П. А. Гнилорыбов, В. В. Зырянов, М. С. Томчин

Россия в эпоху Петра Великого: путеводитель путешественника во времени

© Гнилорыбов П. А., Зырянов В. В., Томчин М. С., текст, 2016

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2016

Светлой памяти

Николая Павловича Анциферова,

Петра Дмитриевича Барановского,

Алексея Николаевича Греча,

любивших Россию горячо и пламенно,

ПОСВЯЩАЕТСЯ

I

Петровская Москва

Свое худо хвалить; но назло брату нашему Петру скажу откровенно, что законная столица России Москва. Мы здесь с ним, на досуге, часто спорим об этом. В душе своей он, может быть, и раскаивается, что затеял золотом осушить болото; но смерть не отбивает упрямства, и он никак не соглашается со мною. Дело сделано. Дай бог цвести в красоте и славе Петрограду! (Воля ваша, мы здесь, старые русаки, не можем приучиться русский город называть немецким именем.) Но дай бог здоровья и матушке Москве!

П. А. Вяземский

Устами я тебе и сердцем обещаюсь,

Что ты не выйдешь ввек из памяти моей.

Павел Флеминг, 1630-е гг.,

одно из первых стихотворений о Москве

Размеры города и население

Если мы посмотрим на план Москвы, который мастера составляли восемь лет и закончили в 1739 году под руководством архитектора И. Ф. Мичурина, то заметим резкий рост города в северо-восточном направлении. Вся Первопрестольная по-прежнему подчиняется кольцам Белого и Земляного города, но по вектору резко уходит в правый верхний угол.

Геодезисты всего лишь подвели итог петровским стараниям по «переделке» Москвы и зафиксировали первоначальную попытку не строить с нуля Петербург, а попытаться лишь обновить старую столицу России на свой лад. Для Петра центральная часть Москвы, видимо, кажется посредственной после европейских путешествий, а уж психологическую травму, нанесенную тысячелетним городом, он не забудет никогда. Во время волнений 1682 года погибли многие близкие родственники первого императора, и он на протяжении 1680–1700-х годов будет подсознательно бежать от Кремля. За страшные картины своего детства Петр отомстит стрельцам в 1698 году, но главное сделано – Кремль для него потерян навсегда. Анна Ахматова напишет в 1940 году:

В Кремле не надо жить – Преображенец прав,

Там зверства древнего еще кишат микробы;

Бориса дикий страх и всех иванов злобы,

И самозванца спесь взамен народных прав.

Москву времен Петра нужно искать на значительном отдалении от главной российской твердыни, бродить в районе Сокольников, Немецкой слободы, Семеновского, Преображенского, где еще сохранилась планировка улиц начала XVIII века с загадочными названиями Девятая Рота и Медовый переулок. Петр предпочел изменить старой Москве и отдался Яузе, которая представляется нам, современникам, достойной и весьма внушительной рекой. На Яузе он будет строить корабли, на берегах Яузы смолят канаты, к Яузе тяготеют многочисленные дворцы и парки нарождавшейся российской знати.

До Петербурга еще очень далеко. Петр попробует на северо-востоке от старого романовского города выстроить зеркальную Москву, Анти-Москву, лишенную пороков старого города, но умножающую новые грехи. Черновая версия для петровских градостроительных преобразований уже существовала. Речь идет о Немецкой слободе, самодостаточном поселении иностранцев, отправленных за ручей Кукуй в 1650-е годы. Здесь за два поколения успела вырасти специфическая культура европейцев, покинувших пределы исторической родины, – домики белятся по-голландски, улицы прямые, речь слышится преимущественно иностранная.

Стремление к неведомой «Европе» составляет одну из самых загадочных черт русского западника и в XVIII, и в XXI веках. Европа слишком пестра и разнообразна. Нельзя свести к единой черте норвежские фьорды и греческие городки, черепичные крыши Чехии и песчаные берега Каталонии. Пушкин, например, никогда не покидал пределов Российской империи, хотя во времена своей южной ссылки отчаянно рвался за Дунай. Петр первое впечатление о пресловутой «Европе» получил не покидая пределов Отечества. Здесь, в Немецкой слободе, голландское причудливо смешалось с русским. Но Петр был слишком любопытен и прямолинеен, чтобы увидеть само явление, а не декорации, поэтому и организовал Великое посольство.

Что являл собой главный российский город конца XVII – начала XVIII века? Пестрое смешение архитектурного великолепия и грязи, сельской тишины и звона колоколов, благочестия и разнузданного греха, богатства и нищеты.

Со стороны Москва выглядела грозно и вызывающе: ее защищали четыре кольца стен – Кремль, Китай, Белый город и Скородом, сюда стоит прибавить реки, служившие естественной защитой, – Москву, Яузу и Неглинную. Важными укреплениями считались монастыри – это удивительно, но если вы поищете на карте самые крупные монастыри русского Средневековья, то обнаружите, что они образуют вокруг Москвы своеобразное «ожерелье». Их так и называли, монастыри-«сторожи». Получается, что Москва могла предоставить своему жителю в конце XVII века сразу пять линий защиты. «Ворота… не имеют подъемных мостов, а закрываются крепкими дверьми, но никогда не запираются так, чтобы нельзя было легко их открыть даже ночью. У ворот стоят стрелецкие посты, около каждых ворот имеются одна-две пушки, уже довольно глубоко погрузившиеся в землю, так как город давно никем не осаждался», – писал Иржи Давид в 1680-е годы.

Чтобы противник мог столкнуться в честном бою с живой силой, в Москве симметрично расселяли стрельцов. Вдоль ворот Белого города (современного Садового кольца) стояли стрельцы Зубова (Зубовский бульвар), Левшина (Левшинские переулки), Сухарева (Сухаревская площадь), Колобова (Колобовские переулки). Стрельцы были расквартированы в районе Спасопесковской площади, Каковинских переулков, Воронцова поля.

Замоскворечье вообще представлялось современникам большой казармой. Это, конечно, не совсем так, но угроза с юга, из степи, диктовала необходимость разместить здесь сразу несколько стрелецких полков. Влияние стрельцов на сам город было огромным – ведь численность расквартированных в Москве войск превышала 20 тысяч, вместе с членами семей это чуть ли не пятая часть населения столицы на пороге петровских реформ. Войдя во вкус, понимая, что можно силой влиять на власть, стрельцы будут важнейшей разменной монетой в династических интригах 1680-х годов. Царь расправляется со своими обидчиками в 1698 году, и на освободившиеся земли приходят ремесленники и купцы.

Население Москвы в конце XVII века было строго разделено по профессиональным занятиям. По слободам расселяли многих ремесленников. В районе Сретенки жили пушкари и артиллеристы. Люди, следившие за многочисленными городскими воротами, жили в Воротниковском переулке близ Дмитровки (затем их переселят за Садовое кольцо, где возникнет Нововоротниковский переулок). На Патриарших еще не ходили булгаковские герои, а обитали люди, связанные с главой русской церкви. Иржи Давид дает пояснение европейскому читателю: «Слободы – это не что иное, как округа или районы, отведенные для жительства какому-то определенному сословию людей, и находятся они… на положении предместий».

На карте Замоскворечья, составленной С. Шокаревым, заметен пестрый состав московских ремесленников – сразу три слободы Садовников (Верхняя, Средняя и Нижняя), Татарская слобода, тесно связанная с Толмачевской слободой, слобода мастеров-овчинников, Кадашевская слобода, Казачья слобода, Кузнецкая слобода. Грубо говоря, человек олицетворялся со своей специальностью или происхождением. Конечно, хватало воров и маргиналов, скрывавших свое «изначалье», но с ними активно боролись.

Прислушайтесь к названиям московских переулков – они прекрасны своим звучанием, но просты. Вам сразу станет ясно, чем занимались жители переулка Огородная слобода, кого стоило искать на Мясницкой, не возникнет вопросов к жителям Котельников, Бронных улиц и Палашевских переулков. Поварская слобода дала целую россыпь переулков с «гастрономическими» названиями: Столовый, Ножовый, Хлебный. Часто профессии исчезали, и сейчас не найдешь исконных обитателей Столешникова, Кисельного, Колпачного переулков, Сыромятников, Басманной слободы, Барашей, Кошелей, Хамовников.

Музыкальный характер московской топонимики вдохновил бардов Татьяну и Сергея Никитиных на создание знаменитой песни «Окликни улицы Москвы».

Окликни улицы Москвы,

И тихо скрипнет мостовинка,

И не москвичка – московитка

Поставит вёдра на мостки.

Напьются Яузой луга,

Потянет ягодой с Полянки,

Проснутся кузни на Таганке,

А на Остоженке – стога.

Невероятно большое количество московских слобод дополнялось тем, что они делились на дворцовые, где выполняли царские заказы, казенные, где ковали славу всего государства, монастырские, принадлежавшие церкви, военные. «Отдельные города делятся на свои приказы или кварталы, во главе которых стоят определенные чиновники. Последние имеют списки и держат в поле зрения всех своих подопечных, так что никто не может легко сбежать, что весьма удивительно при таком множестве самых разных людей», – удивлялся Иржи Давид.

Жители «белых слобод» были освобождены от налогов, а жители «черных слобод» в общем-то и представляются нам сейчас настоящими горожанами. Они платили налоги и подчинялись Земскому приказу, своеобразной «мэрии», которая следила за налогами, состоянием улиц, дорог и мостов, пожарной безопасностью, охраняла порядок. Забелин отмечал: «Завися по общей городовой управе от Земского дворца или Земского приказа, каждая слобода во внутренних своих делах управлялась сама собою, выбирая себе старосту, десятских, целовальников и других лиц». Многие слободы в XVII веке работали прежде всего на государев двор, поэтому переезд столицы в Петербург негативно отразился на их состоянии.

Но при Петре происходит постепенное угасание слободы как основы городского устройства. В 1721 году Петр делит все население городов, кроме посадских жителей, на две большие гильдии. К первой относятся банкиры и «знатные купцы», доктора, аптекари, мастера золотых и серебряных дел, художники. Во вторую гильдию записали мелких торговцев и кустарей, плотников, резчиков, сапожников и столяров. Каждое «художество» или «ремесло» должно было выбрать своего старшину («алдермана») и разработать устав внутреннего регулирования.

Отголоски слободского устройства Москвы будут аукаться почти весь XVIII век, но от ситуации, когда в пределах одного района жили представители преимущественно одной профессии, начали потихоньку отходить. Настоящий город – это всегда разнообразие, смешение. До Петра Москва воистину была скоплением отдельных населенных пунктов, чем оправдывала обидное, но меткое прозвище «большой деревни», или, вернее сказать, системы деревень. Иван Забелин представлял Москву как «совокупность сел и деревень, раскинутых не только по окраинам, но и в пределах городских валов и стен».

И соборы, соборы, соборы! Все путешественники, посещавшие Москву, поражались обилию храмов. Петр к церкви относился сдержанно и даже переплавлял колокола на пушки. Но и при первом императоре не угасало желание горожан видеть свой приходской храм нарядным, богатым и красивым. Церковь была для русского человека моделью идеального. Входишь в православный храм в момент службы и чувствуешь, что ты окружен красотой со всех сторон. Глаза взирают на древние иконы, уши наслаждаются пением хора, нос ощущает благостный запах ладана. «В церковь людей созывают звоном колоколов, которых здесь большое множество. Они, как и у нас, звонят во время пожара. Большинство бояр в своем доме имеют часовни или молельни, в которых совершают для них богослужения домашние попы, как бы капелланы, специально нанятые для этого», – описывает Москву иностранец.

Да, покидая пределы церкви, житель петровской Москвы опять сталкивался с будничной грязью, плохими дорогами, худыми домами, но, переступая порог церкви, он, видимо, забывал о всех горестях и погружался в мир прекрасного. Красота церкви, увы, не спасает мир, но ревностно охраняет свой уголок рая на земле. Слабое развитие светского искусства компенсировалось огромным количеством первосортных храмов, которые строились искусными зодчими и украшались «хитрыми» живописцами. У Даля «хитрый» значит «искусный, мудреный, изобретательный, замысловатый, затейливый».

Москва времен Петра современному человеку покажется совершенно иным городом – с другой системой налогов, социальных отношений, общественной иерархией, государственным строем. Мы редко в ходе ежедневных поездок на работу или учебу сталкиваемся с петровской Москвой. Она дремлет в переулках, она ждет своего кропотливого исследователя – археолога «в поле», историка в архиве. Можно, конечно, любоваться картинами А. Рябушкина и А. Васнецова, но нам трудно понять, что вдоль Красной площади при Петре проходит Алевизов ров, что москвичу в конце XVII века иногда очень трудно перебраться через Неглинку, где стоят вполне себе крепкие Воскресенский и Троицкий мосты.

Даже район с отдельным названием – Занеглименье! Моховая – уже Занеглименье. Старый Московский университет – тоже Занеглименье. Перекличка церквей, холмов и возвышенностей превращала Москву в сложный, но живописный организм. «Древняя топография города имела иной вид и представляла больше живописности, чем теперь, когда под булыжною мостовою везде исчезли сохраняемые только в именах церковных урочищ поля, полянки и всполья, пески, грязи и глинища, мхи, ольхи, даже дебри или дерби, кулижки, т. е. болотные места и самые болота, кочки, лужники, вражки-овраги, ендовы-рвы, горки, могилицы и т. п., а также боры и великое множество садов и прудов», – писал Иван Забелин, готовя статью о Москве для Брокгауза. Когда проходите очередную московскую церковь, обращайте внимание на вторую часть ее названия (т. н. урочищное определение), и вы узнаете много интересного. Например, один из московских храмов на Маросейке имеет сразу три подобных определения – в Клённиках, Блинниках и Клёпиках. Или бочки клепали, или блинами торговали, или клены сажали вдоль стены Китай-города.

Средневековая Москва знавала и топонимические споры – в 1658 году Фроловские ворота Кремля переименовали в Спасские, неблагозвучные Курятные ворота стали Троицкими, Чертольская улица стала Пречистенской.

Территория Кремля была подвижна и постоянно расширялась, пока не закрепилась при Иване III постоянным кольцом стен. Кремль – это город в городе. Карамзин пишет, что каждый богатый боярин стремился иметь двор или палаты внутри Кремля. У стен Кремля угнездилась торговля, живописная и красочная. «На Красной площади с утра до вечера толпилось множество людей праздных, господских слуг, купцов и продавцов всякого рода вещей. Сие место походило на римский Форум. Тут рассказывались всякие любопытные вести», – пишет Карамзин в «Вестнике Европы». Карамзин пересказывает путешествие Олеария и упоминает место, где в «…хорошую погоду московские жители стригли себе волосы, которыми земля была там устлана как мягкими тюфяками».

Китай-город был одновременно центром торговли, религии и просвещения. На Никольской – множество монастырей и Славяно-греко-латинская академия. Вокруг Ильинки сосредоточена торговля. Варварка славится своими богатыми палатами и богомольностью. Чуть ниже, за торговыми рядами, находится пристань, где разгружают товары. Пристань находится на берегу Москвы-реки, в топком и ненадежном месте, о чем говорило название церкви Николы Мокрого.

Торопятся по своим делам мещане, купцы, служащие приказов. На улице появляются девушки. «Иностранцы чрезмерно хвалили красоту московских женщин, но с отвращением говорили о странном их обыкновении размазывать себе лицо белилами и румянами так, что сии грубые краски лежали на нем толстыми слоями», – писал Карамзин. Петр своими постановлениями о платье разбудит женскую красоту, что в итоге приведет российский XVIII век к портрету Струйской.

Насколько велика Москва при Петре? Для Иржи Давида это город «очень большой». Забелин пишет, что иностранным путешественникам второй половины XIX века называли цифру в 38 верст. Вероятно, в эту цифру включали все лежавшие за пределами городских стен села и деревеньки. Камер-Коллежского вала еще нет, а его длина составит примерно 37 километров.

Москва позволяет считать себя окружностью только в пределах Садового кольца. Дальше начинаются сложности. Для Забелина Москва в пространстве Камер-Коллежского вала представляет «несколько ромбическую фигуру». В качестве крайних точек города он предлагает взять Новодевичий монастырь и Петропавловскую церковь в Преображенском. Длина такой линии с юго-запада на северо-восток составит 13,5 версты, «если счет вести от застав». От Ивана Великого до Преображенской заставы, самой дальней, 7,5 версты, а до Тверской, самой близкой, 3,5 версты. Что и говорить, Москва по европейским представлениям город большой. Москва – самодостаточная барышня, и мерить ее Лондоном и Флоренцией могут только иностранные путешественники. Берхгольц в апреле 1722 года своеобразно восторгался размерами Москвы. Ему нужно было пригласить несколько человек на прием. «Можно себе представить, какое огромное пространство занимает Москва, если я скажу, что мы на приглашение… шести господ… употребили около четырех часов, не оставаясь нигде долее, нежели сколько требовалось, чтобы передать в нескольких словах возложенное на нас поручение!»

Тот же Берхгольц, описывая свои путешествия по окрестностям Москвы, отмечает красоту Коломенского. Здесь при нем еще стоит огромный дворец, выстроенный при Алексее Михайловиче и постепенно дряхлеющий: «…Все вообще так ветхо, что уж не везде можно ходить, почему наш вожатый в одном месте просил нас не ступать по двое на одну доску». Большие фруктовые сады при дворце показались иностранцу «прелестнейшими» – действительно, Коломенское всегда славилось яблоками и грушами. Некоторое время Берхгольц жил в усадьбе Свиблово, которая тоже почиталась дальней окраиной. Недалеко от Свиблова, если верить иностранцу, он осматривал «…кедровые деревья, которые, говорят, единственные здесь, в России или по крайней мере около Москвы».

К 1701 году относятся надежные сведения о числе московских жителей – к обывательским причислены 16 358 дворов. В Кремле находились 43 двора, в Китай-городе – 272, в Белом городе – 2532, в Земляном городе – 7394, за Земляным городом – 6117. Москва растет: в Китае мы насчитываем лишь 1,6 % дворов, в Белом городе – 15,4 %. Получается, средний москвич начала XVIII века имеет двор между нынешними Садовым и Бульварным кольцом, здесь сосредоточены 45,2 % всех строений. Большое количество москвичей живет в глубоком «замкадье» – 37,3 % дворов числятся за пределами Земляного города. Корнилий де Бруин, живший в Москве в 1702–1703 гг., подтверждает эти сведения: «Большая часть слобод, или места жительства стрельцов, то есть военных людей, помещается в этой последней части города. Прежде они живали и внутри Красной и Белой стены, но с некоторого времени государь выселил их оттуда по причине неспокойного их нрава и беспрестанных почти возмущений».

Забелин приводит сведения о социальном составе обитателей петровской Москвы: «В круглых цифрах, духовенству принадлежало 1375 дворов, дворянству разных наименований – 4500, дворцовым служащим – 500, дьячеству – 1400, богатым купцам-гостям – 324, посадским – 6200, разных наименований ремесленникам и мастерам – 460, военному сословию – 570, иноземцам – 130, крепостным – 670, городовым служителям – 160, нищим – 2». Видна значительная роль духовенства и дворянства. Интересное замечание – Москва пока еще выполняет столичные функции, поэтому среди владельцев весьма высок процент военных и чиновников. Когда у Москвы отберут столичный статус, гвардейцы и служаки пера отправятся за карьерой в Северную столицу.

Русский человек, хотя и любит простор, к открытым большим пространствам относится недоверчиво. Слишком часто из степи к москвичу приходили с нехорошими намерениями. Ландшафт вокруг разнообразен. Густые леса Сокольников с одной стороны и ровные участки вроде Девичьего поля с другой. Но за четырьмя стенами Москвы в XVIII веке горожанину уже ничего не угрожает. Москвич – человек хозяйственный, поэтому к любой стене моментально будет пристроен сарайчик, а на любой свободной площадке организована торговля. Вся череда властных постановлений XVII–XVIII веков направлена на борьбу с пристройками, халупами, московской кривизной. Но что взять с простого москвича времен Петра? Он человек хозяйственный, и понятие «удобно» для него важнее понятия «красиво».

Москву слишком поздно стали исправлять линейкой и циркулем, поэтому апогеем и одновременно самым ярким примером городского пространства Москвы станет, пожалуй, какой-нибудь Кривоколенный переулок. Даже на фотографиях начала XIX века все красивые здания безбожно залеплены вывесками. Поэтому Москву легче постигать, рассматривая не геометрические фигуры, а воспринимая пятна и образы Кандинского и Лентулова, не слишком заостряя внимание на конкретных деталях.

Как жить в мире с соседом

Несмотря на средневековый характер застройки улиц Москвы, уже в середине XVII века принимаются законодательные попытки исправить ситуацию. Соборное уложение 1649 года, памятуя о пожарах, главной городской беде, призывает «печи и поварни на дворе к стене соседа своего никому не делати». Если на одной улице оказались рядом высокий, представительный дом и бедный, документ требует от богатого соседа «из своих высоких хором на те ниския хоромы соседа своего воды не лить и copy не метать». В XVII веке московские жители активно держали скот, и сразу несколько статей Соборного уложения посвящены происшествиям, связанным с собаками, коровами, баранами и быками.

Как упорядочить торговлю

Стремясь освободить главную площадь города от торговли, в 1676 году выпускают специальный указ о людях, которые торгуют на перекрестках, в палатках, «шалашах» и «рундуках». Они мешают свободному проезду и проходу других москвичей, поэтому должны торговать в специально отведенных рядах.

Петр понимает, что выгодное торговое место в центре Москвы должно стоить дорого, и в декабре 1689 года вводит новый порядок получения участков в центре Москвы. Отныне купцам запретили бесплатно отводить участки под самые выгодные виды «бизнеса» – «…под торговые лавки, и под товарные избы, и под пирожни, и под квасные кади, и под блинни… и под шалаши, и под кузницы, и под сусленные кувшины, и под свиную продажу, и ни подо что». Купцы получали свободные места после аукциона, и тот, кто назначал наибольшую цену, был обязан «оброк тот платить по вся годы безпереводно». Даже торговля скотом в петровской Москве очень строго контролировалась – все быки, бараны и коровы прибывали на Мытный двор, находившийся в районе Зарядья, и когда хозяин животных уплачивал за них все необходимые подати, скот «пятнали мытенным пятном».

Борьба с нечистотами и состояние улиц

Мусор в средневековом городе являлся частью городского пейзажа, и в октябре 1688 года государи обращают внимание объезжих дворян, следящих за порядком в своем районе, чтобы они смотрели, нет ли в больших улицах и переулках «где какого помету, и мертвечины, и собак, и кошек, и иного чего». Указ предлагал владельцам дворов, рядом с которыми и были обнаружены залежи мусора, вывозить его за пределы города, в район за Новоспасским монастырем. Если же объезжие дворяне вовремя не выполняли предписаний в сфере средневекового ЖКХ, им грозило своеобразное наказание – «тот всякой помет велят им свозить на их лошадях».

В 1699 году воинам Стрелецкого приказа рекомендовали смотреть, чтобы «по большим улицам» никто не бросал «помет и мертвечину». В 1709 году Петр вновь призывает горожан, чтобы они «навоз, и мертвечину и всякой помет очистили б», свезли за Земляной город, где в «дальних местах» засыпали бы землей. Тем же указом царь назначал выборных десятских, которые должны были следить за состоянием мощеных бревнами мостовых. Если бревна кто-то украл, новые надлежало положить за счет владельца соседнего двора. «За неочистку против дворов своих всякаго помета и за необрежение мостовых бревен» царь обещал кару: в первый раз: битье батогами, во второй раз – битье батогами и штраф в 5 рублей, в третий раз – битье кнутом и штраф в 10 рублей.

«…По городу с барабанным боем, чтобы обыватели, под строгим наказанием, содержали в чистоте улицы и рыли канавы для стока воды, потому что началась оттепель. Здесь все объявляется полициею посредством барабанного боя», – с удивлением замечает иностранец Берхгольц в начале марта 1722 года. 15 марта он повторяется, что жители Москвы «…делали канавы, чистили улицы и свозили грязь, – мера крайне необходимая, потому что на улицах до того становилось грязно, что пешком по ним вовсе нельзя было ходить». Корнилий де Бруин пишет о московских улицах 1700-х годов: «Улицы города почти все покрыты бревнами или бревенчатыми мостами таким образом, что в летнее время, когда идут дожди, улицы эти почти непроходимы по причине топкой грязи, которой они наполняются. А так как торгового народу в Москве великое множество, то для лавочек их по этим улицам они должны довольствоваться небольшими помещениями, которые вечером они и запирают, уходя домой. Впрочем, в Москве есть много и очень больших улиц и довольно широких». Иржи Давид добавляет: «Улицы, имеющие свои особые названия, широкие и довольно правильные, вымощены бревнами, наподобие мостов, прокладываемых через болота».

В одном из писем, адресованных Меншикову, перечисляются все беды московского благоустройства начала XVIII века. «Мостовыя улицы мостят, не вынимая прежних подкладов и не вычищая грязи…» Значит, будет расти культурный слой на радость археологам! «…А много ж из мостов в скудные дома крадут бревна… По улицам изо многих дворов строят избы и всякое дворовое строение, а тем строением выдаютца на улицы, и оттого улицы истеснились. Из дворов мечют по улицам всякий скаредной помет и собаки, и куры, и кошки и иную мертвечину, и от того помету летом бывает всякий дух, и черви родятца, оттого болезни…» В общем, стандартный средневековый набор, от эпидемий до беспорядочной застройки.

Чистота, пусть и маленькими шагами, приходила в московскую торговлю – Петр требовал от продавцов хлеба, пирогов и калачей «носить балахоны и завески белые», а в своих заведениях пользоваться не рогожками-шкурами, а чистыми покрывалами из холста. Залежалые мясо и рыбу предлагалось закапывать и отдавать на съеденье собакам, а за продажу «мертвечины» полагалось страшное наказание – вырывали ноздри и ссылали на каторгу. Царь, казалось, опровергает историческое название улицы Мясницкая и требует, чтобы бойни и мясные ряды находились за Земляным городом.

Дорожное движение и общественный порядок

В 1680-е годы впервые задумались и о «правилах дорожного движения» – указ царей Петра и Иоанна обращается к москвичам, которые самостоятельно начали ездить в санях с большими бичами, отчего «небереженьем людей побиваете». Закон гласил, чтобы отныне владельцы телег ездили «за рулем» не сами, а с возницами, «чтобы от того никаким людем увечья не было».

К 1670 году относится именной указ «О неприезде на лошадях в Кремль», обещавший нарушителям «за то быть в опале». Видимо, указ исполнялся не очень охотно – в 1694 году Петр повторяет, что «извощикам» в Кремле делать нечего. В 1676-м в крепость перестали пускать и телеги, причем указание требовали «записать на стенном карауле, впредь для ведома». Специальный указ 1684 года с устрашающим названием «О сохранении строжайшего порядка и благочиния в Кремле» устанавливал места «парковки» лошадей внутри московской крепости. Взывая к фигурам родовитым и владетельным, закон требует, чтобы «люди ваши стояли смирно, и меж собою драки и брани не чинили, и не кричали, и не свистали».

Особенный момент – появление царя. «В то время людем вашим на лошадях сидеть не велено», при выходе государя всех лошадей положено отвести «одаль», а шапки снять. Указ перечисляет нарушения общественного порядка в средневековой Москве: свита родовитых аристократов стоит «где им с людьми стоять не указано», постоянно бранится, затевает кулачные бои, издевается над прохожими, свистит и толкает «безлошадных». Стрельцов, которые пытались утихомирить нарушителей, нередко обсыпали нецензурной бранью и грозились побить. Тем, кто начинал дразнить и «всячески поносить» иноземцев и «сторонних русских людей», обещали прямую дорогу в Стрелецкий приказ и битье кнутом на площади.

Вопрос «парковки» в средневековой Москве стоял очень остро. Берхгольц отмечает, что его экипаж еле смог покинуть Кремль: «Мы поехали домой совершенно другой, гораздо кратчайшей дорогой, через самый город Москву, где поутру не было почти никакой возможности проехать по причине множества экипажей, стоявших около церквей».

Юст Юль отметил, что само движение по улицам Москвы – довольно приятное приключение: «Тут кстати будет заметить, что в Москве люди, которым дозволяет состояние, всегда ездят шестериком: впереди едут верхом 4–6 человек прислуги, частью затем, чтобы прочищать дорогу сквозь народ, которого по улицам толпится великое множество, частью в предохранение от нападения уличных разбойников. В России повсюду в обычае, чтобы повозки и сани, встречаясь друг с другом, разъезжались, держась правой стороны. Это хорошая мера, и хотя ежедневно в Москве встречаются между собою тысячи саней и повозок, тем не менее благодаря ей о каких-либо повреждениях при столкновениях между ними или о том, чтобы кто-либо кого-нибудь переехал, слышишь редко». Правда, тут же он оговаривается, что булыжных и каменных мостовых в городе практически нет, а деревянные часто горят вместе с домами. Иржи Давид, описывая Ямскую слободу, говорит о «нелегальных таксистах» XVII века: «…Ямщики с лошадьми и телегами, а зимой с санями стоят на улицах, готовые любого за небольшую плату быстро довезти через город куда угодно. Это очень удобно для тех, кто не в состоянии или не хочет дома держать лошадей, ибо они всегда имеют их на улицах, готовых к услугам». Занимались ямщики этим, правда, в свободное от службы время.

Безопасность и пропускной режим

Жизнь средневекового москвича кажется нам сейчас тяжелой и монотонной: государство взваливало на него множество дополнительных функций, строго ограничивало в свободе строительства и передвижения. Так, жители, чьи дворы выходили на набережные, были обязаны самостоятельно поддерживать уровень земли, «дабы и по берегам проезд был свободно». В инструкции московскому обер-полицмейстеру встречаются и своеобразные экологические меры – москвичам запрещали выкидывать мусор в реки и водоемы, потому что не только суда идут «несвободно, но и людям вред чинится». Нарушителей били батогами.

В 1695 году Петр, кажется, задумывается и о введении своеобразной «прописки» – он требует, чтобы даже в харчевнях и в банях не было никаких «гулящих» людей. У пришедших в Москву на работу требуют «поручные записи». Одна из частей указа чуть ли не дублирует сталинскую паспортизацию 1930-х годов: «Всех приезжих и прихожих людей записывать, и самим тем прихожим людем записываться в тех приказех, где кто ведом». Царь требует, чтобы «без ведомости» отныне никто в Москве не обитал. В 1714 году Петр запрещает «купецким людям» селиться за пределами своих слобод, нанимать землю под строительство. Царь боится, что предприимчивые горожане будут укрываться от податей и налогов за границами слобод. Здесь берет верх, вероятно, забота о фискальной политике – «чернослободцы и выходцы из городов» часто живут в Москве в белых слободах и не платят законных денег.

В петровской Москве нельзя играть в карты. Подобные игры называется «похабством» и «мерзостями», «от чего всякое зло и лихо происходит». Император перечисляет беды средневекового города: на улицах много «гулящих и слоняющихся людей». Пьяные поют песни, беглая матросня и крестьяне заседают в кабаках и харчевнях, воруют у честного народа и убивают простых горожан. В петровских документах таких городских маргиналов называют «непотребными людьми». Если они станут «шататься», то их следует допросить в полиции.

Жителям объявляют: «гулящих» к себе не пускать, людей без поручных записей на работу не нанимать, после удара набатного колокола алкоголь в кабаках не продавать. Если у москвича гость из провинции проводил больше двух недель, следовало сообщить о нем в полицию. Полицмейстеру вменялось следить и за рабочими, чтобы среди них не попадались беглые солдаты. На лошадях в Москве того времени полагается ездить чинно и смирно – «бегание чинить позволяется, токмо выезжая в ямские слободы или по рекам, где мало людей ходят».

Любой переполох на улицах города должен моментально контролироваться властями. Праздным людям стрелять на улицах нельзя – им предлагается «выходить стрелять за слободами в поле, где жилья нет». Сам Петр, впрочем, не жалеет пороха на стрельбу. Плейер в своем труде 1710 года сообщает: «Когда царь, либо царевич-наследник, либо князь Меншиков в Москве или в деревне, чуть не при всяком обеде и здравице во время пиров или плясок, в дни именин и рождения вышеназванных лиц, даже по случаю выигранной победоносно неважной стычки идет беспрестанная стрельба из ружей». Москвичей уже не удивишь «потешными огнями», которые довольно часто упоминаются в дневниках иностранных дипломатов.

Петр Великий – человек регламента, бумаги, инструкции. Каждый его подчиненный в начале XVIII века должен быть вписан в иерархическую структуру общества, стоять на определенной ступени. Петр призывает на каждых 10 москвичей держать десятского, который бы «за своим десятком накрепко смотрел». Канцелярское клише будет тиражироваться в десятках циркуляров и постановлений времен империи – «чтоб чего не учинилось».

Москвич 1680-х годов мог покидать пределы городских стен в любое время (указ 1683 года говорит: «Из города всяких чинов людей, кто куды ехать или идти похочет, пропускать без задержанья»). Назад пускали не в любой час – внушительные ворота Белого города запирались «в начале 4 часа ночи» (ночью считалось время после заката), а отпирались «за 3 часа до света». В российских городах начала XVIII века еще существовали внутренние таможни, и Петр в 1711 году указывает, что шлагбаумы должны стоять у всех дорог вдоль Земляного города, на льду Москвы-реки зимой следует делать специальные рогатки, «дабы мимо никому проезжать было невозможно». В 1718 году устанавливают размеры пошлины, взимаемой с грузов, ввозимых в Москву, – от копейки за воз дров или бревен до трех копеек за телегу досок или теса. До Камер-Коллежского вала, который станет таможенной границей города, оставалось еще несколько десятилетий.

За порядком приходилось следить и за пределами Кремля. Основная жизнь протекала здесь, в узких улочках Китай-города, Занеглименья, Замоскворечья. Указ 1695 года позволяет узнать особенность караульной службы в отдаленных частях Москвы. Петр требует особенного соблюдения порядка «в Кадашеве, в Казенной, в Басманной, в Таганной, в Сыромятной, в Барашах, в Стрелецких и в Пушкарских и в Бронных переулках».

На каждом важном проезжем перекрестке требовалось поставить специальные деревянные надолбы, врытые в землю. Каждые десять дворов должны были предоставить одного караульного, вооружение блюстителей порядка тоже описывается – это ружье, копье, бердыш или рогатина. Цель понятна – «смотреть того накрепко, чтобы воровским людем в те слободы для разбою и ни для какого воровства приходу и приезду не было».

