это из-за моей невоздержанности на язык кригариец догадался о том, что я – отпрыск гранд-канцлера, а не его паж или писарь, которые не дерзнули бы подать голос без разрешения. Но в тот момент я был настолько поражен, что Пивной Бочонок знает о том, что я – Шон Гилберт-младший, – что у меня закружилась голова, и я едва не вывалился из седла. Но все-таки, к чести своей, не вывалился и не заставил отца лишний раз за меня краснеть.

– Мой сын Шон и правда знает о кригарийцах гораздо больше меня, – признался отец. – Собирает гуляющие по Дорхейвену всякие байки и легенды. Но, что еще хуже – начинает потом безоговорочно верить во все эти россказни… Впрочем, я приехал сюда, чтобы поговорить не о них, а о слухах, дошедших до меня этим утром. И они напрямую касаются тебя, кригариец. Это правда, что совсем недавно здесь произошла резня, в которой ты принимал участие?

– Истинная правда, сир! – не стал отрицать Баррелий. – И я только что намеревался известить вас об этом, если бы вы не спросили меня первым. Однако, уверяю вас: ни один добропорядочный человек в этой резне не пострадал. Да и недобропорядочные не пострадали бы, если бы мне удалось убедить их, что я – не продавец оружия, за которого они меня ошибочно приняли, а обычный небогатый путник. Во всем виновата моя проклятая тележка! Из-за нее меня часто путают с торговцем и пытаются ограбить! А когда я пытаюсь грабителей в этом разубедить, мне никто никогда не верит. Прямо напасть какая-то, честное слово, сир!

– И куда же подевались те, кто пытался ограбить тебя сегодня? – Отец демонстративно огляделся, но по-прежнему не увидел поблизости ни разбойничьих трупов, ни следов крови.

– Я упокоил их вон в той ложбинке, – простодушно ответил Бочонок. – Извольте, сир, покажу…

Ложбинка, о которой говорил монах, находилась совсем неподалеку. Я ожидал узреть в ней настоящее поле отгремевшей брани с разбросанными повсюду телами, но ничего подобного там уже не было. Оказалось, что ван Бьер – а кто бы еще кроме него? – успел здесь прибраться: стаскал все трупы в одно место и разложил их рядком на дне ложбинки. Зачем он так поступил, было ведомо лишь ему самому. Но этот Баррелий был явно человеком со странностями, а такие люди вправе совершать странные поступки.

Лица трупов были накрыты снятой с них же, окровавленной верхней одеждой, которую полковник Дункель приказал гвардейцам сорвать – для опознания жертв кригарийца. После чего выяснилось, что опознать всех мертвецов не получится. Головы двух из них были разрублены надвое и представляли собой кровавое месиво из обрывков кожи, ошметков мозга и осколков костей. Еще двух разбойников монах обезглавил, а после боя заботливо воссоединил тела с их головами, пристроив те им на грудь. Лица этих бедолаг почернели, перекосились и были вымазаны запекшейся кровью, так что разглядеть, кто из них кто, тоже являлось сложновато.

Зато узнать оставшихся пятерых покойников было уже можно, пусть и выглядели они немногим лучше. Если бы не четкая форма нанесенных им чудовищных ран, можно было подумать, что до банды Кормильца добрался крупный хищник. Или одна из тех тварей, что лезут из-под земли в Азурите – ныне разрушенном и заброшенном, а некогда самом крупном и густонаселенном городе Промонтории. Все отрубленные вражеские конечности кригариец также подобрал и вернул их хозяевам, кажется, ничего не перепутав. А разрубленного от плеча до поясницы коротышку – Дункель сказал, что это был Гнойный Прыщ Маркес, – ван Бьер аккуратно «собрал» воедино. После чего стянул ему грудь ремнем, дабы тело Маркеса не разваливалось и не выставляло напоказ свои внутренности.

Довершали всю эту отвратительную картину тучи жужжащих над трупами мух и вонь, похожая на ту, что никогда не выветривается из казематов Судейской башни или со скотобоен. А также – на вонь, которой смердят поля сражений. Но поскольку в таких местах я тогда еще не бывал, это сравнение мне в тот день на ум не пришло.

– Кажется, кого-то не хватает, – нахмурился отец после того, как пересчитал всех мертвецов. – Я прав?

– Нет лишь Канафирской Бестии, сир, – подтвердил Дункель. – А так кроме нее все в сборе.

– Если вы говорите о резвой канафирке, которая была среди этих людей, то она успела сбежать, – уточнил топчущийся в сторонке Баррелий. – Также, как их вожак. Но, сдается мне, мимо вас он не пробежал, ведь кто бы еще кроме него поведал вам об этом печальном недоразумении?

– Куда удрала канафирка и почему ты сам не удрал отсюда следом за ней? – осведомился у него гранд-канцлер.

– В последний раз, когда я видел эту самую Бестию, она убегала на север, – ответил монах. – Только вряд ли на самом деле она отправилась туда. Скорее всего, просто запутывала следы. У нее на груди выжжен знак Вездесущих, так что она вовсе не так проста, как можно было о ней подумать. Ну а я… А что я? Мне надо было здесь прибраться, ведь негоже было оставлять после себя такой бардак. Да и зачем мне от кого-то бегать? Разве я натворил что-то противозаконное, сир?

При упоминании канафирской Плеяды Вездесущих отец и полковник переглянулись – такую подробность о Бестии они слышали впервые, – но предпочли не обсуждать при кригарийце этот животрепещущий вопрос.

– Возможно, кое-что и натворил, – сказал Шон Гилберт-старший, отворачиваясь от мертвецов и устремляя на Бочонка хмурый взор. Я насторожился: отец не умел шутить. И если он выказывал недовольство, оно всегда было искренним. – Зависит от того, есть ли у тебя разрешение на охоту в угодьях Дорхейвена или нет!

– Разрешение? – переспросил ван Бьер. – Нет, сир, боюсь, такого разрешения у меня нет. Да и откуда бы ему взяться, ведь я уже сказал вам: меня впервые занесло в ваши края. Весьма чудесные края, смею заметить, сир.

– Ну тогда знай, что сегодня утром ты занимался браконьерством, когда убил, изжарил и съел того зайца, чьи кости валяются возле твоего костра, – объявил гранд-канцлер. – Охота в городе-республике Дорхейвене без лицензии строго запрещена. За это преступление у нас положен, самое малое, год тюрьмы. Именно так, как в твоем случае. Если, конечно, ты ограничился лишь зайцем и не настрелял в придачу к нему другой добычи.

У меня от страха волосы зашевелились на голове, когда я представил себя, отца, полковника и весь наш отряд, порубленный на куски и уложенный таким же аккуратным рядком возле банды Кормильца. Да и не мне одному, похоже, вообразилась сейчас подобная душераздирающая картина. Взоры всех солдат, половина из которых помогала Дункелю осматривать трупы, а вторая оставалась в седлах, обратились на Баррелия, а кое-кто из всадников даже развернул коней в его сторону. Полковник тоже не мог на это не отреагировать. Забыв о мертвецах, он подошел к гранд-канцлеру и ко мне и встал подле нас, положив руку на рукоять меча. Так, как и должен поступать телохранитель в случае, когда есть хоть малейшее подозрение, что господину и его сыну что-то угрожает.

– Вообще-то, сир, в смерти этого бедного животного я невиновен, – признался кригариец, сохраняя невозмутимость и словно бы даже не заметив охватившую гвардейцев тревогу. – Его тушку я обнаружил в вещах разбойников, вот и решил: чего зазря пропадать хорошему мясу, пойду и съем его, пока не протухло… Вот только жаль, что я никак не смогу вам это доказать. Очень жаль.

– И я надеюсь, ты не собираешься оспаривать мое обвинение и сопротивляться? – озвучил гранд-канцлер вопрос, который волновал нас сейчас больше всего.

– Ну что вы, сир! Как можно! Я еще не выжил из ума, чтобы кидаться в драку с такой серьезной стражей, как ваша, – покачал головой ван Бьер. – К тому же я всегда чту законы тех мест, в которых бываю. И Дорхейвен – не исключение.

Не знаю, как остальных, а меня ответ Пивного Бочонка здорово утешил. Пожелай он и в самом деле бросить нам вызов, то уже бросил бы – зачем ему тратить время на болтовню? А вообще, после выдвинутого ему обвинения на него уже следовало бы надеть кандалы. По крайней мере, с обычным браконьером именно так и поступили бы. Но как ни храбрился отец перед лицом кригарийца, этот приказ он до сих пор так и не объявил. Интересно, почему? Неужели верил монаху на слово? Очень сомневаюсь. Кто угодно, но только не Шон Гилберт-старший. Только не он.

– И что за нужда привела тебя в Дорхейвен? – полюбопытствовал отец вместо того, чтобы велеть гвардейцам заковать преступника в цепи. – Какие дела могут быть в моем мирном торговом городе у такого наемника, как ты?

– Я разыскиваю одного человека, – ответил Баррелий. – Не здесь, а западнее, в Канафире. Говорят, в последний раз его видели на Каменной Гари, в оазисе Иль-Гашир.

– Ты ищешь его, чтобы убить?

– Вовсе нет, сир! Просто хочу с ним кое о чем потолковать. До меня дошли слухи, что этот человек знает, что случилось в ту ночь на мысе Фростагорн, когда океан поглотил наш монастырь… Возможно, это и впрямь лишь слухи, но мне хотелось бы их проверить.

– Оазис Иль-Гашир… Хм… – Гранд-канцлер нахмурился. – Оттуда в последнее время приходят тревожные вести. Караванщики жалуются, будто это место захватили какие-то лихие люди, которые стали взимать с них дополнительную плату за воду и стоянку. И что этих людей подозрительно много для обычных вымогателей. И раз ты туда направляешься, значит, тебе наверняка об этом что-то известно, так?

– Нет, сир, неизвестно, клянусь! То, что вы сейчас сказали, для меня – новость. Нужный мне человек вроде бы просто работал в Иль-Гашире: ремонтировал акведуки, чистил канавы, ухаживал за посевами… Но теперь, похоже, наша с ним встреча состоится лишь в будущем году. Если вообще состоится… М-да… И дернул меня Гном польститься тем дохлым зайцем! А ведь я еще усомнился, надо ли мне вообще его брать… – Ван Бьер огорченно поморщился, почесал макушку, после чего неуверенно спросил: – Извините за настырность, сир, но могу я задать вам один вопрос? Просто хотелось бы кое-что у вас уточнить, пока у меня есть такая возможность.

Отец посмотрел на него свысока, как смотрел на всех, кто что-либо у него просил, но все же дал монаху свое великодушное разрешение.

– Вы сказали, сир, что мое преступление – самое малое из тех, что прописаны в вашем законе о браконьерах, – напомнил Бочонок. – Но законы Эфима, Вейсарии, Промонтории, островов Хойделанда и даже Канафира дают мелким преступникам вроде меня право выбора: или отправиться в тюрьму или заплатить штраф. Что, согласитесь, выгодно всем: и властям, чья казна получает в таком случае пополнение, и осужденному, который получает хороший урок, но при этом остается на свободе. Скажите, сир, а в ваших законах предусмотрена замена малого тюремного срока штрафом, или же они не допускают ничего подобного?

– Вообще-то, да, предусмотрена, – признался Шон Гилберт-старший. И, смерив Баррелия критическим взором, добавил: – Но раз ты знаешь законы восточных земель, стало быть, ты знаешь и то, что такого рода штрафы там очень высоки. Высоки они и у нас. И я сильно сомневаюсь, что у тебя найдется при себе сумма, которая позволит тебе избежать тюрьмы в Дорхейвене. Триста киферов – о таком штрафе я веду речь.

– Триста киферов? – Монах наморщил лоб и поцокал языком. – Ваша правда, сир: сегодня для меня это многовато. В дороге я сильно поиздержался, к тому же пришлось расплачиваться кое с кем за нужные мне сведения. А эта услуга, как оказалось, тоже не из дешевых… А нет ли в Дорхейвене каких-то других видов штрафов кроме денежных, сир? Какой-нибудь посильной мне работы во благо вашего славного города?

– Даже если бы мы вели с кем-то войну, я не стал бы нанимать нам в подмогу кригарийца, – заметил отец. – Как по мне, ваша слава слишком преувеличена и ваши подвиги на поле брани явно переоценивают. Вероятно, даже во много раз. За те деньги, что кригарийцы берут за свои услуги, я лучше найму обычную команду хороших наемников. На чем, уверен, еще и сэкономлю, поскольку команда в любом случае воюет гораздо эффективнее одиночки.

– С вашей стороны это будет очень практичным выбором, сир. – Наверняка осужденный браконьер думал иначе, но он не стал перечить своему судье. – Всякому зверю своя стрела и свой капкан. Так и есть – в своей жизни я слышал куда больше отказов, чем заключил соглашений. Если бы три месяца назад эфимцы не отклонили мою помощь в своем новом походе на их спорные с островами Хойделанда, пограничные побережья, меня бы сейчас здесь не было. А воевать за короля островитян Гвирра Рябого я не намерен. Вот за его отца Даррбока я всегда был готов сражаться. Но Даррбок три года, как мертв, а Гвирр – бесчестный и скупой ублюдок, который не годится ему даже в подметки… Почему вы улыбаетесь, сир, осмелюсь спросить? Я вас чем-то рассмешил?

На лице отца и впрямь сияла довольно неуместная, не сказать странная улыбка.

– Я намерен запереть тебя в тюрьму на целый год из-за пустякового проступка! – продолжая ухмыляться, ответил гранд-канцлер. – А ты стоишь передо мной и, вместо того, чтобы взывать к моему милосердию, жалуешься мне на каких-то северных королей, которых я даже ни разу в глаза не видел! Подумать только, какое потрясающее хладнокровие! Или это просто такое жизнелюбие? Или и то, и другое вместе?

– Трудно сказать, сир, но, признаться, меня самого все это отчасти забавляет. Однажды мне довелось побывать в тюрьме у самих курсоров Громовержца по очень серьезному обвинению, где меня не казнили лишь чудом. И мог ли я тогда представить, что в следующий раз меня упекут в тюрьму из-за какого-то дохлого зайца, которого я так некстати сожру на глазах самого гранд-канцлера Дорхейвена! Расскажи я кому теперь эту историю – вот потеха-то будет!

– Знаешь, кригариец, кажется, ты славный малый, и ты мне нравишься! – внезапно сменил суровость на добродушие отец. – Пожалуй, я все же дам тебе работу взамен тюрьмы и штрафа, который ты не в состоянии уплатить. Для такого, как ты, эта работенка покажется даже чересчур легкой и она явно не стоит трехсот киферов, ну да Гном с нею. Сделаешь ее, и мы будем в расчете, а ты вновь станешь чист перед законом… Ты – воин, и ты должен научить моего сына убивать. Четко, хладнокровно, без колебаний. И как только Шон докажет мне, что он полностью усвоил твой урок, ты можешь брать свою тележку и идти туда, куда шел.

– Вот как? – удивился Пивной Бочонок. После чего озадаченно посмотрел на меня, наверное, впервые за все это время уделив мне столь пристальное внимание.

Под его тяжелым взором я ощутил себя, однако, совсем иначе, нежели когда отец порой смотрел на меня так же. В глазах Баррелия отсутствовало ко мне всякое дружелюбие. Но от его суровости веяло таким спокойствием, что я сразу понял: этот человек никогда не залепит мне пощечину, даже если я приведу его в бешенство. И вовсе не потому что затрещина кригарийца, в отличие от затрещины моего хмельного папаши, оторвет мне голову. Ван Бьер не станет заниматься рукоприкладством, потому что он относился к окружающим людям совершенно иначе, чем градоправитель Дорхейвена. И не презирал их лишь за то, что они не оправдывали его ожиданий.

– При всем уважении к вам, сир, позволю с вами не согласиться, – заговорил Баррелий после непродолжительной паузы, во время которой он не сводил с меня своего испытующего взгляда. – Работа, которую вы желаете мне поручить, на самом деле гораздо сложнее, чем вам кажется.

– Почему ты так решил? – нахмурился Шон Гилберт-старший, возмутившись тем, что ван Бьер раскусил мою мягкотелую сущность с первого же взгляда.

– Если ребенок, даже выезжая на охоту, берет с собой книгу, такого ребенка трудно заставить кого-либо убить. А убить человека – тем более. С вашим сыном придется изрядно повозиться, сир. Сдается мне, что по этой части он будет для меня крепким орешком.

В который раз за утро я был вынужден покраснеть до самых кончиков ушей. Проклятый Бочонок! Я так старательно прятал от отца трактат курсора Николиуса «Четвертый путь через Каменную Гарь», планируя украдкой читать его на привалах, а монах все равно разглядел торчащий из моей седельной сумки, краешек книги. Настолько маленький краешек, что отец его никогда бы не заметил. Но кригариец меня разоблачил и выдал с потрохами. После чего и без того не оправдавший моих романтических ожиданий кумир поблек в моих глазах еще больше. Кто бы мог подумать, что он и отец вдруг возьмут и объединятся против меня! Да еще на том фронте моего воспитания, где я и так терплю сплошное унижение! Как будто мне издевок одного Гилберта-старшего было мало!

– Ну так повозись, упрямый кригариец, если без возни не получится! – вновь напустил на себя суровость гранд-канцлер. – Или забыл, что ждет тебя в случае твоего отказа?

– Разумеется, не забыл, сир. Как можно такое забыть!

– Значит, договорились? Я могу на тебя рассчитывать?

– Договорились, сир! Можете всецело рассчитывать на Баррелия ван Бьера! Только я попрошу вас не отбирать у меня мою тележку. В таком важном и непростом деле, каким мне предстоит заняться, мне не обойтись без моих инструментов…

Глава 3

– И что сказал отец про ваши вчерашние синяки, юный сир? Надеюсь, он не сильно на меня бранился? – поинтересовался Пивной Бочонок после того, как провел со мной утреннюю разминку и вылил на меня два ушата ледяной воды из колодца. Он работал моим наставником уже третью неделю, так что я успел свыкнуться и с ранними подъемами, и с ежеутренним закаливанием. Конечно, поначалу они вызывали у меня злость и раздражение, но вскоре это прошло. Особенно после того, как количество отцовских придирок ко мне заметно поубавилось. А в последние дни их и вовсе не было слышно, пусть даже я по-прежнему не добился никаких успехов на стезе малолетнего убийцы.

– Б-бранился?! – переспросил я, стуча зубами от холода и обтираясь докрасна грубым крестьянским полотенцем. – Ск-кажешь тоже! Да к-каждый мой синяк вызывает у отца столько радости, что ск-коро он начнет приплачивать тебе за них отдельно.

– Вообще-то было бы неплохо, – рассудил ван Бьер. – Потому что, чую, я застрял у вас надолго, а лишние деньги мне бы не помешали.

– Ну извини. Сам же ск-казал: не надо было тебе жрать того прок-клятого зайца на виду у гранд-канцлера, – заметил я в свое оправдание.

– Что случилось, то случилось, – вздохнул монах. – И зайца того мне не воскресить – на такие чудеса даже магистры Вездесущих неспособны, а я подавно. Поэтому давайте-ка, юный сир, сделаем так, как велит ваш отец. И чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее все мы получим то, что хотим.

– Все, кроме меня, – проворчал я, понемногу уняв дрожь. Какими бы дурацкими ни казались эти холодные купания, они и впрямь хорошо меня бодрили, особенно поутру. – Честное слово, Баррелий, и рад бы я тебе помочь, да только все впустую. Не дорос я еще. И эти твои ведра с водой – ну чему они могут меня научить?

– Ведра с водой научат вас, юный сир, самодисциплине. Тот, кто способен дать самому себе слово обливаться каждый день холодной водой, и сдержать это слово, тот может пообещать себе же, что не дрогнет перед врагом. И не дрогнет, когда придет время. Все великое начинается с малого. В любом долгом путешествии приходится делать первые шаги.

– Да к воде-то я уже привык. А вот набраться смелости все никак не выходит. Даже чуть-чуть.

– Для начала наберитесь терпения, а остальное приложится. У вас есть характер, и это главное. А еще вы умеете терпеть боль, чем, признаться, немало меня удивили.

– Нечему тут удивляться, – проворчал я. – Не ты первый, кто бьет меня в стенах этого замка. Правда, палкой мне прежде по бокам не колотили. Только вот как-то интересно ты это делаешь. Когда ты меня лупишь, я готов убить тебя от злости, но когда прекращаешь лупить, я почему-то на тебя не обижаюсь. Почему?

– Палка – хороший наставник, если она бьет вас на тренировках, а не в наказание. Уж поверьте кригарийцу, о которого в детстве учителя сломали дюжину таких палок, – улыбнулся Пивной Бочонок. – И не злитесь на своего отца, юный сир, за те побои, которые он вам причинил. Если бы я отвечал за судьбу целого города, то от постоянного волнения тоже плохо контролировал бы свой гнев. Как бы то ни было, но ваш отец все равно вас любит. И желает вам только добра.

– Да я не злюсь, – ответил я, правда, не слишком уверенно. – Только зачем он напивается и бьет меня на глазах своих приятелей, слуг и… подружек?

Я уже знал, как называют тех противно хохочущих и еще противнее стонущих женщин, без которых не обходилась ни одна пьянка Шона Гилберта-старшего. Но вымолвить в присутствии монаха слово «шлюха» я почему-то постеснялся.

– Я тоже люблю выпить и частенько делаю это, – непонятно зачем признался он. – Думаете, за что меня нарекли Пивным Бочонком? Что бы ни говорили про кригарийцев, у всех у нас были и есть свои слабости. И когда мы – пятеро выживших во Фростагорне, – навсегда распрощались с монастырской жизнью, эти слабости начали одолевать нас с утроенной силой. Я, конечно, как мог сопротивлялся своей слабости, и по сей день борюсь с ней ни на жизнь, а насмерть. Но она – слишком сильный мой враг. Пожалуй, даже самый сильный из всех, потому что неотступно следует за мной, куда бы я ни отправился. Так что наша с ней война идет с переменным успехом, и частенько эта дрянь одерживает надо мной победу… Впрочем, вряд ли вам это интересно, юный сир. Извините, что-то я чересчур заболтался. Видимо, вы наступили не только на свою, но и на мою больную мозоль.

– Кухарки шептались, что ты уже не раз прикладывался к бутылке. – Я счел должным оповестить ван Бьера о касающихся его дворцовых пересудах. – Так что будь осторожен. Мой отец тоже большой любитель выпить. Но тебе он это вряд ли простит, если вдруг поймает тебя пьяным или ему на тебя донесут.

Кухарки шептались и кое о чем другом, но я предпочел об этом умолчать. Все-таки я был еще маловат, чтобы обсуждать с ван Бьером его любовные похождения в нашем замке.

– Ох уж эти болтливые поварихи! Никак не могут удержать свои шаловливые язычки за зубами, а ведь я чуть ли не на коленях упрашивал их помалкивать, – хитро подмигнув мне, улыбнулся в усы Баррелий. Чем подтвердил, что служанки не фантазировали, когда обсуждали между собой то «оружие» кригарийца, которое он не раз перед ними обнажал. – Ну да ладно, Гном с ними, с кухарками – с ними я вечерком потолкую. Пойдемте, юный сир. Пора нам с вами заняться работой – ее у нас сегодня намечается больше, чем вчера…

Чтобы научиться убивать врагов по-настоящему хладнокровно, надо было сначала познать боль самому – такого мнения придерживался Баррелий. Звучало поэтично, но на деле это выглядело как обычное избиение палкой. Не в полную силу, разумеется. И даже, подозреваю, не в четверть силы, ведь дубасить меня ван Бьеру приходилось крайне осторожно – как из-за моего возраста, так и из-за высокого положения. Но и особых поблажек он мне не давал. Боль, которую я испытывал, заставляла меня вскрикивать, охать, кряхтеть, скрипеть зубами и даже браниться. Последнее монаха весьма забавляло – те грязные ругательства, которых я нахватался на отцовских гулянках, звучали в устах ребенка очень уж комично.

Происходило это следующим образом. Дабы мое знакомство с болью выглядело более-менее пристойно, Бочонок не просто колотил меня палкой, словно провинившегося слугу. Нет, он заставлял меня нападать на него с такой же палкой в руках, а сам, уклоняясь, наносил мне в ответ легкие удары по разным частям тела. В том числе по голове – не до появления шишек, но тоже чувствительно. Иногда, чтобы мне было не так обидно, он поддавался и пропускал пару-тройку моих ударов. И даже понарошку морщился, хотя его исполосованной шрамами и выдубленной всеми ветрами мира коже моя палка причиняла не больше вреда, чем дружеское похлопывание по плечу.

От боли и от того, что я не мог угадать, куда стукнет меня наставник, я стервенел не на шутку. Но во сто крат обиднее мне было бы позорно сдаться, бросить палку и сбежать. Особенно – перед лицом кригарийца. Поэтому, чтобы не сломаться и притупить боль, я атаковал его со всей яростью, на какую был способен. А ван Бьер, чтобы подсластить мне это горькое, но полезное лекарство, поклялся, что преподает мне «палочную» науку по всем кригарийским правилам.

Так оно было в действительности или нет, я понятия не имел. Но хитрый монах знал, чем меня подбодрить. И когда после тренировки я потирал свои честно заработанные синяки, вместе с болью меня переполняла гордость. За то, что я снова вытерпел все мучения и не дрогнул. Почти как те самые легендарные кригарийцы, что проходили в своих монастырях такое же испытание, которое только что прошел и я.

Как Баррелий и обещал, сегодня в придачу к обычным испытаниям он приготовил для меня новое.

– А это еще для чего? – удивился я, наблюдая во время передышки, как слуги подвешивают к потолку тренировочного зала выпотрошенную и освежеванную говяжью тушу.

– Жесткое мясо и крепкие кости, – пояснил Пивной Бочонок. – Они – последнее, что разделяет убийцу и сердце его жертвы. Но именно на этой преграде спотыкается большинство тех, кто берется постигать это ремесло в юном возрасте. Чтобы ее преодолеть, придется сначала хорошенько набить руку. Затем чтобы она привыкла рубить и протыкать чью-то плоть также, как вы привыкли хлебать ложкой суп. И если вы отточите сей навык на мертвой корове, юный сир, поверьте, любое другое тело ваш меч пронзит с куда большей легкостью.

– А я-то решил, что ты заставишь меня убивать собак и кошек, – признался я.

– Вот как? Хм… – Ван Бьер недоуменно вскинул брови. – Вы полагаете, что я настолько кровожадный? Но разве здешние хвостатые твари в чем-то перед вами провинились и заслужили такое суровое наказание?

– Нет, ну… а как иначе? – Я недоуменно развел руками. – Ведь однажды мне придется пролить чью-то кровь, чтобы мой отец от меня отвязался. И раз ты сам велел мне начинать с малого, значит, до убийства человека мы с тобой дойдем не сразу, так?

– Не забивайте пока себе голову этими вещами, юный сир, – посоветовал кригариец. – Сосредоточьтесь на тех упражнениях, которыми мы с вами занимаемся. Расправьтесь перво-наперво с этой тушей своим мечом, а потом я дам вам опробовать на ней другое оружие.

– У моего меча, между прочим, есть имя – Аспид! – с гордостью признался я.

– Да неужели? И что, ваш меч откликается, когда вы его зовете? – ухмыльнулся Баррелий.

– Э-э-э… нет, – вновь растерялся я. – Это же… меч. Он и не должен откликаться.

– Тогда я не пойму, зачем вы нарекли именем обычный кусок остро заточенной стали, юный сир.

– Как зачем? А разве у твоего оружия нет имени? Все великие воины называли свои мечи и прочее оружие красивыми именами. Которые становились потом столь же известны, как их хозяева! Геленкур Сокрушитель и его меч Кристобаль! Тандерия Сегемская и ее лук Пронзатель Камня! Святой Армарий и его посох Тысяча Смертей! Неужели ты никогда о них не слышал?

– Ну… у легендарных воинов свои причуды, – продолжая посмеиваться, ответил на это Пивной Бочонок. – А мы, кригарийцы, люди скучные и лишены всякого воображения. Когда я вижу свой меч, я вижу просто меч и ничего больше. И если он вдруг сломается так, что его нельзя будет починить, я выброшу его и заменю на новый. А ведь у меня есть не только меч, но куча другого железного барахла. И что же теперь, юный сир, вы прикажете мне обозвать по имени каждую мою железяку? Да с моей дырявой памятью я не запомню, как зовут и половину из них! А в тех именах, которые запомню, стану все время путаться, будто старый пьянчуга на допросе у инквизиции, хе-хе!.. Хотя, нет, вру: был у меня один меч с именем! Только владел я им недолго и вскоре продал за несколько цанов какому-то крестьянину. Это был один из тех дурацких мечей, что куются на островах Хойделанда из дешевого мягкого металла. Просто вышло так, что в те дни у меня не оказалось иного оружия, и я был вынужден пользоваться тем, что подвернулось под руку. Так вот, до сих пор помню имя, которое я дал той железяке, которой даже спину было несподручно чесать, а не то, что ею драться – Дерьморуб! Или не Дерьморуб, а Дерьмокол?… А впрочем, невелика разница – такими именами можно обозвать почти все оружие, что куется к северу от Эфима. Все, кроме, пожалуй, молотов – в тупом и тяжелом оружии тупые и громадные островитяне, надо отдать им должное, знают толк…

Как ни досадно это признавать, но первый мой бой с коровьей тушей завершился в ее пользу.

Стараясь не ударить в грязь лицом, я атаковал мертвую корову с таким усердием, что повредил запястье, когда Аспид внезапно ткнулся острием в кость. Выронив меч, я схватился за больную руку и заохал, успев оставить в «противнике» не больше десятка неглубоких дыр. Тем не менее на сей раз ван Бьер не стал надо мной потешаться. Осмотрев смехотворный результат моего ратного труда, затем – мое распухшее запястье, он покивал головой и изрек:

– Что ж, примите мои поздравления, юный сир, с первой полученной вами, боевой травмой! Не расстраивайтесь – это всего лишь растяжение, хотя могло быть и хуже. Никто не застрахован в бою от подобных мелких неприятностей: ни вы, ни я, ни даже гвардейцы, что охраняют сира гранд-канцлера.

– Даже ты? – усомнился я, продолжая морщиться и кряхтеть от боли.

– Совершенно верно, – подтвердил Баррелий. – Год назад я точно также потянул руку, и целых три дня не мог удержать в ней ничего тяжелее ложки.

– Ты повредил ее, пробивая врагу мечом доспехи?

– Не угадали, юный сир! Это случилось не в бою, а на привале во время похода, когда я колол дрова, а топор невзначай вывернулся у меня из вспотевшей ладони. Может, он и не вывернулся бы, не будь я слегка навеселе по случаю… Не помню уже, почему. Возможно, просто по случаю появления у меня дармового вина – на войне такие праздники выпадают нередко… Ну, если, конечно, ваша армия одерживает победу за победой, а не тогда, когда враг гонит ее и в хвост и в гриву.

– Колол дрова?! Скажешь тоже! – Мне было больно, но я все равно не удержался и прыснул от смеха. Возникший перед глазами, образ кригарийца, рубящего не чьи-то головы, а поленья, да еще спьяну, показался мне весьма забавным.

– О, вы бы удивились, юный сир, когда узнали, какой только работой мне ни доводилось заниматься в жизни! Или, полагаете, в монастыре кто-то другой варил за нас еду, ухаживал за скотиной и чистил отхожие места? Нет, это делали мы сами, по очереди, в свободное от богослужений время.

– Ты чистил сральники?! Фу! – Я брезгливо сморщил нос.

– А что тут такого? Чистить сортиры – тоже хорошая наука. Она избавила меня от многих иллюзий молодости и не давала забыть о том, как выглядит реальный мир за стенами нашего монастыря. Да и не самое грязное это занятие в жизни, как вам, небось, кажется. Есть множество вещей, занимаясь которыми можно испачкаться гораздо сильнее. Причем так, что уже нипочем от той грязи и вони не отмоешься.

– А мы… мы эту науку тоже будем проходить? – с опаской поинтересовался я.

– В нашем с вами деле, полагаю, можно обойтись без нее, – ответил Баррелий, и я облегченно выдохнул. Хвала Громовержцу, нашлось-таки хоть одно кригарийское испытание, до которого я еще не дорос и от которого мог с чистой совестью отказаться. – Кстати, сегодня мне помимо всего прочего тоже предстоит кое-какая работенка. Мясник одолжил мне эту тушу при условии, что я верну ему ее, разделанную на части. И кабы не ваша больная рука, мы непременно отработали бы с вами сегодня удары не только мечом, но и секирой. Ну да ладно, отложим их на потом, когда вы снова будете держать оружие двумя руками. А сейчас позвольте мне заняться вашим запястьем, пока оно не слишком опухло…

Глава 4

– Вы не будете возражать, юный сир, если я снова кое о чем вас расспрошу? – полюбопытствовал Пивной Бочонок, туго бинтуя мне пострадавшую руку. Несмотря на эту неприятность, наша тренировка была еще не закончена. Теперь мне предстояло воевать с говяжьей тушей левой рукой, рискуя в итоге повредить и ее. Не сказать, что я был от этого в восторге. Но на что только ни отважишься, дабы тебя не счел трусом кригариец.

– Ты же знаешь, Баррелий, что можешь спрашивать меня о чем угодно, – ответил я. Еще в первый день нашего знакомства я дал понять монаху, что с радостью готов общаться с ним на любые темы. Наоборот, я даже слегка обижался на него за то, что он редко заводит со мной разговоры, не касающиеся отрабатываемой им повинности. Мне очень хотелось считать его своим другом – да и какому бы мальчишке не хотелось дружить с настоящим кригарийцем? Но ван Бьер четко давал понять: он не намерен уделять моему воспитанию больше времени, чем того требовали наши ежедневные уроки. Вот почему я так ценил те моменты, когда нам удавалось поболтать о чем-то еще кроме науки кровопускания.

– Спасибо, юный сир. Будьте уверены, этот разговор тоже останется между нами, – пообещал монах, после чего, понизив голос, осведомился: – Ваш отец и главный курсор Дорхейвена, этот самый Илиандр… В городе болтают, что в последние годы они между собой плохо ладят, это так?

– Илиандр плохо ладит не только с отцом, но и со всем Торговым советом, – ответил я. Ван Бьер задавал свой вопрос явно наугад, сомневаясь, что мне, ребенку, известны такие подробности. Но противостояние между правящим городом-республикой, Торговым советом и местным Капитулом Громовержца длилось чуть ли не со времен моего рождения, и у нас во дворце об этом шептались во всех углах. – Членам совета нравится мой отец. Поэтому они выбирают его гранд-канцлером уже очень давно. А Капитулу это не нравится, ведь при отце у курсоров в Дорхейвене стало меньше власти. Раньше они тоже входили в совет и даже имели там право вето. Но отец сказал, что негоже божьим служителям называть себя торговцами, и изгнал их оттуда. А потом заставил их платить налоги за те здания, которыми они владеют, и за землю, что принадлежит Капитулу в окрестностях города.

– Вот оно как, – кивнул Баррелий. – И правда, здешним курсорам есть за что обижаться на сира гранд-канцлера. Правители других земель на такое никогда бы не осмелились. В тех местах, где я бывал, Капитулы Громовержца имеют не меньшую власть, чем короли. А кое-где – даже большую.

– Еще гранд-канцлер хотел, чтобы курсоры платили налоги с прибыли, которую они получают, проводя свои церемонии и торгуя своими услугами, – добавил я. – Но на такой шаг совет уже не пошел. Это был единственный раз, когда члены совета не согласились с моим отцом. Он из-за этого долго на них злился.

«…А также пил с горя больше обычного», – хотел добавить я, но промолчал. И вместо этого непроизвольно потер левую щеку, которая помнила то тяжкое для меня время.

– Наверное, тут совет был все-таки прав. Ваши торговцы и без того насолили заклинателям молний. А этот закон вконец испортил бы между ними отношения, – рассудил ван Бьер. – Спасибо, юный сир, за вашу откровенность. Однако позволю себе спросить вас кое о чем еще: а что в Дорхейвене говорят насчет Плеяды Вездесущих? Не могут не говорить – это же пограничный город, в нем живет много канафирцев.

– Да, канафирцев у нас полно, – согласился я. – Они прибывают к нам с торговыми караванами из Вахидора, Этнинара и Талетара. И не только оттуда, но из других мест по ту сторону Каменной Гари. Канафирская община занимает у нас район Ихенер, и туда не каждый дорхейвенец рискнет сунуться. Особенно ночью. Но с Вездесущими Торговый совет поддерживает дипломатические отношения. И когда Плеяда отправляет к нам послов, их всегда принимают и выслушивают. Ну а когда вместо послов они присылают своих шпионов, тех, естественно, ловят, пытают и казнят. Также, как, наверное, с ними поступают и на востоке, да?

– И как много вы ловите у себя этих шпионов? Я почему интересуюсь, юный сир: просто когда я рассказал вашему отцу, что в банде Кормильца была прислужница Вездесущих, его это встревожило. Или я ошибаюсь?

– Сегодня отца тревожат не шпионы Плеяды, а то, что происходит в оазисе Иль-Гашир. Там, куда ты вроде бы направлялся.

– Все верно, юный сир – я шел именно туда. Ваш отец обмолвился, что там обосновалась целая армия каких-то мерзавцев, которые обирают караванщиков еще сильнее, чем прежние хозяева оазиса. И здесь тревога гранд-канцлера мне понятна. Армия – это не банда. Армия не может долго сидеть на месте и рано или поздно отправится в поход. И уж точно не с мирными целями. А поскольку Дорхейвен – ближайший к Иль-Гаширу город, вот ваш отец и опасается, как бы эта угроза не нагрянула сюда.

– Та армия слишком мала для штурма наших стен, – ответил я словами полковника Дункеля, что частенько обсуждал с отцом в моем присутствии этот вопрос. – Но если ею тайно командуют магистры Вездесущих, это для Дорхейвена уже плохо. А мы даже не можем выступить и ударить по Иль-Гаширу, чтобы навести там порядок, потому что он находится по ту сторону границы. Если гранд-канцлер так поступит, Канафир сочтет это объявлением войны и вышлет сюда свои армии.

– А что думают по этому поводу в местном посольстве Канафира?

– Говорят, что беспокоится не о чем. И что в Иль-Гашире хозяйничают обычные бандиты, которых вскоре выбьет оттуда посланная из Вахидора конница.

– Но Торговый совет этому не верит?

– Да разве можно хоть в чем-то верить канафирцам?

– Ну, кое в чем, конечно, можно. Но в подобных вопросах – точно нет. И каждый замеченный сегодня в Дорхейвене человек с клеймом Вездесущих будет вызывать утроенное подозрение, даже если он прибыл сюда открыто и ни от кого не прячется… Да, гранд-канцлер прав: я бы на его месте после таких канафирских отговорок тоже усилил бдительность.

– А о чем ты собирался толковать с тем человеком, которого хотел найти в Иль-Гашире? – Я решил, что настал мой черед задавать вопросы. – Явно о чем-то важном, раз ты прошагал ради этого со своей тележкой целых полмира, если не больше.

– Для своих юных лет, юный сир, вы на редкость проницательны, – ухмыльнулся в усы Баррелий. – Хотя я не уверен, что мои скучные личные дела будут вам интересны.

– Да ты что! О чем ты говоришь! Конечно, будут! – закивал я. И не преминул напомнить: – Эй, я же не отказывался отвечать на твои вопросы, поэтому не увиливай от моих!

– Что ж, справедливо. – Пивной Бочонок не нашел, чем на это возразить. – И правда, почему бы и нет. В конце концов, в этом нет решительно никакого секрета… Я шел в Иль-Гашир, юный сир, так как проведал, будто могу найти там одного человека. Того, который, возможно, знает о гибели Фростагорна нечто такое, о чем не знаем я и четверо моих выживших братьев. Имя этого человека – Вирам-из-Канжира, а прозвище – Чернее Ночи.

– Прямо как у кригарийца, – заметил я.

– Вы опять угадали, юный сир, – закивал ван Бьер. – Чернее Ночи и есть кригариец. Шестой кригариец, который уцелел в ту проклятую ночь, когда разразилась известная вам трагедия.

– Ух ты! Вот это да! – оживился я. Расскажи мне об этом кто-то другой, я бы вряд ли ему поверил. Но столь сногсшибательное известие из уст самого Баррелия заслуживало доверия. – Но как Вираму-из-Канжира удалось тогда уцелеть?

– О, об этом я спрошу его в первую очередь, если нам повезет встретиться.

– А о чем – во вторую?

– Почему он за столько лет ни разу не дал нам о себе знать. Ведь мы, в отличие от него, давно не прячемся, и курсоры Громовержца нас больше не преследуют.

– Вероятно, Чернее Ночи жил где-то на краю мира и не знал об этом.

– Или ему есть что от нас скрывать. Нечто такое, за что ему может быть перед нами очень стыдно.

– Подожди… – Я слегка опешил, с трудом переваривая услышанное. До сей поры в моем представлении кригарийцы не совершали предосудительных поступков. – Так ты считаешь, что Вирам-из-Канжира, он… мог вас предать?

– Нет, юный сир, я так не считаю, – возразил Пивной Бочонок. – Это всего лишь предположение, не более. Самое нехорошее предположение из всех, и потому оно не дает мне покоя больше остальных. Но я стараюсь не думать о худшем, пока сам не поговорю с Чернее Ночи и не выясню всю правду.

– А что, если утес Фростагорн был сброшен в море курсорами, которые обрушили на него силу Громовержца, и Чернее Ночи был к этому причастен? – спросил я. Зря монах заикнулся о терзающих его подозрениях. Теперь они полностью захватили мой впечатлительный разум, и я был готов засыпать Баррелия своими догадками одна невероятнее другой.

– Мне тоже доводилось слышать такую историю. И не однажды, – сказал он. – Кое-то даже утверждал, что это не курсоры ударили по нам своими молниями, а сам Громовержец спустился с небес и топнул ногой. После чего скала под монастырем раскололась и последние слуги Кригарии были низвержены в океан вместе со своей проклятой обителью на веки вечные… Но я скажу вам совершенно точно, что случилось в ту ночь, юный сир. Знаете, если у вас хватило ума построить крепость на нависающем над морем утесе, не удивляйтесь, если в один злосчастный день волны подмоют утес, и он обрушится в море вместе с вашей крепостью. То, что монастырь простоял там несколько веков, уже являлось чудом. Если бы вы только видели его и ту жуткую скалу под ним, от одной мысли, что вам придется туда войти, у вас по коже побежали бы мурашки. А нам приходилось годами жить над пропастью, и вот к чему это привело. Чье-то желание возвести величественную постройку в красивом месте обернулось в конце концов гибелью не только ее, но и без малого сотни человек. И досаднее всего то, что это было не какое-то отребье, а хорошие люди. Одни из лучших в мире, которые превосходили меня во всем. И среди которых я был самым негодным и недостойным монахом, в чем мне не стыдно признаться, юный сир. Но мир устроен так, что лучшие люди всегда гибнут первыми. А худшие вроде меня продолжают коптить небо своим существованием, хотя все должно быть совсем наоборот.

– А где именно ты находился, когда это произошло? – осведомился я.

– Там же, где остальные выжившие – нес сторожевую вахту на южной стене, у ворот Фростагорна. Она и часть западной стены рухнули в океан не сразу, а немного погодя. И мы, сообразив, что стряслось, успели приоткрыть ворота, выскочить наружу и отбежать на безопасное расстояние.

– А где в это время был Чернее Ночи? Он тоже стоял на страже?

– В том-то и дело, что он должен был находиться в своей келье и погибнуть вместе с остальными. Я помню всех братьев, кому поручили в ту ночь нести караул. Вирама-из-Канжира среди нас точно не было.

– И кто рассказал тебе о том, что он внезапно обнаружился в Каменной Гари?

– Один талетарец, что когда-то хорошо его знал и после стольких лет случайно наткнулся на него в Иль-Гашире. Вирам тоже канафирец, хотя в наших рядах насчитывалось немного выходцев с запада. Тому талетарцу можно доверять. Раз он уверен, что видел в том оазисе Чернее Ночи, значит, так оно и было. Однако сам Вирам его не признал. А талетарец побоялся с ним заговорить – подумал, что вдруг он все это время от кого-то скрывался и теперь готов перерезать глотку любому свидетелю, кто его опознает? Мудрое решение, надо заметить. Особенно для того, кого Чернее Ночи способен убить также легко, как прихлопнуть муху.

– Но ты все-таки намерен рискнуть и встретиться с ним в его тайном убежище? И не опасаешься, что он может попробовать убить и тебя?

– Опасаюсь, конечно. Тем более сегодня, когда в Иль-Гашире кишмя кишат лихие люди, а, может, даже Вездесущие. Но если Вирам-из-Канжира действительно жив, я должен в этом убедиться и сообщить остальным братьям. Это мой долг перед ними, а также, возможно, и перед самим Чернее Ночи. Ведь если он прячется, потому что угодил в большую беду, я обязан предложить ему помощь. Обязан, даже если он сам не желает попросить нас об этом из-за гордости или по какой-то иной причине. Вы же понимаете, юный сир: нас, кригарийцев, и так осталось наперечет. И то, что спустя пятнадцать лет нежданно-негаданно отыскался еще один наш брат, которого мы доселе считали погибшим – это для нас важное событие, о котором, вероятно, тоже сложат легенды.

– Вот только вместо того, чтобы спешить на помощь брату, ты теперь из-за дурацкого обвинения моего отца должен торчать здесь и нянчиться со мной! – После столь чистосердечного признания ван Бьера я ощутил перед ним еще большую неловкость. А также – бессильную злость из-за того, что не мог заставить отца изменить свое решение и освободить кригарийца от его кабальных обязательств.

– Ай, да будет вам, юный сир, терзаться из-за сущих пустяков, – отмахнулся Баррелий. – Право слово, не стоит беспокоиться. К тому же я слишком долго находился в дороге, и мне явно не помешает передышка. Поэтому я даже рад, что гранд-канцлер Гилберт позволил мне отдохнуть не на постоялом дворе или на караванной стоянке, а в самом настоящем дворце! И еще больше обрадуюсь, если мое пребывание здесь пойдет на пользу не только мне, но и вам, юный сир. А теперь, если вас не затруднит, берите своего Астрида…

– Аспида!

– Астрида, Аспида – неважно… Берите свой меч и давайте продолжим наше занятие. Итак, как вы только что убедились на собственном горьком опыте, точность удара при чьем-либо умерщвлении важна не менее, чем сила. А порой – даже более…

Глава 5

Мир, где я жил вплоть до той безумной, кровавой ночи, о которой пойдет речь дальше, был прост и понятен. Несмотря на то, что я часто терпел от отца побои и унижения, жизнь моя была спокойной, сытой и безмятежной. Я читал книги, постигал разные науки, которые мне преподавали заезжие наставники – их нанимал для меня Шон Гилберт-старший, – играл с детьми прислуги, что мне никогда не возбранялось, занимался другими делами, которыми занимаются дети богатых и наделенных властью родителей… Увы, но чтобы осознать до конца, насколько счастливыми были первые двенадцать лет моей жизни, мне надо было лишиться всего, чем я в те годы так глупо не дорожил. Всего, кроме самой жизни. Но и ею я стал владеть отныне на правах арендатора, потому что вдруг откуда ни возьмись нагрянула целая уйма желающих отобрать ее у меня.

Мое детство закончилось буквально в одночасье.

В тот вечер отец и его ближайшие друзья из Торгового совета отмечали принятие очередного налогового указа. Такого, который обещал сделать их – властителей Дорхейвена, – еще богаче. Разумеется, за счет городских лавочников, ремесленников и караванщиков, которым теперь предстояло стать беднее. Кому – чуть-чуть, а кому и заметно. Что, в общем-то, случалось после каждой налоговой реформы, а их Торговый совет проводил регулярно.

Однако по-другому в свободном городе-республике было нельзя. Сюда стягивались купцы со всего мира – и с запада, и с востока, – и этот безостановочный приток людей, товаров и капиталов требовалось постоянно упорядочивать. Порой – довольно жесткими методами и ограничениями. А иначе среди всей этой пестрой торгующей братии грозил начаться хаос, чреватый смутой и беспорядками.

Дорхейвен притягивал купцов не только своей торговой политикой. Куда более честной, чем торговая политика иных, не столь свободных земель. А еще он являл собой единственное место, где идущие из Канафира в Оринлэнд и из Оринлэнда в Канафир караваны могли пересечь Гиремейские горы, чья неприступная цепь протянулась от Северного океана до южного моря Боблибад. В возведенном на пологом горном перевале, Дорхейвене сходились три караванных пути запада. Те, что шли сюда через безжизненную Каменную Гарь от крупнейших городов Канафира – Вахидора, Этнинара и Талетара. Здесь же сходились все идущие на запад, главные дороги Оринлэнда. Благодаря чему не было в мире другого столь же крупного торгового города, как Дорхейвен. В нем отродясь не видали ни тронов, ни королей, потому что там, где собирается орда вольнолюбивых торговцев, монархам уже нет места. Ведь торговцы предпочитают язык сделок и договоров, а не приказов и силового принуждения, что при единоличной власти было бы неизбежно.

Прошу прощения, кажется, я отвлекся.

В этот вечер устроенный гранд-канцлером праздник был довольно бурным, хотя я видывал в этих стенах гулянки поразухабистей. Когда же веселье достигло своего апогея – то есть когда званые на пир труженицы лучших борделей начали отрабатывать свой хлеб в поте лица, – я уединился в своей комнате, пусть никто и не прогонял меня из-за стола. Но я ненавидел смотреть, как развалившегося в кресле прямо под портретом матери, пьяного отца ублажают сразу несколько шлюх. И всегда старался скрыться под шумок, тем более, что в такие моменты папаше было не до меня.

Я давным-давно привык засыпать под пьяные вопли, песни, гогот и сладострастные стоны. Но сегодня мне не хотелось ложиться в кровать прямо сейчас. И я, сняв с полки трактат курсора Николиуса «Четвертый путь через Каменную Гарь», решил осилить перед сном хотя бы несколько страниц. А то после тренировок Баррелия меня, уставшего и побитого, не тянуло садиться за книги. Отчего даже этот не слишком толстый бумажный труд я не мог дочитать вот уже второй месяц.

Шум, что вскоре прервал мое чтение, не походил ни на один из шумов, что я доселе слышал в нашем дворце.

Этот шум пришел на смену привычному гвалту пирушки настолько резко, что от неожиданности я подскочил со стула и уронил книгу на пол. После чего так и замер, растерянно хлопая глазами и не понимая, что происходит за дверью моей комнаты.

Впрочем, уже скоро моя растерянность превратилась в страх. Да такой сильный, что у меня задрожали коленки и отнялся язык. Я оцепенел, будучи не в силах сойти с того места, где стоял. Мне захотелось позвать на помощь кого-нибудь из слуг, но из моего горла вылетали лишь невразумительный скулеж да сипение.

Теперь во дворце кипела не пирушка, а драка. И очень свирепая драка – не потасовка, какие иногда случались между перепившими лишнего гостями. Нынешние звон клинков, грохот сокрушительных ударов и треск ломаемой мебели указывали на то, что во дворце разыгралось сражение не на жизнь, а насмерть. А хор истеричных воплей довершал эту звуковую картину, делая ее еще более душераздирающей.

Криков было много. Даже слишком много. Снаружи одновременно орали десятки человек, как мужчин, так и женщин. Порой одни вопли резко обрывались, но меньше их не становилось, потому что к ним тут же присоединялись другие. И какие только эмоции в них ни звучали! Бешеная ярость, безудержное злорадство, смертельный страх, неистовая мольба, дикая боль… И все это мне вовсе не грезилось, а происходило наяву.

Слышались в этом хаосе и спокойные – на фоне остальных, – крики. Это были военные команды: и знакомые мне, и незнакомые, и такие, что вообще звучали на другом языке.

Первые команды отдавали гвардейцы Дункеля, многих из которых я узнавал по голосам. Равно как и сами эти команды я не раз слышал, когда наблюдал за тренирующейся на плацу, дворцовой стражей.

Незнакомые команды я разбирал плохо, но их тоже отдавали на орине – едином языке Оринлэнда, на котором говорят в Дорхейвене, Эфиме, Вейсарии, на севере Промонтории, и на южных островах Хойделанда. Эти голоса я уже не узнавал. Они звучали слишком грубо, а большинство выкрикиваемых ими слов были ругательствами.

Команды на другом языке выкрикивали определенно канафирцы. И их воплей я боялся пуще всего. Потому что язык запада канаф был здесь чужд, и я никогда не слышал, чтобы он звучал в этом дворце. Зато теперь по нашим коридорам носилось так много канафирцев, как будто сюда ворвалась половина Ихенера – городского района, где проживала их местная община.

Понятия не имею, как долго я простоял, задыхаясь от страха, дрожа и издавая жалобные звуки, словно ведомая на бойню овечка. Что и впрямь было недалеко от истины – все, творилось сейчас за стенами моей комнаты, и было самой настоящей бойней. Которая и не думала утихать. Наоборот, судя по усиливающемуся шуму, вскоре она должна была разразиться прямо у меня под дверью! А потом…

Только сейчас меня осенило, что было бы неплохо подпереть дверь стулом. А еще лучше – тяжелым креслом, которое я, поднатужившись, мог сдвинуть с места. Почему не засовом? Да потому что засов на двери детской комнаты имелся только снаружи. Папаша не одобрял, когда я пытался от него отгородиться, зато любил иногда закрывать меня здесь на пару дней в качестве наказания. Мысль о том, что подпертая дверь может уберечь меня от злодеев, вывела меня из ступора. И я, подбежав к креслу, взялся толкать его в том направлении.

И все-таки я опоздал. Дверь распахнулась, когда я и кресло были еще на полпути к ней. В испуге бросив его, я с криком отскочил назад, не сомневаясь, что тот, кто вторгся ко мне с таким грохотом, не может быть моим другом…

Но я ошибся. Это был не просто друг. Это был мой отец, гранд-канцлер Дорхейвена Шон Гилберт-старший.

Вот только выглядел он так, что я едва его узнал.

Лицо отца пересекал не просто огромный, а чудовищный шрам. Настолько глубокий, что, кажется, я видел торчащие из него наружу, кости черепа. Шрам начинался на правой стороне лба, шел через правый глаз, вместо которого зияла кровоточащая дыра, и пересекал нос, нижняя половина коего полностью отсутствовала, так как была срублена. Заканчивалась эта багровая полоса шириной в два пальца у левого края нижней челюсти. Из отцовских ноздрей, которые походили теперь на ноздри самой старухи-Смерти с жутких курсорских гравюр, а также из дыры в левой щеке вырывались кровавые пузыри, ибо дышал Гилберт-старший словно загнанная лошадь. И все-таки он вышел живым из той передряги, в которой побывал, и это главное!

– Шон! – прохрипел отец, отыскав меня в комнате залитым кровью, единственным глазом. После чего закрыл дверь и, хромая и пошатываясь, направился ко мне.

Я же стоял, оцепенев и не сводя взора с его изуродованного лица и поперхнувшись собственным криком, который вдруг обратился в колючий ком и застрял у меня в горле.

– Шон, ты здесь! – вновь заговорил отец. – Ты жив!.. Слава богу!.. Подойди ко мне, сынок! Ну же, не бойся! Скорее, Шон, у нас мало времени!

Я сделал несколько робких шагов и остановился напротив истекающего кровью родителя. На его теле хватало других ран, и многие из них тоже выглядели серьезными. Но сейчас его, похоже, беспокоили не раны, а я. Или, вернее, не я, а нечто такое, о чем он хотел мне сказать.

Гранд-канцлер бросил окровавленный меч на ковер и, держась за подлокотник кресла, опустился передо мной на одно колено. А затем схватил меня за запястье и всунул мне в руку липкую от крови, круглую металлическую вещицу.

Она походила на амулет в виде цветка с небольшими лепестками. Он был соткан из множества толстых серебряных нитей, что переплетались между собой в тугой замысловатый узел. В центр узла был инкрустирован круглый изумруд величиной с вишню, а сама эта штуковина аккурат помещалась у меня в ладони. И была она на самом деле не амулетом, а ключом. Тем, что отпирал хранилище в вейсарском банке, где отец хранил наши семейные ценности.

– Слушай сюда, Шон! – Гилберт-старший вперил в меня свой мутный уцелевший глаз. – Слушай внимательно, сынок! Бери этот ключ, выбирайся через дымоход на крышу и спрячься там хорошенько! Там тебя никто не найдет, обещаю! Отсидись на крыше пару дней, а как только внизу все утихнет, спускайся вниз, проберись незаметно к выходу и беги к восточным воротам города! Помнишь Весельчака Эйбая, что работает на тамошней конюшне?… Помнишь или нет?

– Д-да!

– Так вот, скажи Эйбаю, чтобы он как можно скорее отвез тебя в Кернфорт, в банк Магнуса Штейрхоффа. В банке покажешь Штейрхоффу ключ и скажешь: «Бочка переполнена, сливай воду!». Запомни хорошенько: показать ключ и сказать «Бочка переполнена, сливай воду!». Понял, что тебе нужно делать?! Понял или нет?!

– Нет, папа! Нет! Я… я боюсь! – Я отчаянно замотал головой, а по щекам у меня потекли слезы.

– Не бойся, сынок! – ответил отец. – Я знаю – ты смелый и у тебя все получится!

– А где полковник Дункель? Где кригариец? Почему они нас не защищают?

– Полковник Дункель убит, а кригарийца нигде нет. Наверное, он просто не захотел нас защищать и сбежал. А, возможно, тоже мертв… Не знаю, сынок, клянусь. Так что забудь о кригарийце и спасайся сам! Главное, дождись, когда станет совсем тихо и выберись из дворца, чтобы никто тебя не заметил! А что ты потом скажешь банкиру Штейрхофу в Кернфорте?

– «Б-бочка переполнена! С-сливай воду!» И еще п-покажу ключ!

– Вот молодчина – все правильно! А сейчас живо дуй к камину и лезь в дымоход! Помнишь, ты спрашивал меня, почему тебе нельзя слазить по дымоходу на крышу? Так вот, забудь о том, что я тебе это запрещал! Теперь – можно! Лезь в камин и выбирайся на крышу, Шон! Давай же! Вперед, на крышу! Кому я сказал?!

Продолжая оглядываться на отца и всхлипывать, я поплелся на подкашивающихся ногах к камину. А Гилберт-старший подобрал меч и, поднявшись с пола, встал напротив двери, из-за которой уже доносились громкий топот и яростные вопли.

– Эй, Шон! – неожиданно окликнул он меня: – Прости меня, Шон! За все прости, ладно? А у твоей матери я сам попрошу прощения! Уже скоро!.. А теперь сгинь с моих глаз! Живо!

Последние слова отец произнес, ковыляя к шкафу. Который он, очевидно, хотел уронить поперек входа так, чтобы тот придавил закрытую дверь. Но со шкафом у отца также, как у меня с креслом, вышла промашка. Дверь с треском распахнулась раньше, чем он ее подпер, и на сей раз ее открыли не наши друзья.

Не успев их задержать, Гилберт-старший очутился лицом к лицу с тремя вооруженными до зубов, темнокожими канафирцами. Они тоже были с ног до головы забрызганы кровью, но, судя по их бодрому виду, эта кровь принадлежала не им, а их жертвам. На шее идущего первым головореза болталась толстая золотая цепь, которую он сорвал с одного из гостей, члена Торгового совета – вне всяких сомнений, уже мертвого. Идущий за новым хозяином цепи канафирец нахлобучил на голову расшитую драгоценными камнями шапку. Тоже явно трофейную, учитывая, что прочая его одежда представляла собой латанное-перелатанное рванье.

Издав яростный крик – такой, какой он на моей памяти еще не издавал, даже когда бранил меня за серьезные проступки, – гранд-канцлер выставил перед собой клинок и ринулся на врагов. Они были готовы к нападению, но сейчас в отца будто демон вселился. И он, как бежал, так и вонзил меч по самую рукоять в солнечное сплетение первого головореза. При этом острие его меча разрубило сначала золотую цепь и лишь потом вошло во вражеское тело.

Пронзенный насквозь канафирец заверещал, словно базарный торговец, у которого средь бела дня украли с прилавка ценный товар. Но почти тут же его голос сорвался на хрип, и он, выпучив глаза и изрыгая кровь, повалился прямо на отца.

А отцу надо было срочно выдергивать меч и атаковать второго противника, пока тот находился в дверях и тоже не мог ни уклониться, ни толком защититься. Но Гилберт-старший почему-то медлил. И продолжал молча стоять, шатаясь, напротив убитого им канафирца, что сначала уткнулся лбом ему в плечо, а затем осел на подкосившихся коленях на пол.

Я хотел крикнуть отцу, чтобы он не мешкал, а поскорее убил остальных злодеев. Но едва я открыл рот, как вдруг понял, почему отец отказался от борьбы. Причиной тому был изогнутый сабельный клинок, что торчал у него из спины. Издали окровавленная сталь была почти не заметна на фоне залитой кровью, отцовской одежды. Однако теперь, когда все прояснилось, взывать к Гилберту-старшему стало бесполезно. Он убил канафирца, но и сам налетел с разбегу на вражескую саблю, что также проткнула его насквозь. И хоть отец все еще держался на ногах, он был уже мертв и не мог оказать остальным противникам сопротивления.

Они тоже видели это. Но все равно принялись яростно рубить и колоть его саблями. И не остановились, даже когда он упал и превратился в искромсанный кусок кровоточащей плоти. На который продолжали сыпаться удар за ударом, как будто канафирцы соревновались, кто из них первым выдохнется и сдастся.

Мне еще не доводилось видеть столь исступленную жестокость даже несмотря на то, что я бывал на городских казнях. Включая те, где палач убивал своих жертв медленно, по нескольку часов кряду. И все это время они без умолку орали от боли, так как он не давал им лишиться сознания. Вот только наш палач делал свою работу без удовольствия, позевывая от рутинной скуки. А эти двое канафирцев испытывали сейчас неподдельный восторг, который повергал меня в неописуемый ужас. Особенно учитывая, что жертвой этого дичайшего насилия был не абы кто, а мой родной отец.

Уму непостижимо, как я, напуганный до полусмерти, вспомнил, что мне надо было лезть в камин и бежать на крышу. Мертвый отец уже не мог меня защитить. Зато он продолжал отвлекать на себя внимание канафирцев, чем я и воспользовался. Юркнув в камин, я ухватился за край открытой дымоходной заслонки и, подтянувшись, заскреб ногами по камням. В дымоходе хватало выступов, чтобы я мог опереться на них и вскарабкаться до самого верха. Просто мне надо было добраться до первых торчащих из стен камней, а затем дело пойдет легче. Это взрослому человеку здесь было не развернуться, а для ребенка – раз плюнуть.

Я почти влез в дымоход, когда мне в лодыжку впились чьи-то пальцы. Один сильный рывок вниз – и я уже лежу на остывших вчерашних углях и кашляю от набившейся в нос и в рот золы. А те, кто мне помешал, разумеется, не собирались оставлять меня в камине. Канафирец в богатой трофейной шапке ухватил меня за грудки и, вытащив обратно в комнату, швырнул меня на пол. Прямо под ноги второму головорезу, что вальяжно покручивал в руке перерубленную золотую цепь, снятую с мертвого приятеля, которому она была отныне не нужна.

– Карра ари ильрам да брахтар? – спросил у меня новый, уже третий за сегодня, хозяин цепи. – Карра-карра? Ильрам ари лахур?

– Н-не понимаю, – промямлил я, нисколько не соврав, ибо этому языку меня не обучали.

Не прекращая поигрывать цепью, канафирец ухватил меня другой рукой за шкирку и рывком поставил на ноги.

– Карра ари ильрам да брахтар? – повторил он, сверля меня немигающим полубезумным взглядом. На сей раз он говорил медленнее и четче, видимо, решив, что я плохо его расслышал.

– Н-не понимаю, – в свою очередь повторил я, ибо что еще мне оставалось?