Юст Юль в своем обстоятельном дневнике указывает, что любой богатый человек содержит сторожа, который ночью стучит в ворота и сообщает, «сколько пробило часов, дабы живущие в доме слышали, что он не спит, и знали, который час, а воры опасались бы пускаться на разбой и кражи, слыша, что во дворе бодрствуют люди».

В 1722 году в инструкции обер-полицмейстеру Москвы Петр напоминает основы охраны порядка – на ночь улицы по концам перекрываются подъемными рогатками, возле них по очереди несут караул мужчины старше 20 лет, они вооружены ружьями и дубинами, снабжены трещотками. Рогатки опускались около 23:00, а поднимались за час до рассвета. Все ночные прохожие должны были идти по городским улицам с фонарями.

Соблюдался принцип «больше трех не собираться» – «более трех человек из подлых, хотя и с фонарем» брали под караул. Если на караульщиков нападут, то они должны немедленно бить в трещотки и звать на помощь вооруженных соседей. Такие меры, если верить запискам Юля, отнюдь не были лишними: «Разбойники представляют в Москве истинное бедствие. Выйти вечером на улицу – значит подвергнуть свою жизнь опасности. Зимою без уличных убийств и грабежей не проходит ни одной ночи. Утром на улицах находят трупы ограбленных. Возле самого моего подворья и в ближайших его окрестностях за время трехмесячного пребывания моего в Москве убито 16 человек, несмотря на то что я часто высылал стражу, чтоб подстеречь этих злодеев». Еще нет Ваньки Каина, но его предшественники выполняют свою грязную работу.

Отношение к нищим

Город с его относительно сытой жизнью всегда привлекает нищих и праздношатающихся. В деревне нужно бороться со скудной российской почвой, а в городе излишки еды почти всегда найдутся. И. Г. Прыжов в своем труде «Нищие на святой Руси» пишет, что в Москве ведущие страннический образ жизни «имели днем постоянное пребывание на мостах», собирались на Варварском крестце (перекрестке). На хлеб им подавали охотно.

На поминках по царю Федору Алексеевичу, умершему в 1682 году, 300 нищих кормили пять дней подряд, каждому досталось «по чарке вина двойного и по кружке меду». Прыжов рисует устрашающую картину: «Прокураты и целые строи калик и лазарей ходят, ползают, лежат, гремят веригами, трясутся… Ими наполнены княжеские и царские терема… Ими набиты все церкви, а церквей много». Петр начинает с нищенством довольно решительную борьбу. В отношении нищих, не числящихся за конкретными богадельнями, предлагается простая и действенная схема – их расспрашивают, бьют батогами и отсылают «в прежние их места» хозяевам. Среди хозяев могли числиться бояре, вотчинники и монастыри.

Нищие работали и жили в богадельнях. Милостыню на московских улицах при Петре собирать запрещено – кто «похочет дать милостыню, то им отсылать ее в богадельню». Корнилий де Бруин пытался оправдать поступок русского монарха: «Желая уничтожить это зло, его величество запретил нищим просить по улицам милостыни; с другой же стороны, он запретил всем без исключения и подавать милостыню, под опасением взыскания пени в пять рублей… В то же время, чтоб обеспечить существование бедных, заведены близ каждой церкви – как внутри, так и вне Москвы – богадельни, на содержание которых царь приказал отпускать ежегодно жалованье». Подобные строгие меры и запреты на милостыню, конечно, прижились в Москве не сразу: на Руси любили нищих, они приносили в город свежие новости, могли развлечь хозяев песнями и сказками. Иван Посошков, один из сторонников Петра, тут круто не согласен со своим патроном: «Бог положил предел, что давать милостыню, а судьи наши за то штрафуют».

Петр считает, что от праздношатающихся растет число преступлений и пожаров, что они «на шпионство от бунтовщиков и изменников подряжаются» и «простой народ к презорству властей преклоняют». Петр сокрушается, «сколько тысящ в России обретается ленивых таковых прошаков». Всякий попрошайка должен знать свое место: крепостного – к помещику, молодого – на государственные работы, маленького – на воспитание в семью либо в школу.

Особенно подозрительно Петр относился к молодым нищим: «Здоровых, когда поймают, в каторжную работу с наказанием отсылать, ибо в таковых много воров бывает, и чуть не все». К перехожим каликам Петр тоже относится с нескрываемым презрением: «Ленивыя оные нахальники сочиняют некая безумная и душевредная пения, и оная с притворным стенанием перед народом поют, и простых невеж еще вящше обезумливают, приемля за то награждение себе». Да, при Петре в электричке не поиграешь и не попоешь…

Дерево или камень?

Москва всячески противилась внедрению камня. Противостояние двух материалов видится нам одной из главных вех московской истории. Москвичи считали дерево здоровым материалом – оно «дышало», хотя и быстро горело. Настоящим бичом средневековой Москвы были отнюдь не эпидемии, а пожары, причем если в XIX веке на пожары любил приезжать полицмейстер, то в начале XVIII века во время крупных бедствий среди огня появлялся сам Петр. К. де Бруин описывает одно из происшествий, когда загорелся крупный дом в Немецкой слободе: «Царь тотчас же явился сам на пожар и лично давал надлежащие распоряжения для прекращения огня, как это его величество делает и всегда в подобных случаях. В Москве есть особая стража, наблюдающая во все часы ночи и поднимающая тревогу немедленно, как только произойдет подобное несчастие».

После пожара истый москвич ехал на Трубную площадь, где находился Лубяной торг, покупал там готовую избушку и лениво возводил ее на прежнем месте. «Относительно зданий, ничто мне не показалось здесь так удивительным, как постройка домов, которые продаются на торгу совершенно готовые, так же как и покои и отдельные комнаты. Дома эти строятся из бревен или древесных стволов, сложенных и сплоченных вместе так, что их можно разобрать, перенести по частям куда угодно и потом опять сложить в очень короткое время», – писал К. де Бруин. Многие церкви первоначально были деревянными. В переулках Остоженки до сих пор стоит церковь Ильи Обыденного, возведенная в давние времена в деревянном варианте всего лишь за один день.

Петру не удастся переломить сложившейся традиции. Дерево будет побеждать кирпич с камнем и в XIX веке. Хотя, казалось бы, под Москвой есть залежи прекрасного мячковского известняка, из блоков которого сложены многие древние соборы XV–XVI веков. Село Мячково лежит ниже столицы на Москве-реке. «Людям чинится великое разоренье, и государству убытки», – прямо говорит один из петровских указов, намекая на деревянное строительство.

Чем объяснить такое рьяное сопротивление каменному строительству? Иван Забелин дает достаточно убедительные доводы: «По-видимому, каменные здания представлялись москвичам чем-то вроде тюрем. Доморощенные строители, недалекие в познаниях и опытности по этой части, сооружали толстые стены, тяжелые своды, иногда с железными связями, и такое помещение походило больше на тюрьму или на погреб, чем на жилье. Поэтому москвичи если и строили подобные палаты, то с одною только целью – чтобы на каменном основании выстроить более высокие деревянные хоромы, употребляя это основание, как подклетный этаж, для разных служебных помещений своего хозяйства». Действительно, большинство московских палат XVII века с виду кажутся олицетворением поговорки «Мой дом – моя крепость», но полезной площади внутри оказывается не так уж и много.

Иржи Давид приводит довольно подробное описание московского жилья той поры: «Строения в основном деревянные, просторные, у некоторых два бревенчатых перекрытия, у некоторых только одно, окружены изгородью, или, как они говорят, забором… Из-за такой обширности строений неизбежно получается, что и сам город раскинулся так широко. Дома бояр и других чиновников очень чистые, но избы прислуги и простонародья полны дыма, ибо они имеют не камины, а печи, которые, когда топятся, наполняют всю комнату невыносимым дымом и отсюда называются черные избы».

Внешний вид улиц и пожарная безопасность волновали царя, о чем говорит настоящий вал указов рубежа веков. Еще в 1685 году от бояр требовали крыть палаты тесом, «сверх тесу усыпать землею и укладывать дерном». Если боярин не может потратиться на каменное строительство, он может хотя бы подпорные стенки своего участка выполнить из кирпича. В 1701 году царь требует от москвичей, пострадавших от пожара, возводить только каменное жилье, пусть даже толщиной в один или полтора кирпича. Впрочем, небогатым горожанам он разрешает строить мазанки. Все, чтобы избавиться от дерева! Всю вторую половину XVII века власти пытались внедрить новые строительные материалы: так, пострадавшим от пожара 1681 года предлагали кирпич с рассрочкой на 10 лет.

В 1704 году в Москве запрещают любое строительство, кроме каменного, в пределах Кремля и Китай-города. Здесь Петр уже не предлагает альтернативных вариантов «возьмите бревна в два ряда» либо «воспользуйтесь мазанкой». Указ недвусмысленно заявляет: те, кому не по карману каменное жилье, пусть продают свои дворы богатым москвичам. В том же 1704 году Петр потребовал размещать новые дома «по большим улицам и по переулкам, а не посеред дворов своих». Начало XVIII века несло в Москву красную линию фасадов.

В 1705 году император, судя по всему, решительно взялся за внешний облик Китай-города: он запрещает каменное строение лавок в любых частях Москвы, кроме Посада. Если ты живешь в Белом или Земляном городе и хочешь построить каменную лавку или палаты – будь добр приобрести участок в Китай-городе и там воплощай свои архитектурные фантазии. Свой указ о застройке Китай-города исключительно камнем император почти дословно повторяет в 1709 году, а в 1710 году фактически открыто призывает богатых людей меняться участками с «убогими» горожанами, правда, «дабы убогие не были обижены».

В 1712 году государь еще раз обращается к строительной сфере – отныне даже в Белом городе всякие каменные хоромы должны быть покрыты дерном и черепицей. Желая ликвидировать дефицит на рынке стройматериалов, в 1712 году Петр разрешает «на Москве кирпич, камень, известь делать всякого чина людям» и продавать по рыночной цене. В то же время царь предлагает обкладывать деревянное жилье кирпичом, «дабы ни малаго дерева знаку не было». Деревянные палатки еще можно строить, но только для продажи товаров. «Хоромное деревянное строение» отныне запрещено «под жестоким страхом» на значительной территории Москвы – вплоть до Белого города. Иржи Давид успел заметить позитивные перемены, когда дерево стало сдавать свои позиции: «После недавнего пожара многие знатные лица строят себе дома охотнее из камня, чем из дерева. Да и купцы, потерпевшие в прошлом году большие убытки, когда лавки их сгорели дотла, теперь строят каменные. Но и каменные дома обычно темные, частично из-за толстых стен, частично из-за непропорционально маленьких окон».

Однако ум первого императора был слишком изменчив, царь предпочитал вести себя тактически, а не стратегически и планировал большинство дел на малый срок. В 1714 году во всех городах запрещается каменное строительство. Драгоценный строительный материал нужен для возведения новой столицы, Санкт-Петербурга. Но что делать тем, кто добросовестно исполнял прежние приказы власти и начал все-таки возводить каменное жилье? Петр в 1714 году великодушно разрешает всем ведущим каменное строительство закончить работы, «а вновь никому отнюдь не строить». Указ распространялся на территории Земляного города и на земли, расположенные за валом.

Чтобы как-то выйти из положения и спасти собственный авторитет, Петр в декабрьском указе 1714 года предлагает компромиссный вариант – деревом в пределах Китай-города, Кремля и Белого города по-прежнему не пользоваться, но возводить мазанки из глины. Из Адмиралтейства в Москву должны были прислать двух плотников для строительства «образцовой мазанки». В 1718 году император максимально подробно излагает и закрепляет свои взгляды на строительную сферу: в Кремле и Китае работаем только с камнем, строим по красной линии улиц («а не во дворах, как в старину делали»), крышу кроем черепицей, улицы мостим диким камнем. В Белом городе Петр все же разрешает деревянное жилье, «только чтоб потолки были с глиною, а не бревенчатые или дощаные», понимая, что цены на камень и кирпич неподъемны для многих горожан.

В том же указе Петр много рассуждает о том, как делать печи, чтобы уменьшить количество пожаров. За нарушение указа полагался штраф в 50 рублей, в случае второго ослушания москвича отправляли на галеры. Пожары действительно не были редкостью. Юст Юль в дневнике подробно рассказывает о рядовом бедствии: «Когда видишь здесь начинающийся пожар, становится страшно: так как почти весь город построен из леса, а пожарные учреждения плохи, то огонь распространяется до тех пор, пока есть чему гореть. На пожар выходят русские священники с хоругвями, образами, кадилами и другою священною утварью и молятся между пожарищем и незанявшимися еще домами, но все напрасно. Простой народ только смотрит в бездействии и стережет случай, как бы что-нибудь своровать или стащить. Спасать имущество или тушить огонь его не побудишь и за деньги. Настоящий пожар после больших усилий остановили наконец тем, что разобрали множество домов под ветром. Когда огонь дошел до пустого места, то, не находя более пищи, поневоле погас сам собою». В XIX веке пожарная служба в Москве будет устроена образцово и станет одним из предметов гордости городских властей.

В 1722 году Петр издает один из последних личных указов, регламентирующих застройку Москвы. Отныне владельцы пустых участков, которые не используют их под жилье, должны организовать на них строительство. В частности, жителей Китай-города обязывали обзавестись каменными палатами в течение четырех лет после указа. Крыши Петр в 1720-е годы предпочитает видеть железными, а если денег нет, то можно обойтись и гонтами (дранкой). Всякая стройка в Москве начиналась с религиозного обряда. Юст Юль отмечает: «Проезжая по городу, я заметил среди улицы русского священника, или попа, в полном облачении. Я тут же приказал спросить, что это значит. Мне отвечали, что он должен освятить место, на котором предполагается строить дом. Там в самом деле сделаны были нужные приготовления для постройки дома».

В мае 1722 года, рассуждая о московских мостовых, Петр приказывает делать их постепенно («не все вдруг»), чтобы цены на камень и дерево не взлетали. Город мостили неспешно – Берхгольц описывает последствия дождя в одном из самых благоустроенных районов города, Немецкой слободе: «Хотя дождь начался только со вчерашней ночи, однако ж на улицах сделалась уже такая грязь, что балки деревянных мостовых почти плавали, почему в Слободе без сапог невозможно было пройти пешком. При этом случае оказалось, что сделанные летом с большими трудами и издержками рвы по обеим сторонам улиц помогали очень мало или вовсе ничего, потому что около них во многих местах земля лежала выше средины улиц и накоплявшаяся вода не имела стока в канавы».

В 1705 году поднимается вопрос о замощении московских улиц: владельцы крестьян обязаны с каждых 10 дворов предоставить кто камни размером с гусиное яйцо, а кто камни обхватом в полуаршин. Все приезжающие в Москву отныне должны иметь в багаже «по три камня диких ручных». Нужны люди и средства для строительства новой столицы, Санкт-Петербурга, и в 1710 году власти Московской губернии обвиняются в том, что не прислали в Петербург больше 3000 человек и 20 с лишним тысяч рублей.

Появление аптек

В 1701 году Петр делает шаг навстречу признанию официальной медицины – он требует построить в Москве восемь аптек, правда, царь приказывает «виноградного или иного какого нелекарственного питья в тех аптеках не держать», а в чарки и ведра лекарственный спирт не отпускать. В Немецкой слободе до сих пор сохранился Аптекарский переулок, который напоминает об одной из тех аптек, она была открыта иностранцем Грегори.

Одновременно ломают зелейный ряд на Красной площади, где торговали снадобьями и травами. Главная аптека при Петре располагалась в здании Земского приказа на Красной площади. Для своего времени заведение казалось крайне современным: «Она поистине может считаться одною из лучших аптек в мире как в смысле обширности комнаты, так и в отношении разнообразия снадобий, царствующего в ней порядка и изящества кувшинов для лекарств… В аптеке служат превосходные провизоры и помощники (провизоров) – все иностранцы. Старшим надсмотрщиком состоит английский доктор Арескин». Юст Юль отмечал, что аптека не обходится царю в убыток, потому что снабжает флотские и сухопутные части, а у солдат из жалованья вычитают определенный процент за лекарства. Аптекарский сад в Москве в 1706 году перенесли за Сухареву башню, раньше лекарственные травы выращивали на месте нынешнего Александровского сада, на берегу Неглинки, еще не убранной в коллектор.

Укрепление Китая

Россия, не имевшая географических преград на западе, юге и юго-востоке, была вынуждена тратить огромные силы на оборону своих просторов. Ощетинились крепостями засечные черты, на протяжении XVI–XVII вв. предки Петра построили стены Кремля, Китая, Белого и Земляного городов. Систему обороны Москвы, тщательно продуманную и выверенную, продолжали монастыри-«сторожи», находящиеся в пределах современного исторического центра.

Казалось бы, к началу XVIII века положение Москвы в сфере обороны не казалось зыбким, но Петр решает перестраховаться – в 1707 году следует распоряжение об укреплении стен Китая. Царь боялся, что Карл XII повернет к Первопрестольной. Реданты должны были появиться у Спасской и Никольской башен. Особенную роль Петр отводит укреплению Беклемишевской башни, «потому что зело мала», но полагается на счастливый случай на участке от Водовзводной башни до Каменного моста («кладу на волю, ибо натура зело укрепила»).

После работ в Кремле надлежало убедиться в прочности стен Китай-города – сделать еще один ров между Москвой-рекой и Неглинной, сломать мешающие постройки. Петр хотел, чтобы работа шла «с крайним прилежанием и спехом», быстро и прочно.

В 1708 году царя волновала численность войск московского гарнизона – он хочет прибавить к ней хотя бы еще несколько пехотных полков, «сыскать человек триста или пять сот» из числа «недорослей» и обучить их ратному делу. К счастью, шведский правитель со своими войсками повернул в сторону южных границ, и Москва вздохнула свободно.

Москва – центр губернии

В 1708 году Москва становится центром собственной губернии. Сначала губерний было всего 8. К Московской относились Клин, Дмитров, Переславль-Залесский, Ростов, Любим, Кострома, Юрьев-Польской, Владимир, Лух, Суздаль, Шуя, Коломна, Зарайск, Переславль-Рязанский, Михайлов, Кашира, Венев, Епифань, Серпухов, Тула, Дедилов, Крапивна, Таруса, Алексин, Медынь, Калуга, Можайск, Боровск, Верея, Звенигород, Руза, Волоколамск и некоторые другие города. Многовато!

Первоначально Москва «держала» под собой 39 городов, а площадь Московской губернии составляла чуть ли не всю историческую часть Великороссии. Понимая, что площадь подобной губернии слишком обширна даже для России, в 1719 году Московскую губернию разделили на провинции. Теперь в разных административных единицах оказались Звенигород и Пронск, Буй и Гороховец, Тула и Калуга. Ниже провинций стояли дистрикты (впоследствии уезды). Так, к Московской провинции отписали 16 городов – от ближней Рузы до далекого Малоярославца.

Инструкция полицмейстеру

И в поздние годы своего правления Петр не забывает о Москве: в 1720 году требует строить госпитали для незаконнорожденных и вовремя платить денежное жалованье их кормилицам. В 1722 году император учреждает должность обер-полицмейстера, которую с 1722 по 1728 год занимал Максим Тимофеевич Греков. Петр дает главе полиции подробнейшую инструкцию. Во-первых, строить нужно по улицам «линейно». Во-вторых, делать не заборы, а «тыны» из бревен высотою до 4 аршин (почти 3 метра), чтобы воры не могли спокойно перелезть через такую громаду. В-третьих, делать широкими печные трубы и вовремя их чистить. В-четвертых, всемерно бороться с «черными» избами, когда дым свободно выходит из окон и дверей. В-пятых, летом не готовить в стационарных печах, а пользоваться летними кухнями «от строения не во близости». Тем, кто из-за тесноты не имел возможности стряпать на участке, с мая по сентябрь разрешалось пользоваться печами только два дня в неделю. Полицейские, ходившие по улицам, следили, чтобы в каждом дворе стояли бочки с водой и веники. В 1720-е годы в Москве было 12 полицейских «команд».

Взгляд иностранца

Иностранные путешественники оставили большое количество свидетельств о Москве XVII–XVIII веков. Часто их наблюдения над русской действительностью являются ценным источником по изучению той эпохи. «Мне очень хотелось видеть Москву», – писал в своем дневнике немного утомленный Петербургом Ф. В. Берхгольц. Для многих иностранцев Москва ограничивалась Немецкой слободой. Берхгольц отмечает, что у Меншикова во дворце «неимоверно пили». Иностранец отмечает, что Кремль, хоть и наполнен «церквами с прекрасными вызолоченными главами», посещается Петром только во время больших торжеств. Главной «резиденцией» Петра в Москве служит небольшой деревянный дом в Преображенской слободе. Дворец Петра в Преображенском действительно походил на деревянную избушку: «Глядя на него снаружи, нельзя не принять его за жилище простого человека, потому что в нем, по-видимому, нет и шести порядочных комнат, несмотря на то что недавно к нему пристроен новый флигель для принцесс. Стоит он в узком и дурном переулке…» Берхгольц пишет, что сам дом не стоит и 100 талеров. Все это резко контрастирует с красотами Москвы XVII века. Если даже не считать кремлевских соборов, «…в Москве еще множество церквей и монастырей, так что куда ни посмотришь, везде видишь их. Все они каменные, прочной постройки, с колокольнями, на которых много колоколов, и большею частью имеют по пяти глав с высокими крестами из позолоченной жести, меди, железа или дерева на каждой, что дает храмам прекрасный вид».

Корнилий де Бруин, посетивший Москву еще в начале 1700-х годов, заметил, что здесь уже знают иллюминации и «потешные огни». Город не производит на него должного впечатления. «Вообще в Москве мало любопытных предметов», – признается де Бруин. Больше всего его интересуют рыбные пруды и загородные дома зажиточных горожан. Но он не отказывается от возможности изобразить Москву с высоты и пишет водяными красками панораму города с Воробьевых гор. В начале XVIII века эти места украшал Воробьевский дворец. Впрочем, из окрестностей Москвы де Бруина не оставило равнодушным Коломенское, лежащее в 10 верстах от города и находящееся на возвышении.

Иностранец не поленился обойти пешком важнейшие городские укрепления – прогулка вокруг Земляного города заняла у него три часа, вокруг Белого города – полтора. Царский дворец показался ему довольно мрачным. Удивление у де Бруина вызвало количество церквей и вид Царь-колокола, еще не оставившего осколок от грандиозного пожара 1737 года.

Юст Юль был посланником датского двора в России и оставил обширные записки о своем пребывании в нашей стране в 1709–1711 гг. Еще в Нарве, на пути в Москву, его привлек способ дубления «русской кожи». «В Москве способ выделки этой кожи тщательно скрывается от чужестранцев. Однако, насколько я мог осведомиться, русская кожа приобретает свой запах и мягкость от особого „дегтярного масла“, получаемого в большом количестве из Пскова». Юль попал в Москву, не зная местных порядков и языка, поэтому был очень удивлен появлению санных извозчиков, «что за копейку – за две развозят по разным концам города седоков куда кому требуется». Юст Юль отмечает, что к нему приставлены солдаты, которые с удовольствием выполняют любую просьбу, но снабжение иностранцев дровами взяли в свои руки порядочные жулики. «Русские приказные взамен дров и свечей натурою предложили выдавать мне ежегодно по соглашению известную сумму наличными деньгами на покупку означенных припасов, которую я должен был производить сам». Датский посланник отказался, и в итоге он должен был сам покупать дрова.

Взгляд из прекрасного века

Рассуждая о петровской Москве, Н. М. Карамзин, конечно, смотрит на XVII век глазами сентиментального последователя идей Просвещения. Например, великому историографу не нравится, что русские не замечали в то время прелестей природы. Натура, или природа, – одно из ключевых понятий последней четверти XVIII века. По мнению Карамзина, бояре «…гуляли только в своих огородах, где, сидя под тенью черемхи, пивали холодный мед из стоп оловянных; не имели даже и цветников». Карамзин пишет, что русскому дворянину той поры было стыдно выехать из столицы, он постоянно находился при государе. Только в эпоху Петра стали появляться летние «резиденции» российской аристократии. Говоря слащавым языком карамзинской эпохи, настало время, «когда Москва совершенно пустеет летом; когда всякий дворянин, насытившись зимою городскими удовольствиями, при начале весны спешит в село, слышать первый голос жаворонка или соловья!» Берхгольц, оставивший дневниковые записи о Москве 1720-х годов, вторит представителю русского Просвещения: «Москва со всех сторон окружена прекраснейшими рощами и вообще имеет одно из живописнейших местоположений в свете». Берхгольц называет «приятными» и Семеновскую рощу, и Измайловскую, описывает прогулку до современного Перова.

Карамзин – лишь самый яркий представитель той эпохи. Благодаря преобразованиям Петра и его последователей российское дворянство получило возможность пожить в «золотом веке», окружить Москву кольцом усадеб, завести театры. Да, просвещение коснулось лишь немногочисленной верхушки (немногие журналы преодолевали тираж в 1500 экземпляров, тираж «Московского журнала» Карамзина составлял 300 экземпляров, тираж «Московских ведомостей» до прихода Новикова тянулся к 500–600). Но именно Петр дал России сильную прививку светской культуры. Апельсиновое деревце в оранжерее тянулось к свету.

Промышленность

В петровской Москве начали появляться и развиваться зачатки промышленности. В Немецкой слободе на местной мельнице бумагу изготавливали в 1670-е годы, она принадлежала Еремею Левкену. В 1704 году построили бумажную мельницу на Яузе в районе села Богородского, сейчас влившегося в состав Москвы. Как писал в XIX веке Н. П. Лихачев, в этой сфере чувствовалось влияние голландцев, «как в устройстве самих мельниц, так и в рисунке некоторых русских филиграней». У жителей Москвы собирали тряпье для производства бумаги.

В 1700-е годы под Москвой, в селе Воробьеве, появляются стеклянные заводы, отданные англичанину Вилиму Лейду. Петр требовал, чтобы там производили «всякую посуду и оконничные стекла», а обучать стекольному делу следует только русских мастеров, для чего и наняли 12 человек. Заводы отошли в английские руки на льготной основе и 10 лет не платили налогов.

В 1711 году «купецким людям» Андрею Турке и Степану Цынбулщикову отдали завод по производству салфеток, полотна и скатертей, расположенный в Немецкой слободе. При Петре на Яузе существовали пороховые заводы. Мощности по производству пороха и селитры находились в руках голландца Стельса. Петр принимал попытки по производству русского сахара, для чего велел в 1718 году «московскому купцу Павлу Вестову в Москве сахарный завод заводить». Завод в итоге построили, правда, не в Москве, а в Санкт-Петербурге.

«Дела рук человеческих»

Их церкви стояли с XII века. По красоте и размерам их кремли спорили с западноевропейскими замками. Русские приглашали итальянских мастеров, у которых не стеснялись учиться сами. Московские храмы XVII века поражали жизнерадостностью и изразцовым поясом «павлинье око», говорили о том, что «низы» вполне созрели и готовы главное здание слободы, церковь, видеть пышным и богато украшенным (достаточно отправиться к церкви Воскресения Христова в Кадашах, которая достраивалась в годы раннего правления Петра и находится в Замоскворечье).

Русские города в XVI–XVII веках медленно, но верно наполнялись каменными палатами. Московская ухмылка породила совершенно отдельный подвид барокко, воздушный, как вяземский пряник, не напоминающий о Страшном суде, но при этом зовущий к небу. Наша фантазия рисовала диковинных птиц и пыталась перенять южных зверей, которых мы никогда не видели.

Церкви Русского севера держатся до сих пор. Ветшают, гниют, вдохновляют современников, оставаясь форпостами покорения пространства. Архитектура – это система символов, которая непонятна только слепому. «Сорок сороков» Москвы поражали: тех, кто помладше, буйством узорочья, старших и умудренных опытом – сдержанностью ушедшего в скит старца. За неаккуратным рубищем допетровской Москвы скрывались истинные бриллианты этой небогатой, равнинной, меланхоличной земли.

И не только церкви заставляли восхищаться, но и внутреннее убранство богатых светских палат. А. Можаев замечает, как описывали обстановку только одной комнаты в доме Василия Голицына в Охотном ряду: «В верху репей деревянной большой резной с лучами, золочен месты и розцвечен краски; около репья в лучах 12 месяцев резных; из репья рука деревянная, а в ней голова буйловая деревянная ж резная, золочена сусальным золотом; у подсвешников снизу на проволоке 5 репьёв розных восковых, прикрыты розными ж краски; а в срединах тех репьёв восковые винограды; а на репьях 5 птичек деревянных». И наряду с «подсвешниками» тут есть «чертеж Европин» и «трубка свертная околозрительная»! Василий Голицын – это лишь предвестник петровской эпохи, лучший друг Софьи, но и он уже успел обзавестись цветными стеклами в своих хоромах.

При Петре Великом облик Москвы значительно изменился. В Первопрестольной появился не один десяток замечательных строений. Лишенная столичного статуса и урезанная в средствах, столица продолжала благоукрашаться. Часть тех зданий уцелела, часть до нас не дошла.

Из временных сооружений выделялись триумфальные арки, традиция возведения которых начала формироваться в России в первой четверти XVIII века. В 1702 году в Москве воздвигли триумфальные ворота по случаю взятия Нотебурга. Корнилий де Бруин оставил подробнейшее описание нового для Москвы сооружения: «Так как улица здесь была широкая, то Триумфальные ворота состояли из трех арок, или проходов: в середине – большой и по бокам – два поменьше, которые и примыкали к стене. Все ворота были увешаны коврами, так что плотничной работы совсем не было видно. На верху ворот устроена была вислая площадка, на которой стояли, по два в ряд, восемь молодых юношей, великолепно разодетых, сливавших свое пение с музыкой». Дома украшались, а улицы усыпались ветками зелени.

Юст Юль пишет о семи триумфальных арках, установленных в Москве в честь Полтавской победы. Они были украшены аллегорическими композициями. Везде были толпы народа, разливалось пиво и вино, следовали постоянные остановки триумфального поезда, царь и его свита «изобильно ели и пили на всех улицах».

В дальнейшем традиция возведения пышных арок будет закреплена. Так, в 1722 году в честь победы в Северной войне в Москве поставили сразу четверо триумфальных ворот. Одни стояли на Мясницкой и были построены купечеством. Вторые находились у владений Меншикова на Чистых прудах, третьи стояли на Тверской, четвертые – у Казанского собора.

Чем же порадовать москвича и приезжего гостя, желающего изучить рубеж XVII–XVIII веков? Во-первых, исходить многочисленные церкви того периода, раскиданные по городу маленькими точками. Ближе всех к Петру – любимый Меншиков, поэтому следует отправиться в Архангельский переулок, где до наших дней стоит церковь Архангела Гавриила. Но москвичи были настолько заворожены тонкой, как свечка, многоярусной, «иже под колоколы», церковью, что называли ее Меншиковой башней и никак иначе.

Эта церковь разграничила две архитектурные эпохи – если раньше в Москве исповедовали нарышкинское барокко, то теперь пришел черед петровского барокко. Старая московская Русь уходила из архитектуры, она вернется лишь полтора века спустя в формах и чертах «русского» стиля.

Скорее всего, над храмом работал Иван Зарудный, закончивший работы к 1707 году. Ему мог помогать Доменико Трезини. Первоначально Меншикова башня сильно напоминала Петропавловский собор в Петербурге и, возможно, служила его прототипом. Несколько каменных ярусов сменялись шпилем и ангелом с трубой. «Над этой церковью, имеющей форму русского креста, возвышается прекрасная башня, которая как издали, так и вблизи очень красива. На ней устроены большие и превосходные куранты, играющие через каждый час, полтора и четверть часа разные песни…» – отмечал Берхгольц в своем дневнике. Видимо, немало москвичей приходило сюда каждый день к 12 часам, чтобы наслаждаться музыкой целых 30 минут.

Здание, строительство которого спонсировал Меншиков, возмутило консервативных горожан. Дело в том, что вышедший «из грязи в князи» петровский фаворит построил церковь выше колокольни Ивана Великого – 84 метра против 81-го, а в Москве существовала негласная традиция вавилонских столпов не возводить и главную колокольню города излишними высотами не дразнить. О дерзости и смелости Александра Меншикова споры могли вестись и до наших дней, но разыгравшаяся летом 1723 года буря подвела им итог: она уничтожила деревянное навершие храма – туда попала молния, многотонные колокола количеством около 50 штук рухнули вниз, погибли прихожане храма, пытавшиеся спасти церковные сокровища. «И подавили всех в той час прилучившихся в церкви не малое число народа, паче ж военных людей ко отниманию от огня утвари церковной учрежденных; а при том сводов и всего, что сверху на низ обвалилось, пламень, не имея себе в церкви пространства, со зелною яростию в двери и в окна нечаянно изскочив, опалил немало около церкви в ограде стоящих. И тако сие толь прекрасное и многоиждивное здание, со упованием долголетняго пребывания построеное, изволением вышняго в малы часы вся красоты лишилось со жалостным видением на оное зрящих», – с видимым сожалением сообщает реляция. Башню восстановили только в годы правления Екатерины II, когда в соседнем Кривоколенном переулке жил юный Карамзин. Не о Меншиковой ли башне («готический дом, любезный предмет глаз моих в часы ночные») он упоминает в первых строчках «Писем русского путешественника»?

Среди прочих выдающихся культовых зданий следует упомянуть церковь Петра и Павла на Басманной улице. Местность называлась Капитанской слободой, здесь первоначально селились иностранцы-офицеры, что не могло не сказаться на внешнем облике храма, он читается нами как западноевропейский. В петровскую эпоху построили лишь очень скромную, хотя и снабженную внушительным гульбищем основную часть храма. Считается, что Петр лично повлиял на выбор стиля – церковь строили «по присланному чертежу из Ево Государева села Преображенского». Царь не поскупился дать на строительство церкви 2000 рублей. Нам известна расчетная стоимость нескольких храмов, возводившихся в Москве в 1650–1670-е годы, это 800 и 1300 рублей. Инфляция, однако…

Храм начинал строить уже известный нам по Меншиковой башне Иван Зарудный, но потом строительство пришлось прервать из-за запрета на применение камня. «Петровскую» часть церкви завершили лишь в 1720-е годы, а колокольню вообще пристроили в 1745 году. Елизавета хоть и считала себя продолжательницей дел Петра, но лаконичность отца заменила пышным, местами легкомысленным декором в духе середины XVIII века. На Басманной можно изучать смену государственных приоритетов в архитектуре – сначала петровское барокко, затем идущее вслед за ним елизаветинское.