– Гарралат! Аби багаз тагирам, бахор! – Судя по изменившемуся тону, это был не вопрос а ругательство. Головорез перевел взгляд с меня на приятеля, видимо, ища совета, как ему со мной поступить.

– Раххади, бахор! Амбур шогуррат ари брахтар! Цагир-цагир! – ответил оборванец в богатой шапке. Было совершенно неясно, что он имеет в виду. Вернее, неясно только мне, потому что допрашивающий меня канафирец все отлично понял.

А вскоре понял и я – сразу, как только его лицо перекосила злобная гримаса, и он врезал мне наотмашь кулаком в скулу. Да с такой силой, что я, пролетев через комнату, прокатился кубарем по кровати и грохнулся на пол по другую ее сторону…

Глава 6

Вот это был удар так удар!

Возможно, по меркам кулачных бойцов, что развлекают народ, колошматя друг друга на рынках и в трактирах, канафирец двинул мне совсем не сильно. Но для ребенка, который еще не нарывался на кулак взрослого человека, такой удар щадящим уж точно не показался.

Ну то есть как – не нарывался… Меня, конечно, били и прежде, в том числе по лицу. Но даже самые тяжелые отцовские пощечины не шли ни в какое сравнение с тем, что я пережил сейчас. Да и Баррелий, похоже, мне нагло врал. Те тычки кригарийской палки, которыми он награждал меня на тренировках, показались мне после канафирского удара пустячными, хоть они и оставляли у меня на теле взаправдашние синяки.

Что ни говори, а сегодняшний опыт стал для меня большим, горьким откровением. Оказалось, что до сих пор я еще ни разу не огребал люлей, что называется, «по-взрослому». И вот я лежу на полу между стеной и кроватью с гудящей от боли головой, звоном в ушах и пульсирующими оранжевыми кругами перед глазами, и не могу даже пошевелиться.

Желание жить советовало мне немедля встать и снова задать от канафирцев деру – а вдруг повезет? Но тело отказывалось подчиняться едва брезжащим проблескам разума. Зачем мне подниматься? Чтобы тут же нарваться на новые побои? И какой в этом смысл? Пусть лучше канафирцы сами приходят сюда и бьют меня, лежачего, нежели я буду тратить остатки своих сил на это жалкое трепыхание.

С той поры, как во дворце разразилась бойня, я потерял счет времени. Но сейчас я понимал, что убийцы моего отца не подходят ко мне подозрительно долго. Хотя оба они все еще были в комнате – я слышал, как они галдят и беснуются, круша мебель. Наверное, будучи уверенными, что я никуда не денусь, они решили перво-наперво поискать драгоценности, пока сюда не нагрянули их приятели, и им не пришлось делиться с ними добычей.

Да кто они вообще такие? И как прорвались во дворец мимо гвардейцев полковника Дункеля?

Нет, нельзя так просто лежать и ждать, когда меня тоже прирежут! Пока канафирцы отвлеклись, самое время рискнуть повторно от них скрыться. Только уже не в камин, а в дверь. А потом я рвану по знакомым коридорам с такой скоростью, на какую только меня хватит, и – будь что будет.

Поднимался я медленно и неуклюже, стараясь не думать о том, как вообще побегу, если у меня не получается даже ровно стоять. Однако, пока я вставал на четвереньки, крики и топот в комнате резко усилились. Затем раздались хрусткие удары, после чего столь же резко умолк сначала один головорез, а за ним – второй. Потом что-то тяжелое и мягкое дважды ударилось об пол, и во внезапно наступившей тишине вдруг раздалась… негромкая песня! И не на канафе, а на языке орин!

– Налей мне чарку полную, красавица Мари! – басовито пропел заплетающийся, но хорошо знакомый мне голос. – А после юбку длинную повыше задери!..

Услышав это, я не поверил своим ушам! И – откуда вдруг силы взялись? – вскочил на ноги, дабы удостовериться, что мне не почудилось.

И впрямь не почудилось! Посреди комнаты стоял не кто иной, как Баррелий ван Бьер собственной персоной! Из одежды на нем были одни лишь грубые монашеские штаны да широкий кожаный пояс, а в руке он держал короткий эфимский меч. С которого струями стекала свежая кровь, чьи брызги заляпали также голый торс кригарийца.

Чья именно это была кровь, не представляло загадки. Оба канафирца лежали теперь на полу, хрипели, бились в агонии и орошали ковер хлещущей из их разрубленных глоток кровью.

– Ну а под юбкой у Мари сокрыт шикарный зад!

И этой ночью пьяною ему я буду рад!

Хэйя-хоп, хэйя-хоп, задница что надо!

Подари-ка ты ее воину в награду!..

Продолжая негромко напевать себе под нос, монах подошел к тому канафирцу, что заехал мне по морде. Затем посмотрел на распростертое рядом тело Гилберта-старшего. Потом снова перевел взгляд на умирающего головореза. И, прекратив петь, поинтересовался у него:

– Эй, бахор, да ты хоть знаешь, что натворил?! Закопай тебя Гном! Ты же убил самого гранд-канцлера, ишачий ты сын! И что мне теперь с тобой делать, а?

Ответ на свой собственный вопрос он нашел тут же, не сходя с места. Нога Баррелия приподнялась и с силой опустилась канафирцу на голову. Затем еще и еще. И так – с десяток раз, пока та голова не расплескала мозги по ковру и не стала напоминать раздавленный арбуз.

Я подумал было, что та же участь ожидает и второго головореза. Но к моменту, когда ван Бьер завершил свою экзекуцию, тот прекратил дергаться. А мозжить черепушку мертвецу, видимо, уже не доставляло монаху удовольствия.

– Баррелий! Я здесь, Баррелий! – воскликнул я, задыхаясь от радости. Такой неуместной среди луж крови и растерзанных тел. Но такой понятной и простительной для ребенка, который уже и не чаял встретить здесь хоть одного выжившего друга.

Пивной Бочонок вздрогнул и уставился на меня так, будто понятия не имел, кто я такой. Впрочем, его недоумение продлилось недолго. После чего настал мой черед удивляться, потому что реакция узнавшего меня монаха была вовсе не той, на которую я рассчитывал.

– Гляди-ка, а щенок-то живой! – проговорил он, разглядев меня в темном углу комнаты. – А я, признаться, решил, что ты тоже мертв, болтливый надоедливый книгочей! Эти вшивые псы… – Он сплюнул на труп ближайшего канафирца. – Эти псы никогда никого не щадят. Особенно детей. Потому что выжившие дети вырастают и начинают искать мести, а бахорам этого совсем не нужно.

Я понимал, что сейчас было не время чему-либо удивляться. И тем более было не время обижаться на грубости кригарийца. Но, несмотря на это, они все же неприятно резанули мне слух.

Впрочем, на такие порезы, в отличие от порезов канафирских сабель, я был готов не обращать внимания. Все, что угодно, лишь бы только монах не развернулся и не ушел, бросив меня здесь, среди трупов и других беснующихся вокруг канафирцев!

– Баррелий, что происходит? – прохныкал я. – Кто все эти люди? За что они убили моего отца?

– Да Гном бы их знал! Не задавай мне глупых вопросов, соплежуй, на которые я все равно не отвечу. Я сидел, выпивал, никого не трогал, и когда уснул, повсюду были мир и благодать. А когда проснулся, во дворце шла война, и кругом кишмя кишели орущие бахоры. А вопли этих тварей разбудят даже мертвого! И там, где они раздаются, не остается ничего кроме смерти, уж поверь!

Мне сразу бросилось в глаза, что с ван Бьером что-то не так. И когда я подошел к нему поближе, то понял, что именно не так. Да он же был в стельку пьян, и от него разило перегаром, как от винной бочки! Разве что его не качало из стороны в сторону, но это, видимо, потому, что он успел малость проспаться. И на твердость его руки вино не влияло. По крайней мере, два красноречивых доказательства этому я только что получил.

– Давай скорее уйдем отсюда! – взмолился я. – Отец… Отец велел мне бежать из дворца, но я не успел!

– Бежать? – Пивной Бочонок икнул и поморщился. – Устами молокососа глаголет истина! Бежать я редко отказывался, пусть даже за бегство мне никогда ничего не платили. Скажу так: хорошее бегство, оно завсегда лучше дерьмовой смерти, ибо… Хотя позвольте! А что это у нас тут поблескивает? Ну-ка, ну-ка… Ух ты, какой длинный и жирный червяк!

Внимание монаха привлекла та самая злосчастная цепь, которая этой ночью меняла хозяев, словно лобковая вошь – участников групповой оргии. Наклонившись, ван Бьер вынул этот знак принадлежности к Торговому совету из руки мертвеца, потом взял цепь двумя пальцами за конец и, прищурив глаз, оценил ее с видом человека, знающего толк в драгоценностях. Коим он мог и правда являться, учитывая, сколько разграбленных городов было у него на счету.

Я смотрел на Баррелия жалобно умоляющими глазами и не знал, что ему сказать. А он, перехватив мой взор, вдруг нахмурился, поцокал языком, а затем собрал цепь в пригоршню и с немного смущенным видом протянул ее мне:

– Вот, держи!

– Зачем она мне? – удивился я.

– А разве она принадлежала не твоему отцу?

– Нет.

– Хм… правда? – Смущение вмиг исчезло с лица кригарийца. На меня опять смотрел нахальный пьяница, который заявился на чужой пир и, пока его не погнали взашей, пытался вкусить как можно больше наслаждений. – Ну тогда я лучше придержу эту вещицу у себя, потому что дохлому бахору она все равно ни к чему. Да и тебе – тоже… А теперь пошли отсюда, а то я слышу какой-то шум, и он мне не нравится…

Я родился в этом дворце, провел в нем все свое детство и мог бы ходить по нему с закрытыми глазами. Что мне и захотелось сделать после того, как мы с ван Бьером вышли в коридор. Мне хотелось зажмуриться так крепко, как не хотелось этого даже тогда, когда отец впервые привел меня на площадь смотреть казнь. Увы, но сейчас я не мог отгородиться от окружающего меня ужаса так легко. И не только потому что повсюду рыскали враги. Просто идя с закрытыми глазами, я бы запинался за разбросанные повсюду вещи, обломки мебели и человеческие тела. И в итоге отстал бы от Баррелия, который двигался с оглядкой, но быстро, а я боялся, что он передумает и бросит меня на растерзание канафирцам.

– Хватит скулить! – прорычал он мне, не успели мы пройти и двух десятков шагов. – Если невмоготу, возьми в рот какую-нибудь тряпку и прикуси ее! И шевели ногами, а то плетешься, будто в штаны нагадил!.. Или что, правда, нагадил?

– Н-нет, – ответил я, хотя и не шибко уверенно. Поди определи, чем на самом деле здесь воняло, если в коридоре и без моего дерьма хватало других источников смрада.

Я что, и правда скулил? Честно говоря, не замечал, что я издаю какие-то звуки – настолько ужаснуло меня разгромленное убранство дворца. И ладно, если бы я взирал на один лишь бардак. Куда больше меня пугали трупы. Они валялись повсюду, покрытые огромными кровоточащими ранами, в разорванной одежде, или же вовсе без нее. У многих трупов не хватало конечностей, а то и голов. Многие были изуродованы, ослеплены и таращились на меня дырами пустых глазниц. У многих были вскрыты глотки и животы. Их лоснящиеся в свете факелов внутренности валялись рядом, на роскошных этнинарских коврах и звериных шкурах. Многие мертвые женщины – и служанки, и шлюхи, – лежали в неприглядных позах с широко раздвинутыми ногами. Лица многих из них были изрезаны в кровавые лоскуты. И не только лица, но и груди, животы, бедра, а также то, что находилось промеж ног. Не иначе, у бахоров была страсть уродовать у насилуемых женщин те части тела, которым испокон веков поэты всего мира – в том числе Канафира, – посвящали стихи и баллады.

И повсюду была кровь. А также вонь. Так много крови и вони, что меня сразу затошнило, однако каким-то чудом не вывернуло наизнанку.

– Но я… я ведь знал этих людей! – вновь захныкал я. – За что их так?!.. За что?!

– Да ни за что, – огрызнулся Пивной Бочонок. – Волку в овчарне не нужна причина, чтобы убивать. Бахорам не нужна причина, чтобы убивать тех, на кого их науськали. Лучше не думай об этом, щенок! Думай о том, как выбраться отсюда. Потому что если ты грохнешься в обморок, я тебя на своем горбу не потащу…

– Гайларахарр!!! Амиргаддир!!! Илькурраш!!! Гайярим иль да бахор!

Раздавшиеся впереди вопли вылетали из одной глотки. Но возникший у нас на пути, дюжий канафирец орал так истошно, что у меня от страха едва не подкосились ноги.

– И тебе большой привет, шакалья отрыжка! – пророкотал ему в ответ монах, вмиг забыв обо мне и развернувшись лицом к врагу. – А ты, гляжу, обнюхался своего чудо-порошочка, раз тебя на подвиги потянуло.

Нюхательный порошок, о котором упомянул Баррелий, назывался фирам. И был он у канафирцев в гораздо большем почете, чем вино. Причем он не только дурманил голову, но и придавал человеку невиданную, порой даже самоубийственную храбрость. Немудрено, что бахоры тоже пользовались фирамом, ведь откуда бы еще взялась храбрость у тех, кто зверски насиловал и убивал женщин.

Продолжая орать, смуглый громила вскинул над головой огромный тесак и ринулся на кригарийца.

– Налей мне чарку полную, красавица Мари! – вновь запел разящий перегаром ван Бьер, выступая навстречу противнику. – А после юбку длинную повыше задери!..

Я глядел на них обоих вытаращенными глазами, трясся от страха и не верил, что у Баррелия хватит сил остановить чокнутого убийцу. Громила мчался к нам с такой скоростью, что грозил сшибить с ног и меня, и монаха, что уступал ему и в росте, и в ширине плеч. Но монах явно считал иначе. И я искренне надеялся, что им по-прежнему руководит рассудок, а не плещущееся у него в желудке вино.

Бахор и кригариец сшиблись друг с другом всего в трех шагах от меня.

Ну или как – сшиблись… За миг до столкновения ван Бьер все-таки отшагнул в сторону. Вот только чем-чем, а трусостью это точно не было.

Тогда, у Вонючего ручья, я успел насмотреться на жертв кригарийца. Но этот человек был первым, которого он зарубил прямо у меня на глазах. Он прикончил его двумя молниеносными ударами. Но для меня – зрителя, – эти два удара слились в один, поскольку между ними не было паузы. Уклонившись, монах одновременно с этим нанес врагу встречный удар в живот. Вернее, канафирец практически сам налетел на меч Баррелия, распоров себе брюхо от правого бока до левого. Это вынудило его резко остановиться, что, впрочем, не остановило его кишки. Они со смачным хлюпаньем вылетели из разверзнутой утробы и шмякнулись прямо к моим ногам. А в следующий миг поверх кишок грохнулась отрубленная голова бахора. Которую ван Бьер снес так быстро, что я этого даже не заметил.

А не заметил я этого, потому что стоял, согнувшись пополам, и блевал на рассыпанные передо мной, человеческие внутренности. Так что когда к ним добавилась отсеченная голова, я без зазрения совести окатил блевотиной и ее. А поскольку сей «натюрморт» находился прямо возле моего лица, рвота скрутила меня с еще большей яростью. И я исторг из себя не только остатки сегодняшнего ужина, но еще и, похоже, обед. Или, возможно, это были ошметки моего несчастного желудка – поди тут разбери…

– Хэйя-хоп, хэйя-хоп, задница что надо! Подари-ка ты ее воину в награду!..

Эти пропетые хмельным голосом строки были последним, что я услышал, прежде чем меня оставили и силы, и рассудок. После чего меня должен был оставить и кригариец. Непременно должен был, ведь он пообещал, что если я превращусь для него в обузу, нам станет не по пути.

Однако поди ж ты – это свое обещание он почему-то не сдержал! И не отказался от моей компании, пусть даже бежать с кандальной гирей на ноге, и то было бы для него веселее, чем в охапку со мной.

Вот и верь после этого чьим-то клятвам, даже если клятвы самого кригарийца порой оказываются всего-навсего пустым звуком!..

Глава 7

Дальнейшее наше бегство через этот воплотившийся наяву, ночной кошмар я запомнил лишь отрывками. Плохо связанными между собой, но каждый из них навечно отпечатался у меня в памяти. Также, как до этого отпечатывались в ней все яркие моменты моего детства, которое нынешней ночью покинуло меня стремительно и безвозвратно.

Ван Бьеру все-таки не пришлось тащить меня на своем горбу. Пусть я и плохо соображал, но ноги переставлять не разучился. И, подгоняемый то рывками за шкирку, то пинками под зад, мог двигаться вперед либо на двух конечностях, либо на четырех.

Не помню, какую часть нашего пути я прополз на четвереньках – не исключено, что больше половины. Зато помню, как тяжко мне это давалось. Мои легкие горели и разрывались от нехватки воздуха, а глаза опухли от слез. Я все время отплевывался, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса блевотины во рту. Возможно, если бы Баррелий дал мне воды, я прополоскал бы рот, промыл глаза и почувствовал себя лучше, но у него не было с собой фляжки. А искать воду по пути нам было некогда.

Все, что мы сейчас находили, это лишь новых мертвецов, новых врагов да новые неприятности.

Помню, как я лежу на полу, пытаясь отдышаться. Только у меня это не выходит, потому что прямо передо мной растеклась лужа какой-то мерзости. Я даже боюсь предположить, что это такое. Просто стараюсь не глядеть на нее и, задрав голову, хочу поймать ртом хотя бы глоток свежего воздуха. Увы, все напрасно. Заполонившие дворец канафирцы пропитали его своей вонью, которая теперь, похоже, не выветрится отсюда никогда.

А что же делает в этот момент Пивной Бочонок?

О, ему сейчас не до передышки. Он занят: сдерживает в одиночку бахоров, рвущихся в коридор из отцовского кабинета. Сколько их там внутри, я не вижу, но кригариец возится с ними уже какое-то время.

И небезуспешно. Вот он хватает за волосы последнего противника и, сунув его голову в дверной проем, четырежды шарахает по ней дверью так, что она трескается. В смысле – дверь, а не голова. У последней дела обстоят куда хуже – она остается на плечах, но назвать ее головой язык уже не поворачивается. Больше всего она напоминает…

Впрочем, подыскать ей сравнение я не успеваю. Потому что разделавшийся с этой угрозой кригариец хватает меня за шиворот и, отвесив мне пинка, направляет таким образом на нужный курс. Мне же остается лишь перебирать ногами и держаться за стену, дабы не упасть. Но стена не всегда оказывается под рукой. И вот я снова лечу на пол, радуясь уже тому, что на сей раз упал на сухое, не залитое кровью место.

А вот мы натыкаемся на бахора, который, повизгивая от удовольствия, кого-то насилует. Он так увлечен этим, что замечает подошедшего к нему сзади Баррелия лишь в последний момент. Что уже не имеет для него значения, потому что монах оттаскивает его назад за волосы и вскрывает ему мечом глотку. Да так глубоко, что практически отрезает ему голову, оставшуюся держаться лишь на одном позвоночнике. Канафирец бьется на полу в конвульсии, а ван Бьер подходит к его жертве – молоденькой девушке, – и сокрушенно качает головой. Он опоздал: оказывается, что она мертва. И причем давно – десятки порезов у нее на теле уже не кровоточат, и кровь в них начала запекаться.

Я тоже знаю… или, вернее, знал эту девушку. Ее звали Адолия. Она – не шлюха, а дочь одной из кухарок, служившая во дворце горничной. Адолия была старше меня лет на пять, и всегда улыбалась мне при встрече такой светлой улыбкой, что я просто не мог не улыбнуться ей в ответ.

Она и теперь улыбалась. Только эта улыбка была вырезана на ее щеках бахорским ножом, а сама Адолия лежала на столе, мертвая, истерзанная и без одежды.

Спасибо кригарийцу – он сорвал со стены гобелен и прикрыл им Адолию, будто саваном. Вот только надолго ли? И как знать, не отыщет ли ее вскорости другой бахор, которому также захочется надругаться над ее многострадальным телом.

Изуродованное лицо Адолии все еще стояло у меня перед глазами, когда из-за коридорного угла, к которому мы приближались, выскочил человек. Он не нападал, а просто не заметил нас и врезался в меня, так как я, получив от ван Бьера очередной пинок, бежал первым. Я был тут же сбит на пол, успев, однако, заметить, что столкнулся не с канафирцем, а с оринлэндцем. Но не с гвардейцем и не с дворцовым слугой, а с незнакомым мне хойделандером, одетым в кожаные доспехи и вооруженным секирой на коротком топорище.

Островитянин был не один – за ним двигались еще двое: мужчина и женщина. Судя по их одежде и татуированным лицам – тоже уроженцы Хойделанда. А, судя по одинаковым татуировкам, это были члены одного бранна – боевого товарищества, в которые объединялись островитяне, ищущие приключений вдали от родины.

Будучи уверенным, что бояться мне надо лишь смуглых чужаков, при встрече со светлокожей троицей я испытал невольную радость. «Наверное, это храбрые горожане, которые заметили напавших на дворец бахоров и пришли к нам на подмогу!» – мелькнула в голове наивная догадка. При этом меня не смутила сеть, которую тащил один из браннеров. И в которую, как в мешок, была свалена дворцовая посуда, подсвечники, а также другая золотая и серебряная утварь.

Островитяне при виде меня испытали ответную радость. Вот только уже по иной причине.

– Гляньте-ка: да это же сынок гранд-канцлера! – воскликнул тип с мешком, указав на меня приятелям. – Какой умный засранец! Сам к нам прибежал!

– Точно – он! – подтвердила женщина, выглядывая из-за спин собратьев. – Я его пару раз вместе с отцом в городе видела! Вот удача-то!

– А какая там бишь награда за него обещана? – спросил тот, в кого я врезался.

– Двести киферов за голову, – напомнил «мешок».

– А за живого?

– Про живого разговора вообще не было… Эй, а ты еще кто такой?!

Хойделандеры попятились от неожиданности, когда прямо перед ними из-за угла нарисовался ван Бьер. Он явно слышал их разговор, так как на радостях они обсуждали мою поимку достаточно громко. И хоть я представлял для монаха обузу, он не спешил от меня избавляться. И был готов поторговаться, выставив охотникам за моей головой встречную цену. Которую им предлагалось заплатить немедля, не сходя с этого места.

Монах представился им самым простым и убедительным кригарийским способом: не говоря ни слова, просто вонзил клинок в живот браннеру с секирой. После чего оттолкнул его ногой, высвобождая свой меч и создавая помеху на пути других врагов.

Проткнутый насквозь островитянин врезался в «мешка», и тот, дабы не упасть, был вынужден попятиться. А женщина – отскочить в сторону, чтобы не столкнуться с ними обоими.

Она и напала на Баррелия первой. Драться она умела – в ее руке была утыканная шипами палица, – и отваги ей было не занимать. Но небольшой щит-баклер в другой ее руке сыграл с ней злую шутку. На его конце также имелся четырехгранный шип, только более длинный, чем «колючки» на палице. Островитянка прикрылась баклером, когда замахивалась дубинкой, но ван Бьер, вместо того, чтобы уклониться, поймал свободной рукой щит за шип и остановил противницу. Примерно так, как останавливают бегущую лошадь, хватая ее под уздцы. С той лишь разницей, что кригариец был крупнее и сильнее этой резвой двуногой кобылы.

Ее атака была прервана, и удар не достиг цели. Рванув островитянку за баклер, монах вывел ее из равновесия, и ее палица просвистела мимо его головы. А второго удара не последовало. Продолжая удерживать ее, Баррелий рубанул мечом поверх щита и отсек ей руку выше локтя…

…И сей же миг был атакован браннером, швырнувшим в него мешок с трофейной утварью.

Этому врагу повезло больше, чем его приятелям. Его снаряд достиг цели и отбросил ван Бьера к стене. Который затем едва успел отразить своим мечом удар такого же короткого меча. Только не эфимского, а хойделандского – более тяжелого и грубого. После чего монах и браннер продолжили со звоном скрещивать клинки – это говорило о том, что теперь кригарийцу попался достойный враг. По крайней мере, с другими своими врагами он сегодня так долго не возился.

Их поединок сопровождался истошными воплями катающейся по полу островитянки. Чей щит вместе с застрявшей в нем, отрубленной конечностью все еще оставался в руке у Баррелия. А он, удерживая баклер за шип, то и дело подставлял его под вражеские удары.

Впрочем, несмотря на кажущееся равенство сил, финал сей схватки наступил довольно скоро.

Изловчившись, ван Бьер махнул баклером так, что брызжущая из обрубка руки кровь угодила островитянину в глаза. Решив вытереть их свободной рукой, он отвлекся всего на миг. Но кригариец не упустил этот миг и, швырнув в него щит, дезориентировал браннера еще на пару мгновений. Которых монаху хватило, чтобы подскочить к нему с незащищенного бока и вонзить ему клинок промеж ребер.

Я взирал на все это сквозь застивший мне глаза, багровый туман. Вернее, он застил мне лишь один глаз, поскольку второй – тот, под который мне заехал кулаком бахор, – заплыл и ничего не видел. В этом были и свои плюсы: одним глазом я не мог видеть этот ужас во всех подробностях. Также как, вероятно, не увижу и свою смерть, если она до меня доберется. Что тоже отчасти утешало, поскольку глядеть ей в лицо у меня отсутствовали и желание, и сила воли.

Новые рывки за шкирку и пинки под зад дали понять, что меня все еще куда-то гонят. А стены, на которые я раз за разом натыкался, намекали, что я до сих пор держусь на ногах. Грохот и вопли продолжали долетать до меня отовсюду, но я уже не мог определить, пробивается ван Бьер к выходу с боем, или это бахоры грызутся между собой за трофеи, а кригариец обходит их под шумок стороной.

Очередной проблеск сознания посетил меня тогда, когда я наконец-то глотнул свежего воздуха. Ну или как – «свежего»… В воздухе этом летали запахи помоев и конского навоза, отчего я вмиг определил, куда Баррелий меня пригнал – на задний двор. И все-таки лучше было дышать вонью выгребных ям и конюшни, чем тем смрадом, что наполнял сейчас дворец.

Днем на заднем дворе постоянно галдела прислуга, ржали кони и грохотал своими инструментами мастеровой люд. Но сейчас, наоборот, это было самое тихое и спокойное место в округе. Оно и понятно: в разгар грабежа захватчики рвались туда, где им было чем поживиться. А здесь можно было украсть лишь то, ради чего явно не требовалось штурмовать дворец, ибо такое барахло валялось в городе повсюду.

– Сиди тут, щенок! Не вздумай никуда уходить! – приказал мне кригариец, спрятав меня среди пустых бочек, от которых разило прокисшей капустой. – И не высовывайся, что бы там ни случилось. Я скоро вернусь – только заберу свою тележку и все.

Даже гори я желанием бежать отсюда без оглядки, я все равно не сделал бы этого. Стоило лишь мне расслабиться, и мое тело отяжелело от усталости так, что у меня едва хватило сил кивнуть монаху в ответ.

Привалившись спиной к одной из бочек, я отрешенно уставился зрячим глазом в щель между бочками, что стояли передо мной. Отсюда мне открывался вид на часть двора и на конюшню, чьи ворота были распахнуты. Надо думать, канафирцы в ней тоже побывали, ведь они знают цену породистым лошадям, а у гранд-канцлера таковых было много.

Из конюшни все еще доносились испуганное конское ржание и фырканье. Возможно, они и привлекли сюда трех выживших гвардейцев, что объявились на заднем дворе вскоре после того, как ван Бьер отправился за своей тележкой. Гвардейцы крались вдоль забора с обнаженными клинками, но при взгляде на них было ясно: они бегут прочь из дворца, а не на выручку тем, кого когда-то поклялись защищать. Тем, кто еще имел шанс уцелеть, что, правда, к этому времени являлось бы уже настоящим чудом.

Вот почему я не окликнул гвардейцев, хотя все они были мне знакомы. Подумал, что раз они не защитили моего отца, то с какой бы стати им продолжать защищать меня? Сам вид этих некогда крутых парней, что теперь крались задворками, будто воры, намекал, что лучше мне воздержаться от встречи с ними, так как вряд ли их это обрадует. Да и меня – тоже. Казалось, меня уже ничто и никогда не обрадует в жизни… Ну разве что возвращение Баррелия. Которое, однако, могло и не случится, если ему все-таки надоест возиться со мной.

Не исключено, что я заблуждался, и что на самом деле гвардейцы с радостью взяли бы меня с собой. Но все же принятое мною решение оказалось в итоге единственно верным и спасло мне жизнь.

Трое беглецов спешили, но не забывали об осторожности. И приближались к конюшне, прислушиваясь к каждому шороху. Впрочем, того, кто вышел из ее ворот, гвардейцы все равно не расслышали. И потому дружно обомлели, столкнувшись с этим врагом практически нос к носу.

Облик у него был человеческий, а темная, как смоль, кожа выдавала в нем канафирца-южанина из Талетара. Вот только это был самый огромный канафирец, которого я когда-либо видел. Да еще и с крыльями!

Ошарашенный не меньше гвардейцев, я протер свой единственный зрячий глаз, но это и впрямь была не иллюзия. Чернокожий гигант обладал большими кожистыми крыльями, которые он сложил, перекинул через плечи и скрестил на груди, завернувшись в них, будто в короткую накидку. А концы своих крыл он заткнул за широкий пояс – наверное, так их было проще удерживать в этом положении. И еще у него было оружие, хотя раньше мне казалось, что подобным чудовищам – прислужникам Гнома, – хватает одних лишь когтей и зубов.

Когтей у этого демона не было. Видимо, поэтому он и носил с собой длинную палку с окованными железом концами. Чтобы орудовать такой, требовалась недюжинная сила. Не обязательно демоническая, но и обычной силенкой крылатый гигант был явно не обделен.

– Гарьялаббар! Науррмад! – пророкотал демон, оскалив белые зубы. Небольшие, как у человека, зато остроконечные. А дополняли жуткий портрет черной страхолюдины белки ее вытаращенных глаз, поблескивающие в свете факелов, что горели у входа в конюшню.

Я бы на месте гвардейцев тут же плюнул на все и пустился наутек. Но они, очевидно, сочли, что одолеют втроем одного противника, даром что крылатого. И, расступившись в стороны, дабы не мешать друг другу размахивать мечами, набросились на него все разом.

Несмотря на то, что солдаты полковника Дункеля позорно удирали из дворца, они по-прежнему были опытными, хорошо тренированными вояками. Это признавал даже кригариец, пускай он и не видел их в деле. Выстоял бы он сам в схватке с тремя гвардейцами, трудно сказать, но попотеть бы они его заставили. Чего нельзя сказать о демоне. Он не дрогнул, когда его атаковали сразу несколько противников. Напротив – охотно принял их вызов и шагнул им навстречу.

Мгновение назад оружие чудовища было неподвижно, и вдруг завращалось в воздухе с такой скоростью, с какой манипулируют похожими предметами ярмарочные жонглеры. А, может, еще быстрее. Тут же послышались громкие удары: звонкие – когда палка сталкивалась с чьим-то мечом, гулкие – когда она врезалась в доспехи, и хрусткие – когда ее окованный конец бил по чьим-либо рукам, ногам или голове. А всего таких ударов прозвучало десятка два – я за это время сделал не более пяти вздохов, хотя от страха и от волнения дышал очень часто.

Последний удар – разумеется, хрусткий, – пришелся по голове последнего, еще живого гвардейца, когда он уже лежал на земле и держался за сломанную в колене ногу. После чего посох демона остановился столь же резко, как и начал свое вращение, только теперь с обоих его концов стекала кровь. А чудовище замерло на месте и повертело головой, явно прислушиваясь, нет ли поблизости еще кого-нибудь, кого можно принести в жертву Гному.

Я затаил дыхание – во дворе кроме крылатой твари и меня больше никого не осталось. И никто не защитит меня от нее, если она учует мое присутствие. Потому что Баррелий куда-то запропастился, но даже если бы он был здесь, не думаю, что ему удалось бы одолеть демона. По крайней мере, в одиночку. В иное время и в ином месте я не отказался бы взглянуть на этот великий бой, но сейчас мысленно умолял Громовержца, чтобы он избавил ван Бьера от этого испытания. Ведь если кригариец погибнет, я останусь один-одинешенек в Дорхейвене – городе, где за мою отрезанную голову объявили награду в двести киферов. Или того хуже – буду съеден демоном, который – кто бы сомневался! – пожирает детей, как и любой другой прислужник Гнома.

Демон покинул задний двор до того, как Баррелий вернулся. Куда отправилось гномье отродье, я не разглядел, но оно не расправило крылья и не улетело отсюда по воздуху, а ушло пешком. Да и Гном бы с ним! Главное, что когда я наконец-то услышал поскрипывание монашеской тележки, двор снова был пуст. Если, конечно, не считать трех свежих трупов, которых до ухода ван Бьера здесь не было.

– Ты жив, сопляк? – осведомился кригариец, раздвигая бочки и выпуская меня на свободу. Его вопрос был мне понятен, но после всего пережитого я не мог дать на него уверенный ответ. – А что тут стряслось? Откуда взялись мертвецы?

– Их убил крылатый демон! – признался я.

– Ну да, конечно – демон! И как я сам об этом не догадался! Кто же их сегодня не видел, этих проклятых демонов! – хмыкнул Баррелий. И, вновь ухватив меня за шиворот, помог мне выбраться из моего убежища. – Короче, все с тобой ясно. А теперь полезай в тележку и сиди там тихо, как мышь, пока я не скажу тебе вылезти… Давай, живее!

– Клянусь, я правда видел демона! Он был огромный, черный, с крыльями, как у летучей мыши, и с острыми зубами! – Я растерял все силы, чтобы на кого-то злиться или обижаться, но недоверие кригарийца почему-то меня задело. – Демон вышел из конюшни и убил тех гвардейцев большой палкой!

– Как ты сказал?! Палкой?! – Баррелий вдруг насторожился. Кажется, впервые со дня нашего знакомства я увидел у него на лице неподдельное удивление.

– Длинной палкой. С железными наконечниками, – уточнил я.

– И при этом он махал крыльями?

– Нет, не махал. – Я помотал головой. – Они были сложены. Вот так.

И я показал на себе, как страхолюдина удерживала свои перекрещенные на груди крылья с заткнутыми за пояс концами.

Ван Бьер оценил мои старания угрюмым взором, поморщился, покачал головой и задал новый вопрос:

– И этот демон был канафирец?

– Он был черный, как канафирцы из Талетара, – ответил я. – И огромный. Я таких огромных канафирцев в жизни не видел.

Последние слова я произнес, уже забравшись в тележку.

– Ладно, пусть так, – все еще хмурясь, подытожил Пивной Бочонок. – Если этот демон и правда вышел из тени, скоро мы о нем услышим… А теперь дай-ка, я тебя спрячу, и пошли отсюда, пока тут тихо…

Накрытая дерюгой, тележка Баррелия показалась мне такой уютной и безопасной, что я, свернувшись калачиком, почти тут же уснул. А, может, потерял сознание, что тоже не исключено. И ни удары, что сотрясали тележку, когда она попадала колесами в выбоины, ни бренчащий вокруг меня, арсенал кригарийца, ни доносящиеся снаружи голоса и крики, не вывели меня из забытья. Казалось бы, пережитые мною наяву кошмары должны были преследовать меня и во сне, но нет – ничего такого я в ту ночь больше не увидел. И спал почти как младенец, понятия не имея, куда меня везут, и что готовит мне день грядущий…

Глава 8

Похмелье, что ожидало меня и кригарийца наутро после пережитой ночи, было тяжелым и безжалостным.

Наверное, это было первое настоящее похмелье, что я пережил в жизни, пусть даже, в отличие от ван Бьера, не брал намедни в рот ни капли вина. Зато вчера я перепил другого напитка, гораздо более крепкого и горького: смесь боли и страха. Что, естественно, отразилось на здоровье неокрепшего ребенка, впервые в жизни наглотавшегося этой гремучей дряни.

Когда я наконец-то пришел в себя и разлепил единственный открывающийся глаз, я уже лежал не в тележке, а на расстеленном в траве одеяле. И подушку мне заменял не мешок с пожитками, а другое одеяло, свернутое в рулон. Эта постель была намного удобнее той, в которой я заснул, но, само собой, не такой удобной, как моя кровать во дворце. Впрочем, и мое тело, и лицо болели не из-за того, что я спал на жесткой постели, хотя, конечно, отчасти в этом была и ее вина.

Воспоминания о кровати заставили меня вспомнить и обо всем остальном, что я оставил во дворце минувшей ночью. Включая растерзанное бахорами, тело отца. Это вмиг усугубило мои телесные муки муками душевными, и я не смог удержать стон. Который, однако, почти сразу перешел в сухой кашель. Страсть как захотелось встать и глотнуть воды, но еще больше не хотелось шевелить руками и ногами, скованными болезненной ломотой.

– С утром, сопляк! – донесся до меня голос Пивного Бочонка.

– Что? – не понял я, с трудом поворачивая голову в том направлении.

– С утром, говорю, – повторил он. – Хотел бы назвать его добрым, да не могу. Но и злым – тоже не могу, ведь ты все еще жив. Так что просто – с утром! Каким бы оно ни было, но вопреки стараниям бахоров оно для тебя все же наступило.

– А-а-а… – уныло протянул я. Видимо, это снова был своеобразный кригарийский юмор. Тот который не оставлял ван Бьера даже в разгар битвы, и к которому я до сих пор не привык.

Стиснув зубы от боли, я приподнялся на локте и осмотрелся.

Знакомые места – мы опять находились на берегу Вонючего ручья. Только не у дороги, а выше по течению от того места, где мы с Баррелием встретились в первый раз. Далековато же мы забрались, учитывая, что изрядную часть пути ему пришлось катить свою тележку в гору и по бездорожью. Сам монах, очевидно, этой ночью не сомкнул глаз и после вчерашней пьянки и последующей резни выглядел опухшим и помятым. А над костерком, что он развел, жарился на вертеле… хм… да неужто заяц?

– Ты что, опять убил зайца?! – удивился я.

– Второй раз меня ловят за руку на одном и том же месте! Ну что за невезение! – вновь мрачно отшутился ван Бьер. – Однако, думаю, сегодня твой отец меня бы простил, ведь это не только мой завтрак, но и твой. Ты должен хорошенько подкрепиться, чтобы восстановить силы. Они тебе вскоре понадобятся.

– Спасибо, я не голоден, – отказался я, ощутив внезапный прилив обиды. Обиды по-детски глупой, и все же было в поступке кригарийца что-то неправильное, не сказать подлое. Со смерти гранд-канцлера минула лишь ночь, а осужденный им преступник снова браконьерствовал – как будто только и ждал, когда его не станет, чтобы взяться за старое.

– Ничего, скоро проголодаешься, – пообещал Баррелий, ломая об колено палку и бросая ее половинки в костерок. – Помню, когда я впервые побывал в такой передряге, меня тоже долго выворачивало наизнанку и корежило. Зато потом, когда я малость оклемался, на меня напал такой жор, что я был готов корову целиком проглотить.

– Твоего отца что, тоже убили бахоры? – спросил я.

– Откуда мне знать? Я ведь его никогда в жизни не видел и даже имя его мне неизвестно. Также, как имя матери. Едва я родился, она подбросила меня к воротам монастыря Альтогорн, что в Промонтории, а затем сбежала. Вот так благодаря ей я стал монахом еще раньше, чем научился ползать на четвереньках, хе-хе.

Я все же собрался с силами и кое-как поднялся. После чего, двигаясь на одеревенелых ногах, отошел в сторонку, чтобы отлить. Судя по моим сырым и характерно пахнущим штанам, во время бегства из дворца я успел обмочиться не раз и не два, и даже этого не заметил. А Баррелий полночи вез меня, благоухающего мочой, в своей тележке и полусловом об этом не обмолвился. Мало того, еще и одеяла свои мне отдал, даром что они и так не отличались особой чистотой.

Мне стало стыдно. Нет, не потому, что мои штаны были мокры, а оттого, что я рассердился на кригарийца из-за проклятого зайца. И хорошо, что я не высказал ему этого вслух, а то мне пришлось бы вдобавок перед ним извиняться.

Справив нужду, я попил воды из бурдюка, а затем подошел к костру, но сел подальше от огня – так, чтобы не портить ван Бьеру воздух. И, не желая показаться неблагодарным, решил, что будет лучше поддержать с ним разговор, чем сидеть в гордом одиночестве и страдать молча.

– Кто вообще такие, эти бахоры? Ты говорил, что уже сталкивался с ними, так? – спросил я у продолжающего жарить зайца монаха.

– Та еще падаль! – Его лицо презрительно скривилось. – Самое грязное отребье, какое только можно нанять в Канафире за деньги. На цену, что дают на наемничьем рынке за одного отборного рубаку-островитянина, в Вахидоре, Этнинаре и Талетаре можно купить целый пучок вшивых бахоров с высохшими от фирама мозгами. Что, разумеется, выгодно, ведь стая шакалов способна загрызть кого угодно, даже льва. Одна проблема: бахоров трудно удержать на поводке. И если не бросить их в бой как можно скорее, они могут загрызть тебя раньше, чем твоих врагов… Ты знаешь Дорхейвен и его порядки лучше меня. Подумай, кто мог бы у вас нанять и тайно провести в город полсотни этих тварей, а в придачу к ним еще десяток хойделандеров. Подумай хорошенько, и ты, скорее всего, найдешь убийцу своего отца.

– Да мало ли кто мог это сделать, – пригорюнился я. – Попасть в Дорхейвен нетрудно. Все шпионы, воры и убийцы, которых у нас ловят, прибывают сюда с торговыми караванами под видом охранников, грузчиков и погонщиков. И если это были те бандиты, что захватили оазис Иль-Гашир…

– Я уверен, что это были именно они, – перебил меня Пивной Бочонок. – Раз здесь оказался тот огромный канафирец, которого ты видел у конюшни, готов поспорить, что прочие бахоры тоже прибыли сюда из Иль-Гашира.

– Ты имеешь в виду крылатого демона, что убил трех гвардейцев? – спросил я. Тот последний кошмар, что я вчера пережил, пока Баррелий ходил за тележкой, показался мне наутро лишь страшным сном. И я продолжил бы считать его сном, если бы кригариец вдруг о нем не заговорил.

– Никакой он не демон, а обычный человек, – отмахнулся ван Бьер. – Ну или не совсем обычный, если на то пошло. Сначала я подумал, что ты бредишь – немудрено после такой-то ночки. Но потом ты заикнулся о палке, которой демон всех перебил, и я понял, что тебе не померещилось. Где это видано, чтобы прислужники Гнома дрались палками – даже те, которые являются нам не наяву, а грезятся? А, значит, ты и впрямь мог видеть то, что видел. И так уж вышло, что мне знаком один крылатый канафирец с палкой. Только когда я видел его в последний раз, кем-кем, а демоном он точно не был.

– А он что, и правда крылатый? – недоверчиво спросил я.

– Нет, конечно. На самом деле это не крылья, а всего лишь нагрудник, сделанный из крыльев птериона. Вернее, из нескольких птерионов. На сооружение этого нагрудника ушло, если мне не изменяет память, четыре пары крыл.

– Но птерионы же давно вымерли! – Моя начитанность порой избавляла меня от необходимости задавать лишние вопросы. – Об этом писал сто лет назад еще летописец Карвиарус.

– Вымерли, да не все, – просветил меня кригариец. – Высоко в горах они хоть и очень редко, но порой встречаются. Этот канафирец, странствуя по Ольфам, наткнулся однажды на гнездо птерионов, перебил их всех и потом соорудил себе из их выдубленных крыльев отличный четырехслойный доспех. Легкий, но пробить его мечом немногим проще, чем железную кирасу. А звали этого человека… вернее, зовут, раз он вдруг снова объявился – Вирам-из-Канжира.

– Тот самый, чье прозвище – Чернее Ночи? – вмиг припомнил я нашу недавнюю беседу с ван Бьером, когда он рассказывал мне о якобы выжившем, шестом кригарийце.

– В точности так, сопляк – тот самый Чернее Ночи, – кивнул Баррелий и повернул на вертеле шкворчащего над огнем кролика. – Вирам дрался палкой как никто другой из нас. Он мог вытворять ею на поле боя такие чудеса, о которых создатели легенд о кригарийцах даже не подозревали. И то, что он вдруг затесался в компанию бахоров, меня сильно огорчает. Не так сильно, конечно, как гибель твоего отца. Но то, что к ней оказался причастен один из моих братьев – это для меня тоже большая трагедия. Ну и – позор, разумеется, от которого мне будет теперь трудно отмыться.

– Мне надо обратно в город! – спохватился я. – Члены Торгового совета, которых не было вчера на нашем пиру, наверняка уже привели во дворец армию и выбили оттуда бахоров. И я должен быть там, ведь меня станут искать. Живого или мертвого, но станут! Обязательно!

– Самое дурацкое, что ты можешь сейчас сделать, это вернуться туда, где за голову такого важного щенка, как ты, дают какие-то жалкие двести киферов, – возразил ван Бьер. – Причем заметь: одну голову, без остального тела. А это, чтоб ты знал, сильно упрощает задачу охотникам за нею, ведь отрубленную голову не надо ни кормить, ни стеречь, ни слушать ее постоянное нытье. Но кое в чем я с тобой соглашусь: наведаться в Дорхейвен и разнюхать обстановку нам не помешает. Но с этой задачей я справлюсь и без тебя. Меня в городе все равно почти никто не знает. А стража, что выпускала меня ночью из ворот, уже сменилась, и мое возвращение не вызовет у привратников подозрений.

– То есть ты хочешь уйти и бросить меня здесь? Одного? В лесу, где рыщут разбойники? – испугался я.

– Нет здесь никаких разбойников, а иначе они уже пришли к нам на огонек, – заверил меня Баррелий. – К тому же я тебя не бросаю, а поручаю тебе караулить мою тележку. Ты понял, сопляк? И, будь добр, отнесись к этой работе серьезно. Просто без тележки я обернусь гораздо быстрее, да и внимание к себе привлеку меньше. Думаю, что до темноты управлюсь. А ты пока отдохни, перекуси, постирай штанишки…

– А вдруг ты не вернешься, что тогда?

– Тогда… хм… Ну тогда все мои вещи станут твоими, и ты можешь идти куда угодно. Например, к твоей сестре в Тандерстад. Но – только не обратно в Дорхейвен! Ведь если я оттуда не выберусь, значит, тебе там подавно не светит ничего хорошего…

Глава 9

Закутанный в поношенную крестьянскую накидку, Баррелий ван Бьер прибыл в Дорхейвен к полудню.

Он не сомневался, что его пропустят в город, где ночью разразилось вопиющее беззаконие. Это в любом другом городе мира после такой трагедии закрыли бы все ворота, а местная стража рыскала бы по домам и подвалам, ища виновников преступления. Но закрывать ворота Дорхейвена – пусть и на один день, – было все равно, что перекрывать водостоки плотины во время паводка, и тоже грозило катастрофой.

Караванщики с востока и запада и так проводили по нескольку дней на пригородных стоянках, дожидаясь своей очереди пересечь границу Канафира и Оринлэнда. Поэтому даже однодневная задержка могла увеличить караванные заторы до такой степени, что после этого взбунтуются и самые терпеливые купцы. После чего на Дорхейвен обрушатся такие неприятности, что по сравнению с ними убийство градоправителя станет казаться сущим пустяком.

Вот почему, несмотря ни на что, жизнь здесь продолжала идти своим чередом. Разве только взволнованных людей и стражников на улицах заметно прибавилось.

Гибель гранд-канцлера и пяти членов Торгового совета обсуждалась на каждом углу и даже в подворотнях. Баррелий прислушивался к пересудам лишь в пол-уха, поскольку ничего толкового в них все равно было не узнать. О Шоне Гилберте-младшем тоже в основном судачили, как о погибшем. Но кое-кто говорил, что его похитили налетчики, и он до сих пор находится вместе с ними где-то в городе. Или в пригороде. Один «всезнайка» божился, что какая-то служанка из дворца шепнула ему, будто сынок гранд-канцлера – самый настоящий чернокнижник и гномопоклонник. И что это он натравил на своего отца канафирских язычников. В компании которых Шон и продолжает сейчас свои колдовские ритуалы где-то в городских катакомбах, чтоб ему, богомерзкому уродцу, подавиться и издохнуть…

В общем, ничего удивительного: горожане переваривали подброшенную им сегодня пищу для ума в меру своей впечатлительности. Кто-то воспринимал ее спокойно, а кому-то она дурманила голову похлеще вина или фирама.

Единственные по-настоящему нужные сведения, которые кригариец почерпнул, пока шагал по городу, донесли до него глашатаи. Стоя на площадях и перекрестках, они объявляли во всеуслышание, что вскоре на центральной площади – сразу, как только отзвонит колокол на храме Капитула Громовержцев, – к народу выйдет сам главный курсор Дорхейвена Илиандр. Он и расскажет всю правду о том, что же стряслось нынешней ночью во дворце градоправителя.

Пропускать такое событие ван Бьер был не вправе. И он, продолжая прислушиваться к уличной болтовне, направился в центр. Туда, куда помимо него уже стремились толпы горожан и гостей города…

Илиандр мог бы выйти на публику и просто толкнуть речь, как это делали прочие люди, от глашатаев до королей. Но курсоры Громовержца не упускали ни единого случая восхитить народ своими талантами и божественной силой, проводниками которой они являлись. Так было всегда. Так случилось и сегодня, пусть даже повод для такой демонстрации выдался совсем не радостным.

Явление Илиандра народу началось согласно традиции – с боя Живого колокола. Для дорхейвенцев и жителей других столиц Оринлэнда, где имелись такие же колокола, это было привычным чудом. Но на заезжих крестьян и на канафирцев оно неизменно производило впечатление. В особенности – на последних, хотя их магистры Плеяды Вездесущих тоже были горазды на чудеса. Но когда подвешенный над храмом Капитула на высокой железной арке, большой колокол начинал раскачиваться сам по себе, а между ним и аркой начинали сверкать молнии, толпа замирала в благоговении. И открытых от удивления ртов в ней было столько, что в них могла бы свить гнезда не одна стая стрижей.

После того, как колокол отзвонил, на крыльцо храма вышли сначала обычные курсоры с блитц-жезлами в руках. И когда они выстроились по краям широкой каменной лестницы, тогда из храмовых ворот появился сам Илиандр. Его блитц-жезл был заметно больше, чем у остальных, и инкрустирован драгоценными камнями. Также, как его одеяние отличалось богатейшей отделкой и стоило, надо полагать, не одну сотню киферов.

Перво-наперво Илиандр, опять-таки по традиции, прочел молитву во славу Громовержца. И Громовержец тут же подтвердил, что она достигла его божественных ушей, когда двузубое навершие блитц-жезла Илиандра засверкало молниями. А пока длилось сверкание, главный курсор размахивал жезлом, благословляя толпу.

Люди в ответ благодарили его, а также бога, стуча себя кулаком правой руки по ладони левой. Это делали как оринландцы, так и канафирцы. Последних сей жест ни к чему не обязывал, а являлся для них лишь знаком уважения к богу той земли, где они сегодня жили или гостили.

Как человек, отрекшийся от своей богини и отказавшийся присягать на верность заклинателям молний, ван Бьер был чужд их молитвам и ритуалам. Но, находясь в толпе, был вынужден вести себя так, чтобы не выделяться из нее. И потому тоже стучал себе кулаком по ладони наряду со всеми.

– Дети мои! – закончив с церемонностями, Илиандр перешел наконец-то к сути дела. – Гнев и сострадание разрывают мне сердце, но я должен сообщить вам ужасное известие! Этой ночью наш уважаемый и всеми любимый гранд-канцлер Гилберт, а также гостившие у него, пять членов Торгового совета пали жертвами чудовищного по своей дерзости и жестокости заговора! Но хвала Громовержцу – Капитул быстро отреагировал на нападение и принял меры! Мы навели порядок во дворце гранд-канцлера и разоблачили заговорщиков до того, как они замели за собой следы и уничтожили улики! И мы не только разоблачили тех, кто подослал к гранд-канцлеру целую армию наемных убийц, но и арестовали их! Вот они, эти гнусные негодяи, полюбуйтесь!

Илиандр отшагнул в сторону, уступая место стражникам, которые уже выводили из храма пятерых арестантов. Все они бренчали кандалами, и всем им на головы были надеты мешки.

Баррелий хмыкнул. В последней мере предосторожности не было смысла, ведь сбежать из-под стражи закованным в цепи преступникам все равно не удалось бы. Все это делалось опять же для усиления интриги и пущей театральности, в чем курсоры являлись знатоками. И хоть в толпе было много ненавистников Капитула, сама толпа обожала устраиваемые им представления. Особенно когда они сопровождались чудесами и такими драматическими поворотами.

Что ж, сегодня главный «лицедей» Дорхейвена Илиандр тоже никого не разочаровал. Включая одного из самых ярых своих ненавистников – Баррелия ван Бьера!

Когда с голов арестантов сдернули мешки, народ в изумлении ахнул, а кригариец озадаченно нахмурился. Много кого он был готов сейчас увидеть, но только не оставшихся членов Торгового совета. Тех, что не присутствовали вчера в гостях у Гилберта-старшего. Но которых Капитул тем не менее счел главными виновниками его гибели!

Толпа взорвалась криками негодования. Немного же ей понадобилось времени, чтобы возненавидеть тех, кого она буквально только что считала самыми уважаемыми гражданами города. Илиандр утверждал, что у него есть неопровержимые доказательства вины этих людей. Но толпе, похоже, было достаточно того, что он показал на них пальцем и объявил их убийцами.

Во всех краях, где побывал кригариец, толпа вела себя одинаково. И Дорхейвен не являлся исключением из данного правила. С той лишь разницей, что монаху еще не доводилось быть свидетелем того, как курсоры публично обвиняли в заговоре и убийстве верховных правителей города. Причем сразу пятерых.

– Негодяи! Где вы прячете Шона – сына гранд-канцлера? – громко вопросил у арестантов Илиандр. – Отвечайте, куда вы увезли несчастное дитя и что собирались с ним делать? И жив ли Шон до сих пор? Именем Громовержца, говорите и облегчите свою участь! Или же молчите и ужесточите себе наказание!

Даже если эти пятеро и впрямь были виновны – в чем ван Бьер очень сомневался, – на такой вопрос они уж точно не знали ответа. Вместо этого они взялись наперебой оправдываться, заявляя, что непричастны ни к чьей смерти. И что они не нанимали никаких убийц. И вообще они стали жертвами чудовищной ошибки, поскольку у них не было причин совершать вчерашнее злодеяние.

Само собой, их слова не убедили главного курсора. Который, задав им еще ряд вопросов и не получив желаемых ответов, приказал в конце концов отправить заговорщиков в Судейскую башню. Где им и предстояло дожидаться справедливого суда. И суд этот, по словам Илиандра, должен был состояться очень скоро, поскольку для него было собрано достаточно улик.

– Никогда еще Дорхейвен не постигала столь тяжкая утрата! – вновь обратился к толпе Илиандр, наблюдая вместе с нею, как стражники, вернув арестантам на головы мешки, уводят их с площади. – Всего за одну ночь мы лишились не только гранд-канцлера, но и десятерых из двенадцати членов Торгового совета! Немыслимая, вопиющая, ни с чем не сопоставимая трагедия!.. Однако Капитул Громовержца клянется вам: мы не допустим в Дорхейвене хаоса и безвластия! С этого момента мы берем на себя управление городом! Разумеется, временно! До тех пор, пока не будут избраны новые члены Торгового совета! А поскольку его оставшиеся члены – сир Симон де Лораш и сир Геномо Эривал, – не могут вдвоем составить кворум, нужный для принятия новых законов и указов, Капитул поручает им другую, не менее ответственную работу – подготовку ко внеочередным выборам в Торговый совет! Но выборы состояться лишь после того, как мы проведем публичный суд над убийцами гранд-канцлера Гилберта и воздадим им по заслугам! Капитул говорит: да будет так! И да пусть Громовержец благословит нас на этот вынужденный и скорбный, но священный труд!..

Разумеется, Громовержец не отказал Илиандру в его просьбе. И его блитц-жезл вновь затрещал и заискрился божественной силой. Что опять привело толпу в благоговейный восторг. Еще бы! Много кто в городе испытал в это горестное утро страх, опасаясь насилия и беспорядков. Но теперь, когда Капитул устранил угрозу и поклялся, что не допустит хаоса и безвластья, а Громовержец подписался под его клятвой молниями, дорхейвенцы испытали немалое облечение. И потому их лица излучали сейчас полное счастье и благодарность.

Кригариец внимательно следил не только за выступлением Илиандра, но и за толпой. Это было необходимо, поскольку в ней могли обнаружиться знакомые ему, слуги гранд-канцлера. Те счастливчики, что пережили резню, сбежав из дворца до того, как нарвались на бахорские ножи. Баррелию не хотелось бы встречаться с ними, ведь курсоры, небось, уже допросили кое-кого из них. И кто-то из них явно сообщил курсорам, что в эту ночь во дворце присутствовал еще и кригариец. Пьяный кригариец, если быть точным. А поскольку труп монаха, как и труп Гилберта-младшего, тоже не нашли, это могло навести заклинателей молний на серьезные подозрения.

Опасаясь, как бы на него не указали пальцем и не заорали «Держи заговорщика!», ван Бьер начал проталкиваться к краю площади.

Пряча нарочито испачканное сажей лицо под капюшоном, он почти выбрался из толпы, когда его взор наткнулся-таки на кое-кого знакомого.

Но не на того, кого он ожидал здесь встретить.

Нет, это был не слуга из дворца градоправителя. И не служанка. В тени здания – одного из тех, что возвышались вокруг площади, – стояли два канафирца, мужчина и женщина. Мужчина выглядел старше, но его Баррелий не знал. Зато женщину, которой было лет двадцать или чуть больше, монаху уже доводилось видеть. Но не в Дорхейвене, а за его пределами. И не только видеть, но и дотянуться до нее острием меча. Тогда, когда она хотела нанизать его на свое копье.

Как там, бишь, называл ее гранд-канцлер?

Канафирская Бестия – так вроде бы.

Что ж, она и впрямь была храброй, не сказать самоуверенной особой. Полагая, что стражники не опознают ее среди сотен других канафирцев, Бестия даже не скрывала свое лицо под накидкой. Но хоть Баррелий и любил сетовать на свою дырявую память, на самом деле она его пока не подводила. И он знал, что не ошибся. К тому же было заметно, как болезненно морщится Бестия, когда шевелит правой рукой. Той, под которой кригариец оставил ей порез. Вернее, она старалась вообще не шевелить рукой, но ей не всегда это удавалось. Потому что она была канафиркой. Ну а сей горячий народ не может обойтись в разговоре без жестикуляции.

Замызганных оринландцев в толпе было во много раз больше, чем канафирцев. Поэтому заметить в ней монаха было для Бестии сложнее, чем монаху Бестию. Решив поначалу обойти ее стороной, он, однако, поразмыслил и в итоге передумал. После чего, встав поодаль так, чтобы быть для этой парочки незаметным, стал дожидаться, когда она уйдет с площади. Что должно было случиться раньше, чем главный курсор закончит выступление, ведь не зря же Бестия и ее спутник не углубились в толпу, а топтались с краю.

Так и случилось.

Не дожидаясь заключительной молитвы, канафирцы, не выходя из тени, проследовали к ближайшей уходящей с площади улочке. Помимо них туда же двинулись еще несколько человек, и на примкнувшего к ним Баррелия никто по-прежнему не обращал внимания.

А он тем временем прибавил шаг и начал постепенно настигать канафирцев. Не забывая при этом держать в поле зрения других попутчиков. Встречных же прохожих им, по счастью, не попадалось. Все, кто хотел послушать Илиандра – то есть полгорода, если не больше, – давно были на площади. А кто не хотел, но у кого были дела в центре, сидели по трактирам и дожидались, когда улягутся страсти и рассосется столпотворение…

Глава 10

Удачный случай для повторного знакомства с Бестией представилось довольно скоро.

В какой-то момент последний нежелательный свидетель, что мог бы помешать кригарийцу, свернул в проулок и скрылся с глаз, и на улочке остались лишь ван Бьер да канафирцы. Если бы сейчас Бестия обернулась, она наверняка сумела бы его опознать. Поэтому он не стал дожидаться, когда такое случится. И едва парочка поравнялась с очередной подворотней, ринулся в атаку.

Бегать стремительно и бесшумно монах умел не хуже, чем Вездесущие. И когда канафирцы, заметив позади себя движение, обернулись, было поздно.

Заехав мужчине кулаком в затылок, Баррелий оглушил его и сразу толкнул вбок. Так, чтобы он упал не на улице, а в темной подворотне. Бестия же снова показала, на что она способна. Ее друг еще не упал, а в ее руке уже блестел кинжал, выхваченный из-под одежды. Который спустя мгновение мог бы оказаться в глотке кригарийца, если бы он не знал, с кем имеет дело, и не был готов к неожиданностям.

Монах не намеревался оглушать Бестию. Вместо этого он накинул ей на шею петлю из тонкой проволоки с мелкими зубчиками и затянул удавку. Но не туго, а так, чтобы она лишь чуть-чуть сжала канафирке шею. Хитрый замок на удавке зафиксировал ее в таком положении, и ослабить ее можно было лишь открыв замок специальным ключом.

Но это была не единственная особенность удавки. Теперь от любого резкого движения жертвы – например, при попытке освободиться, – петля затягивалась еще туже. В то время как, сохраняя неподвижность, жертва имела шанс не задохнуться, ибо в спокойном положении петля не сжималась.

Ван Бьер даже не стал отбирать у Вездесущей нож. Отскочив подальше, он замер в ожидании, как она отреагирует на его коварную выходку. И вскоре с удовлетворением отметил, что Бестия приняла единственно верное решение: бросила нож, отступила к стене и, прислонившись к ней лопатками, медленно опустилась на землю. Канафирке было трудно дышать, ведь приток крови к ее голове уменьшился, и у нее попросту не осталось выбора.

– Ты знаешь, что это за штука? – спросил Баррелий на языке канаф, таща мимо Бестии ее оглушенного приятеля. Которого надо было убрать от входа в подворотню, дабы он не попался никому на глаза.

– Как не знать? Это ведь мы изобрели «змеиную уздечку», – отозвалась Вездесущая. Говорить она могла, но негромко, поскольку любое напряжение горла причиняло ей боль. – Кого из наших ты убил, чтобы раздобыть это оружие? Его же не купишь ни в воровских притонах Вахидора, ни в других грязные дырах Канафира.

– Ты сильно отстала от жизни. Хочешь верь, хочешь нет, но именно в притонах Вахидора я эту дрянь и купил, – признался Пивной Бочонок. – А в придачу к ней много других полезных игрушек, которые напридумывала твоя Плеяда… Эй, так ты узнала меня или нет?

– Той ночью – не узнала, пока ты не обнажил меч. Ну а по кровавому почерку кригарийца легко опознать и в темноте. А сейчас могу назвать и твое имя. Ты – Пивной Бочонок. Тот самый герой осады Колимара. И он же – кошмар Фенуи, в которой, говорят, ты вырезал спьяну чуть ли не половину населения.

– У всех у нас бывали в жизни свой Колимар и своя Фенуя. – Ван Бьер не стал отрекаться от собственных похождений. Даже от тех, вспоминать о которых ему не хотелось. – Но я, по крайней мере, никогда не резал на дорогах торговцев и фермеров.

– Чего тебе от меня надо? – спросила пленница.

– Поговорить, разумеется, – пожал плечами монах. – Сама посуди: потребуйся мне награда за голову Канафирской Бестии, стал бы я тратить время на болтовню с тобой?

– Ну поговорим, а дальше-то что?

– Зависит от того, будет мне от тебя польза или нет. Если будет – сниму с тебя «змеиную уздечку», и разойдемся каждый своей дорогой. А не услышу ничего интересного – отдам тебя страже и получу свои законные двадцать киферов. А что? С паршивой овцы – хоть шерсти клок, верно?