Не стоит обделять вниманием церковь Иоанна Воина на Якиманке, ведь окрестный район очень сильно пострадал в советское время. Узорчатое здание хочет спрятаться от бесконечного потока автомобилей, а в XVIII веке здесь была тихая, малонаселенная местность, главной бедой которой были разве что наводнения. Церковь строил Иван Зарудный в 1710-е годы, и в страницах истории храма Иоанна Воина тоже фигурирует чертеж, якобы присланный лично Петром.

Впрочем, Петр принимал участие не только в украшении ряда московских церквей, он украшал и провинцию. Так, газета «Голос казачества» писала, что царь для каменного собора в современной станице Старочеркасской «прислал из Москвы план, мастеров, два колокола, связное железо, богослужебные книги и 100 руб. В бытность свою в Старочеркасске в 1709 году, он собственноручно положил несколько камней на восточной, алтарной стороне и залил известью».

В конце 1690-х годов мастер Потапов на деньги купца («гостя») Сверчкова возвел на Покровке церковь. О ней блестяще писал Д. С. Лихачев, еще заставший памятник неповрежденным: «Передо мной вздымалось застывшее облако бело-красных кружев. Не было „архитектурных масс“. Ее легкость была такова, что вся она казалась воплощением неведомой идеи, мечтой о чем-то неслыханно прекрасном. Ее нельзя себе представить по сохранившимся фотографиям и рисункам, ее надо было видеть в окружении низких обыденных зданий. Я жил под впечатлением этой встречи и позже стал заниматься древнерусской культурой именно под влиянием толчка, полученного мной тогда. Позже я узнал, что такие разные люди, как Наполеон и Достоевский, считали ее красивейшей церковью в Москве». Хотя церковь Успения на Покровке и негласно опекалась Луначарским, это не спасло ее от сноса в середине 1930-х годов. Теперь на месте великолепнейшего храма – пустырь. На одной из колонн церкви красовалась надпись: «Дела рук человеческих делал именем Петрушка Потапов». Что же это, если не манифест, прорвавший пелену анонимности древнерусской культуры?

Были в петровской Москве и архитекторы, которые к концу жизни перестали поддерживать новый вектор развития страны, возможно, разочаровались во власти. Осип Старцев в начале 1690-х годов возводит чудесный Крутицкий теремок, а в 1712 году, двадцать лет спустя, строит церковь Николы на Болвановке, ставшую лебединой песней московской архитектуры XVII века. Зримо протестуя против нововведений и ускорившегося ритма жизни, зодчий ищет визуального покоя в надежной, зарекомендовавшей себя старине. В небо возносится привычная шатровая колокольня и пятиглавый храм с волнами закомар. Характерно, что вскоре после завершения работ Осип Старцев уходит в монастырь. Нам трудно трактовать и расшифровывать бессловесные камни, но ведь именно архитектура является главным языком зодчего. Она заключает в себе тот посыл, который каменных дел мастер несет миру.

Храм – это духовная единица. Монастырь – это ансамбль. Несмотря на довольно жесткую политику в отношении церкви, в 1690–1700-е годы идет активное строительное переосмысление и обновление монастырских комплексов.

Особенно памятен и дорог Высоко-Петровский монастырь, где при непосредственном внимании Петра в 1690-е годы возводят две церкви и колокольню со святыми вратами. Один из храмов носит имя Сергия Радонежского, ведь во время волнений 1682 и 1689 годов Петр уходит именно под стены Троице-Сергиевой лавры.

Ворота с двухъярусной колокольней и надвратной церковью были построены в память о близких родственниках царя, погибших в мае 1682 года во время стрелецкого бунта. Петр пестует и укрепляет Высоко-Петровский монастырь, ведь монастырь – это не только место ухода от мира, это еще и высокие, надежные стены. Рядом находятся т. н. Нарышкинские палаты, собственность ближайших родственников Петра, одно из самых высоких гражданских зданий Москвы XVII века.

В противовес Высоко-Петровскому монастырю Софья делает центром своей градостроительной активности Новодевичий монастырь, который в итоге и стал ее последним пристанищем. В 1698 году она была пострижена в монахини под именем Сусанна, а Напрудную башню монастыря многие называют Софьиной. Как и на Меншиковой башне, на памятниках архитектуры Новодевичьего монастыря можно было сыскать часовой механизм. «Говорили (едва ли предание точно), что часы поставлены Петром с минутным боем нарочно, чтобы чаще напоминать заточенной Софье о ее крамоле. Кельи Софьины – двухэтажное здание, почти вплоть у стены, смотрящее за город. Что за странность? За кельями не водится, чтоб они смотрели в „мир“. А это с намерением опять: здесь на зубцах или около них на виселице качались пред окнами тела казненных стрельцов», – отмечает в мемуарах Н. П. Гиляров-Платонов. Интересно, что на рубеже 1720–1730-х гг. в монастыре жила Евдокия Лопухина, первая жена Петра, когда первый император давно почивал в могиле.

Новодевичий монастырь считается одним из самых необычных мест Москвы. «Хотите поехать в Новодевичий монастырь?» – спрашивает своего спутника героиня бунинских «Темных аллей», попутно рассказывая о визите на Рогожское кладбище. Даже Алексей Чаянов, успешно сочетавший экономические баталии с москвоведением, не удержался: «Мы вышли к стене Новодевичьего, туда, где аллеи лип спускаются к прудам… Какие-то птицы кружились между ветвей… Я взял ее за руку, холодную, как лед… Она остановилась, посмотрела на меня влажным, невидящим взором, улыбнулась и протянула ко мне свои руки. Не помня себя, я схватил ее в свои объятия и губами коснулся ее холодных губ».

Рассматриваемая нами эпоха ценна тем, что сохранила не только памятники церковного строительства, но и гражданские здания. При Петре городской ландшафт был украшен несколькими значительными памятниками. Надолго стала достопримечательностью Сухарева башня, ее окрестили «невестой Ивана Великого», несмотря на разницу в высоте.

В 1690-е годы стрелецкий полк Лаврентия Сухарева крепко стоял на защите интересов Петра, за что и был награжден вечным упоминанием в городской топонимике. Башню строил Михаил Чоглоков. Всем своим видом башня напоминала европейскую ратушу. Подобными яркими и запоминающимися формами Россия вступала в XVIII столетие.

За 200 лет здание успело послужить и астрономической обсерватории, и школам, и водопроводу, и музею, и раскинувшемуся вокруг пестрому рынку. Но запомнили башню, конечно, благодаря Якову Брюсу и знаменитому Нептунову обществу. «Что делает наш астролог, магик, алхимик или, просто, колдун, как называет его народ? Окончит ли он свой календарь с пророчеством на сто лет? Мерзнет ли по-прежнему на Сухаревой башне, гоняясь за звездами? Жарится ли в своей кузнице, стряпая золото и снадобье вечной жизни?» – писал И. И. Лажечников. Деятельность «чернокнижника» вошла в золотой фонд московских легенд и преданий.

Сухаревой башней восхищались и потомки. Она гордо взирает на окрестности, будто знает, что имя Петра начертано на ее мшистом челе! «Ее мрачная физиономия, ее гигантские размеры, ее решительные формы, всё хранит отпечаток другого века, отпечаток той грозной власти, которой ничто не могло противиться», – восхищался Михаил Лермонтов.

Несмотря на красоту и стать Сухаревой башни, вокруг в XVIII веке стояли довольно жалкие дома. Их описывает С. М. Любецкий: «Это место было пригородьем Москвы; там по обеим сторонам немощеной дороги стояли неприглядные, ветхие и отшатнувшиеся друг от друга избы, большею частию курные, крытые бурой, взъерошенной временем и непогодами соломой, и дранью, с пузырями вместо стекол или с напитанною маслом холстиною».

В 1934 году башню начали ломать. Сухареву ринулись защищать многие, рискуя жизнью, положением, связями. В этой эпопее отметились Юон, Жолтовский, Грабарь, Фомин, но не смогли, а башня не выстояла. Сиротливой стала Колхозная площадь, и даже помпезным домам на проспекте Мира не восполнить эту пустоту. «Она была красивая, сказочная, розовая, и по ее переходам, видным с площади, мог бы ходить кот в сапогах», – говаривал Юрий Олеша. Мой вам совет: зайдите в чебуречную «Дружба», возьмите полтинничек и помяните снесенный гений русского зодчества. Андрей Вознесенский призывал в 1980-е годы:

В Москве, в молве, а главное – в себе

Восстановите Сухареву башню.

Черты петровского времени несут в себе палаты Аверкия Кириллова на Берсеневской набережной, фасад которых был переделан в соответствии с новой европейской модой между Полтавской баталией и переносом в Петербург. Кокетливые волюты и парадный вход, а за ними прячется чуть замшелая московская древность!

Красную площадь раньше украшало здание Земского приказа, которое было выстроено в конце 1690-х годов и претендовало на статус еще одной московской «ратуши». Здание снесли в конце XIX века, а на его месте возвели современный Исторический музей, который тоже ценен и важен, но является всего лишь стилизацией «милой старины».

Обычные для XVII века каменные здания можно обнаружить даже довольно далеко от московского центра – каменные палаты есть и в Кожевниках, и в Замоскворечье, и на Ивановской горке, и в Хамовниках.

Какое здание нужно охранять, а какое можно сносить, чтобы дать жизнь новому? Ни наука, ни жизнь пока не выработали четкого и однозначного ответа на этот вопрос. Строительный устав Российской империи считал старым здание, со времен постройки которого минуло сто пятьдесят лет. Семнадцатым веком мы дорожим. Восемнадцатым восхищаемся. Девятнадцатый уже ценим. В наш с вами век произойдет массовое осознание ценности авангарда и конструктивизма. Пока для многих это странные одутловатые коробки, но всего лишь пока. Далее последует советский модернизм 1960–1970-х и внимательное изучение столичных окраин. Понятное дело, что человек в XIX веке просто строил дом. Да, он думал о детях, о своих потомках, которые будут бегать и смеяться в жарко натопленных комнатах, но очень редко размышлял о том, что будет на месте его родного гнездышка в XXI веке. А мы должны думать. Наши с вами камни – великое богатство.

В Москве почти 10 тысяч памятников архитектуры. Вдумайтесь в эту цифру! Из этих тысяч добрая сотня – палаты XVII века, и их число постоянно растет. Настоящие дома Руси эпохи перемен! В России не так много XVII века: крупицы в Новгороде, Нижнем и Великом, во Пскове да немножко воеводских изб в совсем маленьких городах.

Наш город слишком сильно трясло в XX веке, чтобы мы могли позволить вольное обращение с окружающими домами в нынешнюю эпоху. Красные Ворота, Сухарева башня, церковь Успения на Покровке, монастыри – это все только вершина айсберга. Погибло многое, никаких скорбных книг не хватит. «Счастлив, кто имеет мужество защищать то, что любит», – писал Овидий.

Немецкая слобода

В переулках вокруг современной станции метро «Бауманская» давно не сыщешь не то что строений, даже духа петровского времени. Может быть, лишь концентрация пивных ресторанов тут чуть повыше, чем в других частях города. Старина сохранилась за Яузой, где обширный Лефортовский парк и Введенское кладбище помогут почувствовать, какие ветры дули над страной в начале XVIII столетия. Все, в общем, по Пушкину – «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам».

Новая Немецкая слобода, манившая Петра с юных лет, возникла в 1652 году, когда здесь, за ручьем Кукуем, стали нарезать земли иностранцам. В этом жесте, конечно, была определенная попытка построить «железный занавес», но на деле москвичам всегда было любопытно, как живут там, за Басманными, за рекой Чечерой. А посмотреть было на что. «Живут здесь одни только немцы, много в ней красивых каменных палат, выстроенных немцами и голландцами недавно для своего жилья. Остальные строения деревянные, но достаточно просторные. Едва ли найдешь здесь дом без сада, притом сады цветущие, плодоносные и красивые. Садоводство здесь ввели немцы», – свидетельствует Иржи Давид, посещавший Москву в 1680-е годы, накануне воцарения Петра.

Здесь можно было найти несколько инославных церквей. Берхгольц посещает католическую церковь Петра и Павла, разобранную в 1860-е годы и открытую стараниями генерала Гордона: «Церковь эту я нашел гораздо лучше, чем ожидал: она внутри хорошо отделана, расписана и украшена; снабжена также весьма недурным органом». Рядом с церковью была расположена усыпальница самого Гордона, а в небольшой пристройке хранили обширную библиотеку петровского сподвижника, причем «либерея» включала сочинения античных авторов. В Немецкой слободе существовали несколько лютеранских кирх, одна – Петропавловская, другая – святого Михаила. Кирха Петра и Павла переехала на Ивановскую горку в 1810-е годы, а церковь Святого Михаила, где был похоронен Яков Брюс, снесли в советское время.

Где искать тебя, петровская Немецкая слобода? Сохранились старинные палаты в Старокирочном переулке, которые сейчас находятся в крайне неудовлетворительном состоянии. Кое-кто считает, что здесь жили врачи Ван-дер-Гульсты, кто-то селит в дом фаворитку Петра I Анну Монс. Но с легкой руки журналистов и газетчиков дом давно прозвали «палатами Анны Монс». Госпожа Монс действительно пленила сердце Петра и довольно долго держала его в ларце, он охладел к своей любовнице только в 1702 году. «С необыкновенной красотой она соединяла самый пленительный характер, была чувствительна, не прикидывалась страдалицей; имела самый обворожительный нрав, не возмущенный капризами; не знала кокетства, пленяла мужчин, сама того не желая», – писали современники. Дом Анны Монс так и просится, чтобы расположить в нем музей Немецкой слободы, но, увы, это дело смогут сдвинуть с мертвой точки разве что наши потомки.

Зато в Немецкой слободе еще можно найти дворец Франца Лефорта, который по приказанию Петра I в конце XVIII века начал возводить Дмитрий Аксамитов, «каменных зданий художник». Лефорт успел справить новоселье, но умер в марте 1699 года. В 1706 году дворец переходит к Меншикову. В 1730 году здесь умирает Петр II, последний прямой представитель династии Романовых по мужской линии, а большая политика уходит в Петербург.

Немецкая слобода занимала не только один, тяготеющий к центру столицы берег Яузы. На противоположном берегу в 1700-е годы обустроился Ф. А. Головин. Возле реки был разбит регулярный парк в европейском стиле, за что сад Головина потом назовут «Версалем на Яузе», построен деревянный дворец. Большинство достопримечательностей парка (ныне дворцово-паркового ансамбля «Лефортово») относится к гораздо более поздним десятилетиям XVIII века, и здесь, на Яузе, планировался будущий Петербург со своими великолепными пригородами.

От черновика Петербурга практически ничего не осталось, но и сейчас в Лефортовском парке стоит беседка с бюстом Петра Великого. На постаменте высечены слова: «Труды моего Миниха сделали меня здоровым. Я надеюсь некогда ехать вместе с ним водою из Петербурга в Москву и выйти на берег в Головинском саду». Речь идет о знаменитом Минихе, который получит ключ всевластия в годы правления Анны Иоанновны, а при Петре будет всего лишь прокладывать каналы. Петр, питавший к воде нездоровую страсть, надеялся когда-нибудь прибыть из одной столицы в другую водным путем. Не довелось.

В целом Немецкая слобода, находившаяся далеко от шумного центра, была идеальным местом для спокойной и размеренной жизни. Юст Юль так описывает свое жилище в 1710-е годы: «…Стоит оно особняком в уединенном месте, сейчас за Немецкою слободой, или предместьем, на небольшом холме на самом берегу реки Яузы. При нем большой фруктовый сад со множеством плодовых деревьев, луг, дающий сорок возов сена в год, маленькая березовая роща и разные пруды и садки со всякого рода рыбою». Автор дневника отмечает, что его маленький рай находится далеко от деревянных строений и поэтому надежно защищен от пожаров, нередко истребляющих полгорода. В XVIII веке Немецкая слобода обрусела и почти слилась с Москвой.

От Яузы – к Неве

Петр – личность океанического масштаба. Провидение забросило Человека-Океана в страну, где текут лишь реки. Ключ от Черного моря находился в турецких руках, балтийские берега тоже были заняты врагом. Белое море не совсем подходило из-за вечно сковывающих его льдов. «На берегу великих волн…» – начинает Пушкин похвалу Неве. Но первой все-таки была Яуза, мелкая речушка, Плещеево озеро, окрестности Воронежа. Титанический размах мысли не мешал Петру свои первые корабли строить в довольно мелких водоемах. Побывав в Голландии, он будет бредить каналами, захочет соединить Волгу и Дон, Волгу и Москва-реку. В 1722 году Петр посылает «специалистов способнее и лутче сделать от Москвы до Волги судовой ход». Даже в стакане воды Петр мог вызвать бурю, способную навеки изменить Россию.

Москва победила Петра

Перенос столицы в Петербург, с одной стороны, заставил первого императора признаться в собственном поражении; Москва оказалась сильнее и консервативнее. Хотя на рубеже 1720–1730-х годов двор и переезжал в Москву, императорский период истории России прошел на берегах Невы. Москва в XVIII–XIX веках была лишена сильных потрясений. «Она и поныне в надлежащий порядок не пришла и от того беспорядочного и тесного деревянного строения, от частых пожаров в большее разорение живущих вводит», – писали о бывшей столице в 1763 году.

Сложными испытаниями можно признать лишь пожар 1737 года, «великую чуму», неудавшуюся перестройку Кремля Екатериной II, нашествие Наполеона и всеиспепеляющий огонь 1812 года. «Она тогда представляла из себя скорее совокупность нескольких посадов, чем один город, потому что различные части города отделялись друг от друга не только садами или парками, но обширными полями, частью вспаханными, частью лежавшими впусте. Отправляясь с визитами, часто приходилось ехать больше часа для того, чтобы добраться до другой части города. Повсюду, наряду с безобразными лачугами, видны были роскошные дворцы», – вспоминал Москву конца XVIII века Адам Чарторыйский, сподвижник Александра I.

Даже после пожара 1812 года характер Москвы, лишенной столичного звания, изменился не так сильно. «Все прекрасные достопримечательные места в Москве разбросаны, а потому она не может при первом на нее взгляде производить сильного впечатления даже на такого человека, который не видывал города лучше Пензы. Иногда идешь большою известною улицею и забываешь, что она московская, а думаешь, что находишься в каком-нибудь уездном городе. Часто в этих улицах встречаешь превосходные по красоте и огромности строения, а между ними такие, какие и в самом Чембаре почитались бы плохими и которые своею гнусностию умножают красоту здания, возле которого стоят», – свидетельствовал молодой Белинский в 1829 году.

Москва тучнела, прирастала домами, исправляла кривые переулки, собирала зевак на пожары, исподтишка продолжала возводить деревянные дома и не соблюдать красную линию фасадов, множила больницы и приюты. «В Москве мертвая тишина; люди систематически ничего не делают, а только живут и отдыхают перед трудом… Удаленная от политического движения, питаясь старыми новостями, не имея ключа к действиям правительства, ни инстинкта отгадывать их, Москва резонерствует, многим недовольна, обо многом отзывается вольно…» – резюмировал Герцен. Москву будили только редкие туристы, приезд Александра фон Гумбольдта и коронация очередного императора.

II

Здравствуй, новая столица

Разбушевавшуюся бездну

Я б властно обуздать хотел.

Я трате силы бесполезной

Сумел бы положить предел.

… … … … … … … … … …

И я решил: построив гать,

Валы насыпав и плотины,

Любой ценою у пучины

Кусок земли отвоевать.

Гёте. «Фауст»

Новый Константинополь

В конце своей жизни один из самых прославленных историков екатерининской эпохи, курский купец Иван Иванович Голиков, автор грандиозной многотомной эпопеи «Деяния Петра Великого», решил написать труд, который был озаглавлен «Сравнение свойств и дел Константина Великого, первого из римских христианских императоров, с свойствами и делами Петра Великого, первого всероссийского императора, и происшествий, в царствование обоих сих монархов случившихся». Пётр представлялся Голикову как продолжатель дела первого христианского императора, причем еще более мудрый и успешный в своих решениях и поступках, чем сам Константин. При всей смелости подобных выводов необходимо признать, что для русских авторов XVIII века подобные рассуждения Голикова не представлялись чем-то d’extraordinaire: не случайно «Медный всадник» Фальконе представляет собой конную статую Петра I в образе Константина Великого.

Преемство Петра от первого христианского императора не прошло мимо и современников царя-реформатора: во время торжеств по случаю Ништадтского мира Сенат первоначально предлагал государю принять титул Императора Востока; сам акт принятия императорского титула превращал русского царя в наследника Константина Великого, а Русское царство – во вселенскую империю христиан, во Всероссийскую Империю. Желание сделать Россию «Третьим Римом» само по себе не являлось новинкой, об этом неоднократно говорилось в Москве еще с начала XVI века, но только Пётр решился воплотить эту идею в жизнь. Он был вполне последователен на этом пути.

Прежде всего следовало окончательно объединить в монарших руках всю полноту светской и духовной власти, чтобы реализовать византийский догмат о «симфонии». Симфония – это взаимодополняющее единство власти светской и духовной. Это две власти, данные Богом, служащие единой цели. Они «нераздельны и неслиянны». Именно такой, по мысли византийских кесарей, должна быть последняя христианская империя, которая объединит вокруг себя весь мир, обратившийся к истинной вере. Во имя этой нераздельности Пётр упразднил патриаршество, сам возглавив православную церковь.

Созидая первую империю христиан, Константин Великий со своими наследниками закрепили сословия, создав четкую бюрократическую систему, отраженную в «Notitia Dignitatum» – своеобразной табели о рангах. По тому же пути следовал и Пётр: указом о единонаследии 1714 г. он окончательно закрепощает крестьянство, создает четкие сословные границы, а в 1722 году вводит «Табель о рангах», отразившую бюрократическую систему новой державы.

Еще одним шагом Константина стал перенос столицы на окраину Римской империи. «Вечный город», бывший центром языческого государства, воплощением прежних (всё еще отчасти республиканских) нравов, обычаев и традиций, не мог стать центром самодержавной христианской империи. Константин понимал, что культурная оппозиция римского нобилитета и плебса новым порядкам может свести на нет все его начинания. Поэтому создание нового центра, в котором вся жизнь будет подчинена императорскому замыслу, представлялось насущной необходимостью.

На месте небольшого греческого городка Византий, расположенного на берегу пролива Босфор, Константин основал новый город – Константинополь («город Константина»), который должен был стать центром христианской империи. Сюда, согласно императорскому указу, свозили известных архитекторов, живописцев и скульпторов, лучших каменщиков, штукатуров и плотников. Желая ускорить строительство столицы, император обязал всех владельцев недвижимости в причерноморских городах обзавестись хотя бы одним домом в новой столице, иначе они теряли право завещать свое имущество наследникам. Константин разными способами поощрял переселение в новый город жителей, предоставляя одним особые условия и льготы, насильно переводя туда других.

Пётр обрел свой Константинополь отнюдь не сразу. По крайней мере в тот момент, когда 16 (27) мая 1703 года были вбиты первые сваи в топкие берега острова Янисари, никто и подумать не мог, что новая крепость, призванная защищать устье реки Невы, станет столицей новой империи. Потребовалось около десяти лет, чтобы Пётр, всё больше влюбляясь в свое детище, осознал справедливость решения своего древнеримского предшественника и повелел перенести сюда двор и правительственные учреждения.

Наперекор природе, обстоятельствам и здравому смыслу

В январе 1890 года А. П. Чехов писал своему московскому знакомому: «В Питере погода аспидская. Ездят на санях, но снега нет. Не погода, а какой-то онанизм». Сергей Довлатов отмечал, что петербургская литературная традиция есть сплошное описание дурной погоды. Петербургский климат до сих пор остается одним из главных предметов насмешек и сетований в городском фольклоре. Если сегодня он является лишь досадной неприятностью, то в начале XVIII века местные природные условия были настоящим бедствием для первых горожан. Не будет преувеличением сказать, что вся история петровского «парадиза» – это прежде всего история борьбы его жителей против негостеприимной стихии. Первые петербуржцы повторяли друг другу слова, сказанные о новой столице придворным шутом Балакиревым царю:

С одной стороны – море, с другой горе,

С третьей мох, с четвертой ох!

Территория Санктпитербурха (как до 1720 года на голландский манер официально именовали город) преимущественно располагалась на заболоченной низине. В 1703 году около 1/5 части всей территории современного Петербурга было занято болотами. В различных письменных источниках XVII – начала XVIII столетия упоминаются такие названия болот и урочищ, как Чертовое, Моховое, Сухое, Мокрое. Реку Ждановку, отделяющую Петровский остров от Петроградского, называли «протокой болотной», а всю окрестную местность – Мокрушами. Глубокие топи находились в районе Михайловского сада и Михайловского замка, вблизи нынешнего Гостиного двора, а также на месте Технологического института. Фонтанка, которую тогда называли Ериком, вплоть до елизаветинского времени представляла собой болотную речку, которая образовывала в своем течении острова и заводи.

Несмотря на значительное количество финских и русских деревень, хуторов и мыз, издавна разбросанных по берегам рек и проток невского устья, местность была малонаселенной и дикой: так, в 1714 году волки съели двух солдат, стоявших на часах у пушечно-литейной мастерской. Для того чтобы построить здесь столицу, все эти топи и леса предстояло отвоевать у природы.

Полтора столетия спустя, мысленно возвращаясь к петровскому времени, маркиз де Кюстин недоумевал: «Странная идея для русского, создать столицу славян у финнов, против Швеции, сосредоточить администрацию обширнейшей империи на самой отдаленной оконечности этой империи: выражать намерение приблизиться к Европе, удаляясь от Польши и Германии; и заставлять всех окружающих, чиновников, двор, дипломатический корпус жить под небом, самым немилосердным, одного из самых негостеприимных уголков земли, какой себе можно представить. Место болотистое. Нева значит по-фински „грязь“». Гадали над странностью выбора царя-реформатора и современники.

Немец Геркенс, посетивший Петербург в 1710 году, так описывал погодные условия невского устья: «Климат в этой местности и зимой, и летом очень суров, холоден, с ветрами, туманами, дождем или снегом и вследствие многочисленных болот весьма нездоров. Обыкновенно свыше полугода длится постоянная морозная зима (обычную для Германии зиму в сравнении с нею можно было бы счесть настоящим летом), а в остальное время, помимо июня и июля, по большей части стоит сплошь апрельская и осенняя погода. Поэтому жителям приходится одеваться в теплые одежды или шубы и сапоги. Ведь если один только день идет дождь, то пешком уже нигде не пройдешь, повсюду застреваешь в грязи».

Болота, холод, грязь и бесконечный дождь, впрочем, не были самыми большими невзгодами. Гораздо сильнее досаждали осенние паводки. Уже в августе 1703 года в Петербурге состоялось первое в его истории наводнение. Всего с момента основания и до смерти Петра Петербург пережил 13 наводнений. Сам Пётр в своем письме Меншикову так описывал бурю, разыгравшуюся на Неве 9 (20) сентября 1706 года: «Третьего дни ветром вест-зюйд-вест такую воду нагнало, какой, сказывают, не бывало. У меня в хоромах было сверху пола 21 дюйм, а по городу и на другой стороне по улице свободно ездили на лодках. Однако же недолго держалась, менее трех часов. И зело было утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям, будто во время потопа, сидели…» Письмо это было помечено: «Из парадиза». В 1723 году царю было уже не до утехи: в этот раз уровень воды достигал 2 метров 72 сантиметров, стихия уничтожила Летний сад, вырвав с корнем деревья, снесла мосты через Мойку и Фонтанку, повредила большое число зданий и оставила множество погибших. По указу Петра горожане самоотверженно и в сжатые сроки восстановили все повреждения, нанесенные столице.

Упорство, которое проявлял император и его подданные в борьбе против стихии, удивляло иностранных современников. Польский посланник Иоганн Лефорт писал в 1721 году: «Мы находимся в большом недоумении насчет наводнений, повторяющихся очень часто. На этих островах, когда они еще не были заселены и где теперь построен город, жили два-три рыбака. Они рассказали, что тридцать лет тому назад было наводнение, которое покрыло всю эту страну до Ниеншанца за полмили отсюда, даже поднималось до вершин деревьев. Сверх того, еще говорят, что это несчастие причиною тому, что шведы, часто подвергаясь этому бичу, ничего не строили в тех краях».

Когда осень, с ее дождями и наводнениями, после долгой и продолжительной борьбы уступала место зиме, город, в котором наступал пик отопительного сезона, подвергался пожарам. В 1710 году они были настолько сильными, что на Троицкой площади полностью сгорел Гостиный двор (прозванный в народе «Обжорным рынком»), состоявший из нескольких сотен бревенчатых лавок. Многие товары, уцелевшие в огне, были расхищены мародерами. После этого было решено построить в разных концах города караульни со складами водоливных труб, организовать ночные дозоры сторожей. Во время пожара специальный отряд барабанщиков должен был бить тревогу, обходя ближайшие улицы. Оповещать о пожарах также должны были колокола Троицкой церкви и пушечные выстрелы из Петропавловской крепости и Адмиралтейства. В 1711 году специальный указ обязал петербургский гарнизон оказывать помощь населению. В 1722 году были учреждены специальные пожарные команды. Эти энергичные меры, впрочем, не спасали город от ежегодных потерь от огня.

Помимо наводнений и пожаров, петербуржцы постоянно страдали от туберкулеза, который тогда называли чахоткой, хронических простудных заболеваний, а их в те времена далеко не всегда удавалось эффективно лечить. Простуда вполне могла стать причиной преждевременной смерти. Известно, что многие первые петербуржцы погибли от цинги, малярии и дизентерии.

Еще в 1703 г. были отправлены многочисленные донесения А. Д. Меншикова и Г. И. Головкина царю, в которых говорилось о большой заболеваемости среди работников и солдат. Основной причиной этого Г. И. Головкин отмечал аномально холодную и ветреную погоду, простоявшую весь июль. Заболеваемость среди работных людей, присланных на строительство города в 1704 году из Каргополя, Белоозера и Ржевы Володимеровой составила 40 %.

Было и еще одно обстоятельство, которое противоречило петровскому замыслу возведения «парадиза» на невских берегах. Дело в том, что в 1703 году Россия продолжала вести войну со Швецией, и Ингерманландия (так называлась шведская провинция, в которую входила Приневская низменность) юридически всё еще являлась частью королевства Карла XII. То есть вплоть до Ништадтского мира 1721 года новая столица располагалась на территории другого государства. Долгое время над городом висела реальная угроза захвата и уничтожения противником. Сам шведский король, узнав об основании Петром крепости на Неве, заявил: «Пусть царь трудится над закладкой новых городов, мы хотим лишь оставить за собой честь впоследствии забрать их!» До Гангутского сражения 1714 г. эти слова отнюдь не были пустой угрозой.

Это подвешенное, полувоенное положение новой столицы отразилось в исторических анекдотах. Вот один из них:

«Во время Шведской войны, в Петербурге, для большей осторожности, зимою через Неву ставились рогатки с Выборгской и Московской стороны. Они охранялись часовыми, которым было приказано после вечерней зари не пропускать никого ни в Петербург, ни из Петербурга. Однажды Петр Великий был в театре, находившемся на Литейном, недалеко от дома кумы генеральши Настасьи Васильевны Бобрищевой-Пушкиной. Она тоже была в театре и просила государя приехать к ней после представления на вечеринку, на что он и согласился. После спектакля Пётр незаметно вышел из театра и с одним денщиком в маленьких санях заехал со стороны Охты к упомянутой куме. Подъехав к часовому, стоявшему со стороны Литейного двора с Московской стороны, и назвавшись петербургским купцом, запоздавшим на Охте, просил его пропустить.

– Не велено пропускать, – отвечал часовой, – поезжай назад!

Государь предлагает ему рубль и, все прибавляя по стольку же, доходит до десяти рублей. Часовой, видя его упорство, сказал:

– Вижу, что ты человек добрый, так, пожалуйста, поезжай назад; буде же еще станешь упорствовать, то я или принужден буду тебя застрелить, или, выстрелив из ружья, дать знать гауптвахте, и тебя возьмут под караул как шпиона.

Тогда государь поехал к часовому, стоявшему с Выборгской стороны, и снова, сказавшись купцом, просил пропустить. Этот часовой пропустил его за два рубля. Пробираясь по Неве к дому Бобрищевой-Пушкиной, государь попал в полынью и был едва выхвачен из нее денщиком, а лошадь сама выпрыгнула на лед. Пётр приехал к куме весь мокрый. Увидя его в таком виде и услышав, что случилось, все присутствовавшие пришли в ужас.

– И зачем, батюшка, – пеняла государю хозяйка, – самому тебе так трудиться? Разве не мог ты послать для осмотра караулов кого-нибудь другого?

– Когда часовые могут изменять, то кто же лучше испытать-то может, как не я сам? – отвечал Пётр.

На другой день состоялся приказ по полку: часового-изменника повесить, и, провертя два взятых им за пропуск рубля, навязать их ему на шею, а другого часового произвести в капралы и пожаловать десятью рублями, предложенными ему накануне».

Помимо многолетней Северной войны, против строительства города работал тот факт, что Петербург был чрезвычайно удален от всех основных центров России. Путь до Москвы был не только утомителен, но и опасен. В апреле 1723 года французский посол Жак де Кампредон истратил на дорогу тысячу двести рублей, потопил восемь лошадей и часть багажа и через целый месяц пути доехал из Петербурга в Первопрестольную совершенно больным. Тракт между двумя столицами длиной 778 километров строился 34 года, с 1712 по 1746 год.

Скверные дороги постоянно усложняли поставки продовольствия в Петербург. Население «парадиза» всё время находилось под угрозой голода, и поэтому цены на продукты, дрова и самые необходимые предметы потребления были чрезвычайно высоки. Датский посланник Юст Юль писал в своих записках, что в 1710 г. «…в Петербурге все было дорого, а съестных припасов порой и вовсе нельзя было достать». И далее: «Большого труда и издержек стоило мне добывать необходимое на каждый день продовольствие». В 1716 году цены в Петербурге были в три раза выше, чем в Москве. В июне 1721 г. Сенявин писал в полицию, что работающие в Летнем саду «сегодня превеликим криком кричали, что помирают голодною смертию». Для того чтобы предупредить возможные беспорядки, городским властям неоднократно приходилось прибегать к политике установления твердых цен на продукты питания.

Все эти препятствия требовали от людей новых и новых жертв, вызывали недоумение и страх. Сохранилось предание об одном финском крестьянине, решившемся оспорить идею императора построить город на Неве. Он якобы сказал царю: «Государь, вы не должны строить здесь город. Рано или поздно если не сами вы, то наследники ваши раскаются в этом. Через каждые десять или по большей мере двадцать пять лет в этом месте бывают такие страшные наводнения, что после них не остается в целости ни одно строение».

Гораздо страшнее для Петра было предсказание-заклятие, которое молва приписывала опальной царице Евдокии Лопухиной: «Петербургу пусту быти!» Эти же слова повторил царевич Алексей во время пыток в казематах Петропавловской крепости. Подобное пророчество часто повторяли священники с церковных кафедр. В одном из протоколов Тайной розыскных дел канцелярии 1722 года рассказывается, будто в трапезной Троицкой церкви «стучал и бегал невидимый дух». Его слышал псаломщик Максимов, и в другой раз – солдат Зиновьев, и потом – часовой Данилов. Вскорости весь соборный причт и «утреню и обедню провели в толках о странном привидении». «Никто другой, как кикимора», – говорил поп Герасим Титов. «Не кикимора, – в пику ему утверждал дьякон Федосеев, – а возится в той трапезе… черт». – «Что ж, с чего возиться-то черту в трапезе?» – «Да вот с чего возиться в ней черту… Санкт-Петербургу пустеть будет».

За подобные рассказы сурово наказывали, но тем не менее слухи о скорой гибели Петербурга упорно продолжали бытовать. Нарастало социальное напряжение. В разных концах России появлялись люди, готовые с оружием в руках воплотить в жизнь пророчество Лопухиной. В 1723 году Лефорт доносил своему королю: «Шайка из девяти тысяч разбойников, с атаманом, отставным полковником, забрала в голову сжечь адмиралтейство и другие учреждения Петербурга и избить иностранцев. Из них тридцать шесть были захвачены, посажены на кол и повешены за бок… Мы накануне какой-нибудь неприятной катастрофы; нищета увеличивается с каждым днем; улицы полны родителей, стремящихся продать своих детей. Приказано не подавать ничего нищим; куда же им деваться, как не идти грабить по большим дорогам».

В конце 1720-х годов в городе появился некий пророк, который заявил, что 23 сентября 1729, «к зачатию Предтечи», с моря хлынет потоп на Петербург, выше всех былых вод, и смоет его с лица земли. Внук царя-реформатора, император Пётр II, вероятно не желая испытывать судьбу, поспешил вернуть столицу обратно в Москву. Обещанной погибели «столицы Антихриста» в заявленный день не произошло, и уже в мае 1730 года новая императрица Анна Иоанновна заявила о намерении снова перенести двор в Петербург.

Казалось, что мистическое провидение противостоит замыслу первого российского императора. Однако неутомимый Пётр вопреки всему всё равно начал неравную борьбу против природы и обстоятельств. Эта борьба стоила царю, горожанам и всей России колоссальных сил и напряжения.

Великое строительство

Принято считать, что Петербург стоит на костях. Многие твердо убеждены, что десятки тысяч согнанных со всей России подневольных строителей положили свои жизни в отчаянной борьбе с природой при строительстве новой столицы. Это укоренившееся заблуждение имеет давнее происхождение. Первыми, кто сообщил миру о массовой гибели участников великой стройки начала XVIII века, были иностранные современники петровских преобразований.

Пленный шведский офицер Ларс Эренмальм писал, что при строительстве Петербургской крепости за 1703–1704 гг. «было погублено свыше 50–60 тысяч человек». Датский посланник Юст Юль в 1710 г. отмечает в записках, что при сооружении Петропавловской крепости «от работ, холода и голода погибло, как говорят, 60 000 человек». Француз Обри де ла Мотрэ в 1726 году записал, что в Петербурге погибло 80 000 строителей. Фридрих-Христиан Вебер утверждал, что в первые годы «погибло едва ли не сто тысяч человек, поскольку в этих пустынных местах ничего нельзя было получить за деньги; обычный подвоз часто также не поступал вовремя из-за противных ветров на Ладожском озере, и это непоступление тоже причиняло большие беды». В другом месте он же писал следующее: «Это как бы бездна, в которой изнемогает и гибнет бесчисленное множество русских подданных. Люди, знающие основательно это дело, уверяют, что при возведении крепости в Таганроге… погибло более 300 000 крестьян, и еще более на Петербургских и Кроншлотских работах, частию от голода, а частию вследствие болезней, развившихся от болотистой почвы». Англичанин Ф. Дэшвуд в 1733 г. отметил, что при строительстве Петербурга и Кроншлота погибло 300 000 человек. Польский поэт Адам Мицкевич писал:

…царь среди болот

Стал и сказал: «Тут строиться мы будем!»

Вогнать велел он в недра плавунов

Сто тысяч бревен – целый лес дубовый,

Втоптал тела ста тысяч мужиков,

И стала кровь столицы той основой…

Археолог А. Д. Грач, много лет посвятивший систематическим раскопкам в местах, которые традиционно считались массовыми захоронениями первых строителей города, никаких братских могил не обнаружил – чаще всего это были выгребные ямы начала XVIII века, в которые закапывались пищевые отходы, в основном кости коров, свиней и баранов, которыми кормили занятых в строительстве работников. Нет сведений о высокой смертности среди «работных людей» и в архивах.

Работу осуществляли сезонные рабочие, которые были мобилизованы из числа крепостных и государственных крестьян из разных губерний на период одной смены. Они валили лес, рыли каналы, укрепляли берега, строили дома и осушали болота. Строительство города первоначально происходило в три смены: первая – с 25 марта по 25 мая, вторая – с 25 мая по 25 июля, третья – с 25 июля по 25 сентября. В период с 25 сентября по 25 марта работы практически не велись. С 1708 года было решено перейти на двухсменную работу: с 1 апреля по 1 июля и с 1 июля по 1 октября. Каждый год запрашивалось разное количество рабочих. В 1712 году было затребовано 28 800 работников, а явилось только 18 532. В 1714 году затребовано 32 253, а прибыло только 20 322. В 1715 году из 32 352 затребованных людей пришло 18 366. Труд строителей оплачивался – работник получал 1 рубль в месяц. 50 копеек из этой зарплаты уходило на «хлебное жалованье», то есть на питание во время работы, 50 копеек он получал после окончания работ. Чуть позже жалованье стали выдавать полностью деньгами.

Рабочий день при постройке Петропавловской крепости длился 15–16 часов, из них 12–13 часов отводилось на работу и 3 – на отдых. Схожий распорядок был и на других участках работы. 10 апреля 1704 г. Меншиков издал следующую инструкцию по строительству Петропавловской крепости:

«1. Работным людям к городовому делу велеть ходить на работу как после полуночи 4 часа ударит или как из пушки выстрелят, а работать им до 8 часа, а со 8-[ми], ударив в барабан, велеть им отдыхать полчаса, не ходя в свои таборы… 2. После того работать им до 11 часов, а как 11 ударит… чтоб с работы шли… и велеть им отдыхать два часа. 3. Как час после полудня ударит, тогда иттить им на работу, взяв с собою хлеба, и работать велеть до 4-х часов после полуден, а 4 часа ударит велеть им отдыхать полчаса з барабанным о том боем. 4. После того иттить им на работу и быть на той работе покамест из пушки выстрелено будет».

Насколько было возможно, принимались меры по лечению «работных людей». В 1704 году Пётр указывал заболевших строителей Петербургской крепости отсылать «в особые учрежденные им места», сообщать о них коменданту и отмечать их имена в росписях. Очевидно, что речь шла об импровизированных лазаретах. С 1710 года по всему городу началось строительство больниц. Тем не менее смертность была довольно высокой. В 1703–1712 годах умирало около 6–8 % строителей в год – всего около 12–16 000 человек, в 1713–1717-х смертность составила 3,88 %, всего около 4000 человек. Итого в период 1703–1717 гг. при строительстве Санктпитербурха погибло 16–20 тысяч работников.

В пригородах условия были тяжелее. Во время возведения Ораниенбаума за один из сезонов погибло вследствие распространившейся эпидемии несколько сот человек. А. Д. Меншиков в 1716 году писал А. Макарову: «В Петергофе и Стрельне в работниках больных зело много и умирают беспрестанно, нынешним летом больше тысячи человек померло». Строители крепости на острове Котлин (будущего Кронштадта) сочинили тогда такую песню:

Расскажи, хрещеный люд,

Отчего здесь люди мрут

С Покрову до Покрову

На проклятом острову.

Население России всячески сопротивлялось выполнению трудовой повинности. Помимо систематической недосылки губерниями установленного числа людей, весьма часты были случаи отправки в Петербург больных, старых и даже малолетних работников. Чтобы обмануть представителей администрации, население иногда прибегало к различным ухищрениям. Например, в 1717 г. был такой случай. Работные люди направлялись в Александро-Невский монастырь. На перекличке и на трех смотрах все люди наличествовали в списках, но в дальнейшем, в дороге, они «собою переменились детьми и братьями своими малыми», и в Петербург вместо взрослых людей прибыло много малолетних.

После 1717 года строительство перестало иметь форсированный характер, и трудовая повинность была заменена особым налогом, который давал казне около 300 000 рублей в год, и строительство города отныне велось силами вольнонаемных рабочих.

Уже в первые годы строителям удалось достичь впечатляющих результатов. Заложенная 16 мая 1703 года деревянно-земляная крепость уже 29 июня, в день апостолов Петра и Павла, приняла гвардию и армейские полки, навсегда покинувшие Ниеншанц. С 1706 года начались работы по расширению и укреплению крепости, которая постепенно одевалась в камень. За строительство каждого из бастионов отвечал лично один из сподвижников Петра – так появились Нарышкин, Трубецкой, Зотов, Меншиков и Головкин бастионы. За одним из них надзирал лично царь – он получил название Государева.

В 1710–1711 годах в городе насчитывалось уже 750–800 дворов. Первое время окружающее крепость пространство – Петербургская сторона – застраивалось бессистемно, нерегулярно. Здесь располагались скромные одноэтажные дома царя и его ближайших сановников и придворных. Поблизости была возведена деревянная Троицкая церковь и Гостиный двор. Планировка была очень похожа на московскую: от Кронверка радиально расходились многочисленные изогнутые улочки, на которых жили первые горожане. Формировались небольшие слободы, состав населения которых виден из названий пролегающих по ним улиц – Дворянская, Пушкарская, Зелейная, Посадская, Ружейная, Монетная и т. д. Единственным сооружением тех времен, сохранившимся до наших дней, является деревянный домик Петра.

Васильевский остров фактически еще не был заселен. Его покрывали заросли кустарника, между которыми паслись коровы, лошади и мелкий скот. В 1711 году на острове стояло единственное крупное жилое сооружение – двухэтажный дом князя Меншикова, по отзыву современника, очень красивый, но тоже деревянный. От Невы к дому был подведен канал, так что светлейший, выйдя на крыльцо, мог сесть в шлюпку. Позади дворца был разбит парк, далеко еще не устроенный. На стрелке Васильевского острова находились три ветряные мельницы.

На Московской стороне Невы 5 (16) ноября 1704 года был заложен Адмиралтейский дом, который должен был стать главной верфью России. Строительство завершили в рекордные сроки: уже в начале 1705 года здесь началось строительство первых кораблей. Вокруг Адмиралтейства была разбита эспланада (Адмиралтейский луг), за которым выросла Адмиралтейская слобода. Однако в целом этот берег Невы, равно как и Васильевский остров, на первом этапе возведения Петербурга практически не застраивался.

Пётр, пораженный темпами роста «парадиза», в 1710 году восторженно писал Меншикову: «Сие место истинно, как изрядный младенец, что день, преимуществует». В эту пору в царе укрепилось желание утвердить новый город, в котором он проводил всё больше времени, в качестве столицы своей новой империи. В то же время началось строительство первых резиденций – Меншиковского дворца на Васильевском острове, первого Зимнего дворца Петра, а также Летнего дворца на Московской стороне. После полутора лет раздумий в мае 1712 года Пётр окончательно переносит свой двор в парадиз, который теперь на всех картах, схемах и указателях именовался не иначе, как «столичный град Санктпитербурх».

С этого момента начинается второй, регулярный, этап застройки города. Среди строительных мероприятий этого периода можно выделить три основных: во-первых, государство приняло на себя всё руководство работами по осушению болот и прокладке улиц; во-вторых, государство определило основные доминанты плана города; в-третьих, чтобы упорядочить застройку кварталов и улиц, частным застройщикам были предложены образцовые дома с обязательством строить дом не во дворе, а вдоль «красной линии» улицы. По указу Петра архитектор Трезини разработал типовые проекты жилых домов для «именитых» в два этажа (как тогда говорили, «в два жилья»), «зажиточных» в полтора жилья и «подлых» людей в один этаж, которые отличались не только размерами и планировкой, но и богатством архитектурного оформления их фасадов.

Вот каким застал жилье для «подлых» людей Ф. Х. Вебер в 1720 году: «В доме обычно только одна комната, в которой стоит большая четырехугольная, а вверху плоская печь; в ней они и зимой, и летом варят, пекут и жарят, а также спят в ней и наверху на ней. Вместо окон у них не что иное, как несколько отверстий, прорубленных в стене, перед ними сделаны доски, которые можно надвигать и сдвигать, тем самым делая [внутри] светло или темно. У тех, кто претендует на некоторую зажиточность, бывает маленькое, шириной в пару ладоней, окошечко из слюды. У других [жителей] вставленные в окна рамы заклеены кусками бумаги или старыми прокопченными холщовыми тряпками, либо свиными пузырями, чтобы зимой какой-то свет проникал в комнату. Постелей они не знают, а, укрываясь, обходятся тряпьем и своей обычной одеждой. Обычно же они укладываются, натопив как следует комнату, на упомянутую большую печь или на лавки вокруг нее, а чаще всего – на доски. Несколько досок (причем каждая отдельно) у них закреплены наверху, под потолком, или за оба конца подвешены на веревке. Несмотря на то, что эти доски не шире одного фута или самое большее 15–16 дюймов, и следовало бы полагать, что люди во сне должны падать и ломать себе шеи, однако таких примеров нет, а они лежат там так спокойно, словно в широкой французской кровати с балдахином.

Я часто с удивлением замечал, что, хотя на этих досках, находившихся выше моей головы, забираться на которые надо было по приставным лесенкам, лежало вокруг 16–20 человек, ни один из них не свалился вниз и даже ни разу не перевернулся, а улегшись, они сладко спали на одном месте.

Вместо свечей они жгут тонкие еловые лучины, которые вставляют в щель в стене или в печи, а также очень часто просто берут в рот; поскольку же их дела не особенно сложны, то они вполне могут заниматься ими [при таком свете].

Двери же в их домах и комнатах настолько низки, что входить внутрь приходится с истинным уважением, то есть сильно наклонившись, если не хочешь разбить голову. Для этого необходимо принять особую позу, как у выходящего на сцену арлекина, ведь порог двери по крайней мере на два фута выше земли, а дверь редко выше трех футов, и поэтому приходится сначала высоко поднимать ногу и одновременно протискивать сильно наклоненную голову. Не только получается странная поза, но, бывает, и вваливаются кувырком через голову».

Во имя строительства Петербурга Пётр I пожертвовал возможным каменным строительством во всей России – 9 (20) октября 1714 г. был введен запрет на каменное строительство «под разорением имения и ссылкой» везде, кроме новой столицы. Эта мера была мотивирована тем, что «понеже здесь [в Петербурге] каменное строение зело медленно строиться», и вводилась до тех пор, пока «здесь удовольствуются строением». В Санктпитербурхе же предписывалось возведение исключительно каменных образцовых домов. Таким образом, все каменщики России были оставлены без работы. На это Пётр и рассчитывал: вынужденные искать себе способа прокормиться, они должны были отправляться в «парадиз», где их опыт и мастерство помогли бы ускорить темпы строительства. Нарушителям указа грозила отправка в ссылку и конфискация имущества.

Ожидаемого массового притока каменщиков в Петербург не случилось, и вскоре царь издал указ о том, чтобы мастеров каменного строительства свозили на невские берега насильно. Эта мера тоже не слишком помогла: катастрофически не хватало кирпича и камня. До сих пор Россия была страной прежде всего деревянного зодчества, и кирпичные заводы можно было пересчитать по пальцам. Особым указом было положено начало строительству кирпичных заводов в окрестностях Петербурга. Согласно нему владельцам заводов предписывалось изготавливать в год как минимум по миллиону кирпичей, а то и более.

Камень для города пытались достать отовсюду, откуда только было возможно. Еще 24 октября 1714 года царь издал указ «О привозе на речных судах и сухим путем на возах приезжающим к Санктпетербургу по определенному числу диких камней». В нем было точно оговорено, какое судно каких размеров камни должно было везти: «…и объявляет тот камень обер-комиссару Синявину, а величиною тот камень привозить на судах по 10 фунтов и выше, а на возах 5 фунтов и выше; а меньше б того не были…» Указ также предусматривал количество привозимых камней: на судне – 30, на лодке – 10, а на телеге – 3 камня. За каждый недовезенный камень взыскивалось по гривне штрафа.

Несмотря на все эти меры, полностью каменным городом Пётр свой парадиз так и не увидел. Горожане продолжали строить себе деревянные дома. На стены лепился слой глины, который раскрашивали «под кирпич». При быстрой езде невозможно было отличить раскрашенный дом от капитального. Эта хитрость оказалась полезной находкой первых петербуржцев: применение штукатурки поверх дерева служило защитой постройки от высокой влажности. К 1725 году в разных районах столицы оштукатуренные деревянные дома составляли от 30 до 70 % застройки.

Город продолжал расти как на дрожжах. К 1717 году в Санктпитербурхе было уже около 4500 дворов. Неширокие, часто немощеные и кривые улицы, неукрепленные набережные, крытые дранкой или тесом небольшие дома, очень кучно расположенные в сухих местах, большое количество пустырей на участках города, еще не осушенных, случайность расселения на городской территории жителей – всё это было очень далеко от картины идеального города, задуманного Петром. Государь задумал разработку единого плана развития города.

В 1716–1717 годах два архитектора – Жан-Батист Леблон и Доменико Трезини – разработали свои варианты генерального плана Петербурга. Оба плана исходили из непременного желания Петра утвердить центр города на Васильевском острове.

Согласно проекту Трезини, этот остров планировалось разбить 62 параллельными поперечными каналами-линиями с несколькими бассейнами, где могли бы разворачиваться суда, а также несколькими широкими продольными каналами, которые пересекали бы остров с запада на восток. В северной части острова планировалось разбить «общественное гульбище», то есть нерегулярный парк. Сам остров планировалось окружить 56 бастионами. Стрелку Трезини хотел отделить от остального острова каналом и возвести там два удлиненных квартала. По периметру этой части острова Трезини планировал расположить дома знати.

Леблон, в свою очередь, развивал в проекте идею города-крепости, вписав территорию Петербурга в геометрически правильную фигуру эллипса с центром в районе Стрелки Васильевского острова.

Согласно легенде, после приезда в Петербург между царем и архитектором состоялся обмен мнениями о судьбе застройки Васильевского острова.

– Что будем делать? – спросил царь у Леблона. Архитектор был готов к такому вопросу.

– Сломать дома и построить новые, засыпать каналы и вырыть другие.

– Об этом я думал, но сие требует много денег.

В итоге Пётр выбрал план Трезини как более реалистичный. На Васильевском острове началось возведение дворцов и правительственных зданий – Двенадцати коллегий, Кунсткамеры, Гостиного двора, дворца Прасковьи Федоровны (жены царя Ивана V). Близ Меншиковского дворца начали копать два канала, и к 1725 году их закончили почти наполовину.

Пётр планировал, что на Московской стороне Петербурга будут жить мастеровые верфи, на Петербургской стороне – солдаты и офицеры гарнизона крепости, а на Васильевском острове – дворяне и купцы. Берег Невы, как главная першпектива города, должен был стать местом расселения высшей аристократии. В 1720–1722 годах были изданы указы об обязательном переселении жителей согласно этому плану. Все эти указы остались лишь на бумаге: город жил своей жизнью и уже не подчинялся воле своего основателя.

Вопреки намерениям и желаниям Петра, подавляющее большинство горожан стремилось поселиться на Московской стороне: транспортные коммуникации с Васильевским островом и Петербургской стороной были затруднены: сообщение между берегами Невы поддерживалось только на лодках, а зимой – по льду. Строительство моста через главное русло Невы было сопряжено с большими техническими трудностями: сам Пётр I полагал, что он будет мешать судоходству. При этом дважды в году, в ледостав и в ледоход, по Неве невозможно было плыть без риска для жизни. Таким образом, только южный берег имел регулярное сообщение с остальной страной и мог получать грузы и продукты без перебоев. Поэтому именно здесь, вокруг Адмиралтейства, хаотично и самочинно формировался исторический центр города.

Будущая главная артерия города – Невский проспект, соединявший Адмиралтейство с Александро-Невской лаврой, своим видом уже тогда поражал современников. Глазам камер-юнкера Берхгольца «Невская перспектива представлялась длинной и широкой аллеей, вымощенной камнем». По обеим сторонам улицы в три-четыре ряда стояли деревья. Проспект оставил у него самое благоприятное впечатление, он отличался необычайной красотой и опрятностью, придававшей ему, как он писал, «чудесный вид, какого я нигде не встречал».

Несмотря на все неудачи, попытка строить город по определенному плану и строго регламентировать всё строительство согласно передовым представлениям того времени и придавала Петербургу те неповторимые черты, которые отличали его от других русских городов. Только принятием в 1737 году нового еропкинского плана городские власти признали существующее положение вещей и спроектировали современную планировку центральных улиц и проспектов города.

Первые жители новой столицы

До основания петровского парадиза дельта реки Невы была преимущественно заселена русскими и карелами – православными и ингерманландскими финнами – лютеранами. Условия жизни этого немногочисленного населения были далеко не санаторными, однако за несколько столетий жители научились уживаться со строптивым нравом местного климата. По свидетельству иностранных авторов, это был «крепкий и суровый народ». Скромная одежда из грубого шерстяного сукна, пища, состоявшая прежде всего из черного хлеба, мучной похлебки и клецок, маленькие домишки в две комнаты – таким рисовался быт жителей этого негостеприимного края. Описывая здешние места до момента основания Петербурга, Пушкин в своем бессмертном «Медном всаднике» был весьма недалек от истины:

По мшистым, топким берегам

Чернели избы здесь и там,

Приют убогого чухонца;

И лес, неведомый лучам

В тумане спрятанного солнца,

Кругом шумел.

К началу XVIII века в дельте Невы существовало не менее трех десятков небольших поселений – сел, деревень и хуторов. На Васильевском острове располагался охотничий домик Делагарди, крупного шведского магната и военного деятеля. На месте Адмиралтейства находилось безымянное шведское поселение, в устье Фонтанки – деревня Каллила, впоследствии русифицированная в Калинку, на месте Инженерного замка – мыза майора Канау с ухоженным обширным садом, позднее волею Петра превращенным в Летний сад, в районе Смольного – село Спасское.

В начале современного Литейного проспекта находилась деревня Фроловщина, на Выборгской стороне располагалось два села. По одному селу мы бы встретили в районах Новой и Старой деревень, на Крестовском острове и на реке Карповке. А на берегу Охты было 12 деревень. В разных концах будущего Петербурга существовали Сабирино и Одинцово, Кухарево и Максимово, Волково и Купчино.

Главным центром округи был город Ниен, образовавшийся под защитой крепостицы Ниеншанц, расположенной в устье реки Охты. Крепость была заложена в 1611 году и быстро привлекла к себе окрестное население. К концу XVII века Ниен сделался крупным торговым городом, ежегодно принимавшим до 100 купеческих судов. Здесь насчитывалось более 400 дворов – домов было еще больше, поскольку понятие «двор» не включало в себя казенные здания, дома дворян и духовенства. Тем не менее многолюдным этот край во времена шведского владычества так и не стал: в 1724 году власти официально насчитывали примерно 16–20 тысяч «аборигенов».

После основания Санктпитербурха демографическая картина, вкупе с культурным и этническим составом региона, в корне переменилась.

Первоначально новый город не имел постоянного населения – жили здесь прежде всего солдаты и сезонные работные люди. Оно и понятно: исход войны со шведами был неясен, и Пётр не торопился с переселением жителей. Только после Полтавской битвы царь приказал перевести со всей России в Петербург «на вечное житье» 4720 мастеровых людей: каменщиков, столяров, кузнецов, гончаров, медников, фонарщиков, портных. Эти, как их тогда называли, переведенщики и стали первым поколением петербуржцев. Собирать их в путь и снабжать всем необходимым должны были их родные села и посады. В Петербурге по указу государя для них строили дома – одну избу на две семьи. Расселяли мастеровых людей слободами по профессиональному признаку – так появились Соляная, Пушкарская, Литейная и прочие слободы. Как и следовало предполагать, строить дома для всех в срок не успевали, и поэтому многие вынуждены были заботиться о крове самостоятельно. Переведенщики получали годовое денежное и хлебное жалованье. На детей им ежемесячно выдавали муку – так называемую «хлебную дачу».

Подобные массовые переселения отнюдь не были чем-то новым в русской истории. Еще во времена Ивана III самодержавие прибегало к «перебору людишек»: вывозу жителей Новгорода и Пскова в малонаселенные, колонизируемые регионы страны. Особенно широко эту практику применял Иван Грозный. Здесь мы снова сталкиваемся с тем, что политику Петра Великого нельзя категорично противопоставлять русской традиции. Не случайно на триумфальной арке в Петербурге в победоносном 1721 году был изображен справа Иван Грозный с девизом «Incepit» («начал»), а слева – Пётр с девизом «Perfecit» («усовершенствовал»).

В 1712 году в Санктпитербурх был переведен царский двор, чуть позже – Сенат с прочими государственными учреждениями. В городе значительно увеличилось количество дворян, прежде всего придворных, военных и чиновников. Вместе с ними на Неву прибыло много дворни, слуг: свежепостроенные дворцы и усадьбы знати, а также их конюшни, сады, псарни, зверинцы требовали обслуживания.

Дворяне и купцы были вынуждены строить себе дома и заниматься благоустройством города. Так правительство обязывало наиболее состоятельные круги населения России вкладывать свои средства в строительство Петербурга. Этим оно стремилось создать в них заинтересованность в существовании и процветании новой столицы.

Французский посланник де Лави писал, что, заставляя дворян выделять деньги на постройку домов в Петербурге, Пётр I рассчитывал заинтересовать их в осуществлении своих планов не только при его жизни, но даже и после его смерти, ибо существовало опасение, что преемник Петра вновь перенесет резиденцию в Москву и вернется к старым порядкам. В 1712 году велено было «недорослей всех городских жителей и фамилий, и знатных и низких чинов, которые для наук в школах и в службу ни к каким делам не определены, выслать в Петербург на житье безсрочно».

По указу 1713 года в Петербург переселяли ямщиков, в которых город очень нуждался. Так, из «ямщиков лучших и семьянистых и лошадиных добрых и прожиточных» сложилось население петербургской Ямской слободы, расположенной у Московской дороги.

В 1714 году вышел государев указ о переселении в парадиз 350 дворян, 300 купцов и 300 «мастеровых людей всех художеств». После этого поток не прекращался до самой кончины Петра. К 1725 году население новой столицы превосходило прежнее население края: Петербург был населен примерно 40 000 жителей, еще здесь было расквартировано около 15 000 солдат.

Сам факт заселения города выходцами со всей России наглядно демонстрировал общенациональный характер петровской столицы созидаемой им империи. Здесь, как в библейском Вавилоне, впервые столкнулись друг с другом представители самых отдаленных уголков бескрайнего государства. Петербург являлся строительной площадкой всероссийского масштаба. Укоренившееся противопоставление парадиза остальной России совершенно неправильно – напротив, новый город должен был стать материальным воплощением, знаменем преображенной страны, которая однажды непременно станет жить по петербургскому образцу. Вместе с москвичами, ярославцами, новгородцами, архангелогородцами, псковитянами и многими другими выходцами из русских городов и весей город активно заселяли иноплеменники.

Довольно многочисленной была татарская община: топонимика сохранила в Петербурге на Петроградской стороне до наших дней Татарский переулок, который некогда был центром Татарской слободы Под «татарами», впрочем, понималось практически всё магометанское население: по свидетельству современников, здесь жили «сплошь татары, калмыки, казахи, турки и другие подобные народы». Здесь стояли войлочные юрты и такие крохотные домики, что их можно было «разобрать за два часа и перенести в другое место». Рядом располагался настоящий восточный базар.

Быстро росла немецкая диаспора. Это были как жители московской Немецкой слободы, так и завербованные на русскую службу выходцы из германских государств. Еще в 1709 году в Санктпитербурхе была основана немецкая школа – Петришуле (или Петершуле), которая пользовалась большим спросом и среди русского дворянства. Старейшая школа Петербурга существует и по сей день.

Много было в Петербурге английских кораблестроителей, голландских и шведских офицеров. Согласно метрическим книгам католического храма Св. Екатерины, уже в 1710-х годах в городе была польская диаспора. Существовала в Петербурге отдельная Греческая слобода, застроенная одноэтажными домами с огородами. В 1710 году появилась и Французская слобода, которую населяли французы и итальянцы.

Иностранная публика была весьма разношерстной. Не обошлось и без обыкновенных для петровской эпохи проходимцев. Так, когда на Васильевском острове была основана французская церковь, ее настоятель, некий отец Калльо, францисканец, принял титул духовника. Этот Калльо был священником, давно отрешенным от своей должности и перед отъездом из Франции обманным образом добывшим себе место духовника в армии, откуда был изгнан за порочное поведение. К. Валишевский отмечал: «Он постоянно ссорился со своей петербургской паствой. Однажды он силой ворвался в дом Франсуа Вассона, литейщика, состоявшего на службе у царя, и когда г-жа Вассон преградила ему дорогу, обозвал ее воровкой и так сильно избил, что ей пришлось слечь в постель. Он всенародно метал громы на художника Каравака, отлучил его от церкви и объявил его брак с девицей Симон недействительным, потому что церковное оглашение происходило в ином месте, а не в его часовне на Васильевском острове, приказал новобрачной уйти от мужа и на ее отказ преследовал ее сборником непристойных и позорных песен, послуживших поводом к процессу», переданному на суд французского посольства.

Жизнь в петровской столице, особенно для иностранцев и выходцев из сытой и хлебосольной Москвы, была поистине спартанской. Скромные жилища (для многих они представлялись сущим кошмаром – Берхгольц в 1721 году писал: «под моею спальнею – болото, отчего полы, несмотря на лето, никогда не были сухими»), дороговизна и вечный недостаток припасов, бесконечные поборы и повинности, бесконечная война со стихией – всё это превращало жизнь если не в совершенный ад, то по крайней мере в сплошную головную боль. Ни один дом, ни одно строение не могло возводиться по воле хозяина, так, как ему нравилось. Жители Петербурга должны были сами мостить улицы, строить набережные, тушить пожары, нести караулы. Неутомимый царь постоянно радовал петербуржцев новыми и новыми регламентами.

Так, во имя сохранности деревянных мостовых в 1715 году был издан указ: «Великий Государь указал в Санкт-Петербурге публиковать свой Великого Государя указ, чтоб с сего времени впредь скобами и гвоздями, чем сапоги мужские и женские подбивали, никто не торговал и у себя их не имел; также и никто, какого б чину кто ни был, с таким подбоем сапогов и башмаков не носил; а если у кого с таким подбоем явятся сапоги или башмаки, и те жестоко будут штрафованы, а купецкие люди, которые такие скобы и гвозди держать будут, сосланы будут на каторгу; а имение их взято будет на Его Великого Государя». Ссылать на каторгу за продажу гвоздей для обуви – как же это по-петровски!

В 1719 г. был издан указ, согласно которому «для лутчаго прекращения воров и протчих непотребных людей зделат шлахболы и при них быть во всех дворов ночному караулу». Генерал-полицмейстер Петербурга Девиер успокаивал жителей: «Иному достанетца такой караул в месяц одна ночь». Из горожан, организованных в десятки, полусотни и сотни, были созданы ночные дозоры, которые следили, чтобы «в ночи, в неуказные часы никто не ходили, кроме знатных персон, и огни в домах тушили, и никакого питья и товаров не продавали». Сторожа должны были хватать всех «гуляющих и слоняющихся людей, особливо <…> которые будут по улицам пьяные кричать, и песни петь, и в неуказные часы шататься». Всего в пикетах еженощно должны были караулить ночную тишину 1200 сторожей. Петербуржцы эту инициативу дружно саботировали, и ежегодно на охранное дело выставлялся 171 караул – 342 человека; остальные караулы восполнялись военными.

В какой-то момент государь решил выбить из горожан-жителей скверную привычку выливать помои перед домами, в реки или каналы. В регламенте Адмиралтейств-коллегии была особая должностная инструкция, по которой предписывалось смотреть, «чтобы не испражнялись мимо отхожих мест», ловить таких любителей, заставлять их самих чистить место преступления и пороть морскими кошками – многохвостной плеткой. Эти распоряжения так и остались мертвой буквой закона. В одном из своих поздних указов Пётр меланхолично отмечал: «Многое скаредство и мертвечина валяется по улицам».

В городе действовал комендантский час. В 1720 г. полиции и стражникам предписывалось «в неуказные часы никого без фонарей не пропускать, кроме знатных персон и при них служителей, також бабок повивальных, но и у тех бы были фонари, которых пропускать без задержания, но и междо теми присматривать же, не будет ли кто другие под тем видом приходить, паче же ис подлых». Из «подлых» разрешалось с фонарем пропускать «за крайней нуждой» только по одному человеку, при этом «осматривать, кто что понесет явно или тайно под полою <…> и не имеетса у них какова к воровству оружия, и к зажиганию серы, пороху или иного тому подобного».