– Что, вот так все просто?

– Хм… А разве есть смысл все усложнять?

– И что ты хочешь от меня узнать?

– Зачем ты отираешься в Дорхейвене и какое имеешь отношение к убийству гранд-канцлера?

– Плеяда его не убивала! – поспешила оправдаться Вездесущая. – Зачем бы нам это понадобилось? Гранд-канцлер Гилберт и его политика нас более чем устраивали.

– Я уже догадался, что это не ваших рук дело, – признался Баррелий. – Слишком много было грязи и шума. А ваши враги обычно умирают в своих постелях от скоротечных болезней или захлебнувшись по пьяни собственной рвотой. Да и Капитул подозрительно быстро нашел заговорщиков. Причем – вот ведь совпадение! – ими оказались именно те люди, арестовав которых, Илиандр получил в свои руки всю власть над Дорхейвеном… Впрочем, я завел речь не о Плеяде, а о тебе. Ты зачем-то связалась с бандой самого известного разбойника в округе. И не отсиживалась в тени, а заработала себе славу, почти такую же громкую, как у твоего вожака. Так какую цель ты преследовала, привлекая к себе внимание местных властей?

– Кто сказал, что мне было нужно их внимание, а не чье-то еще?

– И чье же?

– В Дорхейвене что-то явно намечалось. По ту сторону границы, в Иль-Гашире собирались силы, которые Плеяда не контролировала. И добраться до них простейшим путем у нас не вышло. Но мы предполагали, что их вождю могут срочно понадобиться друзья в Дорхейвене. Такие, что в урочный день поднимут народ на восстание и подготовят почву для вторжения бахоров из Каменной Гари. Хайнц Кормилец мог бы стать идеальным возмутителем спокойствия. А если бы рядом с ним находился столь же известный в народе друг-канафирец – то есть я, – для вождя из Иль-Гашира это стало бы и вовсе удачей. И он с куда большей вероятностью вышел бы на контакт с Кормильцем и со мной.

– Однако никто к вам за помощью так и не обратился?

– Все верно. Моя уловка не сработала. Вождь бахоров не искал себе помощников. Судя по всему, здесь у него заранее все было схвачено и договорено. Но я не собиралась помогать бахорам нападать на Дорхейвен. Мне нужно было лишь подобраться к ним и узнать, каковы их планы. А если бы мне повезло встретиться с их вождем, я бы его убила. И ты, полагаю, сделал бы то же самое, ведь этот человек известен тебе больше, чем Вездесущим.

– С чего бы вдруг? – нахмурился Баррелий.

– Да ладно, кригариец, брось притворятся! В последнее время ты так усердно дергал за ниточки, добывая сведения о Вираме-из-Канжира, что привлек к себе внимание Плеяды, хотелось тебе того или нет. Мы не сомневались, что едва Чернее Ночи выйдет из тени, и кригарийцы пошлют к нему кого-то из своих для выяснения отношений. И раз ты сегодня здесь, значит, наши догадки оказались верны.

– По-твоему, атакой бахоров на дворец градоправителя командовал Чернее Ночи? – Ван Бьер не стал ни подтверждать слова Бестии, ни отрицать их. – Ты в этом уверена? Почему их вождем не мог быть простой наемник, как и они сами?

– Это Вирам-из-Канжира собирал в Иль-Гашире армию, а не кто-то другой. Сведения абсолютно точные. – Канафирка вновь непроизвольно шевельнула больной рукой и поморщилась. – И кому еще, как не ему, командовать бахорами вчера? А кто мог бы стоять у него за спиной, мы с тобой только что выяснили. Блестящий ход со стороны Капитула Громовержца. Сначала убить пятерых членов Торгового совета и его главу – сделано! Потом объявить еще пятерых его членов убийцами и казнить их – почти что сделано! Ну а двух самых трусливых оставить на постах для соблюдения законности, но лишить их всякой власти – тоже сделано! И, главное, народ не только не возмущен этим произволом, но еще и в ноги Илиандру кланяется. Ведь он теперь – настоящий герой! Тот, кто привел во дворец подмогу и убил убийц гранд-канцлера. А затем нашел по горячим следам нанимателей этих убийц. Превосходная работа, ты не находишь?

– Видал и получше, – хмыкнул Баррелий.

– Ну как бы то ни было, дело осталось за малым – устранить наследников сира Гилберта и присвоить его состояние, – продолжала Бестия. – Законы Дорхейвена разрешают отбирать в городскую казну чье-либо имущество, если на него не претендуют наследники. В случае с сиром Гилбертом все обстоит для Илиандра весьма удобным образом. Несколько лет назад дочь гранд-канцлера сама отказалась от своей части наследства, подписав все необходимые документы. Так что между курсорами и этим богатством теперь стоит лишь двенадцатилетний Шон Гилберт-младший. Который, как известно, сегодня ночью так неудачно для Капитула пропал без вести.

– Почему неудачно? Что мешает Капитулу предъявить народу изуродованный труп другого ребенка? И сказать, что это и есть сын градоправителя, над которым долгое время издевались заговорщики?

– Конечно, Илиандр на такое способен, – согласилась Вездесущая, – но тут есть одна загвоздка. Основное состояние сира Гилберта хранится в Вейсарии. А к тамошним банкирам с одним лишь изуродованным детским трупом не поедешь. Вейсарцы потребуют кроме свидетельства о смерти единственного наследника пароль для доступа к хранилищу и ключ от него. Если же их не будет, волокита с передачей новым властям Дорхейвена богатства прежнего гранд-канцлера затянется на годы. Или даже на десятилетия. Что, сам понимаешь, Илиандра вряд ли устроит.

– А кто сказал, что он уже не владеет ключом и паролем?

– Симон де Лораш и Геномо Эривал – те члены Торгового совета, которые продались Капитулу, – разослали сегодня дорхейвенским королям воровского мира тайные депеши. А в них обещана крупная награда тому, кто вернет вейсаркий ключ сира Гилберта нынешним властям города. Так что с ключом у них не выгорело – тот явно пропал во время ограбления дворца. И теперь они надеются, что он всплывет у теневых скупщиков вместе с другим украденным добром. Или, что тоже не исключено, ключ исчез вместе с Шоном. Который помимо этого может знать и банковский пароль. Короче говоря, Капитул рвет и мечет, переворачивая город верх дном. И с теми силами, что Илиандр бросил на поиски, не удивлюсь, если ему в конце концов повезет.

– А Капитул не подозревает, что и ребенка, и ключ мог украсть сам Вирам-из-Канжира?

– Сам Вирам – маловероятно. С какой стати ему вести двойную игру и ссориться со своими нанимателями? Наверняка они и так щедро с ним расплатились. Но в его отряде хватало отъявленного сброда, который если и подчинялся ему, то лишь пока не дорвался до наживы. Есть подозрение, что Чернее Ночи своими руками убил многих сорвавшихся с цепи бахоров еще до того, как во дворец прибыли храмовники и стража. Говорят, что по тамошним коридорам будто сам Гном верхом на Трехглавом Волке пронесся.

Ван Бьер посмотрел пленнице в глаза. Знала ли она, что он несколько недель жил во дворце в качестве наставника сына гранд-канцлера? Если знала, то она без труда догадается о том, кто помог Шону Гилберту-младшему сбежать от убийц. Вот только признаваться в этом Бестия не станет. Побоится, что кригариец свернет ей, такой догадливой, шею, дабы она не выболтала никому его секрет.

Вездесущие были хорошими притворщиками, так что во взгляде канафирки нельзя было прочесть ничего лишнего. Читала ли она в глазах Баррелия то, что могло бы выдать его, он не знал. И потому решил отвести от себя возможные подозрения, сделав вид, будто судьба Шона его не интересует.

– И где сейчас может быть Вирам-из-Канжира? – спросил Пивной Бочонок. – У тебя есть наводка, куда он мог отправиться после ночной резни?

– Возможно, в Ихенер, – ответила Бестия. – Где еще прятаться канафирцу в Дорхейвене, как не в канафирском районе?

– Ихенер – большой, – покачал головой монах. – И ищущий канафирца оринлэндец вроде меня найдет там, скорее, кучу бед, чем нужного человека.

– Очень метко подмечено, – согласилась пленница. – Вот почему тебе надо меня отпустить, а не перегрызать мне глотку. Плеяда заинтересована в том, чтобы ты нашел Чернее Ночи и разобрался с ним. И я могу постараться устроить вам такую встречу. Не обещаю, что мне это удастся, ведь Вирам мог уже покинуть город. Но если он все еще в Ихенере, ему от меня не спрятаться.

– Сдается мне, что ты не врешь, – рассудил ван Бьер. – Слишком круто Илиандр взял быка за рога, слишком быстро во всем разобрался и нашел виноватых. И если он вдруг решит свалить вину на Плеяду, объявив, что за спинами заговорщиков стояла она, это убедит разве что легковерную чернь и только… Ладно, сиди смирно: сейчас я тебя освобожу. Раньше я имел разногласия с Вездесущими, но сегодня у меня нет причин ссориться с вами. Даже несмотря на то, что ты тыкала в меня копьем.

– За что и пострадала, – уточнила Бестия. – И сегодня едва не пострадала опять. Но я рада, что ты умнее тех твердолобых и упрямых, как ослы, кригарийцев, о которых рассказывают в легендах…

– Эй, вы! Что тут у вас происходит?!

Этот заданный громким властным голосом вопрос прозвучал из уст человека, появившегося у входа в подворотню. Судя по облачению и блитц-жезлу в его руке, он был курсором. Позади него стояли еще двое – оберегающие его храмовники. Их можно было опознать по накидкам с эмблемами в виде двух перекрещенных зигзагообразных молний, имеющих эфесы, как у сабель.

Пока ван Бьер допрашивал Вездесущую, мимо подворотни уже проходили люди. Которых не интересовало, что здесь происходит – раз отсюда не доносились крики о помощи, то и беспокоиться не стоило. Однако эти трое решили, что творящиеся в подворотне делишки их касаются. И немудрено, ведь они представляли собой храмовый дозор. Один из тех, что следят за порядком во время религиозных празднеств, массовых проповедей и иных церемоний, устраиваемых во славу Громовержца.

Кое-где храмовых дозоров побаивались пуще городских стражников, ибо всякому, кого задерживали курсоры, грозило обвинение в богохульстве, святотатстве, а то и отступничестве. После чего такого арестанта отправляли уже не в Судейскую башню, а в подвалы Капитула. Где его ждала не просто порка или дыба, а куда более долгие и изощренные пытки. Пройти через которые и не сойти с ума было ой как непросто…

Глава 11

– Дай мне ключ! Быстро! – прошипела Бестия. – Доверься мне! Давай ключ, ну же!

Баррелий вполголоса ругнулся, но выполнил ее просьбу. А пока она торопливо снимала с себя «змеиную уздечку» – судя по точности ее движений, это устройство было ей хорошо знакомо, – монах приветливо помахал дозорным рукой. И прокричал в ответ:

– Все в порядке, святой сир! Никаких проблем! Мы здесь просто разговариваем!.. Ух ты! О-о-о! Да что ты такое творишь?!

Последние слова кригариец произнес гораздо тише, и предназначались они Бестии. Которая, сбросив с себя удавку, не придумала ничего лучше, как спустить монаху штаны и уткнуться лицом… ну да, в то самое место, куда женщине утыкаться лицом в присутствии курсора было неприлично. И это еще мягко сказано! Ван Бьер повидал в своей жизни немало наглецов, но с такой вопиющей наглостью он сталкивался редко. А тем более, когда его делали соучастником подобной выходки, да еще без его согласия.

– Закопай тебя Гном! – зашипел ван Бьер на канафирку. – Ты в своем уме, чокнутая тварь?

Вместо ответа «тварь» начала издавать громкие сладострастные стоны и характерное чмоканье. Хотя до настоящих развратных действий она все-таки не дошла, и на том спасибо!

Продолжая упираться лицом в монашеские причиндалы, Бестия разыграла для храмового дозора спектакль, который, по идее, мог и сработать. Объяснять курсору на словах, что забыли в подворотне оринлэндец и канафирка, было хлопотнее, чем показать ему это безо всяких слов. И поскольку ни богохульством, ни святотатством ни тем паче отступничеством здесь не пахло, курсор мог просто махнуть на развратников рукой и отправиться дальше. Благо, нынче был обычный день, а не религиозный праздник. И эта подворотня была не единственной в городе, где творилось нечто подобное.

Подыграть Бестии, тоже имитируя сладострастные стоны, кригариец не мог. Он уже дал понять дозорным, что заметил их. А, значит, пойманному курсором со спущенными штанами развратнику требовалось вести себя естественно. То есть – изобразить неловкость и раскаяние.

– Да угомонись же ты, проклятая шлюха! – выругался ван Бьер и оттолкнул от себя разошедшуюся не на шутку «артистку». Отлетев к стене, она начала браниться в ответ. Но потом сделала вид, что тоже заметила гостей, прикусила язык, невинно захлопала глазками и вытерла рот ладонью.

– Прошу прощения, святой сир! Кажется, мы с моей подругой слегка увлеклись и погорячились! Каюсь! – Баррелий неуклюже раскланялся перед дозорными и принял смиренную позу.

Потоптавшись еще немного на месте, курсор сокрушенно покачал головой, а затем махнул храмовникам рукой, велев им идти дальше. И уже было хотел уйти сам, как вдруг резко остановился и, указав жезлом вглубь подворотни, крикнул:

– Эй, а там что такое?! Да ведь это же труп!

Услыхав про труп, храмовники вмиг обнажили сабли и выступили вперед, прикрывая собой курсора.

– О, нет, святой сир, вы ошибаетесь! – поспешил объясниться ван Бьер, подтягивая штаны. Он утащил оглушенного канафирца в самый темный угол, но глазастый курсор, будь он неладен, все равно того обнаружил. – Это не труп, а мой приятель Гундир! Вы уж его простите, но он пьян в стельку! Я уверен, Гундир тоже хотел бы поприветствовать вас, но он не может сейчас ни говорить, ни стоять. Я тащил его домой в Ихенер, когда нам повстречалась наша старая подруга. Вот мы все вместе и решили здесь немного… задержаться!

– А ну-ка отошли в стене! – распорядился курсор, приближаясь под защитой храмовников к монаху и канафирцам. – Я кому говорю! Вы, оба – живо к стене! Оружие есть? Если есть – сдать немедленно!

Баррелий распахнул накидку и показал свой подвешенный к поясу, короткий меч. Один из храмовников тут же отнял его, после чего наскоро обыскал монаха и отобрал также нож, который он носил сзади на поясе.

Второй храмовник тем временем беззастенчиво обшарил Бестию. Но выроненный ею кинжал ван Бьер выкинул в ближайшую груду мусора, а иного оружия при ней не нашлось.

Пока телохранители курсора возились с развратниками, сам он подошел к бесчувственному канафирцу и проверил, жив тот или мертв. Здесь Баррелий не соврал: его жертва и впрямь не умерла и должна была скоро очнуться. Вот только она не была пьяна, в чем курсор мог легко убедиться, не учуяв запаха перегара. Что давало ему повод заподозрить ван Бьера и Бестию в том, что они – бандиты, которые сначала ограбили прохожего, оглушив его, а затем предались любви прямо на месте преступления.

Такая догадка напрашивалась сама собой. И кригариец был бы немало удивлен, подумай заклинатель молний иначе. Он и не подумал. Удостоверившись, что канафирец не пьян, а оглушен, что также подтверждала свежая шишка у него на затылке, курсор указал храмовникам на «бандитов» и повелел:

– Поставить на колени и надеть на них кандалы!

Вряд ли им грозило оказаться в Капитуле – скорее всего, дозорные просто передали бы их первым встречным стражникам. Вот только для Баррелия не имело разницы, в чьи подвалы его заточат. Он не собирался в гости ни к заклинателям молний, ни к обычным тюремщикам. Также, как и Бестия. Которая атаковала стерегущего ее храмовника в тот же самый миг, как монах набросился на своего.

Гвардия курсоров состояла сплошь из отборных головорезов. И недооценивать их было бы серьезной ошибкой. Но еще большей ошибкой было бы недооценивать самого курсора. Наоборот, его надо было опасаться в первую очередь, поскольку он мог убить любого противника на расстоянии блитц-жезлом. А вот Баррелий не мог себе позволить убивать храмовых дозорных и это накладывало на него серьезные ограничения.

Чтобы храмовник не пырнул его саблей, ван Бьер подскочил к нему вплотную. И, схватив за грудки, саданул ему лбом в переносицу. А затем, не отпуская ошарашенного противника, впечатал его изо всех сил в стену. И потом – еще разок. И еще. К счастью, третий удар все-таки угомонил этого крепыша. После чего он, выронив саблю, грохнулся навзничь и лишился чувств.

Бестия была слишком тощей, чтобы колошматить дюжего конвоира о стену. Поэтому она не придумала ничего лучше, кроме как отпихнуть его и броситься наутек. Храмовник метнулся было за ней, но добежал лишь до выхода из подворотни. Просто он заметил, как его напарник проиграл схватку с Баррелием, и тот остался один на один с курсором. Чья безопасность была для храмовника превыше всего! И он, прекратив едва начатую погоню, поспешил обратно.

Но поспешил не сразу, а чуть погодя. Прежде чем вернуться в подворотню, храмовник схватил висящий у него на шее рог и протрубил сигнал тревоги. Чьи ноты напомнили ван Бьеру начало одной солдатской песенки, вот только сейчас эта мелодия его не обрадовала. Потому что она эхом разлетелась по округе, и ее наверняка услышали или другие храмовые дозоры, или стражники.

Пора было монаху брать пример с хитрой канафирки: тоже драпать прочь отсюда. А потом – и из города. Но не успел он подобрать свой меч, как случилось то, чего он опасался больше всего– его атаковал курсор.

Баррелий был в курсе, что при стрельбе из блитц-жезла расстояние до жертвы играет важную роль. Молния редко била в ту точку, куда был направлен жезл, и уже в десяти шагах от цели шансы попасть в нее сильно уменьшались. Поэтому курсору пришлось сначала приблизиться к ван Бьеру, чтобы при любом отклонении молнии она угодила в него. А куда угодила, значения не имело. В отличие от стрелы, что могла и убить, и ранить, молния почти всегда разила наверняка, что в грудь, что в пятку. И почти всегда убивала, если речь шла о боевом блитц-жезле, а не о церемониальном.

Не желая испытать на себе ярость Громовержца, кригариец подхватил валяющийся под ногами, гнилой поддон из-под кирпичей и швырнул его в курсора. И сделал это очень вовремя. Молния ударила в летящий поддон, расщепила и подожгла ее, но до ван Бьера не достала. А он, дабы не нарваться на второй выстрел, подскочил к курсору, схватился за блитц-жезл и рванул тот у него из рук, собираясь обезоружить противника.

И тут случилось непредвиденное: из жезла ударила вторая молния и угодила точно в голову своему заклинателю!

Баррелий знал, каково оно, когда тебя жгут молниями. Он испытал это на собственной шкуре, посидев одно время в подвалах Капитула по подложному обвинению. Но блитц-жезлы, которыми его пытали, сверкали и жглись слабее того, под чей удар он сейчас угодил. Но если монах испытал не себе лишь отголоски «божьей благодати», то курсора она ошарашила в полной мере.

Сила Громовержца отбросила противников друг от друга и уронила наземь. Однако ван Бьер пережил лишь кратковременные спазмы и боль. Тогда как заклинатель молний оцепенел в скрюченной позе, а от его головы, на которой сгорели волосы и почернела кожа, шел дым. И все же монах не забыл, что на выходе из подворотни его ждет еще один храмовник. Поэтому он вскочил на ноги так быстро, как только смог, дабы встретить врага стоя, а не на земле…

…И только теперь обнаружил, что держит в руке отобранный у курсора блитц-жезл!

О том, чтобы выстрелить из него, не могло идти и речи – на такие чудеса кригариец был не способен. Но выбрасывать жезл он тоже не собирался, поскольку не успел подобрать меч, а эту штуковину можно было использовать в качестве дубинки.

Приготовившись к драке, ван Бьер принял боевую стойку, но его ожидал новый сюрприз.

Увидев нацеленный на него блитц-жезл, враг остановился так резко, что едва не упал. А затем попятился от кригарийца, и пятился до тех пор, пока в конце концов не перешел на бег и не выскочил из подворотни. После чего, отбежав подальше, снова взялся трубить в горн, призывая сюда подкрепление.

– Ты глянь, какое полезное дерьмо! – подивился монах, уважительно посмотрев на свой трофей. Непонятно, правда, к кому он обращался. Бестии уже и след простыл, а те, кто остался в подворотне, не могли ни слышать его, ни ответить ему.

Подобрав с земли свое оружие, Баррелий прихватил заодно блитц-жезл и наконец-то опять вырвался на улицу.

Он не знал, куда лучше всего убегать – подмога горнисту могла прибыть отовсюду. Поэтому монах не мудрствуя лукаво помчался в сторону, противоположную той, куда отбежал храмовник. Который – вот же сукин сын! – не оставил его в покое. И пустился за ван Бьером, держась от него на безопасном расстоянии и продолжая дуть в горн.

Драпать с сигнальщиком на хвосте было рискованно – еще немного, и за кригарийцем начнут охоту стражники и храмовники всего города. Поэтому он, поплутав по улочкам и не сумев оторваться от погони, просто остановился за очередным углом и замер в ожидании.

И когда вскоре за тот же угол завернул горнист, его постигла весьма неприятная неожиданность.

Храмовник был, видимо, уверен в том, что преступник чешет от него во все лопатки, и, приближаясь к повороту, даже не притормозил. И потому как бежал, так и налетел с разбегу лбом на набалдашник кригарийского меча.

Этот дозорный оказался не столь крепким, как его товарищ. Получив по лбу, он распластался в уличной пыли и вмиг утратил желание не только трубить, но и бегать. А Баррелий растоптал вдобавок ногой его сигнальный рог, превратив тот в обломки. На всякий случай. Затем чтобы кому-то из добропорядочных горожан – а эта стычка произошла на глазах дюжины свидетелей, – не вздумалось помочь властям и подуть в горн вместо храмовника.

– Проклятый город! – процедил сквозь зубы монах, убегая с места своего очередного преступления. – Проклятые курсоры! Проклятые храмовники! Проклятые Вездесущие! Проклятые бахоры! Проклятый Вирам-из-Канжира! Проклятый щенок проклятого гранд-канцлера!.. – И, немного подумав, включил в этот список проклятых последнее имя: – Проклятый я, что позволил втянуть себя в это дерьмо! Которое, готов поспорить, еще только начинает валиться мне на голову из Большой Небесной Задницы!..

Глава 12

Ван Бьер сдержал данное мне обещание и обернулся до темноты. Однако возвратился он не в духе и сразу же велел мне собирать вещи. Потому что, по его словам, отныне смертельная опасность грозила нам обоим не только в городе, но и за его чертой.

Пока он отсутствовал, я выстирал одежду, поел – кригариец оказался прав и вскоре зверский голод возобладал над всеми моими чувствами, – а также выспался. Последнее выглядело нечестно по отношению к моему спасителю, поручившему мне охранять тележку. Но что еще было ожидать от усталого и издерганного ребенка? Набив себе брюхо жареной зайчатиной, я тут же ощутил желание прилечь и вздремнуть. И, сомкнув глаза, проспал в итоге до самого вечера.

С другой стороны, а был бы от меня толк, посягни кто-нибудь на имущество кригарийца? Ни защитить тележку, ни убежать вместе с нею у меня все равно не хватило бы сил. Да и без тележки я бы никуда отсюда не удрал. Разве что, заслышав приближение врага, спрятался бы в кустах, и только.

Как гласит народная поговорка: нищему собраться – только подпоясаться. В какой-то мере это относилось и к кригарийцу, что таскал с собой по миру весь свой нехитрый скарб. А поскольку собирать нам было практически нечего, мы с ним отправились в путь еще раньше, чем он отдышался после своего бегства из Дорхейвена. Отправились на ночь глядя, но я и так проспал полдня и оттого не возражал насчет прогулки.

– У меня есть для тебя две новости, щенок: одна хорошая, зато другая – хуже некуда, – сообщил Пивной Бочонок, когда мы с ним отошли от ручья и выбрались на извилистую охотничью тропу, что вела на восток. Таща за собой тележку, монах успевал не только разговаривать, но и дожевывал остатки зайца, которого я не смог съесть целиком. – Начну с хорошей. Знающие люди сказали мне, что теперь ты – единственный наследник вашего семейного состояния. И что большая его часть уцелела, поскольку хранилась не здесь, а в вейсарском банке. Вот только есть одна загвоздка…

И он поведал мне про ключ и про пароль, что были необходимы для признания меня вейсарскими банкирами полномочным наследником. Еще Баррелий рассказал, кто теперь правит Дорхейвеном, и кого Капитул обвинил в убийстве гранд-канцлера. В последнее я, разумеется, тоже не поверил, ведь я знал этих людей с малолетства, и ни о ком из них отец ни разу не отзывался плохо. Чего нельзя сказать о Капитуле и об Илиандре. Их Гилберт-старший, будучи пьяным, костерил самыми последними словами, не стесняясь ни моего присутствия, ни чьего-либо еще.

Зато новость про ключ была для меня никакой не новостью. После вчерашней суматошной ночи я запамятовал о той штуковине, которую отдал мне отец незадолго до своей гибели. Но, стирая сегодня одежду, я обнаружил в кармане серебряную побрякушку с изумрудом, и обо всем вспомнил…

…Или нет, не обо всем. Воскресить в памяти точный пароль мне уже не удалось. Помнится, отец говорил что-то про бочку с водой. Но вот что именно он про нее говорил?…

Впрочем, напрягать сейчас память в надежде, что она прояснится, являлось бесполезно. Я еще не оклемался от потрясений, и моя гудящая от побоев голова по-прежнему работала со скрипом.

– И правда, непохоже на украшение, – согласился кригариец, взяв у меня вейсарский ключ и осмотрев его в закатных лучах солнца. Какое-то время я сомневался, надо ли посвящать ван Бьера в мой секрет, ведь отец это не одобрил бы. Но потом я решил, что надо, раз уж монах и так сумел где-то выведать эти подробности. – Хорошо, что ты его не потерял. А что насчет пароля?

– Пока не могу сказать, – буркнул я, кляня в мыслях свою забывчивость.

– Правильно: и не надо, – не стал настаивать Баррелий. – Незачем мне это знать. А то не ровен час еще проболтаюсь кому-нибудь спьяну.

– Да нет, ты меня не понял, – помотал я головой. – Я просто вчера так сильно испугался, что забыл нужные слова. И никак не могу их теперь вспомнить.

– А, вон оно что! Ну ничего, вспомнишь, когда потребуется. Ты ведь еще сопляк, и голова у тебя светлая… Однако я тебе еще плохие новости не рассказал, а их тебе также будет нелишне узнать.

– Я думал, новости про арестованных Илиандром членов совета и были плохими, – приуныл я, даже не представляя, что еще более отвратительное могло стрястись в Дорхейвене.

– Да если бы! – проворчал ван Бьер. – Нет, есть известие и похуже. Сегодня в городе я прикончил курсора. Не нарочно, разумеется, а по недоразумению. Так уж вышло, что он хотел поджарить меня молнией и подлез под выстрел своего же блитц-жезла.

– Ничего себе! – Еще вчера подобное признание из уст Баррелия ошарашило бы меня не хуже удара кирпичом по голове. Но после стольких виденных мною воочию, ужасный смертей известие о новой жертве кригарийца взволновало меня куда меньше, чем должно было. – И тот курсор… он что, правда, умер?

– Сомневаюсь, что он притворялся, когда его голова обуглилась и от него пошел дым, – заметил Баррелий. – Да и с его храмовниками я тоже крепко не поладил. Хотя эти двое, полагаю, чувствуют себя сейчас намного лучше и уже заливают горе в каком-нибудь трактире… Как думаешь, зачем вообще мы с тобой пустились в бега на ночь глядя?

– Я думал… – Я почесал макушку. На самом деле ни о чем я не думал, а отправился в путь, потому что ван Бьер так велел. – И… что с тобой будет дальше?

– Хороший вопрос, щенок! Все зависит от того, узнает ли Капитул имя того, кто убил курсора. Одно скажу точно: от Дорхейвена мне теперь какое-то время надо держаться подальше.

– Те храмовники тебя опознали?

– Они – точно нет. Но там был один человек, который знал, кто я такой. И который может донести на меня Илиандру. А может и не донести. Все будет зависеть от того, выгодно ему это или не выгодно. Я склонен полагать, что он все-таки не донесет. Вот только если он вдруг передумает, меня это тоже нисколько не удивит.

– И кто этот человек?

– Ты его не знаешь, – отмахнулся кригариец. – Да и меня тебе сегодня было бы лучше не знать, щенок. Я стал для тебя слишком опасным попутчиком. Особенно – для тебя, ведь со мной твои шансы угодить в лапы Капитулу выросли еще больше.

– Но ты мне не просто попутчик! – возразил я. – Ты – мой друг! А друзья никогда не бросают друг друга в беде!

Говоря это, я был совершенно искренен, хотя и помнил те «дружеские» пинки под зад, которые получил вчера от своего спасителя.

– Так, погоди-ка! – Баррелий, однако, не пришел от моих слов в восторг и даже сбавил шаг. – Давай, щенок, я тебе кое-что растолкую, раз ты сам этого до сих пор не понял. Мы – не друзья! А также не напарники, не союзники, не деловые партнеры и не наставник с учеником! Я взялся тебе помогать, потому что дал обещание твоему отцу и все еще его не выполнил. Но я хочу его выполнить и увидеть, как ты исполнишь отцовскую волю, убив своего первого врага. А делаю я это лишь затем чтобы ты, когда вырастешь, не считал, будто кригарийцы не держат своего слова! Ясно тебе или нет?

Звучало обидно. И это еще мягко сказано! Не зная, что ответить, я лишь насупился и огорченно засопел. Но не заплакал – все мои слезы были, похоже, выплаканы еще вчера, а новые еще не накопились.

– Я задал тебе вопрос, щенок: ты понял то, что я сейчас сказал? – повторил Пивной Бочонок суровым и откровенно недружеским тоном. Мне показалось, что если я снова ему не отвечу, он влепит мне затрещину. Впрочем, это была всего-навсего привычка, что осталась у меня от общения с пьяным отцом. В действительности же кригариец давно дал понять, что он не обижает детей. По крайней мере тех, которые не являются его врагами.

– Да, понял я тебя, понял! – огрызнулся я. После чего, желая хоть как-то выплеснуть излишек обиды, потребовал: – И прекрати называть меня щенком! И сопляком не называй! И молокососом! И салагой! И… и… И другими плохими словами тоже!

– Вот те раз! Что я слышу! Бунт в войсках! – изобразил удивление ван Бьер. – Я что-то пропустил? С каких пор все эти слова вдруг стали считаться плохими?… А хотя Гном с тобой – поверю тебе на слово! И как же отныне ты прикажешь тебя называть?

– У меня есть имя – Шон! – все еще кипя от обиды, напомнил я. – Или, если оно тебе не нравится, называй меня э-э-э… парнем! Да, «парень» – это хорошее слово! Оно совсем не обидное! Вот оно точно подойдет!

– Ничего себе! А не маловат ты еще для «парня»? – усомнился монах. Затем остановился, смерил меня насмешливым взглядом и открыл рот, явно собираясь сказать еще что-то обидное…

…Однако так ничего и не сказал, а лишь покачал головой и зашагал дальше.

Мне было досадно, что он так и не дал конкретного ответа. И мы прошли в молчании довольно долго, прежде чем я убедился, что у кригарийца пропало желание говорить со мной на данную тему. Но мне все-таки хотелось внести ясность, и я не выдержал:

– Ну что, мы договорились, или как?

– Ладно, уболтал: пусть будет «парень», раз для тебя это важно, – сдался ван Бьер, всем своим видом давая понять, что сделал мне гигантское одолжение. – Только прежде чем ты решил назваться «парнем», надеюсь, ты выучил правила, которые тебе придется отныне соблюдать?

– Правила?

– Само собой разумеется, а как ты хотел? Не буду тебе их перечислять, ведь ты с ними уже знаком… парень. Просто напомню главное из них: хочешь выглядеть взрослым – не встревай без разрешения в разговоры взрослых. Стой, внимательно слушай и помалкивай, пока тебя не спросят. И еще одно: не удивляйся, что многим людям будет начхать на то, кем ты себя считаешь, и они продолжат называть тебя… плохими словами. Но это не навсегда. Придет время, и они прекратят так делать. А до тех пор тебе придется стиснуть зубы и потерпеть. Устраивает тебя такой расклад… парень?

– Да. Я умею стискивать зубы и терпеть.

– Хотелось бы в это верить… А сейчас, будь добр, заткнись и помолчи – мне надо кое над чем поразмыслить.

Одержанная мною над кригарийцем маленькая, но весьма знаменательная победа окрылила меня, обида на него тут же улетучилась, и я пошагал дальше в слегка приподнятом настроении. Когда же на землю опустилась ночь, мы с Баррелием уже спускались по заросшему густым лесом, восточному склону перевала. Здесь также имелись охотничьи тропы, идущие параллельно основным дорогам. А граница Промонтории пролегала у подножия Гиремейских гор. И мы должны были пересечь ее на рассвете, если, конечно, ван Бьер не решит остановиться и подождать до утра.

Прогулка по ночному лесу с фонарем, который выдал мне монах, дабы я шел впереди и освещал ему путь, была для меня в новинку. Не топай у меня за спиной кригариец, я бы, наверное, не прошел в кромешной тьме и десяти шагов. Потому что оцепенел бы от страха, или вовсе умер бы от разрыва сердца при первом же крике ночной птицы. Да и с кригарийцем я не ощущал себя храбрецом, хотя его уверенность меня успокаивала. Особенно когда во мраке мне чудилось какое-то движение, а он при этом даже бровью не поводил. Но и об осторожности не забывал, часто останавливаясь и прислушиваясь к долетающим до нас шумам.

Иногда во время этих остановок ван Бьер вынимал из тележки блитц-жезл. И, велев мне поднести фонарь поближе, дотошно изучал свой трофей, вертя его в руках и так, и эдак. После чего клал его обратно в тележку, и мы продолжали путь. Я – молча, а Баррелий – что-то бормоча себе под нос. О чем он раздумывал, он не говорил, а я не спрашивал, тем более, что мне было велено помалкивать.

Я уже изрядно подустал, когда кригариец все-таки решил остановиться и подождать до утра. В темноте я потерял счет времени, но мы продолжали идти под гору, а значит, еще не спустились с перевала. Найдя подходящее место, монах развел костерок, достал хлеб, сыр и воду, и мы с ним принялись не то за поздний ужин, не то за ранний завтрак.

– Ума не приложу, почему тот храмовник меня испугался, – заговорил наконец Пивной Бочонок, заодно давая понять, что мне тоже можно открывать рот. – Я же не заклинатель молний. Но я нацелил на храмовника жезл, и он меня испугался. Почему он решил, что я – язычник, – тоже могу стать проводником силы Громовержца?

Вопрос был задан явно не мне, а лишь представлял собой рассуждение вслух. Будь я повзрослее, возможно, и подсказал бы кригарийцу на сей счет дельную мысль. Но он размышлял сейчас на довольно серьезную тему, и я при всем желании не мог ему ничем помочь.

Впрочем, пока мы с ним шли по лесу, мне тоже пришла в голову одна идея. Простая и гениальная, как мне тогда показалось. Такая, от которой ван Бьер тоже наверняка придет в восторг и согласится на мое предложение.

– Ты сказал, что теперь у меня есть целая гора отцовского наследства, – напомнил я Баррелию, когда он прекратил свои «богословские» рассуждения.

– Это сказал не я, а один знающий человек, – уточнил он. – Не то, чтобы я ему полностью доверял. Но поскольку про ключ и пароль он мне не солгал, значит, и насчет твоего наследства, скорее всего, был прав.

– Отлично! – оживился я. – И раз теперь у меня есть много денег, а быть моим другом ты не хочешь, значит, я могу нанять тебя своим телохранителем! Сколько ты берешь за такую работу?

– Чего-чего-о-о… кхе-кхе?! – От такого предложения Пивной Бочонок даже поперхнулся сыром, который в этот момент жевал.

– Если не устраивает обычная цена, я могу доплатить, – пояснил я. – Как насчет двойной оплаты? Могу поспорить, это самый выгодный контракт, который тебе предложат за подобную работу во всем Оринлэнде!

Прежде чем ответить, ван Бьеру пришлось хорошенько прокашляться.

– Я ценю твое предложение, парень, – сказал он, хлебнув воды из бурдюка. – Будь все наниматели такими щедрыми, как ты, клянусь, этот мир под Большой Небесной Задницей был бы самым лучшим из всех существующих миров… Только уж извини, но эта работа меня не заинтересует, даже если ты поднимешь цену в двадцать раз.

– Почему? – насупился я, вновь получив не тот ответ, на который рассчитывал. – Ты же наемник! Все наемники работают за деньги. А я предлагаю тебе не просто деньги, а очень большие деньги? Что я опять делаю не так?

– Ну, во-первых, пока что у тебя нет денег. Вообще никаких, – снизошел до разъяснения Сир Дорогостоящий Головорез. – А за одни голые обещания тебе не нанять на работу даже землекопа. Богатство, которое оставил тебе твой папаша, надо еще получить. А, получив, не потерять, поскольку Илиандр и Капитул просто так от тебя не отстанут. Неизвестно, как насчет будущего, но сегодня наниматель из тебя, как из поросенка – тягловая лошадь: визгу много, а толку мало. Но я отклонил твое предложение не по этой причине. А по какой именно, можешь сам догадаться, раз ты так много знаешь о кригарийцах.

– Потому что кригарийцы не служат телохранителями и наемными убийцами? – припомнил я.

– Совершенно верно, – подтвердил Баррелий. – Здесь твои легенды не лгут. Да, мы воюем за деньги, но не каждая война и не каждое военное ремесло нам подходит. Когда я выполню заключенный с гранд-канцлером Гилбертом договор, мы сразу же расстанемся. И, скорее всего, больше никогда не увидимся. Так что советую заранее принять это к сведению, дабы ты потом не говорил, будто я что-то тебе наобещал, а после тебя обманул.

– Ха! А если я нарочно откажусь убивать человека? И как тогда ты выплатишь свой долг моему отцу?

– Не будь таким наивным, парень. Подобный каприз ты мог позволить себе, живя во дворце, под охраной роты гвардейцев. Когда мне поручили обучить тебя ремеслу кровопускания, я понятия не имел, как решить эту задачу в тех роскошных условиях, в которых ты жил. Но теперь все совсем иначе. Теперь ты не прячешься за крепостными стенами и за спинами стражников. Отныне ты живешь в моем мире и имеешь не меньше врагов, чем я. Или даже больше. А это значит, что скоро тебе придется выбирать: или убить кого-то или умереть самому. Возможно, даже раньше, чем ты думаешь. Возможно, даже раньше, чем думаю я. Возможно, даже завтра, а то и прямо сейчас! Ты готов к этому? Не готов? Что ж, раз нет, значит, ты уже мертвец. Еще один гниющий в лесу труп с перерезанной глоткой или со стрелой в спине – такой, каких я повидал на своем веку гораздо больше, чем восходов солнца.

Я огляделся по сторонам и зябко поежился. Темнота, к которой я немного привык, вновь обрушила на меня все свои зловещие тени и шорохи. А кригариец, глядя на мое ерзанье, сидел и довольно улыбался в усы. В очередной раз нагнав на меня страху, он хотел, судя по всему, одного: чтобы я сбежал от него. И чем скорее, тем лучше. Ведь тогда вся вина за то, что он не сдержал слово, ляжет на меня, а его совесть останется чиста.

– А куда мы завтра пойдем? – спросил я. Мне надоело глядеть на его издевательскую ухмылку, и я решил сменить тему разговора.

– Как куда? – удивился он. – Ты разве не знаешь? Я веду тебя в Тандерстад, к твоей сестре. Теперь она – твоя единственная родня, и кому еще кроме нее мне тебя сбагрить?

– Ха! Ну ты и придумал! Да ведь моя сестра Каймина – шлюха, которая зарабатывает на жизнь, раздвигая ноги в публичном доме перед всеми подряд! – выпалил я. И только потом понял, что, сам того не желая, повторил сгоряча слова Гилберта-старшего. Те самые слова, за которые я его часто ненавидел. Но которые врезались мне в память так крепко, что стали сами срываться с моего языка.

– Эй! А ну полегче, парень! – возмутился Баррелий, угрожающе нацелив на меня указательный палец. – Не смей говорить так о своей сестре, кем бы она ни была! И вообще, не надо думать о шлюхах, словно о грязи, которую ты выковыриваешь из-под ногтей. Это ремесло не лучше и не хуже любого другого, которое предлагает нужный людям товар за честную цену.

– И не хуже, чем ремесло наемника? – съязвил я.

– Воистину так, закопай меня Гном – ничем не хуже! – не смутился кригариец. – А во многом даже лучше и чище, ведь шлюхи не топят в крови разоренные города и не отбирают у крестьянских детей последний кусок хлеба.

Крыть такое обескураживающее своей честностью заявление мне было нечем. И потому какое-то время мы просто смотрели друг на друга, не говоря ни слова.

– А я подумал, что мы идем в Вейсарию, – проговорил я чуть погодя, опуская глаза. – В Кернфорт. К банкиру Магнусу Штейрхоффу.

– Э, нет, забудь про Вейсарию! – отрезал Пивной Бочонок. – Это твое личное дело, и туда вы с сестрой поедете когда-нибудь потом. И без меня. А сегодня для тебя соваться в Вейсарию – то же самое, что вернуться обратно и заявиться прямиком на порог к Илиандру. Кернфорт – то место, где он станет искать тебя сразу после того, как не отыщет тебя или твой труп в Дорхейвене. Илиандр не дурак. У него хватит ума предположить, что кто-то может помочь тебе добраться до семейных ценностей раньше него. Я уверен, что заклинатели молний уже разослали своих гонцов во все вейсарские Капитулы. И скоро Вейсарию наводнят храмовники, у которых будет лежать в кармане твой портрет, и которым пообещают хорошую награду за твою поимку.

– То есть ты предлагаешь сделать огромный крюк и обойти всю Вейсарию стороной? – опешил я. – Но ведь Кернфорт – это нам по дороге! Самый короткий путь отсюда до Тандерстада – через вейсарский Балифорт. А от него до Кернфорта почти рукой подать. День пути на юго-восток, а, может, и меньше. Не вру – я сам однажды на карте измерял.

– А ты силен в географии, – похвалил меня ван Бьер. – И тут я тебя вряд ли переспорю, потому что у меня с географией, честно говоря, отродясь не ладилось. Но то, что кратчайшая дорога от канафирской границы до столицы Эфима идет через Балифорт – это я еще с малолетства усвоил. Даже если на ней будут кишеть храмовники, она все равно окажется безопаснее других путей, потому что на ней мы легко затеряемся среди верениц торговых караванов. Что же касается Кернфорта… хм… Сомневаюсь, что когда вы приедете туда с сестрой, там будет для вас безопаснее, чем сегодня. Скорее, наоборот… Ладно, оставим пока этот разговор. Поговорим об этом, когда окажемся в Балифорте и разнюхаем, что почем. А теперь иди-ка лучше спать. Завтра до вечера нам надо выбраться на тракт и пристать к какому-нибудь каравану. Поэтому выходим на рассвете, а до него осталось совсем немного…

Глава 13

– Да ты издеваешься надо мной! – воскликнул я, когда, проснувшись на следующее утро, увидел стоящую рядом бадью с холодной водой, которую Баррелий набрал в роднике неподалеку. – Что, опять?!

– Не опять, а всегда! – уточнил кригариец. Судя по бодрому виду и мокрым волосам, он уже успел освежиться. – Если есть поблизости вода и нет причин, мешающих тебе в ней искупаться – купайся! Я не раз говорил, зачем тебе это нужно, и не хочу повторяться. Впрочем, если не желаешь – твое право! Я не настаиваю. Но вчера кто-то здесь потребовал, чтобы я перестал называть его щенком. А сегодня этот кто-то, не иначе, решил отказаться от своих слов?

– Вот засада! – пробормотал я. И, выбравшись из-под одеяла, отправился доказывать ван Бьеру, что он напрасно во мне сомневается.

Однако, как и во дворце, вскоре за водным истязанием последовали другие.

– Сегодня твоя очередь тащить тележку, – объявил мне монах, когда мы, наскоро позавтракав, решили отправляться в дорогу. – Тропинка здесь широкая и идет под гору, так что приноровишься. Главное, не давай тележке разогнаться, а не то она тебя переедет и во что-нибудь врежется. Тебя-то мне не жалко, а вот она может поломаться.

Я фыркнул – ага, ври больше; было бы не жалко, на кой бы я тебе понадобился? – и отметил, что, кажется, начинаю понимать дурацкий кригарийский юмор. Если, конечно, его можно было так назвать.

– А как же битье палкой? – осведомился я. – Ты что, про него забыл? После купания ты всегда дубасил меня палкой – разве это тоже не традиция?

– Погоди, будет время – будет тебе и битье, – пообещал Пивной Бочонок. – Довольствуйся вместо него ночевками на солдатском одеяле. Для твоих привыкших к перинам, изнеженных боков пока и этого достаточно.

Что правда, то правда. За две последние ночи и вчерашние полдня, что я отлеживался на земле, подстелив под себя лишь ту грязную тряпку, которую Баррелий гордо величал «одеялом», это не пошло мне пользу. Скорее, напротив, на моем избитом теле нем лишь прибавилось больных мест. Вчера я был слишком изнеможен, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Но сегодня в полной мере ощутил все прелести ночевок «по-солдатски». И был вынужден согласиться с Баррелием: только палочных тренировок мне сегодня для полного счастья и не хватало.

Еще три дня назад я счел бы великой честью протащить кригарийскую тележку хотя бы несколько шагов, но этим утром впрягся в нее без особой радости. Которая и вовсе испарилась, когда выяснилось, что я еще не вполне дорос до такой работы. И что, ван Бьера это остановило? Как бы не так! «Шагом марш, парень!» – скомандовал он, сделав издевательский акцент на слове «парень», и разве что пинка мне не отвесил.

И я пошел. А что еще оставалось делать, чтобы не быть разжалованным обратно в «щенка»?

На спусках мне приходилось отчаянно скрести ногами, чтобы эта проклятая двухколесная тварь не набрала разгон и не наехала на меня. А на коротких подъемах, что иногда нам попадались, я налегал на соединяющую оглобли перекладину так, словно это было для меня вопросом жизни и смерти. И вновь скреб ногами, когда тележка вставала как вкопанная. Или того хуже – начинала понемногу катиться назад.

Спасибо Баррелию: в такие опасные моменты он или придерживал тележку за задний борт, или подталкивал ее. Поэтому я не рвал жилы и не лез вон из кожи, спасая в одиночку его добро. Как и тогда, на наших тренировках, он вовремя чувствовал, когда нагрузка становилась для меня непосильной. И не позволял мне рухнуть от усталости до тех пор, пока я был нужен ему бодрым и работоспособным.

– Что-то я не пойму: а где же твое оружие, парень? – осведомился у меня кригариец на очередном привале. Мы делали их нечасто, но все-таки делали, и каждый из них казался мне праздником.

– Оружие? Какое оружие? – Вопрос монаха поставил меня в тупик, ведь он знал, что я не прихватил с собой из дворца даже завалящего ножичка. Не говоря уже про навсегда утраченный мною Аспид.

– Железное. Острое. То, что поможет тебе отбиться от врагов, которых у тебя сегодня так много, что я тебе даже отчасти завидую, – уточнил Пивной Бочонок. – То есть ты бегаешь от них уже больше суток, но до сих пор так и не разжился оружием?

– Выходит, что так. – Я потупил взор.

– И как ты собираешься себя защищать? Ведь твои-то враги, небось, вооружены до зубов.

«А какого тогда Гнома ты мне нужен?!» – хотел огрызнуться я, но сдержался.

– Наверное, вооружены, – обреченно согласился я вместо этого.

– Большая Небесная Задница! – Ван Бьер всплеснул руками. – И почему ты мне раньше не сказал, что решил покончить жизнь самоубийством! Зачем я заставляю тебя обливаться холодной водой и катать тележку? Может, мне просто помочь тебе расстаться с жизнью, раз такое дело? Быстро и безболезненно, дабы ты не мучился почем зря.

– А ты видел, что у меня нет оружия, и не дал мне даже самый старый и ржавый клинок из тех, что у тебя есть! – Мне надоело сносить упреки, и я пошел в контратаку.

– Так ведь ты меня об этом не просил! – Сделал большие удивленные глаза кригариец. – А раз не просил, откуда я мог заподозрить, что ты безоружен! В мире, где я живу, и теперь живешь ты, все носят оружие. В том числе дети. Здесь никому не придет в голову отправляться в путь с голыми руками. У нас даже в сортир выходят с одним кинжалом за пазухой, а другим – за голенищем!.. И еще: не возводи на меня напраслину – я не держу у себя старых и ржавых клинков!

Не знаю, издевался он надо мной или нет. Больше походило на первое. Но поскольку я все равно не мог его переспорить, то был вынужден лишь скрипеть от досады зубами и кивать в ответ.

– Ну да ладно, дело прошлое, сейчас мы все уладим, – махнул рукой Баррелий. – Иди покопайся в тележке и выбери себе что-нибудь. Только не трогай лук и арбалет – они пока не для твоих хилых ручонок. И впредь договоримся так: чтобы я больше никогда не видел тебя без оружия. Ни одного мгновения. Ты тащишь тележку – оно при тебе. Ты ешь – оно лежит рядом. Ты садишься в кустиках гадить – оно у тебя под мышкой. Ты переводишь дух – опираешься на него. Ты спишь в обнимку с ним и на твоих ладонях – мозоли от его рукояти. И когда я скомандую тебе «Оружие к бою!» – а скомандовать это я могу в любое время дня и ночи, – и оружие не появится у тебя в руках сей же момент, ты будешь наказан. Десятью… нет – двадцатью ударами палкой по спине. Настоящими ударами, безо всяких поблажек… Ну что, уяснил или надо повторить?

– Да, уяснил! – пробурчал я, прикидывая в уме, как сильно отличаются «настоящие удары» от тех учебных, с которыми моя спина и прочие части тела были уже знакомы. После чего указал на тележку и на всякий случай уточнил: – Что, и правда можно?

В ответ ван Бьер изобразил великодушный жест, приглашая меня наведаться в свои оружейные «закрома».

Выбирать там действительно было из чего. И ни на одном клинке не наблюдалось даже налета ржавчины. Правда, весило то оружие столько, что взмахни я им изо всех сил, оно вылетело бы у меня из рук. Таскать такое при себе денно и нощно обещало стать для меня той еще пыткой. Поэтому я, удрученно посопев, расстался с еще одной мечтой романтического детства – желанием владеть двуручным мечом, как Геленкур Сокрушитель. И достал из тележки более скромное, зато менее громоздкое оружие – эфимский меч. Такой же, какому отдавал предпочтение сам Баррелий, и каких у него в запасе имелось целых три.

– Отличный выбор! – в кои-то веки похвалил меня ван Бьер и, кажется, даже не в шутку. – Одобряю твой вкус, парень. Меч легендарной эфимской пехоты – пожалуй, лучший из тех, что были когда-либо выкованы в мире. В умелых руках его хорошо отточенный клинок четырехгранного сечения пробивает легкие доспехи. И, несмотря на свой малый размер, имеет достаточный вес, чтобы перерубать человеческие кости. Многим, правда, не нравится длина «эфимца». Например, островитянам, что привыкли меряться длиною своего оружия и своих членов. Но так считают лишь те, кто боится приближаться к противнику ближе, чем на три шага. Зато те, кто не любит бестолковые танцы с оружием и звон металла, предпочитая вести с врагом короткий разговор на короткой дистанции, знают истинную цену такого меча… А теперь иди и положи его на место – не дорос ты пока до него. Выбери что-нибудь попроще. И не забудь про нож. Можешь взять самый маленький – но только не посей его…

В общем, когда мы снова двинулись в путь, на поясе у меня висел в ножнах обычный солдатский мизерикорд – такой, который мне, если что, будет не жалко потерять. А в руках я нес палаш вейсарских кондотьеров – грубоватый и более длинный, чем «эфимец», однако при этом и более легкий. Почему в руках, а не на перевязи в ножнах? Так приказал ван Бьер. Он разрешил мне носить оружие на поясе или за спиной лишь тогда, когда я буду занят работой. В остальное же время, я должен был держать его в руках, когда бодрствую, под боком – когда сплю, и под мышкой, когда справляю нужду. Только так, а не иначе, если, конечно, я не хочу быть огретым палкой.

Пользу от этой странной, на первый взгляд, прихоти кригарийца я оценил довольно скоро.

Само собой, что для ребенка являлось неинтересно просто таскать с собой меч, с которым ему вдобавок нельзя было расставаться. И, пока мы шли по лесной дороге, я то и дело рубил палашом кусты и папоротники. Или же крутил его в руках, нанося удары по воздуху. На что снова впрягшийся в тележку монах не возражал, хотя, наверное, мое дуракаваляние ему не нравилось. Но явно не так, как не нравилась мне моя повинность. Уже в первый день меч надоел мне так, что я был готов с радостью зашвырнуть его в придорожные кусты. Но спустя сутки он больше не казался мне неудобным. Спустя еще пару дней, когда мы шагали за одним из идущих через Промонторию караваном, я нес палаш и почти не обращал на него внимания. А на пятый день нашего путешествия на восток я наконец-то испачкал его первой кровью.

Нет, она была не человеческая, а всего лишь змеиная. Жирная гадюка, которые в Промонтории достигают в длину пары шагов и могут убить одним укусом лошадь, неожиданно выползла из-под придорожного камня, возле которого я остановился помочиться. Выползла и зашипела, давая понять, что мне здесь не рады. Не знаю, собиралась она меня кусать или нет, но испугался я не на шутку. А, испугавшись, заорал и выхватил из ножен палаш, который, следуя правилу кригарийца, в это время держал под мышкой.

Я даже толком не сообразил, с чего вдруг меня угораздило обнажить клинок, а не броситься наутек. Но убегать от гадюки с мечом в руке на виду у ван Бьера и сидевших возле нашего костра охранников каравана показалось мне плохой идеей. Многие из них и так посмеивались надо мной – к счастью, беззлобно. А после столь постыдного бегства насмешек стало бы еще больше. Поэтому я не придумал ничего лучше, как вскочить на камень – благо, тот был невысоким, – и рубануть змею сверху несколько раз, прежде чем она вползла туда же следом за мной.

Это, конечно, не спасло меня от насмешек, но все они так и остались дружескими. Скучающие караванщики долго смеялись над моей «героической битвой с драконом», но стыдиться перед ними мне было не за что. Тем более, после того, как один из них одобрительно похлопал меня по плечу, другой угостил яблоком, а третий насыпал мне в ладонь целую горсть тыквенных семечек.

В отличие от них, Баррелий не сказал ни слова. И даже не улыбнулся, хотя до этого он тоже нередко подтрунивал надо мной по любому поводу и без. Все, что он сделал, это жестом велел мне передать ему палаш. А, получив его, прищурил один глаз и внимательно изучил его лезвие в отблесках костра. После чего, покачав головой, достал оселок и взялся не спеша править режущую кромку, на которой я оставил несколько зазубрин, когда, рубя гадюку, угодил мечом по камню.

Впрочем, его молчание говорило красноречивее любых слов. Раз ему было нечего мне сказать, значит, я все сделал правильно. Кроме разве что подпорченного меча. Но эту оплошность Баррелий не собирался ставить мне в упрек, ведь мой меч пострадал в сражении, а не во время игры. И монах, сам изломавший в битвах немало клинков, понимал, чем неизбежный боевой урон отличается от того, который был нанесен по глупости или неряшливости…

Глава 14

Караван, к которому мы прибились, пересек лишь северную оконечность Промонтории. Ту ее часть, что находилась на материке, а не на полуострове Скарпа, выдающемся далеко в море Боблибад. Северные ее оконечности также занимали обширные пространства. Они полностью охватывали Вейсарию с юга, словно гигантские клещи, и отделяли ее на западе от Гиремейских гор. Это не позволяло попасть в нее прямиком из Дорхейвена, и караванщики были вынуждены платить дополнительную пошлину за пересечение еще одной границы. Вот почему цены на канафирские товары в Вейсарии и в Эфиме всегда держались высокими. А про островной Хойделанд и говорить нечего. Там товары из Вахидора, Этнинара и Талетара могли позволить себе лишь короли и их приближенные, пусть даже большинство грузов с запада доставлялось туда по морю, вдоль побережья Северного океана. Что было накладно уже по иным причинам. И главными из них являлись встречное течение, коварные рифы, а также сезон штормов, из-за которого сей торговый путь закрывался больше, чем на полгода.

К счастью, нас с Баррелием в те суровые края никто не гнал. И за первые десять дней нашего путешествия мы с ним отмахали примерно треть расстояния, что разделяло Дорхейвен и Тандерстад.

На вейсарской границе наши дороги с караваном разошлись. Он продолжил путь на восток, а мы повернули севернее – к Балифорту.

Для меня, успевшего малость свыкнуться и с дорожными тяготами, и со сменой обстановки, это событие не имело большого значения. Подумаешь, пересекли очередную речушку и оказались в другой стране, где были точно такие же деревья, трава, камни, крестьянские лачуги и все остальное. Вот когда мы дойдем до города, тогда и скажем: да – теперь мы в Вейсарии! Помимо ее скупой, но аккуратной архитектуры, что разительно отличалась от неряшливой и сумбурной архитектуры городов Промонтории, в Балифорте мы снова увидим горы – Вейсарские Ольфы. Тогда как здесь, на границе, нас все еще окружали лесистые холмы, которые на меня, выросшего в Гиремейских горах, не производили особого впечатления.

Я был не прочь идти дальше, но ван Бьер считал иначе. Достигнув самой маленькой и самой богатой страны Оринлэнда, он решил устроить нам обоим короткий отдых. С настоящими кроватями, хорошей едой, выпивкой и шлюхами. Два последних удовольствия, естественно, предстояло вкушать одному лишь кригарийцу. И все же он, будучи человеком суровым, но справедливым, пообещал подсластить отдых и мне. Подсластить в прямом смысле слова: угостить меня засахаренными сухофруктами или вишневым пирогом… Конечно, если сей товар отыщется на том занюханном постоялом дворе, где монах собрался остановиться.

У этой дыры даже имелось поэтичное имя, видимо, обязанное по мнению ее хозяина придавать ей солидности – «Усталая секира».

Мы могли бы остановиться в местечке попристойнее, да только там пришлось бы расплачиваться деньгами, а с ними у кригарийца было не густо. Зато в «Усталой секире» принимали не только их, но и золото, пусть даже в Вейсарии, где торговать золотом разрешалось лишь банкам, за это можно было огрести неприятностей. Но побродивший по миру ван Бьер знал немало уголков, обитатели коих, чтя законы, порой закрывали на них глаза, чем сильно упрощали жизнь путникам вроде нас.

В отличие от денег, золота у нас было столько, чтобы мы могли бы жить в «Усталой секире» полгода, ни в чем себе не отказывая. Помимо золотой цепи, которую Баррелий отобрал той кровавой ночью у мертвого бахора, он насобирал с трупов убитых им врагов еще немного золотишка и побрякушек. Среди которых обнаружились даже… золотые зубы! И когда только он успевал выдирать их из вражеских ртов, учитывая, что ему приходилось тащить за собой меня и постоянно драться?

– Чего вылупился? – буркнул мне монах. Он сделал небольшую остановку на пути к постоялому двору, чтобы, пока никто не видит, разорвать кусачками трофейную цепь на звенья. Кригарийцу явно не нравилось заниматься столь недостойной работой при свидетеле. А тем более при свидетеле, из чьего дворца он вынес все эти драгоценности.

Я лишь пожал плечами: дескать, ничего, просто смотрю. Баррелий во мне ошибался. Глядя, как он перебирает свою добычу, я не испытывал к нему презрения. И вообще почти ничего сейчас не испытывал. Дорхейвен остался далеко позади, а вместе с ним осталась и та часть меня, что была привязана к моему прошлому и его атрибутам.

– Что бы ты обо мне ни думал, ты ведь согласен, что это было справедливо: отобрать золото у убийц твоего отца? – спросил Пивной Бочонок. Видимо, для успокоения совести, так как вряд ли у него было желание оправдываться передо мной.

Я кивнул, не имея на сей счет возражений.

– Ну а нам, хочешь не хочешь, нужна еда, отдых, выпивка… сладости. Тебе – твои сладости, мне – мои, – заключил кригариец. – Не вижу в этом ничего плохого. Мы и без того большую часть жизни вынуждены отказываться от удовольствий. Так почему бы не предаваться им, когда для этого выпадает время?…

Хозяином постоялого двора был угрюмый одноглазый толстяк с отрезанными ушами и с наполовину отсутствующей – как будто даже откусанной, – верхней губой. Судя по его жуткому виду, он не всю свою жизнь простоял за прилавком. Я бы не удивился, если бы выяснилось, что он прибрал к рукам «Усталую секиру», убив ее прежнего хозяина. Причем вместе со всеми его близкими. Которых он перед этим долго насиловал и пытал. А затем разделал их на части, изжарил и скормил своим посетителям под видом говядины…

Именно такие безумные фантазии родились у меня в голове, пока Баррелий, отозвав этого урода в сторонку, торговался с ним полушепотом. А также украдкой передавал ему золотишко. Разумеется, не все сразу, а по кусочку – кригариец тоже был тертым калачом и не собирался переплачивать. Тем более за сомнительного вида еду и столь же сомнительные местные увеселения.

Наконец они сошлись в цене и ударили по рукам. После чего трактирщик взялся готовить нам ужин, а монах вернулся за столик, который мы с ним облюбовали, и сообщил мне последние новости:

– Насчет комнаты и ужина все договорено. А вот сладостей здесь не держат, так что не обессудь. В смысле, твоих сладостей, а не моих. Мои должны прийти сюда, как стемнеет. Хотя что-то подсказывает мне: опять вместо сладкого я буду давиться какой-нибудь кислятиной. В таких местах тебе редко дают то, что обещают. Зато плату сдерут, как за заморские деликатесы, будь уверен.

Хозяин поставил на стойку две большие кружки с пивом и подал Баррелию знак, что это – для него. Не иначе, это чудовище считало ниже своего достоинства самому разносить еду и выпивку. Хотя, с другой стороны, оно поступало совершенно правильно – незачем обладателю столь жуткой рожи портить людям аппетит, приближаясь к ним во время еды. А посетителей у него в этой глуши, судя по почти пустому залу, было не слишком много.

Кроме нас в трактире сидела всего одна компания: четверо островитян, грязных и лохматых настолько, что я затруднялся определить, сколько каждому из них лет. Но стариков среди них явно не наблюдалось. Все четверо вели себя шумно и оживленно – так, как обычно и ведут себя подвыпившие островитяне. Я знал об этом не понаслышке: мой отец иногда устраивал пиры в честь посланников из Хойделанда, что приезжали в Дорхейвен на торговые переговоры. И когда те посланники хмелели, их вопли, бывало, заглушали голоса остальных гостей.

Эти островитяне не были ни высокородными, ни благопристойными, а иначе их сюда бы не занесло. Возможно, они даже были разбойниками, но поди угадай это заранее, пока они не выкажут свои преступные намерения. Насмотревшийся на подобных соратников в своих походах, ван Бьер относился к воплям этой компании совершенно равнодушно. Чего нельзя сказать обо мне. Каждый ее взрыв хохота заставлял меня ежиться, а каждый донесшийся оттуда удар кулаком по столу – вздрагивать. Поэтому немудрено, что я оробел, когда Баррелий, велев мне оставить меч на скамье, послал меня к стойке за пивом.