Начиная с 1720 года Петра не покидала идея переселения основной массы горожан на Васильевский остров. Однако строгие царские указы о застройке Васильевского острова не достигали должного результата. Петру приходилось констатировать, что за местами для постройки домов «являютца немногие и места взяли под строение малое число». Тогда решено было начать беспощадную и решительную войну с ослушниками. В ход были пущены и угрозы конфискации поместий, и такие меры, как запрещение лицам, обязанным строиться на Васильевском острове, покупать себе дома в других частях города. 10 декабря 1720 г. была запрещена вообще всякая продажа домов на Васильевском острове, «дабы каждая персона по указной должности, как прежними его величества указами публиковано, строились сами». Согласно указу 14 января 1721 г. о переселении с Московской стороны у «прослушников» было приказано «в апреле месяце у всех изб кровли и потолки сломать и крыть не давать» или выселить упрямых «неволею в черные избы». Таких ослушников из числа жителей Адмиралтейского острова и Московской стороны оказалось 153 человека (среди них: князь П. М. Голицын, Я. Брюс, купцы Строгановы и др.). Как писал прусский посланник Мардефельд, «этот приказ отзывается на всех богатых купцах всех наций, которые ведут оптовую торговлю, ремесленниках всех родов, мясниках, пивных и винных торговцах, одним словом, на всех, которые заботятся о необходимости и приятности в жизни. Жители находятся в отчаянии: их лишают домов, садов, теплиц, а потом по произволу заставляют на новых местах опять селиться, а все, живущие по реке, должны строить каменные дома». Однако и эти меры разбились о пассивное сопротивление петербуржцев. В мае того же года генерал-полицмейстер донес, что многие лица выполнили царский указ формально: взяли дворовые участки на Васильевском острове, построили на них по две светлицы, а жить не переехали.

Каждая новая перепланировка города была для горожан сущим кошмаром. При их проведении Пётр никогда не считался ни с затратами казны (это решалось введением очередных поборов), ни с интересами петербургских жителей. Перенос казенных учреждений с места на место происходил постоянно. Снос и перенос домов в связи с мероприятиями по планировке города были делом самым обычным. Дома, с переносом которых на новые места медлили их владельцы, ломались полицией. При этом все расходы по переносу построек падали на самих жителей. Прусский посланник Мардефельд с возмущением сообщал в своем донесении, что барону Левенвольду приказали сначала мостить улицу около своего дома, потом с него взяли деньги на посадку деревьев у этого дома, а в заключение приказали снести самый дом, потому что это место понадобилось Петру для размещения солдат-преображенцев. «Часть этого дома Левенвольд постоянно отдавал в наймы иностранным министрам и имел от этого годовой доход в 400 рублей. Что ему за это не возвратят ни гроша, это прямо следует из основных законов этой страны, в которой всё принадлежит богу и царю».

Стоит ли удивляться тому, что первые петербуржцы при первой же возможности стремились сбежать из петровского парадиза? Пётр стремился прикрепить к новой столице всё население без оглядки на состояние и происхождение. Так, богатым помещикам было разрешено выезжать из Петербурга временно в свои имения, но не более как на 5 месяцев.

После смерти Петра началось стремительное сокращение населения города, которое особенно проявилось в правление Петра II. Город опустел настолько, что, по слухам, рядом с Адмиралтейством периодически видели волков. Анна Иоанновна вернулась к практике принудительного заселения Петербурга и возродила петровские кары за попытки покинуть столицу. Зажиточных людей обязывали строиться в Петербурге под страхом отобрания в казну всего их недвижимого имения. Репрессивный характер привлечения городского населения сохранялся и при Елизавете Петровне, при ней даже использовалась формулировка «ссылка на поселение в Петербург». 14 ноября 1744 года вышел указ, в котором было сказано: «…Непомнящих родства, а также называющих себя поляками и незаконнорожденных, являющихся в казачьи городки, ссылать в Петербург на поселение».

После полувековой борьбы замысел Петра всё-таки пересилил народное сопротивление: с екатерининского времени отношение к новой столице в корне изменилось, отныне начался стремительный рост числа петербуржцев, теперь уже безо всякого принуждения сверху.

Регулярная столица

Управление государством Петру представлялось на манер флотской службы: во главе стоит неутомимый капитан, который направляет курс корабля, на котором верой и правдой служат ему офицеры и матросы – подданные, беспрекословно следующие указанному курсу. Всякий на этом корабле неукоснительно действует соответственно своей предписанной роли. Всё строго регламентируется уставами и артикулами. Никакие неожиданности невозможны. Капитаном движет исключительно всеобщее благо и божественное Провидение – они, а также регламент дают капитану право награждать за верную службу и строго карать за любое ослушание.

Подобно Дон Кихоту, воевавшему с ветряными мельницами, государь всю свою волю и энергию растратил в безнадежной борьбе за превращение России в такой корабль, который потомки назовут регулярным государством. Материальным воплощением такого устройства, его символом должен был стать парадиз, по образу и подобию которого однажды заживет и вся созидаемая государем Всероссийская империя.

То, что было так очевидно Петру, разбивалось прежде всего о его собственную импульсивность и нетерпеливость. Подданные – даже самые близкие – так до конца и не поняли царя-реформатора. Вопреки замыслу царя и в петровской империи в целом, и в петровской столице в частности, пожалуй, было всё что душе угодно, кроме регулярности. Всё несло на себе отпечаток хаотичности, непоследовательности, нестройности и случайности. Именно так, поспешно и на коленке, осуществлялось управление созидаемым парадизом.

Иностранный современник описывал жизнь Петра в его новой столице: «Государь встает очень рано, так что в три и четыре часа утра присутствует в Тайном совете. Потом идет на верфь, где смотрит за постройкой кораблей и даже сам работает, зная это мастерство превосходно. В девять или десять часов занимается токарной работой, в которой так искусен, что решительно ни одному художнику не уступит. В 11 часов кушает, но не любит прохлаждаться за столом, а после обеда, отдохнув немного по русскому обычаю, идет опять смотреть какую-либо постройку или другую работу. Ввечеру отправляется куда-нибудь в гости или на ужин, откуда, однако, спешит возвратиться, чтобы ранее лечь в постель. Пётр любил ходить к своему мундкоху-шведу, куда собираются знатнейшие господа и офицеры, русские и немцы, за угощение каждый платит по червонцу. Царь не любит никаких игр и охоты или других увеселений. Лучшее его удовольствие – быть на воде. Вода составляет его настоящую стихию, он целый день иногда проводит на яхте, буере или шлюпке, в этом он никому не уступает, разве только одному адмиралу Крюйсу. Однажды, когда Нева уже почти замерзла и незамерзшей воды осталось только перед дворцом на сто шагов, он не переставал, однако, плавать взад и вперед в каком-то кораблике до тех пор, пока было возможно. Когда Нева совсем замерзла, то он приказал вдоль берега прочистить дорогу шагов на сто в длину и на тридцать в ширину, и здесь каждый день катался на гладком льде на буере».

Пётр хотел, чтобы город жил с ним в одном ритме. Выезды царя сопровождались барабанным боем, горожане должны были ложиться и вставать едва ли не одновременно с царем, все увлечения царя непременно должны были становиться увлечениями петербуржцев. Именно поэтому Пётр с редким упорством пытался приучить всех к каждодневному самоотверженному труду, способствовал популяризации речного транспорта (невская акватория должна была стать главной трассой города), прививал всем свои собственные эстетические вкусы. Всё это требовало ручного управления посредством самых близких и верных сподвижников, которые должны были неустанно заботиться о росте и развитии парадиза.

Именно поэтому первым губернатором Санктпитербурха мог стать только самый близкий, самый сердечный друг Петра – Александр Данилович Меншиков, в 1707 году получивший звучный титул герцога Ижорского. Ему была поручено управление строительством Петербурга, а также обязанность быть бдительным оком государя.

Надо признать, это назначение было удачным: Меншиков, как никто другой, подходил на роль воплощения замыслов царя. Историк Н. И. Костомаров отмечал, что «…новая столица обязана своим созданием столько же творческой мысли государя, сколько деятельности, сметливости и уменью Меншикова». Именно Меншиков присматривал за парадизом в отсутствие царя. На великой стройке Петербурга Данилычу досталась роль главного прораба. Он следил за всем городским хозяйством, вел учет, выполнял все основные представительские функции.

За своими непрерывными делами Меншиков никогда не забывал о себе. Он занимался распределением участков под застройку – вереницей потянулись к Александру Даниловичу переселяемые в Петербург дворяне и купцы, и, как можно догадаться, вопрос решался к обоюдному удовольствию. Меншиков сделался богатейшим человеком России. На Васильевском острове «полудержавный властелин» с участием зарубежных архитекторов Г. Фонтана, Г. Шеделя и других знаменитых мастеров построил себе блестящий дворец, с которым ни одна из петровских резиденций не выдерживала никакой конкуренции. Дворец был украшен статуями в античном духе, которые были сделаны лучшими европейскими и русскими мастерами, а внутренние помещения были отделаны мрамором. К 1721 году Меншиковский дворец стал центром культурной жизни города. В нем были представлены ценные коллекции живописи и скульптуры, книги и монеты. Во дворце, который часто называли Посольским домом, проходили пышные приемы, ассамблеи и праздники. Таких дворцов Россия до сих пор не знала.

A propos

В отличие от своего сподвижника, царь долго не мог обзавестись резиденцией, которая соответствовала бы его статусу. Первым петербургским жилищем Петра I в период с 1703 по 1708 год являлся небольшой деревянный домик площадью 60 м^2, который был построен солдатами-плотниками недалеко от Троицкой площади всего за три дня – с 13 мая по 15 мая 1703 года.

Первый деревянный Зимний дом Петра был построен на левом берегу Невы, на Адмиралтейском острове, напротив Петропавловской крепости, еще в 1708 году, а в 1711 году на этом месте архитектор Д. Трезини возвел двухэтажный каменный дворец. Первый каменный Зимний дворец Петра I представлял собой большое трехэтажное здание под высокой черепичной крышей, с центральным и двумя боковыми ризалитами, с примыкавшими одноэтажными боковыми флигелями хозяйственного назначения. Во дворце насчитывалось около 40 комнат. 19 февраля 1712 года здесь состоялось первое официальное мероприятие государственного значения – отмечалась свадьба Петра I и Екатерины Алексеевны, разместившаяся в семи «полатах» этого дворца.

В 1715 году начиналась подготовка строительства новой зимней резиденции, достойной первого российского императора. Фрагменты строений именно этого Зимнего дворца были найдены замурованными в стенах Эрмитажного театра. На набережной Невы по проекту Г.-И. Матернови было возведено двухэтажное каменное здание на высоком цоколе. Но уже в апреле 1719 года Пётр распорядился увеличить его втрое, поручив ведение строительства преемникам умершего в тот год Матернови. К осени 1723 года на Неве стоял великолепный царский дворец, протяженность главного фасада которого составляла 75 м. Вдоль Зимней канавки был выстроен небольшой жилой флигель, так называемые «Малые палатки», где для царя на первом этаже обустроили покои из семи небольших помещений. 30 октября 1720 года, не дожидаясь окончания строительных работ, государь переехал в свою резиденцию. Здесь он и скончался 28 января 1725 года.

В 1711 году Петру I доложили, что Меншиков занимается злоупотреблениями, и он отписал ему: «Зело прошу, чтобы вы такими малыми прибытками не потеряли своей славы и кредита». С этого момента Меншиков сделался объектом многочисленных судебных разбирательств. Отношения его с царем колебались от полного разрыва до установления прежней сердечной близости (говаривали, что Пётр говорил о Меншикове: «Осталась у меня одна рука, вороватая, да верная»). Тем не менее влияние Меншикова на ход дел в Петербурге постепенно сокращалось. После переноса столицы на берега Невы должность губернатора Санктпитербурха постепенно превращалась в чистую формальность.

В январе 1715 года вскрылись казенные злоупотребления Меншикова. Основной капитал составили отнятые под разными предлогами земли, вотчины, деревни. Фаворит специализировался на отнятии у наследников выморочного имущества. Также Меншиков укрывал раскольников, беглых крестьян, взимая с них плату за проживание на своих землях. После учреждения в 1718 году должности генерал-полицмейстера действительная власть в городе сосредоточилась в руках руководителя столичной полиции.

Меншиков еще при жизни сделался героем многочисленных анекдотов. Например, рассказывали историю, что Пётр I, уезжая, велел Меншикову заняться строительством здания Двенадцати коллегий на Васильевском острове, причем на оставшейся после застройки территории Меншикову разрешалось построить свой дворец. Меншиков подумал-подумал и приказал строителям возводить здание Двенадцати коллегий не вдоль Невы, а перпендикулярно ей. Подобной хитростью светлейший князь выкроил довольно большую территорию для своего дворца. Когда Пётр вернулся и увидел, что придумал его сподвижник, избил того своей знаменитой дубинкой до полусмерти, но менять ничего не стал, и здание так и осталось стоять узким торцом к Неве.

Впрочем, вышеизложенная легенда не имеет под собой никаких оснований. Здание Двенадцати коллегий было специально обращено своим главным фасадом к центральной площади Васильевского острова, который должен был стать, по замыслу Петра I, центром молодой столицы.

Еще рассказывали, что однажды, когда царю в очередной раз пожаловались на бессовестные поборы со стороны Меншикова, Пётр в гневе поколотил светлейшего князя палкой. Александр Данилович крепко пострадал – царь разбил ему нос и поставил под глазом здоровенный фонарь. После чего выгнал своего бывшего денщика со словами:

– Ступай вон, щучий сын, и чтоб ноги твоей у меня больше не было!

Меншиков ослушаться не смел, исчез, но через минуту снова вошел в кабинет на руках!

Рассказывали и такую байку. Когда Пётр однажды не на шутку разгневался на своего любимца и пытался заставить его заплатить двести тысяч рублей штрафа, то вдруг из дворца Меншикова исчезло все богатое убранство. Государь, увидев такую перемену, изумился и потребовал объяснения. «Я принужден был, – отвечал Меншиков, – продать свои гобелены и штофы, чтобы хотя несколько удовлетворить казенные взыскания!» – «Прощай, – сказал Пётр с гневом, – в первый твой приемный день, если найду здесь такую же бедность, не соответствующую твоему званию, то заставлю тебя заплатить еще двести тысяч рублей». Царь действительно зашел вскоре к Меншикову и нашел все по-прежнему; он любовался богатым убранством и не сказал ни слова о прошедшем.

В мае 1724 года Пётр наконец отрешил Меншикова от должности губернатора. Бывший фаворит впал в немилость и ожидал неминуемой ссылки. Эту незавидную участь отсрочила внезапная смерть царя.

В 1706 году была учреждена Канцелярия городовых дел, которая осуществляла контроль за сооружением городов, крепостей и других построек по всей стране, а также готовила мастеров строительного дела. В ее состав вошли архитекторы и скульпторы, резчики и живописцы. Во главе канцелярии стоял обер-комиссар (позднее – директор). Первым, кто занимал эту должность, был Ульян Акимович Синявин, канцелярия размещалась в его доме на Городском острове близ Троицкой площади. Важную роль в деятельности канцелярии играл Роман Виллимович Брюс, старший брат колдуна из Сухаревой башни. В 1723 году канцелярия получила статус коллегии и была переименована в Канцелярию от строений.

Высшим органом городского управления столицы был Городской магистрат, заведовавший «не только купецкими людьми, но, яко начальство всего города, полицейскими, хозяйственными его делами и судом». Власть этого органа, впрочем, была фиктивной. Фактически вся городская власть была сосредоточена в руках полиции.

В 1718 году был издан указ: «Определили мы для лучших порядков в сем городе генерал-полицмейстера, которым назначили нашего генерал-адъютанта Дивьера, и дали пункты, как ему врученное дело управлять». Всего таких пунктов было 13.

Полиция занималась буквально всем. Она выписывала «поручную грамоту» при трудоустройстве, допрашивала всех «слоняющихся и гулящих», ловила беглых крепостных. Именно полиция должна была контролировать исполнение всех указов государя. Она следила за правильностью построек в городе, укреплением берегов рек, чистотой улиц, порядком на площадях и рынках. Полиция должна была проверять опрятность торговцев съестными припасами, свежесть продуктов на рынке, точность мер и весов. Каждые три месяца полиция проверяла печи и печные трубы во всех петербургских домах. Полиция собирала сведения обо всех приезжающих и отъезжающих, определяла солдат на постой к жителям, искореняла азартные игры. Полиция несла ночные караулы: «караульщики ходили бы по ночам с трещотками, как обычай в других краях». Кроме того, полиция обладала полномочиями судебной инстанции и имела возможность назначать наказания по уголовным делам.

Штат полиции включал в себя 10 офицеров, 20 унтер-офицеров, 160 солдат, а также одного дьяка и 10 подьячих для ведения делопроизводства. Жалованье офицеров составляло от 50 до 100 рублей «сообразно чину». Полиция обзавелась особой формой: кафтан, штаны и синий картуз с алыми обшлагами, зеленый камзол. В помощь полиции в каждой слободе избирался староста, а на каждые 10 дворов – «десяцкий», чтобы они следили за порядком и обо всём докладывали полиции.

Страстно нелюбимый Меншиковым граф (с 1726 года) Антон Мануилович Девиер, генерал-полицмейстер Петербурга, португальский еврей на русской службе, тотчас развил на своем посту бурную деятельность. Первой заботой начальника городской полиции стали правила мощения столичных улиц: «Каждому жителю против своего дома посыпать песком и камнем мостить гладко… и чтобы строки были вдоль улиц… а по берегу Невы около каждого дома бить сваи и землею засыпать крепко-накрепко». Каждое утро и каждый вечер домовладельцы должны были мести улицу перед домом. Стараниями Девиера в 1721 году в столице были поставлены первые скамейки для отдыха и фонари. Это была новинка, впервые введенная в России: фонарщики наливали в фонари конопляное масло, зажигали фитили и через пять часов гасили их. Всего подобных конструкций было изготовлено 595 штук.

В отношении рядового населения города полицмейстер проявлял исключительную жестокость. Тем, кто не исполнял распоряжений полиции, грозили штрафы, наказание кнутом, каторжные работы и даже смертная казнь. По словам Берхгольца, Девиер внушал жителям Петербурга такой ужас, что они дрожали «при одном его имени». Вебер сообщает, что «вновь поставленный… полицмейстер распоряжался в высшей степени самовластно и почти ежедневно подвергал наказанию и сек кнутом человек по шести и более обоего пола». Прусский посланник Мардефельд пишет о «бесчисленных притеснениях» Девиера с целью вымогательства денег у жителей.

При Петре рвение никому не давало индульгенции. Рассказывают, что однажды, когда Пётр вместе с Девиером подъехали к мосту через Мойку и царь увидел, что проезда по нему нет – кто-то украл с моста все доски, Пётр тотчас же отколотил Девиера своей дубинкой, приговаривая: «Впредь ты будешь лучше стараться, чтоб улицы и мосты были в надлежащей исправности, и сам будешь за этим смотреть». После этого царь приказал уложить новые доски и после этого безо всякого гнева сказал Девиеру: «Садись, братец!» – и продолжил прерванный разговор.

В петровское время Петербург являлся опытной площадкой по введению всевозможных нововведений в городском управлении. Как и всё остальное, насущные вопросы решались методом проб и ошибок. Надо признать, что многие из этих опытов оказались вполне успешными.

Значительный прогресс был достигнут в деле борьбы с пожарами. Первоначально охрана от пожаров Санкт-Петербурга была возложена на городских жителей. Исключение составляли «особы знатные», выставлявшие вместо себя дворовых людей. Пожарную повинность несло даже духовенство. Устанавливая порядок ночного караула, Пётр I предписывал: «надлежит для воров какое-нибудь ружье, а для пожаров иметь: ведра, топоры, войлочные щиты, деревянные трубы, а в некоторых сборных местах крюки и парусы и большие водоливные трубы». Грандиозный пожар 1710 года, уничтоживший в одну ночь Гостиный двор, заставил ускорить строительство в городе караулен со складами водоливных труб. Для извещения о пожаре был сформирован отряд барабанщиков, который обходил ближайшие к пожару улицы и бил тревогу.

На тушение пожара сбегались жители города, в том числе тысячи плотников и солдат с топорами. Часто вместе со всеми на пожарище являлся и сам государь, который вооружался топором и с большим риском для жизни принимал участие в тушении пожара. Соседние дома быстро сносились, чтобы избежать распространения пламени. За это время на место прибывали «большие пожарные насосы», чтобы гасить огонь.

В 1722 году в Адмиралтействе была учреждена особая пожарная команда, работающая в две смены. Основу ее составляли работные люди. Первая смена после окончания работы уходила домой, а вторая ночевала в Адмиралтействе. Если пожар возникал в примыкающих к нему мастерских, то советник, отвечающий за пожарную безопасность, снаряжал на помощь только треть команды, а сам с остальными оставался внутри здания.

Вплоть до петровского времени в России не было специального почтового ведомства. Частную корреспонденцию доставляли ямщики и курьеры. В 1714 году на Троицкой площади был учрежден почтамт. В том же году указом Петра была введена регулярная почтовая связь между Петербургом и Москвой, ездившая в неделю два раза, а также были устроены ямы, в которые были выбраны лучшие «семьянистные лошадные люди».

В 1716 году был построен новый Почтовый двор («Почт-гаус») с пристанью для двух «почтовых фрегатов», совершавших регулярные рейсы между Петербургом, Данцигом и Любеком. Новая постройка включала ресторан, зал для ассамблей и других торжественных мероприятий. Там же работала гостиница, постояльцы которой при любой погоде выселялись при прибытии сюда царя. Согласно голландской традиции, ежедневно в полдень на окружавшую Почтовый двор галерею выходили 12 музыкантов, которые своей громкой игрой на духовых инструментах оповещали петербуржцев о наступлении полудня.

Для организации почтовой службы в Петербург пригласили почтмейстера Генриха Краусса. В 1716 году он был уволен из-за взяточничества, на место Краусса назначили Фридриха Аша. Этот человек исполнял роль не только начальника почты, но и цензора, администратора гостиницы. Для разноски почты внутри города была введена должность посыльных, которые работали во всех учреждениях и у богатых чиновников высокого ранга. В 1719 году состоялся указ о проведении из Петербурга ординарной почты до всех «знатных» городов. Почта, в зависимости от важности городов, должна была ходить в неделю один или два раза, исключительно для посылки указов и казенных бумаг.

Прямо напротив Почт-гауса в 1714 году было выстроено особое здание для первого петербургского слона. Он был подарен Петру Великому персидским шахом Хуссейном. До Астрахани слона везли на корабле по Каспийскому морю, откуда он путешествовал по России пешком. Для этого перехода ему изготовляли особые кожаные башмаки, которые надевали на ноги. Согласно бумагам, слон «износил» громадное количество этих башмаков. По свидетельству Вебера, русские крестьяне, никогда не видевшие ранее слона, почитали его за какое-то божество, встречали его, становились на колени и расстилали по дороге для его прохода полотна и сукна. Во время выгула слона по улицам Петербурга собирались толпы зевак, которые бросали в слона и его проводника палки, камни и другие предметы. В результате был издан особый указ и объявлен обывателям с подпиской о «неученении помешательства слоновщику в проважании слона».

Для ухода за слоном был определен отставной драгун Гаврила Бабаецов, который взял «на нужды» слона водки – 315 ведер, ренского вина – 315 бутылок. Стоит ли удивляться, что слон не прожил в Петербурге и трех лет? Слон пал 23 мая 1717 года. Этим числом в дневнике А. Д. Меншикова записано: «Умре слон». В расходной книге Петра I записано: «На корм мясникам 9 человекам, которые потрошили слона 8 алтын».

После кончины слона в его бывших помещениях разместили Большой Готторпский (Готторфский) глобус – глобус-планетарий, подарок царю от герцога Голштинского. Оттуда глобус был перенесен в Кунсткамеру.

Еще одним нововведением в парадизе стали общественные бани. Вообще первые петербуржцы именно в банях искали и находили свое спасение от промозглого климата Северной столицы. Камер-юнкер Берхгольц писал: «Здесь почти при каждом доме есть баня, потому что большая часть русских прибегает к ней по крайней мере раз, если не два, в неделю… Русские и чухонские женщины, прислуживающие там… превосходно знают свое дело… Они, во-первых, умеют дать воде, которую льют на раскаленные печные кирпичи, ту степень теплоты или холода, какую вы сами желаете, и во-вторых, мастерски ухаживают за вами. Сначала, когда полежишь немного на соломе, которая кладется на полки и покрывается чистою простынею, они являются и парят вас на этом ложе березовыми вениками сколько сами захотите, что необыкновенно приятно, потому что открываются поры и усиливают испарину, потом пальцами отделяют от тела нечистоту, а затем берут мыло и натирают и, наконец, в заключение всего, окатывают водой и обтирают полотенцем. По окончании всех этих операций чувствуешь себя как бы вновь рожденным». Бани сделались предметом особой заботы городских властей. Была даже основана банная канцелярия – специальное ведомство, отвечающее за состояние и функционирование бань Петербурга. Она устанавливала плату для тех, кто содержал общественные бани. У входа на банный двор сидел сборщик, который собирал входную плату – «банное».

2 марта 1720 года Девиер издал распоряжение, которое гласило: «Подлым отнюдь бань строить не позволять». Для них были предназначены «мыльни» на берегу реки Мьи (Мойки) «числом до 30, из которых половина была назначена для мужчин, а другая, отдельно, для женщин». Был положен конец древнему русскому обычаю смешанных бань, после которых «и мужчины, и женщины, чрезвычайно разгоряченные, выбегали вдруг нагими из очень жаркой бани и с ходу прыгали в холодную воду или какое-то время катались, остывая, сколь бы ни был силен мороз».

Регулярная столица при жизни Петра так и не состоялась. Несмотря на отдельные успехи, управление Петербургом при Петре отличалось чрезвычайщиной, тотальным полицейским контролем, коррупцией и излишним бюрократизмом. Одни ведомства функционировали исключительно на бумаге, другие сосредоточили в своих руках диктаторские полномочия. Такая нестройная система могла функционировать только в режиме ручного управления со стороны неутомимого капитана. Именно поэтому уже в ближайшее время после кончины Петра она была подвергнута серьезным реформам.

Все флаги будут в гости к нам

Морская торговля всегда играла для Петра исключительную роль. Еще в начале своего царствования он принимал энергичные меры к расширению торговли. Именно это стремление стало главной целью Северной войны. Петербург задумывался прежде всего как город-порт и город-верфь. Тотчас же после основания новой крепости Пётр озаботился тем, чтобы привлечь сюда иностранных торговцев. Одновременно с основанием крепости по указу Петра I на Заячьем острове были возведены первые портовые сооружения. Тогда же, в мае 1703 года, Пётр назначил награды: пятьсот золотых первому иностранному судну, которое бросит якорь в Неве, триста – второму и сто – третьему.

Всё лето 1703 года вход в Невскую губу был перекрыт шведским флотом, и первые торговые судна смогли прийти в Санткпитербурх только после того, как шведы ушли в Выборг. В № 37 московских «Ведомостей», вышедших 15 декабря 1703 г., сообщалось: «В ноябре месяце пришел к Санктпитербурху карабль галанской с товары, с питьями, и с солью, на котором был шипер, и неколико матросов, и тот карабль по повелению господина губернатора принят по обыкновению и за приход подарено вышепомянутому шиперу за столом в дому его губернаторском пять сот золотых, а матросом кои с ним были по триста ефимков коемуждо, и при том сказано ему во обнадеживание других, естли по том другой карабль туда придет, и тому, кто на том карабле, дано будет триста золотых, такожде есть ли и третий карабль придет дано будет сто пятьдесят золотых, и с тем тот вышепомянутой карабль от Санктпитербурха отпущен в надлежащий ему путь со удоволствованием, а товары все которые на том карабле были куплены повольною ценою».

Этому событию придавалось очень большое значение, и оно достаточно скоро обросло преданиями. Одно из них привел Голиков: «В 1703 году, в начале Ноября месяца, прибыл в С.-Петербург первый торговый Голландский корабль; сколько же сему обрадовался Государь, то докажет следующий анекдот. Монарх узнал о сем корабле накануне прибытия его к Котлину острову (так называли тогда тот остров, на котором построен Кронштадт); но так как в заливе между Петербурга и того острова находятся мели, то Его Величество, вместо того, чтоб послать кого провести его, принял оное на себя.

Он, нарядяся матросом, как и все на шлюбке его одеты были, встретил его у мелей залива, взошел на корабль, и поздравя Шипора по Голландски с прибытием его перваго в заводящийся новый порт, объявил, что прислан он от Губернатора проводить его до пристани, предупреждая тем, чтоб не наехать ему на мель где, и сказав сие, сел паки в свою шлубку, и велел Шипору корабля следовать за собою.

Таким образом, щастливо проведя его, пристал с ним к пристани, бывшей на Васильевском острове у дома Губернатора того, князя Меншикова, в котором ему и всем матросам назначена уже была квартира.

Хозяин встретил их у пристани, пригласил того Шипора и всех его матросов к столу своему; а дабы они не имели заботы о корабле своем, то явилась Гвардейская команда, и объявлено было Шипору, что прислана оная от Государя для караулу и безопасности корабля сего.

И так Монарх, введя их в дом Княжей, посадил всех их с собою, между хозяином и прочими знатными особами, за изготовленный уже к приезду их стол. Тогда-то Шипор сей и матросы в лице провожатого своего узнали Монарха!

Можно себе представить их изумление; однакож скоро они вышли из онаго, вспомня, что Великий сей Государь, в бытность свою у них в Амстердаме, работал в Адмиралтействе тамошнем как простой плотник, а иногда и матросское исправлял звание; а притом видя ласковое, или паче дружеское его с ними обращение, несколько же кубков выпитых ими напитков сделали их еще смелее, так что забыли они, что видели в мнимом матросе Государя, и когда таким образом веселились, в то время выгружены были из корабля все их товары в амбары Княжие, и показаны назначенные им для житья, доколе они пробудут в Петербурге, покои.

Наконец, Монарх, угостя их до довольной, так сказать, степени охмеления, побратался с Шипором, и отведя его в назначенную ему комнату, пожелав ему с матросами доброй ночи, оставил их.

Поутру, прибыв паки к нему, Государь объявил ему, что все бывшее и оставшееся на корабле охраняется надежным караулом, и потребовал от него реэстр грузу; оной состоял из разных вин и Испанской соли; дал повеление безпошлинно продавать все повольною ценою, а между тем купил для употребления Двора своего знатную часть вина и соли; рекомендовал всем знатным и Господам последовать в том примеру своему, и в краткое время весь сей товар раскуплен был с знатною для него прибылью.

Поелику же в сие время года не было в С.-Петербурге купеческих товаров, то Монарх позволил ему на вырученные деньги купить из заготовленных для Адмиралтейства разных лесных припасов, смолы, поташу и смольчугу, коими Шипор загрузил свой корабль безпошлинно же.

Когда же приготовились они к отъезду, то паки угощены они были за столом Княжьим; и Монарх, присутствовавший за оным же, подарил Шипору 500 червонных, и каждому матросу по 300 ефимков; и притом сказано было, что первому после его торговому же кораблю оказан будет такой же прием, и в награждение дастся шипору 300 червонных, а матросам по 200 ефимков; второму за тем кораблю, по соразмерности сего же, учинено будет награждение и проч.

Наконец Его Величество, невзирая на толь весьма позднее время года, выпроводил корабль сей до Котлина острова, обнял Шипора и пожелал им щастливого пути».

Для дальнейшего развития морских торговых отношений с Европой через Петербург Петром I был предпринят ряд мер. В 1710 г. запретили вывозить хлеб через Архангельск. Указ 1713 г. предписывал русским купцам привозить пеньку и юфть не в Архангельск, а в Петербург; это правило распространялось на икру, клей, поташ, смолу, щетину и другие товары, составлявшие предмет государственной торговой монополии. В то же время предпринимались меры по привлечению иностранных, прежде всего голландских и английских, купцов, предпочитавших Архангельск Петербургу. Обычная пошлина в 5 % была понижена в Петербурге до 3 %.

Борьба Петра за перенос центра внешней торговли России в парадиз в конечном счете дала свои плоды. Если в Петербург в 1718 г. прибыло всего 52 торговых судна, а в Архангельск – 150, то в 1725 г. это соотношение изменилось коренным образом: в 1725 году в Петербург прибыло 450 торговых кораблей, а в Архангельск – лишь 50. В 1726 г. сумма петербургского экспорта составила около 2 миллионов 403 тысяч рублей, а импорта – около 1 миллиона 550 тысяч рублей (В 1717 г. это соотношение было следующим: экспорт – 269 тысяч рублей; импорт – 218 тысяч рублей).

Иностранные купцы доставляли в Россию шерстяные и шелковые изделия, краски, напитки, кофе, пряности, стекло и пр. В импорте, как видно из перечня товаров, преобладали товары потребления знати. Зарубежные купцы покупали товары традиционного русского экспорта: пеньку, лен, кожи и сало.

Набиравшую обороты морскую торговлю необходимо было защищать. Именно поэтому новый город-порт с самого начала был обречен стать городом-верфью и базой нового Балтийского флота.

Уже в 1704 году в Петербурге была основана Адмиралтейская верфь. Здесь умели делать всё корабельное снаряжение – от киля до верхушки мачт, от якорных цепей до парусов. У берега Невы на стапелях стояли корабли. Одни из них только недавно были заложены, другие готовились к спуску на воду. Сначала на верфи строились мелкие и средние суда. Первый корабль, «Arcanne» (плоскодонная плавучая 18-пушечная артиллерийская батарея), построенный мастером Выбе Геренсом, был спущен на воду весной 1706 года. После Полтавской победы Пётр велел пополнять флот мощными кораблями. 54-пушечный корабль, названный в честь победы над шведами «Полтавой», Пётр заложил в конце 1709 года, а спущен он на воду был в июне 1712 года. В двадцатых годах верфь успешно справлялась с сооружением 100-пушечных кораблей. Проект первого такого корабля разработал Пётр, он же руководил его постройкой.

Всего при жизни Петра І в Санкт-Петербурге было построено 23 линейных, 2 бомбардирских корабля, 4 фрегата, 8 прамов, около 200 галер – всего 262 военных корабля (из 900, всего построенных в России). Корабли адмиралтейской постройки тех лет принимали участие в блистательных победах русского флота над шведами при Гангуте, Гренгаме, у острова Эзель.

Адмиралтейская верфь являлась самым крупным предприятием парадиза. Руководил ею Иван Михайлович Головкин. К 1710 году Адмиралтейство обслуживало около 10 000 работных людей. Корабельные мастера получали 180–200 руб. в год, наемные рабочие – 3 руб. 50 коп. в месяц, работные люди – 3 коп. в день с добавлением хлеба и соли. За опоздание на час удерживали однодневное жалованье, за прогул одного дня – семидневное. Собирали штрафы фискалы, которые получали в награду четверть от стоимости штрафа. Рабочий день летом продолжался 14 часов (с трехчасовым обеденным перерывом), зимой – 6 часов. Гражданские суда строили на Партикулярной верфи (1711), галеры и полугалеры – на Галерной верфи (1712).

Иностранный современник в 1720 году так описывал Адмиралтейство: «Нас пригласили в Адмиралтейство, где ожидал царь. Пройдя мост на канаве и ворота, мы вошли через сени в громадное помещение, где строятся корабли; здесь мы осматривали нововыстроенный большой красивый корабль, затем отправились в кузницу, где было 15 горнов и при каждом 15 кузнецов с мастером. Оттуда мы прошли через другой канал к большому трехэтажному дому, выстроенному в виде треугольника на прусский манер. Царь ходил с нами по разным магазинам, находящимся в этом здании; мы осматривали все корабельные принадлежности: были там канаты, навощенные, насмоленные, намазанные разным жиром; некоторые были толщиною в половину человека, гвозди для прибивки досок лежали большими кучами и т. д. Несколько палат завалены были большим количеством тяжелого, как олово, дерева, привезенного из Ост-Индии; царь говорил, что если бы у бояр его было столько дерева, то ему хватило бы его на два года. Это дерево употреблялось для выделки колес, вращающих канаты; далее царь им показывал несколько других вещей; затем в двух комнатах они увидали множество меди, взятой у шведов, и царь при этом сказал послу, что это шведы ему пожаловали. Гости после отправились в галерею, находящуюся в среднем этаже, где адмирал Апраксин угощал их одними корабельными блюдами, т. е. копченой говядиной, языком, морскими рыбами и т. д.; давали и полпиво, очень холодное. В это время на башне играла музыка. Посидев немного, мы отправились в коллегии, где было много молодежи. Там столы накрыты были зеленым сукном, на стенах развешаны зеркала, чертежи, гравюры. Преподаватель здесь объяснял военное искусство. Отсюда мы сошли к каналу, в котором стояло несколько судов с насосами. Потом пошли в комнату, где была библиотека, в которой были большие запасы разного рода бумаги, белой, серой, черной. Несколько комнат было занято готовым платьем разного цвета на 24 000 человек. Затем пошли мы через канал, где живут разного рода ремесленники, видели, где цирюльники приготовляют мази и пластыри для ран, было здесь около восьмисот портных, работающих над парусами. Было там тоже здание большое и широкое на сваях, в два этажа; здесь приготовляли модели кораблей. Вечером, когда стал идти дождь, мы отправились в комнаты, где было много вина и пива и где начальник кораблей Головин нас угощал. Он носит постоянно золотой циркуль, украшенный драгоценными камнями, в знак своего достоинства. Царь его на каждом пиру сажает с собой рядом, пьет его здоровье и делает с него гравюры. Во время пира царь привстал и, кланяясь, налил вино, ходил и раздавал нам всем рюмки, исполняя свою обязанность так, как если бы не сделал этого, то должен был бы уплатить штраф».

Для защиты петербургского порта и верфи Пётр I велел рубить крепость в Финском заливе рядом с островом Котлин для защиты Петербурга от шведов. Макет крепости, изготовленный самим Петром, был прислан из Воронежа в конце 1703 года.

Согласно журналу Петра, в 1704 году, «мая в 7-й день изволил Великий Государь идти со всеми ближними людьми и с новгородским митрополитом и с прочими властями из Петербурга, водою в судах, на взморье к Котлину острову, в новую крепость, которая построена против того острова на воде, на самом проходе корабельном зимою, когда лед был, деревянная и, нагрузи каменьем, впущена в воду и несколько в ней пушек поставлено, мимо которой невозможно без препятствий ни одному кораблю в устье пройти. И в прибытие Его Великого Государя, тогда наречена оная крепость Кроншлот, сиречь коронный замок, и торжество в ней было тридневное».

Крепость представляла собой десятигранник с наибольшей шириной около 29 метров и длиной стороны в 9 метров. Высота башни от ординара была около 37 метров. Вооружение крепости составляло около 14 пушек. Петру настолько понравилось расположение Котлина, что в 1712 году он даже задумал перенести Петербург сюда. 16 января был выпущен указ следующего содержания: «Объявить шляхетским тысячи домам, купетским лучшим пятистам, средним пяти жестам, рукомесленным всяких дел тысячи домам (из которых половина те, которые заводы имеют, яко кожевники и прочие), что им жить на Котлине острове по скончании сей войны, и даны им будут дворы готовые за их деньги, а шляхетству дворы и земли под деревни (последние без денег), и кой час будет даст бог мир, тотчас будут переведены, и для того сказывают заранее, чтоб никто неведением не отговаривался, и для того, кто хочет, чтоб на первой приезд в Петербурге строили себе некоторое строенье; и сей выбор людей надлежит без поманки выбрать под потерянием живота, чести и пожитков, кто недостойных в сей перевод напишет». Сенатом 4 августа 1712 г. был утвержден список дворян, намеченных к переселению на остров Котлин. Из этого списка видно, что переселению подлежали самые знатнейшие дворяне. Список открывался фамилиями сенаторов: Я. Ф. Долгорукий, И. А. Мусин-Пушкин, Т. Н. Стрешнев, П. А. Голицын, М. В. Долгорукий, Г. А. Племянников, Г. И. Волконский, М. М. Самарин, В. А. Апухтин, А. Я. Щукин. Далее следовали: бояре П. И. Прозоровский, М. Г. Рамодановский, Ю. С. Урусов и др., кравчие, окольничие и т. д. Всего в списке значилось 1212 человек. К счастью для этих аристократов, царь по неизвестным соображениям вскоре отказался от своего смелого замысла.

После окончания Северной войны, 7 октября 1723 года, на острове Котлин в торжественной обстановке состоялась закладка Петром I крепости Кронштадт («город-крепость»), «…которая заключала бы в себя весь город и все портовые сооружения, и служила бы делу обороны со всех сторон». Спустя несколько лет Кронштадт сделался главной базой русского Балтийского флота.

Торговая и военно-морская политика царя-реформатора оказалась самой успешной на фоне остальных преобразований. Сам Пётр, обращаясь однажды к сенаторам, генералам, морским начальникам и иностранным гостям, приглашенным на празднество, с гордым сознанием содеянного сам подвел итог своей многолетней работы по созиданию «окна в Европу»: «Есть ли кто из вас такой, кому бы за двадцать лет пред сим пришло в мысль, что он будет со мною на Балтийском море побеждать неприятелей, на кораблях, построенных нашими руками, и что мы переселимся жить в сии места, приобретенные нашими трудами и храбростию? Думали ль вы в такое время увидеть таких победоносных солдат и матросов, рожденных от российской крови, и град сей, населенный россиянами и многим числом чужестранных мастеровых, торговых и ученых людей, приехавших добровольно для сожития с нами? Чаяли ль вы, что мы увидим себя в толиком от всех владетелей почитании?

Писатели, – продолжал он, – поставляют древнее обиталище наук в Греции, но кои, судьбиною времен бывши из оной изгнаны, скрылись в Италии, и потом рассеялись по Европе до самой Польши, но в отечество наше проникнуть воспрепятствованы нерадением наших предков, и мы остались в прежней тьме, в каковой были до них и все немецкие и польские народы. Но великим прилежанием искусных правителей их отворялись им очи и со временем соделались они сами учителями тех самых наук и художеств, какими в древности хвалилась одна только Греция. Теперь пришла и наша череда, ежели только вы захотите искренне и беспрекословно вспомоществовать намерениям моим, соединя с послушанием труд, памятуя присно латинское присловие: „молитесь и трудитесь“».

Досуг в Санктпитербурхе

В первые месяцы существования фортеции, когда Петербург представлял собой по сути большую строительную площадку, а его население состояло исключительно из солдат и работных людей, открылось первое питейное заведение города и страны.

Первая в России аустерия называлась «Торжественная Австерия 4-х фрегатов» и была открыта в 1703 году предприимчивым датчанином из Гамбурга Яном (Иоганном) Фельтеном. Она находилась на Петербургской стороне, на Троицкой пристани у Петровского (ныне Троицкого) моста, неподалеку от церкви Св. Троицы, у самого входа на крепостной мост. В 1711 году аустерия представляла собой деревянное двухэтажное, с верхней и нижней галереями здание, украшенное вывеской, середину которой занимал портрет царя, а по бокам были изображены арабески с аллегорическими надписями. В полдень на верхней галерее немецкие музыканты играли на флейтах и трубах. В праздничные дни после обедни в Троицком соборе царь со всеми вельможами заходил в эту аустерию на чарку анисовой водки; закусывал кренделем и, закурив трубку, играл в шашки или беседовал с кем из присутствовавших. Именно поэтому эта аустерия получила в народе название «Царская австерия». Стараниями царя и А. Д. Меншикова постоянно имелся разнообразный ассортимент отечественных водок и импортных вин. С середины 1720-х гг. аустерия в письменных источниках не упоминается.

В 1706 году открылась вторая, она находилась на месте дома Сената и называлась Меншиковской, из-за того что Меншиков, переправляясь из своего дворца на Адмиралтейскую сторону, обыкновенно туда заглядывал. Третья была основана в 1719 году на Петербургской стороне, на Большой Никольской улице.

С первых дней парадиза Пётр стремился привить петербуржцам европейские культурно-эстетические ценности. Уже в 1704 году на болотистом берегу Невы напротив Петропавловской крепости по приказу Петра начались работы по разбивке большого парка, который получил романтическое название Летний сад. Отведенная для этого предприятия территория тянулась от Невы почти до современного Невского проспекта.

Летний сад создавался в модном тогда в Европе «регулярном стиле», как тогда говорили, «в голландском вкусе». Аллеи в таких парках располагались симметрично, сходились и расходились, образуя площадки правильной геометрической формы, на пересечении аллей устанавливали скульптуры и фонтаны, из зелени создавали причудливые беседки, галереи, лабиринты. Сад украшали южные растения, высаженные в специальные кадки, партеры с яркими цветами, фигурные клумбы. Такие парки становились как бы продолжением дворцовых залов и анфилад.

План сада принадлежал самому царю. Летний сад делился каналом на две части: парадную и хозяйственную. Парадная часть примыкала к Неве, здесь при жизни Петра летом проходили ассамблеи и торжества в честь побед в Северной войне. В боковых аллеях накрывали столы, а в самой большой средней устраивали танцы. Аллеи были украшены скульптурами, которые по приказу Петра доставили в Петербург из Италии. Царь хотел, чтобы скульптуры стали не просто украшением парка, но и способствовали просвещению гостей: каждая из них олицетворяла какое-то понятие – времена года, стихии, время суток, – кроме того, некоторые скульптуры изображали героев античных мифов. В Летнем саду в петровское время находилась и знаменитая скульптура Венеры, которую впоследствии стали называть Таврической, для ее охраны даже был выставлен караул.

В южной части парка, которая считалась хозяйственной, находились каменная галерея, скульптурная мастерская, теплицы, пруд, где разводили карпов, здесь росли фруктовые деревья, были устроены грядки с «поваренными травами». Пётр называл эту часть сада «царским огородом».

Слева от аллей располагался огромный птичник, где жили орлы, черные аисты, попугаи, фазаны и другие редкие птицы. В зверинце содержались медведи, волки, шакал, олень, чернобурая лисица, еж и другие животные. Травоядные животные свободно гуляли по парку. По свидетельствам современников, одна серна (т. е. горная антилопа) ела из рук, прыгала в обруч и очень любила музыку.

Гулянья проходили в Летнем саду в теплое время года почти каждую неделю. На них обязаны были являться жители высшего и среднего сословий: «Позволено… всякому чину входить, кроме тех, кои в серых кафтанах, а паче с бородами, оных впущать запрещено». Для солдат, матросов и низших сословий угощение готовилось рядом с Летним садом, на Царицыном лугу.

В дни гуляний на одном из бастионов Петропавловской крепости выставлялся императорский штандарт. В пятом часу звучали пушечные выстрелы. Горожане спешили в сад. Пётр общался со всеми на равных. Гости играли в шашки, гуляли по аллеям, осматривали птичник и зверинец. В 6 часов всех угощали вином. Отказаться было нельзя – сад запирали, и из него никого не выпускали. Потом начинались танцы. Вечером в аллеях и на деревьях сада вспыхивали разноцветные огни. Гулянье заканчивалось «огненной потехою».

В Летнем саду находился и первый дворец русского царя. Сначала выстроили деревянный дом, а в 1712 году по проекту архитектора Доменико Трезини был возведен каменный дворец. Летний дворец Петра I выглядит очень просто и строго, его украшают лишь барельефы на фасадах, выполненные по мотивам античной мифологии и прославляющие победы России над Швецией в Северной войне. Залы дворца украсили живописью, лепкой, изразцами, декоративными росписями.

Внимание современников, осматривавших летнюю резиденцию Петра в столице, привлекал отнюдь не дворец, а примыкавший к нему парк. Он всегда пользовался особым попечением царя.

Так, царь однажды вызывал в Петербург из Москвы фонтанных мастеров, другой раз велел доставить «всяких цветов из Измайлова не по малу, а больше тех, кои пахнут», то требовал присылки книги с описанием планировки Версальского парка. Будучи в Киеве в 1706 году, он отправил в Петербург корни белых лилий и велел, чтобы их «огородник бережно укрывал». Послу в Голландии Куракину он поручил закупить две тысячи лип. Находясь в Польше, царь живо интересовался состоянием своего Летнего огорода – так тогда называли парки. «Росписи от вас никакой не бывало о садовых вещах; однакож мы здесь промышляем помалу».

Петр оставался верным своему обыкновению проникать в существо любого дела. Он изучил устройство лучшего в Европе Версальского парка и дал вполне профессиональные распоряжения, такие же подробные, как и при постройке кораблей или редутов. Денщику Кикину он писал из Франции: «Нынешнею осенью заранее присмотри несколько небольших дубовых, а лутче кленовых, дерев молодых, и, присмотря, окопать около оных землю кругом и не замать до заморозков, чтоб окопанную землю с корнем морозом укрепило, и тогда перевезти и посадить в проезжем месте, где еще роща не досажена».

В 1711 г. посетитель Летнего сада оставил такой отзыв о царском огороде: «Сад сам по себе довольно велик и хорошо разбит, но я не нашел в нем ничего особенно примечательного, за исключением нескольких мраморных статуй и бюстов, из которых в особенности хороши изображающие короля польского Иоанна Собесского и его супругу, также королеву Христину шведскую и других». Совсем другое впечатление сад производил 9 лет спустя: «Сады красивы. Я слыхал от самого царя, который сказал нам: „Если проживу три года, буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля“. И в самом деле, сюда привезено морем из Венеции, Италии, Англии и Голландии множество статуй, колонн; даже целая беседка из алебастра и мрамора привезена из Венеции для сада, расположенного у самой реки, между каналами. Здесь множество замечательных вещей, беседок, галерей, насосов и удивительно красивых деревьев. Со стороны реки около сада подведена каменная стена; к реке ведут галереи, где можно сесть на ботик, галеру, яхту или буер, чтобы ехать на море или гулять по каналам и большой широкой реке».

Особой достопримечательностью Летнего сада были фонтаны. Некоторые из них находились в «зеленых лабиринтах», в боковых аллеях, а в центре сада устроили самый большой пятиструйный фонтан. Фонтанные водоемы отделывали мрамором, пудожским камнем, раковинами, их украшали мраморные или даже позолоченные статуи, бюсты, вазы. Воду для фонтанов с помощью специального устройства подавали из Безымянного Ерика, поэтому за этой рекой быстро закрепилось название «Фонтанная река», а потом и просто «Фонтанка».

На берегу Лебяжьей канавки Пётр повелел построить первую картинную галерею в России. По проекту Ф. Вааля она была построена в 1721–1723 гг. Здесь же, в Летнем саду, с 1714 года располагался первый в России музей, который назвали на немецкий манер «Кунсткамерой», то есть «кабинетом редкостей». Первыми экспонатами музея стали предметы личной коллекции самого Петра, их перевезли в новую столицу из Москвы. Основу этого собрания редкостей составили предметы, которые Пётр привез из Европы во время поездки с Великим Посольством: здесь встречались минералы, изделия из камня, слоновой кости, сандалового дерева из Индии, других азиатских стран, в коллекцию входило также собрание анатомических препаратов голландского анатома Рюйша. Дополнял уникальное собрание огромный Готторпский глобус – своеобразный маленький планетарий, внутри которого можно было наблюдать движение звездного неба.

Небольшой Летний дворец не мог стать настоящим хранилищем для уникальной коллекции: очень скоро отведенное для нее помещение стало тесным. «Кабинет редкостей» решили перевести в отдельное здание. Новым музейным помещением в 1718 году стали так называемые Кикины палаты – дом, конфискованный у опального вельможи Александра Васильевича Кикина. Теперь появилась возможность свободно расставить все ценные предметы коллекции, так, что их можно было рассматривать. Первый российский музей стал публичным, сам царь хорошо знал все предметы коллекции и любил их показывать.

В Кикиных палатах разместился не только музей: сюда же привезли царскую библиотеку редких книг, как русских, так и на иностранных языках. Здесь же появилась первая химическая лаборатория. Стремясь к тому, чтобы редкостей в музее становилось все больше, Пётр издал специальный указ, в котором говорилось: «Если кто найдет в земле или на воде какие старые вещи, а именно: каменья необыкновенные, кости человеческие или скотские, рыбьи или птичьи, не такие, как у нас ныне есть… да зело велики или малы перед обыкновенными, также старые надписи на каменьях, железе или меди…» Со всей России в музей стали поступать новые экспонаты, а те, кто бывал за границей, должны были привозить диковинные предметы оттуда.

Когда Павел Иванович Ягужинский предложил Петру установить плату за посещение Кунсткамеры и пользование библиотекой, как это делалось в странах Западной Европы, тот отклонил это предложение, заявив: «Я еще приказываю не только всякого пускать сюда даром, но если кто приедет с компаниею смотреть редкости, то и угощать их на мой счет чашкою кофе, рюмкою водки, либо чем-нибудь иным в самых этих комнатах». На угощение была отпущена значительная по тем временам сумма – 400 рублей в год.

Пётр хотел, чтобы первый российский музей находился в центре столицы, рядом с правительственными зданиями. Поскольку при жизни городским центром планировали сделать Васильевский остров, именно здесь в 1718 году началось строительство нового здания Кунсткамеры. Существует легенда, будто бы Пётр, гуляя по берегу острова, заметил необыкновенную сосну: ее ствол был причудливо изогнут. Пётр назвал дерево монстром, приказал спилить сосну и сохранить ее необычную часть, а на том месте, где она росла, построить новое здание музея.

Автором проекта здания Кунсткамеры принято считать архитектора Г. Маттарнови, хотя многие исследователи считают, что над этим проектом работали и другие архитекторы. Пётр не успел увидеть здание Кунсткамеры законченным: строительство шло очень медленно. Коллекции из Кикиных палат в новую Кунсткамеру перевели в 1726 году. Специальное помещение на третьем этаже отвели для огромного Готторпского глобуса. В 1724 году была основана Петербургская академия наук, Кунсткамера вошла в ее состав.

Около 1714 года недалеко от Литейного двора открылся первый петербургский театр. Это произошло стараниями младшей и любимой сестры Петра I – Натальи Алексеевны, большой любительницы «лицедейства». Под театральное здание приспособили деревянный дом, находившийся рядом с дворцом.

Репертуар театра отличался разнообразием, на его сцене ставили духовные и светские пьесы, как русские, так и переводные. Пьесы писала и сама Наталья Алексеевна. Это были написанные на русском языке трагедии и комедии, основу которых составляли сюжеты из Библии или из светской литературы. Выбор сюжетов определялся главным – в наглядной форме пропагандировать важные для петровских реформ идеи. Спектакль «Пётр златые ключи» разъяснял, какую пользу приносят юношам поездки за границу для обучения. Пьеса «Освобождение Ливонии и Ингерманландии» и прочие рассказывали о недавних событиях эпохи царствования Петра. Между действиями пьесы разыгрывались разнообразные сценки бытового характера. В те времена их называли «между вброшенные забавные игралища».

В своем «Дневнике» Ф. В. Берхгольц рассказывал в 1719 году об одном из спектаклей этого театра. В присутствии царя шла в переводе народная немецкая комедия. Рядом с царем в креслах сидел его повар. Он очень живо принимал «к сердцу игру актеров» и даже обсыпал мукой «арлекина за какую-то выходку».

Труппа театра, переехавшая из подмосковного села Преображенского, состояла из 10 русских актеров и актрис. Кроме того, в театре был оркестр и 16 русских музыкантов. Все представления были бесплатными, а вход – свободным для желающих. Пьесы театра на злободневные политические темы наряду с церковными проповедями и стихотворными панегириками служили делу пропаганды петровских реформ. В 1723 году вышел указ царя о строительстве нового театрального здания «на Адмиралтейском острову на берегу речки Мьи» (реки Мойки).

В 1714 году в Петербурге открылась первая книжная лавка. Находилась она на Троицкой площади в Гостином дворе, рядом с первой типографией. Заведовал лавкой Михайло Васильев. В лавке продавались книги как светские, так и церковные, русские и иностранные. Можно было купить сочинения на военные, географические и исторические темы. Покупателю предлагались царские указы, регламенты и церковные проповеди. Продавались и «куниты» – произведения искусства: гравюры, виды Москвы, Петербурга, монастырей, а также портреты Петра I, А. Д. Меншикова, Б. П. Шереметева. На 6 денег можно было купить азбуку, за 5 алтын (15 копеек) – «Книгу считания удобного».

В ноябре 1718 года генерал-полицмейстер Петербурга Девиер объявил волю Петра об учреждении ассамблей. В «Указе об ассамблеях» говорилось: «Ассамблеи – слово французское, которого на русском одним словом выразить невозможно, но обстоятельно сказать: вольное в котором доме собрание или съезд желается не для только забавы, но и для дела; ибо тут можно друг друга видеть, и о всякой нужде переговорить, также слышать, что где делается, при том же и забава».

Пётр сам составил своеобразную инструкцию проведения ассамблей и поведения на них. Ассамблеи устраивались поочередно в домах знатных горожан. Проводились они дважды в неделю, начинались около 4–5 часов пополудни и заканчивались около 10 часов вечера.

Об ассамблеях извещали барабанным боем и объявлениями, прибитыми на перекрестках. Первая ассамблея состоялась в доме П. И. Бутурлина на Большой Дворянской улице в 1718 году. Приглашались на ассамблеи не только знатные люди, дворяне, но и купцы, приказчики, старшие мастеровые, русские и иностранные. Главное для России новшество состояло в том, что на ассамблеи полагалось приходить вместе с женами и взрослыми детьми. За тем, чтобы это требование выполнялось, должен был следить Павел Иванович Ягужинский: «Коли Ягужинский приказывал пить, то все должны были делать это, хотя бы количество тостов и обязательное за ними осушение бокалов превышало все, что можно считать вероятным. Если Ягужинский после подобного обеда, став „шумен“, приказывал плясать до упаду, то можно было быть уверенным, что все двери хорошо заперты и охранены и что гостям придется плясать до упаду. Ассамблеи при таком принудительном пьянстве и пляске делались тяжелой и даже опасной для здоровья повинностью».

Хозяин и хозяйка того дома, где проходила очередная ассамблея, должны были подготовить помещения, напитки, сладости, столы для игры в шашки и шахматы: всем было известно, что Пётр отлично играл в шахматы и всегда старался найти партнеров среди гостей (карт Пётр не любил). Хозяин дома не был «повинен гостей ни встречать, ни провожать, ни потчевать». В одной из комнат беседовали старики, а другой веселилась молодежь, в третьей курили табак и пили вино.

По замыслу Петра, на ассамблеях должна была царить непринужденная обстановка. Каждый из гостей мог заниматься тем, чем ему хотелось: танцевать, вести беседы делового характера, играть в шахматы. Правда, современники отмечали, что эта непринужденность появилась далеко не сразу: многие попадали на ассамблеи впервые и просто не знали, как себя вести. «Все сидели, как немые, и смотрели друг на друга». Женщины сидели отдельно от мужчин, танцевали, словно по принуждению. Скованности добавляло и то, что многие боялись каким-то неправильным действием вызвать гнев царя, всегда присутствовавшего на ассамблеях. Однако уже через некоторое время иностранные гости отмечали, говоря, в частности, о присутствовавших на ассамблеях дамах, что они «так изменились к лучшему, что не уступают немкам и француженкам в тонкости обращения и светскости, а иногда в некоторых отношениях даже имеют перед ними преимущество».

В холодное время года ассамблеи по очереди принимали все важные петербургские вельможи и богатые купцы. Летом же сам царь часто устраивал приемы в Летнем саду.

Летние приемы часто устраивались в честь какого-нибудь события государственной важности, и тогда праздник завершался прекрасным фейерверком. Проведение ассамблей стало, по замыслу царя, настоящей школой светских манер, даже светского образа жизни. В обществе начал формироваться спрос на умение танцевать и вести светские беседы. Для молодых людей была издана книга «Юности честное зерцало, или показания к житейскому обхождению», которая только при жизни Петра пережила три переиздания. Пленные шведские офицеры за хорошее вознаграждение обучали молодежь в боярских домах заморским манерам и танцам.

Постоянная забота Петра об ассамблеях была общеизвестна. Народная молва упорно приписывала царю такой указ: «Нами замечено, что на Невской першпективе и в ассамблеях недоросли отцов именитых в нарушение этикету и регламента штиля в гишпанских камзолах и панталонах с мишурой щеголяют предерзко. Господину полицмейстеру Санкт-Петербурха указую впредь оных щеголей с рвением великим вылавливать, сводить в Литейную часть и бить кнутом пока от гишпанских панталонов зело похабный вид не окажется. На звание и именитость не взирать, также на вопли наказуемых».

Мечтой царя было сделать так, чтобы Нева стала главной транспортной артерией города, однако затея постоянно разбивалась о незнание морского дела горожанами. Весной 1718 года Пётр Великий своим указом учредил «для увеселения народа, наипаче же для лучшего обучения и искусства… Потомственный Невский флот», известный как «Невская флотилия» и состоящий из 141 яхты.

Под руководством царя были разработаны и утверждены адмиралтейской коллегией 12 апреля 1718 года Устав и флаг флотилии. Устав подробно регламентировал практически всю деятельность нового клуба. Он определял обязанности владельцев судов, а также содержал инструкции по использованию, ремонту и хранению судов и парусного вооружения, информацию о совместном плавании флотилии, таблицы визуальных и звуковых сигналов по управлению флотилией во время похода и т. д.

В таблице, приложенной к уставу Петра I, был изображен и отличительный флаг «Невской флотилии». Он назывался флагом яхт и буеров. В течение царствования Петра, пока существовал «Невский флот», суда его неизменно прибывали на Неву для экзерцирования под этим флагом.

Таким образом возник первый в мире парусный клуб с собственным флагом. Зачисление в объединение носило принудительный характер. Дворяне и их дети отныне постигали азы морской науки, учились плаванию на яхтах, принимали участие в парусных гонках, групповых смотрах и учениях в составе эскадр. По указу Петра I на специально созданной 12 апреля 1718 года Партикулярной верфи для «Невского флота» были построены гребные лодки, парусные яхты и буера. Каждый знатный житель Петербурга получил от царя яхту, буер с парусами, 10–12-весельную барку и двухвесельную лодку в подарок, но с условием содержать их в исправном виде и использовать по назначению. Персоны 2-го ранга получили в подарок буер и маленькую лодку, люди более низких рангов – только маленькие лодки. Пётр собственноручно написал инструкцию по управлению этими судами.

По воскресным дням, когда этого желал царь, на Неве проводился смотр Невской флотилии. Сигналом к смотру служил сигнальный выстрел пушки с бастиона Петропавловской крепости. По этому сигналу в шести местах города поднимались флаги, и все владельцы судов обязаны были подплыть по Неве к Троицкой площади. Ослушание грозило строгим наказанием.

Главой «Невского флота» государь назначил одного из лучших моряков того времени, стольника Ивана Степановича Потемкина, которого Пётр теперь прозвал «невским адмиралом». Он первым выходил на Неву под красно-белым флагом на корме. За ним следовали остальные. Во время выходов флотилии Нева и Финский залив сказочно преображались. Сотни гребных лодок и яхт, украшенных флагами и вымпелами, прекрасно смотрелись с берега и привлекали толпы людей.

Флотилия «упражнялась в эволюциях», суда лавировали, приветственно стреляя из пушек, устраивали гонки. Смотры сопровождались музыкой оркестров, находившихся на палубе. Некоторые кораблики имели качели для развлечения. Когда адмиральский флаг опускался, потеха заканчивалась.

Время от времени царь устраивал для Невской флотилии дальние походы – в Екатерингоф, Стрельну, Петергоф, Кроншлот и даже Ревель. Суда выстраивались в три эскадры. По пути приходилось выполнять различные маневры – ставить и убирать паруса, отдавать якоря, строиться в боевую линию. В императорской шлюпке часто находилась императрица с дочерьми. Царь, одетый как простой матрос, стоял у штурвала.

Журнал «Морской сборник» в 1849 г. отмечал, что «„Невский флот“ будет постарее всех европейских яхт-клубов», но «учрежденный довременно и насильственно, он мог существовать только при его [Петра] воле». После смерти императора «Невский флот» постепенно прекратил свое существование.

Первые церкви

Пётр I был верующим человеком. Он охотно стоял службы и пел в церквях, знал наизусть «все часы и обедню». Именно поэтому одним из первых шагов при строительстве Санктпитербурха стало возведение в 1703–1704 гг. деревянной церкви Святых Петра и Павла на Заячьем острове. Позднее церковь разобрали и перенесли в Солдатскую слободу на Петербургской стороне. На ее месте в 1712–1733 гг. был возведен грандиозный Петропавловский собор по проекту архитектора Д. Трезини. Царю хотелось, чтобы высота шпиля превышала высоту самого высокого сооружения Москвы – колокольни Ивана Великого. Шпиль должен был символизировать положение новой столицы в созидаемом Петром государстве.

Являясь покровителем православных христиан, царь был чрезвычайно терпим к другим религиозным конфессиям: «Пётр Великий, устремляя в Амстердаме проницательное свое внимание на все, между прочим приметил и то, что там жили люди почти всех исповеданий веры, какие только есть в мире, и сколь мнения их, касающиеся до религии, ни были различны, однако ж все они имели публичные свои церкви или домы собрания, в которых отправляли свое богослужение. Российский монарх посетил большую часть сих различных церквей из любопытства, желая узнать образ их богослужения. Паче всего нравилось государю миролюбие, с каким жили в одном месте люди столь многих разных исповеданий без всяких споров не только на письме, но даже и в разговорах между собою. Некогда говорил он о сем с одним из голландских правителей и узнал от него, что Амстердам есть место, открытое всем нациям для торговли, где всякому позволено свободное отправление своего богослужения, если оно не мешается в собственные их касающияся до религии дела и не нарушает спокойствие людей иного исповедания, ибо правительство не имеет нужды заботиться о том, чему верят иностранные жители или каким образом отправляют они богослужение, если только они не преступают законов той земли, в которой живут. Государь <…> хвалил сие учреждение и сказал, что намерен то же учинить в новом своем городе Петербурге. И в самом деле он исполнил сие, не только позволивши иноверцам всякого христианского исповедания строить там церкви свои в назначенных местах и отправлять публичное богослужение, но и давши им свободу избирать собственный свой церковный совет, который бы по законам и обычаям своего исповедания решал брачные и церковные дела, случающиеся между ими, не завися ни от Правительствующего Синода, ни от какого-либо другого Суда или какой-либо коллегии».

Именно поэтому практически одновременно с церковью Петра и Павла в новой фортеции была возведена лютеранская церковь Св. Анны. Деревянное здание построили в 1704 году на территории Петропавловской крепости. Позже она была перенесена к Мытному двору на Городовой остров. В 1720-х годах церковь еще раз «подвинули», на сей раз к Пятой Линии Литейной части (современная Кирочная улица), где в то время проживало много лютеран, в основном служащих Литейного двора. Возле Адмиралтейства находилась домовая церковь протестантов (которая в 1708 году была перестроена в Петрикирхе). Так Петербург стал первым городом, где восторжествовал дух веротерпимости.

В апреле 1709 года последовал царский указ о сооружении на Петербургской стороне новой церкви; в этом же году, вероятно, началось строительство. Собор был освящен 10 июля 1711 года. Находясь в тогдашнем центре столицы, Троицкая церковь некоторое время считалась кафедральной. Через два года после освящения храм расширили приделами и трапезной, над которой возвышалась двухъярусная колокольня с курантами, снятыми с московской Сухаревой башни, которые каждые четверть часа играли «Господи, помилуй». Именно в Троицкой церкви в 1721 году Пётр принял титул императора. Здесь хранилось знамя, которое сопровождало государя в Азовских походах.

С Троицкой церковью связана одна анекдотическая история. Пётр узнал, что здесь замироточила икона. Он приказал доставить икону себе во дворец. «Его Величество скоро нашел в глазах у образа весьма малые и почти совсем неприметные дырочки, которые наведенная в том месте тень делала еще неприметнее. Он, оборотивши доску, отодрал оклад, и выломивши переклад или связь, какая обыкновенно бывает у образов на другой стороне, к удовольствию своему увидел справедливость своей догадки и открыл обман и источник слез; а именно: в доске против глаз у образа сделаны были ямки, в которых положено было несколько густого деревянного масла, и которые закрывались задним перекладом. „Вот источник чудесных слез!“ – сказал Государь. Каждый из присутствующих должен был подойти видеть своими глазами сей хитрый обман.

Потом мудрый Монарх толковал окружавшим его, как отовсюду закрытое сгустившееся масло в холодном месте могло столь долго держаться, и как оно в помянутые дырочки в глазах у образа вытекало наподобие слез, растаявши от теплоты, когда то место, против которого оно лежало, нагревалось от свеч, зажигаемых перед образом».

Эта история породила легенду, по которой Пётр однажды издал указ следующего содержания: «Владыки святые! Приказываю, чтобы Богородицы отныне не плакали. А если Богородица еще хотя бы раз заплачет лампадным маслом, то зады у попов заплачут кровью».