Будь у меня возможность разминуться с островитянами, я так и поступил бы. Но в трактире было всего два ряда столов, расставленных вдоль стен, и один-единственный проход между ними. А хойделандеры к тому же расположились за тем столом, что находился прямо у стойки. Я не мог прошмыгнуть мимо них незаметно при всем желании. Равно, как не мог не выполнить просьбу ван Бьера, даже несмотря на то, что нутром чуял неприятности.

Чутье меня не подвело.

Подойдя к стойке, я услышал, как голоса островитян у меня за спиной дружно умолкли. А когда взял кружки с пивом в руки – монах заказал себе двойную порцию, – и обернулся, на меня таращились четыре пары недобрых глаз. Не став играть с ними в гляделки, я потупил взор и заторопился обратно…

…И получил звонкий подзатыльник! Не такой сногсшибательный, каким был тот бахорский удар, синяк от которого до сих пор не рассосался у меня на лице. Но искры из глаз у меня посыпались и я, споткнувшись, расплескал на пол немного пива. После чего, радуясь, что не упал, добежал до нашего стола, а в спину мне летел мерзкий гогот островитян, довольных своей идиотской шуткой.

Поставив кружки перед ван Бьером, я посмотрел на него с немым укором – дескать, ты что, нарочно послал меня нарваться на оскорбление? – но он и бровью не повел. Какое там – даже спасибо не сказал! Выдув залпом одну кружку, он сразу припал ко второй, которую пил уже не так жадно, но по-прежнему молча. А хойделандеры тем временем вернулись к прерванному разговору, забыв обо мне столь же быстро, как я забываю о прихлопнутом комаре.

Пока кригариец утолял жажду, я сидел напротив него в угрюмом настроении. Которое стало еще угрюмее после того, как он отсалютовал пустой кружкой хозяину, и тот поставил на стойку еще две полные. Судя по всему, они с Баррелием договорились, чтобы трактирщик наливал ему выпивку, когда тот подаст знак. И все бы ничего, да только идти за нею опять предстояло многострадальному Шону Гилберту. Что вскоре и потребовал ван Бьер, пододвинув ко мне опорожненные кружки.

– Это шутка, что ли? Ты разве не видел, что меня там бьют? – возмутился я громким шепотом. Так, чтобы меня не расслышали островитяне.

– Видел, – подтвердил он, утерев рукавом усы. – Ну и что?

– Как – ну и что?! – еще больше возмутился я. – Но мне же больно и обидно! А ты сидишь, молчишь и не хочешь за меня заступиться!

– Подумаешь, заработал оплеуху! – Кригариец равнодушно зевнул. – Тоже мне оскорбление! В твоем возрасте, парень, за оплеухи надо спасибо говорить, а не оскорбляться. Потому что на самом деле они – ценные уроки жизни. Причем, заметь: совершенно бесплатные.

– Ценные уроки? Но я не делал этим людям ничего плохого, а они распускают руки! И чему это должно меня научить?

– Тому, что надо делать порученную тебе работу и не задавать лишних вопросов… Я, кажется, поручил тебе сходить за пивом. Так где же оно?

Яростно засопев, я вылез из-за стола и, понурив голову, поплелся к стойке.

То, что мой второй поход туда закончится не лучше первого, стало понятно, когда островитяне вновь умолкли и уставились на меня. Вернув пустые кружки, я забрал полные и постарался пройти как можно дальше от пьяных мерзавцев, едва не задевая боком противоположный ряд столов. Да только зря старался. Моя трусливая попытка избежать придирок еще больше раззадорила хойделандеров. И закончилась уже не подзатыльником. На сей раз я был сбит на пол пинком под зад, все кригарийское пиво разлилось по проходу, а мои обидчики разразились очередным взрывом хохота.

И тут случилось воистину историческое событие: меня прорвало! Впервые в жизни я взъярился настолько, что злость поборола во мне страх, который прежде вынуждал держать язык за зубами.

– Грязная островная свинья! – выкрикнул я, поднимаясь с пола. Мой дрожащий голос звучал до отвращения пискляво, но это был мой первый настоящий бунт против несправедливости взрослых и сильных. – Гномье отродье! Сучий выродок! Да чтоб ты костью подавился! Да чтоб тебе такие же уроды, как ты, в подворотне кишки выпустили! Да чтоб собаки ссали на твою могилу до скончания веков!

Поразительно, но громогласный смех островитян не заглушил мое жалкое блеянье! Заткнувшись ненадолго, они обменялись удивленными взглядами. После чего трое из них снова расхохотались, а тот, чей ботинок оставил след у меня на заднице, громыхнул по столу кулаком, встал со скамьи и направился ко мне, рыча от негодования.

И вновь благодаря переполняющей меня злобе я себя буквально не узнал. Вместо того, чтобы сжаться в комок, ожидая удара, или броситься наутек, я неожиданно выхватил из ножен кинжал, который по примеру ван Бьера также носил на поясе за спиной. И не только выхватил, но и сделал неуклюжий выпад в сторону приближающегося хойделандера.

Я не собирался его ни резать, ни тем более убивать – какое там! Просто хотел не дать ему подойти на расстояние удара, и все. И на мгновение мне это даже удалось. Мой обидчик остановился вне досягаемости моего клинка, а затем обернулся к приятелям, указал на меня пальцем и пророкотал:

– Эй, гляньте-ка на эту засохшую соплю! Она не только пищит, но еще и колется!

– Давай, врежь ему, Сворргод! – ответствовали на это собратья. – Или ты что, боишься колючих соплей?

Ну, в общем, Сворргод мне и врезал!

Последнее, что я успел подумать перед тем, как получил кулаком в лоб и покатился по залитому пивом проходу, было «Только дернись, урод, и я воткну эту железяку тебе в пах!». И что в итоге? Урод дернулся, и сей же миг я остался без оружия. Ухватив своей грубой ручищей мой мизерикорд прямо за клинок, островитянин шутя отобрал его у меня. А затем подытожил свой «урок» крепким ударом. Не настолько крепким, чтобы вышибить из меня дух, но достаточным, чтобы остудить мой пыл.

Мне повезло, что Сворргод не угостил меня добавкой. Вместо этого он подбросил в ладони мой кинжал и, перехватив его поудобнее, метнул его… Сначала мне показалось, что в Баррелия! Но нет, кинжал пролетел заметно выше его головы и вонзился в стену позади него аж на половину клинка.

Ван Бьер задрал голову, взглянул на нож и молча кивнул – видимо, дал понять Сворргоду, что оценил мастерство его броска. И на этом – все! Но самое обидное было в том, что ублюдок-кригариец продолжал взирать на происходящее так, словно оно его не касалось. Даже теперь, когда я получил по морде, его пиво было разлито по полу, а виновники сего безобразия в открытую выпендривались перед ним.

– Ну и где моя выпивка? – осведомился монах, когда я вернулся за стол с пустыми руками и благоухая тем самым пивом, которое ему не донес. Или, вернее, донес, но не все – оно частично впиталось мне в одежду, когда я прокатился по мокрому полу.

Даже не знаю, на кого я злился сильнее – на Баррелия или на хойделандеров. Все они по-своему издевались надо мной, как будто сговорились довести меня до белого каления. Обида и злость сдавливали мне горло и мешали дышать. Я мог бы много чего наговорить в ответ на глумливый вопрос ван Бьера, но кулак островитянина сбил с меня желание огрызаться. И потому я одним лишь взглядом выразил все, что думаю о кригарийце и о его вероломном поведении.

– Как-то ты чересчур серьезно ко всему этому относишься, – заметил он, покачав головой. – Неужто взаправду хочешь убить тех парней за их шутки? И откуда, скажи на милость, в тебе столько ненависти? Нельзя же бросаться с ножом на каждого встречного и поперечного – так и в беду угодить недолго. Тебе повезло, что островитяне не знают, кто ты такой. И что они – не конченные звери и не убивают детей, за чьи головы не объявлена награда. Даже когда эти дети ведут себя с ними дерзко, как ты… А теперь хватит таращиться на меня, как безногий – на лестницу! Иди к трактирщику и возьми у него еще пива. И постарайся больше не спотыкаться и не проливать мою выпивку! Я платил за то, чтобы она оказалась у меня в желудке, а не за то, чтобы хозяин мыл ею пол!

Эти слова грозили стать последней каплей, что переполнила бы чашу моего терпения. Даже не знаю, каких гадостей я наговорил бы ван Бьеру, если бы к нам вдруг не подошел еще один желающий выяснить с ним отношения.

– Твой сын – наглый гаденыш, который не обучен держать язык за зубами! – прорычал Сворргод, упершись кулачищами в столешницу и угрожающе нависнув над монахом так, словно собирался откусить ему голову. На правом предплечье хойделандера была вытатуирована раззявившая пасть, зубастая рыбина. А другое, подобно змее, огибала по спирали длинная руническая надпись.

– Химбаль мне не сын, а племянник, – уточнил и одновременно соврал Баррелий. – Но я согласен с вами, сир: этот несносный маленький грубиян нуждается в каждодневной порке! Вот только жаль, но даже она не пойдет ему впрок! Загвоздка в том, сир, что Химбаль еще во младенчестве крепко стукнулся головой о камень. И с той поры он не понимает ни родительских наставлений, ни родительского ремня. Да вы взгляните на его лицо: разве похоже, что в голове этого негодника есть хоть крупица ума?

Я вовсе не пытался сейчас подыгрывать Баррелию – вот еще! Идиотское выражение на моем лице объяснялось все тем же странным поведением кригарийца. Я смотрел на его виноватую улыбку, слушал его елейную речь и не верил своим глазам и ушам. Передо мной что, и правда сидел тот самый человек из легенд, которыми я доселе восхищался? Человек, который в одиночку перебил банду Кормильца, а не так давно нашинковал ломтиками толпу бахоров и в придачу к ним трех островитян, заискивал перед каким-то трактирным задирой. И еще больше позорил меня перед ним и его приятелями, хотя, казалось бы, куда больше-то?

Или что, в трезвом виде Пивной Бочонок утрачивал всю свою храбрость и для ее возврата ему требовалось напиться?

– Ты слышал, что сказал мне твой пацан? – Похоже, Сворргода не устроили оправдания моего «дядюшки». – Ты знаешь, что стало с теми, кто прежде пытался оскорблять меня такими словами?

– Помилуйте, сир! – И тон, и улыбка ван Бьера стали еще более заискивающими. – Сам бы я ни за что не осмелился сказать вам нечто подобное – мне еще жизнь дорога! Но Химбаль, он ведь еще ребенок, да к тому же с напрочь отшибленной головой! Какой с него может быть спрос? Прошу вас, сир, простите моего юродивого племянника! Обещаю, что не останусь за это перед вами в долгу! Позвольте угостить вас лучшей выпивкой, которая только найдется в погребах «Усталой секиры»!

– Я огорчен, что ты предложил мне это лишь после того, как я к тебе подошел! Сильно огорчен! Но… так уж и быть! – Сворргод наконец-то позволил себе немного подобреть. – Отрадно, что ты сам догадался, как лучше всего перед нами извиниться. Поэтому я не трону ни тебя, ни твоего ублюдка-племянника. А теперь иди и угости нас бочонком рорридагского эля! И еще свиным окороком! Думаю, этого хватит. Для начала. И следи, чтобы твой придурок… – Островитянин залепил мне еще один подзатыльник, от которого я едва не треснулся лицом об стол. – Следи, чтобы он помалкивал и не крутился больше возле нашего стола!

– О, не извольте сомневаться, сир – больше Химбаль вас не потревожит! – закивал ван Бьер. – Спасибо, сир – вы очень добры! И не припомню, когда в последний раз я сталкивался с таким великодушием! Как вы сказали: рорридагский эль? И свиной окорок?… Отлично, сир! Сей же момент устрою вам лучший эль и лучший окорок!.. Эй, хозяин! Хозяин! Где же ты? Уснул что ли? Просыпайся, ты мне срочно нужен!..

Глава 15

– Да что такое на тебя нашло? – шепотом спросил я кригарийца после того, как Сворргод вернулся к своим, а кригариец, отдав трактирщику нужные распоряжения, стал дожидаться, когда тот их исполнит. – Что ты делаешь?

– Как – что? – удивился Баррелий, нахмурив брови. – Разве не ясно: искупаю твою ошибку и угощаю наших новых друзей ужином.

– Но… это… неправильно! – Я вконец растерялся, не зная, как мне быть: продолжать злиться, недоумевать или все-таки согласиться с монахом.

– Неправильно оскорблять людей и бросаться на них с ножом из-за сущих пустяков, – повторил он и демонстративно погрозил мне пальцем. – А проявлять щедрость и уметь, когда надо, принести извинения – вот это правильно!

– Да?! Но островитяне первые начали! Значит, они должны первыми извиняться!

– Тс-с! – Ван Бьер поднес палец к губам. – Забыл, что тебе велено сидеть и помалкивать?… И не будь ты таким злопамятным! Бери пример с островитян: они же тебя простили! Так почему ты не можешь проявить к ним ответное уважение?

Я лишь всплеснул руками и устало закатил глаза. Мне казалось, что в последнее время я более-менее разобрался во взрослой жизни, которой отныне жил. Но, как выяснилось, ничего-то я в ней не понимал. А все мои потуги это исправить лишь еще больше все усложняли.

Позади меня раздался грохот, а за ним хлопок открываемой пробки и характерное журчание – это хозяин, взгромоздив на стойку бочонок, взялся разливать эль по кружкам. Не дожидаясь, когда его позовут, кригариец встал из-за стола и, еще раз погрозив мне напоследок, пошел исправлять мои ошибки… Как он считал. Потому что я считал иначе, и будь на то моя воля…

…Впрочем, и прежняя моя жизнь почти не зависела от моей воли, а нынешняя подавно.

Тем временем Баррелий продолжал мучить меня, заставляя наблюдать, как он расшаркивается перед пьяными хойделандерами. Взяв со стойки четыре наполненных до краев кружки, он поднес их нашим новым «друзьям». И с неизменной улыбкой аккуратно поставил те на стол, не пролив ни капли.

– Долго возишься! – бросил монаху Сворргод. – Шустрее надо бегать!

– Вы правы, сир! Виноват, больше не повторится, – учтиво кивнув, извинился кригариец…

…А потом ухватил за затылки Сворргода и еще одного островитянина, что сидели на лавках с краю, и со всей мочи впечатал их лбами прямо в стоящие перед ними кружки.

Проделано это было столь внезапно, что жертвы Баррелия не оказали ему ни малейшего сопротивления. Бабах, хрясть – и обломки деревянной посуды разлетелись в стороны вместе с пивными брызгами! А оба вкусивших кригарийского угощения хойделандера так и остались лежать без движения, уткнувшись расквашенными лицами в щепки и разлитый по столу эль.

Два других островитянина, сидевших у стены, вскочили с лавок и схватились за ножи, которыми они отрезали ломти от лежащего перед ними окорока. Вот только напасть на ван Бьера сей же миг у них не вышло. Оглушенные собратья мешали им вылезти из-за стола, а монах не стал вытаскивать бесчувственных противников, чтобы добраться до остальных. Зачем бы ему это сдалось, если сейчас оба размахивающих ножами хойделандера не могли до него дотянуться? Зато он – мог, ведь у него под рукой были не только ножи, но и много что еще.

Вырваться из этой ловушки являлось несложно. Однако к этому времени выпивка успела отяжелить островитянам руки и ноги, да и равновесия она им не прибавила. Так что до прохода добрался лишь один из них. А второй наткнулся лбом на табурет, который Баррелий подобрал у стойки и швырнул в него, когда он только оторвал зад от лавки.

Бросок был сделан впопыхах, но точно. Голова островитянина угодила между стеной и летящим табуретом, словно между молотом и наковальней. С той лишь разницей, что и то, и другое было сделано из дерева, и цель ван Бьера не расплескала свои мозги по стене. Но как бы то ни было, а этому пьянице досталось куда крепче, чем его собутыльникам. И когда он, ошарашенный табуретом, растянулся на соседнем столе, тот сломался под ним напополам. Что он вряд ли почувствовал, так как уже был без сознания.

Короче говоря, драка в проходе разыгралась по честным правилам: один на один. Вернее, могла бы разыграться, кабы Баррелий имел такое желание. Но он схватил со стола миску с недоеденной перловкой и вытряхнул ее в лицо противника, едва тот предстал перед ним. Пустая миска полетела в том же направлении. А когда огретый ею хойделандер стер с лица остатки каши и нанес удар ножом, кригариец уже не стоял перед ним, а находился сбоку. После чего едва начатый поединок перешел в обычное избиение. Которое, как я давно убедился, доставляло ван Бьеру куда большее удовольствие, нежели благородные виды боя. Те, что, по идее, должны были практиковать кригарийцы из слышанных мною легенд.

Заломив островитянину руку с ножом за спину, Баррелий заставил его согнуться и треснул его лицом о край ближайшего стола. И треснул бы еще, но враг уперся в стол другой рукой и взялся сопротивляться.

Зря он так поступил! Едва его ладонь коснулась стола, как монах выхватил из ножен свой кинжал и пригвоздил ее к столешнице. Да таким свирепым ударом, что клинок пробил насквозь не только ладонь, но и толстую доску под ней. А не успокоившийся на этом ван Бьер с хрустом сломал врагу в локтевом суставе другую руку, после чего нож сам выпал из нее на пол.

Дважды покалеченный хойделандер взвыл так, что я поневоле заткнул уши, а трактирщик еще крепче вцепился в свой топор, который схватил, когда началась заваруха. Но, в отличие от островитян, он не торопился набрасываться на Баррелия. Также, как и разнимать дерущихся он не собирался. До меня лишь потом дошло, что хозяин знал о том, кем на самом деле был ван Бьер. Который, очевидно, предупредил его о своих намерениях, вот он и не возмущался. А за топор схватился лишь в целях самозащиты. Не от монаха, разумеется, а от его врагов, что спьяну и в горячке могли накинуться на кого угодно.

Я был премного удивлен, когда обнаружил, что тоже держу в руках свой обнаженный палаш. В страхе я запамятовал, когда выхватил его. Но уроки кригарийца продолжали давать о себе знать, пускай как соратник я был для него столь же бесполезен, как и здешний кот, что, выгнув спину, шипел сейчас в углу трактира.

– А ну заткнись, гномье отродье! – рявкнул ван Бьер на орущего хойделандера, отпихивая сапогом подальше его нож. Видимо, чисто по привычке, ведь отныне ему не то, что ножом размахивать, а даже спустить штаны, и то не удастся. – Заткнись, кому говорю, а то не только руки, но и ноги переломаю!

Наконец-то я услышал голос того Баррелия, которого знал! И которого со всеми его грубостями и отпускаемыми в мой адрес шутками ценил куда больше, чем того бесхребетного труса, коим он только что прикидывался.

Несмотря на то, что пришпиленный к столу островитянин был ослеплен болью, угрожать ему дважды не потребовалось. Еще бы – когда кто-то калечит тебе обе руки, а потом грозится искалечить ноги, на блеф это мало смахивает. Поэтому крики хойделандера тут же перешли в глухие стоны, которые он издавал, крепко стиснув зубы, шумно дыша и то и дело судорожно сглатывая.

Эти звуки ван Бьера уже не раздражали. По крайней мере, он не стал приказывать жертве не стонать. И удерживать ее больше не стал – зачем, если ей все равно было не освободиться без посторонней помощи? Пока калека, превозмогая боль, затихал, его мучитель подошел к стойке и, кивнув хозяину на бочонок с рорридагским элем, велел налить еще кружечку. Которую и осушил залпом после того, как трактирщик отложил топор и молча исполнил его распоряжение.

– Я слышал, твои приятели называют тебя Тогарром, – снова обратился Баррелий к пленнику, принимая из рук трактирщика следующую кружку, налитую уже без подсказки. – Ты – Тогарр, я прав?!

– Да! Да! Да! – не выкрикнул, а, скорее, пролаял стоящий на коленях островитянин. И трижды стукнул в сердцах лбом по столу, так как не мог сделать это руками. Помнится, год назад, когда у меня разболелся зуб, я тоже был готов биться головой обо что угодно, лишь бы ненамного приглушить боль. Хотя, надо думать, этому мерзавцу приходилось сейчас гораздо больнее, чем мне тогда.

– И ты – из бранна Зубастой Рыбы? – задал новый вопрос Пивной Бочонок, ткнув пальцем в татуировку на предплечье той руки Тогарра, что была прибита ножом к столу. Точно такую же татуировку показывал нам Сворргод, когда подходил к нашему столу. Судя по всему, она являлась отличительным знаком их банды.

– Я и мои братья – из бранна Ледяной Акулы! – уточнил Тогарр. Причем не без гордости в голосе. – И вскоре ты горько пожалеешь о том, что поднял на нас руку! Кем бы ты ни был, тебе конец, ты меня понял?!

– Бранн Ледяной Акулы, говоришь? – Баррелий кивнул и неспешно отхлебнул из кружки. Похоже, угрозы хойделандера его ничуть не взволновали. Хотя звучали они вполне искренне, и Тогарр явно был готов ответить за свои слова. – Никогда не слышал о таком. Но ваша «рыбка» уже попадалась мне на глаза. Причем совсем недавно. Попробуй угадать с первого раза, где это было. Если угадаешь верно, я, так и быть, обещаю не отрезать тебе пальцы. Даю подсказку: те трое браннеров не пережили нашу короткую встречу.

Слова кригарийца произвели на островитянина впечатление. Такое, что его затуманенный выпивкой и болью взор тут же прояснился, и на какое-то время он даже прекратил стонать.

– Так это был ты?! Ты зарубил во дворце гранд-канцлера Дорхейвена наших Хмурри, Еррка и мою сестру Гнаррию после того, как мы перебили всю стражу! – прохрипел Тогарр и затрясся в бессильной ярости. – Ах ты, сучья тварь!..

– Понятия не имею, как звали тех браннеров, – ответил ван Бьер. – Да и знать не хочу. Меня не интересуют имена хойделандеров, которые служат у бахоров подтирками для задницы! Скажи, зачем вообще нужны имена подтиркам вроде тебя, если единственная твоя цель – это измазаться в чужом дерьме и потом смердеть им до конца своей никчемной жизни? Интересно, знают ли в Хойделанде о том, что Ледяные Акулы называются теперь Бахорскими Вонючками?

– Ну ладно, зарубил ты троих наших в Дорхейвене, а сегодня нам кости переломал! Чего тебе еще-то от нас надо?! – вскричал Тогарр, которому было сейчас совсем не до разговоров. – Хочешь, чтобы мы попросили у тебя и твоего щенка прощения, что ли?

– О, не утруждайся – это лишнее. Мы совсем не обидчивые, – отмахнулся Пивной Бочонок. Говорил он, разумеется, лишь за себя. Я имел на сей счет иное мнение, да только кого бы оно здесь интересовало. – И все же, если ты желаешь остаться в живых и спасти от смерти своих братьев, тебе придется хорошенько постараться. Сейчас я спрошу тебя кое о чем, но если вдруг почую, что ты мне врешь…

И Баррелий, не тратя времени на угрозы, пнул островитянину по сломанной руке.

– Гном с тобой – договорились! – прошипел тот, когда вновь прекратил стонать и браниться сквозь зубы. После чего плюнул монаху под ноги, пытаясь хотя бы так, но выказать ему свое презрение.

– Я ищу канафирца по имени Вирам-из-Канжира. Возможно, ты знаешь его под другим именем – Чернее Ночи, – Баррелий проигнорировал и брань, и плевок Тогарра, дав понять, что не солгал, когда назвал себя необидчивым. – Я знаю, что это он командовал вашей атакой на дворец гранд-канцлера. Я догадываюсь, в какую сторону Вирам отправился затем. Я догадываюсь, что и ты знаешь это, раз после Дорхейвена ваш бранн занесло в Вейсарию. А теперь давай проверим, готов ли ты сказать мне правду или предпочтешь издохнуть, но не выдать грязного канафирца.

– Скажу все, как есть, – заверил его хойделандер. – Какой мне резон что-то скрывать? Все равно тебе к Чернее Ночи не подобраться. А если даже подберешься, он забьет тебя своей палкой еще до того, как ты обнажишь меч… Короче, если он тебе нужен, ищи его в Кернфорте. Не знаю, о чем ты там догадываешься, но это – сущая правда!

– Хм… – Кригариец сделал очередной глоток эля, во время которого Тогарр глядел на него исподлобья, гадая, как он воспримет его ответ. – Что ж, пожалуй, я тебе верю… А что Вирам-из-Канжира ищет в Кернфорте?

– Чего не знаю, того не знаю, клянусь! Но, сдается мне, что и там вот-вот начнется большая заваруха.

– Насколько большая?

– Да уж побольше, чем в Дорхейвене. Кроме нас туда другие бранны стянуты: Двойные Лезвия, Горящие Бороды, Сломанные Весла, Змеиные Клубки, еще с полдюжины браннов помельче, вроде нашего, да целая толпа обычных вольников, кто под руку попался.

– А бахоры?

– Бахоры?! Черные рожи – в сердце Вейсарии? Да ты шутишь, мать твою? – Тогарр фыркнул, но его лицо тут же скривилось от боли. – Это в Дорхейвене черные рожи не вызывают подозрений. А здесь они, да еще в таком количестве, сразу бросятся в глаза кондотьерам. Но даже окажись бахоры нужны сегодня Чернее Ночи, где бы он их так быстро набрал? Почти всех их в ту ночь перебили городская стража и храмовники. А те, кому повезло уйти с добычей, удрали обратно в Канафир.

– А бранны хойделандеров, значит, не вызовут в Кернфорте подозрений! – усомнился ван Бьер. – Да, вейсарские кондотьеры не слишком умны. Но считать они обучены и с дисциплиной у них полный порядок. И они не проморгают, когда в пригороде начнет ошиваться подозрительно много островитян. Где бы ни собиралась ваша братия, от нее всегда много шуму. Даже загони вас Вирам в глубокую пещеру, вы и там будете орать так, что вас услышат аж в городской ратуше. Кернфорт – не оазис посреди Каменной Гари. В Кернфорте хранятся горы золота, а его стерегут не только кондотьеры, но и целая армия банкирских ищеек. Которые быстро найдут вас или по пьяным воплям, или по вони, что расползется по округе после вашего появления.

– Даже если так, – заметил на это Тогарр, – ищейки не посмеют сунуться в кернфортский монастырь Храмовников. Туда, где нам было велено собраться и ждать дальнейших распоряжений… Ну и что ты на это скажешь? Как тебе такая новость?

– Слишком невероятна, чтобы быть правдой, – ответил Баррелий. – Но я пощажу твои пальцы, если ты предъявишь мне убедительное доказательство, что так оно и есть.

– Ха! Легко! Просто возьми и загляни к нам в вещмешок, – попросил островитянин. – Там лежит свиток, который нам выдали в Дорхейвене. Это – грамота, подписанная самим главным курсором Илиандром! В ней сказано, что мы – паломники из Хойделанда, – идем в Кернфорт, дабы преклонить колени в монастыре Храмовников, познать на себе силу единого бога Громовержца и обратиться в его веру. По этой грамоте нас должны впустить сначала в город, а затем в монастырь.

Монах нахмурился, извлек из сумки браннеров пергамент и взялся пристально изучать его в свете ближайшего факела. Что выглядело весьма забавно, поскольку он не умел читать. Впрочем, об этом знал лишь я, но не Тогарр. А, значит, островитянин не обманывал, и в грамоте действительно было написано то, о чем он сказал.

Судя по тому, как хмурился Баррелий, изучая документ, я подумал, что в конце концов он сожжет пергамент, поднеся тот к факелу. Но нет – вместо этого он свернул свиток и бросил его обратно в вещмешок. Который затем толкнул ногой под лавку – туда, откуда монах его и вытащил.

Тогарр, очевидно, тоже не ожидал, что враг так поступит, и тоже смотрел на него с удивлением. То, что враг пообещал сохранить браннерам жизнь, не означало, что он откажется от трофеев. А в мешке у островитян наверняка было немало ценного, ведь они участвовали в налете на дворец и вряд ли успели пропить за столь короткий срок все награбленное там добро.

– Вот как, стало быть, обстоят сегодня дела в Кернфорте, – подытожил кригариец, озадаченно покачав головой. – Что ж, Тогарр, спасибо тебе за откровенность. Ты и впрямь заработал себе и своим братьям помилование. Не думаю, что мы когда-нибудь еще встретимся. Но если встретимся, и Ледяные Акулы снова захотят со мной потолковать – я к вашим услугам.

– Рад это слышать! – воскликнул хойделандер. – А теперь, раз ты выяснил все, что хотел, отпускай меня! Ну же, давай, вытащи у меня из руки этот проклятый нож!

– Разумеется! О чем речь! – закивал ван Бьер. А затем, подойдя к пришпиленному к столу Тогарру… ухватил его обеими руками за голову и свернул ему шею одним мощным резким движением…

Глава 16

– Нельзя бросаться с ножом на каждого встречного и поперечного! – передразнил я Баррелия после того, как мы с ним торопливо покинули «Усталую секиру» и удалились в ночь. – Зато их можно бить лбами об стол, увечить и сворачивать им шеи! Спасибо за урок, сир кригариец – я это запомню!

– Можно убивать и калечить мерзавцев, когда это становится для тебя вопросом жизни и смерти, – заметил в свое оправдание Пивной Бочонок. – Мне было плевать на этих пьянчуг, пока я не заметил, что они – из того же бранна, что нападал на дворец твоего отца вместе с бахорами. Когда я рубился с теми островитянами, то запомнил их нательные росписи. А когда Сворргод начал пугать меня своими кулачищами и татуировками, я сразу понял, кто он такой. И понял, что эти четверо неспроста приперлись в Вейсарию. А поскольку болтать со мной по-дружески и выдавать свои секреты они все равно не стали бы, что мне еще оставалось? Только говорить с ними по-вражески. Вот я и поговорил. Жаль, пришлось ради этого пожертвовать нашим ужином и сном, ну да хоть не зазря. Зато теперь мы знаем, что над Кернфортом тоже нависла и вот-вот разверзнется Большая Небесная Задница. И это, парень, очень плохие новости. Я знал, что дальше будет еще дерьмовее, но не представлял, насколько. Капитул Громовержца продолжает покрывать Вирама-из-Канжира. И собирает новую, еще более серьезную армию. Для чего, как думаешь?

– Для того, чтобы убить короля Вейсарии Эдвайна Седьмого? – предположил я.

– Эдвайн Седьмой – марионетка, которая в этой стране мало что решает. Зачем его убивать? – не согласился со мной монах. – На самом деле Вейсарией правит не он, а Четыре Семьи банкиров: Кляйны, Базели, Штейрхоффы и Марготти. А многие говорят – и на то есть повод, – что Семьи правят не только Вейсарией, но и всем Оринлэндом. Раньше они в открытую воевали между собой, но потом до них дошло: вражда не идет на пользу банковскому делу и не привлекает в их погреба золото, а как раз наоборот. Поэтому они заключили между собой мир – по крайней мере, для вида, – и поделили текущие к ним золотые реки. Так что сегодня любая война в Кернфорте – это удар сразу по всем Четырем Семьям, даже если он будет нацелен лишь на одну из них.

– Ты говоришь о семье Штейрхоффов? Той, к которой меня отправил отец?

– Если причина всей этой суеты – пропавший наследник гранд-канцлера и печать от его семейного хранилища, то да – погреба Штейрхоффов видятся мне главной целью Чернее Ночи. Только на сей раз все выглядит как-то чересчур серьезно. Ведь если в Дорхейвене Капитул вышел сухим из воды и подставил под удар Торговый совет, то теперь-то всем станет известно, кто укрывал у себя армию островитян. Если, конечно, она собрана там не для сидения в засаде на самый крайний случай.

– И что это за случай?

– Не исключено, что у курсоров и храмовников есть некий могущественный враг, о котором мы пока ничего не знаем. Или, может быть… Хм…

Он не договорил и дальше покатил свою тележку в задумчивом молчании.

– О чем ты так долго шептался с трактирщиком? И почему не убил остальных браннеров? – поинтересовался я чуть погодя, когда мы остановились на короткую передышку. Вернее, просто сидел и отдыхал лишь я. А кригариец еще и посасывал рорридагский эль, бочонок которого он не забыл прихватить с собой, тем паче, что сам же за него и заплатил.

– Я просил Безухого Гира оказать мне услугу, – пояснил он, оторвавшись от бочонка в очередной раз. – Ты не смотри, что он похож на обглоданного рыбами утопленника. На самом деле Гир – хороший человек, которого в молодости кригарийцы спасли от большой беды и который с тех пор многим им обязан… Короче говоря, после того, как эти трое браннеров очнутся и увидят труп, Безухий расскажет им вот что. Убив в драке их приятеля, мы с тобой перепугались, что сюда вот-вот нагрянут другие Ледяные Акулы, и удрали из «Усталой секиры» так быстро, что даже не стали грабить избитых врагов. Он расскажет им еще кое-что: о том, что мальчик, который был со мной, похож на сына убитого гранд-канцлера Дорхейвена, чье описание храмовые дозоры развесили вдоль главных дорог Вейсарии…

– Но… зачем Гир им так скажет?! – опешил я. – Ведь это же сущая правда!

– Затем, что сегодня, после того, как Илиандр допросил всех выживших слуг из дворца, он знает про то, что в ту злополучную ночь там присутствовал кригариец. А раз мой труп, как и твой, тоже не нашли, значит, высока вероятность, что это я помог тебе скрыться. Тем более, что до этого я как бы считался твоим наставником… В общем, обстоятельства изменились, парень. И снова не в лучшую для нас сторону. Но мы все равно попробуем извлечь из этого пользу. Если Безухий расскажет Акулам, что слышал краем уха… или, вернее, той дыркой, что осталась у него вместо уха, будто мы с тобой, испугавшись, сбежали обратно в Промонторию, то Акулы постараются как можно скорее донести эти сведения до Чернее Ночи.

– И он бросится искать нас на юге вместе со своей армией! – догадался я.

– Если он дожидается в Кернфорте именно нас, то бросится. Как и большинство тамошних храмовников, я полагаю. А мы тем временем, пока их не будет в Кернфорте, наведаемся туда и предупредим Штейрхоффа и прочие Семьи о нависшей над городом опасности. Ну и заодно решим твои дела насчет наследства.

– Ура! – обрадовался я. – Значит, мы все-таки идем в Кернфорт!

– Не хотел я туда соваться, но Чернее Ночи не оставил мне выбора, – обреченно вздохнул ван Бьер. – Все идет к тому, что вскоре о нем пойдет по миру дурная слава. После чего кто-то обязательно зароется в архивы и откопает сведения о том, что Вирам-из-Канжира – кригариец. Первый и последний кригариец, который пошел в услужение Капитулу Громовержца. И начал по их указке проливать реки крови не на войне, а устраивая резню в мирных городах. Всего один-единственный отступник, но он покроет тяжким позором все наше монашеское братство. И оставит на его славной истории несмываемое пятно… Я должен во что бы то ни стало предотвратить резню в Кернфорте. И рассказать хозяевам города о, возможно, готовящемся против них заговоре. Должен, даже если ради этого придется рискнуть твоей жизнью, ты уж извини, парень. Просто у меня нет времени искать для тебя безопасное убежище. Возможно, если нам повезет, сир Магнус Штейрхофф окажется приличным человеком и позаботится о тебе и твоем будущем. Но пока мы до него не добрались, тебе надо быть готовым ко всему. В том числе к тому, что я брошу тебя, если вдруг окажется, что на пути к моей цели ты станешь для меня обузой.

– Я не стану обузой! – поспешил заверить я кригарийца, испугавшись его жутковатого признания. – Клянусь, что буду бежать за тобой изо всех сил, буду делать все, что скажешь, и не буду путаться у тебя под ногами!

– Это мы еще поглядим, – проворчал он. – Но пока ты здесь, иди-ка займись тележкой, а то после эля я немного размяк. Дорога тут ровная, так что не надорвешься. Давай, я понесу твой фонарь. А ты, будь добр, постарайся не наступать мне на пятки, как в прошлый раз.

– Как прикажете, сир! – с готовностью откликнулся я. И, впрягшись в оглобли, покатил кригарийский арсенал следом за его хозяином, не ведая что до начала Золотой войны – самой кровопролитной войны в истории Оринлэнда, – оставались всего лишь считанные дни…

Глава 17

Что ж, по-моему, настала пора чистосердечно признаться в самом тяжком злодеянии, которое я совершил в своей жизни.

Итак, выкладываю как на духу: я – сирота и беглец по имени Шон Гилберт, – и есть тот самый виновник, из-за которого вспыхнула Золотая война. Из чего вытекает, что порожденная ею, долгая эпоха смут, переделов и беззакония, также получившая свое название – Морок, – тоже случилась по моей вине. Ведь если бы я сдался Капитулу еще в Дорхейвене, курсоры тихо и мирно вернули бы себе то, что похитил у них мой отец. И не было бы затем ни вышеназванной войны, ни последующего хаоса. Не знаю, правда, что стало бы после этого со мной. Зато знаю, что сотни тысяч погибших в Золотой войне и во времена Морока людей наверняка остались бы живы. Ну или хотя бы большая их часть, что тоже было бы справедливо.

Нельзя, конечно, обвинять двенадцатилетнего ребенка в том, что у него не хватило ума и смелости пойти на такое самопожертвование. Да и никто меня в этом никогда не обвинял, ведь данная подробность мало кому известна и по сей день. И все же справедливости ради замечу: я был причиной Золотой войны, но не я принес ее в Кернфорт. Когда мы с Баррелием туда прибыли, город уже был охвачен пожарами, завален трупами, а его некогда чистые мостовые стали скользкими и побурели от крови.

Короче говоря, мы опоздали.

Что-то пошло не так. Или те Ледяные Акулы не добрались до Вирама-из-Канжира и не донесли до него нужную весть, или добрались, но к тому моменту Вирам уже получил от своих хозяев приказ вывести на улицы отряды убийц, и я курсоров больше не интересовал. Так или иначе, но план кригарийца не сработал. И вот мы с ним стоим на пригорке и угрюмо взираем на столбы дыма, что поднимаются над Кернфортом и сливаются в огромную черную тучу. Которая уже наползала и на окрестные горы – Вейсарские Ольфы, – угрожая запачкать копотью их белоснежные вершины.

А по дороге, что уходила с пригорка вниз и вела к западным городским воротам, нам навстречу двигались беженцы: старики, женщины, дети… И мужчины, что предпочли спасать свои семьи, а не свои жилища. Беженцы шли как поодиночке, так и группами по нескольку семей, поддерживая тех, кто едва передвигал ноги, и неся тех, кто не мог сам передвигаться. Немало людей было перепачкано в крови и избито, а многие женщины брели в разорванной одежде. И отовсюду до нас доносились плач и стенания: женские, детские, стариковские… Да и некоторые мужчины не стеснялись слез и бранились, оборачиваясь и грозя кулаками невидимым отсюда врагам.

Все они являлись простыми гражданами, у которых не было набитых золотом подвалов. И которые плевать хотели на Четыре Семьи, за чье богатство сражались сейчас кондотьеры. Наверняка горожане, что решили остаться в Кернфорте, тоже бились с ними плечом к плечу, защищая свои ремесленные мастерские, торговые лавки и прочее имущество. Но, судя по количеству беглецов, напавший на город враг был слишком силен и успел нагнать страху на простонародье.

– Знакомая картина. Даже слишком знакомая, – молвил ван Бьер, откатив тележку к обочине и уступая дорогу очередной группе потрепанных бедолаг. – Однако сроду бы не подумал, что однажды увижу нечто подобное в самом сердце Вейсарии… м-да!

– Почему они не взяли с собой вещи? – спросил я, заметив, что все без исключения беженцы идут налегке. Редко у кого имелась в руках сумка или закинутая за спину котомка, но и те были легкими и почти пустыми.

– Взять-то наверняка взяли. Да только кто же им позволит вынести свое добро из города, – ответил Пивной Бочонок. – Хочешь покинуть город – заплати за выход и живи. Не хочешь заплатить – все равно заплати, только сначала умри… Браннеры знают эту науку, как никто другой. Если они перекрыли из Кернфорта все входы и выходы, теперь оттуда без их ведома никто даже серебряной пуговицы не вынесет. Даже он ее проглотит или в задницу затолкает.

Расспросы беженцев – тех, что пожелали с нами общаться, – дали понять, что догадки Баррелия недалеки от истины.

Позавчера в городе действительно вспыхнули грабежи и погромы, виновниками которых стали хойделандеры. Как они прорвались в Кернфорт, никто толком не знал – на сей счет гуляли разные и зачастую противоречивые слухи. Но кое-что было известно наверняка: островитян набежала тьма-тьмущая. И они заполонили улицы с такой скоростью, что ни кондотьеры, ни храмовники не смогли дать им отпор. В итоге основные силы кондотьеров оказались блокированными в своих казармах, а храмовников осадили в их же монастыре. Где и те, и другие все еще продолжают держать оборону.

Та же участь якобы постигла и Четыре Семьи. Говорили, что замки Кляйнов и Марготти уже пали, и тела их хозяев развесили на стенах с выпущенными кишками, тогда как Штейрхоффы и Базели пока сопротивляются. Говорили про секретные подземные ходы, по которым банкиры в панике выносят свои богатства за пределы города. Говорили про короля Эдвайна Седьмого, который обезумел от страха и тоже заперся в своем дворце. И что его лучники расстреливают со стен всех без разбору. В том числе тех горожан, которые стучатся в дворцовые ворота, надеясь, что милостивый король даст им убежище.

Нам говорили и про более невероятные вещи, но Баррелий не доверял откровенным домыслам. Все, что ему надо было знать, он выведал. Правда, все его попытки разузнать о главаре островитян закончились ничем. Опрошенные беженцы не слышали о громадном канафирце в «демонических» доспехах и с посохом. Впрочем, это не заставило ван Бьера изменить свои планы. И он был полон решимости если не отыскать в городе Чернее Ночи, то на худой конец напасть на его след.

– Приди мы сюда позавчера, я бы, конечно, повременил лезть в пекло, – ответил кригариец на мой испуганный вопрос, а не слишком ли опасно соваться туда, откуда все здравомыслящие люди в панике убегают. – Но сегодня в Кернфорте уже не так жарко, как в первый день погромов. И если мы не полезем на рожон, для нас там будет немногим опаснее, чем на дорогах, вдоль которых расклеены листовки с твоим описанием.

– Почему ты в этом так уверен? – усомнился я, глядя на бредущих мимо нас, избитых плачущих беженцев.

– Разграбь ты, парень, в своей жизни столько городов, сколько я, ты бы тоже знал, что творится сейчас за теми стенами, – ответил Баррелий. Судя по его тону, он не гордился тем, в чем признался. Но меня уже не удивляло то, что в прошлом у него хватало не только ратной славы, но и грязи.

– Не верю, что ты тоже избивал беженцев и отбирал у них последние вещи, – помотал я головой, провожая взглядом бредущую мимо нас, сгорбленную трясущуюся старуху с расквашенным носом. Не обращая ни на кого внимания, она разговаривала сама с собой и даже не пыталась утереть запекшуюся у нее лице кровь.

– Верь или не верь – как тебе угодно, – проворчал кригариец. – На самом деле я творил вещи и похуже. Особенно когда был молод и глуп. Не могу сказать, что с тех пор я сильно поумнел. Но что стал добрее – это точно…

При мысли о том, что нам с монахом опять придется сунуться в пекло – на сей раз уже добровольно, – меня бросало то в жар, то в холод. Я одновременно и дрожал, и потел, что вряд ли являлось хорошим признаком. Вдобавок от волнения меня прохватил понос, что было и вовсе хуже некуда. И я начал бегать в придорожные кусты так часто, что мне стало неловко перед кригарийцем, хотя он и не думал надо мной насмехаться.

Я пытался успокоить себя мыслью, что поход в Кернфорт для меня столь же важен, как и для Баррелия, ведь такова была последняя воля моего отца. Да, у нас с отцом складывались непростые взаимоотношения. Однако перед своей смертью он успел попросить у меня прощения за те обиды, какие мне нанес. И, кажется, я его все-таки простил. По крайней мере, хотелось так думать. А, значит, я не мог не уважить его предсмертную просьбу, верно?

Переться в Кернфорт с тележкой ван Бьер отказался. Свернув с дороги, он закатил ее в дебри, куда ни одному нормальному человеку не пришло бы в голову сунуться. После чего, оставив тележку там, завалил ее сухими ветками, которые в свою очередь припорошил сверху опавшими листьями.

– Оставь свой палаш здесь, – велел мне монах перед тем, как смастерить для тележки убежище. – Возьми с собой охотничье копье, два горских топора и жезл курсора – будешь сегодня моим оруженосцем. Жезл спрячь в котомку, все остальное оружие неси, как тебе удобно. Но будь готов подать мне его сразу, как только прикажу…

В иное время назначение меня оруженосцем самого кригарийца, стало бы, пожалуй, самой великой честью, которую мне оказывали в жизни. Но сегодня я воспринял это безо всякого воодушевления. Более того, был бы рад и дальше оставаться для Баррелия всего лишь попутчиком, только бы он отказался от своей затеи идти в Кернфорт.

– …Но сначала возьми и съешь вот это. – Ван Бьер протянул мне полдесятка продолговатых листьев какой-то травы. – Только хорошенько их разжуй, а уже потом проглоти.

– Зачем? – спросил я.

– Затем, что мне не нужен оруженосец, который будет гадить себе в штаны, – пояснил Пивной Бочонок. – А это – «сорочий хвост». Старое, проверенное средство от твоей напасти. Правда, горькое до жути, зато оно быстро поможет твоему желудку успокоиться.

– А другого средства у тебя случайно нет? – осведомился я, скривив лицо. – Такого, которое не горькое?

– Есть, – ответил Баррелий. – Можешь взять сучок и выстрогать из него затычку для задницы. Только ты уж постарайся: затычка должна быть крепкой. Такой, чтобы ее не вышибло на полпути.

– Давай сюда свои листья! – пробурчал я. И, затолкав их в рот, принялся тщательно жевать несмотря на то, что от их горечи меня всего передергивало, а кожа во рту и на языке, казалось, стала сухой и шершавой, будто древесная кора.

И все же был прав мудрец, который однажды изрек, что чем противнее лекарство, тем оно полезнее! Когда мы, спрятав тележку, выбрались обратно на дорогу, я все еще отплевывался горькой зеленой слюной, но в животе у меня наступило относительное умиротворение. Чего нельзя сказать о моих нервах – их «сорочий хвост», увы, не успокоил. Да и вряд ли вообще существовало лекарство, которое было на это способно. Что и могло сейчас успокоить меня наверняка, так это флакон смертельного яда, но его я добровольно уже не выпил бы. Несмотря ни на что, я не помышлял о самоубийстве и собирался прожить столько, сколько повезет. Иными словами, пока рвущийся в пекло кригариец меня не угробит.

– Как мы пройдем через ворота? – спросил я, семеня за Баррелием с котомкой на спине, коротким копьем в руках и заткнутыми за пояс, двумя топориками гиремейских горцев.

– Никак, – отрезал тот. – Если мы двинемся навстречу беженцам, то привлечем к себе внимание хойделандеров, которые их грабят. И которых там слишком много, чтобы ввязываться с ними в драку, если до нее дойдет дело. Попробуем попасть в город не через ворота, а через караульную башню. Так будет проще и безопаснее.

Наружные двери караульных помещений, что имелись при крепостных стенах всех городов, позволяли стражникам выходить за пределы крепости, когда главные ворота были опущены. Во время осад эти запасные выходы, разумеется, наглухо перекрывались, либо вовсе замуровывались. Но поскольку в Кернфорте все осады велись сейчас в черте города, а его ворота были открыты, значит, тот вход, о котором упомянул ван Бьер, тоже почти наверняка никто не запечатывал.

– Почему ты уверен, что дверь в караульную башню будет не заперта и что в ней никого нет? – засомневался я.

– Я в этом не уверен, – возразил Пивной Бочонок. – Точнее говоря, я уверен как раз в обратном. В караулках всегда есть арсеналы, и Чернее Ночи обязан был выставить там охрану. Она-то нас и впустит. И ты мне в этом поможешь.

– Я?!

– А, впрочем… нет, не ты. Найдем другого помощника, а то придется мне тогда тащить вместо тебя оружие.

– Помощника? Думаешь, кто-то из беженцев согласится нам помогать?

– Это вряд ли. Но что ему еще останется делать?

– Что ты имеешь в виду?

Вместо ответа Баррелий лишь пренебрежительно махнул рукой, давая понять, что не желает ничего объяснять и вообще мои вопросы ему надоели. Пришлось заткнуться и дальше топать молча, ведь я пообещал ни в чем не перечить своему попутчику. Или после того, как он назначил меня своим оруженосцем, мне следовало называть его господином и обращаться к нему «сир»? Ну уж нет, не дождется!.. Хотя он, собственно, на этом и не настаивал.

Я был уверен, что ван Бьер предложит кому-нибудь из беженцев за помощь золото, но он поступил гораздо проще и экономнее.

Когда до стен Кернфорта оставалось рукой подать, монах вдруг набросился на проходящего мимо паренька, что был старше меня года на три и шел по дороге один, без родителей. Паренек заверещал, когда Баррелий схватил его за волосы и силой поставил на колени. А я при виде столь внезапной и беспричинной вспышки кригарийской ярости застыл на месте с открытым от изумления ртом.

– А ну замолкни! – прорычал ван Бьер и отвесил пленнику легкую пощечину. – Молчать, кому говорю!

Паренек прекратил кричать и заплакал, судорожно всхлипывая на каждом вдохе. Но плакал он вовсе не от боли, которую ван Бьер ему почти не причинял, а от страха. Которого ван Бьер нагнал и на меня. Разве только боялся я не за себя, а за этого бедолагу, что едва вырвался из одной передряги и сразу же угодил в другую.

– Как тебя звать? – спросил его Пивной Бочонок, не ослабляя хватки.

– М-м… М-м… Марви! – кое-как сумел выговорить пленник.

– Слушай сюда, Марви! – продолжал монах. – Сейчас мы с тобой прогуляемся в одно место тут, неподалеку, а потом я тебя отпущу. Но если попытаешься от меня сбежать или будешь орать, тогда мне придется тебя убить. Ты меня понял?

Паренек несколько раз дернул головой, что, видимо, являлось утвердительными кивками.

– Вот и хорошо, – подытожил ван Бьер, отпуская ему волосы. Но лишь затем чтобы тут же ухватить его за шкирку. – А теперь пошли!..

Марви испуганно покосился на меня – мальчишку с копьем длиною в рост человека, и двумя топорами за поясом, – и я не придумал ничего лучше, как вымученно ему улыбнуться и кивнуть. Не знаю, приободрило его это или нет, но сам я ощущал себя мерзопакостно. Кто знает, а вдруг Баррелий поставил на карту слишком многое, ради чего готов в самом деле пожертвовать заложником, если тот ему не подчинится?

Вообще-то, мне следовало больше волноваться не о нем, а о себе. И все-таки судьба совершенно не знакомого мне юноши тоже меня тревожила. То, что сделал кригариец, было неправильно. Уж лучше бы он и впрямь поручил мне то, что собирался поручить Марви. Так было бы честнее. Для всех нас, включая самого ван Бьера, которого такие поступки отнюдь не красили. Но увы, я считал так, а он – совсем иначе, и мое мнение значило для него не больше комариного писка.

Мы сошли с дороги примерно в полете стрелы от западных ворот. И, продравшись сквозь кусты, очутились у подножия вала, что был возведен перед крепостной стеной в виде дополнительной преграды. По верху вала и была проложена тропинка, что вела к караульной башне. Его склоны были крутыми, но не настолько, чтобы на них нельзя было взобраться. Что мы и сделали. Я – без посторонней помощи, а Марви – с помощью кригарийца, который так и держал его за шиворот, беспокоясь, как бы он не задал стрекача.

Ван Бьер не опасался, что нас заметят со стены и расстреляют из луков. Островитяне уже согнали с нее стражников, после чего ушли оттуда и сами, предпочтя заниматься грабежом. Действительно, а какой угрозы извне Вираму-из-Канжира следовало бояться? Вейсария хоть и маленькая страна, но прежде чем в Кернфорт подоспеет подмога из Балифорта или другого города, пройдет как минимум неделя, а то и больше. Так что у захватчиков хватало времени на то, чтобы похозяйничать здесь, не переживая, что кто-то придет и выгонит их прочь.

И все-таки я не сводил взгляда с вершины стены и ежился в ожидании неприятностей. Мы были уже так близко от наших врагов, что страх, с которым я малость свыкся, вновь нахлынул на меня мерзкой удушливой волной. А когда над нами нависла громада караульной башни, мне захотелось бросить копье и рвануть наутек, пожалуй, не меньше, чем Марви. А, может, и больше, ведь его мучения, если верить Баррелию, вскоре закончатся. Тогда как мои, судя по всему, еще только начинались…

Глава 18

Окованная железом дверь, к которой мы подошли, выглядела совершенно неприступной. Такую и тараном пришлось бы выбивать день напролет, а руками и ногами ее подавно было не вышибить.

Впрочем, начавший дубасить по ней кулаками ван Бьер не пытался ее сломать, а лишь хотел привлечь внимание тех, кто находился за дверью.

Откликнулись довольно-таки быстро.

– Кого там еще, мать твою, Гном принес?! – донесся изнутри раздраженный голос.

– Такого же бродягу с курсорской грамотой, как и ты, брат! Открывай – свои! – отозвался кригариец. Правой рукой он все еще удерживал Марви за шкирку, а левой отодвинул меня вплотную к стене. Так, чтобы я не был виден из караулки, если дверь откроется.

– Свои?! – переспросил голос. – А чего ты сюда-то приперся, а не к воротам?

– Да важное дело у меня тут неподалеку, – пояснил монах. – Хотел в одиночку его провернуть, но, сука, не вышло. Помощь нужна. Вот и ищу того, кто согласится войти со мной в долю.

Внутри что-то брякнуло. Но это оказался не отодвигаемый засов, а всего лишь щеколда на смотровом окошечке, что открылось в двери.

– Ты из какого бранна? – осведомился у Баррелия выглянувший из башни хойделандер.

– Ни из какого. Вольник я, – продолжил врать напропалую ван Бьер. – Один из тех, кому тоже повезло в Дорхейвене приглашение на здешний пир получить.

– А что с тобой за щенок? – вновь поинтересовался островитянин, имея в виду Марви, а не меня, так как в окошечко я был ему не заметен.

– Поймал его у подножия вала, когда они с отцом сундук с деньгами зарывали. Отец на меня с лопатой кинулся, я его и прирезал. А сопляк на колени упал и заблажил, дескать, не убивайте, дяденька, а я вам за это покажу, где мы еще один такой сундук зарыли!

– Хех! Да брешет, небось! Ты глянь на него, на оборванца. Разве похоже, что он из богатенькой семейки?

– Вот и я ему сначала не поверил. Но пацан говорит, что они с отцом нарочно в обноски вырядились и в грязи измазались, чтобы их никто не заподозрил. А на самом деле они – из какой-то там семьи, что в городе аж пять скобяных лавок держит. – И Баррелий встряхнул пленника за шкирку: – Это правда, пацан?

– П-правда, д-дяденька-а! – проблеял еле живой от страха Марви, которому только и оставалось, что кивать да поддакивать.

– Да и в первом сундуке у них столько золотишка, что мне одному не унести, – продолжал «вольник». – Так что если хочешь в долю – айда со мной, я не жадный.

Расчет кригарийца оказался верен. Поставленный караулить арсенал, островитянин был не в восторге от того, что в это время его собраться набивают себе карманы и заплечные мешки вейсарским золотом. Поэтому его колебания продлились недолго и закончились вполне предсказуемо.

– Только я тут не один, – признался он. – Со мной еще мой брат по бранну Лоррох. Хочешь, чтобы я тебе помог, значит, нам придется взять с собой и его.

– О, так это еще лучше! – изобразил радость ван Бьер. – Если во втором сундуке будет столько же золота, сколько в первом, боюсь, мы его и втроем не утащим. Однако вы побыстрее там, если можно! Место, где я оставил первый сундук, безлюдное, но раз я его нашел, значит, и кто-то еще может туда нагрянуть.

– Уже идем, – отозвался страж арсенала. – Сейчас, только оружейную и другие двери запрем, чтобы сюда без нас никто не сунулся.

– Копье! – негромко приказал мне Баррелий, когда его собеседник отлучился, дабы помочь Лорроху управиться с арсенальными засовами.

Я передал монаху копье так, чтобы хойделандеры случайно не заметили это в дверное оконце. Взяв оружие в правую руку, он, однако, не отпустил пленника. И я с содроганием подумал, что бедолаге придется стать для него живым щитом, ведь когда начнется заваруха, Марви неминуемо угодит под вражеские удары.

Долго ждать браннеров не пришлось. Воодушевленные обещанной наживой, они забренчали дверным засовом, едва ван Бьер перехватил копье поудобнее. Но как только дверь распахнулась, так новообразованный союз кладоискателей сразу же распался. Причем по вине того, кто его и создал.

Все-таки Баррелий меня не огорчил, сдержав данное Марви слово. Первое, что сделал монах, столкнувшись с браннерами, это отшвырнул в сторону пленника. И тот, отлетев к стене, плюхнулся на задницу в шаге от меня. А второе, что сделал монах, это вскинул копье и пронзил им шею островитянина, переступившего дверной порог первым.

Нанося удар изо всех сил, ван Бьер, похоже, хотел поразить сразу двух идущих друг за другом противников. Хотел, да не сумел. Пробив горло первой жертвы, копье все же попало во вторую. Вот только наткнулось не на уязвимую плоть, а на металл – кованый наплечник кожаных доспехов, которые носил этот хойделандер. Что его и спасло. А вот его приятелю не посчастливилось. Вытаращив глаза от удивления и боли, он изрыгнул целый фонтан крови. Она забрызгала монаху лицо и вмиг сделала его похожим на демона. Кем он в поэтическом смысле слова и являлся, беря во внимание его кровожадные намерения.

Толкнув мертвого врага ногой в живот, Баррелий повалил того на пол и выдернул у него из горла копье. После чего перепрыгнул через бьющуюся в агонии жертву и ворвался внутрь башни.

Что бы ни задумал выживший островитянин – сопротивляться или сбежать, – ван Бьера не устраивало ни то, ни другое. Этот свидетель нашего вторжения в Кернфорт должен был умереть также, как его приятель. И чем быстрее, тем лучше.

Несмотря на то, что браннеры мечтали оставить свой пост, они были готовы к тому, что кондотьеры могут вернуться и попытаться отбить у них арсенал. И когда кригариец очутился в караулке, Лоррох – это ему повезло не нарваться на копье, – уже схватил один из лежащих на полу, взведенных арбалетов.

И вновь судьба благоволила Лорроху! Положи он арбалет на стол или на полку, и брошенное Баррелием копье поразило бы его, прежде чем он успел бы обернуться и выпустить стрелу. Но хойделандеру пришлось нагнуться, чтобы подобрать оружие – аккурат в тот самый миг, когда копье находилось в полете. Поэтому оно не пробило ему нагрудник, а пронеслось над ним и ударилось в стену. А когда он выпрямился, у него в руках уже был арбалет.

Смекнув, что оплошал, ван Бьер ухватил за край подвернувшийся под руку стол. И, поставив его на попа, укрылся за ним, словно за щитом. Вовремя! Пускай монах промазал, но пролетевшее мимо Лорроха копье заставило его вздрогнуть и отскочить в сторону. Это дало Баррелию лишнее мгновение на то, чтобы соорудить себе укрытие, ведь от арбалетного болта он при всем старании не уклонился бы.

Стол был сколочен из грубых, плохо подогнанных друг к другу досок, между которыми зияли щели толщиной в палец. Зато все доски были толстые. Пробив одну из них, болт застрял в столе, с которым монах, однако, не захотел расставаться. Продолжая прикрываться им, ван Бьер подхватил его за ножки и попер на врага. А враг на сей раз схватил уже два арбалета – по одному в каждую руку, – благо, те были готовы к стрельбе.

Перед тем, как Баррелий налетел на Лорроха, тот всадил ему в щит еще две стрелы. Одна из них также застряла в древесине. Зато вторая попала в щель промеж досок и, прошив стол навылет, угодила монаху в живот…

…Его спасло лишь то, что на нем был широкий пояс из толстой кожи, который растерявший убойную силу болт уже не пробил. Но все равно, стукнул он ван Бьера чувствительно.

Отбросив арбалеты, Лоррох схватился за топор. Но кригариец припер его щитом к стене и продолжил напирать плечом на щит, не давая врагу воспользоваться оружием. В то время, как у самого Баррелия правая рука оказалась свободной. И в ней тут же появился выхваченный из ножен «эфимец».

Щели в столешнице, сквозь которые хойделандер едва не пристрелил монаха, больше не являлись для него угрозой. Наоборот, теперь они играли ему на руку. Прицелившись так, чтобы острие меча угодило в одну из них, ван Бьер нанес удар на уровне вражеского солнечного сплетения. Бил он изо всех сил, и все же клинок вошел в щель не до конца, а примерно на две трети. Где и застрял, плотно зажатый краями досок.

Впрочем, этого хватило, чтобы две пяди эфимской стали пробили стол, затем нагрудник Лорроха, потом – его ребра и в итоге проткнули ему легкое.

Прижатый и вдобавок почти приколотый к стене островитянин заорал, захрипел, и его сопротивление стало ослабевать. А кригариец, будучи не в силах ни выдернуть меч, ни вонзить его глубже, взялся раскачивать его вверх-вниз, кромсая вражескую рану и выпуская из нее все больше крови.

От нестерпимой боли Лоррох заорал еще громче, но вскоре его крик ослаб и перешел в хриплое бульканье. После чего замолкло и оно. И когда хойделандер умолк и начал мешком оседать на пол, только тогда Баррелий отступил и позволил ему упасть. Вместе со столом, пришпиленным к нему «эфимцем».

Мне было велено оставаться снаружи и ждать дальнейших распоряжений, поэтому я наблюдал за схваткой одним глазом, с опаской заглядывая в дверь. Я бы не удивился, кабы после такого боя ван Бьер забыл обо мне на какое-то время. Но он вспомнил про меня сразу, как только угомонил Лорроха и, упершись ногой в перевернутый стол, принялся вытаскивать застрявший в нем меч.

– Иди сюда, парень! – окликнул меня кригариец. – Хватит торчать на виду у всех, а то мы и так подняли чересчур много шума.

Я собрался было перешагнуть через валяющееся на пороге тело с распоротой глоткой, но тут услышал позади знакомые скулеж и причитания.

Ах да – Марви!

Следя за Баррелием, я запамятовал о нашем пленнике. А он был все еще здесь. Сжавшись у стены в комок и закрыв голову руками, Марви был так напуган, что у него, похоже, отнялись от ужаса ноги. Или он утратил рассудок. Или с ним случилось то и другое сразу. Иными словами – нормальная реакция для ребенка, узревшего, как кригариец прокладывает себе путь по вражеским телам.

Нормальная для всех, кроме меня. Да, я тоже мог бы обмочиться сейчас от страха. Но это были не первые враги Баррелия, которых он прикончил на моих глазах. И сегодня, чтобы упасть в обморок, мне требовалось нечто большее, чем парочка упавших передо мной, изрубленных трупов.

– Эй, ты! – окликнул я Марви. Прекратив всхлипывать, он посмотрел на меня исподлобья и заелозил по земле, пытаясь отползти подальше. – Все, ты свободен! Спасибо за помощь! А теперь вставай и проваливай туда, куда шел!

– Ага, знаю я таких, как вы! Я пойду, а вы выстрелите мне в спину! – проскулил бывший пленник, вновь ставший простым беженцем.

– Из чего мы в тебя выстрелим, ты, идиот! У нас же нет ни луков, ни арбалетов! – Мои нервы и так были на взводе, и глупое препирательство с Марви грозило вот-вот вывести меня из себя.

– Значит, вы кинете в меня копье или нож! – не унимался он. – Знаю я таких как вы, ага!

– А-а-а, закопай тебя Гном! – не выдержал я. Мне должно было польстить, что говоря «такие, как вы», Марви приравнял меня к кригарийцу. Вот только я почему-то не ощущал по этому поводу ни малейшей гордости.