На Адмиралтейской части одной из первых, в 1706 году, была построена деревянная церковь Св. Исаакия Далматского (выбор святого был обусловлен тем, что день его памяти совпадает с днем рождения Петра I). Пётр отдал приказание найти подходящее помещение для будущей церкви. Было выбрано здание большого чертежного амбара, расположенного с западной стороны Адмиралтейства на расстоянии 15–20 м от Адмиралтейского канала и в 40–50 м от берега Невы. Получился сруб из круглых бревен длиной до 18 м, шириной 9 м и высотой до крыши 4–4,5 м. Внешние стены были обиты горизонтальными досками шириной до 20 см.

В этой скромной церквушке 19 февраля 1712 года венчались Пётр I и Екатерина Алексеевна. Вот что было написано в походном журнале в этот день: «В наступившем году, уже не представлявшем ожидания невзгод, Пётр I обвенчался с Екатериной Алексеевной 19-го, во вторник, на всеядной неделе. Венчание его величества совершено утром в Исаакиевском соборе. В 10 часов утра высокобрачные при залпах с бастионов Петропавловской и Адмиралтейской крепости вступили в свой зимний дом».

В 1717 году на месте прежней Исаакиевской церкви начала возводиться другая, каменная, по проекту Маттарнови. Она была окончена только в 1727 году. В честь Полтавской виктории, одержанной 27 июня 1709 года – в день Св. Сампсония, – в 1710 году на Выборгской стороне была заложена Сампсониевская церковь.

В 1721 году на территории Партикулярной верфи была возведена мазанковая Пантелеймоновская церковь, в честь побед в морских сражениях при Гангуте (1714 г.) и Гренгаме (1720 г.). Оба сражения были выиграны в день св. Пантелеймона – 27 июля. По всему городу шло возведение полковых и слободских церквей.

Пётр еще в 1704 году высказывал идею основать в Петербурге монастырь. В 1710 году, 13 июня, был взят Выборг, и таким образом была достигнута безопасность столицы со стороны ближайших границ. После этого государь, будучи в Петербурге, в июле 1710 года «осматривал место, где быть строениям». Тогда и указано было «непременно на том месте быть Монастырю». Определено было именовать монастырь «Живоначальныя Троицы и Святого благоверного Великого князя Александра Невского» и быть по правую сторону Черной речки. Пётр выбрал это место потому, что ошибочно посчитал его местом сражения князя Александра Невского со шведами в 1240 году.

20 февраля 1712 года Пётр Первый приказал объявить архимандриту Феодосию (Яновскому), «дабы начинал на осмотренном месте строить монастырь». Тогда же даны были и средства для постройки – именно к будущему Петербургскому монастырю был приписан богатый Иверский монастырь со всеми вотчинами и доходами. Кроме того, на построение и содержание в монастыре госпиталя к нему была приписана половина монастырских вотчин Олонецкого уезда. Крестьяне освобождались на 3 года от податей и подводной повинности. Точная дата начала работ скоро была утрачена из памяти. Справка из Канцелярии Невского монастыря, данная в 1723 году, устанавливает дату начала работ уже на основании изысканий в документах и относит ее к середине июня: «деревянное строение началось в 712-м году, а по уговору с плотниками значит июня 14-го дне». «В том же году заложена церковь деревянная на том месте, где водружен был крест и часовня стояла. В 1713 году оная церковь совершилась, и марта 25-го дня, при присутствии Царскаго Пресветлаго Величества с его высоким синклитом, во имя Благовещения Пресвятыя Девы Богородицы оная церковь освящена, и того дня Царское Пресветлое Величество, со всеми при нем обретающимися, в новом Монастыре изволил пировать». День 25 марта 1713 года, когда впервые в стенах обители совершена литургия, и является днем, с которого обитель должна считать начало своего бытия.

Пётр стремился сделать новый монастырь образцово-показательным примером новой русской церкви. Проект архитектурного комплекса был разработан два года спустя под руководством Доменико Трезини. Невский монастырь виделся Трезини как симметричный ансамбль каменных строений, занимающих участок между Невой и Черной речкой.

25 октября 1721 года открыли школу для детей священнослужителей. «По содержанию Его Императорского Величества указов и Духовного регламента» указано было «учредить во общую пользу при Александро-Невском монастыре для учения юных детей чтения и писания Славянскую школу, в которой, как того монастыря служительских детей, так и сирот, не имеющих родителей и своего пропитания, и посторонних, кто кого отдать похочет, принимая от 5-и до 13-и лет, – учить Славенского чтения и писания по новопечатным Букварям, и потом и грамматике». Главным учебным пособием был «Букварь или начальное учение отроком» Феофана Прокоповича.

В 1724 году сюда с великими почестями перевезли прах Александра Невского, рака которого стала одной из святынь парадиза. Во всех церквях Петербурга священники были обязаны читать проповеди в защиту строительства новой столицы. Также для того, чтобы защитить людей от «лихоимства», с 1720 года по велению царя в церквях стали зачитывать указы Сената и Камер-коллегии о сборе податей.

Пётр стремился сделать Петербург символом нового, синодального периода существования православной церкви. Как и во всех других случаях, он стремился регламентировать жизнь духовенства до мелочей.

После 1714 года отставных солдат начали размещать при монастырях: после 25-летней службы многие теряли дома и семьи, многие становились инвалидами. Другие указы запрещали уходить в монастыри тем, кто бы полезен государству: лицам моложе 30 лет, женатым людям, сыновьям без разрешения родителей, солдатам без дозволения начальства, крестьянам без «отпускного письма» от помещика и т. д. Так именно с петровского времени монастыри начинают превращаться в приюты для одиноких старых солдат, инвалидов и убогих. Им отводились земли, «дабы сами себе хлеб промышляли».

Отношения царя с духовенством были напряженными – он заставил их давать присягу, превратив архиереев в государственных чиновников, переплавлял колокола на пушки, в 1721 году учредил Святейший Синод. Странное дело – окончательное юридическое слияние церкви и государства, свершившееся при Петре, привело к секуляризации государства и общества. Это сказалось на дальнейшем развитии петровской столицы. Роль церкви в жизни Петербурга, несмотря на всю свою значительность, так никогда и не стала определяющей. Петербуржец с первого дня был светским человеком.

Торжества и праздники петровского Петербурга

29 июня 1703 г. состоялся первый официальный праздник в истории Петербурга. Пётр отпраздновал свое тезоименитство именно здесь: «Праздник апостолов Петра и Павла, ЕЦВ изволил торжествовать c набожеством и веселием звычайным в вышепомянутой Санктпитербурхской крепости». В этот день в центре Петропавловской крепости была заложена небольшая деревянная церковь во имя апостолов Петра и Павла, на месте которой в 1712–1732 годах был возведен каменный собор, который служил усыпальницей русских императоров.

Именно в подобные первые дни складывались многие традиции города. С лета 1703 года пушка на Государевом бастионе Петропавловской крепости сообщала о начале и прекращении работ. Уже в 1704 году на Государевом бастионе под пушечный залп поднимали и опускали флаг, который был поднят «от пробития утренней зари до вечерней». Позднее с крепостного вала Адмиралтейства пушка стала оповещать о подъеме воды в Неве во время наводнений.

Первые годы, до приобретения столичного статуса, праздников в Петербурге было немного. Чаще всего это были торжества, связанные с закладкой и спуском на воду на Адмиралтейской верфи нового корабля. По сигналу пушки все гости отправлялись в Адмиралтейство. Главный корабельный мастер вбивал гвоздь в киль и мазал его смолой. То же самое делал царь и остальные гости. Это сопровождалось непрерывной стрельбой из пушек. После закладки корабля царь со свитой следовали во «флагманскую залу» (в которой хранились трофейные шведские знамена) и устраивали там пир.

При спуске корабля Пётр в адмиральском мундире сам подрубал одну из подпорок, после чего корабль скользил в воду. Раздавались пушечные выстрелы, народ, собравшийся по обеим берегам Невы, ликовал. После этого на корабле устраивалось торжество. В верхних каютах накрывали стол для дам, в нижних – для мужчин. За столом по правую руку сидели те, кто строил корабль, по левую – высшие сановники государства. Часто к столу подавали «корабельные блюда»: копченое мясо, зельц, ветчину, языки, морскую рыбу, масло, сыр, сельдь, устриц, лимоны и апельсины, сухари, пиво и раков. Пир продолжался допоздна, причем часовые никого не выпускали с корабля без царского дозволения.

Для подобных праздников с 1719 года в санкт-петербургском провиантском магазине «для внезапного закладывания и спуска кораблей» согласно определению Адмиралтейств-коллегии начали содержать обязательный страховой запас – «бочку рейнского гохлянского вина; бочку красного вина самого высокого качества; бутылки пантаку или эрмитажу; по 12 бутылок венгерского крепкого и сладкого».

Вскоре количество спиртных напитков было увеличено, к ним добавили еще и закуску. В июне 1720 года Адмиралтейств-коллегия приговорила: «Для спусков… в адмиралтейской провиантской конторе содержать на всякий год по 2 бочки оксовых гохлянского, по одной полуамной рейнвейну, по 6 дюжин зрмитажу, по полуамной вина горячего французского, по полуанкерку водки приказной, по полуанкерку водки коричневой или померанцевой, по 12 пудов меду, по 3 вари привозного пива, по 2 вари лучшего полпива, капорсу по 1/4 пуда, оливок по 1/2 пуда, анчоусу и устерсу по боченку».

Современникам запомнилась свадьба царского карлика Якима Волкова и карлицы, состоявшаяся 14 ноября 1710 года. Она должна была стать кульминацией торжественных мероприятий по случаю бракосочетания царевны Анны Иоановны с герцогом Курляндским Фридрихом Вильгельмом 31 октября 1710 года. Пётр загорелся идеей развести в России породу карликов посредством браков.

19 августа 1710 года был издан следующий царский указ: «Карл мужеского и женского пола, которые ныне живут в Москве в домах боярских и других ближних людей, собрав всех, выслать из Москвы в Петербург сего августа 25-го дня, а в тот отпуск, в тех домах, в которых те карлы живут, сделать к тому дню на них, карл, платье: на мужской пол кафтаны и камзолы нарядные, цветные, с позументами золотыми и с пуговицами медными золочеными, и шпаги, и портупеи, и шляпы; и чулки, и башмаки немецкие; на женский пол верхнее и исподнее немецкое платье, и фантажи, и всякий приличный добрый убор, и в том взять тех домов с стряпчих сказки».

Согласно этому указу к ноябрю в Петербурге и Москве было собрано около 80 карликов и карлиц. Накануне свадьбы два одинаковых ростом карлика в маленькой трехколесной одноколке, запряженной одной маленькой лошадкой, разъезжали по городу в предшествии двух верховых лакеев со своими приглашениями. На следующий день, 14 ноября, когда гости собрались в назначенном доме, молодые, а вслед за ними и остальные начинали торжественное шествие – отправились к венцу. «Впереди шел нарядно одетый карлик в качестве маршала с жезлом, на котором висела длинная, по соразмерности, кисть из пестрых лент. За ним следовал, тоже в особом наряде, Его Величество с несколькими министрами, князьями, боярами, офицерами и прочими…» Шествие заключали идущие попарно 72 карлика.

Пара была обвенчана в русской церкви по русскому обряду. Все карлики заняли середину церкви. На вопрос священника к жениху, хочет ли он жениться на своей невесте, тот громко произнес по-русски: «На ней и ни на какой другой». Невеста же на вопрос, хочет ли она выйти за своего жениха и не обещалась ли уже другому, ответила: «Вот была бы штука!» но ее «да» чуть можно было расслышать, что возбудило единодушный смех… Венец над невестой держал Пётр в знак своей особой милости. После венчания все отправились по Неве во дворец князя Меншикова на Васильевском острове, где состоялся пир. Пётр I усердно подпаивал новобрачных и затем сам отвел их домой (в царские палаты) и при себе велел уложить их в постель. Три года спустя Пётр организовал еще одну свадьбу карликов.

В 1712 году двор был переведен из Москвы в Петербург. С этих пор все официальные торжества России – религиозные обряды, народные гуляния, придворные балы и маскарады, дипломатические церемониалы – начали проводиться в парадизе. Пётр вводил совершенно новый тип праздника – государственный. Постепенно началось формирование и утверждение ритуалов в настоящий светский церемониал. Новая структура нового государственного ритуала тщательно разрабатывалась и, как правило, непременно становилась цельной и стройной системой.

В центре действа находился сам Пётр, который был окружен соответствующими античными эмблемами и символами. К ним питали особенное отношение: в начале XVIII века в России издавались специальные пособия, содержавшие изображения эмблем, символов, аллегорий. Среди них была особенно распространена книга под названием «Символы и эмблемата», изданная по распоряжению Петра дважды, в 1705 и 1719 годах.

Ни один праздник не обходился без большого фейерверка. Сам Пётр так оправдывал свою страсть к огненным зрелищам: «Я довольно знаю, что в рассуждении частых моих фейерверков почитают меня расточителем, но весьма же нужно приучить подданных через потешный огонь к другому огню… ибо я узнал опытом, что тем меньше страшатся важного огня, чем более приобыкли упражняться в потешном».

Одно из центральных мест в новой системе государственных праздников занимал праздник встречи Нового года. В Петербурге он впервые состоялся еще в 1711 г. Пушкин писал о нем в «Истории Петра»: «Петр обедал у кн. Менш.<икова>; вечером, при фейерверке, освящены два щита, на одном изображена звезда с надп.<исью>: „Господи, покажи нам пути твоя“, т. е. Господи, покажи нам дорогу в Турцию, на другом – столб с ключем и шпагой, с надп<исью>: „Иде же Правда, там и помощь божия“. Однако Бог помог не нам».

В дальнейшем складывается устойчивый сценарий новогодних торжеств в Петербурге. Так, в 1714 году царь, «отслушав обедню у церкви Троицкой, изволил кушать с протчими у Себя в Дому; а в вечеру изволил гулять по улицам со всеми министрами». В 1715 г. – «слушал обедню у Троицы, и после обедни палили для Новаго году с фортеции из пушек; кушал у себя, а после обеда гуляли по улицам». В 1716 г. Пётр болел, и празднование Нового года не включало «гуляния»: «Их величества слушали обедню у Троицы и были у князя».

Сохранилось два подробных описания торжеств 1 января 1719 г. «Его Величество, – писал Х. Ф. Вебер, – по отслушании божественной литургии, при пушечной пальбе, отправился в дом Сената, где князь Меншиков давал роскошный обед. За столом пилось здоровье и провозглашалось желание, чтобы этот 1719 год для ЕВ был также счастлив и замечателен, как и 1709 год. Праздник заключился наконец блистательным фейерверком, который представлял двух великанов, поддерживавших столпы царства, и Фортуну, сидящую на змие. Между разными глубокомысленными изречениями ЕВ, на этом празднике замечательно следующее: царь уподобил себя патриарху Ною, который с негодованием взирал до сих пор на древний русский мир, теперь же он возымел надежду, с помощию учрежденных вновь коллегий, привести свое государство в новое, лучшее состояние». Французский консул де Лави повествовал: «Замечено, что на последнем празднике ЕЦВ провозгласил тост за то, чтобы 1719 г. был так же замечателен и счастлив, как и год 1709-й, навеки памятный битвой под Полтавой. Затем он сравнил себя с Ноем; обозревая с горестью старый русский мир, он выразил надежду, что посредством учреждения нескольких советов и коллегий ему удастся придать новый вид этому миру».

В 1725 г. в Петербурге был устроен последний новогодний фейерверк эпохи петровского царствования. На центральном щите был изображен «летящий Сатурн с крылатыми часами на голове, косой в левой руке и рогом изобилия в правой». Надпись гласила: «Боже благослови. Генваря 1. 1725».

Начиная с 1710 г. в Петербурге регулярно праздновалась годовщина Полтавской битвы 27 июня, которая теперь сделалась главным праздником года. «Для этого празднества, – писал Юст Юль, – сделаны были большие приготовления. <…> Царь сам вышел к Преображенскому полку, построенному за крепостью, и отдал приказание, чтобы Преображенский и Семеновский расположились кругом на площади у собора». Когда обедня кончилась, царь со всей свитой вышел на площадь перед собором. Здесь была воздвигнута пирамида, на которой висело «…59 взятых в Выборге знамен и штандартов». Перед выстроенными полками и собравшимися на площади жителями Петербурга Феофилакт Лопатинский произнес проповедь, а за ней последовала праздничная пушечная стрельба. Празднование закончилось пиром, а вечером «на воде на двух связанных плотах» был сожжен «небольшой, но красивый фейерверк».

Начиная с 1713 года ежегодным публичным праздником сделалось тезоименитство Екатерины Алексеевны 24 ноября: «Во вторник, согласно обычаю, праздновали день св. Екатерины, имянины Ея Величества Царицы». В том же году в «Походном журнале» была сделана запись: «Было тезоименитство Государыни <…>; кушали в Доме ЦВ и веселились довольно. И во всем Петербурге у всех хором в окнах горели свечи, також перед каждыми воротами были огни во всю ночь».

Большими торжествами были отмечены в Петербурге первые морские победы России: при Гангуте (1714 г.) и Гренгаме (1720 г.). В сентябре 1720 года под пушечную пальбу в Неву вошли пленные шведские корабли. Был устроен огромный фейерверк, в центре проплывал Нептун в колеснице, над ним парила трубящая славу Виктория. Праздник длился четыре дня. С особенным размахом проходили торжества, посвященные заключенному 30 августа 1721 г. Ништадскому миру. Известие о заключении мира Петр получил 4 сентября. В «Ведомостях» от 1 октября 1721 г. было помещено распоряжение о праздновании мира. Петр указывал: «Богу <…> благодарение» отправлять «в разные времена трикратно». Отныне семь дней подряд звонили при Пасхе, очередной годовщине Полтавской победы и юбилеях заключения Ништадского мира. Феофан Прокопович в «Слове», прочитанном 28 января 1722 г., говорил: «Понеже мимошедшая война продолжилася чрез трилетные седмицы», то есть 21 год, то, «лета вместо дней исчисляя», следует и праздновать 21 день (трижды по семь дней). Все три этапа торжеств были ознаменованы маскарадом.

Первый маскарад был назначен на 10 сентября. Подготовка к нему началась всего за четыре дня, и Пётр, который принимал в ней самое непосредственное участие, на ходу составлял его план. 6 сентября участники маскарада собрались у Меншикова, где получили от Петра указания «обо всем нужном для назначенного маскарада»; 8-го «лица, назначенные участвовать в маскараде <…> расставляемы так, как потом им следовало идти в процессии»; 9-го иностранные посланники «ездили на лодках по каналам, чтобы приучиться грести». Научить иностранных посланников грести в один день, видимо, не удалось, и Пётр отказался от первоначального плана.

«Сюжетом» маскарада было шутовская свадьба князь-папы. После бракосочетания маски выстроились на площади перед Троицкой церковью, где еще стояла деревянная пирамида, выстроенная в 1720 г. в честь взятия четырех фрегатов при Гренгаме. «Царь, как было условлено наперед, ударил в барабан», и все маски (а в маскараде участвовало около тысячи человек) сбросили плащи «и начали медленно ходить по большой площади процессией, по порядку номеров, и гуляли таким образом часа два». После маскарада был банкет, а вечером «молодых» отвели к «брачному ложу», которое находилось в пирамиде на площади. Маскарад, как и планировалось изначально, продолжался неделю. 20 октября Пётр Великий объявил в Сенате прощение всем осужденным и отмену недоимок.

Второй этап торжеств Пётр отнес к 22 октября – празднику Казанской иконы Божией Матери и избавления Москвы от поляков в 1612 г. Во время богослужения в Троицком соборе был зачитан текст мирного договора, после чего Феофан Прокопович произнес яркую речь, в которой провозгласил Петра Отцом Отечества и Императором Всероссийским. Присутствовавшие трижды прокричали «виват». На Троицкой площади приготовили много бочек с вином.

После торжественного богослужения героям войны под пушечные залпы со стен Петропавловской крепости и 125 галер были вручены награды. Набережные города осветили цветные фонарики и сальные пушки, костры и горящие смольные бочки. На Петербургской стороне был устроен грандиозный фейерверк. Была установлена огромная декорация, изображавшая храм Януса. Пётр вышел на галерею Сената, поджег фигуру орла. Птица «подлетела» к храму Януса по веревке, и от нее зажглась центральная декорация. Ворота храма озарились голубым пламенем, и явился сам бог Янус, державший в своих руках лавровый венок и оливковую ветвь.

Появились фигуры двух коронованных рыцарей: один символизировал Россию, другой – Швецию. Рыцари двинулись друг к другу и обменялись рукопожатием. В этот момент двери храма Януса затворились. В небо взлетело 6000 ракет, раздался звон колоколов, заиграли оркестры. Справа от храма Януса зажегся щит с фигурой Правосудия, попирающей ногами двух фурий. Сверху загорелась надпись «Всегда победит». Слева от храма Януса появился огненный корабль, идущий в гавань, и надпись: «Конец дело венчало». Спектакль продолжался почти два часа. Под конец по воде полетело множество «горящих фигур», среди прочих – Слава, Правосудие, Осторожность и Победа.

Маскарад начался 24 октября, и «ходили не иначе как в масках» до 30-го. Эти маскарадные шествия также поражали воображение петербуржцев. «Толпа заволновалась и заметалась во все стороны. Кто-то свалился в воду, и его с хохотом тащили оттуда. Три арапчонка, в чалмах и белых фартуках, предшествовали Петру, одевшемуся в матросскую куртку, с барабаном на черной бархатной перевязи через плечо…» За Петром шла свита в старинных шапках и русских кафтанах. За царицей, одетой в костюм из черного бархата, следовали придворные дамы в кокошниках и душегреях. В маскарадном шествии резвились нимфы, пастушки, арлекины. «Какие-то искусники, наряженные журавлями, чинно выступали „аки журавель-птица“, под громкий смех зрителей… Громадный медведь неуклюже бегал по клетке… Внезапно она распахнулась, и зверь с ревом кинулся на толпу… Зрители перепугались насмерть… но мгновение спустя медведь выскочил из своей шкуры и оказался царским шутом». Торжества в честь Ништадского мира одновременно ознаменовали начало новой формы русской государственности – Российской империи.

В последние годы правления Петра система государственных праздников вполне была уже довольно широко развита. Достаточно взглянуть на список официальных торжеств, запланированных на 1725 год, который выглядел так:

«Торжественные праздничные и викториальные дни, которые повсегодно празднуемы бывают

Генварь

1 Торжествование новаго лета

Февраль

3 Тезоименитство Государыни Цесаревны Анны Петровны

19 Воспоминание брака Императорскаго Величества

Апрель

5 Рождение Ея Величества Государыни Императрицы Екатерины Алексеевны

Маи

7 Коронация Государыни Императрицы

30 Рождение Императорскаго Величества Петра Великаго

Иунии

25 Коронация Императорскаго Величества

27 Виктория над шведами под Полтавою

29 Тезоименитство Императорскаго Величества

Иулии

27 Взятие фрегатов шведских на море: первее при Ангуте, потом при Гренгаме

Август

9 Взятие Нарвы

26 Тезоименитство Государыни Цесаревны Наталии Петровны

30 Перенесение мощей Святаго благовернаго Великаго князя Александра Невскаго. И воспоминание заключеннаго мира между Империею Россиискою и Короною Свеискою

Сентябрь

5 Тезоименитство Государыни Цесаревны Елисаветы Петровны

28 Виктория под Лесным над Генералом шведским Левенгоуптом

Октябрь

11 Взятие Нотенбурха, которои ныне Слютенбурх

Ноябрь

24 Тезоименитство Ея Величества Государыни Императрицы

30 Cвятаго апостола Андреа, и торжество Кавалеров Российских».

Последние годы Петра Великого были ознаменованы двумя праздниками: перевозом в Петербург бота «Святой Николай» – «дедушки русского флота» и переносом мощей князя Александра Невского.

29 мая 1723 года Пётр на боте торжественно прибыл в Александро-Невский монастырь. В день рождения царя состоялась торжественная встреча ботика в Петербурге. В «Походном журнале» Петра за май 1723 г. написано: «Их величества и все министры слушали заутреню в Невском монастыре; и по утру к обедне изволили прибыть с ботиком и со всем буерным флотом, в 11-м часу пополуночи, в Санктпитербурх, и была литургия у Троицы, палили из города и с крепости Адмиралтейской кругом трижды и были на площади солдаты гвардии, где також из мелкого ружья палили беглым огнем трижды ж. После литургии кушали в Сенате <…> и был фейерверк на воде».

Позднее, 11 августа 1723 года, ботик участвовал в смотре Балтийского флота. Механик Андрей Нартов писал об этом: «Ботик был отправлен в Кронштадт, где от всего флота прибытие оного пальбою и другими морскими почестями поздравлено и в память величайших от сего ботика на море успехов торжествовано». Вернувшись на берег, Пётр I произнес меткую фразу о ботике: «Смотрите, как дедушку внучата веселят и поздравляют!»

Торжественная встреча мощей Александра Невского в Санкт-Петербурге также проходила по «водному пути» 30 августа 1724 г. Согласно подготовленному церемониалу ранним утром Невский флот в полном составе направился к Шлиссельбургу. В составе флотилии был и ботик Петра. Сам император прибыл на галере к устью Ижоры, где, по преданию, в 1240 году была одержана победа Александра Невского над шведами. Здесь ковчег с мощами был перенесен на галеру Петра, и император встал у руля, повелев сановникам, сопровождавшим его, взяться за весла. Так на галере, управляемой лично Петром, «при пушечных салютах и колокольном звоне» святые мощи были доставлены в Александро-Невский монастырь, в новую церковь Св. Александра Невского, освященную в тот же день. После этого на Неве была устроена богатая иллюминация.

Самым последним торжеством, связанным с петровской эпохой, стали похороны царя-реформатора, скончавшегося в Зимнем дворце 28 января 1725 года. Торжественный перенос тел Петра I и его 6-летней дочери Натальи (умершей в начале марта) из дворца во временную деревянную церковь внутри Петропавловского собора состоялся только 10 марта 1725 года. Сигналом к началу церемонии стал выстрел из пушки. Процессия делилась на 14 отделений, во главе каждого из которых шли церемониймейстер и маршал. Шествие открывали и закрывали отряды конной гвардии. В процессии участвовали свыше 10 000 человек, в том числе 200 священнослужителей.

Перед колесницей с гробом царя несли гербы крупнейших городов и ордена царя, шли певчие, высшее духовенство и официальные лица. Сама колесница была запряжена 8 лошадьми в черных попонах. По сторонам от нее шли 60 гвардейских бомбардиров с зажженными свечами. Над гробом 10 штаб-офицеров несли богатый балдахин на литых серебряных древках с гербами. Его покров придерживали за кисти два полковника.

За колесницей несли царские регалии. За ними следовали императрица и другие официальные лица по старшинству (все в черном). Была сильная метель, но Екатерина, поддерживаемая Меншиковым и Апраксиным, шла за гробом пешком. Перед гробом цесаревны Натальи следовали два маршала с жезлами, а за ним несли ее корону, ордена и регалии.

Тело царя оставалось в деревянной временной церкви посреди строящегося Петропавловского собора целых шесть лет. Погребение в каменном соборе – «в приуготовленное нарочно к тому Императорское кладбище» – состоялось по повелению императрицы Анны Иоанновны 29 мая 1731 года. Тогда одновременно были преданы земле гробы с телами Петра I, его дочери Натальи и императрицы Екатерины I, умершей в 1727 году.

Так неутомимый реформатор, основавший на невских берегах новый Константинополь, обрел вечный покой в центре своего парадиза, в соборе,

…где искони внутри

Опочивают русские цари,

А возле стен зарыты коменданты,

И тихий плач в гробницы льют куранты,

И, кажется, на линию дворцов,

Через Неву, из недр иного света,

Глядят в столицу тени мертвецов,

Как Банко тень на пиршество Макбета…

III

Что ели и пили

Русский стол рубежа XVII–XVIII веков стоит рассматривать в социальном ключе: богатые ели пожирнее, бедные довольствовались скромным набором блюд. Чтобы пища попала на стол к человеку, ее сначала нужно вырастить, сохранить и приготовить. В XVII–XVIII веках Россия вместе с Европой страдала от последнего этапа Малого ледникового периода. XVII век стал кульминацией похолодания, когда в Швеции средняя температура держалась на уровне 9,3 градуса, хотя веком ранее составляла 10,7 градуса. В 1695 году в порту Архангельска остались зимовать 35 кораблей, некоторые из них вышли из строя. Зимы были длиннее и суровее. В конце апреля 1706 года на Неве «лед был так плотен, что царь не мог его пробить железным ломом, даже острым концом».

В. В. Милов в объемном труде «Великорусский пахарь» показал, что условия земледелия в России отличались крайней суровостью. «Теплое и влажное», идеальное для русских крестьян лето, выпадало нечасто. Пшенице и гречихе не хватало тепла. «Но особой бедой в Нечерноземье были и дождливая затяжная непогода, когда замедлялся рост растений, и нередкие засухи», – пишет ученый. Урожай при этом колебался на уровне сам-два и сам-три, т. е. на каждое посаженное зернышко сельский труженик получал лишь 2–3 зерна.

Важнейшей составляющей русского стола был хлеб. Исследователь А. А. Титов писал в XIX веке: «Русские в XVII столетии ели преимущественно ржаной хлеб. Он был принадлежностью не только убогих людей, но и богачей. Наши предки даже предпочитали его пшеничному и приписывали ему (да и теперь также) больше питательности. Название „хлеб“ значило собственно ржаной. Пшеничная мука употреблялась на просфоры, а в домашнем быту – на калачи, которые вообще для простого народа были лакомством в праздничные дни. От этого и поговорка „калачом не заманишь“ – самым редким кусом не привлечешь к себе того, кто испытал в чужих руках горькую долю, суровую нужду»[1]. В. В. Милов утверждает, что в XVIII веке обычная норма потребления хлеба составляла 24 пуда на взрослого человека. Особенное место занимало питание воина, защитника государства. Петр в 1716 году четко говорит о важности приоритетов в этой области: «А особливо надлежит того смотреть, чтоб как хлеб так и мука гнилая и вонючая не была, дабы из того никакой болезни в войске не произошло». Ю. Веремеев подсчитал, что в среднем каждый солдат получал в день чуть более 800 г хлеба и 400 г мяса, 200 г крупы и около 3 л пива. Картофель и макароны как главные поставщики калорий и углеводов на Руси еще не были известны, поэтому наши предки спасались кашами и супами.

Крестьяне готовили хлеб раз в неделю, потому что свежеиспеченный продукт считался «тяжелым» для желудка, да и печь топить приходилось только один раз в «седмицу», что экономило драгоценное топливо. В. В. Милов подробно описывает процесс приготовления теста: «В зимнее время дополнительно накрывают шубой и ставят квашню возле печи. Все эти операции крестьянка делает с вечера, оставляя накрытую квашню до утра. Утром идет замес собственно теста: сгребают прочь муку, снимают холстину и льют опять-таки горячую воду („чтоб терпела рука“) в середину закваса. Тщательно размешивают, не оставляя комков и комочков». Каждому «хлебу» придавали нужную форму, отделяли один от другого с помощью кусков ткани, после чего отправляли в печь. Через три-четыре часа продукт был готов. Обязательно оставляли часть теста от предыдущей выпечки – т. н. «заквас», который равномерно распределяли во время следующей процедуры. Русские в XVIII веке могли есть темноватый хлеб, даже если он не был ржаным: во время процесса обмолачивания на юге страны зерно часто покрывалось пылью. Ячменный хлеб пекли на севере России, в Архангельской губернии. Во время неурожая в муку приходилось добавлять мякину, лебеду, толченую кору. Для быстрого приема пищи отлично подходили блины, шаньги, оладьи, лепешки, хотя А. С. Пушкин отмечал: «Не скоро ели предки наши». На зиму крестьяне обычно заготавливали много кислой капусты, хрена, редьки, соленых огурцов.

Выручали сезонные грибы. Почиталось за большое счастье, если селение стояло на реке или на море, что позволяло ловить рыбу и пользоваться водными дарами. Повезло жителям Поволжья, Астрахани, Русского Севера, тем, кто обитал возле больших озер вроде Селигера. Спасали крестьян и ягоды с фруктами – черника, клюква, брусника, рябина, отечественные яблоки и груши. Такие продукты можно было заготовить впрок, поэтому ягоды и фрукты терпеливо засушивались и хранились весь сезон. Они попадали во всевозможные взвары и кисели, хотя основой киселя долго оставался овес. Крестьянское, а порой и аристократическое хозяйство старались вести так, чтобы все могло в нем сгодиться. С дерева упали яблоки? Приготовить уксус. Осталось немного черного хлеба? В квасе наше спасение! Портится сливочное масло? Перетопить его! На кухне скопилась ботва, хлебные корки, помои? Заведи поросенка, он все слопает!

Следует учесть большое влияние церковных установлений, когда количество постных дней достигало двух сотен в году. В. В. Милов пишет, что в такие времена крестьян выручала репа, «…популярность которой была огромна: и вкусна, и спеет за два месяца. На Севере – это важнейший продукт, ибо большая часть пищи состояла „в рыбе, репе и грибах“… Часто и много ели редьку, нарезанную кружками с конопляным маслом и луком». Стол крестьянина отличало большое количество похлебок и каш. «Обыкновенный приварок к штям была кочанная и крошеная свежая и кислая капуста. К штям подавалась гречневая каша», – утверждает Костомаров. Из других продуктов были распространены молоко, сметана, бобовые культуры.

Праздник – это когда в щах встречаются и овощи, и мясо. «Возьми капусты, говядины, ветчины, горсть овсяной крупы, луку. Налей все то водою и вари до тех пор, чтобы нарочито упрело. Потом разболтавши в особливой чашке немного муки с коровьим маслом на той же штенной жиже, опусти во шти и после подбели сметаною»[2]. Мясо бывало на столе крестьянина осенью, когда заканчивались полевые работы. Говядину на Руси называли яловичиной, а мясных коров – яловицами. «Яловиц покупали осенью и убивали; мясо солили впрок, а потроха, к которым причисляли губы, уши, сердце, ноги, печень, язык, служили для обыденной пищи, подавались под студнем, под взварами, с кашей, на жареное. Вообще свежей говядины русские ели мало, а употребляли более соленую. Многие содержали в дворах своих свиней и откармливали их в течение года, а перед праздником Рождества кололи», – находим у Н. И. Костомарова. Ученый XIX века говорит, что наши предки любили свинину даже больше, чем его современники. В допетровской Руси, кстати, существовало блюдо с названием «похмелье»: для его приготовления брали мелко изрезанную баранину, мешали с искрошенными огурцами, рассолом, уксусом и перцем.