Махнув на дурака рукой, я оставил его наедине с его страхами и поспешил в караулку, к Баррелию.

– Закрой дверь! На засов! – распорядился он, завидев меня.

Я торопливо сделал так, как было велено. Для чего мне сначала потребовалось убрать валяющийся на пороге труп. Весил он немало, но, благо, тащить его было совсем недалеко. И я, ухватив его за ноги, с кряхтеньем и сопеньем заволок мертвеца внутрь башни. После чего захлопнул дверь и водрузил на место увесистый засов.

Ван Бьер не оставил живых свидетелей, которые могли знать, где Вирам-из-Канжира и что вообще здесь творится. Но это не означало, что в караулке не было улик, способных пролить свет на происходящее в Кернфорте. Их поиском и занялся монах. А я, разобравшись с дверью, поднял валявшийся на полу табурет и плюхнулся на него, дабы перевести дух.

– Неправильно мы поступили. Надо было нам дать Марви немного золота, – заметил я с укоризной, наблюдая, как кригариец вытряхивает на пол содержимое найденных в караулке сумок.

– Это еще зачем? – спросил он, вороша носком сапога рассыпанные перед ним манатки.

– Разве он не рисковал жизнью, помогая нам, и не заслужил хотя бы небольшой награды? Тем более, что в этой резне у него наверняка погиб кто-то из родственников. А, может, даже все родственники.

– Ну и что? – Баррелий отвлекся от своего занятия и посмотрел на меня хмурым взором. – Чем этот парень отличается от других беженцев, которых мы сегодня встретили? И с которыми тебе почему-то не захотелось делиться золотом? Только тем, что Марви немного прогулялся с нами, вот и все. Лезть в пекло я его не заставлял, и платить ему не намерен. Да плати я золотом каждому встречному, которому угрожал отрезать башку, то давно бы пошел по миру с протянутой рукой!.. Забудь о Марви! Марви как пришел, так и ушел, и больше мы о нем никогда не услышим. Лучше скажи, не потерял ли ты блитц-жезл, а то не хотелось бы посылать тебя обратно на его поиски.

– Здесь он, твой блитц-жезл, никуда не делся, – ответил я, похлопав по висящей у меня за спиной котомке. – Не пойму только, зачем мы его взяли. Ты что, научился искусству заклинателя молний? И когда успел?

– Может, и так, – ухмыльнулся в усы Пивной Бочонок. – А, может, и нет. Есть у меня насчет громовой палки идеи, которые хотелось бы на ком-нибудь опробовать. Желательно на том, кто сам на это напросится. А поскольку в Кернфорте у нас отбоя не будет от таких добровольцев, я и велел тебе прихватить с собой курсорский жезл… Ладно, вижу, что ничего путного тут нет. Давай, подбери копье и пошли отсюда, пока в башню еще какая-нибудь мразь не нагрянула… А хотя постой-ка! Кажется, нашел! Да неужели?! Так точно, сир – есть! Она самая! А ну-ка, родимая, иди скорее к папочке!

Обрадованный внезапной находке, Баррелий встал на колени и пополз за штабель ящиков, где она валялась. Его возбуждение передалось и мне. Заинтригованный, я вскочил с табурета, но все равно не смог разглядеть, за чем тянется кригариец.

Ответ на эту загадку оказался невероятно прост. Получив его, я даже не придумал, что на это сказать и, молча всплеснув руками, снова плюхнулся на табурет. Только уже не от усталости, а от разочарования.

Когда монах выполз из-за ящиков, в его руках было… нет, не доказательство присутствия в городе Чернее Ночи, а кое-что другое – глиняная бутылка с вином! Очевидно, она упала со стола, когда ван Бьер его перевернул, но не разбилась, а откатилась к стене. И хоть большая часть ее содержимого пролилась на пол, кое-что для утоления жажды в ней осталось.

– Хвала Большой Небесной Заднице – иногда она роняет на нас не только дерьмо, но и ценные подарки! И, главное – вовремя! – провозгласил кригариец, поболтав остатки вина в бутылке и определив, на сколько глотков его хватит. – Ну что ж, твое здоровье, парень! И мое тоже! Да найдет каждый из нас то, что он ищет, и удерет отсюда целым и невредимым, пока долбанные островитяне не наделали в его шкуре дырок!

И монах, запрокинув голову, залпом влил трофейное пойло себе в глотку…

Глава 19

Итак, заплатив за вход в город жизнями двух хойделандеров, я и глотнувший вина Баррелий наконец-то очутились в Кернфорте.

Раньше я никогда здесь не был, зато я был в другом вейсарском городе – Балифорте. И запомнил поразительную чистоту его улиц, а также не менее поразительных горожан, которые не имели привычки мусорить на улицах. Куда они его девали, неизвестно – в карманы, что ли, складывали? Но чтобы найти в Балифорте мусор, надо было и впрямь постараться.

Под стать уличному порядку была и тамошняя архитектура – простая, но аккуратная. Она отличалась не вычурной отделкой зданий, а идеальной прямотой их линий. Даже окна в них, и те имели одинаковые размеры, располагаясь на каждом этаже на одном уровне!

Что ни говори, а вейсарские архитекторы отличались не меньшей педантичностью, чем вейсарские банкиры.

Надо полагать, в столице Вейсарии уличная чистота тоже была в порядке вещей. Вот только мы ее уже не застали. Длящиеся третий день погромы и резня превратили Кернфорт одновременно и в поле брани, и в бойню, и в грандиозную свалку – сочетание, не способствующее поддержанию улиц в надлежащем виде.

Судя по вздымающимся в небо столбам дыма, в городе бушевало не меньше дюжины пожаров. Такого их количества с лихвой хватило бы, чтобы спалить дотла большинство городов Оринлэнда. Особенно, если бы пожары случились в ветреную погоду. Но Кернфорту это, похоже, не грозило. Окруженный со всех сторон высокими горами, он был укрыт от всех ветров. А сырая погода вкупе с каменными постройками – еще одна характерная особенность вейсарской архитектуры, – не давали огню шибко разгуляться на его улицах.

– На что ты все таращишься? – спросил меня ван Бьер после того, как мы покинули караульную башню. Шагая впереди, он искал ближайший переулок, дабы убраться с главной улицы, а я бежал за ним, раз за разом озираясь назад.

– Так бывает везде или это случилось только здесь? – задал я встречный вопрос, указав на западные ворота города. Отсюда еще можно было видеть и их, и то, что возле них творилось.

А творилось там настоящее безумие, иного слово не подобрать.

Толпа желающих убраться из Кернфорта горожан стенала на все голоса, потому что на пути у нее стояли хойделандеры. Чтобы добраться до спасительного выхода, было недостаточно отдать им все ценные вещи. Для многих беженцев цена свободы оказалась значительно выше, а для кое-кого она и вовсе стала неподъемной.

Браннеры выдергивали из толпы приглянувшихся им женщин – по большей части, конечно, молодых, – и утаскивали их, визжащих и брыкающихся, на конюшню. И ладно бы только женщин! На моих глазах двое островитян отбирали у бьющейся в истерике матери истошно визжащую девочку – практически мою ровесницу. А их приятели в этот момент избивали ногами посмевшего заступиться за нее отца или старшего брата (издали было не разглядеть).

Очевидно, девочке тоже предстояло отправиться на сеновал, где ее изнасилуют, невзирая на юный возраст, как и прочих жертв. Изнасилуют, скорее всего, не раз и не два, и хорошо, если не до полусмерти. А вот судьба ее заступника могла сложится гораздо плачевнее. На это намекала куча свежих трупов, сваленных неподалеку от ворот, и вытекающий из-под нее прямо под ноги толпе, кровавый ручей. И сейчас избиваемый вейсарец имел все шансы очутиться в той куче, даром что его пока не резали и не рубили, а лишь пинали сапогами.

В отличие от Баррелия, я не мог спокойно повернуться спиной к этому душераздирающему бесчинству. Оно притягивало мой взор несмотря на то, что вызывало у меня только отвращение. И мне становилось еще противнее при мысли о том, что никакой герой-заступник не придет на помощь этим страдальцам: ни Геленкур Сокрушитель, ни Тандерия Сегемская, ни святой Армарий… Ни кригарийцы, пусть даже один из них находился совсем неподалеку.

Добро пожаловать в мир за пределами твоих любимых детских книжек, Шон Гилберт! Мир, где все легенды и фантазии исчезают, будто изображение на картине, на которую выплеснули целое ведро свежей крови…

Впрочем, будь я поумней, то задумался бы сейчас о другом. О том, почему толпа беженцев была готова сносить подобные измывательства, лишь бы только вырваться из Кернфорта. Неужто все, от чего бежали эти горожане, являлось гораздо ужаснее? А ведь я и Баррелий шли именно в ту сторону!

– Чаще бывает намного хуже. Так что возьми себя в руки, парень, и не распускай сопли, – ответил ван Бьер на мой вопрос. – Поверь, этим людям еще повезло, что их отпускают, а не угоняют в рабство. Это, кстати, доказывает, что хойделандеры лютуют в городе с иными целями, а не ради обычного грабежа. Потому что в противном случае они ни за что не отказались бы от захвата рабов.

– И как долго мне к такому привыкать? – Я все-таки не выдержал и отвернулся после того, как избивавшие беженца головорезы устали и размозжили ему голову моргенштерном. – Сколько лет ты сам привыкал ко всему этому?

– А кто сказал, что я привык? – хмыкнул кригариец. – Вряд ли к такому вообще можно привыкнуть… если, конечно, ты нормальный человек, а не животное, любящее насиловать все, что шевелится. Это не привычка, парень, а обычное здравомыслие, не более. Вероятно, я смогу прекратить здешний бедлам, добравшись до Чернее Ночи и выяснив с ним отношения. Но я совершенно точно не остановлю резню, если выхвачу меч и брошусь очертя голову на тех браннеров… А теперь пойдем, попробуем достучаться до твоего банкира Штейрхоффа, пока его тоже не подвесили за ноги с выпущенными кишками. Да и Вирам-из-Канжира, чую, будет околачивается где-то там…

Идти к замку Штейрхоффов по главным улицам было слишком опасно. И по другим улицам – тоже. И не только по ним, но и по закоулкам. Но поскольку, раз уж мы здесь очутились, стоять на месте нам было нельзя, а прыгать по крышам мы не умели, пришлось из всех путей выбирать наименее опасный.

То есть закоулки.

В этой части города – его протертой и засаленной изнанке, если можно так выразиться, – тоже сегодня царил бардак. Но здесь он хотя бы выглядел естественнее, чем на некогда чистых улицах. Помимо обычного хлама вроде дырявых ящиков, рассохшихся бочек, сломанных телег, прелой соломы, навозных куч, рваных, гнилых шкур и тому подобного нынче сюда добавилась разбитая мебель. До сей поры я не ведал, что швыряние из окон мебели – традиционное развлечение погромщиков и разорителей городов всего мира. Точно также, со смехом и шутками, погромщики выбрасывали мебель из окон и во время бунтов черни в городах Канафира, и при разграблении эфимскими легионами столицы Промонтории Альермо, и во время свержения союзом Ста Браннов короля хойделандеров Ногарра Белобрового…

…Но особое наслаждение погромщики испытывают, когда вдогонку мебели вышвыривают из окон ее хозяев. Желательно – целыми семьями, включая немощных стариков и грудных младенцев. Правда, вышвыривают их обычно не в закоулки, а на улицы. Туда, где и зрителей собирается больше, и камни мостовых для этого подходят куда лучше, чем мягкая унавоженная грязь задних дворов. Видимо, поэтому там, где мы шли, нам попадались в основном трупы, убитые всяческим оружием, а не разбившиеся при выпадении из окон. Но они нам не мешали. А вот застрявшие между домами шкафы и кровати порой заставляли нас буквально прорубаться через эти заторы.

Начало нашего путешествия по закоулкам выдалось обнадеживающим. С ближайших улиц до нас долетали вопли и грохот, но в здешних грязных лабиринтах нам навстречу не попадалось ни души. Лишь однажды мы наткнулись на огромного облезлого пса, но ему было не до нас – он с упоением обгладывал ногу истыканного стрелами, мертвого кондотьера. Оскалившись и зарычав, пес, однако, быстро сообразил, что мы не посягаем на его добычу, и позволил нам пройти мимо. Или же он прочел в глазах хищника-кригарийца, что лучше ему, псу, не проверять, кто из них двоих зубастее. Прочел и принял этот безмолвный совет к сведению, дав понять, что некоторые собаки бывают посмышленее людей.

Встреча с псом-людоедом заставила меня поволноваться. Но эта нервотрепка не шла ни в какое сравнение с той, которую мне еще предстояло пережить.

Обернувшись в очередной раз, Баррелий и я обнаружили, что шагах в тридцати позади за нами следуют люди. Узость закоулка вынуждала их идти друг за другом, и потому сосчитать их не представлялось возможности. Но если прикинуть на глаз, то было этих людей не меньше полутора-двух десятков. Их латы были покрыты накидками кондотьеров, и все они держали в руках оружие и щиты.

Откуда они взялись, мы не заметили. Видимо, их отряд свернул на эту дорогу из какого-нибудь проулка. Также непохоже, что кондотьеры нас преследовали, потому что они не приказывали нам остановиться и бросить оружие. Их отряд шел за нами в том же темпе, что и мы – быстрым шагом, – вот только куда, поди угадай…

– Спокойно, парень! Не дергайся, – велел мне Баррелий. – Мы их явно не интересуем. Я и ты не похожи на хойделандеров – скорее, на ищущих своих родственников горожан. Так что если нас спросят, кто мы такие и что тут забыли – так и ответим. Усек?

Не знаю, за кого кондотьеры приняли бы ван Бьера, не будь с ним ребенка, но на горожанина он слабо походил. Как бы то ни было, он не намеревался бежать или прятаться. И правильно делал – это сразу вызвало бы подозрение. А так мы всего-навсего шли с городской стражей одной дорогой. И вообще могли считаться союзниками, ибо воевали с общим врагом.

Куда спешил отряд, выяснилось довольно скоро.

Баррелий и я не могли все время идти одними закоулками, так как зачастую они сворачивали не туда, куда нам было надо. Дабы не сбиться с пути, мы искали новые маршруты, ради чего порой выходили на свет и пересекали улицы.

Трижды нам удалось сделать это, не привлекая к себе внимания. Но на четвертый раз мы угодили в затруднительное положение. Прямо по нашему курсу была маленькая площадь, где, судя по воплям, топоту и звону мечей, кипела нешуточная битва. Ее шум напомнил мне резню во дворце, и я вмиг расхотел бежать в том направлении. Также, как Баррелий, который выругался и замедлил шаг, несмотря на то, что кондотьеры почти наступали нам на пятки.

– Давай-ка лучше уступим им дорогу, – велел монах, после чего оттащил меня за плечо к стене и сам отошел туда же. – Видимо, они спешат на подмогу своим. Вот и пусть бегут себе дальше. А мы…

Наверное, он хотел сказать «а мы поищем другой путь», но не договорил. Потому что внезапно все стало для нас еще хуже, хотя, казалось бы, куда еще-то!

Как выяснилось, закоулок выходил в тыл целого бранна находящихся на площади хойделандеров. А, может, и нескольких браннов – навскидку было не определить. Как нельзя было определить и то, за что они сражаются и с каким успехом. Но так или иначе, а за своим тылом островитяне приглядывали внимательно. И заметили приближающегося оттуда противника еще на подходе.

Едва с площади в закоулок хлынула орущая толпа, кондотьеры сразу выстроились в оборонительный порядок, перегородив щитами проход и ощетинившись копьями. А мы внезапно оказались на пути другой угрозы. Да такой, встреча с которой не обещала нам ничего хорошего. Ибо опьяненные вином, беспределом и кровью браннеры могли пустить под нож кого угодно, не задавая лишних вопросов.

Однако хвала кригарийцу – он не растерялся и принял единственно верное для нас сейчас решение.

– Сидеть! – скомандовал он мне, будто собаке. И когда я притаился за штабелем дров, ван Бьер шагнул на середину закоулка, повернулся лицом к браннерам, выхватил меч и, указывая им на кондотьеров, заорал:

– Сюда, братья! Все сюда! Эти твари здесь! Вперед! Порвем их на куски! За мно-о-ой!..

То, что Баррелий был хорошим лицедеем, я понял давно. Еще тогда, когда этот грубый, безжалостный тип играл в Дорхейвене роль моего почтительного и терпеливого наставника. Сейчас он продемонстрировал еще одну грань своего артистического таланта. Его обращенный к хойделандерам призыв звучал столь пламенно и страстно, что в ответ ему грянул целый хор одобрительных выкриков. Разгоряченным островитянам и в голову не пришло, что этот человек воюет не на их стороне. И когда толпа домчалась до монаха, и он смешался с нею, никто не причинил ему вреда. И меня тоже никто не заметил. Но лишь потому, что я был еще мал, а вот окажись на моем месте взрослый, он за этой поленницей не скрылся бы.

– Бежим, парень! – Крепкая рука ван Бьера вцепилась в мою котомку и рванула вверх. После чего я очутился на ногах еще быстрее, чем если бы вскочил сам, без посторонней помощи. – Держись позади меня и не отставай!

Прячась в укрытии, я проглядел, как Баррелий распрощался со своими кратковременными союзниками. Но теперь все они увлеченно рубились с кондотьерами позади нас, а мы вновь получили возможность добраться до площади…

…Где, однако, по-прежнему шла битва. Увы, она не переместилась полностью в закоулок, а лишь разделилась на два фронта. Разве что теперь толпа хойделандеров у нас на пути поубавилась – какое-никакое, а облегчение…

Глава 20

Это было первое всамделишное сражение, которое я увидел в своей жизни. И то, что его вид был далек от романтически-гравюрного, уже не стало для меня откровением.

Народу на площади сражалось немало – никак не меньше полутора сотен человек с обеих сторон. И насколько же отвратительно выглядела эта их возня! Возможно, наметанный глаз кригарийца и увидел в ней боевой порядок, но я наблюдал лишь прорву забрызганных кровью, вопящих и бранящихся людей. Многие из них, повалив врагов на мостовую, остервенело кромсали, молотили, душили их, выкручивали и ломали им конечности, а то и вовсе впивались им в глотки зубами. И не только в глотки. В нескольких шагах от меня кондотьер ухватил за волосы борющегося с ним островитянина и откусил ему нос. Который тут же выплюнул и, не выпуская патлы орущего от боли врага, взялся колотить его головой о брусчатку.

Все это и близко не напоминало фехтовальные тренировки гвардейцев, которые устраивал во дворе нашего замка полковник Дункель. Трудно сказать, что вообще это напоминало. Я думал, что не бывает страшнее кошмара, чем я пережил во время приснопамятной ночной резни. Ан нет, оказалось, что бывает! И пусть на сей раз кригариец держался в стороне от драки, меня это слабо утешало. Площадь была не слишком большой, и в любой момент нас могли затащить в мясорубку, хотелось нам того или нет.

Лишь немногие кондотьеры держались группами, закрываясь щитами и отражая атаки окруживших их противников. Только там еще можно было увидеть что-то, отдаленно похожее на поле битвы, каким я его доселе представлял. Разве что островитяне не бросались грудью на сомкнутые щиты и торчащие копья противника. Чтобы добраться до него, они использовали багры, которыми то и дело подцепляли какого-нибудь кондотьера и выдергивали его из строя. После чего на него набрасывалась стая озверелых браннеров, и обратно в строй он уже не возвращался.

В целом моя задача была несложной. Опасаясь поскользнуться на залитой кровью брусчатке или запнуться за трупы, кригариец бежал не слишком быстро, и я за ним поспевал. Мы двигались вдоль края площади, обходя ее по той стороне, где было наименее опасно. Ван Бьер пер вперед, не оглядываясь, и потому я тоже больше всего боялся споткнуться и отстать. Ведь он бежал, налегке с одним «эфимцем» в руке да кинжалом на поясе. Мне же приходилось нести копье, два топора и блитц-жезл, весу в котором было не меньше, чем в палице такой же величины.

Впрочем, я не обижался на то, что Баррелий не желал разделить со мной мою ношу. Особенно после того, как мы столкнулись с кондотьером, что, видимо, принял моего спутника за атакующего с фланга браннера.

Кондотьер был хоть и коротышкой, но храбрым малым. Он не только продолжал отстаивать город, но и не побоялся вступить в поединок с крупным противником; монах был выше его на полголовы и заметно массивнее. Своим топором он орудовал мастерски. Налетев на ван Бьера, он заставил того уклоняться от ударов, так как блокировать их коротким мечом оказалось несподручно. И это был первый на моей памяти случай, когда кригарийцу пришлось крутиться волчком перед более низкорослым и худосочным противником.

Я тоже отскочил к стене ближайшего здания, дабы кондотьер не зацепил мимоходом топором и меня. Но удачное начало боя вскоре обернулось для него досадным финалом. Выгадав момент, когда разошедшийся не на шутку враг угодит топором в стену, Баррелий поймал левой рукой его оружие за древко. А правой затем нанес ему коварный удар кулаком в подбородок.

Беря во внимание, что в кулаке ван Бьера был зажат «эфимец», коротышка пропустил не обычный удар, а усиленный. И, выронив топор, рухнул мешком к ногам монаха. Который не стал протыкать его мечом, хотя мог сделать это сразу, как перехватил топор. По меркам кригарийца это выглядело невиданным милосердием, удивившим даже меня. Но, видимо, он дал себе зарок не убивать наших потенциальных союзников без крайней необходимости. Включая тех, кто был готов порубить на кусочки его самого, не спрашивая, за кого он воюет.

Оглянувшись и убедившись, что я в порядке, Баррелий махнул мне рукой, и мы побежали дальше. И вскоре покинули площадь, юркнув в узкий просвет между домами. А он вывел нас в очередной закоулок, который – о, счастье! – шел именно туда, куда нам хотелось…

…А вот встречаться на этом пути с хойделандерами нам, наоборот, не хотелось. Да только разве их волновало наше желание?

Мы уже видели возвышающиеся над крышами стены замка Штейрхоффа, когда из дома прямо по нашему курсу вышли трое островитян. Двое из них несли за ручки большой и явно тяжелый сундук, а третий волочил объемный тюк с тряпьем. А перед дверьми, откуда они нарисовались, их дожидалась тележка, где лежали другие их трофеи.

Несмотря на то, что сюда долетали звуки битвы, эта троица не спешила на подмогу собратьям. Зато наше появление вызвало у нее живейший интерес. Причиной тому был, очевидно, я. Не успев на сей раз спрятаться, я также был замечен островитянами. После чего ван Бьеру стало трудно выдавать себя за одного их них. И все же он продолжал идти вперед, лишь немного замедлив шаг – видимо, не терял надежду, что мы можем разминуться с мародерами тихо и мирно.

Увы, не получилось.

Мы не слышали, о чем они взялись оживленно переговариваться при виде нас. Но один из них все время показывал на меня пальцем – судя по всему, его заинтересовало содержимое моей котомки. Раз уж мы походили на беженцев, значит, у нас могли иметься при себе какие-нибудь ценности. А ведь так оно и было! Помимо жезла Баррелий положил в котомку половину нашего золота. На случай, если придется выкупать нужные ему сведения там, где их будет нельзя выбить силой.

Продолжая тыкать в меня пальцем, хойделандер извлек из ножен меч, и оба его приятеля сделали то же самое. После чего они оставили сундук и тюк возле тележки и направились к нам, улыбаясь до ушей. Однако их улыбки не вызывали ни малейшего доверия. Напротив – обещали нам все что угодно, только не радостную встречу и дружеское общение.

– Копье! – приказал мне Баррелий, не сводя взора с браннеров и расплываясь в ответной, столь же многообещающей улыбке. Кажется, его обрадовало то, что мародеры раскрыли нам свои карты. И теперь, когда все сомнения испарились, он мог с чистой совестью напасть на них первым.

Ван Бьер метнул копье в тот же миг, как только оно оказалось у него в руке. Не знаю, сколько лет он отрабатывал это искусство, но тренировки не прошли для него даром. Копье со зловещим гулом пронеслось по воздуху и вонзилось в грудь хойделандера, что спешил к нам впереди остальных. Мощь броска оказалась таковой, что жертву кригарийца проткнуло насквозь, сшибло с ног, отбросило назад и пригвоздило к ее же тележке.

Собратья несчастного мародера застыли как вкопанные. И, обернувшись, глядели, как он, суча ногами по земле и пуская кровавые пузыри, хватается слабеющими руками за древко копья, пытаясь выдернуть то из себя. Естественно, это ему не удалось. И, естественно, не потому что он плохо старался. Тут хоть расстарайся, но если жизнь утекает из тебя, будто вино из лопнувшего бурдюка, тебе останется лишь посочувствовать.

– Топор! – распорядился ван Бьер, не повышая голоса и не сходя с места.

Оторопь быстро сошла с браннеров, равно, как улыбки с их лиц. И они, разразившись проклятьями, снова устремились к нам, занося на бегу мечи для ударов.

Баррелий взял у меня горский топорик, который тоже пробыл у него в руке совсем недолго. Едва враги сорвались с места, как один из них тут же грохнулся навзничь, выронив оружие. А причина, что его остановила, торчала у него из черепа, вонзившись в тот по самый обух.

Метать топоры наверняка было сложнее, чем копья. Но нас и браннеров разделяли уже считанные шаги, так что и в этот раз кригариец не промахнулся. Описав в воздухе окружность, топорик раскроил хойделандеру голову. После чего его приятель вновь резко остановился, ибо обнаружил, что растерял всех соратников и остался в одиночестве.

– Топор! – Ван Бьер протянул мне руку за последним метательным снарядом. Исполнив приказание, я мысленно попрощался с последним мародером, но он вдруг повернулся к нам спиной и бросился наутек. Да так резво, что когда Баррелий швырнул ему вдогонку топор, тот просвистел мимо, поскольку беглец в этот момент отвильнул вбок, дабы не наткнуться на свою тележку.

Быстрые ноги его и спасли. Когда монах выдернул первый топорик из головы мертвеца, островитянин умчался от нас уже слишком далеко. Но он не просто бежал, спасая свою шкуру – он еще и громко орал, призывая на подмогу собратьев.

И собратья, которых мы отсюда не видели, ответили ему криками, которые мы уже хорошо расслышали!

– Дальше нам ходу нет, – подытожил кригариец, пытаясь разглядеть, что творится впереди. А творилось там, судя по нарастающему шуму, откровенное паскудство. Неизвестно, о чем натрепал приятелям смывшийся от нас браннер, но они воспылали к нам нешуточным гневом. И успокоить их теперь могли, похоже, лишь наши головы. Отделенные от тел и насаженные на копья.

– Сюда! – Баррелий указал на дверь, откуда мародеры только что вынесли сундук и тюк с тряпьем. – Пройдем домами! Будет, правда, громковато, но что поделать, раз иначе никак…

Вот так, благодаря одному-единственному упущенному врагу наше и без того разухабистое путешествие стало еще головокружительней.

Вбежав в дом, ван Бьер сразу же подпер дверь массивной скамьей. А затем провел меня через разгромленные комнаты в другую часть здания и распорядился вылезать в окно, поскольку других выходов здесь не имелось.

Далее мы повторили все то же самое, только в обратной последовательности. Сначала мы влезли в окно дома на противоположной стороне улице, а покинули его через дверь, выходящую в темный переулок. Куда уже доносились вопли беснующихся неподалеку хойделандеров, так что рассиживаться здесь было опасно. И мы продолжили бегство, пробираясь через дома, чтобы реже показываться на открытых пространствах, где нас могли быстро обнаружить.

Если имелась возможность, кригариец не забывал баррикадировать двери, через которые мы проходили. Убегая столь запутанной дорогой, трудно было определить, как далеко мы оторвались от преследователей, и бегут ли они вообще за нами. Но если все-таки бежали, а мы бы остановились, второй раз нам было бы от них уже не оторваться. Вот почему мы все время двигались вперед, нигде не задерживаясь… Или, точнее, вырисовывали по городу зигзаги, приближаясь к нашей цели весьма запутанным путем.

Однажды дом, в который мы вторглись, оказался не пустым. Мы не расслышали, что в нем кто-то есть, потому что прячущаяся там семья – а, может, несколько семей, – старалась вести себя тише воды ниже травы. И оттого мы были обескуражены, когда войдя в одну из комнат, обнаружили в ней два десятка человек обоего пола и всех возрастов, от младенцев до стариков.

– Спокойно! – рявкнул ван Бьер, отбирая нож у кинувшегося на него старика и грубо отпихивая собравшуюся огреть его ухватом женщину. – Спокойно, я сказал! Мы не враги! Сидите здесь, как сидели, а мы пойдем дальше! И заделайте чем-нибудь окна, если не хотите, чтобы к вам нагрянул кто-то еще!

На меня уставилось множество пар испуганных глаз. Под их взорами я ощутил себя вором, коего застали на месте преступления. А то и хуже – грабителем вроде бесчинствующих повсюду островитян. Я стоял в чужом доме с окровавленным копьем в руках и с топором за поясом (второй топор улетел слишком далеко, и мы, спеша удрать из закоулка, не стали его искать), и не знал, что сказать хозяевам в свое оправдание. Да и требовались ли им вообще мои оправдания? Не обезоружь монах тех из них, кто был готов драться, они прикончили бы меня еще на пороге. Прикончили, невзирая на то, что я был ровесником некоторых из их детей и не собирался ни на кого нападать.

– Ну чего застрял? Идем, парень! – поторопил меня Пивной Бочонок. – Не будем докучать этим славным людям. Всего вам доброго, сиры! Леди! Извините за беспокойство. Надеюсь, весь этот бардак скоро закончится…

Увы, но конца у здешнего хаоса не было видно даже близко. Чего нельзя сказать о нашем бегстве. Видимо, учуяв, что мы оторвались-таки от погони, ван Бьер затащил меня в очередной брошенный дом и махнул рукой, дав понять, что на этом баста – тут и остановимся. А затем устало прислонился к стене и изрек:

– Мои поздравления, парень! Хорошо поработал! Без шуток.

– Поработал? – удивился я. – Где и как?

– Мы пробежали с тобой через половину сумасшедшего города, а ты не только до сих пор жив, но даже не обмочил штаны от страха, – пояснил кригариец. – Я тобой доволен – видимо, ты и вправду кое-чему от меня научился.

– Тоже мне работа: бежать за тобой и подавать по приказу оружие! – Я пожал плечами. Хотя, конечно, эта пара добрых слов от скупого на похвалу Баррелия мне польстила.

– Да вот не скажи, – возразил он. – Оруженосец, который в бою всегда под рукой и не теряет доверенное ему оружие, чего-то да стоит. Это, правда, был еще не настоящий бой, а так, разминка. Но ведь и ты был пока не настоящим оруженосцем, а так…

«Ни то, ни се», видимо, хотел сказать он, но таки промолчал.

– И куда дальше? – спросил я, осматриваясь.

– Сначала забаррикадируем двери, чтобы никто не подобрался к нам сзади без шума, – ответил монах, – а потом поднимемся в мансарду и поглядим на замок Штейрхоффа. До него отсюда рукой подать. Вернее – только площадь перейти. Но вот перейдем ли мы ее – большой вопрос. Слышишь грохот? Сдается мне, это алчущие золота хойделандеры ломятся в ворота твоего банкира. И если мы хотим увидеться с сиром Магнусом, придется занимать за ними очередь. Или придумать, как послать сообщение, чтобы оно дошло до него, минуя островитян.

– А вдруг Штейрхофф не захочет с нами встречаться, что тогда? – заволновался я.

– О, думаю, еще как захочет, если он знает, что островитяне тоже явились сюда за твоим богатством. Насколько я знаком с вейсарскими банкирами, сир Магнус предложит тебе откупиться от курсоров Громовержца. Вернее, чтобы ты сделал им пожертвование в размере всего твоего состояния. Так, чтобы это удовлетворило Капитул, и он отстал от тебя и от банка Штейрхоффа.

– А почему сир Магнус сам не откупится от курсоров, отдав им мое золото?

– Потому что этим он напрочь уничтожит свою деловую репутацию. Даже передай он твое золото курсорам втайне, они получат хороший повод шантажировать его при каждом удобном случае. Если они растрезвонят на весь свет о том, что Штейрхофф не держит слово банкира, и предъявят этому доказательства, ему конец. Но если ты – законный наследник, – пожертвуешь отцовское наследство Капитулу – это твое законное право. Тогда сир Магнус с чистой совестью завизирует все документы и выйдет из этой истории совершенно сухим и незапятнанным… И знаешь, что я тебе скажу? Я бы на твоем месте согласился на такое предложение. Потому что эта сделка – единственная, которая даст хоть какую-то гарантию, что курсоры от тебя отстанут, и ты выживешь.

– Почему?

– Оформленное по закону, добровольное именное пожертвование назад не отсудишь, и ты перестанешь быть для Капитула помехой. А, во-вторых, столь богатый дар сделает тебя всемирно знаменитым. Это значит, что твоя внезапная смерть или исчезновение вызовут в народе пересуды. Которые будут Капитулу не нужны. Наоборот, теперь ты понадобишься ему живой и здоровый. Затем чтобы возить тебя по городам и показывать публике, как малолетнего святого. Того, который так истово уверовал в Громовержца, что отказался от семейного богатства, обрел божью благодать и призывает остальных верующих последовать его примеру.

– Но я не хочу быть святым! – возмутился я. – Не хочу обретать никакую благодать! И вообще не хочу больше иметь дел с заклинателями молний!

– Э, да разве пердящую над тобой Большую Небесную Задницу волнуют твои желания, парень! – усмехнулся в усы Баррелий. – Уж коли выпало тебе родиться сыном богатой шишки, будь готов платить за это особую цену. А если тебе совсем невмоготу, что ж – иди и вздернись на ближайшем дереве. А что? Тоже неплохой выход из положения. Когда в детстве мне становилось в монастыре совсем погано, я частенько подумывал об этом. У меня даже веревка была припасена на такой случай.

– И почему же ты не вздернулся?

– Сказать тебе честно?

– Да!

– Попадались среди нас такие, у кого хватило на это духу. А наставники потом заставляли нас вынимать их из петли. В воспитательных целях, разумеется. Вовек не забуду, как же эти висельники пахли! Это только издалека кажется: ага, вот болтается на веревке мертвец, весь такой тихий, печальный и чистенький. А на самом деле, как только он перестает хрипеть и дергаться, тут-то из него и дерьмо вываливается, и моча по ногам течет… Короче говоря, не захотел я, чтобы мои товарищи снимали меня с дерева, морщась от омерзения. И чтобы я отложился у них в памяти вонючим обгаженным трупом, а не тем братом Баррелием, которого они знали. И ту веревку, которую для себя припас, я в конце концов выбросил… Но ты, конечно, сам решай, как быть – в этом вопросе я тебе не советчик. Могу лишь дать бесплатный урок, как завязать правильный узел, если попросишь.

– Спасибо, не надо, – отказался я. – Как-нибудь в другой раз. Когда у меня будет веревка и подходящее настроение. А пока, если ты не против, я побуду твоим оруженосцем, ведь не хочешь же ты сам таскаться с этой проклятой котомкой?…

Глава 21

Из окна мансарды дома, где мы укрылись, открывался неплохой вид на замок Штейрхоффа. И на все то, что творилось вокруг его замка.

Как и ожидалось, доносившийся до нас шум издавала толпа островитян, осаждающая это хранилище несметных капиталов. Именно осаждающая, а не штурмующая, поскольку штурм – или даже штурмы, – потерпели неудачу. Несмотря на то, что уже более полувека – со времен Второй Рунической войны, – никто не пытался разграбить столицу Вейсарии, ее банкиры были готовы к таким потрясениям. И могли противостоять атакам не только полудиких браннеров, но и, пожалуй, армий Эфима и Промонтории. В цитаделях Четырех Семей имелось все, чтобы выдержать долговременную осаду. Также, как, небось, и пути отхода, по которым Семьи могли сбежать из города, если вдруг их припечет чересчур сильно.

Неизвестно, что насчет других банков – по слухам, два из них были уже захвачены, – но банк Штейрхоффов Вирам-из-Канжира с наскоку не взял. Хотя все еще не терял такой надежды. В настоящий момент на подступах к замку царило затишье, но хойделандеры не сидели сложа руки. Разобрав на части несколько окрестных построек, они сооружали из добытых таким способом досок и бревен новые осадные башни. Взамен тех, чьи горелые обломки дымились у замковых стен.

Работа у браннеров кипела вовсю. Несмотря на то, что плотники из них были так себе, конечная цель их усилий – гора вейсарского золота, – продолжала воодушевлять их не только на бой, но и на труд. Созидательный, но отнюдь не мирный.

На что рассчитывали Чернее Ночи и его покровители, натравливая на хозяев Кернфорта головорезов из Хойделанда? Островитяне могли перевернуть вверх дном город, но для штурма столь крутых цитаделей у них была кишка тонковата. Да и нужной техники им недоставало. Неужто они были убеждены, что у них в запасе есть время для долговременной осады? Но на чем основывалась эта уверенность, хотелось бы знать?

– Даже не знаю, хорошо для нас или плохо, что здесь сейчас спокойно, – заметил Баррелий, продолжая украдкой следить за островитянами из окна. – Одно скажу наверняка: до ночи эти твари со своей работой не управятся. А, значит, ближайшей ночью штурма не будет. И это уже хорошо. Как стемнеет, я сделаю вылазку и попробую забросить в замок твое послание Штейрхоффу. Ты уже начал его писать, парень?… Эй, парень, я кого спрашиваю? Оглох, что ли?…

Так как ван Бьер не умел ни читать, ни писать, эта работа целиком ложилась на мои плечи. Загвоздка состояла в том, что у нас не было ни чернил, ни пергамента. Впрочем, последний мне могла заменить береста. Кто-то – видимо, грабители, – растоптали внизу большой туес с мукой, так что бересты у меня было навалом. А вот чернила мне предстояло изготовить самому. Для чего я должен был наскрести в очаге сажи, а потом смешать ее с ламповым маслом. Можно было, конечно, обойтись и водой, но я случайно обнаружил толику масла в черепках разбитого светильника на кухне. А оно, как мне, книгочею, было известно, являлось более удачной основой для чернил, нежели вода.

Был, правда, еще один способ – написать послание сиру Магнусу чьей-нибудь кровью: моей или Баррелия. Но поскольку безболезненная замена чернилам все-таки нашлась, до этой крайности мы доходить уже не стали…

– Эй, парень, я кого спрашиваю? Оглох, что ли?…

Дважды не получив от меня ответа, кригариец обернулся. И сразу понял, почему я молчал. Причиной тому была рука, крепко зажавшая мне рот. И это было не все. Еще одна рука уперла мне в горло лезвие кривого ножа. Уперла не слишком сильно, но оно тоже не прибавило мне разговорчивости. Как раз наоборот – заставило усомниться, а помогут ли мне мычащие звуки, которые я мог сейчас издавать. Я решил, что нет, не помогут. И потому не замычал, а предпочел дождаться, чем все это кончится. Тем паче, что я и так был лишен возможности сопротивляться.

Схватившие меня руки принадлежали смуглой женщине – явно канафирке. Саму ее я не видел. Она подкралась ко мне сзади, когда я смешивал за столиком масло и сажу, и схватила меня. Но я догадался, что это была женщина, разглядев краем глаза державшую кинжал, миниатюрную руку. На это также указывали две маленькие, но мягкие груди, к которым она прижимала меня затылком, и специфический запах, который точно исходил не от мужика.

Ну а когда сия коварная особа подала голос, это полностью подтвердило мои догадки.

– И снова здравствуй, кригариец! – прошипела она на языке орин, прикрываясь мною, словно живым щитом. – Какая приятная встреча! И какая справедливая! А чтобы она стала еще приятнее и справедливее, сейчас я надену на шею этого ребенка «змеиную уздечку» и стану задавать тебе вопросы. И попробуй соври мне хотя бы раз! Сразу увидишь, как этот маленький алхимик забьется в предсмертной судороге!

Однако ван Бьер отреагировал на вторжение злобной канафирки довольно-таки неожиданно. Я был уверен, что он выхватит меч и начнет выкрикивать ей встречные угрозы, но монах даже не дернулся. Выслушав ее, он лишь презрительно фыркнул и, скрестив руки на груди, спокойно заметил:

– А в прошлую нашу встречу ты показалась мне умнее, чернозадая грымза. И зачем, скажи на милость, ты устроила передо мной это кривляние? Неужто решила, что я поверю твоим угрозам? Или это месть за то, что в Дорхейвене я заехал по башке твоему приятелю, а тебя слегка попугал? Вот печаль-то! Зато сегодня ты застала меня врасплох, поэтому я признаю: ты – молодчина, а я – жалкий неудачник. Ну что, довольна? Теперь мы квиты или как?

– Почему ты уверен, что я не пущу кровь твоему сопливому приятелю? – осведомилась канафирка, не ослабляя хватки. Хорошо, что она не зажала мне нос, а то я уже и впрямь начал бы задыхаться.

– Потому что ты знаешь, кто он такой. И раз тебя принесло следом за нами в Кернфорт, значит, у Вездесущих тоже есть к этому парню интерес. Или, вернее, не к нему, а к его наследству. Хочешь сказать, я неправ?

– А если неправ, что тогда?

– Ну тогда давай, перережь ему глотку. Или задуши его «змеиной уздечкой». Или сверни ему шею. Или затрахай его до смерти – я слышал, вы и на такое способны… Короче говоря, убей его, раз он тебе не нужен. Потому что я плевать хотел на твои требования. И не стану отвечать на твои вопросы, если ты решила задавать их в таком тоне!

Если это был блеф, то довольно отчаянный. Руки у канафирки не дрожали, кригарийца она явно не боялась и, как по мне, могла легко привести свою угрозу в исполнение. Правда, это мое умозаключение основывалось лишь на детских эмоциях, а не на богатом жизненном опыте. Которого, в отличие от меня, у Баррелия было хоть отбавляй. Так что, судя по всему, он знал, что делал. Как знал он и канафирку, хотя в прошлый раз они расстались уж точно не полюбовно.

– Но разве мы с тобой можем разговаривать иначе? – спросила она у монаха. – Без заложников и накинутых на шею удавок?

– А почему бы не попробовать? – предложил он. – Как видишь, у меня получается говорить с тобой, не обнажая меч. Попытайся и ты – вдруг тоже удастся? Ты ведь еще в Дорхейвене сказала, что, разыскивая Чернее Ночи, я играю на стороне Вездесущих, как бы ни противно мне было это слышать. И я счел, что ты мне не лжешь. Поэтому сегодня у тебя гораздо больше шансов разговорить меня по-хорошему, нежели по-плохому. Да я и сам не прочь с тобой поболтать, если на то пошло… Итак, что скажешь?

Канафирка примолкла – очевидно, задумалась. И спустя какое-то время отпустила меня, дав понять легким толчком в спину, что я могу идти к кригарийцу. Сама же она отступила поближе к двери – затем чтобы вмиг задать деру, если их с ван Бьером разговор не заладится.

Я обернулся и только теперь рассмотрел нашу незваную гостью.

На вид ей было примерно столько же лет, сколько моей сестре – то есть двадцать с небольшим. Она была худой, но жилистой и гибкой, с обрезанными на уровне шеи, всколоченными волосами. Как она одевалась в повседневной жизни, неведомо, но здесь она носила грубую мужскую одежду и плащ. Последний выглядел столь замызганным, как будто его нарочно перед тем, как надеть, проволокли по мокрой пахоте. Впрочем, ничего странного в этом не было. Канафирка принадлежала к Плеяде Вездесущих – мастеров пускать пыль в глаза. И если бы она, накрывшись своим плащом, присела в темной подворотне, я мог бы пройти в шаге от нее и не заподозрить, что под этой кучей грязи прячется человек.

В детстве мне абсолютно все канафирки казались некрасивыми, и точно также я подумал об этой уроженке запада. Хотя с точки зрения взрослого человека она была, скорее, симпатичной, чем нет. Правда, чтобы оценить это, ее следовало для начала отмыть от грязи, аккуратно подстричь, причесать и принарядить. Чему она наверняка яростно бы сопротивлялась, ибо вряд ли забота о своей внешности входила в список ее любимых занятий.

– Я ее раньше где-то видел! Вот только не помню, где, – признался я Баррелию после того, как обрел свободу. Монах и Вездесущая в этот момент продолжали настороженно глядеть друг на друга. Ни дать ни взять – два распушивших хвосты кота, что не знали, как им разойтись без драки и в то же время не уронив достоинства.

– Разумеется, видел, – согласился кригариец. – Позволь представить тебе, парень, ту самую Канафирскую Бестию, портретами которой были увешаны все рынки Дорхейвена. Канафирская Бестия!.. – Он перевел взгляд на гостью, а рукой указал на меня. – Позволь представить тебе Шона Гилберта. Того, кого еще недавно называли Гилбертом-младшим, но волею трагических обстоятельств он избавился от своей фамильной приставки… Хотя о чем я? Ты же и так знаешь, как зовут этого парня и чем он знаменит.

– Канафирская Бестия? – удивленно переспросил я. Ее лицо отличалось от того портрета, который стражники расклеивали по городу, но в общих чертах сходство наблюдалось. – Правда, что ли?

– Правдивее не бывает, – подтвердил ван Бьер. – Честно сказать – та еще стерва. Прямо-таки пробу ставить негде. Но если у тебя хватит ума не класть ей палец в рот и не надеяться, что она прикроет тебе спину, с Канафирской Бестией можно поладить. Как и со всеми Вездесущими, которые не успели тебе задолжать. Потому что едва они становятся твоими должниками, тут же выясняется, что ты становишься их врагом!

– Не называй меня этим именем! – попросила канафирка, пряча кинжал в ножны. – Оно – мертвое. Канафирской Бестии больше не существует. Ты прикончил ее возле того ручья, вместе с бандой Хайнца Кормильца.

– Что ж, покойся она с миром, – покачал головой Баррелий. – Жаль мерзавку, но, клянусь, так вышло нечаянно – вы первые начали. А вообще это имя подходило тебе куда больше, чем то, которое ты получила при рождении… Как там бишь оно?

– В Плеяде меня называют Псиной, – ответила Вездесущая. Без малейшей тени улыбки или смущения.

– Псина?! О-о-о! – Брови монаха поползи вверх. – Беру свои слова назад – ваши магистры тоже знают толк в правильных именах. А что, отличная западная традиция! Назвал свое имя, и всем сразу ясно, как сильно любили тебя в детстве мама с папой.

– Это имя у меня тоже не навсегда, – уточнила Псина. – Когда я искуплю свою вину перед Плеядой, мне вернут мое настоящее имя. А пока мне запрещено не только произносить его вслух, но даже думать о нем.

– Не спрашиваю, в чем ты провинилась перед магистрами, поскольку не мое это дело, – отмахнулся Баррелий. – Спрошу о другом: как ты нас нашла и чего тебе надо от этого парня?

– Да я вас и не искала, – ответила Вездесущая. – Я пряталась здесь, неподалеку, услыхала снаружи шум, выглянула в окно и заметила, как вы перебегаете улицу. Разумеется, я не могла упустить такую удачу и побежала за вами. Хотя ваше появление не слишком меня удивило. Слухи о том, что сына гранд-канцлера увел из дворца его наставник-кригариец, расползлись по Дорхейвену через пару дней после резни. Никто, однако, понятия не имел, в какую сторону вы отправились. Но Илиандр и прочие, кому бегство Шона встало поперек горла, предполагали, что вы объявитесь в Кернфорте. Как видишь, они не ошиблись. А что до меня, то я нахожусь здесь не из-за мальчишки и не из-за его золота. Хотя по той же причине, что и вы: мне нужно попасть в банк Штейрхоффа и забрать из хранилища гранд-канцлера одну-единственную вещь. Не драгоценную, а интересующую Вездесущих исключительно в научных целях.

– Что за вещь? – спросил кригариец.

– Этого я вам до поры до времени не скажу. Если ее вдруг там не отыщется, то вам и незачем о ней знать, поверьте. А если она все-таки в хранилище, то вам от нее не выгадать никакой пользы. Наоборот, владея ею, вы обратите на себя пристальное внимание Вездесущих, а оно вам нужно? Зато, передав ее Плеяде в дар, вы получите нашу искреннюю благодарность и заверение в вечной дружбе – обещаю! И для Шона это будет самая выгодная сделка из всех возможных, что ты, кригариец, тоже не станешь отрицать.

– Очень интересная и своевременная новость! – оживился ван Бьер. – А то я гляжу в окно, раздумываю над тем, что вижу, и кое-что у меня в голове не связывается. Члены Капитула Громовержца и этот Илиандр – они же богатые люди! Наверное, одни из самых богатых в мире. И намного они станут богаче, если приберут к рукам наследство гранд-канцлера? По их меркам – явно ненамного. Карманная мелочь, не более. Однако ради нее курсоры отваживаются учинить хаос аж в сердце Вейсарии! При том, что в банках Кернфорта наверняка хранят свои богатства сами заклинатели молний. Вот и зачем, скажи на милость, им рубить сук, на котором они сидят, из-за сущего пустяка?

– На хаосе всегда можно хорошо нажиться, если устроитель этого хаоса – ты сам, – рассудила Псина. – Нажиться и заодно разорить конкурентов. Главное, перед этим обезопасить свои капиталы, потом прикарманить себе чужие и все – ты единственный победитель! Вот и весь секрет.

– А, может, дело вовсе не в золоте, а в той вещи, о которой ты заикнулась? – предположил Баррелий. – Может быть, не только ты, но и Илиандр охотитесь за ней? Ты утверждаешь, что это не драгоценность и что для нас она бесполезна. Я готово поверить, что это правда. Но то, что бесполезно для нас, может оказаться бесценным для заклинателей молний и для Вездесущих. И тогда возникает вопрос, зачем Шону отдавать эту вещь тебе, если он может откупиться ею от своего главного врага – Капитула Громовержца?

– Ею Шон от курсоров точно не откупится. Им она нужна еще меньше, чем ему, – усмехнулась Вездесущая. – Повторяю: лишь отдав ее Плеяде, он останется в выигрыше. В очень солидном выигрыше, ведь мы – единственные, кто сможет защитить Шона от Капитула. Не ты, кригариец. И ни один из королей востока. Только мы – единственная сила в Оринлэнде, над которой Капитул не имеет власти.

– А почему я должен отдать вам эту вещь, а не продать? – возмутился я. – У Вездесущих что, нет денег, раз они ходят по миру и выпрашивают бесплатные подарки даже у сирот?

Ван Бьер и Псина повернули головы и посмотрели на меня, как на жужжащего под ухом, докучливого комара.

– А паренек, гляжу, не только алхимик, но и завзятый торгаш. И это в его-то годы! Ишь, как ловко козырную «сиротскую» карту выбросил, на жалость мне хотел надавить, – усмехнулась канафирка. – Впрочем, неудивительно, учитывая, чей он сын. Чую, быть ему в будущем великим купцом. Или трупом со вскрытой глоткой, если он не переживет весь этот бедлам… Да, чуть не забыла: ты ведь задал мне вопрос, Шон! Вот только пусть на него твой наставник отвечает, раз уж он взялся учить тебя жизни.

– Я ему не наставник, а всего лишь попутчик, – уточнил Баррелий. Однако не послал Вездесущую к гномьей матери, а уважил ее просьбу и растолковал мне, в чем я неправ: – Видишь ли, парень, эта красотка с собачьим именем не хочет выкупать у тебя ту хреновину по одной причине: если ты сам не отдашь ей то, что нужно, она у тебя это украдет. Или не она, а ее приятели – неважно. И они это сделают, не сомневайся. Вездесущие, бывало, воровали короны с голов королей прямо средь бела дня и при всем честном народе. А тут всего-навсего надо обокрасть малолетнего сироту! Которому если что и перепадет от его наследства, так ему это даже хранить негде.

– Но… Но это же… Но так же… – замямлил я.

– …Несправедливо, да? – подсказал Пивной Бочонок. – О, еще бы! Если Вездесущим что-то понадобилось, можешь забыть о справедливости. Короче говоря, хочешь, отдай им ту вещицу, хочешь, не отдавай – выбор за тобой. Но раз они положили на нее глаз, они ее в любом случае получат.

– Так ведь нечего пока отдавать, – пробурчал я, потупив голову. Едва мне начинало казаться, что мое мнение имеет какой-то вес, как мне тут же давали понять, что я по-прежнему – никто, и звать меня Никак.

– А вот это ты, парень, верно подметил! Леди Псина может болтать все, что угодно. Но пока мы сидим здесь, а Штейрхофф – за стенами своего замка, вся ее болтовня – пустой звук! – вновь перешел на мою сторону монах. – Впрочем, раз она притащилась сюда раньше нас, значит, у нее в голове наверняка уже созрел план, как добраться до твоего наследства.

– Само собой разумеется! – не стала отрицать «леди». – И этот план у меня не только созрел, но и начал исполняться. И если вы прогуляетесь со мной до соседнего квартала – туда, откуда я вас заметила, – то сами убедитесь, что я нахожусь гораздо ближе к Штейрхоффу, чем вы думаете.

– Тогда зачем я вообще тебе нужен, если ты и без меня можешь заграбастать мое наследство? – огрызнулся я.

– Глупый малыш! – снисходительно улыбнулась мне Псина, разве что по голове при этом не погладила. – Без тебя мне придется быть плохой девочкой и грабить Штейрхоффа, что ему вряд ли понравится. А с тобой я могу получить то, что мне надо, не ссорясь с банкиром и его стражей… Хотя нет, об этом поздно волноваться. Кое с кем я уже поссорилась, и теперь мне хочешь не хочешь придется просить у сира Магнуса прощения…

Глава 22

Идти невесть куда за проводником, не вызывающим доверия, мне не хотелось. Да и Баррелию, судя по его настороженному виду – тоже. Но он все-таки решил последовать за канафиркой в ее логово. И мне не оставалось ничего иного, кроме как составить ему компанию.

Псина облюбовала такой же малоприметный двухэтажный дом, в каком прятались и мы. Только наш стоял на площади у замка Штейрхоффов, а убежище канафирки располагалось дальше – на одной из улочек, что выходили на эту площадь. Что выглядело странно, поскольку наблюдать за нею и за замком отсюда было уже нельзя.

Внутри этого дома также царил разгром, а на полу виднелись широкие кровавые полосы, сходящиеся у подвальной лестницы. По всем признакам, здесь недавно убили нескольких человек, а затем их трупы уволокли в подвал. Где они, очевидно, теперь и валялись.

– Я тут ни при чем, – заявила в свое оправдание Вездесущая, заметив, как мы с ван Бьером разглядываем испачканный кровью пол. – Когда я сюда пришла, это милое семейство было уже полностью вырезано. А я здесь лишь немного прибралась, чтобы не запинаться за мертвецов, вот и все.

Похоже, она говорила правду. Учини она эту резню, ее одежда была бы заляпана кровью, а заниматься стиркой неряха-Псина явно не стала бы. Запекшаяся кровь виднелась у нее на сапогах и только. Но неряшливость ее одежды еще не говорила о том, что она была неаккуратна и как убийца. Напротив, раз уж она состояла в Плеяде, значит, и умела резать глотки, не оставляя на себе компрометирующих улик.

– И чем ты собиралась нас удивить? – спросил кригариец, осмотрев разгромленные комнаты.

– Идем за мной, – ответила Вездесущая. И, подперев входную дверь комодом, направилась к лестнице, ведущей наверх.

Удивить она нас не удивила, но заинтриговала – это да.

В единственной на втором этаже комнате находился человек. И не мертвый, а живой, хотя видок у него был не слишком бодрый. А кто бы на его месте выглядел иначе, если бы его подвесили за руки на веревке к потолочной балке? Да так, что он смог касаться пола лишь носками сапог.

Пленником канафирки оказался тщедушный плешивый мужичонка средних лет. Одежда на нем была поношенной, но сам он точно не являлся ремесленником или иным работягой. Кто-кто, а я мог отличить человека, занимающегося непыльным трудом и живущего на хозяйских харчах, от того, кто зарабатывает свой хлеб от зари до зари в поте лица.

– Это – Кугель! – представила нам мужичонку Псина. – Он – посыльный Штейрхоффа. А в подвале этого дома есть вход в подземный тоннель. По нему Кугель покидал замок и возвращался обратно к хозяину с новостями и письмами от других Семей. Кугелю не повезло: он был недостаточно осторожен и позволил мне себя выследить. Зато ему повезло в другом: его выследила я, а не хойделандеры. Ну а мне нет резона ни убивать его, ни избивать. Наоборот, я из кожи вон лезу, желая доказать ему, что сейчас я – его лучший и единственный друг! Да только вот досада – Кугель наотрез отказывается мне верить! И так сильно рвется задать деру, что мне даже пришлось его связать. Но это – ради его же блага, а вовсе не из-за желания причинить ему боль. Так, Кугель? Я ведь не вру?

– Да пошла ты к гномьей матери, канафирская дрянь! – выругался пленник. Надо заметить, на лице у него и впрямь отсутствовали следы побоев. И дерзил он довольно смело – так, как явно не дерзил бы, задайся Вездесущая целью вышибить из него гонор. – Я тебе двадцать раз сказал и снова повторю: даже не мечтай! Ты войдешь в тоннель только через мой труп!

– Не понимаю, почему ты этого так боишься, – пожала плечами Вездесущая. – Я – всего одна, а тоннель стережет взвод кондотьеров. Они проведут меня к Штейрхоффу, мы с ним обсудим интересующие меня вопросы, а потом я откланяюсь и уйду. И зачем мне переступать через твой труп, если мы можем войти в замок вместе, живые, здоровые и будучи друзьями?

– Если тебе нужен сир Магнус, подойди к воротам замка, доложи о себе привратникам и попроси о встрече, – ответил Кугель. – Что, трудновато это сегодня? Ну извини, больше ничем не могу помочь! А этот тоннель прорыт только для служебных нужд. Он не предназначен для посторонних.

– А для клиентов банка при крайней необходимости он может быть открыт? – спросила Псина.

– Все зависит от важности дела, – ответил посланник после недолгой паузы. – Только ты – не наш клиент. Потому что иначе ты предъявила бы мне доказательство этому, а не ходила вокруг да около.

– Ты прав, – согласилась канафирка. – Но, к счастью для нас обоих, я привела тебе вашего клиента. И не простого, а очень даже важного.

– Важного?! Среди наших вкладчиков нет бандитов с большой дороги! – Кугель уставился на Баррелия и на меня с нескрываемым презрением. Что было вполне объяснимо. Угодив с корабля на бал – то есть сунувшись прямиком с дороги в здешнее пекло, – мы с монахом не успели привести себя в порядок. И потому выглядели сейчас не лучшим образом.

– Да как ты смеешь называть меня бандитом, посыльный! – Верилось с трудом, но это действительно выкрикнул не ван Бьер, а я. – Меня – законного наследника гранд-канцлера Дорхейвена, что доверил вашему банку свои капиталы?! И что я же слышу теперь, придя к сиру Магнусу уладить дела моего покойного отца? Как какой-то слуга прилюдно наносит мне оскорбление?!

Мой безвременно скончавшийся папаша успел преподать мне не так уж много жизненных уроков. Но это была как раз его школа. «Обнаглевших слуг нужно ставить на место немедля! Если они не понимают слов – не увещевай их, а просто бей им в рожу!» – бывало, говаривал он. Но во дворце я никогда ни на кого не орал. И тем паче никого не бил, поскольку наши слуги были вышколены отцом на совесть. И вот теперь неожиданно для себя я, столкнувшись с грубостью, вспомнил о своем высоком происхождении. И выдал Кугелю гневную отповедь, пускай даже это мы были здесь неправы, удерживая его в плену.

Ван Бьер и Псина уставились на меня так, словно я выпрыгнул перед ними из печки. Я подумал, что такую выходку кригариец мне точно не простит. Но он, к моему удивлению, ничуть не рассердился. Напротив, ухмыльнулся и покивал в знак одобрения.

Вездесущая облизнула губы и тоже расплылась в улыбке. Хотя улыбалась она жутковато, и в ином случае я бы засомневался, выражает она этим удовольствие или желает меня искусать.

Почему оба они так благосклонно отнеслись к моим крикам, выяснилось после того, как на них отреагировал Кугель, с которого вмиг слетела вся его спесь.

– Так вы, юный сир, что… и в самом деле Шон Гилберт-младший? – Он часто-часто заморгал и задергался. Так, словно ощутил вину от того, что не может принять более приличествующую слуге позу. – А что вы сразу-то не сказали? Откуда же я мог вас узнать, если вы молчали-то?

– Вот я и говорю тебе об этом сейчас! – Я продолжил изображать возмущение под молчаливое одобрение Баррелия и Псины. – И требую, чтобы ты проводил меня к своему господину! Немедленно!

– Но, юный сир!.. – Посыльный заискивающе улыбнулся. – Не сочтите за бестактность, однако вы же понимаете: кроме ваших слов, которым я, разумеется, верю, вы должны подтвердить вашу личность и другим способом. Не я придумал данные правила. И об этом вас в любом случае попросит сам сир Штейрхофф. Непременно попросит, даже если он знает вас в лицо.

– Понимаю. Такой способ подойдет?

И я, достав из кармана ключ, переданный мне перед смертью Гилбертом-старшим, сунул его под нос Кугелю.

– Это… Это… – Прищурившись, он вгляделся в предъявленное мною доказательство. – Да, это определенно не подделка, а подлинник. Но к нему, как вам известно, должно прилагаться и кое-что еще.

– Я знаю пароль, – заверил я пленника. – Но тебе я его не скажу, даже не мечтай! Эти слова я произнесу лишь в присутствии сира Магнуса. И сейчас ты меня к нему отведешь.

– Справедливо! Весьма справедливо, – закивал Кугель. – Вот только ваши друзья, юный сир… Боюсь, им придется дожидаться вашего возвращения здесь. Даже если я впущу их в тоннель, стража все равно не даст им попасть в замок.

– Исключено! – отрезал я. – Мои кхм… Мои друзья идут со мной! Или хотя бы один из них!

– Мы идем оба, – неожиданно вступился за Псину Баррелий. Причем неожиданно не только для меня, но и для нее, о чем свидетельствовали ее недоуменно вскинутые брови. Почему я был против ее компании, она могла понять. Но то, что кригариец вдруг настоял на ее присутствии, такого она не ожидала.

– Как вам угодно, – не стал спорить посыльный. – Но я вас предупредил, и дальше тоннеля ваши друзья не пройдут.

– Это мы еще поглядим, – заметил ван Бьер. – Если Шон знает секретное слово для входа в банк, я тоже могу сказать сиру Штейрхоффу нечто такое, что ему понравиться, и он пригласит меня к себе на кружечку вина.

И кригариец, вынув меч из ножен, перерубил веревку, на которой Кугель был подвешен к потолку…

Глава 23

Сами мы, конечно, никогда бы не проникли в секретный тоннель Штейрхоффа, даже найди мы тот без посторонней помощи. В подвале, куда Псина стаскала пять мертвых тел (по всей видимости, хозяина, хозяйку, двух их малолетних сыновей и бабушку – горбатую старуху), пол был вымощен огромными каменными плитами. Под одной из них и скрывался тоннельный вход. На что не намекало абсолютно ничего. Его закрывала такая же плита, как и остальные, а сверху они были засыпаны прелой соломой.

Весила плита изрядно, так что мы не смогли бы даже приподнять ее, не то, что сдвинуть с места. Впрочем, прикасаться к ней и не потребовалось. В углу подвального помещения была развешена на деревянных костылях всяческая утварь. Подойдя к ней, Кугель снял с одного костыля рваный лошадиный хомут, затем взялся за сам костыль и вытянул его из стены. И не только его. Вместе с ним из отверстия вытянулась тонкая веревка, за которую посыльный сначала дернул один раз, а потом, спустя некоторое время, взялся делать это раз за разом.

Снаружи в подвал не проникали никакие звуки. И когда до нас вдруг долетели едва слышные – словно доносящиеся из-под земли, – удары колокола, даже я догадался, что они имеют отношение к Кугелю и его веревке. Точнее говоря, колокол и звонил под землей, на другом конце тоннеля. А раскачивающий его звонарь находился с нами в одной комнате.

Звонил он не простым набатом, а по определенной системе: то выдерживал паузы, то начинал бить в колокол часто-часто. И прекратил это лишь тогда, когда нужная плита сначала немного опустилась вниз, а потом заехала под соседнюю, открыв нам лаз размерами три на три шага. А пока мы всматривались в темноту внизу, Кугель вернул на место веревку с костылем и снова повесил на него хомут, припрятав сигнальный механизм до следующего использования.

Вход в тоннель был невелик. Зато сам он оказался довольно просторным и обложенным камнем. Кугель взял стоящий под лестницей масляный светильник и зажег его от факела, что мы принесли с собой. После чего в тоннеле стало заметно светлее, хотя соваться туда мне все равно было боязно. Особенно после того, как плита над нами, вновь придя в движение, улеглась на прежнее место и отрезала нам путь к отступлению.

Того, кто ее двигал, мы не увидели – ее механизмами управляли с противоположного конца тоннеля. Я посмотрел на потолок, но не обнаружил протянутых под ним тросов. Наверное, они были упрятаны в особые каналы за каменной кладкой. Зато я обнаружил кое-что другое: наполняющий тоннель запах. Странный и довольно неприятный.

Это был не обычный для таких мест, запах сырости и плесени. Помимо них здесь воняло еще кое-чем. А именно – зверинцем! В точности такие же ароматы витали под трибунами амфитеатра Дорхейвена. Там, где находились клетки с дикими зверьми, привезенными для убоя на гладиаторской арене; впрочем, от клеток с гладиаторами разило немногим лучше.

– Откуда это так несет? – спросил я, поводив носом по воздуху.

– Закопай меня Гном! – выругался Баррелий. И выхватил меч так резко, что я вздрогнул и попятился. – Мне хорошо знакома эта вонь! Ты куда нас завел, Кугель, а?!

Когда в руке у Вездесущей появилась кривая канафирская сабля, я даже не заметил. Она извлекла клинок из-под плаща еще стремительнее, чем кригариец обнажил свой.

– Успокойтесь, прошу вас! – Наш проводник выскочил вперед и, разведя руки в стороны, преградил нам путь. Странно, зачем он это сделал – ван Бьер и Псина схватились за оружие, намереваясь защищаться, а не атаковать. – Не надо волноваться! Я забыл вас предупредить: в туннеле, мы используем особую систему охраны. Или, правильнее сказать, особых охранников. Сейчас они надежно заперты в своих клетках, но если бы вы сломали плиту и вторглись сюда с недобрыми намерениями, вам пришлось бы несладко.

– Вы используете для охраны громорбов?! – В голосе Баррелия прозвучали одновременно и удивление, и злоба. – Но ведь это… не вполне законно, насколько я в курсе.

Упомянув про громорбов, монах отнюдь не добавил мне храбрости. Напротив, отбил все желание идти дальше, пусть даже Кугель заверял, что у него все под контролем.

В отличие от демонов, иной нечисти, а также мерзейшего Гнома, громорбы принадлежали к тем его прислужникам, чье существование было полностью доказано. Когда стряслась самая ужасная катастрофа нынешнего века, и один из крупнейших городов юга Азурит почти наполовину ушел под землю, из возникших в нем провалов повылезало немало громорбов и других тварей. Тех, которых прежде видели редко, так как они обитали в глубоких пещерах, коими изрезаны недра чуть ли не всей Промонтории. И которые хоть и не выносили дневной свет, все равно изгнали из Азурита и окрестностей всех жителей, устраивая им еженощный террор.

Изловить громорбов живьем было сложно. Днями они отсиживались под землей, а ночами имели перед охотниками-людьми преимущество, превосходно ориентируясь в кромешной тьме. Вдобавок они были человекообразны, разумны и умели пользоваться примитивным оружием вроде камней и дубин. А учитывая, что рост взрослого громорба составлял пять-шесть человеческих шагов, и весил он, как пара верблюдов, можно себе представить, сколь огромными дубинами они размахивали и какой величины камни швыряли.

Для гладиаторских боев пойманных громорбов не использовали. В отличие от рабов-гладиаторов, это был слишком редкий и дорогостоящий товар, чтобы умерщвлять его на арене. Зато в бродячих цирках и зверинцах этих закованных в цепи и посаженых в клетки, безволосых исполинов показывали в полутемных шатрах, и они привлекали к себе толпы зрителей. Года три назад я видел такую тварь на дорхейвенской ярмарке, поэтому уже имел представление, как они выглядят. И все же грядущая встреча сразу с несколькими громорбами наводила на меня страх. Вырвись хотя бы один из них из клетки, он шутя размажет меня и остальных по полу, стенам и потолку, наплевав на то, кто из нас ребенок, а кто – кригариец.

– Идите строго по центру прохода, – предупредил Кугель. – К клеткам не подходите. Помните: у громорбов длинные руки, которыми они в мгновение ока порвут вас напополам.

Да уж мог бы не напоминать! По причине юного возраста я ненавидел следовать правилам, которые диктовали мне взрослые. Только это был явно не тот случай. И потому я шагал по прочерченной через центр коридора, белой полосе с опаской начинающего канатоходца, боящегося совершить даже одно неловкое движение.

Тоннель стерегли четыре громорба. Их камеры представляли собой тесные ниши: две в одной стене коридора и три в другой; одна, видимо, предназначалась для временного заточения в ней чудовища, в чьей камере проводилась уборка. Решетки на нишах были из железных брусьев толщиной с человеческую руку. И хоть этого хватало, чтобы обезопасить людей от монстров, я пришел в еще больший ужас, когда обнаружил, что многие брусья отмечены следами чудовищных ударов и заметно погнуты.

Наше появление тоже вызвало у узников оживленный интерес. Из камер послышались возня и сопение, и когда мы поравнялись с ними, к решеткам уже приникли четыре гигантские уродливые рожи. На мое счастье громорбы прикрывали свои глазищи ладонями и взирали на нас сквозь пальцы, так как их слепил свет факела и фонаря. Поэтому я не видел нацеленных на нас, свирепых взоров. Но все равно старался не поворачивать головы и таращился в спину идущей впереди меня Псины.

А гномье отродье не только разглядывало нас, но еще и взялось между собой разговаривать. Видимо, обсуждало людишек, которые нечасто сюда заглядывали, да еще такими странными компаниями. Язык громорбов состоял из утробных рыкающих звуков, и, похоже, в нем было не шибко много слов. Однако по интонации можно было понять, что узники рады поглазеть на что-то новенькое. И теперь им будет что обсудить в ближайшее время, поскольку с новостями дела здесь обстояли плоховато.

Но кое-что было для них и хорошо – от отсутствия солнечного света они точно не страдали.

Баррелий завершал нашу короткую процессию. И когда он внезапно остановился, я заметил это не сразу. А когда заметил, он успел отстать шагов на десять. И теперь стоял напротив клетки одного из громорбов и…

…Да неужто пытался с ним заговорить?

– Баррелий, что ты делаешь? – удивленно воскликнул я.

– Вы в своем уме, сир?! Не смейте дразнить это чудовище! Немедленно прекратите! – чуть не задохнулся от волнения Кугель, оглянувшись вслед за мной. А вот Вездесущую странный поступок монаха ничуть не удивил. Резким жестом велев мне и проводнику заткнуться, она тоже остановилась и стала молча наблюдать за тем, что вытворял чокнутый кригариец.

Было слышно, что он издает те же звуки, что и громорбы. Правда, рычал он не столь басовито, как они, но, кажется, собеседники его отлично понимали. Кугель зря боялся: они вовсе не подумали, что ван Бьер их дразнит. Заговорив с одним чудовищем… или, вернее, нарычав на него, монах добился, что оно высунуло ручищу из клетки и… нет, не схватило наглеца, а указало ему на камеру по другую сторону коридора. В ответ на это Баррелий пророкотал нечто, похожее на благодарность, а потом повернулся и направился в указанном направлении. Прямо к клетке другого громорба.

Возле этой камеры кригариец простоял намного дольше. Причем стоял он почти вплотную к решетке, что выглядело прямо-таки несусветной бравадой. В действительности же, как я понял, монах выказывал таким образом монстру свое доверие. Или даже уважение – не иначе, громорбы считали этого собрата своим вожаком. С которым ван Бьеру и надо было беседовать, если он хотел, чтобы они начали уважать его в ответ.

– И что это сейчас было? – осведомилась у Баррелия Псина, когда тот, наговорившись с узниками, снова присоединился к нашей компании.

– Да так, потрепался с ребятами о житье-бытье, – как ни в чем не бывало пожал плечами монах. – Поведал им вкратце о том, что творится у них на родине. Разузнал, нет ли у нас общих знакомых. Рассказал, зачем их тут на самом деле держат… Кстати Ур, их вожак, пожаловался, что новый тюремщик недодает им мяса. Проверьте, Кугель – возможно, этот тип, которого громорбы прозвали Вонючкой, и вправду у вас подворовывает.

– Так, значит, сир, вы – кригариец! – осенило посыльного. – Легенды гласят, что из всех живущих на земле людей только кригарийцы понимают гномий язык отродья вроде громорбов, себуров или криджей. И поэтому только кригарийцы знают их слабые места и могут сражаться с ними в одиночку.

– Не буду спорить – ты меня разоблачил! – усмехнулся в усы Пивной Бочонок. – Хотя легенды как всегда по большей части врут. Возможно, с полудохлым криджем я еще в одиночку и справлюсь. Но с себуром и тем паче громорбом – даже не проси. Ни за какие деньги я не выйду один против кого-то из этих тварей.

– Великий Громовержец! – Взволнованный Кугель вскинул руки к потолку. – К нам в гости пожаловал настоящий кригариец! Сколько лет служу сиру Штейрхоффу, но даже не припомню, когда сюда заглядывал кто-то из ваших братьев!

Вездесущая презрительно фыркнула – кажется, чужая слава изрядно ее раздражала.

– Да полноте, – отмахнулся ван Бьер. – Тоже мне, невидаль! Ты еще скажи, что по такому случаю вы закатите в мою честь пирушку!.. Просто устрой мне встречу с твоим хозяином, и я буду тебе за это премного благодарен. И братьям своим при встрече расскажу, что не все в Кернфорте помешаны на золоте – есть там и хорошие, бескорыстные люди. Такие, как Кугель, посыльный сира Магнуса Штейрхоффа.

Как сильно польстило Кугелю обещание прославить его среди кригарийцев, он не ответил. Но сказал, что сделает все возможное, дабы помочь монаху, и на сей раз его слова прозвучали искренне.

– Как ты выучил язык громорбов? Это ведь, небось, очень сложно, – спросил я ван Бьера. Белая «полоса безопасности», по которой мы шагали, закончилась, и здесь уже можно было не опасаться нечисти.

– Выучить гномий язык вовсе несложно, потому что он прост до безобразия, – ответил Баррелий. – Когда-то, в стародавние времена, все эти твари были людьми, которые, прячась от своих врагов, спустились в пещеры. Да так глубоко, что там уже ощущался жар гномьих печей. Отчего кожа беглецов покрылась незаживающими язвами и у них выпали все волосы. Многие из них сумели в конце концов выжить, вот только расплата за эту жизнь была тяжкой. Их дети стали рождаться уродами, которые в свою очередь рождали еще более жутких уродов, и так – на протяжении веков… Зато эти уроды были гораздо более приспособлены жить в темноте и не страдали от глубинного жара.

– Я знаю эту легенду, – заметил я. – Только в ней про гномий язык ничего не говорилось.

– Само собой, что язык уродов со временем тоже менялся, – продолжал ван Бьер. – Но не настолько, чтобы он перестал напоминать человеческий. Так что на самом деле он учится он легко. Куда сложнее найти учителя этого языка, поскольку таковой был лишь среди кригарийцев, да и тот давно умер. Ты же знаешь, что я вырос в Промонтории, в монастыре Альтогорн, что стоял в южных отрогах Ольф. А тамошняя земля вся изрыта гномьими пещерами. Не скажу, что эти твари часто выбирались на поверхность и досаждали нам, но порой ночами мы натыкались на них в горах. И приятного в тех встречах было мало, если ты не владел их языком и не мог похвастаться знакомством с кем-нибудь из вождей громорбов или себуров. Это всегда производило на них впечатление и повышало твои шансы остаться в живых.

– Про знакомства с вождями вы, разумеется, врали, да?

– Вовсе нет. Нельзя научиться языку, лишь вызубрив слова и умея составлять из них фразы. Даже знание такого несложного языка, как этот, надо было оттачивать на практике. Вот нас и заставляли в качестве экзамена спускаться в гномьи пещеры и общаться с их обитателями. И мы спускались – а что еще оставалось? Брали мешок с подарками, чтобы громорбы не разорвали нас сразу же при встрече, и разыскивали их вот также в темноте, при свете факела. Сказать, какого ужаса мы там натерпелись, значит, вообще ничего не сказать. Многие из нас, молодых монахов, вернулись с того экзамена седыми и заиками. Или теми и другими сразу.

– А как вы доказывали, что прошли испытание? Ведь одного вашего возвращения из-под земли было для этого недостаточно. Как учитель узнавал, что вы не просто отсиделись в темноте, а встречались с тварями и говорили с ними?

– Верно мыслишь, парень. Те из нас, кто находил с ними общий язык, просили у них в обмен на мешок подарков человеческую кость – наилучшее доказательство из всех возможных. Крепкие-то кости своих мертвецов они без остатка используют, мастеря из них оружие или укрепляя ими стены пещер. А наши, хрупкие, у них считаются безделицами, которые не жаль пустить на украшения или детские игрушки. Но найти в их пещерах скелет человека все равно нельзя. Эти твари любой находке рады, отчего у них болезненная страсть к собирательству всего и вся. Кроме разве что булыжников.

– А где громорбы брали наши кости?

– Ха! А сам-то как думаешь?

– Вырывали из тех монахов, которые проваливали экзамен на знание гномьего языка?

– В том числе и у них – было дело. Не все мы, к несчастью, возвращались обратно на поверхность. Но помимо нас хватало других идиотов, которые спускались в пещеры Промонтории на поиски легендарных сокровищ Гнома. Вот только все, что они находили внизу – это мучительную гибель во мраке от клыков громорбов, себуров и криджей. А больше там никогда ничего и не было.

– Хватит болтать! – огрызнулась Вездесущая. И указала на появившиеся в свете факела и фонаря массивные ворота. – Мы почти пришли.

– Почему ты хочешь, чтобы она шла с нами в банк? – поинтересовался я у ван Бьера. Я понизил голос, но идущая впереди Псина, конечно, все равно меня слышала. Ну и пусть. Когда я давеча предложил Кугелю взять с собой лишь одного «друга», она отлично поняла, кого я имел в виду.

– А ты хочешь, чтобы я прогнал Вездесущую и оставил ее у тебя за спиной, обманутую и озлобленную? – поинтересовался в ответ кригариец. – Нет уж, парень, пускай лучше Псина находится рядом с нами. Так я хотя бы смогу приглядывать за нею, и ей будет сложно устроить нам гадость. А вот если мы ее обидим, она точно в долгу не останется. И встретит нас на выходе из банка во всеоружии. А какое у нее есть в запасе оружие, нам лучше не проверять. По крайней мере, на собственных шкурах…

Глава 24

Слухи, что дошли до нас на подходе к городу, оказались неточны. Сиру Магнусу было доподлинно известно, что из Четырех Семей пока что погибла всего одна – Кляйны. Чей банк к этому моменту тоже прекратил свое существование, ибо был разграблен подчистую. А Базели и Марготти, как и Штейрхоффы, вовремя заняли оборону и по сию пору успешно ее удерживали.

– Ну здравствуй, Шон Гилберт! Тот, который с недавних пор уже не «младший», а один-единственный. И все-таки ты больше похож не на отца, а на свою мать, с которой я тоже имел честь быть знакомым, – поприветствовал меня сир Магнус после того, как я и мои спутники были доставлены в зал для приема важных клиентов банка Штейрхоффа. Где мы в нашей замызганной одежде ощущали себя, мягко говоря, не в своей тарелке.

Впрочем, одежда, в которой встречал нас хозяин – дородный седобородый старик, – тоже была не парадной. Находясь на осадном положении, все мужчины замка облачились в доспехи и ходили при оружии, а женщины носили скромные платья и прически. Дети же и вовсе не показывались на глаза. Наверное, им было велено сидеть в своих комнатах и не путаться под ногами у взрослых.

Правда, выглядели обитатели замка не подавленными, а вполне спокойными и уверенными в себе. Как выяснилось из обрывков разговоров, подслушанных нами в коридорах, пока нас вели сюда: Штейрхоффы не сомневались, что продержатся до прибытия подмоги. Все атаки хойделандеров были отбиты, причем ценою малой крови. Так что Чернее Ночи при всем старании не возьмет штурмом эти стены за те считанные дни, что ему оставалось бесчинствовать в Кернфорте.

– Прими мои соболезнования по поводу безвременной кончины твоего отца, Шон, – продолжал банкир. – Он был великим человеком, оставившим след в истории, и лично мне будет его очень не хватать. Однако ты уж прости старика, но нынче у меня так много дел, что порой даже присесть некогда. Поэтому мы с тобой почтим память гранд-канцлера, как он того заслуживает, в другой раз. Когда кончится эта вакханалия, и я разгребу накопившийся бардак. А сейчас, если не возражаешь, давай перейдем к цели твоего визита. Кугель доложил мне, что это напрямую связано с разразившимся снаружи хаосом. Что, признаться, для меня новость, и потому я весь внимание.

Мне было нечего скрывать от сира Магнуса. И я поведал ему обо всем без утайки, начиная с того момента, как на наш дворец напали бахоры. Вернее, в рассказе участвовали мы все, включая Псину. А она была сейчас самим воплощением скромности: сидела на краешке кресла, потупив глаза и сложив руки на коленях. И открывала рот лишь тогда, когда Баррелий просил ее подтвердить его слова от лица Вездесущих.

Дабы Псину пропустили вместе с нами, нам с ван Бьером пришлось замолвить за нее словечко. А также заставить ее признаться хозяевам, что она – член Плеяды. Вряд ли ей хотелось идти на такое саморазоблачение. Но Псина понимала, что для нее это – единственная возможность не остаться одной во мраке тоннеля за запертыми воротами. Потому что Вездесущую, которой было что сказать банкиру, он, скорее всего, тоже выслушает. Чего нельзя сказать о безвестной канафирской оборванке, которую и в мирное время не пустили бы на порог вейсарского банка, а нынче подавно.

Пока мы знакомили Штейрхоффа с нашей историей, ключ от моего семейного хранилища лежал перед ним на столе. Но сир Магнус нему даже не притронулся, чем слегка меня озадачил. Я-то полагал, что он тщательно осмотрит эту штуковину, чтобы удостовериться в ее подлинности, но, как оказалось, в его банке были иные правила.

– Возьми свой ключ, Шон, и держи его при себе, пока не настанет пора отпереть нужную дверь, – велел хозяин. – Так уж у нас заведено: если тебе вдруг не удастся открыть хранилище, я не хочу, чтобы ты подумал, будто я подменил ключ. Или что-то с ним сделал, пока он был у меня в руках… А теперь, будь другом, повтори пароль, чтобы я его записал. Мне надо ненадолго отлучиться и сверить его с документами, ведь я же не мог держать его в голове столько лет.

– Бочка переполнена. Сливайте воду, – ответил я. Забытый мною поначалу, вскоре отцовский пароль всплыл у меня в памяти, когда я малость успокоился и привел в порядок мысли. Осталось лишь проверить, не сыграла ли моя память со мной злую шутку. И не придется ли мне снова ее напрягать, если в банковских документах будет написано не это, а нечто иное.

– Благодарю тебя, – кивнул сир Магнус, занося мои слова на пергамент. – А теперь я вынужден ненадолго откланяться, чтобы произвести кое-какие формальности. Вы же пока отдыхайте, пейте, угощайтесь… В общем, ни в чем себе не отказывайте.

И он обвел рукой стол, накрытый слугами во время нашего разговора.

Стол был не слишком богат – явная примета осадного положения. Но после кригарийской дорожной стряпни он показался мне воистину щедрым подарком. Вероятно, я даже обменял бы его на половину отцовского наследства, предложи мне Штейрхофф такую сделку. Но хозяин, к счастью, не стал наживаться на моем голоде и угостил нас совершенно бесплатно.

Вернулся он не один, а в сопровождении двух статных типов средних лет. На них тоже были доспехи и перевязи с мечами, но они походили на вояк не больше, чем сам банкир. Который представил их как своих советников Брехта и Хюбнера. И пояснил, что им тоже будет нелишне послушать, о чем мы здесь говорим.

– Спешу обрадовать тебя, Шон: твой пароль выдержал проверку, – сообщил мне хозяин. – Но прежде чем ты попадешь в хранилище, предлагаю вернуться к нашему разговору. Нужно обсудить кое-какие юридические тонкости, дабы впоследствии у нас не возникло разногласий. Итак, ты просишь меня выступить посредником между тобой и Капитулом Громовержца, который, якобы, стоит за убийством твоего отца и нынешними беспорядками в Кернфорте, так?

– Все верно, сир Магнус, – подтвердил я. – Узнайте, что хотят от меня курсоры, отдайте им это и возьмите с них расписку, что они полностью удовлетворены, и я их больше не интересую.

– Но ни у тебя, ни у твоих друзей нет неопровержимых улик, доказывающих причастность Капитула к этим преступлениям, – заявил Брехт.

Я растерянно заморгал и посмотрел на ван Бьера, поскольку не знал, какие известные нам улики можно считать неопровержимыми, а какие – нет.

– Разумеется, мы не располагаем точными доказательствами, – пришел мне на помощь кригариец. – Было бы чудом, если бы ребенок и странствующий монах наткнулись на улики, когда речь идет о заговоре столь высокого уровня. Но мы выложили перед вами, уважаемые сиры, уйму фактов, чтобы вы убедились: Капитул и впрямь может быть причастен и к той, и к другой резне. Согласен, этого маловато для суда. Но для банкиров, которым часто хватает одних подозрений, чтобы объявить своего клиента нечистоплотным, такие сведения имеют гораздо большую ценность, не так ли?

– Видите ли в чем дело, сир кригариец, – присоединился к беседе Хюбнер. – До сей поры у семьи Штейрхоффов не было конфликтов с заклинателями молний. И нам хочется, чтобы так продолжалось впредь. Но если мы возьмемся за это посредничество, не случится ли так, что мы выставим себя в глазах Капитула союзниками враждебной ему стороны? Ведь его конфликт с гранд-канцлером Дорхейвена доселе нас не касался. Так что и сегодня нам невыгодно рисковать нашим нейтралитетом.

– С чего бы вам стать врагами заклинателей молний? Вам же не придется ни в чем их обвинять. Ни в лоб, ни намеками, – пожал плечами Баррелий. – Ну а насчет нейтралитета – поздно о нем беспокоится. Так уж вышло, что яблоко раздора между Шоном и Капитулом хранится в вашем банке. И теперь вы втянуты в эту историю, хочется вам того или нет… Также, думаю, юный сир Гилберт хочет сказать, что вы получите свой процент за посредничество при любом исходе дела… Верно, Шон?

– Да, конечно, – закивал я. – А как же иначе?

– А какой интерес здесь преследуете лично вы? – осведомился у монаха Штейрхофф. – Кто назначил вас опекуном Шона, правомочным говорить от его имени?

– Вы ошибаетесь: я ему не опекун, – уточнил ван Бьер. – Просто у меня остались невыплаченные обязательства перед его отцом, вот я и приглядываю за парнем по мере сил. А интерес мой вы уже знаете: я хочу добраться до того мерзавца, что командует разорителями Кернфорта, и остановить его. Иной цели у меня нет.

– А какова ваша цель, леди? – обратился банкир к Вездесущей. Она не сообщила ему о подарке, который у меня выпрашивала, потому что сира Магнуса это не касалось. – Шон представил вас, как своего друга, способного пролить свет на хаос, что творится снаружи. И это так – вы действительно снабдили нас любопытной пищей для размышлений. Но что заставило вас прийти сюда вместе с Шоном?

– Гранд-канцлер Гилберт, да обретет он покой в загробном мире, кое-что задолжал Плеяде, – беззастенчиво солгала Псина. – И Шон, будучи человеком чести, пообещал расплатиться с долгами отца, как только получит наследство. С его стороны это был весьма благородный поступок, который Плеяда оценит по достоинству и никогда не забудет…

У меня язык чесался высказать лгунье все, что я думал и о ней, и о Плеяде, но я сдержался. Ладно, пускай брешет. В конце концов, неважно, что она скажет здесь. Важно то, как она поступит, когда я получу на руки мое наследство.

– Но я знаю, о чем вы еще хотели спросить меня, сир Магнус, но не спросили, – продолжала канафирка. – О том, не шантажирую ли я юного сира Гилберта, пытаясь поживиться за счет несчастного сироты. Разумеется, это не так. А даже приди мне в голову подобная идея, я еще не выжила из ума, чтобы вымогать деньги у ребенка, находящегося под защитой кригарийского меча.

Баррелий тоже промолчал, не возразив ей и ничего не добавив к ее словам. Так что отсутствие с нашей стороны возражений должно было стать для хозяев свидетельством того, что Вездесущая говорит правду.

– Что ж, спасибо всем за откровенность, – поблагодарил нас сир Магнус. – А теперь позвольте и мне кое в чем сознаться. Не знаю, насколько трезво вы оцениваете все то, чему стали свидетелями. Но, похоже, что вы искренне в это верите. И потому, даже если вы ошибаетесь, ваши заблуждения вполне простительны. Но есть кое-что, о чем вы не знаете, и что не дает нам сейчас покоя… Объясните им, Брехт, прошу вас.

– Ваше видение ситуации нам понятно, – подхватил Брехт. – Но вы упустили одну деталь. Причем немаловажную. Если курсоры тоже претендуют на это наследство, то почему они не попросили нас, чтобы мы уведомили вас, когда вы сюда доберетесь, что Капитул желает с вами встретиться и обсудить данный вопрос? После того, как Илиандр узнал, что Шон жив и сбежал из города, курсорам следовало бы отправить нам такую депешу. А мы ее не получали. Ни от Илиандра, ни от кого-то еще. Капитул мог бы сделать нас посредником также, как хотите сделать вы. Вот только он нас не использует. Почему? Ведь это самый простой и логичный способ связаться с Шоном, когда он объявится в Кернфорте. Но вместо этого курсоры зачем-то устраивают беспорядки, хотя знают – до нашего хранилища им не добраться.

– Вероятно, в отличие от вас, они уверены в совершенно обратном, – усмехнулся ван Бьер. – Но вы задали правильный вопрос. Хотя и не шибко сложный. Заклинатели молний не стали связываться с вами, потому что задались целью уничтожить не только семью Гилбертов, но и ваш банк. А почему – это вы мне скажите. Какие такие страшные тайны доверил вам отец Шона, что теперь Капитулу проще убить вас всех, чем взять с вас клятву о неразглашении этих тайн?

– Богом клянусь, сир кригариец: я понятия не имею, о чем вы толкуете! – всплеснул руками Штейрхофф. – Я был всего-навсего банкиром сира Гилберта-старшего, но не его доверенным лицом. Он никогда не делился со мной своими секретами!

– Охотно верю, – ответил Пивной Бочонок. – Только убеждать в этом вам надо не меня, а курсоров. Но как вам сделать это теперь, когда они сорвались с цепи – ума не приложу.

– А что, если секреты, которые имеет в виду сир кригариец, все-таки существуют и находятся здесь? – предположил Хюбнер. – Только искать их надо не у сира Магнуса, а в хранилище гранд-канцлера?

Эта простая, казалось бы, мысль поразила всех настолько, что в зале воцарилась тишина. Было слышно лишь сиплое старческое дыхание Штейрхоффа, да раздающиеся снаружи крики, бряцание оружия и топот множества ног. Не иначе, в замке начались военные учения, потому что для очередного штурма было вроде бы рановато – хойделандеры еще не достроили осадную башню.

– Что ж, самое время попросить Шона открыть нам свое хранилище. И показать, есть ли там нечто такое, о чем мы здесь говорим, – подытожил общее раздумье Баррелий.

– Подождите! – Сир Магнус поднял руку, призывая к тишине. – Снаружи что-то происходит! Кажется, опять боевая тревога!..

В дверь громко и требовательно постучали.

– Да-да, войдите! – крикнул банкир, обернувшись.

– Сир! Вы должны это срочно увидеть, сир! – выпалил не вошедший, а ворвавшийся в зал посыльный-кондотьер. – Там, за стеной… Островитяне притащили какую-то огромную магическую штуку!

– Что, и правда магическую?! – удивился Штейрхофф, с кряхтением поднимая свое грузное тело из кресла.

– Похоже на то, сир! – подтвердил кондотьер. – Полковник Черетти сказал, что отродясь не видел ничего подобного. И он даже не догадывается, что это может быть!

– Даже не догадывается?… Ладно, Эрли, беги, доложи полковнику, что я буду на главной башне. И как только они с майором Штоллем расставят бойцов на позиции, пусть поднимутся ко мне!

– Будет исполнено, сир! – откликнулся Эрли. И, развернувшись на каблуках, скрылся с наших глаз.

Брехт и Хюбнер поднялись вслед за хозяином, готовые сопровождать его на вершину башни.

– Разрешите и мне с вами, сир Магнус! Возможно, я смогу разобраться, в чем там дело, – подал голос ван Бьер. Он явно не собирался отсиживаться здесь, когда за стенами замка творилось нечто из ряда вон выходящее.

– Да ради бога! Будьте так любезны! – Штейрхофф махнул рукой, приглашая кригарийца к нему присоединиться. Что тот и сделал, выскочив из-за стола так поспешно, что аж уронил на пол свое кресло.

Насчет нас с Псиной никакого разговора не было. Но меня тоже снедало любопытство, и я, подхватив котомку, припустил за монахом, надеясь, что ни он, ни сир Магнус не будут против моей компании…

А что же наша канафирская подруга? О, она не была бы Вездесущей, если бы позволила нам уйти без нее! И покинула приемную вместе со всеми. Хотя будь на то моя воля, я бы приказал ей держаться от нас подальше, что бы там ни думал насчет нее кригариец…

Глава 25

С главной башни замка открывался отличный вид на город, окутанный вечерними сумерками. Отличный, но, увы, не живописный. В Кернфорте по-прежнему бушевали пожары, и, кажется, их стало заметно больше. Или же в сгущающейся темноте они стали ярче и заметнее, чем при дневном свете. Но так или иначе, а обстановка в городе вряд ли улучшилась. Скорее как раз наоборот.

Единственными обитателями Кернфорта, которых можно было разглядеть на улицах, были хойделандеры. Они продолжали грабить дома, трактиры и торговые лавки. Но сейчас этим занималось лишь самое отребье. То, которое не гнушалось рыться в кучах хлама, надеясь отыскать там еще хоть что-то ценное. А прочие браннеры и вольники, кому претило такое занятие, собрались вокруг банков – там, где можно было сорвать по-настоящему жирный куш. За который, правда, еще предстояло в поте лица побороться.

Или же я ошибался – островитяне собрались не у банков, а лишь у одного банка. Того, что принадлежал семье Штейрхоффов. И где в настоящее время находились я, Баррелий и Псина.

Такая уверенность возникла у меня, едва я посмотрел на площадь и увидел, сколько на ней собралось народу. Когда в последний раз мы глядели на нее из мансарды дома, где нас нашла Вездесущая, здесь было раза в четыре меньше хойделандеров, чем теперь. Или мне померещилось, и это огни факелов создавали такую иллюзию? Хотя вряд ли. Внизу действительно что-то намечалось, и грядущее событие привлекло сюда уйму новых островитян.

Магическая штука, как назвал ее Эрли, представляла собой громоздкое устройство на шести огромных колесах. Большинство его деталей были сооружены из железа и меди, а в задней его части располагался вместительный бак со множеством подсоединенным к нему трубок. Но само устройство и правда не походило ни на что. В том числе на знакомые мне осадные орудия, коим оно, по идее, должно было являться, раз уж его установили напротив главных ворот. А точнее, шагах в двадцати от них – так чтобы до него не долетали сбрасываемые со стен валуны и льющийся оттуда же кипяток.

Лучники и арбалетчики Штейрхоффа уже опробовали новую цель на прочность, но ничего не добились. Стрелы отскакивали от ее металлических поверхностей и застревали в бревенчатых щитах, прикрывающих ее уязвимые места. Стрелки же из этого орудия находились в будке, прицепленной к его задней части. Тоже стрелонепробиваемой, выстроенной из бревен и обшитой железом.

– И что вы на это скажете, сир кригариец? – поинтересовался у своего спутника Штейрхофф. – Доводилось вам сталкиваться с чем-то подобным?

– Нет, сир, не доводилось, – ответил Баррелий. Осмотрев конструкцию, теперь он обозревал площадь, выискивая на ней в свете факелов Вирама-из-Канжира. Пока что взгляд монаха ни на ком не задерживался – видимо, его поиски шли безуспешно. – Для меня эта страхолюдина на колесах тоже в новинку. Но я могу сказать, кто ее построил. Много меди, много трубок, огромный бак… Такую вещь могли склепать только в мастерских Капитула и нигде больше.

– И каково, по-вашему, ее предназначение? Если это таран, то разгонять его надо издалека, а не с такого близкого расстояния.

– Как раз на таран она непохожа, – рассудил ван Бьер. – Простой таран курсоры доверили бы островитянам, а сами отошли бы в сторонку, дабы не лезть на рожон. А здесь, вы только гляньте: все настолько сложно, что заклинатели молний даже не подпустили к своему орудию тупых бандитов.

– И где же вы видите курсоров? – удивился сир Магнус. – Вон в той будке, что ли? Ну не знаю. По мне, там сидят такие же оборванцы, как и те, что столпились на площади.

– Не скажите, сир Магнус, – возразил Пивной Бочонок. – Да, эти люди сняли рясы, прикрыли тонзуры шлемами и не держат на виду блитц-жезлы. Но я легко отличу хойделандера от курсора даже на таком расстоянии, уж поверьте.

– И к чему нам нужно готовиться?

– Буду честен: понятия не имею. Но меня все это сильно тревожит. Даже самому тупому курсору очевидно, что простым тараном ваши ворота не пробить. И вот они прикатывают сюда нечто такое, что, по их мнению, справится с этой задачей. А вдобавок сгоняют на площадь весь островной сброд. Не хотелось бы омрачать раньше времени вам настроение, сир, но, похоже, на сей раз наши враги знают, что делают.

– Они бегут! – воскликнул Хюбнер, указав рукой на загадочную конструкцию. – Смотрите! Они все бросили и отступают!

И правда, сидевшие в будке курсоры – надо полагать, Баррелий не ошибся, и это были они, – выскочили из нее и бросились прочь, толкаясь и обгоняя друг друга. Один из них потерял второпях шлем, но не остановился, чтобы подобрать его, а побежал дальше, сверкая безволосой макушкой. Издали и в сумерках было не определить, что это – тонзура, которую носили все курсоры, или обычная плешь. Хотя, как по мне, больше походило на тонзуру, тем паче, что ван Бьер редко ошибался в своих догадках.

Спешка курсоров была объяснима – со стен замка им вслед полетели стрелы. Которые прикончили бы многих их них, кабы на их спинах не висели широкие деревянные щиты. И те стрелы, что угодили в цель, на самом деле воткнулись в дерево, а не в человеческую плоть. Досталось лишь одному бегущему, заполучившему стрелу в бедро. Но и ему в итоге повезло. Едва он закричал и захромал, как его подхватили под руки соратники. А, подхватив, уволокли за собой, не дав упасть и получить в задницу еще парочку стрел.

– А вы говорили – «знают, что делают»! – хохотнул сир Магнус, уперев руки в боки. – Знают, как же! Смекнули, видать, что наши ворота даже их чудо-орудию не по зубам, вот и… О, господи! Что это?!

Всю надменность со Штейрхоффа как ветром сдуло. Подскочив к парапету, он оперся на него и подался вперед так, что еще немного, и сорвался бы вниз. У Брехта с Хюбнером явно возникло то же опасение. И они подбежали к хозяину, дабы удержать его от рискованных действий. Баррелий, Псина и я были заинтригованы не меньше банкира. И тоже подошли к краю башни, желая получше рассмотреть, что происходило с орудием курсоров.

Не было больше сомнений, что это их орудие, ибо в нем только что пробудилась сила Громовержца. Пробудилась и буквально оживила эту доселе мертвую конструкцию. Между ее начищенными до блеска медными деталями засверкали молнии, а бак задрожал, как будто его содержимое начало кипеть. Хотя, возможно, оно и вправду кипело, вот только пар наружу почему-то нигде не вырывался.

Тем временем тряска усиливалась, и вскоре вся конструкция закачалась и запрыгала – ни дать ни взять рвущийся с цепи, огромный пес, скалящий на нас зубы-молнии! А молний вспыхивало все больше, и сами они становились ярче, длиннее и извилистее. Под баком что-то громыхнуло, оттуда повалил желтый дым, а одно из колес оторвалось и откатилось в сторону. Пара металлических креплений также не выдержала нагрузку и лопнула. После чего несколько медных пластин со звоном взлетели вверх и упали аж на другом краю площади.

– Срочно уводите людей от ворот, сир! – прокричал кригариец Штейрхоффу. – Вы слышите меня? Прикажите увести людей от ворот! Там слишком опасно!

– Что?! Людей? Уводить? – Банкир обернулся и недоуменно посмотрел на ван Бьера. Похоже, демонстрация божественной силы заворожила его, и он утратил чувство реальности. Однако я прекрасно его понимал. Мне самому было трудно отвести глаза от чарующей игры молний, поскольку ничего подобного я в жизни не видел. В том числе на массовых богослужениях Громовержцу, где тоже порой творились поразительные чудеса.

Впрочем, даже послушайся сир Магнус Баррелия, это ничего бы не изменило. Не успел монах повторить свою рекомендацию, как вдруг все до единой молнии на ходящей ходуном конструкции соединились воедино. И эта гигантская молния ударила уже не куда-либо, а вперед – аккурат в ворота.

Вспышка, озарившая площадь и небо над нею, превратила ночь в яркий день и заставила всех закрыть глаза руками. Отчего последовавший за этим взрыв практически никто не увидел. Зато все его отлично расслышали. А заодно ощутили на себе. Разве что до кого-то – например, до нас, – домчались лишь его отголоски, но по кому-то он ударил изо всех сил.

Этими несчастными были кондотьеры, коим не повезло очутиться в момент вспышки рядом с воротами и за ними. Трудно сказать, что нанесло решающий удар по железной плите, перекрывавшей вход в замок: гигантская молния или взрыв орудия, которое ее породило. Теперь это было неважно. А важно было то, что в мгновение ока сир Магнус лишился и своей главной защиты, и изрядной части своего войска.

Чтобы осознать это, банкиру и нам пришлось сначала встать на ноги. Потому что докатившийся до башенной вершины, упругий поток воздуха сбил нас с ног и отбросил назад. И когда мы встали и огляделись, от безопасного островка, что возвели Штейрхоффы в море бурлящего окрест хаоса, осталось лишь жалкие обломки. Да и те грозили вот-вот исчезнуть, сметенные штормовой волной ринувшихся на нас врагов.

Железная плита осталась на месте. Но теперь в ней зияла столь огромная брешь, что по сути от ворот осталось лишь название. Края бреши были оплавлены и раскалены докрасна. А сразу за нею горели деревянные постройки и разбросанные повсюду, человеческие тела. Огонь и взрыв смели всех защитников с прилегающей к воротам стены, а также нанесли увечья и ожоги тем, кто оказался в опасной близости от стихии. Те же, кого она не задела, пребывали в смятении, пытаясь сообразить, что произошло. И, главное – как им быть дальше, потому что их командиры молчали и не отдавали никаких приказов.

– К бою! – прокричал дрожащим голосом Штейрхофф, выхватывая из ножен меч. Поставившие его на ноги Брехт и Хюбнер отскочили в стороны, дабы взбудораженный старик не отсек им случайно носы или уши. – К бою! Держать оборону! Сомкнуть щиты! Стоять насмерть!

Неизвестно, к кому он обращался. Все равно выжившие и оглохшие кондотьеры не слышали внизу его сиплых криков. А у нас мало того, что отсутствовали щиты, так и обороняться было пока не от кого. Поэтому ван Бьер к своему мечу даже не притронулся. Не обращая внимание на приказы сира Магнуса, он подхватил меня за грудки, поставил на ноги и слегка встряхнул. После чего с удовлетворением отметил, что я не падаю и чувствую себя вполне сносно. Я же, открыв рот, смотрел не на него, а на бегущую к замку, толпу островитян. При взгляде на которую даже мне, ребенку, было очевидно, что этот приступ завершится безоговорочной победой штурмующих.

– Все за мной! – продолжал потрясать мечом сир Магнус. – На защиту ворот!

И, призывно махнув нам рукой, первым устремился к лестнице.

У Брехта и Хюбнера не осталось иного выбора, кроме как последовать за хозяином. Я забеспокоился, что кригариец тоже ввяжется в битву, сочтя для себя недостойным уклоняться от нее, но у него имелось на сей счет иное мнение.

– Гиблое дело, – проговорил он, провожая глазами покидающих башню вейсарцев. – Без ворот и с остатками войска Штейрхофф не удержит оборону. Хоть трепыхайся, хоть нет – Вирам-из-Канжира завоевал эту крепость, тут и спорить нечего.

К счастью для меня, сейчас кригариец мыслил как обычный наемник, а не герой народных легенд. А наемники, при всей своей отваге, не ввязываются в бой, не заключив с нанимателем договор. Штейрхофф же в горячке не подумал о том, чтобы предложить монаху деньги. И умчался вместе с советниками вниз, оставив нас двоих на вершине башни.

Кстати, а почему двоих, а не троих?!

– Вот те раз! А где Псина?! – встрепенулся ван Бьер, оглядевшись и обнаружив, что канафирка куда-то запропастилась.

– Только что была рядом! – Я принялся озираться по сторонам, хотя и так видел, что ее здесь нет. – Когда все попадали с ног, она тоже шмякнулась возле меня, а потом… Потом – испарилась!

– Ишь ты, какая шустрая! – покачал головой Баррелий. – Вмиг учуяла, что дело дрянь, и скрылась под шумок, прежде чем другие это поняли… Хотя что еще от нее ожидать? Когда тонет корабль, Вездесущие бегут с него впереди крыс – так уж у них заведено.

– А мы тоже бежим? – с надеждой спросил я. – Или… остаемся?

– Бежим, но не так скоро, – ответил Пивной Бочонок. – Пока вейсарцы не дали хойделандерам прорваться в сам замок, надо добраться до подвалов и открыть твое хранилище. Тем более, что нам это по пути.

– Но там же полным-полно решеток, – напомнил я. – А для них нужны другие ключи, которых у нас нет.

– Те решетки закрыты на вейсарские замки, – напомнил мне в ответ монах. – Всякий уважающий себя кригариец знает, где у них слабое место… О, нет! Ключ! – Он опять встрепенулся. – Ключ еще при тебе?!

– Да, – подтвердил я и похлопал себя по карману, куда сунул эту побрякушку после того, как сир Магнус отказался ее взять.

Карман был пуст!

Я взялся суматошно шарить по остальным карманам. Даже по тем, в которые точно не положил бы ключ. Но и там его не оказалось.

Тогда я нагнулся и стал разглядывать дощатый настил, решив, что выронил ключ из кармана, когда упал. И опять неудача! На полу тоже ничего не было, а провалиться в щели между досок такая крупная вещица не могла.

– Ладно, не суетись, – проворчал ван Бьер. – Догадываюсь, куда запропастилась твоя побрякушка! Зачем еще Псина крутилась возле тебя? Только затем чтобы умыкнуть ключ при первой же возможности. И ей повезло! А вот повезет ли во всем остальном – пока неизвестно. Зато теперь мы знаем, куда она направилась – туда же, куда идем и мы. Так что давай поспешим и поймаем эту суку, пока она не стащила у нас что-нибудь поважнее ключа.

– Ты про ту вещь, которую она у меня выпрашивала?

– Совершенно верно. И закопай меня Гном, если курсоры явились сюда не за нею же, что бы там Псина про них ни говорила!..

Глава 26

В коридорах замка царило смятение. Даже на лицах пробегавших мимо нас, матерых кондотьеров была написана нешуточная тревога. Да и как им было не волноваться? Еще вечером их крепость считалась неприступной, а с приходом ночи ее оборона пала, и вторжение врага в сам банк стало лишь вопросом времени. Которое, судя по шуму близкого сражения, грозило истечь еще до полуночи.

Мы тоже спешили. И потому в суете никто не обращал на нас внимания, пусть даже наши лица были здесь незнакомы. Велел мне бежать первым, сам ван Бьер двигался за мной и покрикивал – притворялся слугой, что сопровождает в убежище ребенка. Где оно находилось, мы не знали, но, видимо, тоже где-то в подвалах. Хотя, по моему мнению, защитникам было пора уводить женщин и детей по подземному ходу. Тому, который привел нас к Штейрхоффу. И который должен был помочь нам унести отсюда ноги.

Я не знал, как мы снова туда проникнем. Да и кригариец, подозреваю, тоже. Но он, в отличие от меня, имел опыт выныривания из подобного дерьма и мог, если что, сориентироваться на месте. Поэтому я не задавал ему лишних вопросов, целиком полагаясь на его силы и смекалку, чем сам покамест не обзавелся.

Мы были в курсе, где искать хранилища. Когда нас вели на встречу с хозяином, мы прошли мимо подземного коридора, где они располагались. Вход в коридор перегораживали несколько рядов массивных решеток, запертых на навесные вейсарские замки. Несмотря на то, что в осажденной цитадели были перекрыты все входы и выходы, хранилище все равно охраняли двое кондотьеров. Причем ключи от решеток наверняка были не у них, а у самого Штейрхоффа или его доверенных людей. Что, впрочем, Баррелия не беспокоило, ведь он, по его словам, знал слабые места этих запорных устройств. А про слабые места стражников и говорить не приходилось. Кригариец не был бы кригарийцем, сомневайся он в том, что сможет одолеть в одиночку двух противников, пусть даже опытных.

Однако преподать мне урок взлома замков и новый урок мордобоя ван Бьеру не довелось. Потому что когда мы добрались до нужных решеток, все они были открыты, а их стражей след простыл.

– Наверное, кондотьеров отозвали на передний край обороны, где теперь каждый боец на счету, – рассудил Пивной Бочонок. – Но решетки открыли явно не они, а Псина. Что ж, надеюсь, хитрозадая тварь еще здесь. И что она на нас набросится, потому что у меня охоты выслушивать ее оправдания.

И Баррелий, обнажив меч, вошел в некогда запретный проход.

На первый взгляд, святая святых банка напоминала обычную тюрьму. Коридор с решетками вывел нас в другой коридор, более длинный и уходящий во мрак. По обе его стороны располагались одинаковые двери, чьи ряды казались в свете факела просто бесконечными. Все они походили на двери тюремных камер, разве что были тщательнее укреплены и в них отсутствовали окошки. Вместо окошек здесь имелись углубления примерно одинаковой величины, но разной формы. Некоторые из них напоминали очертаниями украденный у меня ключ. И я догадался, что это были те самые гнезда, куда вставлялись ключи от хранилищ.

На каждой двери висела табличка с порядковым номером. Видимо, для того, чтобы осложнить задачу ворам, которые могли проникнуть сюда, охотясь за богатством определенного клиента банка. Я понятия не имел, какой номер соответствует фамилии Гилбертов и потому слегка запаниковал. Ведь если Вездесущая снова закроет дверь на ключ, мы можем пройти мимо и уже никогда ее не найти.

– Э, нет! Так она не поступит, – утешил меня ван Бьер, услыхав мои опасения. – Псина тоже стремится удрать отсюда как можно быстрее. Так что она не станет запираться от нас в этом подвале. Если она все еще здесь, то сама выбежит нам навстречу и предложит помириться, чтобы спасаться вместе. Если ее здесь нет, то она нарочно оставила дверь открытой, дабы задержать нас в хранилище и отыграть себе фору… А вот, похоже, и оно! Да, верно – вон та дверь по левую сторону коридора приоткрыта!

Вход в хранилище под номером «тридцать четыре» действительно не был заперт. Конечно, мы могли ошибиться, наткнувшись на свободное и потому открытое помещение, но нам повезло. Во-первых, гнездо на двери в точности соответствовало форме моего ключа. А, во-вторых, когда мы вошли внутрь, то обнаружили там полки, заставленные окованными железом сундуками. Самыми разными: большими и маленькими, старыми и относительно новыми, украшенными затейливой гравировкой и обычными, без изысков.

Увы, на этом наше везение иссякло.

Псины в хранилище не оказалось. А раз так, значит, она нашла то, что ей было нужно, и скрылась до нашего прихода. Нам же достались лишь сундуки. Которые были заперты на врезные замки и не имели ручек для переноски; вернее, когда-то имели, но все ручки были откручены и, видимо, хранились в другом месте.

– И что дальше? – спросил я. – Будем вскрывать сундуки или как?

– Я сказал, что могу разбить лишь вейсарские замки, но не врезные замки, собранные в мастерских Хаммерстада, – ответил ван Бьер. В отличие от меня, он не застыл в растерянности, а взялся сразу же осматривать полки. – Возможно, будь у меня молоток, зубило и уйма времени, я помог бы тебе вскрыть пару-тройку сундуков. Вот только ничего этого у нас нет. Особенно – времени. Впрочем, если хочешь прихватить какой-нибудь ларец – хватай, я не против. Только понесешь ты его сам, уж извини.

То, что это предложение было шуткой, я понял, когда снял с полки один сундучок. Он был величиной с небольшой чурбак и мог бы поместиться в мою котомку. Но едва я взял его в руки, то сразу понял: с ним мне далеко не убежать. Да и близко тоже. И вообще, я буду горд за себя, если пронесу такую тяжесть хотя бы сто шагов. А поскольку чем быстрее я нынче бегал, тем выше были мои шансы выжить, мне не хотелось обременять себя лишним грузом. Даже если этот груз был частью моего наследства и стоил немало.

Не удержав в руках сундучок, я уронил его на пол. Грохот разнесся не только по хранилищу, но и по всему коридору. Однако хаммерстадский замок, как назло, не открылся и не порадовал меня звоном рассыпавшихся по полу монет или драгоценностей.

– Потише, будь добр! – попросил Баррелий, разглядывая пустое место на одной из полок. – То, что хозяева сейчас заняты, не значит, что они не сбегутся на шум и не устроят нам головомойку.

– Ты нашел что-то важное? – полюбопытствовал я, оставляя в покое сундучок и подходя к монаху.

– Думаю, да, – кивнул он. – Тут повсюду пыль, а это место совершенно чистое. Не иначе, с него только что взяли или ларец, или какую-то вещь. Как, в общем-то, я и подозревал.

– Если тот ларец такой же тяжелый, как этот… – Я указал на не побежденный мною сундучок. – Если он такой же тяжелый, Псина с ним далеко не убежит.

– Как знать, парень, – усомнился ван Бьер. – Канафирская Бестия хоть и тощая, но жилистая и выносливая, как лошадь. Но ты прав: самое время проверить, быстро ли она бегает, и кто из нас хитрее: я или она…

Последние слова были сказаны монахом с вызовом, и я посмотрел на него в недоумении. Пока что в нашем турнире с Вездесущей она лидировала во всем: и в скорости бега, и в хитрости. А также – в удачливости, если ей и вправду повезло завладеть призом, за которым она охотилась. Как быстро нам надо бежать, чтобы настичь Псину, Баррелий не уточнил. Но что пробежка выдастся не из легких, я и сам догадался.

Бросив прощальный взор на мое наследство, которое вскоре достанется Капитулу – если только оно не осядет в карманах хойделандеров, – я покинул хранилище вслед за кригарийцем, и мы с ним поспешили обратно. Куда Вездесущая подевала ключ, неизвестно, но ни в двери, ни в комнате я его не нашел. О чем слегка пожалел, ведь это была единственная вещь, оставшаяся у меня в память об отце. К тому же драгоценная, так что потерять ее было вдвойне обидно.

От хранилища до подземелья с громорбами было совсем недалеко. То, что Псина прорвалась туда, стало ясно, когда мы обнаружили тело тамошнего привратника. Оно лежало на пороге комнаты, где находились рычаги управления механизмами. Теми, что сдвигали плиту на выходе из тоннеля, открывали клетки с монстрами, а также сами ворота, отрезающие тоннель от подвалов замка.

– Он жив. Возможно, усыплен каким-то зельем, но дышит, – заключил Баррелий, бегло осмотрев жертву канафирки. Это был обычный слуга, который не смог дать ей отпор, даром что ему выдали меч и нагрудник.

Наверняка Вездесущей хотелось заклинить ворота, дабы никто не проник в подземелье следом за ней. Только железные рычаги и прикрепленные к ним цепи с противовесами оказались слишком массивными, чтобы повредить их голыми руками. Единственное, в чем она нам напакостила – забрала с собой все фонари, которые хранились у привратника. Но поскольку у нас имелся свой факел, все старания Псины нам помешать оказались тщетными.

Открыв вход, ван Бьер, однако, не стал потом закрывать его, хотя мог бы, как Псина, включить механизм и проскочить под плиту до того, как она опустилась. Я не сообразил, почему он поленился отрезать нас от наших вероятных преследователей, но вскоре выяснилось, зачем он это сделал.

Мы опять очутились в том же самом подземелье, и нам опять предстояло пройти в опасной близости от клеток с громорбами. Пусть они и говорили с кригарийцем на одном языке, от этого я не стал их меньше бояться. И когда у нас под ногами снова появилась белая линия, я сей же миг ступил на нее и дал себе зарок не смотреть по сторонам, что бы там ни происходило.

Но я не сдержал данное самому себе слово. Потому что когда мы достигли клеток, случилось такое, чего я точно не ожидал.

Шагавший первым с факелом в руке, ван Бьер внезапно остановился и снова заговорил на языке гномьего отродья. Причем громче и выразительнее, чем в прошлый раз, Это меня озадачило. Вместо того, чтобы гнаться за Вездесущей, кригариец зачем-то тратил время на болтовню с узниками. И что такого полезного они могли ему сообщить? Куда побежала канафирка? Но мы и без них знали, что она рванула к выходу из тоннеля, ведь удирать здесь куда-либо еще было некуда.

Исполнившись решимости, я все-таки поднял глаза… и попятился. Но больше от неожиданности, чем от страха. Ожидая узреть жуткую морду громорба, я и представить себе не мог, что увижу рядом с нею Вездесущую. Которая оказалась там явно не по своей воле, поскольку ее удерживали две просунутые сквозь решетку ручищи.

Они могли бы сделать с ней все, что угодно: разорвать пополам, смять в комок, будто фарш, скрутить в жгут, переломав ей все кости и выжав из нее всю кровь… Но громорб почему-то не убивал сошедшую с белой линии Псину. Он держал ее крепко, не давая пошевелить ни руками, ни ногами, и вместе с тем бережно – так, чтобы она не задохнулась. А его приятели таращились на них из своих клеток, что-то рычали, но ярости тоже не выказывали. Я бы даже сказал, что это их не злило, а весьма забавляло.

А Псина выглядела сейчас не лучше, чем какая-нибудь четвероногая псина, которую изловили и связали живодеры. И которая осознавала, что она свое отбегала. Стиснутая чудовищными пальцами, канафирка тяжко дышала, и лицо ее было перекошено злобой. И все-таки она не орала и не трепыхалась, а благоразумно помалкивала. Или громорбы дали ей понять, чтобы она вела себя смирно, или она сама не желала их злить, но пока что ей удавалось сохранять себе жизнь. И единственный, кто мог ее спасти – это кригариец.

Вот только он не спешил ей на выручку, а, заговорив с монстрами, тоже, кажется, стал насмехаться над их пленницей. По крайней мере, со стороны это выглядело именно так.

Неподалеку от Вездесущей лежал обернутый бараньей шкурой и перетянутый ремнем сверток. Он больше походил не на ларчик, а на небольшой ящик – вроде ящика стола. И был, судя по всему, не слишком тяжелым. Потому что иначе он упал бы прямо возле ног Псины, а не отлетел к противоположной стене коридора.

Впрочем, сейчас мне было не до свертка и его содержимого. Особенно после того, как Баррелий, закончив перерыкиваться с громорбами, повернулся ко мне и наказал:

– Стой здесь! И что бы ни случилось – не бойся и не дергайся. Просто стой на месте и сохраняй спокойствие. Ур и его братья пообещали мне, что не тронут нас, если я дарую им свободу.

– Ты что, хочешь выпустить их из клеток?! – От такой новости я выпучил глаза, и по коже у меня побежали мурашки.

– Хочу, – кивнул кригариец. – Потому что пообещал освободить их, если они мне помогут. Они помогли, как видишь. Так что пришла пора сдержать мое слово.

– А откуда ты знаешь, что они сдержат свое? Разве у этих монстров есть понятие о чести?

– Нет, конечно. Поэтому, чтобы они нас не пришибли, я дал им новое обещание. Сказал, что если они выведут нас из города, то я покажу им, в какой стороне находится их родина. Сами-то пещерные твари не умеют ориентироваться на поверхности в незнакомой местности, а тем более днем. Так что я для них сейчас – единственный шанс не заблудиться в Вейсарских Ольфах и дойти до Промонтории.

И монах, подав громорбам знак, отправился назад, в комнату привратника, чтобы дернуть за нужные рычаги и открыть клетки…

Глава 27

Легко сказать «стой и не дергайся», когда тебя окружают сразу четыре уродливых великана! И хоть выпустивший их из клеток ван Бьер тут же вернулся обратно, я все равно натерпелся такого страху, что удивительно, как при этом не поседел…

Однако, стоп! Не будем забегать вперед. Прежде чем решетки с грохотом поднимутся, и единственная преграда между мною и чудовищами исчезнет, будет нелишне объяснить, что произошло в тоннеле, и почему Псина была все еще жива.

Когда Кугель вел нас в банк, хитрый кригариец остановился поболтать с монстрами не просто так. Пускай он относился к Вездесущей дружелюбно, но все равно не доверял ей. И предполагал, что если она, обманув нас, заиграет по своим правилам, то станет убегать из банка этим же путем. Самым быстрым и удобным из всех. Поэтому Баррелий указал Уру и его собратьям на нашу спутницу и попросил их задержать ее, если она побежит в обратную сторону одна.

Громорбы не могли схватить человека, идущего по белой линии в центре коридора. Но они давно сидели в этой тюрьме и знали способ, как уважить просьбу ван Бьера. Конечно, за подобные шуточки в отношении банковских посыльных их наказывали, но они не могли отказать человеку, который знал их язык и пообещал даровать им свободу. К тому же Псина не походила на слугу Штейрхоффа, и они были избавлены от необходимости вести себя смирно в ее присутствии.

Когда Вездесущая приблизилась к громорбам, один из них, взревев, резко высунул из клетки свои ручищи. И, разумеется, не дотянулся. Зато дотянулся Ур, сидящий по другую сторону прохода. Отскочив в страхе от первого монстра, канафирка сошла с белой линии и угодила прямо в лапы их вожаку. Который помнил, о чем попросил его Баррелий. И не стал сворачивать пленнице шею, придержав ее до возвращения своего освободителя.

Освободитель громорбов не подвел. Выпуская их, он рисковал не меньше меня, даром что человек и монстры понимали друг друга. Но риск того стоил. Потому что настало время нам уносить ноги из Кернфорта, и четыре злобных великана были для этого наилучшими попутчиками.

Я мог догадаться, о чем монах разговаривает с ними по тому, как они себя вели. После решения участи Псины – судя по жестам Ура, он хотел долбануть ее башкой об пол, – ван Бьер уговорил вожака еще немного подержать канафирку у себя. Не ради того, чтобы причинить ей страх и мучения, а сугубо из практических соображений. Несмотря на то, что она была худосочной, Баррелию не хотелось тащить ее на себе. А гнать ее вперед на своих двоих означало дать ей шанс на побег. И хороший шанс, учитывая, как ловко она умела отвлекать внимание и скрываться с глаз. Зато в руках у громорба она оставалась беспомощной, и он мог нести ее с той же легкостью, с какой сам Баррелий носил меч.

Ур недовольно поворчал, потопал ногами и потряс головой, но согласился. Все-таки человек оказал громорбам несоизмеримо большую услугу, чем та, о которой он просил взамен. К тому же он еще не указал им курс на родину, что также было немаловажно для чужаков в чужом мире.

В конце концов Ур указал собратьям в направлении выхода и первым побежал туда вприпрыжку. Псину он держал в двух руках, словно любимую куклу. Остальные монстры тут же припустили за ним следом. От их дружного топота с потолка посыпались каменные крошки. Но раз уж доселе тоннель не обрушился, то наверняка не должен был рухнуть и сейчас. По крайней мере до нашего ухода.

– Хватай сверток, – велел мне Пивной Бочонок. – И не отставай. Чем ближе будем держаться к громорбам, тем меньше неприятностей огребем от хойделандеров.

О том, как бы нам не огрести неприятностей от наших союзников, монах промолчал. Но в любом случае, идти на попятную было поздно. И нам предстоит извлекать выгоду из заваренной нами бучи, чем бы она ни закончилась.

Как я и догадался, сверток Псины весил легче, чем брошенный мной в хранилище, ларчик с драгоценностями. Но и легким он не был. Мне пришлось держать его обеими руками, потому что нести его под мышкой было затруднительно. Что бы ни находилось в ящике, оно было упаковано очень плотно и не болталось, даже когда я нарочно потряс сверток изо всех сил. Жаль, я все еще не мог взглянуть, за чем таким важным охотилась Вездесущая, потому что у нас совершенно не было на это времени.

Выход из тоннеля открыл не кригариец. Это сделала канафирка перед тем, как сунулась в тоннель, не подозревая, что там ей уготована ловушка. И когда четверка исполинов добежала до конца коридора, плита, что перекрывала выход, была уже сдвинута и не мешала им вырваться на волю.

Когда на воле очутились и мы, в доме, где находился вход в тоннель, уже отсутствовала одна стена. Она бы уцелела, если бы наши союзники вышли наружу через двери. Но поскольку громорбы не могли в них даже протиснуться, они проложили себе дорогу самым простейшим для них способом.

Выбравшись на улицу, они топтались на обломках стены, не решаясь двинуться дальше. Вернее, они бы решились, но зачем им было бросаться куда-то наугад, если за ними шел человек, пообещавший указать им правильный курс?

Однако ван Бьер оказался не так-то прост. После недолгого, но шумного препирательства, в ходе которого Псина опять едва не лишилась головы, монах отправил чудовищ не на юг, а к городским воротам. Но не к тем, через которые мы хотели поначалу войти в Кернфорт, и откуда город покидали беженцы, а к другим – тем, что находились севернее.

Это были запасные ворота, которые почти всегда стояли закрытыми. Открывали их лишь во время ярмарок и праздников, при большом скоплении в городе людей. Чего хойделандеры делать, естественно, не стали. Им было удобнее сгонять беженцев в одно место и там их грабить. После чего вся добыча сваливалась в общак, который браннам предстояло затем разделить между собой по справедливости.

Выбор Баррелия был очевиден. Он боялся, что возле первых ворот все еще есть столпотворение. И если бы громорбы ринулись туда, они не разбирались бы, кто встал у них на пути: головорезы Чернее Ночи или мирные граждане. Но ван Бьеру было незачем проливать кровь последних, пусть и не своими руками. Вот он и постарался, чтобы пути беженцев и пути чудовищ не пересеклись.

Я думал, что безумнее той кровавой гонки, которую мы пережили по пути сюда, быть уже не может. И я ошибся. Бег за громорбами по озаренному пожарами, ночному Кернфорту – вот что являлось настоящим безумием. Которое вдобавок учинили не захватчики, а мы.

Впереди нас ревели гиганты, мчащиеся напролом по улицам, загроможденным мертвецами, хламом и баррикадами. А позади нас слышался рев битвы. Это хойделандеры продолжали рваться в замок, уповая на то, что им перепадет доля от тамошних богатств. Но этот шум, в отличие от первого, понемногу затихал. Не потому что затихала битва – просто мы удалялись от площади, где она бушевала. Сама же она становилась все яростнее – по мере того, как островитяне подбирались к сокровищам. В том числе к моим. Так что теперь я мог с ними распрощаться уже окончательно.

Мне было жаль не только утраченного наследства, но и старика Штейрхоффа. Я надеялся, что он выживет и успеет вывести из замка по подземному ходу семью и остатки своего войска. Ну а если нет, что ж тогда… Кригариец предостерегал его, кто стоит за осаждающими замок хойделандерами. А Капитул – тот монстр, что может сожрать даже вейсарского банкира, какие бы силы за ним ни стояли. О чем сиру Магнусу пристало знать лучше, чем кому бы то ни было. Но он подверг слова ван Бьера сомнению, и теперь пожинал плоды своей недоверчивости.

Хотя, конечно, невинных жертв этой трагедии все равно будет жаль…

Громорбы бежали не слишком быстро, зато шумно. Накопленная ими за годы плена ярость вырывалась наружу ревущим потоком. Они крушили на своем пути все, что не успели разрушить или сжечь островитяне, включая балконы, террасы, навесы и другие деревянные пристройки к зданиям. И крушили так самозабвенно, что впереди них летел по улице не утихающий шквал из обломков досок и бревен.

Но особый раж охватывал великанов, когда они натыкались на людей. На кого именно, мы с Баррелием узнавали после – по изувеченным телам, что оставляли за собой наши союзники. По большей части это были хойделандеры, но дважды им под горячую руку попадали и кондотьеры. Всякий раз, когда это случалось, громорбы не отказывали себе в удовольствии задержаться и поохотиться на мечущихся в панике людишек. Ради которых они даже не ленились обрушивать фасады, если жертвы забегали внутрь зданий.

Лишь у Ура не получалось насладиться весельем в полной мере. А все потому что его руки были заняты живой ношей. Ему приходилось оберегать Вездесущую не только от ударов о стены домов, но и от разбушевавшихся собратьев, что могли задеть ее ненароком. Все, что дозволялось Уру, так это лягаться. Чем он и занимался, сшибая балконы и вывески, а также отправляя меткими пинками островитян в окна верхних этажей.

Из нас троих Псина, безусловно, переживала сейчас самые яркие впечатления. Нам-то что – мы бежали за гигантами и больше опасались запнуться за подножный мусор, чем их ярости. Зато канафирка взирала на их бесчинства, так сказать, из первого ряда. И, небось, успела не раз проститься с жизнью, ведь в такой свистопляске Ур мог сжать ручищи чуть сильнее и раздавить ее ненароком.

Меч Баррелия был обнажен, но на его долю врагов не хватало. Островитяне и кондотьеры, что выживали после встречи с громорбами, прятались внутри зданий. Откуда им вряд ли захочется выйти в ближайшее время. Что, впрочем, кригарийца только радовало. Я уже давно понял, что кригарийцы из легенд не имеют ничего общего с Пивным Бочонком. Да, он искал встречи с Вирамом-из-Канжира, но это не значит, что ему нравилось расточать свой гнев на случайных врагов, подворачивающихся ему на пути.

Никто из хойделандеров не желал стеречь запертые ворота, пока другие браннеры и вольники грабили Кернфорт. И они вышли из этого положения простейшим способом – раскурочили лебедку, что поднимала воротную плиту. Да так, что починить ее на месте стало невозможно. А в довершении этого вандализма обломки лебедки были сброшены с воротной арки, где она прежде стояла.

Вот только островитяне не подозревали, кто вскорости подступит к воротам, и что все их старания окажутся напрасны.

Сломать ворота также легко, как до этого громорбы ломали стены домов, они не смогли. Попинав преграду с разбегу и ничего этим не добившись, великаны устроили короткое и шумное совещание. После чего испробовали другой, более рациональный способ, который в итоге сработал.

Прорычав собратьям какие-то указания, Ур заставил их подойти к плите, ухватиться за ее решетчатый каркас и приподнять ее. Собратья заревели, поднатужились и дружными усилиями открыли под воротами просвет. Такой, в который они смогли бы проползти, плюхнувшись на пузо. Но как это сделать, если выпустив плиту из рук, они снова уронят ее?

Смекалистый Ур решил и эту проблему. Пока троица громорбов, фыркая от натуги, брызжа слюной и пуская газы, не давала воротам упасть, он притолкал ногами поддон с камнями – теми, что поднимали на стены при осадах и сбрасывали на головы врагам. Потом сбросил с поддона два ряда камней – чтобы тот вошел в просвет, – и запихал его туда.

Этого оказалось достаточно, чтобы чудовища смогли отпустить плиту и выползти наружу. А за ними выполз и Ур вместе с пленницей.

Нам ползти на животе не было нужды. Баррелий прошел в брешь, лишь нагнув голову, а я и вовсе в полный рост. И когда мы с ним очутились снаружи, громорбы ждали нас, ворча и всем своим видом намекая, что пора бы человеку выполнить данное им обещание.

Ван Бьер издал короткий рык и, поманив союзников рукой, зашагал прочь от городской стены. Громорбы затрясли головами и затопали – они ожидали вовсе не этого. Но монах остался непреклонен и даже не обернулся. Ур, однако, не стал возмущаться и поплелся за ним, подав пример остальным. И все мы отправились дальше, в темноту, которая пугала меня не меньше, чем озаренные пожарами, улицы Кернфорта…

Я смекнул, что мы идем туда, где была спрятана наша тележка. У меня из котомки торчал запасной факел, но приказа зажечь его не поступало – видимо, Баррелий не хотел злить не любящих яркий свет союзников. Поэтому я старался идти точно за кригарийцем, который, надо думать, брел не наугад и глядел себе под ноги. Громорбы пыхтели и топали у меня за спиной. И хоть я малость к ним привык, они по-прежнему вгоняли меня в дрожь, стоило им издать слишком громкий звук или сделать резкое движение.

Остановились мы, впрочем, раньше, чем дошли до тележки.

– Отойди-ка подальше, – велел мне ван Бьер, поворачиваясь лицом к гигантам. – А если начнется буча, беги отсюда так быстро, как только сможешь. Главное, не дай громорбам тебя схватить и не потеряй сверток. За меня не волнуйся. Я вышел живым из пещер под Альтогорном, выкручусь и здесь.

Дважды просить не пришлось. Вцепившись в сверток так, словно от него зависела моя жизнь – что в общем-то было недалеко от истины, – я попятился в темноту. И остановился лишь тогда, когда Баррелий и гиганты стали видны мне едва заметными силуэтами, маячащими во мраке, будто призраки.

О том, что между ними назревает ссора, я понял, когда четыре огромных силуэта окружили один маленький, а рычание громорбов стало громче и злобнее. Монах продолжал что-то им отвечать, но их его ответы явно не устраивали. Что происходило с Псиной, я не видел – кажется, она все еще была в лапах Ура. Возможно, из-за нее ван Бьер и спорил с союзниками, которые грозили вот-вот перестать быть таковыми. А о чем бы еще они спорили? Чтобы показать тварям дорогу, Баррелию надо было лишь вытянуть руку в нужном направлении. Однако он говорил с ними так долго, что мог бы за это время описать им путь аж до самого Канафира.

Буча, о которой предупреждал кригариец, все-таки грянула.

В какой-то момент огромные силуэты задвигались быстрее, а к рычанию опять добавился топот. Такой же, какой громорбы издавали, когда давили ногами в городе людей. Силуэт же монаха и вовсе пропал. Но раз топот не прекращался, значит, ван Бьер был жив и успевал увиливать от великанских ступней.

Мы отошли далековато от города и слышали лишь отголоски идущих там боев. По сравнению с Кернфортом здесь было тихо, и когда эту тишину нарушил устроенный гигантами шум, я растерялся. И застыл столбом, не зная, что мне делать…

…Но потом вспомнил-таки наказ Баррелия и побежал прочь, больше всего на свете боясь услышать настигающую меня, тяжелую поступь…

Глава 28

То, что должно было случиться с ребенком, бегущим в темноте практически вслепую, случилось!

Не успел я отмахать и полсотни шагов, как за что-то споткнулся. И упал, выронив свою ношу на камни. Упал не слишком удачно, ободрав ладони, коленки и лоб. Поэтому сразу же вскочить и продолжить бегство у меня не вышло. Какое-то время я валялся, кряхтя и скуля от боли, но вмиг забыл про нее, когда не обнаружил рядом с собой сверток.

Мне показалось, что он упал слева от меня, но там было пусто. И справа – пусто. И спереди ничего. И сзади тоже. Но как такое могло случится? Ведь я же отчетливо слышал, как сверток стукнулся о камни почти что у меня под ногами!

В панике я взялся ползать туда-сюда на разбитых коленках, обшаривая поцарапанными ладонями землю. И вскоре понял, что совершил новую ошибку: потерял то место, где я упал, и теперь не имею представления, в какой оно стороне. А продолжающийся топот громорбов не давал мне собраться с мыслями и сделать мои поиски хотя бы мало-мальски упорядоченными.

Не знаю, как долго они продолжались. Я уже был готов заплакать от отчаяния, когда вдруг передо мной из темноты нарисовалась огромная уродливая фигура. При виде нее я заорал от страха. Затем попытался вскочить на ноги, снова упал и хотел удрать от великана на четвереньках. Но не удрал. Потому что в этот момент он заговорил со мной нормальным человеческим языком:

– Спокойно, парень! Чего разорался? Это же я! Не узнал, что ли?

Воистину, у страха глаза велики! Ползая по земле, я глядел на ван Бьера снизу вверх, вот он и показался мне впотьмах ростом с громорба. А уродливой его фигуру делала ноша, лежащая у него на плече. Ее можно было принять за свернутый в рулон ковер, если бы не имеющие у нее ноги, обутые в легкие канафирские сапоги. И я отлично знал, кому принадлежат и те, и другие.

– А г-где в-великаны?! – спросил я, заикаясь от страха. В темноте еще слышались топот и рычание, но уже не такие громкие. Кажется, громорбы решили не искать сбежавшего от них вместе с Псиной Баррелия и удалялись прочь.

– Отправились на юг, чтобы успеть к рассвету дойти до ближайших гор, – пояснил кригариец. – А ты почему до сих пор здесь, а не удрал подальше, как тебе было велено?

Я поведал ему о постигшей меня неприятности. Баррелий ответил на это сдержанным ворчанием, потом опустил Вездесущую на землю, достал огниво и зажег факел. Находившаяся в обмороке канафирка тут же пришла в себя и зашлась сдавленным, лающим кашлем.

– Проклятье! – просипела она между его приступами. – Мои ребра… Они сломаны…

– Ты в этом уверена? – спросил чиркающий огниво монах.

– Да, ишачий ты сын! Еще как уверена! – огрызнулась она, продолжая кашлять. А затем безо всякого стеснения задрала одежду и стала ощупывать себе бока и грудь.

Когда загорелся факел, мы тоже увидели на левом боку Псины большой кровоподтек величиной со сковородку. Так что она вовсе не прикидывалась беспомощной, дабы вновь нас одурачить, а действительно заработала серьезную травму.

– Ага, сломаны, – согласился ван Бьер, оценив критическим взором отбитый бок канафирки. – Знакомая история. Помнится, при бегстве из рушащегося Фростагорна я упал с лестницы и тоже сломал пару ребер. Так я потом целых три месяца едва руками шевелил от боли, дышал через раз, а смех и кашель превращались для меня в пытку.

– Да хватит уже корчить из себя святую невинность! – гневно прошипела Вездесущая. – Думаешь, я не догадалась, что ты попросил громорба нарочно сломать мне ребра! А эта драка между вами! Хочешь сказать, что вы ее не разыграли?

– Что за ерунду ты мелешь, чокнутая сука?! – возмутился Баррелий. – Я тебе только что жизнь спас, а ты меня еще в чем-то обвиняешь? Эти громилы собирались свернуть тебе шею! Но благодаря моему заступничеству ты осталась жива и отделалась лишь сломанными ребрами.

– Расскажи свою байку сопляку, может он тебе и поверит. – Она кивком указала на меня. – Да подерись ты взаправду с громорбами, они бы так легко от тебя не отстали. И гнались бы за тобой до самого утра! Но стоило лишь мне потерять сознание, когда их вожак швырнул меня на землю, как вы с ним чудесным образом помирились и разбежались в разные стороны! С чего бы вдруг?

– Ур – не обычный громорб, – пояснил монах. – Он многому научился у людей, сидя в их темнице. Например, практичности. Поэтому он не стал тратить время на глупую погоню за мной, а решил отвести собратьев в горы и укрыться там до следующей ночи… И вообще, зачем мне просить громорба сломать тебе ребра, если я сам могу это сделать? Тем более, что имею на это право. Или мне напомнить, как ты сначала украла у Шона ключ, а затем принадлежащую ему вещь?

– Шон сам пообещал отдать ее мне, – возразила Псина. – Все, что я сделала, это ускорила ход событий, только и всего. И никто при этом не пострадал! Кроме меня, естественно!

И она вновь зашлась в болезненном кашле.

– Эй! Ничего я тебе не обещал! – возмутился я. – Пока я сам не увижу эту вещь, никаких обещаний ты от меня не получишь!

– Верно, не обещал. Я – свидетель, – подтвердил Баррелий. – Брешет наша Псина. Также, как она брехала о том, что эта вещь не нужна Капитулу. И теперь, полагаю, самое время нам на нее взглянуть… – И подняв факел повыше, спросил: – Ну что, ты видишь ее, парень?

С факелом утерянный сверток нашелся почти сразу же. Оказывается, я несколько раз прополз мимо него, просто шарил руками не там, где надо. Осталось надеяться, что в нем не было ничего хрупкого – склянок или глиняной посуды, которые могли разбиться при падении.

Кажется, обошлось. Когда я подобрал сверток, в нем по-прежнему ничего не болталось и не звенело.

Воткнув факел в землю, ван Бьер забрал у меня находку, расстегнул перевязывающие ее ремни, развернул шкуру и достал на свет… книгу в обложке из толстой кожи!

Книга была объемной. Прямо как те церемониальные фолианты, что имелись в храмах Громовержца. Но внешне она на них не походила. На ее потертой обложке и переплете отсутствовало даже примитивное тиснение, не говоря про прочие украшения. На первый взгляд, ей пристало храниться в каком-нибудь амбаре, а не в вейсарском банке. Но, как бы то ни было, у Псины не было возможности подменить содержимое свертка. А, значит, именно эта книга ее и интересовала. Ее, а также магистров Плеяды Вездесущих.

– Что это такое? – спросил Пивной Бочонок, развязывая тесемки на книжной обложке.

– Не видишь, что ли – книга! – фыркнула Псина, уняв очередной приступ кашля. Она по-прежнему лежала на земле, где опустил ее кригариец, не пытаясь подняться и убежать. Да и какой из нее теперь был бегун? Судя по посеревшему лицу, она была на грани обморока. И, видимо, лишь приступы резкой боли при кашле удерживали ее в сознании.

– И что написано в этой книге? – Баррелий пропустил сарказм канафирки мимо ушей.

– Научись читать и сам узнай, бестолочь! – продолжала она ерничать. – А то глядите-ка: гномий язык он выучил, а человеческие буквы – нет!

– А ты что скажешь, парень? – Пролистав несколько страниц, кригариец вернул мне книгу, полагая, что я – грамотей – разберусь в ее содержимом.

Увы, но испещряющие страницы надписи, числа и рисунки мне тоже ни о чем не говорили. Кроме, пожалуй, того факта, что книга была научная, и для знакомства с нею одного умения читать было недостаточно.

– Похоже, здесь везде сплошная алхимия, – предположил я. – А я такую науку не проходил. Хотя картинки знакомые кое-где есть. Вот эта… – Я ткнул пальцем в одну из них. – Вот эта напоминает Живой Колокол, к валу которого присоединены непонятные штуковины, обмотанные веревками. А здесь… – Я открыл другую страницу. – А здесь нарисованы двузубцы, похожие на навершия блитц-посохов. А вот это… Ух ты, смотри! Ничего не напоминает?

Я развернул книгу, чтобы Баррелий тоже смог взглянуть на чертеж. Который был таким сложным, что занимал целую страницу.

– Большая Небесная Задница! Да это же таран-молния! – Пивной Бочонок моментально узнал на рисунке технику, которую мы видели собственными глазами, причем совсем недавно. – А это, видимо, схема, по которой его можно построить. Если, конечно, перевести абракадабру, что тут написана, на нормальный язык. Но это нам такое не под силу, а магистры Плеяды, небось, разберутся, что почем… И теперь ты, стерва… – Он повернулся к Вездесущей. – Теперь ты тоже станешь утверждать, будто Капитулу эта книга даром не нужна?

– Не стану, – сдалась канафирка, поскольку крыть ей отныне было нечем. – Но нам Книга Силы нужна больше. Знания, которые в ней собраны, Капитул использует для собственного обогащения и порабощения людей. А мы обнародовали бы его секреты и заставили их служить на благо людям! Всем на свете, а не только канафирцам. Вооружившись этими знаниями, люди перестанут нуждаться в нахлебниках и тиранах вроде того Илиандра и прочих курсоров.

– Ха! – Ван Бьер сплюнул, кратко и емко выразив то, что он думает о заявлении Вездесущей. – Да ваши магистры – точь-в-точь такие нахлебники и проходимцы, как курсоры. А, возможно, и похуже. Только курсоры дурят народу головы фокусами с молниями, а вы пугаете его магией страха, занимаясь шпионажем, вымогательством и убийствами. Если вы и служите на благо людям, то я знаю, каким именно. Тем, которые входят в высшее созвездие Плеяды. И тем, что платят вам огромные деньги за право считаться вашими друзьями. И что случится, если вы приберете к рукам еще и эту… как там бишь ее… Книгу Силы? Знамо дело, что! Вы тоже научитесь пускать молнии и станете еще могущественнее. А что при этом достанется простому народу Канафира кроме новой дани, которой вы его обложите, заполучив блитц-жезлы?

– Народу достанутся остальные секреты, описанные в этой книге. А их тут еще полным-полно, ведь молнии можно использовать не только как оружие, – ответила Псина. – Шон упомянул Живой Колокол, про который здесь тоже неспроста написано. Не думаете же вы, что он и правда оживает, когда в него вселяется сила Громовержца? Конечно, нет! Этот секрет Капитула Вездесущие разгадали уже давным-давно. Сила всего лишь придает валу, на котором подвешен колокол, магнетические свойства, и тот начинает двигаться. Вернее, он то двигается, то не двигается. Все зависит от того, с какими перерывами наделять его силой, отчего колокол на валу и начинает раскачиваться.

– И что с того? – не понял кригариец. – Что полезного в этом секрете?

– Как что?! – удивилась Вездесущая. – Если молния способна двигать металлические предметы, значит, с ее же помощью можно создать самодвижущуюся повозку! Или пилу, которая станет работать сама, без участия человека. Или мельницу. Или водяной насос. Или… да много что еще можно создать, опираясь на силу молнии! А ведь она умеет не только это! Если она так легко прожгла ворота банка, представляете, какая она горячая! И сколько полезного тепла можно от нее получить? А ее свет? Да, курсоры укротили молнию, но явно не до конца. Но если заставить ее не вспыхивать, а гореть ровным светом, этот фонарь осветит целый город! Или даже страну! Представьте себе маленькие солнца, которые будут сиять над нами ночью, греть нас круглый год и навсегда изгонят из нашего мира тьму!.. И, по-вашему, вы сделаете людей счастливее, вернув Книгу Силы курсорам? Лжецам и лицемерам, которые давно знают эти секреты силы Громовержца, но отказываются осчастливить ими народ?

– По-моему, ты ушиблась не только ребрами, но и головой, и несешь полную околесицу, – заметил ван Бьер. – Или опять врешь в три короба, чтобы втереться ко мне в доверие.

– Глупый кригариец, да ты вообще слышал, о чем я говорила? – покачала головой Псина. – Когда-то огонь тоже считался божественной силой. Но люди его приручили, и боги насчет этого не возражали. Теперь настал черед молний! И чем быстрее мы их укротим, тем быстрее заживем в лучшем мире! Гораздо лучшем, чем этот! В мире без тьмы, где тепла и света хватит абсолютно всем! И Громовержец, готова поспорить, тоже не будет против! Он дарует людям свою силу, чтобы они использовали ее всю, без остатка. Но зачем проводники его силы – курсоры, – скрывают от людей эти знания? Разве после этого их можно вообще так называть? Что это за проводники, которые берут у бога потоки благодати, а до народа через них доходят лишь ее жалкие капли?… Скажи мне, Шон – мальчик, которого Капитул сделал из-за этой книги сиротой, – ну разве я не права?

Завидев, как я внимательно прислушиваюсь к ее словам, канафирка, очевидно, решила, что нашла в моем лице если не друга, то единомышленника.

– Откуда столь ценная курсорская книга оказалась у моего отца? Ведь ее должны были стеречь, как зеницу ока, – задал я ей встречный вопрос. Все, что говорила Псина, звучало красиво и правильно, и я был готов согласиться с каждым ее словом. Вот только я помнил, что слова эти исходили от человека, который уже однажды мне солгал и пытался меня обокрасть. А, значит, я должен был оставаться на стороне кригарийца, которого сладкие речи Вездесущей совершенно не впечатлили.

– О, поверь, Илиандр охранял свою Книгу Силы очень надежно, – подтвердила Псина. – Но настоящий гениальный вор обкрадет все, что угодно: и храм Капитула, и вейсарский банк, если на то пошло. Говорят, одна такая воровская знаменитость промышляла несколько лет назад в Дорхейвене. Еще говорят, что она успела поживиться не только в домах кое-каких известных купцов и членов Торгового совета, но и в святилище Громовержца. И вынесла оттуда вместе с золотом и драгоценностями эту книгу. Которую и предложила втайне гранд-канцлеру Гилберту, поскольку была наслышана о его сложных отношениях с Капитулом.

– И мой отец ее купил? Но зачем? Ведь он тоже поместил ее в банк, а не открыл эти знания народу.

– Само собой, купил. Причем за немалые деньги. И припрятал в самое надежное хранилище Оринлэнда… как он тогда считал. Сиру Гилберту были нужен компромат, которым он мог бы шантажировать Капитул. И приструнивать Илиандра, когда тот начинал плести интриги против Торгового совета. Однако Илиандр оказался хитрее твоего отца и в итоге переиграл всех… Ну или почти всех, ведь книга до сих пор у тебя, а не у него. И сейчас тебе представился выгодный шанс отомстить ему, передав Книгу Силы Вездесущим. А через нас – народам всего мира! И получить взамен нашу благодарность и поддержку, ведь столь щедрый поступок…

– Хватит уже портить воздух своей гнилой канафирской ложью, Псина! – перебил ее Пивной Бочонок. – Теперь все будет по-другому. Книга Силы останется у Шона и он передаст ее Капитулу в обмен на гарантии сохранности своей жизни. А я прослежу, чтобы эти гарантии были достаточно крепкими.

Вездесущей было трудно дышать. Но она, превозмогая боль, ответила монаху негромким, сиплым смехом.

– Да ты кригариец, не только глупый, но еще и наивный. Ну прямо как твой сопливый друг, – заговорила канафирка, когда у нее прошли приступы смеха и кашля. – Воистину, вы – два сапога пара, пусть даже один из вас наполовину стоптан, а другой едва вступил в свою первую кучу дерьма!.. Поймите, вы оба: все, кто держал в руках эту книгу, обречены на смерть! И даже тех, кто не держал, но, по мнению Капитула, мог ее видеть – Штейрхоффа и прочих, – скорее всего, уничтожат. Вместе с их друзьями и родственниками. Сам знаешь, ван Бьер, какими щепетильными бывают курсоры и храмовники, когда дело касается заметания следов и избавления от ненужных свидетелей. Поэтому ничего вам тут не обломится. Вряд ли вы вообще переживете встречу с курсорами, на которую напроситесь со своей книгой.

– А вот это уже не твоя забота, – отрезал Баррелий. – Как-нибудь разберемся с Капитулом без тебя и Вездесущих… Счастливо оставаться, Псина! Давай, ползи в ближайшую нору и залечивай ребра. И постарайся в ближайшие два-три года не попадаться мне на глаза, если не хочешь, чтобы я тоже переломал тебе кости. А если вдруг попадешься – молись, чтобы я был пьян и не помнил об этом своем обещании… Ладно, идем отсюда, парень! И забудь о том, что она здесь наплела. Все это пустяки, обычный треп и пустые угрозы.

И мы, оставив Вездесущей факел, отправились к нашей тележке, которую, как я надеялся, монах мог найти и в темноте…

Глава 29

Прошла неделя с того дня, как мы поселились на мельнице близ вейсарской деревушки Фирбур, прежде чем я смог нормально поговорить с ван Бьером. Раньше это было попросту невозможно. Приведя меня сюда, он сразу же ударился в беспробудный запой и разврат с хозяйкой – толстой вдовой-мельничихой по имени Гверрна. И потому был совершенно не в настроении болтать со мной.

Гверрна, как поведал мне монах по дороге в Фирбур, являлась его старой доброй знакомой. Он знал ее с тех времен, когда воевал под знаменами короля Даррбока, а она таскалась за его войском в качестве маркитантки. Нынче же Гверрна в одиночку заправляла делами на водяной мельнице, доставшейся ей в наследство от умершего мужа. Вплоть до того, что сама таскала мешки с мукой и зерном. И лишь в горячий сезон, когда работы становилось невпроворот, толстуха нанимала себе в деревне пару помощников. И, подозреваю, расплачивалась она с ними не деньгами, беря во внимание ее неуемную страсть к любовным утехам. Под которую, как под обвал, угодил нагрянувший к ней в гости Баррелий.

Кувыркаться на кровати эти двое почему-то отказывались, предпочитая сеновал. Не то любвеобильная вдова испытывала вину перед взирающим на нее с небес, покойным мужем – маловероятно, но как знать, – не то они с кригарийцем вспоминали таким образом молодость, когда у них под рукой… ну и под другими частями тела не было кроватей. Короче говоря, сеновалу в эти дни приходилось несладко. Он трещал и ходил ходуном, того и гляди норовя развалиться, как карточный домик. А мельничихину лошадку Мучку, чье стойло находилось там же, приходилось выгонять на улицу, так как от пьяных любовных игрищ хозяйки бедное животное испуганно металось и ржало.

Зато, когда они с Баррелием, прихватив с собой кувшин вина, уединялись на сеновале, в моем распоряжении оставалась вся мельница и окрестности. Чем я и пользовался, развлекая себя от безделья в меру своей подростковой фантазии.

Когда из Кернфорта мы пошагали на север, я решил, что ван Бьер повел меня в Эфим. Точнее, в Тандерстад, к моей сестре. Это казалось настолько очевидным, что я его ни о чем не спрашивал, а он мне ничего не говорил. Но после того, как мы сошли с наезженных дорог и поднялись в горы, я заподозрил неладное.

– Посидим в одном укромном месте и немного подождем, – ответил ван Бьер на мой вопрос, куда это мы направляемся. – Не будем спешить и метаться из стороны в сторону. И тогда вся эта история скоро закончится.

– Чем закончится?

– Поживем-увидим. – Пивному Бочонку явно не хотелось обсуждать со мной этот вопрос. – Но я постараюсь, чтобы наши головы и дальше оставались на плечах. Хотя, конечно, ничего заранее не обещаю.

Вытягивать из Баррелия ответы, словно клещами, было той еще пыткой. К тому же в последнее время я так набегался и находился по миру, что известие о грядущей передышке понравилось мне куда больше, чем отложенное путешествие на север. Тем более, что отдыхать в Вейсарских Ольфах, с их снеговыми шапками, чистейшим воздухом, прозрачными ручьями, искрящимися радугой водопадами, головокружительными пропастями и нависшими над ними деревеньками было во сто крат приятнее, чем в какой-нибудь «Усталой Секире» среди тамошнего сброда.

Я понятия не имел, как далеко в горы мы забрались и хорошо ли запутали следы. Впрочем, ван Бьер был уверен, что в Фирбуре мы находимся в полной безопасности. И ударился в пьянство и блуд, не успели мы даже отдохнуть и помыться с дороги. Чему в немалой степени потакала сама Гверрна, набросившаяся на старого приятеля так, будто все эти годы только и ждала, когда он заявится к ней на порог.

Гверрна была радушной хозяйкой. Но она мне сразу не понравилась из-за своей мерзкой привычки щипать меня за мягкие места при каждом удобном случае. И еще из-за своего противного смеха. Он живо напомнил мне хохот шлюх на отцовских гулянках, а это было далеко не лучшее воспоминание моего детства.

На мое счастье, почти все время Гверрна проводила с ван Бьером, коему в основном и доставались ее щипки и хохот. Я же присоединялся к ним лишь когда они, пьяные, довольные и запорошенные сеном, возвращались в дом перекусить. А спустя пару дней, когда я понял, что мне не запрещено искать на кухне еду самому, у меня отпала всякая нужда встречаться с этими «голубками». Чему я был только рад, ибо к вечеру они уже лыка не вязали и вели себя отвратительнее некуда.

Детей у Гверрны не было – сказалась, видимо, бурная походная молодость. Так что все это время я общался лишь с самим собой. Ну и еще с грустноглазой Мучкой, которую мне доверили пасти и загонять по вечерам в стойло. Тогда, когда любовники или покидали сеновал, или засыпали прямо там и больше не пугали бедную кобылку своими криками.

Книг, что могли бы скрасить мой досуг, здесь было подавно не сыскать. Читать же мудреную Книгу Силы было немногим интереснее, чем таращиться на обшарпанную стену сеновала. Разве что картинки в ней еще представляли для меня какой-то интерес. Но и он угас после того, как я изучил каждую из них по многу раз.

Единственное, с чем мне не наскучило возиться, так это с кригарийским оружием. Завидев однажды, как я, разложив во дворе весь его арсенал, тщательно его изучаю, Баррелий шаткой походкой вышел из сеновала и, кажется, хотел меня отругать. Однако передумал и, махнув рукой, вернулся на сеновал, дав понять, что не имеет ничего против моего занятия. А я, приглядывая за Мучкой, успел вдоволь наиграться с его мечами, порубив ими немало кустов и еловых веток.

Лишь лук да арбалет оказались мне не по силам. Что неудивительно – со стрелковым оружием дворцовых гвардейцев я тоже не мог совладать. А те луки и арбалеты, из которых отец учил меня стрелять, были слабенькими – такими, что натянуть на них тетиву мог даже ребенок.

В первое же утро, когда упившиеся вечером вдрызг любовники еще храпели, я вышел к мельничной плотине и, стиснув зубы, вылил на себя два ведра воды. И потом делал так ежедневно, чувствуя себя при этом настоящим героем. А еще – опять же без напоминания, – снова начал носить с собой везде палаш, который монах мне однажды вручил. Зачем? Ну, должен ведь был кто-то из нас двоих оставаться начеку, раз кригариец решил наплевать на осторожность и ударился во все тяжкие.

Баррелий, надо заметить, тоже купался в пруду, каким бы разбитым и больным он себя ни чувствовал. Возможно, он пил бы меньше, найдись для него у вдовы какая-нибудь работенка. Но, на счастье обоих, жатва на каменистых вейсарских полях еще не началась и до мукомольной страды было далеко. Вот Гверрна, подобно ван Бьеру, и позволила себе небольшой отдых.

Конечно, я не мог прожить целую неделю, ведя беседы с одной только лошадью. Когда Баррелий был не слишком пьян и возле него не крутилась хозяйка, я пытался говорить с ним. Задавал вопросы о том, что нас ждет в ближайшем будущем. Вот только собеседник из кригарийца в эти короткие затишья все равно был никакой.

– Почему ты не боишься, что нас здесь найдут? – спрашивал я его, сидящего на пороге, дышащего перегаром и меланхолично взирающего на реку. – Мы же всего в трех днях пути от Кернфорта! А ты не только валяешься пьяным, но еще и рискуешь жизнью Гверрны. Вряд ли наши враги ее пощадят, если до нас доберутся.

– Не если, а когда, – поправил меня ван Бьер усталым голосом. – Когда они сюда придут, ты хотел сказать, парень. Или спросить? Что ж, полагаю, это случится довольно скоро. Но не завтра. И не послезавтра. И не после-после… Ик! Закопай меня Гном! Эти твари, конечно, своего не упустят. Но они не такие быстрые, какими ты их считаешь.

– Кто – «они»? Курсоры? Вездесущие? Кого именно ты ждешь?

– И почему это вдруг я валяюсь пьяным? Ты что, ослеп – я не валяюсь, а сижу и наблюдаю за округой… – Он пропустил мой последний вопрос мимо ушей, поскольку начал клевать носом. – Делаю твою работу, между прочим! А затем пойду и еще выпью. Почему нет? Если это последняя выпивка в моей жизни, я должен погулять на славу! И никаких возражений! Эх, налей мне чарку полную, красавица Мари! А после юбку длинную повыше задери! Ну а под юбкой у Мари… Под юбкой у Мари… Хр-р-р!..

И Баррелий, уронив голову на грудь, захрапел прямо на пороге приютившего нас, гостеприимного дома…

Так прошло семь дней. И когда я подумал, что мне предстоит еще одну неделю пасти Мучку и страдать от скуки, рубя окрестные кусты, неожиданно все изменилось.

Наутро восьмого дня, когда хозяйка и кригариец продрали глаза и сели завтракать, на мельницу наведался еще один гость. Им оказался кузен Гверрны, пекарь Майс. Он жил в Фирбуре, куда вчера вечером дошли последние новости из столицы.

Эти новости Майс и привез на мельницу, поскольку желал, чтобы кузина тоже поскорее их узнала. Опухший с похмелья, как и хозяйка, ее приятель ничуть не удивил раннего гостя. Видимо, застать тут подобных проходимцев было в порядке вещей.

Новости откровенно не утешали.

Как и ожидалось, прискакавшая из Балифорта кавалерия навела в Кернфорте порядок. И изгнала тех хойделандеров, у кого не хватило ума сбежать самим накануне ее появления. К несчастью, подмога все-таки запоздала. Лишь один банк продержался до ее прибытия – семьи Марготти. А замок Базелей, также, как замки Кляйнов и Штейрхоффов, был взят штурмом и разграблен спустя сутки после нашего бегства из города.

В чьи карманы перетекла большая часть награбленного золота – островитян или прячущихся за их спинами курсоров, – в новостях, естественно, не говорилось. Что, впрочем, сейчас было неважно. Гораздо важнее было то, кто стал главной жертвой этого крупнейшего ограбления за всю историю Оринлэнда.

Почти вся эфимская знать, включая самого тетрарха Вальтара Третьего, хранила свои капиталы в банках Кляйнов и Базелей. Тогда как король Промонтории Григориус Солнечный и его окружение пользовались услугами банка Марготти и не понесли никаких убытков. Более того, отныне Промонтория еще больше укрепила в Оринлэнде свои позиции, грозя нарушить существующий паритет, обойти Эфим на политической арене и начать диктовать ему свои условия.

Было ли так задумано изначально или нет, но Вальтар Третий не счел такое положение дел случайным совпадением. Угроза общего разорения быстро сплотила извечно грызущуюся между собой, эфимскую знать и тетрарха. И они немедля раструбили на весь мир о том, что король Григориус повинен в нападении на Кернфорт, сделав это руками островных наемников. И что Эфим расценивает сей поступок как прямое объявление войны. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. А начнет Вальтар Третий войну с захвата Вейсарии. И сделает ее еще одной областью Эфима, отплатив Солнечному той же монетой. Или, вернее, не отплатив, а забрав у него то, что он забрал у тетрарха и его подданных.

Владыка Промонтории, чьими оправданиями Вальтар просто подтерся, отреагировал на брошенный ему вызов с типичной южной горячностью. И заявил, что не позволит огульно и безнаказанно обвинять себя в том, чего он не совершал. И раз Эфим желает воевать – что ж, значит, быть войне! Вопрос лишь в том, хватит ли у ограбленного Эфима на нее золота? Потому что у него – Григориуса Солнечного, – в золоте пока недостатка нет. И он не постоит за ценой, чтобы дать клеветнику Вальтару отпор, который станет величайшим позором Эфима за всю его историю.

Короля же Вейсарии Эдвайна Седьмого никто ни о чем не спрашивал. Как и всегда, ибо о чем разговаривать с марионеткой, у которой даже нет регулярной армии?

И вот теперь через северную границу Вейсарии маршировали грозные эфимские легионы, а к южным подступала армия Промонтории. Несмотря на бахвальство Григориуса, его угрозы были пока лишь словами. Тогда как угрозы Вальтара могли осуществиться в самые ближайшие дни. Потому что его войско изначально находилось ближе к Кернфорту. И, как бы Солнечный ни спешил, оно прибудет туда раньше него. А несколько летучих отрядов эфимской кавалерии уже достигли вейсарской столицы и крутились в ее окрестностях. Затем чтобы помешать семье Марготти переправить золото Солнечного на юг. Что она попытается сделать, невзирая на любую угрозу. Ведь Марготти не только обслуживали интересы аристократии Промонтории, но и сами принадлежали к ней.

Выслушав новости, Гверрна отлучилась на полдня в деревню – посоветоваться с другими своими родственниками. А когда вернулась, то прямо с порога заявила дожидающемуся ее любовнику:

– Пропади все пропадом, Барри – я уезжаю отсюда! Прямо сейчас, вместе с родней, пока в Фирбуре не объявились эфимцы.

– Думаешь, они вам угрожают? – осведомился ван Бьер.

– Может, и не угрожают, – пожала плечами вдовушка. – Но весь урожай, который мы нынче соберем, уйдет им на прокорм. А я не хочу горбатиться, перемалывая им задарма зерно. И полдеревни – все, кто знаком с эфимскими порядками, – тоже не хочет горбатиться на них. Я не для того держала мельницу, чтобы в конце концов стать рабыней Вальтара Третьего! Кто знает, сколько продлится война. Пусть даже недолго. Но я лучше пересижу эти полгода или год вдали от нее, чем в этой проклятой Вейсарии.

– И куда вы все теперь подадитесь?

– Попробуем добраться до Дорхейвена, пока армии Тандерстада и Альермо не зажали нас в клещи с севера и юга. И пока дороги не запрудили другие беженцы. В Дорхейвене у нас есть, к кому приткнуться. А даже если не получится, ты меня знаешь, Барри – я не пропаду. Пока у меня из задницы песок не посыплется и сиськи не отвиснут, я себе на кусок хлеба и стакан вина всегда заработаю.

– А что станет с мельницей?

– Ну, эфимцам она явно понадобится. Так что пока они будут в Фирбуре, ей ничто не угрожает. А потом… Да кто знает, что случится потом! Когда Север вот-вот схлестнется с Югом прямо у меня во дворе, я наперед не загадываю. Но вы с Шоном можете жить здесь, пока вам не надоест. Вернее, до тех пор, пока округу не заполонят «красные щиты», ведь с ними в Фирбуре уже не будет нормальной жизни…

Мы с кригарийцем помогли Гверрне собрать и погрузить в телегу ее небогатый скарб. После чего она запрягла туда Мучку и укатила прочь вместе с покидающим деревню обозом беженцев. А мрачный Баррелий, допив оставленное ему вино (прочие свои запасы Гверрна увезла с собой), завалился спать еще засветло. Чем, признаться, меня удивил, потому что обычно он так не поступал. Ни пьяный, ни трезвый.

Глядя на него, храпящего в обнимку с пустым кувшином вина, я подумал, что завтра мне придется бежать в Фирбур и покупать ему еще выпивку. Кувшина три или четыре, не меньше. Ведь чтобы залить горе от разлуки с любимой и обычному человеку нужно много вина, а такому проглоту, как ван Бьер, и подавно…

Глава 30

Однако выяснилось, что до сих пор я плохо знал Баррелия ван Бьера. Потому что когда на следующее утро я продрал глаза и, гордясь собой и своей силой воли, отправился к пруду закаляться, то увидел, что монах меня опередил.

Более того, он не просто стоял на плотине и обливался из ведер, а плавал от берега к берегу, высунув из воды одну лишь голову. И плавал он, судя по всему, уже давно. Его развешенная на перилах одежда промокла насквозь, а дождь, который ее промочил, закончился еще до рассвета.

Речка, что протекала близ Фирбура и крутила колесо мельницы, брала свое начало в ближайшем леднике. Поэтому вода в ней была не просто холодной, а по-настоящему ледяной. Особенно по утрам. И при взгляде на купающегося Баррелия у меня пропало всякое желание совершать утренний обряд, который я соблюдал всю минувшую неделю.

– Как самочувствие, парень? – поинтересовался у меня ван Бьер, не прекращая грести руками и ногами.

– Да со моим-то все в порядке, спасибо, что спросил, – отозвался я. – А как твое?

– Лучше не придумаешь! – хохотнул он. Голос его и впрямь звучал бодро, а язык не заплетался. Хотя немудрено – любой на его месте протрезвел бы, окунись он в ледяную купель. – Горные реки – лучшее в мире лекарство от похмелья, запомни мои слова! Если хочешь, присоединяйся! В этом пруду места всем хватит!

– Нет уж, благодарю покорно, – отказался я. – Если ты не против, я свое «похмелье» буду лечить, как обычно – из ведер.

– Дело твое, – не стал настаивать Пивной Бочонок. – Ну тогда, как вернешься в дом, окажи мне услугу: разведи огонь и вскипяти воду. Полный котелок! А я скоро закончу и вернусь…

На завтрак помимо еды – Гверрна оставила нам в подполе немного молока, хлеба и масла, – кригариец сделал себе отвар из незнакомых мне, пахучих трав и грибов. Взяв их из своих припасов, он накидал их в кипящий котелок и какое-то время варил над едва тлеющими углями. Судя по горькому запаху и темно-коричневому цвету, отвар получился ядреный. Что подтвердило и лицо Баррелия, перекосившееся после того, как он, остудив варево, сделал пробный глоток.

– Это что еще за дрянь такая? – спросил я. При взгляде на его гримасу, меня самого передернуло от отвращения, а идущий из котелка пар стал казаться еще противнее.

– Человек, научивший меня варить это пойло, называл его «воскресителем мертвых», – ответил Пивной Бочонок. – И он был недалек от истины, хотя на мертвецах я такую дрянь, конечно, не испытывал. Зато на себе – уже не в первый раз… А сейчас отойди-ка подальше, чтобы я тебя не задел.

Я торопливо отступил на пару шагов.

– Нет-нет, еще дальше, – уточнил ван Бьер. – А лучше выйди на улицу. Так надежнее.

Ослушаться я не посмел и сей же миг выскочил из дому. Но любопытство заставило меня остаться у двери и подглядывать за тем, что происходит внутри.

Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, Баррелий поднес котелок ко рту и взялся пить «воскреситель» большими глотками. Но не жадными. Монах торопился по иной причине – хотел поскорее влить в себя эту дрянь, чтобы ее питие не стало для него пыткой.

Разделаться с ней до конца не вышло. Когда котелок опустел больше, чем наполовину, кригарийца охватили судороги. После чего он уже не смог сделать ни глотка и отшвырнул котелок в сторону, разбрызгав по полу остатки варева. А потом затряс кулаками, затопал ногой и издал свирепый животный рев.

Зачем меня выгнали из дома, я понял, когда вслед за судорогами ван Бьера обуяла ярость. К счастью, ее приступ выдался коротким, но стоять в этот момент у Баррелия на пути я бы никому не советовал.

Продолжая реветь, он сначала перевернул стол, затем распинал по углам табуретки, а в довершении схватил кочергу и одержимо заколотил ею по полу.

Хорошо, что пол в доме был из грубых досок, уже порядком исцарапанных и побитых. Так что оставленные на нем кочергой, новые выбоины не бросались в глаза на фоне остальных. Также хорошо, что у ван Бьера хватило сил выпрямить затем погнутую кочергу. И что разбросанная им мебель оказалась крепкой и ее не пришлось чинить. Короче говоря, нанесенный им Гверрне ущерб был незначителен по сравнению с тем, какой грозили нанести ей эфимские легионеры.

– Не бойся, все хорошо! – оповестил меня Пивной Бочонок, заметив, как я с опаской заглядываю в двери и не решаюсь вернуться в дом. – Заходи, мне уже полегчало. Давай-ка тут немного приберемся и перекусим. А то после этой дряни такой жор нападает, что впору начинать доски грызть.

– А что с тобой такое было? – спросил я, переступая через порог. Похоже, ван Бьер не врал. Остатки запойной бледности и опухлости полностью сошли с его лица. И на их место вернулся прежний здоровый румянец.

– Чтобы полностью оклематься, пришлось немного побыть берсерком, – усмехнулся кригариец. – Бахоры перед боем нюхают свой фирам, а хойделандеры пьют отвар из особых грибов и трав. От которого тоже впадают в бешенство и могут сражаться, даже если их проткнуть насквозь или отрубить им руку. Крайне вредная гадость. Если пить ее часто, можно сойти в могилу всего за пару лет.

– Ничего себе! Тогда зачем ты ее пьешь?

– Я пью «воскреситель мертвых» очень редко. Лишь когда мне надо срочно прийти в чувство и проветрить голову. К тому же он – не тот отвар, который лакают берсерки. В нем не хватает кое-каких грибов, а те, что есть, варились меньше положенного срока. Такое недоваренное пойло не вводит тебя в боевой раж, а лишь дает недолгую встряску.

– Так, значит, ты больше не будешь пить, раз принял такое серьезное лекарство? А я решил было, что у тебя горе и ты…

– Горе?! – перебил Баррелий. – Что еще за горе и почему я о нем не знаю? Я что, проспал вчера нечто ужасное?

– Нет, но… А как же? – растерялся я. – Тебя покинула любимая женщина, и неизвестно, встретитесь ли вы с нею вновь. Разве тебе не положено горевать и заливать тоску вином? Во всех песнях про любовь так поется: когда влюбленные расстаются надолго или навсегда, они горюют и пьют вино. А те, у кого не хватает сил терпеть такие муки, прыгают с утесов в море, закалываются кинжалами или глотают яд.

– А, вон ты о чем, – кивнул Пивной Бочонок, ставя на место опрокинутый стол. – Понимаю… Да, песни – это великая сила. Особенно те, которые поются трезвыми и не дрожащими голосами. Я тоже выслушал в своей жизни немало песен про любовь. Только ни в одной из них не говорилось, как надо правильно страдать от любви, когда у тебя полным-полно работы. Потому что когда ты берешься за работу, страдать тебе попросту некогда. А если тебе и хочется в это время пострадать, то получается уже не страдание, а что-то вроде изжоги. Которая и работать нормально не дает, и проку от нее никакого. Вот и выходит, что любовные страдания – удел бездельников. Или дураков, которым нравится сидеть и чувствовать себя страдальцем вместо того, чтобы пойти и заняться чем-то полезным.

– Да? И чем же полезным намерен теперь заняться ты?

– Как – чем? Буду готовиться ко встрече гостей. Слыхал вчерашние новости? Сдается мне, что после того, как на севере и на юге забурлило дерьмо, наши гости занервничают и прибудут сюда на пару дней раньше.

– Так кого ты все-таки ждешь? Курсоров или Вездесущих? – повторил я свой вопрос, на который намедни пьяный кригариец не дал мне ответа.

– Всех, кого мы до сих пор интересуем. И кому будет не лень переться из-за нас в горы! – Он сделал неопределенный жест рукой.

– И что произойдет, когда они сюда припрутся?

– Будем разговаривать. Или драться. Или сначала разговаривать, а потом драться. Откуда мне знать? Но мы должны ожидать и то, и другое. Если, конечно, ты не хочешь снова удариться в бегство. И бегать от храмовников до тех пор, пока они не перережут тебе глотку на каком-нибудь постоялом дворе, когда ты выйдешь на улицу отлить.

– Нам могут перерезать глотки и здесь. В чем разница?

– В том, что здесь мы знаем, когда это случится. И будем к этому готовы. А при бегстве нас почти наверняка застанут врасплох в незнакомом месте, где мы не сможем оказать сопротивления. Эту же мельницу и ее окрестности я изучил довольно неплохо. И представляю, что нам ждать от наших врагов, когда они сюда нагрянут.

– Когда это ты успел тут все изучить? – съязвил я. – Я думал, что всю минувшую неделю ты был занят по горло… другими заботами.

– Не надо думать обо мне плохо, парень, – порекомендовал ван Бьер. Без злобы, но настоятельно. – Если я пью вино и кувыркаюсь с красоткой на сеновале, это не значит, что я не держу ушки на макушке и не гляжу по сторонам. Поверь мне, я за эти дни увидел и услышал гораздо больше тебя, пусть ты, в отличие от меня, не брал в рот ни капли спиртного.

– А с чего ты взял, что сюда вообще кто-то заявится? – Уверенность кригарийца в том, что со дня на день на нас обрушатся новые беды, напрочь лишила меня покоя, который я вроде бы обрел в этой тихой вейсарской глубинке.

– Потому что я приложил к этому некоторые усилия, – ответил Баррелий, пожав плечами. – И почти уверен, что они окажутся не напрасными.

– Что, прямо вот здесь взял и приложил? Не сходя с места? Разослал из Фирбура гонцов с приглашениями для наших врагов, что ли?

– Конечно, не здесь. Еще в Кернфорте. Когда сломал ребра треклятой Псине.

– Так, значит, она была права: это сделал ты, а не громорбы! Странно, почему я не удивлен!

– Ур и его ребята изобразили по моей просьбе гнев. И слегка придушили Вездесущую, отчего она потеряла сознание. А потом положили ее на землю, я указал им курс на родину, и мы с ними мирно распрощались. Они подались на юг, а я… ну, в общем, сделал то, что счел нужным.

– Но зачем?

– Затем чтобы вынудить Псину плясать под нашу дудку. Теперь со сломанными ребрами ей самой у нас Книгу Силы не украсть. И потому она, немного оклемавшись, найдет того, кто ей в этом поможет.

– Другие Вездесущие?

– Уверен, что нет. Псина еще не теряет надежду решить эту задачу в одиночку. Она не захочет делиться победой и славой с братьями по Плеяде. Ей нужен человек со стороны. Который не будет знать, за чем она охотится, и у которого тоже есть повод искать со мною встречи. И здесь Канафирской Бестии повезло: как раз такой человек находится сегодня совсем неподалеку от нее – в Кернфорте.

– Вирам-из-Канжира! – осенило меня.

– В самую точку, парень! – закивал ван Бьер. – Возможно, в другое время Чернее Ночи не искал бы меня, как не искал он нас с братьями последние пятнадцать лет. Но сегодня он знает, что вместе со мною может отыскать и тебя. И знает, что мы побывали в банке Штейрхоффа, откуда, скорее всего, унесли сокровище, которое хотел найти там Капитул, но так и не нашел. Даже если Вирам и был бы рад избежать нашей встречи, теперь он не имеет на это права. И он явится в Фирбур, хочется ему того или нет.

– А вдруг ему тоже известно о Книге Силы, что тогда?

– Это вряд ли. Курсоры не посвятили бы в такую тайну своего наемника. Они поручили ему захватить содержимое твоего хранилища, где среди прочего добра хотели отыскать и Книгу, не привлекая к ней лишнего внимания. А когда этого не случилось, Вираму объяснили, что он опоздал, и мы успели вынести из банка все самое ценное. Вероятно, Капитул уже отказался от его услуг. Для наших поисков не нужна армия, хватит одних шпионов и храмовников. Но если до Чернее Ночи дойдут сведения, где мы скрываемся – а стараниями Псины он об этом узнает, – ему, как и ей, тоже захочется искупить свою оплошность. И заодно разобраться со мной. Ведь Псина обязательно скажет Вираму, что я ищу его, дабы задать ему вопрос: зачем он связался с Капитулом и бахорами и покрыл позором не только себя, но и остальных кригарийцев?

– А как Вездесущая узнает, где именно мы прячемся?

– Вычислит. Я пообещал ей, что передам Книгу Силы курсорам в обмен на твою жизнь. А такую сделку безопаснее всего проводить вдали от городов, откуда мы не сумеем скрыться, если что-то пойдет не так. Псина также знает, что я не потащу тебя высоко в горы и не уйду из Вейсарии. В первом нет никакого резона, раз уж мы так и так ищем встречи с курсорами. А во втором случае, разгуливая по миру, мы рискуем нарваться на храмовников раньше, чем заключим договор с их хозяевами. И что нам остается? Правильно: найти деревушку, где нас было бы сложно застать врасплох. И откуда мы могли бы в случае чего удрать во все четыре стороны, а также по воде. Деревушку, где нет храма Громовержца, и которая находится к северу от Кернфорта – в той части Вейсарских Ольф, где много рек. Таких селений в округе, наберется не более десятка включая Фирбур. И Чернее Ночи объедет их все за три-четыре дня.

– И Псина будет вместе с ним?

– Трудно сказать. Зависит от того, как они друг с другом поладят. Но даже если не поладят, она продолжит шпионить за Вирамом-из-Канжира. И будет вертеться неподалеку, дожидаясь, чем закончится наша встреча. Ты хочешь спросить, может ли Псина нанести мне удар исподтишка, когда на кону стоит такая добыча?

Я кивнул – Баррелий почти угадал мой очередной вопрос.

– Разумеется, способна, – ответил монах. – Она вонзит кинжал в спину и мне, и Чернее Ночи, если тот одержит надо мной победу и встанет между Псиной и Книгой Силы. Но она не нанесет удар, пока мы оба будем стоять на ногах. Потому что с нами обоими ей не совладать, тем более, когда у нее сломаны ребра.

– А Вирам-из-Канжира и правда может одолеть тебя в поединке?

– Трудно сказать наверняка, – уклонился от прямого ответа ван Бьер. – Судя по тому, что ты мне рассказывал, он еще не разучился вертеть своей палкой. А раз так, подступиться к нему будет ой как непросто.

И кригариец, нахмурившись, уставился на стоящую перед ним кружку с водой. Видимо, он сожалел, что это не вино, и что он дал себе зарок не пить, пока над нами висела угроза.

– Я боюсь, – признался я после недолгого молчания. Баррелий поступил честно, отказавшись кормить меня пустыми утешениями. Вот только мне от его прямоты все равно было не по себе.

– Я – тоже, – признался в ответ кригариец, чем немало меня огорошил и уж точно не утешил. – Нет на свете человека, который не боялся бы Вирама-из-Канжира. Особенно зная, что вскоре он явится по твою душу. Хотя тебе вряд ли стоит всерьез его опасаться. Если для меня все обернется скверно, отдай ему Книгу Силы, объясни, что это такое, расскажи про Псину, и он, скорее всего, тебя не тронет. А ты, если тебе повезет добраться до Тандерстада, разыщи там оружейную мастерскую «Сабельный звон». Ею владеет некий Гердин Маклагер – наше доверенное лицо в столице Эфима. Скажешь ему, что хотел бы встретиться с одним из его клиентов. А когда Маклагер спросит, с которым именно, ответишь «С самым бедным из всех!». Это – нечто вроде пароля. Услыхав его, Гердин устроит тебе встречу с одним из моих четырех братьев. Или укажет, где ты сможешь его отыскать. Расскажи ему про то, что увидишь, во всех подробностях – братья должны узнать это во что бы то ни стало. Договорились?

– Сейчас ты говоришь прямо как мой отец перед тем, как бахоры изрубили его на куски, – пробурчал я, еще больше пригорюнившись.

– Что ж поделать, – развел руками ван Бьер. – Я бы и рад поручить это кому-то другому, но здесь есть лишь ты и никого больше. Да и кто еще кроме тебя знает всю правду о последних неделях моей жизни?… Однако ты слишком рано меня хоронишь. Что бы ни случилось в ближайшие дни, я намерен их пережить. И грядущую войну тоже, если без нее не обойдется… А теперь пойдем и немного поработаем – негоже встречать почетного гостя с пустыми руками и без должного внимания…

Глава 31

Вопль, раздавшийся в предрассветном тумане на четвертый день, что ван Бьер пребывал трезвым, оповестил нас о приближении долгожданных гостей.

Это был не боевой клич, зовущий в атаку, а именно вопль. Такой, который издает человек, когда чувствует невыносимую боль. Или же перед смертью – например, падая с высоты, утопая в реке, пытаясь удрать от дикого зверя…

Разбуженный этим душераздирающим звуком, я подскочил с кровати. И, схватив лежавшую рядом Книгу Силы, замер в страхе. Спросонок я растерялся и не знал, что делать: или бежать в укрытие, как мне было велено, или повременить, поскольку ван Бьер пока не объявлял тревогу.

– С утром, парень! – поприветствовал он меня в своей обычной манере. – Ты тоже услышал, как дивно поют сегодня ранние пташки? Не иначе, их пение предвещает нам веселый денек.

Он стоял возле окна и прислушивался к прочим долетающим с улицы звукам. Туман мешал ему рассмотреть, что происходит снаружи, но это его, похоже, мало беспокоило. И выглядел он уверенным и сосредоточенным.

В последние дни монах спал вполглаза. Но поскольку перед этим он всласть отоспаться на сеновале в обнимку с Гверрной, непохоже, что он страдал от недосыпа. Чему, видимо, помогали и отвары из трав, которые он продолжал пить. Это были уже не такие свирепые зелья, как «воскреситель мертвых», и, хлебнув их, Баррелий не крушил мебель. И все же каждый раз, как он прикладывался к котелку, я отходил от него подальше. На всякий случай.

– Что это было? – спросил я.

– Судя по всему, анварский жгун, – прикинул кригариец. – Помнишь ту особую пыточную мазь Вездесущих, которую я намешал вчера? И к которой велел тебе не прикасаться даже кончиком пальца? Я вымазал ею верхние ветки дерева, что стоит на пригорке у дороги. Оттуда очень удобно наблюдать за мельницей и окрестностями. А также пускать стрелы, если ты умелый лучник… Вернее, раньше было удобно. А теперь с того дерева осталось разве что падать, ведь этот жгун настолько едкий, что запросто прожигает человеческую кожу.

– И кто оттуда только что свалился?

– В такую-то рань? Уж явно не селянин, пришедший пожелать нам доброго утра. Но и не Вирам-из-Канжира. Он в такую простенькую ловушку не попадется.

Я снова вздрогнул, потому что еще один вопль долетел до нас со стороны реки. И он не умолкнул сразу же, как первый, а перешел в безудержную брань и громкие стоны.

– О, а это, чую, кто-то наступил на «гномью колючку», когда хотел подкрасться сюда по берегу, – определил ван Бьер. – Жаль бедолагу, ведь «колючки» я тоже смазал жгуном. Теперь его ноги покроются сквозными язвами. И если его срочно не доставить к лекарю, завтра он умрет от гангрены.

Я помнил те длинные шипы с заусеницами на конце. Они походили на выпрямленные рыболовные крючки, способные проткнуть насквозь стопу, если на них наступить. Баррелий достал их из своего арсенала, вбил в доски и закопал те в прибрежной грязи. Там, где можно было незаметно подойти к мельнице со стороны воды.

Сразу две кригарийские ловушки, находящиеся далеко друг от друга, сработали одна за одной. Из чего следовало: Чернее Ночи прибыл сюда не в одиночку… Если, конечно, это был он, а не кто-либо еще из множества наших недругов.

– Что ж, парень, самое время тебе дуть в укрытие, – заметил кригариец. – Короче говоря, делай все в точности так, как я тебе сказал, и ты не пострадаешь. Прощаться не будем, потому что скоро увидимся. Ты меня понял?

– Да, – кивнул я, прижимая к груди книгу Силы, которую мне предстояло забрать с собой.

– Вот и славно, – кивнул мне в ответ Пивной Бочонок. – А теперь марш отсюда, да поживее. Нечего путаться у меня под ногами, когда я займусь работой.

Мое укрытие располагалось наверху мукомольной башни, в пространстве между потолком и восьмискатной крышей. По идее, это был чердак. Вот только на него не вело никакой лестницы, и люк в потолке тоже отсутствовал. Чтобы попасть туда, мне требовалось взобраться по веревке с узлами на высоту в пять человеческих ростов, затем отодвинуть в сторону не прибитую доску, влезть в открывшуюся щель, поднять за собой веревку и уложить доску на место. Что я и сделал, засунув книгу в котомку, а котомку закинув за спину.

Когда-то у покойного мужа Гверрны здесь был тайник для контрабанды, которой он втихаря подторговывал. Но после его смерти вдова решила не продолжать его темные делишки. Да и с ее упитанной фигурой добираться в одиночку до потайного чердака было крайне сложно. Но я за последние дни прополз этот путь по веревке не раз и не два. В качестве тренировки, а также для того, чтобы заранее снабдить мое убежище необходимыми вещами.

И вот, когда настала пора исчезнуть с глаз Баррелия и окружающих нас врагов, я проделал это быстро и без суеты. После чего мне оставалось лишь сидеть да трястись от страха, дожидаясь окончания моего заточения.

Однако я был не полностью отрезан от мира. И мог вести украдкой круговой обзор в четыре слуховых окошка, что смотрели во все стороны света. Ради чего я хорошенько измазал лицо грязью, дабы оно не белело на фоне чердачного мрака и не привлекало к себе внимание.

Правда, сейчас мне было ничего не разглядеть из-за тумана. Который – такая зараза! – играл на руку нашим врагам. Разумеется, они не зря выбрали для атаки на мельницу это время. И не заставили себя ждать, тем паче, что вопли их угодивших в ловушки собратьев рассекретили их приближение.

В общем, пока я прохлаждался в своем убежище, Баррелий в поте лица делал работу, которую он умел делать лучше любой другой на свете.

После воплей снова воцарилась тишина, но ненадолго. Едва я взобрался в тайник и убрал за собой веревку, как снаружи опять раздались зловещие звуки. Только издавали их уже не человеческие глотки. Щелчки стреляющих арбалетов, свист болтов (возможно, из луков по мельнице тоже стреляли, но я этого не слышал) и их удары при попадании в цель не сопровождались ни угрозами, ни бранью, ни воинственными криками. Отчего скрытый за туманом, молчащий противник производил на меня жуткое впечатление.

Враги метили в окна и двери, которые ван Бьер зачем-то оставил открытыми. Поэтому большая часть стрел влетела внутрь дома, утыкав стены и мебель. Где при этом был кригариец, неизвестно – в последний раз я видел его как раз у окна. Но он не позволил бы убить себя так просто. Равно, как загнать в ловушку. Вот только разве он не угодил в нее, если враги окружили мельницу? Да, монах вывел из строя двух из них, но, судя по звукам выстрелов, их оставалось еще немало.

А, возможно, гораздо больше, чем кригариец рассчитывал здесь встретить.

Когда стрельба прекратилась, я выглянул одним глазком из слухового окна. И заметил бегущих к мельнице, нескольких человек с мечами и топорами. Двое из них держали луки с наложенными на тетивы стрелами. Туман все еще скрывал их, но я понял, кто они такие. Хойделандеры! Я вдоволь насмотрелся на эту братию и мог опознать их в полумраке по одним лишь силуэтам и косматым растрепанным волосам. Обстреляв дом, теперь они собирались пойти и проверить, угодили их стрелы в кого-нибудь или нет.

Никто не стрелял по ним в ответ и не осыпал их проклятиями. Что наверняка ввело островитян в замешательство, ведь, судя по ловушкам, их тут ждали. И из печной трубы шел дымок. Это означало, что человек, расставивший ловушки, все еще находится здесь.

Возле двери хойделандеры выстроились друг за другом, поставив впереди себя громилу с большим щитом. Лучники при этом затаились у окон, готовясь стрелять внутрь и прикрывать соратников, когда они пойдут на штурм. Судя по слаженности их действий, мельницу осаждала не просто толпа головорезов, а сплоченный бранн, побывавший не в одной битве. И уж точно побывавший в Кернфорте, ведь откуда еще, как не оттуда, он сюда нагрянул?

Доселе помалкивавшие браннеры вломились в дом с воплями, от которых можно было запросто оглохнуть. Однако внутри они наткнулись лишь на раскиданную в беспорядке мебель да торчащие там и сям, собственные стрелы. А также еще на кое-что, указывающее, куда подевался человек, за которым они охотились: открытый люк в подпол и ведущий туда, свежий кровавый след.

Крови оказалось много – похоже, при обстреле жертва островитян была серьезно ранена. И далеко с такой раной ей было не убежать. Но в подполе мог иметься другой выход, через который она могла выбраться наружу и скрыться в тумане. А охотникам лишние поиски и суета были не нужны. Поэтому их отряд разделился. Двое браннеров выскочили из дома, чтобы обежать его и попытаться перехватить жертву снаружи. А остальные шестеро, выпустив в темноту подпола несколько стрел, решили спрыгнуть туда и добить раненого противника.

Люк был узкий, и прыгать хойделандерам пришлось по одному. И когда четверо из них были уже внизу, а в доме осталось всего двое, тогда-то кригариец и сошелся с ними лицом к лицу.

Баррелий знал, что свежий кровавый след сразу же бросится в глаза и отвлечет врагов от всего остального. Поэтому он, отправив меня в убежище, сразу же зарезал барана, которого купил позавчера в Фирбуре и держал в доме как раз на такой случай. А, зарезав, обильно полил бараньей кровью пол, после чего сбросил тушу в подпол и схоронился в углу под грудой мебели.

Уловка была нехитрой. Но она разделила-таки вражеские силы и позволила ван Бьеру заняться ими по отдельности.

Двое оставшихся наверху островитян при виде возникшего перед ними противника оторопели, но не растерялись. И с воплями кинулись ему навстречу, едва он вскочил на ноги. Правда, оба тут же остановились, поскольку монах, сорвав со стены полку, уронил ее на пол перед собой. А пока враги мешкали, он сам атаковал их.

Пригнувшись, кригариец дал вражескому клинку просвистеть у себя над головой. А потом, не останавливаясь, пронзил «эфимцем» насквозь хойделандеру бедро. Делая выпад, тот выставил ногу вперед, да так и не вернулся в исходную позицию. Его раненая опорная нога подкосилась, и он упал, вопя, между Баррелием и своим приятелем.

Этот головорез не пожелал рубить монаха, топчась по своему собрату. А зря. Потому что монах именно так и сделал – с хрустом наступил упавшей жертве на горло. И, оставив позади забившееся в конвульсиях тело, ринулся дальше.

Промедливший с атакой хойделандер попятился. И очутился там, где был до этого – у лаза в подпол. Откуда уже высовывалась голова привлеченного шумом, одного из браннеров. Стараясь не упустить момент, ван Бьер усилил натиск. И, не дав врагу сообразить, куда он пятится, загнал его прямиком в люк.

Упавший на товарища громила придавил его собой и создал у лестницы затор. А за ними в подполе уже орали остальные братья. Они только что обнаружили, что другого выхода там нет, нашли зарезанного барана, услышали шум разыгравшейся наверху битвы и поняли, что угодили в западню.

В едином порыве они бросились к выходу, дабы не позволить кригарийцу запереть люк. Им надо было продержаться до возвращения в дом отправленных наружу приятелей. Те нападут на Баррелия, оттеснят его от лаза, и браннеры выберутся из подпола. И тогда он окажется один против семерых и уже никуда от них не денется.

Тыча мечами вверх, чтобы не дать монаху приблизиться, браннеры начали взбираться по лестнице. Но вместо того, чтобы драться, монах поступил иначе – подцепил ухватом бурлящий над огнем котел. И, поднеся его к лазу, вылил кипяток на головы врагам…

…А потом, уже не встречая сопротивления, захлопнул крышку люка и повалил на нее тяжелый шкаф.

Я находился на самом верху мельницы, а ошпаренные кипятком островитяне – в самом низу. Но я расслышал их дикие вопли через все разделяющие нас преграды. Расслышали их и те браннеры, что искали во дворе несуществующий выход из подпола. Вернее, они уже ничего не искали, а, расслышав шум битвы, бежали обратно.

Первого из них кригариец уложил прямо в дверях. Этот хойделандер практически сам напоролся на «эфимца», когда перескочил через порог и столкнулся нос к носу с Баррелием.

Выдернув клинок из живота врага, ван Бьер втянул его за бороду внутрь и уронил подле мертвеца с раздавленной глоткой. И, не останавливаясь, вогнал меч прямо в открытый рот второго браннера. Который при виде такой картины хотел было заорать, да так и поперхнулся собственным криком. А также заточенной эфимской сталью и обломками своих зубов. После чего где стоял, там и умер, поскольку острие кригарийского меча пробило ему нёбо и вышло из шеи сзади.

А монах, прикончив его, сразу убрался из дверного проема, опасаясь новых стрел, что могли прилететь из тумана. Запертых в подполе браннеров он пока не опасался. Чтобы выбраться оттуда, им требовалось сломать толстые половицы, а это была муторная работенка. Особенно для тех, кого только что ошпарили кипятком.

Во время боя у ван Бьера не было времени присматриваться к врагам. Но теперь, оглянувшись на валяющиеся в доме тела, он внезапно обнаружил у них на руках знакомые татуировки.

– Ледяные Акулы! – припомнил Баррелий название бранна, с которым нелегкая свела его уже трижды. – Вот так встреча! Вейсария нынче прямо кишит островитянами, а я постоянно натыкаюсь на одни и те же мерзкие рожи! – И, прислушавшись к доносящимся снаружи звукам (чему сильно мешали вопли из подполья), прокричал в туман: – Эй, Сворргод, ты тоже здесь, или тебя не взяли на эту охоту? Если ты здесь, отзовись! Это я – тот самый ублюдок, кто недавно разбил тебе морду в пограничном трактире! Но сейчас речь не об этом, а о пятерых твоих братьях, которых я запер в погребе. И которым перережу глотки, если вы не пойдете со мной на переговоры. Однако клянусь, что оставлю их в живых, если мы с вами разойдемся по мирному… Итак, я жду, Сворргод! Слово за тобой! Но не тяни с ответом, а то мои пленники вот-вот сломают пол, и мне придется перебить их всех, пока они не вылезли наружу…

Глава 32

– Сворргода здесь нет, – откликнулся на призыв кригарийца незнакомый голос. – Ему не повезло. Башка Сворргода слетела с плеч в Кернфорте, когда туда ворвалась балифортская конница. Если хочешь поговорить – говори со мной!

– А ты еще кто такой? – поинтересовался Пивной Бочонок. – С тобой я точно раньше не встречался.

– Я – Хродмарр, вожак Ледяных Акул, – уточнил голос. – А ты, как я понял, та самая тварь, что свернула шею нашему брату Тогарру в «Усталой секире», верно? А также успела сегодня пролить кое-кому из нас кровь, за что тоже вскорости заплатишь.

– Но вы же сами постоянно на это напрашиваетесь, разве нет? – заметил в свое оправдание Баррелий. – Сегодня ваша кровь могла и не пролиться, кабы вы сюда не пожаловали. Но раз пожаловали, не обессудьте… Ну так что скажешь, Хродмарр? Тебе дороги жизни братьев, которых ты послал меня убить, или нет? Всех я тебе, к сожалению, живьем не верну, но пятерых еще могу.

– И ты готов поверить моему обещанию, что после этого мы уйдем и оставим тебя в покое? – удивился вожак.

– Вы уйдете и оставите меня в покое, потому что на самом деле вам не нужна эта резня. Тогда, в «Усталой секире», мы повздорили, ты прав. Только вас там было четверо, а я – один. Поэтому, чтобы не издохнуть, мне пришлось перегнуть палку. А сегодня вас не просто натравили на меня, пообещав за мою голову награду. Сегодня вас обманули: подставили под удар и отправили на верную гибель. Если бы Вирам-из-Канжира сказал вам, на кого вы будете охотиться, вряд ли бранн Ледяных Акул на это согласился бы. Какой-нибудь другой, более матерый и крупный – возможно. Но не ваш. Точно не ваш, я тебе говорю!

– И кто же ты такой, Гном тебя побери?! – спросил Хродмарр.

– Тот, кому после битвы при Агнадарре ваш покойный король Даррбок вручил в награду золотую цепь, снятую с собственной шеи! Тот, чье имя выбито в Этнинаре на триумфальной колонне, установленной в честь взятия Колимара. Тот, кого в Промонтории называют Кошмаром Фенуи, хотя этим своим прозвищем я никогда не гордился.

– Пивной Бочонок?! – В голос Хродмарра появилась неуверенность. – Кригариец?

– К твоим услугам! – ответствовал монах. – Вернее, я окажу тебе лишь одну услугу – пощажу твоих братьев и дам нам обоим шанс прекратить резню. Вирам-из-Канжира использует вас в роли палки, которой тычут в яму с дерьмом, чтобы определить, глубока ли она. Он ищет меня, но в последний раз мы виделись очень давно, и он хочет убедиться, что я – это я. А как быстрее всего понять это? Правильно – заставить меня перебить кучу народа. Вот для чего вы нужны Чернее Ночи. Только затем чтобы остаться в этих краях гниющими трупами и ни для чего больше!.. Ну так что скажешь, Хродмарр? Мы пришли к соглашению или как?

– Возможно… Но у меня будет к тебе встречное предложение, идет?

– Я слушаю.

– Вирам-из-Канжира заплатил нам половину награды, обещанной за твою голову. Выплати нам вторую половину и мы с тобой договоримся.

– Что-то я плохо тебя понимаю, Хродмарр! – Ван Бьер нахмурился. Такой поворот его слегка обескуражил. – А как же пять твоих братьев, которым я пообещал даровать пощаду? Неужели золото для тебя ценнее их жизней?

– Братья уже получили свою долю и знали, на что шли. В том, что они так глупо попались – их вина, а не наша. И если ты их убьешь – ну что ж, они умрут с мыслью о том, что скоро мы за них отомстим. А, отомстив, устроим по ним роскошные поминки! С реками эля и пляшущими на столах, голыми шлюхами!

– Вот как?! – хохотнул Баррелий. – Жаль, эти пятеро так орут, что тебя не слышат, и не могут поблагодарить тебя за братскую поддержку.

– Кем бы ты ни был и что бы ни говорил, но мы пришли сюда за наградой, – продолжал вожак, пропустив слова ван Бьера мимо ушей. – Очень достойной наградой, смею заметить. А раз ты взялся с нами торговаться, значит, деваться тебе некуда, и скоро ты окажешься у нас в руках. Никакой ты на самом деле не кригариец. Настоящий кригариец не стал бы унижаться и выторговывать для себя мир, а вышел бы с нами на бой! И либо перебил нас всех, либо принял достойную смерть от наших мечей! Вот так должен поступать воин! А ты… Ты – обычный трус, которого загнали в угол, и который чует свой конец! Так что можешь взять свое предложение и подтереться им, потому что такова его истинная цена и ни цаном больше!

– Ты сделал неправильный выбор, Хродмарр! – ответил на это ван Бьер. – Хотя я знал, что такой жадный до денег мерзавец, как ты, не прислушается к голосу разума. Это прискорбно. Потому что я уже слышу, как каркает воронье, которое скоро будет пировать на ваших трупах.

– «Каркает воронье»! Ха! – передразнил монаха браннер. – Да ты прямо поэт, мать твою! И почему ты так уверен, что воронье будет клевать наши трупы, а не твое безголовое тело?

– Ты меня не понял, – возразил Баррелий. – Когда я сказал про воронье, это была вовсе не поэзия. Я имел в виду ворон, что галдят над обводным каналом, слышишь? А раз они раскаркались, значит, их кто-то вспугнул. Кто бы это мог быть, дай-ка угадаю! Уж не твои ли оставшиеся братья решили подкрасться сюда по каналу, пока ты мне зубы заговариваешь? Если так, прими мои соболезнования, Хродмарр, потому что живыми ты их больше не увидишь.

Оборвав на этом беседу, ван Бьер выскочил из дома и помчался к обводному каналу. Туда, где сейчас действительно кружили и галдели на всю округу стаи ворон.

Обводной канал был прорыт по берегу рядом с мельницей. Он предназначался для того, чтобы во время паводка пускать по нему талые воды в обход плотины, и глубина его была невелика. Если браннеры и впрямь решили незаметно подобраться по нему к мельнице, им это не составит труда. Вот почему, готовясь к приему гостей, Баррелий уделил каналу самое пристальное внимание.

Для начала он опустил заслонки плотины. И снова открыл их после того, как поднявшаяся вода потекла из пруда по этой траншее, заполнив ее доверху. Когда водосброс заработал и уровень воды опять упал, она ушла из канала, но не вся. Ее осталось там примерно по щиколотку. И высыхать ей предстояло не один день, что кригарийца вполне устроило.

Впрочем, на этом он не успокоился.

Притащив туда останки дохлой коровы, он сбросил их в канал и устроил там пир для всех вороних стай в округе. И вот сегодня эти стаи, дружно взмыв в небо и загалдев, дали понять монаху, что их кто-то вспугнул. Даже если это была всего лишь бродячая собака, ван Бьер не мог проигнорировать тревожный сигнал. И тут же отправился выяснять, в чем там дело.

Птицы всполошились не напрасно.

Полтора десятка хойделандеров двигались по каналу друг за другом осторожно, след в след. Наученные горьким опытом, они не забывали о том, что здесь им тоже могут вонзиться в ногу ядовитые шипы или что-нибудь похуже. Только на сей раз они заблуждались. Не считая коровьих останков, дно обводного канала было чистым. А угроза, которой боялись браннеры, подстерегала их там, откуда они ее точно не ждали…

Книга Силы!

Пока ван Бьер пьянствовал, я листал ее на досуге. И в конце концов нашел то, что он искал всю дорогу от Дорхейвена до Кернфорта. Когда же он протрезвел, я показал ему заинтересовавшие меня страницы, пусть он и не умел читать. Но тут знание грамоты не потребовалось. Также, как знание тайнописи, которой были зашифрованы содержащиеся в книге сведения. Нам хватило и картинок, чтобы приподнять завесу над одним из величайших секретов Капитула. Приподнять лишь самую малость, разумеется. Но когда мы опробовали новые знания на практике, нас ожидал потрясающий успех!

– Потайная кнопка! – воскликнул кригариец, внимательно изучив чертеж блитц-жезла. – Ну конечно! Никакая не магия, а обычная техника! Жмешь на кнопку – вылетает молния! Отпускаешь кнопку – и жезл опять становится простой деревянной палкой с железным сердечником!

Кнопку, про которую он говорил, и правда было нелегко отыскать. Она скрывалась под аккуратной сдвижной крышечкой, а та в свою очередь являлась частью украшающего блитц-жезл орнамента. Если бы не чертеж, раскрывающий этот секрет, мы никогда не обнаружили бы сей крохотный механизм.

– Только не пойму, как эти молнии туда заряжать. – Я почесал макушку. – Они же такие большие и горячие, а палка такая маленькая. Раньше я думал, что курсоры вытягивают их блитц-жезлом из воздуха… в смысле молнии посылает им с небес Громовержец. Но если это не так, тогда как же?

– А ты не забыл, что Псина говорила про огонь? – напомнил Баррелий. – Она, конечно, та еще лживая сука, но здесь, похоже, сказала правду. Молнии берутся в жезле оттуда же, откуда берется огонь в огниве. Он не появится до тех пор, пока ты не совершишь над огнивом определенное действие. Также, видимо, с жезлом. Пока кнопка что-то не сделает с ним, молния не появится… Вот, посмотри на эту картинку. Кажется, на ней нарисовано, что находится у жезла внутри. Видишь: он не пустой. В него засунуто много всякой дряни, которая тоже, небось, трется между собой подобно кремню и кресалу и высекает молнии… Верно я толкую, как считаешь?

Я лишь пожал плечами. Звучало вроде бы логично. Да только кто еще кроме курсоров даст нам на этот вопрос единственно правильный ответ?

– Айда проверим! – предложил ван Бьер, так и не дождавшись от меня ни да ни нет.

– Ух ты! Вот здорово! – обрадовался я. И поспешил за кригарийцем, сгорая от любопытства и одновременно обмирая от страха, ведь то, что он хотел сделать, являлось чистой воды святотатством.

Долго искать цель не пришлось. Ею стала тощая бесхозная корова, что бродила по окрестностям с той поры, как Фирбур покинул обоз с беженцами. Видимо, от того обоза она и отстала, раз ее никто не искал. Мне было жаль несчастную одинокую скотинку, но кригариец не питал к ней ни капли сострадания. И, нацелив на нее блитц-жезл, поджарил ее молнией не хуже, чем с этим справился бы курсор.

– Ух ты! Давай еще! – предложил я, зачарованно глядя на дымящуюся коровью тушу, в боку которой зиял гигантский ожог. – Стрельни вон по тому сухому дереву – пусть загорится!

– Ну все-все, угомонись. Довольно баловства, – остудил мой исследовательский пыл кригариец. – Теперь ясно, что из блитц-жезла может стрелять кто угодно, а не только курсоры. Однако надолго ли хватит в нем молниевого огнива? Это ведь тебе не искорки высекать. Чтобы «высечь» такую молнию, нужно, поди, стереть немало вещества, которым наполнен жезл. А он, как видишь, не слишком-то вместительный.

Монах как в воду глядел. Не считая молнии, что убила корову, блитц-жезл смог выстрелить еще трижды. После чего запасы божественной силы в нем иссякли, и он превратился в обычную дубинку. Впрочем, этих трех выстрелов ван Бьеру хватило, чтобы осуществить свой коварный замысел. Тот самый, что зрел у него в уме, когда он наполнял водой обводной канал.

Пока Баррелий вел переговоры с Хродмарром, туман рассеялся настолько, что уже позволял наблюдать окрестности. Однако заметить крадущихся по каналу браннеров нельзя было даже с мукомольной башни. И если бы не поджаренная корова, что сослужила нам еще одну службу, приманив в траншею ворон, кригариец мог бы, извиняюсь за каламбур, проворонить врага.

Но он его не проворонил. И объявился на берегу канала тогда, когда островитяне были уже рядом.

Вражеские лучники и арбалетчики пребывали настороже. И, заметив наверху движение, послали туда несколько стрел. Но попасть в Баррелия, стреляя со дна канала, было сложно. Тем более, что он не подставился под выстрелы, а, плюхнувшись на землю, достиг траншейного берега ползком. Поэтому часть выпущенных в него стрел пронеслась у него над головой, а остальные воткнулись в склон.

Завидев противника, хойделандеры разразились воинственными криками. Но в атаку не бросились, а быстро перестроились и укрылись за щитами, решив, что на них тоже посыплются стрелы.

Они рассуждали правильно. К несчастью для них, щиты от выстрелов ван Бьера не спасали. Браннеры могли бы спастись, выскочив из воды. Но им было невдомек, какое оружие принес с собой враг, и никому из них эта мысль не пришла в голову.

И никакие другие мысли тоже не пришли. Потому что когда в воду на дне канала ударила молния, все они умерли. И отнюдь не безболезненно, хотя достаточно быстро.

Во всем плохом всегда есть что-то хорошее. Вот и Баррелий, натерпевшись мучений в пыточных Капитула, вынес оттуда не только злобу на слуг Громовержца, но и кое-какой ценный опыт. Например, он узнал, что вода является отличным проводником божественной силы. Это ее свойство курсоры часто использовали при пытках, ужесточая тем самым страдание своих жертв. Благодаря своим истязателям кригариец накрепко усвоил правило: дерешься с курсорами – стой на сухой земле. А иначе они могут поразить тебя молнией не напрямую, а через разлитую под ногами воду.

Не исключено, что Ледяные Акулы – или кто-то из них, – тоже были знакомы с данным правилом. По крайней мере, всем им в детстве наверняка запрещали купаться в грозу. Но они понятия не имели, что в руках их противника окажется блитц-жезл. Отчего их боевые крики тут же перешли в крики боли, и все они сгорели заживо, стоило лишь в канал ударить молниям.

Ван Бьер мог бы ограничиться всего одной молнией, но ему была нужна уверенность, что он довел дело до конца. Поэтому он выстрелил еще дважды. А больше у него не получилось. Четвертое нажатие на кнопку не дало результата. И последующие нажатия – тоже. Из чего следовал вывод, что, убив корову, монах беспокоился не зря. Не успел он глазом моргнуть, как блитц-жезл свое отработал, и сила Громовержца в нем иссякла.

Как бы то ни было, свою задачу он выполнил. Этих врагов Баррелий тоже мог списывать со счетов. И теперь их обугленные тела плавали в воде, источая горелый смрад. Который, смешавшись со смрадом исклеванной воронами, гниющей коровьей туши, воспарил над каналом и шибанул монаху в ноздри. Но тот даже не поморщился, ибо не унюхал ничего для себя необычного. А то, что унюхал, являло собой привычный ему запах войны – пусть маленькой, зато самой что ни на есть настоящей…

Хродмарр тоже услыхал хор предсмертных воплей своего бранна. И сей же миг бросился ему на выручку со своим подручным, что сопровождал вожака и не лез в драку вместе с другими собратьями.

Услыхав за спиной ругань и проклятья, Баррелий обернулся. И увидел бегущих к нему во весь опор, двух островитян. А раз помимо них никто больше не спешил сюда, потрясая оружием, следовало понимать, что эти двое, да еще пятеро ошпаренных пленников в доме, были последними Ледяными Акулами, угрожающими монаху и мне.

Отшвырнув разряженный блитц-жезл, ван Бьер извлек из ножен «эфимца». И неторопливой, но уверенной походкой двинулся навстречу вожаку бранна и его соратнику.

– Зря ты мне не поверил, Хродмарр! – прокричал Баррелий в ответ на проклятья хойделандеров. – Ты уже допустил одну ошибку и сейчас допускаешь еще одну – бежишь не в ту сторону! Одумайся, Хродмарр! Лучше развернись и беги обратно! Клянусь, что не стану тебя преследовать или стрелять тебе в спину! Слово кригарийца!

Однако браннеры это не вразумило. Они таращились на ван Бьера безумными глазами и, роняя изо ртов пену, продолжали орать и мчаться вперед. Их переполнял гнев, который требовал срочного выброса. И вряд ли постыдное бегство могло помочь им выпустить пар.

Подручный Хродмарра мчался впереди с копьем наперевес – видимо, прикрывал собою вожака. Не сбавляя шаг, он хотел с наскока проткнуть монаха копьем, но гнев оказался ему плохим советчиком. Кряжистая фигура Баррелия только на первый взгляд выглядела неповоротливой – удобной целью для копейных атак. В действительности же он лишь притворялся медлительным. Чем доселе обманул не одного врага, и этот браннер тоже попался на его уловку.

За миг до того, как копье должно было вонзиться в монаха, он отшагнул в сторону, и оно ударило в пустоту. А ван Бьер, ухватив меч двумя руками, с хрустом вогнал его по рукоять в грудь нападавшего. Который сам нанизался на клинок и сам соскочил с него, когда Баррелий позволил жертве проскочить мимо и упасть позади себя.

Быстрая и досадная гибель соратника, коего ван Бьер сразил буквально походя, привела Хродмарра в еще большую ярость. Что на фоне хладнокровия кригарийца выглядело чуть ли не столкновением огня и льда в человеческих обличьях. Если бы я не знал, кто противостоит островитянину, не усомнился бы, что победа достанется ему – более горячему и неистовому. Казалось, запусти сейчас вожака браннеров в гущу врагов, и он проложил бы в ней своей секирой целые просеки. Да что там люди – даже громорбы, и те, небось, дрогнули бы под таким натиском.

Впрочем, Баррелий не раз демонстрировал мне, что скрывается за его невозмутимостью и скупыми движениями. И что бывает с теми, кто пытается сломить его подобным нахрапом.

Когда Хродмарр приблизился, кригариец попятился и дал ему нанести серию мощных ударов. Все они пронеслись мимо, но на очень опасном от ван Бьера расстоянии. Со стороны казалось, будто он дрогнул и начал отступать. Но на самом деле он лишь играл с противником, вселив в его разгоряченную голову уверенность, что еще чуть-чуть, и он достанет секирой до своей цели.

Искушение размахнуться и ударить посильнее было столь велико, что Хродмарр ему поддался. Сделал выпад, в который он вложил все силы, вожак рубанул секирой сверху вниз. И легко рассек бы монаха от плеча до пояса, если бы опять не промахнулся. Дразнящий его Баррелий четко контролировал разделяющее их расстояние. И вновь отступил ровно настолько, чтобы создать у врага иллюзию, что следующий его удар станет удачным.

Пронесшаяся в пяди от ван Бьера секира воткнулась в землю, да так в ней и осталась. А он только и ждал, когда удары вожака выбьются из ритма и между ними возникнет задержка. Едва это случилось, и кригариец ринулся в контратаку. Наступив на древко секиры, он выбил ее из рук врага, чего тот совсем не ожидал. Однако не растерялся и сей же миг выхватил из ножен вспомогательное оружие – тесак.

Надо думать, с ним хойделандер тоже умел обращаться. Но мы этого уже не увидели. Обрушившийся на него «эфимец» отрубил ему руку с тесаком, который он выставил вверх, защищая голову. А вслед за рукой была разрублена и голова Хродмарра, развалившаяся надвое и расплескавшая вокруг свое содержимое.

Практически обезглавленное тело островитянина сначала плюхнулось на колени, а потом завалилось на бок. Только стоящий перед ним с окровавленным мечом кригариец на Хродмарра уже не смотрел. А смотрел он на дорогу, что спускалась с ближайшего горного склона.

Вернее, не на саму дорогу, а на человека, который шел по ней к мельнице и явно стремился, чтобы его заметили издали.

Он своего добился. Баррелий и я не сводили глаз с приближающегося к нам, нового гостя. И хоть монах видел его в последний раз пятнадцать лет назад, он еще издали узнал этого чернокожего громилу. И я – тоже, ведь в мире существовал лишь один канафирец, носящий доспехи из крыльев птериона и вооруженный посохом с окованными металлом концами.

Прав был тот, кто наградил Вирама-из-Канжира прозвищем Чернее Ночи. Над Ольфами занимался рассвет, но, казалось, что вместе с канафирским демоном сюда возвращалась ночь. И несла она с собой не покой, тишину и прохладу, а все те ужасы, которые Вирам сеял по миру, оставляя после себя лишь страдания и кровь.

Только что на моих глазах Лед одолел Огонь, в чем виделась своя гармония и справедливость. Но что произойдет, когда Лед столкнется с Мраком? Ведь оба они были не врагами, а почти что братьями, так как Мрак всегда благоволил Льду и выступал на его стороне в битве с Огнем.

Одно было известно наверняка: ни братьями, ни друзьями эти двое себя уже не считали…

Глава 33

Мне повезло: я не только наблюдал украдкой из чердачного окна за встречей двух кригарийцев, но и слышал, о чем они говорили.

Опасение, что оба монстра сходу ринутся в драку, не подтвердились. Заляпанный вражеской кровью Баррелий и пока не заляпанный ничем, но оттого не менее устрашающий Вирам-из-Канжира вели себя, словно хищники, встретившиеся на границе своих охотничьих угодий. Разве что зубы они при этом не скалили. Зато держали наготове оружие, и потому никаким миролюбием в воздухе не пахло.

А пахло горелой плотью, чей смрад выдувало ветром из обводного канала.

Пивной Бочонок и Чернее Ночи остановились шагах в пяти друг от друга. Я затаил дыхание – было любопытно, кто из них подаст голос раньше, и как быстро они перейдут к сути своей нелицеприятной беседы.

Первым заговорил все-таки гость. И с первых же его слов я узнал подробности, о которых раньше не догадывался.

– Доброе утро, учитель! – изрек Вирам-из-Канжира и подкрепил свое приветствие неторопливым кивком. Причем выглядело это вовсе не издевкой, а знаком искреннего уважения.

– Добрее не придумаешь! – ответствовал ван Бьер, утерев рукавом с лица брызги крови. – И охота тебе было устраивать весь этот балаган? Что, не мог прийти сюда один, без толпы поклонников?

– Ну вот я и пришел, разве нет? Но сначала мне хотелось узнать, не растеряли ли вы хватку, ибо не в моих это правилах – драться со стариками и пьяницами, – пояснил канафирец. – Похоже, я в вас ошибся. Отрадно видеть, что вы еще в силах задать кое-кому хорошую трепку. Почти как в былые времена, помните? Тогда, когда вы приказывали нам, молодежи, атаковать вас скопом на тренировочном дворе Фростагорна. А потом мы считали, кому из нас досталось от вас больше синяков.

И он улыбнулся, продемонстрировав Баррелию свои заточенные «демонические» зубы.

– Что происходит, Вирам? – Ван Бьер был не расположен к ностальгии и желал поскорее докопаться до истины. – Как ты выжил, где пропадал все эти годы и почему вдруг стал якшаться с Капитулом Громовержца?

– Справедливые вопросы, учитель, – согласился Чернее Ночи, опершись двумя руками на посох. – Но я не уверен, что у меня получится объяснить вам, почему все в конце концов обернулось так, а не иначе.

– А ты постарайся, – попросил Пивной Бочонок. – Как знать, возможно, у тебя и впрямь нашлась серьезная причина ступить этот путь вместо иных, более достойных путей для таких, как мы.

– Что это у вас там за шум? – осведомился Вирам-из-Канжира, указав на дом, откуда доносились приглушенные крики и удары по дереву.

– Шум? Ах да – это несколько твоих Ледяных Акул, с которыми я не успел договорить, – ответил ван Бьер. – Если не возражаешь, я отлучусь ненадолго и закончу наш с ними разговор. А ты пока постой и поразмысли над моим вопросом, раз уж тебе сложно ответить на него в двух словах.

– Оставьте в покое этих браннеров, учитель. К чему вам лишние хлопоты? – отмахнулся канафирец. – Они не посмеют вам угрожать в моем присутствии, так что пусть уходят. И время на размышление мне не требуется. С тех пор, как я узнал, что вы вовлечены в эту историю, у меня было время подумать над тем, что я скажу вам при встрече. Так вот, я не собираюсь ни в чем перед вами оправдываться. И не стану отрицать ни одно из обвинений, которые предъявят мне кригарийцы. Я перестал быть одним из вас после того, как узнал, что во Фростагорне выжил не только я, но и еще пятеро человек. И что эти пятеро продолжают жить и прекрасно себя чувствовать, даже не пытавшись разузнать о том, уцелел ли еще хоть кто-то той ночью.

– Кто тебе сказал, что мы не пытались? – нахмурился Баррелий.

– Рыбаки из прибрежной деревни, что спасли меня на следующее утро. Вы не приходили туда и не интересовались, не выносило ли к ним на берег ваших живых или мертвых братьев. А ведь помимо меня те люди выловили еще и немало трупов. И затем погребли их в братской могиле, будто жертв чумы, а не предали огню, как велят кригарийские традиции. Конечно, я ни за что не позволил бы такому случится. Но к тому времени, когда у меня срослись переломанные кости, и я встал на ноги, тела в той могиле уже сгнили. И я не стал раскапывать ее из уважения к спасшим меня хозяевам деревни.

– Ты говоришь про деревеньку под названием Атирр? – попросил уточнения Пивной Бочонок.

– Про нее, а про какую еще? Разве близ Фростагорна была другая деревня рыбаков?

– Разумеется, нет. Но ты ведь не вчера родился и должен понимать, почему мы не сунулись в Атирр, так? По той же причине, по какой мы не совались туда раньше – потому что там были церковь Громовержца и аванпост храмовников.

– Это не отговорка, учитель. Вы могли бы тайком пробраться в деревню и расспросить ее жителей. Но вы не сделали этого! Ни один из вас не сделал! И я три с лишним года считал себя единственным выжившим кригарийцем! До тех пор, пока до меня не дошли слухи о пяти моих братьях, что странствуют по свету в поисках ратной славы и наград. И странствуют совершенно не таясь, тогда как я все эти годы был вынужден скрывать, кем являюсь. Потому что думал: на такую диковинку, как последний кригариец, наверняка объявят охоту все кому ни лень.

– И после этого ты возненавидел нас настолько, что сразу же переметнулся к нашим заклятым врагам-курсорам? А тебе не кажется, что тобой двигали лишь горячность и обидчивость молодости, но не здравый смысл?

– Все верно, учитель: горячность и обидчивость! Ведь я же канафирец, и было мне в ту пору всего-то восемнадцать лет! – не стал отпираться Чернее Ночи. – Вот только это для вас курсоры продолжали оставаться врагами. А для меня – уже нет. Вы правильно вспомнили: в Атирре действительно была церковь Капитула и аванпост храмовников. И вы сильно удивитесь, узнав, кто выходил меня после того, как я был вытащен рыбаками из моря.

– Да неужто заклинатели молний?

– Они самые, хотите верьте, хотите нет. Вернее, лишь один из них. Курсор Армидиан – так звали настоятеля тамошней церкви, что поднял меня на ноги с помощью силы Громовержца. Курсоры, они же умеют не только причинять ею боль, но и лечить. При очень легком воздействии на кожу она заживляет раны, разгоняет кровь и наполняет мышцы целительной бодростью.

– Увы, я в свое время испытал на своей шкуре только боль, поэтому мое мнение о курсорах осталось неизменным, – признался ван Бьер. – Но зачем курсор атиррской церкви так с тобой поступил? Разве не его братья устраивали нам травлю и разбивали алтари нашей Кригарии?

– Наверное, потому что Армидиан был добрым человеком, только и всего, – пожал плечами Вирам-из-Канжира. – Другой причины помогать мне у него не было. Поэтому он служил Громовержцу в такой глуши. Затем чтобы держаться подальше от мирских соблазнов. И не погрязнуть в интригах, что царят в верхушке Капитула.

– И ты решил, что после этого остался у курсоров в долгу?

– Ну, вам-то – забывшим обо мне, старшим братьям, – я был тогда уже ничего не должен. В то время Армидиан остался единственным человеком на свете, кого я по-настоящему уважал. И когда я навестил его, чтобы спросить совета, как мне жить дальше, он ответил: не кручинься из-за пустяков, сынок! Ты ощутил на себе величие силы Громовержца, а, значит, ничто не мешает тебе обратиться в единственно правильную веру. И обрести себе новых братьев, раз уж старые от тебя отреклись.

– И ты в итоге предал не только нас, но и наши традиции? – пророкотал Баррелий. – Ты начал проливать невинную кровь по указке своих новых хозяев? Ты начал собирать банды грязного отребья и свергать неугодных Капитулу правителей? Начал разорять города в мирное время? Каких замечательных братьев ты себе отыскал, Вирам! И как многому они тебя научили!

– Вы первый предали меня, учитель! – Чернее Ночи гневно указал на него пальцем. – А, значит, не вам устраивать надо мной судилище! И да – я на самом деле свергал, разорял и убивал не на войне! Но я занимался этим не потому что кровопролитие доставляет мне радость, а с целями, которые вы с вашими отжившими традициями и взглядами на мир никогда не поймете! И это еще не все! Я скажу больше…

Тут он был вынужден прерваться, потому что в доме послышался громкий треск. А вскоре из дверей высыпала знакомая ван Бьеру, шумная компания.

Трое из пятерых браннеров – те, на которых выплеснулась большая часть кипятка, – выглядели жутковато. Их ошпаренные и покрытые волдырями лица были перекошены от боли. И они, гневно рыча, намеревались расквитаться с тем, кто им ее причинил. Прочие двое островитян пострадали не так сильно. Но ярость товарищей действовала на них заразительно, и негодовали они ничуть не меньше.

Трудно было себе представить, кто смог бы удержать на месте жаждущих отмщения Ледяных Акул. Баррелий на такое вряд ли был способен. И неминуемо схватился бы с ними, кабы не его собеседник.

Увидев Вирама-из-Канжира, хойделандеры вмиг заткнулись и застыли как вкопанные. Так, словно на сей раз их окатили ледяной водой, отчего их пыл и желание драться тут же угасли.

– Пойдите прочь! – рявкнул на них канафирец. – Я дал вам шанс поквитаться с убийцей Тогарра, но вы его упустили! И теперь это мой разговор, а не ваш!

Браннеры, однако, его не послушались: остались топтаться возле дома и угрожающе зароптали.

– В последний раз говорю: пошли прочь! И чтобы я вас больше никогда не видел! – сострожился Чернее Ночи. – Или, клянусь: вы будете иметь дело не с этим человеком, а со мной! Прямо здесь и сейчас!

И посох в его руках, издав зловещий гул, сделал несколько оборотов. Настолько стремительных, что казалось, будто Вирам его заколдовал: растворил в воздухе, а затем вернул ему прежнюю форму.

Этот довод показался Ледяным Акулам убедительным. Пытаясь сохранить остатки достоинства, ошпаренные ублюдки не бросились наутек, как ошпаренные. Они удалились без суеты и спешки, все время оглядываясь и цедя сквозь зубы ругательства. Которые теперь были адресованы не только Пивному Бочонку, но и Чернее Ночи.

Насколько серьезно они восприняли угрозу канафирца, трудно сказать. Я следил за ними из башни до тех пор, пока они, шагая по дороге, не перевалили через горку и не скрылись с моих глаз. Но с глаз кригарийцев они скрылись гораздо раньше. После чего те возобновили беседу, чей тон становился все более угрожающим.

– Не вам судить, меня, учитель! – повторил Вирам-из-Канжира. – Вы, кригарийцы, до сих пор копошитесь в подножной грязи, тратя заработанные на чужой крови деньги на шлюх и выпивку. Капитул Громовержца – вот истинная сила, которая стоит выше всей этой мелочной суеты. Он меняет мир, а вы лишь подбираете крошки с его стола. И при этом у вас хватает наглости заявлять, что деяния Капитула якобы низки и позорны! Служа Громовержцу, я нашел в себе силы простить вас – моих бывших братьев. Я изгнал из себя всю злость и обиду, что у меня к вам были. Но вы на такое всепрощение неспособны, что, в общем-то, меня не удивляет. Хотя оно и к лучшему, что между нами все окончательно прояснилось. Теперь, когда вы преследуете меня и обвиняете в отступничестве, у меня не осталось выбора, кроме как убить любого кригарийца, вставшего у меня на пути. Жаль, что приходится начинать с вас, учитель – с человека, которого из всех выживших кригарийцев я уважал больше всех. Но так выпал жребий, и тут ничего не попишешь. Могу лишь пообещать, что ваша смерть будет достойной, и весть о ней разнесется по всему свету.

– Твое предложение справедливо, и я принимаю его с благодарностью, – ответил Баррелий. – Вот только жаль, не могу пообещать тебе то же самое. Для нас, кригарийцев, будет гораздо лучше, если ты сгинешь в водах Северного океана пятнадцать лет назад, и мы с тобой больше никогда не встречались… И чем ты намерен меня убивать? Своей палкой или предпочтешь иное оружие? Если что, у меня в запасе есть небольшой арсенал, где ты можешь выбрать себе все, что пожелаешь.

– А вас не устраивает мой посох?

– О, нет, что ты – вполне устраивает. Просто отвечаю любезностью на твое великодушие, раз уж отблагодарить тебя иначе у меня не получится…

Глава 34

Лед и Мрак сошлись в бою не на берегу, где они встретились, а на мельничной плотине, чья верхушка являла собой площадку шириной четыре шага, а длиной – порядка двадцати. Устрой на ней поединок, к примеру, браннеры, им наверняка было бы там тесновато. Но привычные ко всему кригарийцы, напротив, сочли это место удобным для своего последнего разговора.

Вернее, удобным его счел канафирец. Проведя короткие переговоры, противники выдвинули друг другу по одному встречному условию. Ван Бьер попросил себе другое оружие, а Вирам-из-Канжира настоял на том, чтобы схватка происходила на плотине.

Просьба первого была мне понятна. Биться коротким мечом против мастера, в чьих руках посох вращался с умопомрачительной скоростью, было бы ошибочной тактикой. Поэтому Баррелий сменил «эфимца» на копье. Более длинное и тяжелое, чем то охотничье, что я носил за ним в Кернфорте, и предназначенное не для метания, а для рукопашных схваток.

А вот из каких соображений исходил Чернее Ночи, загоняя себя и «учителя» в ограниченное пространство, выяснилось позже. Тогда, когда они начали бой, финал которого уж точно нельзя было назвать предрешенным.

Возможно, ван Бьер тоже вооружился бы посохом. Да только в его арсенале такого оружия не нашлось, а Вирам не принес с собой запасной. Но и копье в его руках оказалось на поверку годным средством и для защиты от канафирских атак, и для нападения.

Поглядев, как лихо Баррелий им орудует, чередуя атаки со всех уровней и направлений, я догадался, зачем Чернее Ночи заманил его на плотину. Из-за боковых атак, которые так любил ван Бьер – знаток молниеносных уверток и контрударов! Конечно, ученик не забыл коронные приемы своего наставника. И хотел таким образом прикрыть себя с флангов, опасаясь, что «учитель» тоже помнит его сильные и слабые места.

Выпендриваться, жонглируя посохом, в этом бою у Вирама не получалось. Это дорхейвенских гвардейцев он забил до смерти за считанные мгновения. А Баррелий знал, куда надо ткнуть копьем, чтобы прервать начатое вращение смертоносной палки. Отчего Чернее Ночи вскоре перешел к более простому фехтованию. Тоже стремительному, но состоящему из коротких серий ударов. Оно походило на манеру боя самого ван Бьера, и все-таки даже я мог заметить, что каждый кригариец дерется по-своему.

Ничего подобного я доселе еще не видывал. Хотя никакой красоты здесь не наблюдалось и в помине (вернее, тогда у меня не было опыта ее там разглядеть). Красивые поединки героев баллад и легенд и близко не напоминали реальный бой двух кригарийцев. Налетая друг на друга, они проводили череду ударов, едва уловимую глазом. Зато отлично слышимую – сталкиваясь, посох и копейное древко отбивали неровный быстрый ритм. После чего противники отскакивали назад, чтобы вскорости опять провести либо ложный выпад, либо новую атаку.

И – никакой ругани или взаимных оскорблений! Эти двое, в отличие от браннеров, сражались в полном молчании, присматриваясь к противнику, оценивая его мастерство, ища бреши в его защите и, контролируя собственное дыхание, не тратили силы на дурацкие вопли.

Иногда ван Бьер доставал Вирама-из-Канжира наконечником копья. Разумеется, вскользь, потому что достань он его как положено, копье проделало бы в том сквозную дырку, и их бой закончился бы. Но, судя по гримасам канафирца, «учитель» причинял-таки ему боль. Такую, от которой доспехи из крыльев птериона уже не оберегали.

Впрочем, попадало и Пивному Бочонку. И отнюдь не на орехи, а тоже серьезно.

Баррелий ненавидел подобные «танцы», в чем он сам мне не однажды признавался. И все время хотел подскочить к врагу настолько близко, чтобы тот уже не смог ударить его посохом. Но Чернее Ночи знал об излюбленной тактике Баррелия. За что последний порой расплачивался, нарываясь на набалдашники вражеского посоха то грудью, то животом, то плечами. Что, надо думать, было больно даже для кригарийца, а из меня такие удары, небось, и вовсе вышибли бы дух.

Трижды я чуть было не заорал от испуга, когда пропущенные ван Бьером тычки выбивали его из равновесия. Чем Вирам пытался воспользоваться и тут же усиливал натиск. Но Баррелий пребывал начеку и не позволил размозжить себе голову или скинуть себя в воду. А в третий раз, похоже, он и вовсе притворился, что споткнулся. Потому что ринувшийся на него канафирец едва не напоролся животом на копье, которым он ударил из, казалось бы, откровенно неудобного положения. И лишь вовремя подставленный посох отвел копейный наконечник в сторону за миг до того, как учитель мог бы выпустить ученику кишки.

Трудно сказать, сколько времени прошло с начала боя и до того момента, как в нем наконец-то обнаружился победитель. Несмотря на слишком резкие атаки, в которых не было ничего зрелищного, поединок кригарийцев все равно заворожил меня. Я следил за ним не моргая и дрожа от волнения. Которое достигло своего пика, когда ван Бьер опять оступился. Вот только не притворно, а взаправду, и эта его ошибка стала уже фатальной.

Какой прием он хотел на сей раз провести, я не понял. Но, вновь отбив копье, Чернее Ночи не отскочил назад, как часто это делал. Упав на одно колено, он крутанул посохом и подсек опорную ногу Баррелия, заставив ее подвернуться. А затем, не останавливая вращения, шибанул по ней выше щиколотки.

Я не слышал хруста. Зато видел, как голень ван Бьера согнулась в том месте, где она совершенно точно не должна была сгибаться. А в следующий миг Баррелий лежал на дощатом настиле с перекошенным лицом и орал от боли так, что его, наверное, было слышно аж в Фирбуре. Удивительно, как он при этом не выронил из рук копье! Однако какая от того копья была сейчас польза, если он не мог встать даже на колени?

И все-таки первое, что сделал Вирам-из-Канжира, повергнув врага наземь – отнял у него оружие. Которое затем выбросил в пруд. Туда же полетел и нож ван Бьера, тоже отобранный врагом прежде чем ван Бьер сумел им воспользоваться.

Больше всего на свете мне хотелось завопить сейчас «Пощады! Пощады!», но я стиснул зубы и не сделал этого.

Во-первых, Баррелий строго-настрого приказал мне молчать, что бы ни случилось. А, во-вторых, я понимал, что молить Чернее Ночи о милосердии бесполезно. Он поклялся убить «учителя», и он не отступит от своего слова. Так, как до этого без зазрения совести убил прорву народа в Дорхейвене и Кернфорте. Так, как наверняка убьет еще немало людей во имя бога, которому он нынче служил.

Баррелий был в полушаге от смерти, и тут – ни раньше, ни позже! – позади меня раздался шум. Который вроде бы не должен был раздастся, но мне не послышалось. Доска, прикрывавшая лаз на потайной чердак, только что была сдвинута в сторону. И тот, кто ее сдвинул, забрался в мое убежище.

Резко обернувшись, я обнаружил в пяти шагах от себя старую знакомую – Псину. Как она вычислила, где я прячусь, незаметно прицепила веревку и поднялась на такую высоту, да еще с больными ребрами – уму непостижимо. Хотя, пожалуй, от Вездесущей и не такое стоило ожидать. В зубах у нее был зажат нож – очевидно, она так и ползла сюда по веревке, – а глаза лихорадочно блестели.

Трудно было понять, какие чувства ее обуревают: ненависть ко мне или предвкушение близкой добычи. Скорее всего, и то, и другое. Но так или иначе, а я был готов к такому повороту событий. И, хоть и испугался, в растерянность тем не менее не впал.

– А ну замри на месте, тварь! – прошипел я, хватая лежащий под рукой, заряженный арбалет, который Баррелий вручил мне как раз на такой случай. – Сделаешь еще шаг – и я выстрелю!

Даже говори я громко – а я не делал этого, боясь, что меня услышит Чернее Ночи, – мой голос звучал бы сейчас испуганно и жалко. Мой же дрожащий полушепот тем более не мог нагнать на Псину ужаса. И когда она подчинилась моему приказу, в этом, конечно, была заслуга арбалета. А также – моих дрожащих рук. Которые могли в любой момент нажать на спусковую скобу, неважно, собирался я на самом деле стрелять или нет.

– Шон, мальчик мой! Прошу, выслушай меня, пожалуйста! – Нож выпал у Вездесущей из зубов, поле чего ее голос тоже вдруг задрожал, а глаза наполнились слезами. – Лучше и правда убей меня! Ведь если ты не отдашь мне Книгу Силы, мне так и так уготована смерть! И сейчас только ты решаешь, жить мне или умереть! На мне лежит огромная вина перед Плеядой, искупить которую я могу лишь принеся ей эту проклятую книгу. А срок, что дали мне на искупление, истекает уже скоро – в конце осени. Поэтому отныне ты мой судья и палач, Шон! Только ты и никто больше! Но ты же не хочешь мне гибели, правда? Неужели я тебя чем-то обидела? Вовсе нет! Как раз наоборот, это же я провела тебя в банк Штейрхоффа, куда вы без меня ни за что бы не попали! А за все, что случилось потом, я расплатилась сполна, разве не так?… Спаси меня, Шон! Я слишком молода, чтобы умирать! Мне еще хочется жить, выйти замуж, родить детей, увидеть собственных внуков! Не дай мне лишиться всего этого, мальчик! Прошу тебя!..

Встав на колени, она потупила взор и умоляюще сложила руки перед грудью. Ее плечи вздрагивали от плохо сдерживаемых рыданий, а по щекам продолжали катиться слезы.

Вне всяких сомнений Псина играла со мной, пытаясь разжалобить меня. И у нее это неплохо получалось! Еще немного, и я сам был готов расплакаться вместе с ней. Тем более, что на плотине должен был вот-вот умереть Баррелий – мой единственный друг, пусть даже сам он отказывался называть себя таковым. Мое сердце разрывалось от горя и жалости, и это было написано у меня на лице. Поэтому все мои мысли и чувства Вездесущая читала, будто открытую книгу.

Я бросил мимолетный взгляд назад, в слуховое окно. Трудно было понять, мертв ван Бьер или еще жив. Вирам-из-Канжира все еще стоял над ним с посохом на плече – кажется, они о чем-то говорили. Не иначе, «ученик» решил позлорадствовать над проигравшим бой «учителем». Или, наоборот, явил тому милость, дав сказать перед смертью то, о чем он не успел сказать Вираму. И мне тоже хотелось бы услышать последние слова Баррелия. Но ублюдочная Псина как нарочно отвлекала меня от этого судьбоносного события.

– Ну что ты хочешь, чтобы я сделала для тебя, Шон? – продолжала плакать канафирка. – Что, скажи? Я исполню любое твое желание! Любое, клянусь! Только отдай мне Книгу Силы и не лишай меня жизни!

«Уйди с глаз моих, канафирская шлюха – мне сейчас и без тебя тошно!» – хотел высказать я ей мое единственное в данный момент желание. И высказал бы, но тут меня словно взяли за грудки и хорошенько встряхнули. И вдобавок отхлестали по щекам – самое отвратительное, но весьма бодрящее ощущение из моего детства. Только что в голове у меня бушевал полнейший хаос, как вдруг мысли мои обрели кристальную ясность. А сам я – невиданную доселе решительность. И, наплевав на все наказы ван Бьера, стал действовать по своему усмотрению. Так, как считал правильным уже я, а не он.

– Да подавись ты, поганая тварь! – процедил я сквозь зубы. А затем подцепил ногой лежащую рядом Книгу Силы, но толкнул ее не Псине, а в сторону открытого лаза.

Вездесущая среагировала мгновенно. И попыталась поймать Книгу, когда та катилась мимо, но ей помешали сломанные ребра. Дернувшись, канафирка причинила себе боль и неуклюже плюхнулась на бок, не дотянувшись до цели. А книга докатилась до лаза, провалилась в него и грохнулась с высоты на пол мукомольной башни.

– Ах ты, мерзкий крысеныш! – прошипела Вездесущая, вмиг превратившись из плачущей страдалицы в более привычную мне, двуногую хищницу. Вот сейчас она точно могла бы пустить мне кровь, но ей было уже не до таких пустяков. Отныне никто не стоял между нею и Книгой Силы. И чтобы завладеть добычей, Вездесущей надо было лишь скатиться вниз по веревке.

Что она и сделала, сиганув в лаз и скрывшись с моих глаз так быстро, как только это у нее получилось.

– Не стоит благодарности! – проговорил я ей вслед. А затем повернулся к окну, вскинул арбалет и, взяв на прицел широкую спину Вирама-из-Канжира, нажал на спусковую скобу…

Глава 35

– Чтоб я сдох! – воскликнул лежащий на плотине ван Бьер, когда я, покинув свое убежище, спустился вниз и добежал до него. – Лопни мои глаза! Отвяньте у меня уши! Оторвись моя башка!..

Ага, теперь-то он без опаски выкрикивал такое, ведь негодяй, который мог бы оторвать ему башку, сам только что отдал Гному свою душу! А тот крутой парень, который всадил негодяю стрелу между лопаток, до сих пор отказывался в это поверить. Отказывался, хотя убедительное свидетельство этому валялось прямо у его ног.

– Эй, Большая Небесная Задница, надеюсь, ты это не проморгала?! – продолжал ругаться Баррелий. Очевидно, он тоже с трудом верил в то, что сейчас видел. – Этот сопливый дрищ… этот вчерашний молокосос Шон, мать его, Гилберт только что сдал экзамен, который я задолжал его папашке! И как сдал, закопай меня Гном! Ухлопал не полудохлого бродягу и даже не браннера, а самого кригарийца! Видывал ли кто в мире более идиотскую и нелепую смерть?

– Вирам же сказал, что он больше не кригариец! – попытался я вставить хоть слово в этот поток восторженной брани.

– Поспорь еще со мной, щенок… извини – парень! – Монах погрозил мне кулаком. Само собой, в шутку. – Мало ли что там наболтал этот курсоский пес! Ты сам видел, чего он стоил в бою. А уж я-то не просто видел, но и… А-а-а-а, чтоб меня! Проклятый канафирец!

И он схватился за сломанную ногу, о которой, похоже, вспомнил только сейчас.

– Ты как вообще? Жить будешь? – поинтересовался я, приближаясь к корчившемуся от боли ван Бьеру. Лежащий ничком, труп Чернее Ночи я обошел по самому краю плотины. Глупая предосторожность, согласен. Однако я и вправду боялся, что он лишь притворяется мертвым, пусть даже торчащий у него из спины, арбалетный болт вроде бы должен был меня успокаивать.

– Будь спокоен: как-нибудь постараюсь теперь не окочуриться, – заверил меня Баррелий. – Лекарь из Фирбура уехал вместе с беженцами, но знахарка, к счастью, осталась. Гверрна говорила, что она – ее подруга, поэтому доползу до нее, авось, она меня починит.

– Я могу тебе помочь?

– Хм… Не откажусь, а то ходок я теперь, сам понимаешь, никудышный… А ты сам-то как? То, что бледновато выглядишь, это нормально. Главное, в обморок не грохнись, а то будем мы тут с тобой валяться до завтрашнего утра.

– Да вроде бы не должен. – Я пожал плечами. Меня все еще трясло, но блевать не тянуло и голова не кружилась.

– Ну раз так, значит, дуй на сеновал, найди там длинную веревку и две жерди. Такие, чтобы доставали тебе до груди. И прихвати из дома мою сумку с зельями. Прежде чем я поползу в Фирбур, надо кое-что сделать, чтобы по дороге я не орал от боли и сам в обморок не падал. Только ты поторопись, парень! А то, чувствую, у меня жар начинается – видимо, скоро я начну плохо соображать и горячку пороть…

Бегать по мельнице пришлось с оглядкой. Я опасался, что где-то здесь все еще ошивается Псина. Хотя опасался, скорее всего, напрасно. Она получила то, за чем охотилась, и мы для нее больше не представляли угрозу. Даже не покалечь Чернее Ночи Баррелия, нам все равно было не настичь Вездесущую. Тем более, что мы понятия не имели, в каком направлении она скрылась.

– Она забрала ее, – признался я ван Бьеру после того, как принес все, что он просил, и взялся помогать ему мастерить шину для сломанной ноги.

– Кто «она» и что она забрала? – не понял он. Наглотавшись каких-то зелий из своей сумки, кригариец стал похож на пьяного. Но зато теперь его лицо меньше кривилось от боли и немного порозовело.

– Псина забрала у меня Книгу Силы, – уточнил я. – Извини.

– Вот те раз! – От такой новости монах даже выронил из рук веревку, которой он скреплял свою шину. – И почему ты не застрелил эту стерву?

– У меня был только один заряженный арбалет. Второго ты мне не дал.

– Но ведь я ясно сказал, зачем именно я тебе его дал. Почему ты меня ослушался? Ты же, помнится, поклялся мне, что будешь беспрекословно выполнять все мои приказы!

– Какого Гнома, Баррелий! – возмутился я. – Вместо того, чтобы сказать спасибо за то, что я не дал твоему «ученику» разбить тебе башку, ты начинаешь меня в чем-то упрекать! Ты дал мне арбалет, чтобы я мог себя защитить, верно? Что я и сделал, убив врага, который пугал меня больше всего! А от Псины я просто откупился, ведь драться с ней у меня все равно не хватило бы сил. И вообще поимел бы совесть! Я ведь не упрекаю тебя в том, что тогда, во дворце, ты вернулся за мной и спас мне жизнь! Хотя ты мог бы просто скрыться под шумок, дав мне умереть, и никто тебя потом ни в чем не попрекнул бы! Вот и я сделал для тебя то же самое – пришел на подмогу, когда тебе стало вконец дерьмово! Это ты научил меня поступать так! Ты и никто иной! Поэтому обвиняй в том, что я сегодня натворил, себя и только себя! И уж точно не меня… учитель!

– Эй-эй! А ну попридержи коней, парень! – замахал руками ван Бьер. – И так голова кругом идет, а еще ты со своим словесным поносом достаешь! И не смей больше называть меня учителем – теперь я это слово до конца жизни возненавижу!.. Ладно, сдаюсь! Считай, что я был неправ. Просто мне тут слегка переломали кости, меня мутит, я порю горячку и все такое… Говоришь, Псина увела у тебя Книгу? И впрямь, невелика потеря! Так и скажешь курсорам, когда они снова до тебя доберутся: простите, меня ограбила Вездесущая, поэтому с нее и спрос! Уверен, их такое оправдание вполне удовлетворит, и они от тебя отстанут!

– Не уходи от ответа, Баррелий! Ты должен сказать мне «спасибо»! Здесь и сейчас! Разве я этого не заслужил? – Не знаю, что на меня нашло. Видимо, обнаружив у кригарийца слабину, я решил воспользоваться этим, пока он снова не ушел в глухую оборону.

– Обязательно скажу, – пообещал Пивной Бочонок, закончив сооружение шины и обрезая болтающиеся концы веревки ножом. – Как только ты спасешь мне жизнь, так сразу и скажу.

– То есть?! – опешил я. – А я что, не спас? А как же… вот он?

И я указал на мертвого Чернее Ночи с торчащей в спине стрелой.

– Пока еще не спас, – ответил калека. – Погляди на меня – разве я похож на спасенного? Но когда поможешь мне добраться до знахарки, тогда я и стану говорить благодарности и прочую чепуху, которую тебе так хочется от меня услышать… Что ж, отлично: ногу мы закрепили, зельями меня напоили, самое время выдвигаться в путь. Слушай мой следующий приказ, парень! Теперь беги, выгрузи из нашей тележки все оружие кроме «эфимца», сложи его в короб с инструментами на сеновале, а тележку пригони сюда. А покамест ты бегаешь, я постараюсь встать на ноги… вернее, на ногу…

Со вторым поручением я справился столь же расторопно, как с первым. Разве что в самом конце передо мной возникло непреодолимое препятствие. Чтобы взойти на плотину, надо было подняться по невысокой, но крутой лесенке, закатить на которую тележку у меня не хватило сил. Пришлось помогать Баррелию доковылять до края плотины и спускаться с нее. К счастью для него, она была огорожена перилами. Держась за них одной рукой, другой ван Бьер опирался на мое плечо, и вместе мы мало-помалу пошагали к берегу.

– Вирам-из-Канжира говорил, что ты был для него этим… ну этим… в общем, наставником… – Памятуя о просьбе кригарийца не называть его учителем, я замешкался, формулируя свой вопрос. – Как это понимать? Ты же рассказывал мне, что был самым негодным и недостойным из всех монахов. Но разве такой мог бы стать наставником лучших воинов в мире?

– Да как тебе сказать… – Похоже, мой вопрос поставил Баррелия в тупик. – Чернее Ночи преувеличил. Иногда мне и правда поручали давать уроки нашей молодежи, когда настоящие мастера были заняты чем-нибудь другим. Но так случалось не каждый день. Да ты и сам только что видел, какой отвратительный я был наставник, если даже мой ученик смог побить меня палкой!

– Или как раз наоборот, – возразил я. – Ты был настолько хорошим наставником, что достиг вершины своего ремесла – твой ученик тебя превзошел!

– …А потом мой ученик отрекся от меня и от своих братьев, присягнул на верность Капитулу и отправился убивать и грабить во славу Громовержца! – горько усмехнулся ван Бьер. – Знаешь, для меня, как для наставника, это такой стыд и позор, что впору лезть в петлю… Хотя я все же предпочел бы не вешаться, а спиться с горя, если на то пошло. А еще лучше – забыть эту встречу и этого человека как страшный сон. Тем более, что благодаря тебе мы его больше никогда не увидим.

– Будем считать, что он утонул во Фростагорне, вместе с остальными кригарийцами? – спросил я, припомнив, что Баррелий говорил накануне Вираму-из-Канжира.

– Вот именно, – подтвердил монах. – Точнее не скажешь, парень. Хотя, конечно, мне все равно придется отправить весточку братьям о том, что здесь произошло…

Мы спустились по лесенке к стоящей внизу тележке. Где мне пришлось повозиться, пока кряжистый монах взгромоздился на нее со своей упакованной в шину, негнущейся ногой.

– Похоже, теперь тебе не обойтись без помощи друга, – заметил я, вытирая со лба пот после этой трудоемкой для мальчишки работы.

– Похоже на то, – пробурчал ван Бьер, не став в кои-то веки спорить со мной на сей счет. – Такое бывает редко, но… иногда бывает, да.

– Тогда тебе просто несказанно повезло! – объявил я. – В ближайшее время у меня нет никаких важных дел. Поэтому я могу остаться с тобой. И подавать тебе костыли, когда тебе понадобиться выйти отлить… ну и все такое.

Баррелий в ответ на это лишь фыркнул и удрученно закрыл лицо ладонью. Но не запротестовал и не забранился, что, очевидно, надо было считать знаком согласия.

– А что с тобой будет дальше? – спросил я его перед тем, как впрячься в тележку. – Я имею в виду не завтра или послезавтра, а через месяц или полгода?

– Грядет большая война, – напомнил кригариец. – Которая явно не закончится ни за полгода, ни за год – поверь, у меня на такие вещи отличный нюх. И где я намерен быть, когда она начнется, сам-то как думаешь? Займусь своей обычной работой сразу, как только встану на обе ноги.

– И за кого ты намерен сражаться?

– Полагаю, когда в Фирбур нагрянут эфимцы, они не оставят мне выбора, кроме как встать под знамена Вальтара Третьего. А ему в этой войне действительно придется туго. И не только потому что его вейсарские золотохранилища разграблены, но и из-за Гвирра – короля Хойделанда. Как только этот мерзавец поймет, что Эфим увяз в войне на юге и выдыхается – жди беды. И если Гвирр ударит Вальтару в спину, захватом одного северного побережья островитяне уже не ограничатся… Но это случится не сегодня и не завтра. Сегодня я намерен добраться до Фирбура и отлежаться там, пока мне никто не мешает. Что же насчет тебя… хм… Поскольку отправить тебя к сестре в Тандерстад мне все равно не с кем, так уж и быть, поручаю тебе носить мои костыли и бегать в лавку за вином и новостями. Но первое, что ты сделаешь после того, как отвезешь меня к знахарке, это вернешься сюда с тележкой, заберешь оружие и скинешь труп Чернее Ночи в реку. Только сначала…

– Я понял: сначала надо снять с него доспехи и утопить их отдельно, – закивал я. – Чтобы, когда Вирама обглодают рыбы, никто уже не мог его опознать.

– А ты быстро схватываешь, – похвалил меня ван Бьер, но как-то безрадостно. – Даже не знаю, хорошо это или плохо… Ну так что, справишься?

– Да запросто! – кивнул я. – А что с остальными мертвецами?

– Пускай себе валяются. Если Ледяные Акулы вернутся за ними, то не сегодня – Вирам их хорошо напугал. А не вернутся, так пусть их хоронят эфимцы. Главное, чтобы они не нашли там Чернее Ночи, а остальное нас не должно волновать… Ладно, поехали отсюда, пока дождь не начался и дорога не раскисла – а то вон те тучи над горами мне совсем не нравятся.

И он указал рукой на север. Туда, откуда помимо эфимских легионов на Фирбур надвигалась обычная гроза…

Content

Роман Глушков
Найти и обезглавить!
Том 1

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35