Русская низовая кухня XVIII века – кисловато-терпкая, на любителя, может быть, непривычная для современного горожанина. Мы давно уже забыли, что такое белый квас и кислые щи, бьющие в нос. «Квас пили все, от царя до последнего крестьянина. Повсеместно в посадах можно было встретить и квасоварные заведения, и квасников, продающих квас в лавках и квасных кабаках. В монастырях квас был обычным питьем братии в будни. Квасы были разного сорта: кроме простого, так называемого житного, приготовляемого из ячменного или ржаного солода, были квасы медвяные и ягодные», – продолжает аппетитное описание Н. И. Костомаров.

Несколько раз в год даже самые бедные крестьяне старались разнообразить число блюд. Например, среди десертов того времени упоминается редька в патоке! Знавали в Московии и арбузы с дынями, которые, правда, были сезонным товаром. На праздничный стол шли пироги, кулебяки. «Все вообще русские пироги в старину имели продолговатую форму и различную величину; большие назывались пирогами, малые – пирожками. В скоромные дни они начинялись бараньим, говяжьим и заячьим мясом, несколькими мясами разом, например, бараниной и говяжьим салом, также мясом и рыбою вместе, с прибавкою каши или лапши. На масленице пекли пряженые пироги с творогом и с яйцами на молоке, на коровьем масле, с рыбой вместе искрошенными яйцами или с тельным, как называлось рыбное блюдо, приготовляемое в виде котлет», – писал Н. И. Костомаров, утверждавший, что русская кухня была национальной, потому что вела свое происхождение от «обычая», а не от «искусства».

Хотя Россия находилась далеко от морских и сухопутных путей по доставке пряностей, свои «подарки» для иностранцев припасли и москвичи. «От большого употребления чесноку русские, по замечанию иностранцев, носили с собою неприятный запах. Иностранцы сознавались, что не могли есть вонючей русской ухи, в которой иногда, кроме рыбы и воды, был только чеснок. Эти два зелья – лук и чеснок – делались как бы предметом первой необходимости: таким образом, они давались в числе кормов, которые обязаны были жители давать писцам, посылаемым для составления писцовых книг», – добавляет Костомаров. Впрочем, на столе можно было встретить и шафран, и перец, но лук с чесноком всегда вырастет и в собственном огороде.

Из алкогольных напитков крестьяне предпочитали делать пиво, водку обычно покупали на стороне. Милов утверждает, что, несмотря на видимое однообразие, крестьянину хватало его суровой и простой пищи, нацеленной на выживание, поддержание и умножение сил в отнюдь не самых гостеприимных условиях. «Природа для народов Западной Европы была матерью, для народов Восточной Европы – мачехой» – весьма расхожая и известная фраза историка С. М. Соловьева. Но к чему Нечерноземье, если есть благодатный и щедрый юг? После реформ первого императора страна только начинала осознавать, сколь богаты почвы Поволжья, Слобожанщины, Дона. Они были способны избавить империю от недорода, дать армии и подданным хлеб. Дремали и ждали хозяина десятки тысяч десятин первосортной, великолепной земли. Но земледельческое преображение южного края начнется только при преемниках Петра. Даже в первой половине XIX века на Дону и Кубани засевалось не такое уж и большое количество земли. Сибирь кормилась хлебом европейской части России вплоть до 1680-х годов. Кроме того, важным было развитие техники ведения сельского хозяйства, чтобы оно не являлось по сути своей дедовским, экстенсивным.

Поле могло находиться в нескольких верстах от дома, а огород всегда был под боком. Огородничество служило подспорьем не только для деревенского жителя, но и для горожанина. Интересно, что в XVII–XVIII веках многие селения вообще отказались от производства зерна в пользу огородничества: рядом находилась огромная Москва, которая бы «съела» большое количество товара. «Ввиду сильного развития московской промышленности и ремесла, высокой плотности городской застройки московские огородники не могли удовлетворить рыночный спрос. Поэтому в орбиту торгового огородничества были втянуты ближайшие к Москве сельские районы. Селения по рекам Москве, Клязьме и Оке изобиловали овощами», – пишет В. В. Милов. В Москву везли редьку, свеклу, морковь, лук и чеснок, огурцы. Особняком стояли сады. Яблоками славился район Коломны, Мурома, Нижнего Новгорода. А на очереди стояли вишня (во Владимире существовали сорта «кулачиха» и «кислиха»), слива, крыжовник, смородина… Очевидные успехи российского садоводства станут очевидны к концу XVIII века, когда российское дворянство, обустроившись в уютных усадьбах, примется за агрономические эксперименты. Тогда короли российской глубинки будут хвастать и клубникой в феврале, и лимонами круглый год, и яблоком с мужицкий кулак.

Хотя Петр еще под Таганрогом, который недолго виделся ему южной столицей России, приказал развести плантации клубники, посадить апельсиновые и лимонные деревья, но город, ставший еще одним фантомом Петербурга, после неудач во внешней политике пришлось отдать в турецкие руки. Ко второй половине XVIII века европейские заимствования Петра обернутся ананасами, плотно обосновавшимися в московских оранжереях. Но стоит помнить о пропасти между простым крестьянином и богатым вельможей, который настолько любил садоводство, что даже приказывал писать свои парадные портреты с цветочными луковицами в руках.

Москва времен первых Романовых любила хорошо поесть. Иван Забелин, описывая устройство Кремля, рассказывает о Хлебенном, Кормовом и Сытном дворце. Хлеб пекли не только простой, но и «изразчатый» (от саек до куличей и караваев). В специальных палатах («сушилах») не давали пропасть чечевице, гороху, зерну и разным крупам. Отдельные помещения полагались для изготовления кислых щей, хранения рыбы, ветчины, масла, яиц, сметаны. Русские государи любили засахаренные и сушеные фрукты. В Сытном дворце отвечали за хмельные напитки – мед и дорогие привозные «фряжские» вина. Загородные резиденции, Коломенское и Измайлово, изобиловали садами. В Измайлове в XVII веке умудрялись выращивать грецкий орех, кизил, шелковицу, финиковые пальмы, виноград. Обширное хозяйство существовало при крупных монастырях – до сих пор впечатляет зрителя первая «пятиэтажка» Москвы, пятиэтажное «сушило» Симонова монастыря.

Любой заморский продукт сначала попадал на кухню вельмож и лишь затем становился доступным для простого народа. Например, в императорской России приобрели популярность лимоны, желтоватые ломтики стали непременным атрибутом московского чаепития. В трактирах обязательно интересовались после заказа: «С лимончиком или со сливочками прикажете?» Фрукты обычно приобретали в лавках либо покупали у торговцев на улице. Бойкие ярославцы поштучно торговали лимонами, апельсинами, бананами. Москвич приходил домой и обнаруживал, что чуть ли не половина закупленного отдает гнильцой.

Трудности с поставками лимонов начались после старта боевых действий на фронтах Первой мировой войны. Так, газеты писали, что в Петроград их вообще не привозили с июля по октябрь 1914 года. Лишь в середине осени из Архангельска привезли партию свежих лимонов, но цены все равно вскочили до небес – в Петрограде за один лимон требовали 25 копеек. В Москве в ноябре стоимость лимонов приближалась к петербургским, но потом упала до 10 копеек. До войны один лимон стоил 6 копеек. Апельсинов в продаже осенью практически не было. В декабре 1914 года в российские столицы доставили четыре вагона мандаринов, апельсинов и лимонов из Абхазии. Владелец сада хотел познакомить русских покупателей с кавказскими цитрусовыми и заодно разведать обстановку на рынке. Мандарины в Москву и Петербург отправляли с Нового Афона. В газетах писали, что по сочности российские фрукты нисколько не уступают итальянским, хотя по цвету несколько бледноваты. Шли разговоры о том, чтобы наладить поставки апельсинов и лимонов из Персии и Японии.

Часто фрукты мелькали в заметках юмористического содержания. В 1913 году один житель Кишинева заявил, что сможет выпить 100 стаканов чаю с сахаром и лимоном, после чего заключил пари со своими приятелями. Участник спора честно выполнил все условия: положил на дно стакана большой круглый лимон, после чего стал подливать кипятку. Он выпил условленное количество чая, но выигрыш так и не получил. Лимоны, в XVIII веке бывшие диковинкой, в XX веке стали непременным атрибутом стола простых горожан.

При Петре немного видоизменяется кухня и стандарты приема пищи, однако резкой ломки так и не произошло даже в дворянской среде, а чего уж там говорить о крестьянах, купечестве и духовенстве! «Национальное меню сохранялось на протяжении всего XVIII в., особенно в провинции, где у помещиков всегда под рукой были домашние запасы, более дешевые, чем покупные европейские лакомства», – отмечает Ю. М. Лотман. Хотя если раньше ели долго и основательно, то при первом императоре, как пишет исследователь И. В. Сохань, стали практиковаться «перекусы», идеально соответствующие формату светской беседы.

Прошлое, в том числе и кулинарное, с переменой десятков блюд, некоторыми стало восприниматься негативно. Похожие процессы будут иметь место в 1920-е годы, когда выпестованную столетиями повседневную кухню станут упрощать и делать «пролетарской». Но сам Петр высоких вкусов не разделял – он предпочитал питаться традиционно, по-армейски, ценил горячую пищу, для чего между столовой и кухней сделали специальное окошко. Петр предпочитал обедать в гостях, чтобы заодно обсудить государственные дела, побалагурить и не терять времени зря. Среди любимых блюд первого императора называют щи, кашу, поросенка в сметане, жаркое и соленые огурцы.

Г. Р. Державин, в конце XVIII века описывая стол героя в стихотворении «Приглашение к обеду», упоминает стерлядь, борщ с каймаком, пунш, вино, фрукты. Но сам поэт подчеркивает скромность стола и малочисленность гостей:

Приди от дел попрохладиться,

Поесть, попить, повеселиться

Без вредных здравию приправ.

Не чин, не случай и не знатность –

На русский мой простой обед

Я звал одну благоприятность;

А тот, кто делает мне вред,

Пирушки сей не будет зритель.

Порой неуемная страсть к зеленому змию приводит к тому, что Петр лично печется о развитии российского виноградарства. Астраханскому губернатору было дано поручение «…помимо персидских сортов винограда, приступить к разведению венгерских и рейнских форм и послать туда виноградных мастеров». Царь поспособствовал и внедрению новых сортов винограда на Дону. По одной из легенд, Петр воскликнул: «Да здесь, как на Рейне, можно виноград растить». С тех пор станицы Нижнего и Среднего Дона славятся своими винами, а у Пушкина в «Евгении Онегине» гостям «цимлянское несут уже».

Дочь Петра Елизавета, по замечанию Ю. М. Лотмана, питалась «пышно, но бестолково», зато соблюдала церковные посты, чем отнюдь не отличался ее отец. «Только одному своему фавориту Разумовскому позволяла во дворце есть рыбное кушанье, а остальных так преследовала за недержание поста, что другой ее приближенный, граф Бестужев, был принужден обратиться к константинопольскому патриарху за разрешением не есть грибного супа», – писал М. Пыляев.

Но к концу XVIII века парадный обед станет настоящим зрелищем сродни театральному, на который хочется заглянуть не столько ради еды, сколько ради самого действа. Именно граница XVIII–XIX вв. подарила России множество чудаков и оригиналов с гастрономическими наклонностями. Бытописатель Михаил Пыляев раскрывает рецепт грандиозного сложносочиненного блюда, получившего популярность у русских вельмож: «Возьми лучшую мясистую оливку, вынь из нее косточку, и на место ее положи туда кусочек анчоуса. Затем начини оливками жаворонка, которого, при надлежащем приготовлении, заключи в жирную перепелку. Перепелку должно заключить в куропатку, куропатку в фазана, фазана в каплуна и, наконец, каплуна в поросенка. Поросенок, сжаренный до румянки на вертела, дает блюдо, которое через смешение всех припасов по вкусу и запаху не имеете себе подобного. Величайшая драгоценность в этом блюде – оливка, которая, находясь в середине, напитывалась тончайшими соками окружавших ее снадобий». Однако не стоит путать пир, к которому готовились долго и основательно, с ежедневным питанием. Тот же Потемкин, по мнению Пыляева, «иногда отправлялся в далекое путешествие, скакал в простой кибитке день и ночь сломя голову и питался самой грубой пищей, черным хлебом, луком, солеными огурцами».

Любая дореволюционная поваренная книга обязательно будет заманивать читателя вторым заголовком. Не просто «Французский домашний стол», а еще и «Искусство есть вкусно, экономно и разнообразно». «Если не совсем еще прошло, то во всяком случае постепенно проходит то время, когда занятия домашним хозяйством и кухнею считалось чем-то унизительным для достоинства образованной женщины порядочного круга… Занятие хозяйством не унижает, но возвышает хозяйку дома… Хозяйство и кухня стали не только предметом домашнего изучения, но организовались публичные курсы поваренного искусства, школы, лекции», – пишут нам из далекого 1892 года.

Русская дореволюционная основательность иногда может раздражать, отдавая мелочностью, но в этих подробных строчках выкристаллизовался жизненный опыт десятков поколений: «Когда ощипывают с птиц перья, то откладывать их в одно место; в длинные зимние вечера приказать их перебрать; они годятся на подушки для служителей и для бедных; перья и пух от гусей и уток собирать отдельно». Даже кровь от убоя скота не отправляли в утиль, а поливали ею почву рядом с фруктовыми деревьями.

От времен Петра Великого нас отделяют три столетия. Ломка кухни за эти годы происходила несколько раз. Главная – в советское время, когда упрощалась рецептура, а многое индивидуальное уходило под напором фабричного и конвейерного. Мы уже не сидим за столом часами, как наши предки, и не соблюдаем церемониальных правил, кроме минимума, оговоренного этикетом. Рис с овощами, макароны и гречка, безусловно, отлично сочетаются с тремя простецкими видами мяса, но тем самым отгораживают нас от гастрономической карты утерянного прошлого. Мы сводим гигантское белесое разнообразие звездного неба к одной-единственной Большой Медведице. Старая русская кухня в наше время, к сожалению, является увлечением небольшого круга энтузиастов, поэтому впору говорить о «кулинарной археологии». Но на севере страны до сих пор пекут шаньги, а в некоторых московских ресторанах глинтвейн стал вытесняться сбитнем. Мода приходит и уходит, а русская кухня остается. Она наряду с гурьевской кашей и пожарскими котлетами вобрала в себя салат «Оливье», торты «Наполеон» и «Прага».

IV

Как лечились

Окружающий мир для русского человека начала XVIII века казался полным опасностей. Землю часто посещали неурожаи, а на города обрушивались болезни. Медицинское знание неспешно, но весьма настойчиво пробивало себе дорогу в новом мире, отряхивающемся от средневековья. «У русских во всей… стране всего… три доктора; лечат они ото всех болезней, и прибегают к ним все, как больные, так и здоровые: первый доктор – это… баня… второй – водка, которую пьют, как воду или пиво, почти все, кому позволяют средства, и третий – чеснок, который русские употребляют не только как приправу ко всем кушаньям, но и едят сырым среди дня», – писал Юст Юль в 1709 году.

На Руси были довольно широко распространены лечебники и травники. С 1672 года получила хождение книга «Прохладный вертоград», переведенная с немецкого языка и повествующая «о различных врачевских вещах ко здравию человеческому пристоящих». В сборнике есть разделы «о знаменах морового поветрия» (т. е. о симптомах чумы), «о зачатии человеческом», «о насморку», «очная болесть всякая», «чтобы чисто и гладко лице было». Встречаются указания, вызывающие улыбку: «брови и власы сделать черными», «чтоб пьяну не быть», «добрый сон навести». При Петре переписывались даже ветеринарные справочники! Так, «аптека обозовая или служивая» 1708 года предназначалась для «людей и их коней, которые, егда лекаря нет, могут сами себе помочи дать во всех своих и конских немощех». При головной боли лечебник советует взять уксус, смешать его с яичными белками и камфарой, вымочить в получившейся смеси полотенце и обвязать вокруг головы. Сильный кашель лечили отваром из репы, которую протирали через сито и подслащали сахаром. Другой справочник носил название «Книга глаголемая лечебник старых мудрых Еллинских дохтуров».

Большинство рукописей, конечно, были переводными и довольно бессистемными. Раздел «о вылазении зубном» соседствовал с разделом «которая жена мужа не любит». На страницах лечебников петровской поры часто встречаются откровенные суеверия. Необычен один из способов проверки женского целомудрия. «Испытати девицу: положи зерно житное в воду, не намокнет – нечиста, намокнет – чиста». Подобные книжки исследователи называли «товаром для площади». Магазины и сейчас завалены многочисленными пособиями по народной медицине с отчетливым налетом желтизны.

Л. Ф. Змеев, изучавший древнерусскую медицину в XIX веке, говорил, что не всякие термины из ранних лечебников были понятны народу. Он делится случаем из собственной практики. «На вопрос: „болит ли живот“ отвечают – нет. А надавите над пупком, кричат от боли. Это-то и подало повод нашему учителю… постоянно твердить нам: „Не спрашивайте, что болит, а укажи, где болит…“ Где живот – женщина никогда не укажет, взрослый мужчина редко обходясь большею частью словом брюхо»[3]. И если подобные случаи происходили в девятнадцатом столетии, то о петровских временах и говорить нечего.

Органом, который способствовал распространению специальных медицинских знаний, был возникший в 1620-е годы Аптекарский приказ. Характерно, что им руководили преимущественно знатные люди и ближние бояре. Дело в том, что Аптекарский приказ должен был беречь царя от «лихого зелья» и колдовства. Когда государю подносили лекарство, первым делом его пробовал сам врач и руководитель приказа. «А лекарство де накушивали прежде доктор, потом я, холоп твой», – писал Артамон Матвеев в 1676 году Федору Алексеевичу[4].

В 1654 году появляется специальная лекарская школа, набранная из «стрелецких детей». В документах XVII столетия упоминаются цирюльники, алхимисты, аптекари, травники, зелейники, кровопуски, мастера очных дел, доктора и лекари. Разница между двумя последними специальностями описывалась просто: «…дохтур совет дает и приказывает, а сам тому неискусен. А лекарь прикладывает и лекарством лечит, и сам ненаучен». Цирюльники вправляли кости, занимались хирургическими операциями. Среди медицинских инструментов в конце XVII века встречаются «ножницы двойные, что раны разрезывают» и «пилы, что зубы трут». Результаты врачебного осмотра в допетровской Руси назывались «дохтурскими сказками». И. Ф. Кильбургер свидетельствовал, что в 1674 году в Москве имелись хирург и пять лекарей. На верность Петру в составе Аптекарского приказа присягали 6 докторов, 5 иноземных и 14 русских лекарей, 27 учеников лекарей, один костоправ. К началу XVIII века в Москве было восемь аптек, хотя Кильбургер четвертью века ранее упоминает лишь две. Отношение к медицине в народной среде оставалось настороженным – так, в 1682 году восставшие стрельцы казнили доктора Гадена. Они уверяли, что медик «уморил царя Федора Алексеевича, он чернокнижник… в его доме нашли сушеных змей, и за это надобно его казнить смертию»[5].

Знакомство с европейскими новинками способствовало появлению в России профессиональных медиков. В 1692 году в Падую послали стряпчего Петра Посникова, и он вернулся из-за моря с дипломом доктора медицины и философии. В 1707 году была основана школа при Московском госпитале, располагавшемся «за Яузою рекою, против Немецкой слободы, в пристойном месте». Историки писали: «Это был первообраз русского, не существовавшего еще университета, правда, с одним медицинским факультетом». За два-три года здесь давали звание подлекаря, а еще через два-три года устраивали «генеральный» экзамен, когда ученик мог получить диплом лекаря. Твердого срока пребывания в учебном заведении не существовало, обычно студенты находились в его стенах 5–10 лет. Школой заведовал Николай Бидлоо, голландский доктор, получивший образование в Лейденском университете. Большую часть учебного материала воспитанники получали на практике, в анатомическом театре. В госпиталь за Яузой стали доставлять найденные трупы «подлых людей». Атласов и учебников не хватало, поэтому практиковалась диктовка лекций под запись. Для постижения премудростей медицинской науки требовалось знание латыни, поэтому Бидлоо ходатайствовал о зачислении в новую школу вскормленников Славяно-греко-латинской академии. Кое-кого учеба тяготила. Судьба первых 50 учеников типична для всех учебных заведений XVIII века: «…осталось 33, 6 умерло, 8 сбежали, 2 по указу взяты в школу, 1 за невоздержание отдан в солдаты». Бидлоо был заинтересован в увеличении количества учеников, ведь за каждого успешно сдавшего экзамены российского врача ему платили по 50–100 рублей. Первые выпускники госпитальной школы отправились на Балтийский флот. Молодых врачей иностранцы признавали неохотно, и государь требовал, чтобы никто из зарубежных медиков новичкам «никакой обиды в чести или в повышении чина… являть не дерзал».

Петр Великий испытывал к медицине живейший интерес. Во время первого путешествия по Европе он заглядывал в анатомический театр Фредерика Рюйша, где учился препарировать тела. Петр, как и всегда, с головой ушел в новую для себя сферу. Н. Богоявленский пишет: «Уже в январе 1699 г. он организует в Москве настоящий курс лекций для бояр по анатомии с демонстрациями на трупах». О медицинских увлечениях Петра писал еще Голиков: «Со временем приобрел он в том столько навыку, что весьма искусно умел анатомировать тело, пускать кровь, вырывал зубы и делал то с великою охотою».

В 1710 году в России появляется звание зубного врача. В XVIII веке активно практиковались пломбы из свинца и золота. Начинали заботиться о гигиене полости рта – Петр лично смотрел на смывы ротовой полости в микроскоп Левенгука, увиденное императору, видимо, не очень понравилось, поэтому он старался, чтобы подданные чистили зубы толченым мелом. В коллекции Кунсткамеры хранится «Реестр зубам, дерганным императором Петром I у разных людей». Император лично вырвал порядка 60–70 зубов. Есть свидетельства, что временами царь «покушался» и на здоровые зубы. Это объясняется тем, что Петр вырывал те зубы, на которые указывал сам больной, не утруждая себя диагностикой. Среди пациентов великого стоматолога есть как птицы не очень высокого полета (конюхи, портные, стряпчие), так и приближенные – Ф. М. Апраксин и жена Меншикова. В 1722 году, во время похода на Персию, Петр лично регламентировал состояние здоровья солдат. В особом наставлении было подробно описано, какие продукты употреблять в пищу, а какие нет. Император требовал, чтобы солдаты в жаркие дни не ходили без головных уборов.

В управлении медицинской отраслью некоторое время сохранялось двурушничество – в Москве находился Аптекарский приказ, а в Петербурге – Аптекарская канцелярия. Вскоре была создана единая Медицинская канцелярия, и реорганизованной структуре передали для выращивания лекарственных растений Вороний остров на окраине Петербурга. Там же в 1718 году была основана «инструментальная изба», первая в стране мастерская по производству хирургических инструментов.

Растет число госпиталей, они открываются не только в Москве, но и в Петербурге, Кронштадте, Казани, Астрахани, Ревеле. Были разрешены частные аптеки. Церковь создавала «странноприемницы и лазареты» для людей «престарелых и здравия весьма лишенных». Медицинская канцелярия старалась бороться с шарлатанами – по России слонялось немало «бродячих лекарей», которые гарантировали своим клиентам чудодейственное избавление от всех болезней. С 1721 года каждый врач должен был проходить освидетельствование в Медицинской канцелярии.

Доктор Эрскин (Арескин), заведовавший в России медицинской частью, в 1710-е годы принял ряд мер для поиска минеральных источников. На Кавказе нашли воды, оказавшиеся «весьма целительными во многих болезнях». Врач Шобер назвал их Петровскими. Под Петербургом, в имении графа Кушелева-Безбородко, обнаружился источник с высоким содержанием железа, воды которого «полезны слабонервным». Воды в Карелии были открыты благодаря заводскому уряднику Ивану Рябову. Он «первый вылечился этими водами от тяжкой болезни» и в награду «за объявление сего, что первый знак лечения на нем означился», был освобожден от податей. Кончезерские марциальные (железные) воды в Олонецкой губернии использовал сам Петр и его приближенные. Чуть позже опубликовали специальное «дохтурское определение», разъяснявшее правила использования минеральной воды. Всякий, кто прибывал на первый российский курорт, должен был несколько дней отдыхать, параллельно принимая воду и лекарства, «как лекарь рассудит», и сочетать лечение с пешими прогулками. Часа через три после приема воды больному полагался обильный обед с чаркой анисовой водки или двумя рюмками бургундского вина. Отдыхающим советовали не экспериментировать с квасом, кислыми щами и брагой, но для утоления жажды «легкого самого пива пить по малу не запрещается». В первой четверти XVIII века в Олонце поправляли здоровье россияне самого простого звания. О солдате Семене Лихачеве писали, что он «…18 дней оной воды пил и получил себе совершенное здравие»[6]. После смерти Петра марциальные воды постепенно стали забываться.

В XIX веке вся русская богема ездила на курорты, но начало этой традиции, похоже, положил первый император. В 1717 году Петр поправлял здоровье в Спа: «Хотя его величество пользовался в прежние времена водами в других местах, но нигде не нашел таких, которые бы ему принесли столько пользы». В память о своем пребывании в Спа император приказал изготовить мемориальную доску.

Петр сделал российскую медицину весьма прогрессивной: создавались учебные заведения, выписывались врачи из-за границы, появились первые дипломированные медики российского происхождения. Но реформы, инициируемые сверху, доходили до населения с большим опозданием. Даже в середине XVIII века в империи были заняты только 26 мест городских лекарей из 56. Жители некоторых городов ходатайствовали об упразднении должности, потому что не видели в ней надобности. Основными средствами лечения оставались жарко натопленные бани, заговоры, травы и настои. Недоверие к официальной медицине сопровождалось суевериями и относительно благоприятными условиями для распространения эпидемий и инфекционных болезней.

Санитарное состояние русского города в первой половине XVIII века оставалось далеким от идеала. «…Какая грязь в домах, площади которых огромны, а дворы грязные болота», – сокрушалась Екатерина Великая уже на исходе восемнадцатого века, осматривая Москву. Впрочем, во время правления Петра Великого было выпущено несколько указов, посвященных борьбе с мусором. В 1709 году жителей Москвы предупреждали, «…чтоб они с дворов своих навозу и мертвечины и всякаго помету в улицах и в переулках не метали, и во всех улицах и в переулках навоз и мертвечину и всякой помет отчистили б, и возили б за Земляной город, от слобод в дальныя места, и засыпали землею». В марте 1712 года власти стали требовать, чтобы от каждых 10 московских дворов избирался специальный человек «для надзора за чистотою на больших улицах и по проезжим переулкам». Мусор полагалось вывозить «за Земляной город в поля вдаль».

Грозные слова о чистоте приходилось периодически повторять. В 1722 году выходит «Инструкция Московской полицмейстерской канцелярии». Жителям Первопрестольной указывали «на реках на Неглинной и Яузе никакого помету и сору бросать не велеть и того смотреть накрепко, и чтоб на улицах никакого помету и мертвечины не было». Горожанам полагалось убирать мусор и чинить булыжные мостовые «утром рано, покамест люди по улицам не будут ходить, или ввечеру». Нарушителей собирались штрафовать и бить батогами. Внимание было приковано и к уличным торговцам: «Носили бы белый мундир и наблюдали бы во всем чистоту».

Эпидемии в довольно скученном и тесном городе распространялись очень быстро. Упоминавшаяся выше инструкция призывает жителей «объявить, ежели у кого в домах от чего Боже сохрани, моровая язва и прочая прилипчивая болезнь явится». Для осмотра больных посылались врачи, «дабы те болезни не размножились». Волна «морового поветрия» обычно начиналась на Балканах или в Восточной Европе, а потом попадала в центральную Россию. Не последнюю роль играло участие России в военных конфликтах – так, после Полтавской битвы чума вспыхнула в Польше, затем переместилась в Скандинавию, и Петр в лице болезни нашел врага «опаснейшего, нежели шведские армии»[7]. Часть русских войск затем отправилась в Прибалтику, где болезнь выкашивала население Риги и Ревеля. Сообщения о чуме часто попадали на страницы газеты «Ведомости». В 1705 году россиянам сообщали, что «в Ярославле сто пятьдесят человек в одной ночи умерли». В 1710–1711 гг. чума фиксируется в Киеве, Чернигове, Пскове. Власти реагировали довольно оперативно: армейские части располагали на достаточном расстоянии друг от друга, а в городах (в том числе Москве, Коломне, Калуге, Туле и Твери) учредили заставы. Всякий путник должен был показывать документы и подорожную, а если путешественник следовал из города, где свирепствовал мор, то его не пропускали вообще. «А кто тайно проедут, и таких имать и вешать». Письма из «чумных» мест полагалось несколько часов держать «на ветре», а затем окуривать можжевеловым дымом. Болезнь затем возвращалась в южные губернии в 1718–1719 годах. С началом эпидемии полагалось учреждать круглосуточные заставы на въезде в города, а дома, куда проникла болезнь и где не осталось никого живого, сжигать вместе с вещами («со всем, что в оных есть, и с лошадьми и с скотом, и со всякой рухлядью»). Самая страшная волна чумы придет в Москву в 1770-е годы. Чувство страшной растерянности от ожидания болезни передал Пушкин:

Царица грозная, Чума

Теперь идет на нас сама

И льстится жатвою богатой;

И к нам в окошко день и ночь

Стучит могильною лопатой…

Оспа тоже не щадила людей. От нее в 1719 году умер Петр Петрович, сын первого императора от Екатерины I. Ему едва стукнуло три года. Оспа в 1730 году забрала жизнь Петра II, последнего мужского представителя династии Романовых по прямой линии. Прививки получили распространение только с конца 1760-х годов, при Екатерине Великой. Оспа чрезвычайно уродовала спасшегося человека. Оноре де Бальзак в «Герцогине де Ланже» приводит слова одной из героинь: «…Оспа для нас, женщин, та же битва при Ватерлоо. Только тут мы узнаем, кто нас истинно любит». От болезни пытались спастись с помощью довольно странных обрядов. Детей наряжали в праздничную одежду, отправляли их к больному, заставляли кланяться и приговаривать, обращаясь к невидимой женщине: «Оспица-матушка, прости нас, грешных!» Затем больного полагалось три раза целовать[8]. Интересный способ избавления от эпидемий приводит Лажечников в романе «Ледяной дом», посвященном, правда, уже 1740-м годам: «Девки запахивают нить кругом слободы; где сойдется эта нитка, там зарывают черного петуха и черную кошку живых. Впереди идут две беременные бабы, одна, дескать, тяжела мальчиком, а другая – девочкою. Немочь будто не смеет пройти через нить». Малярию (ее называли «трясухой», «лихоманкой») в XVIII веке лечили хиной, но снадобье было дорогим, и пользоваться таким лекарством могли только представители высших слоев. Простой народ практиковал обряды и заговоры. На севере подходили к осине со словами: «Осина, осина, возьми мою трясину».

Из опасных болезней в петровской Руси было распространено бешенство. С. Н. Шубинский пишет о ранней истории Петербурга, что «окрестные села изобиловали волками, дерзость которых доходила до того, что, например, в 1714 году они заели двух солдат, стоявших на часах у Литейного дворца, а немного спустя, на Васильевском острове, у самых ворот дома князя Меншикова, загрызли одну из его прислуг». В бумагах времен Анны Иоанновны находим, что «множество непотребных собак в городе бегают и бесятся».

V

Как выглядели и во что одевались

Бритье бород и перемена платья

Петр, берясь за переустройство кафтана и рубку бород, старался нивелировать разницу между иноземцами, в те дни все активнее прибывающими в Царство Русское, и автохтонами. Романову мыслилось, что надобно сделать, чтобы пришельца нельзя было отличить от местного, чтобы заезжий иностранец не был предметом шуток, на него перестали удивленно указывать пальцем, хихикая в бороду.

Но царская инициатива, спускаясь на ступень вниз, в народном мнении преломлялась через канон и традицию. Немало пришлось пролить пота государевым людям, исполняя поручения монарха по перемене внешнего вида россиянина. Бородач в длиннополом кафтане видел в своей внешности «мерило праведное», маркеры благочестия, отнять которые у него может не кто иной, как Антихрист. Вся эта сохраненная в неизменном состоянии комплектация одежды и привычек была для православных признаком превосходства над «лютерами и прочими еретиками». Петр понимал, с каким трепетом московит относился к ощущению собственной праведности, чувству превосходства над отступниками-латинянами и грешниками-лютеранами. С тем большей энергией он буквально впихивал сопротивляющегося в новый костюм, а тех, кто по «замерзелому своему стыду» или «упорству» в этот облик вписываться решительно отказывался, опоясывал налогами и направлял привычки старого мира на службу новому регулярному порядку.

Насильственное брадобритие

Сознание жителей христолюбивой, богобоязненной Московии было полностью традиционным. Обряд определял мировоззрение, из православного мироощущения вырастала культура, в свою очередь строго регламентировавшая быт. Неотъемлемым традиционным атрибутом взрослых мужчин была, разумеется, борода. Отказ от ее ношения был равносилен клятвопреступлению, ереси. На Стоглавом Соборе 1550 года всех бреющих свой символ чести решили подвергать анафеме. Немудрено, что в повседневной практике вопрос брадоношения был одним из животрепещущих. У обыкновения отпускать длинную растительность на лице можно отыскать два истока: с одной стороны, еще дохристианская Русь помнила мужественных ратников с завидными бородами, заплетенными в косы, украшенными разнолико, лентами и металлическими вставками, о чем мы читаем у Ибн-Хаукаля (X век) и Идризи (XI век). Причем растительность играла не демонстрационную роль, а сакральную: так, известно об обычае «завивания Б. (бороды. – Прим. авт.) из последних колосьев на поле мифическому богу Волосу, а затем и Илье, св. Николаю и даже И. Христу». Другой же исток обнаруживается в традиции восточной Церкви, заповедовавшей держать бритвенный инструмент как можно дальше от мужского лица, ведь приложившего могли запросто уличить в содомии. Таким образом, пышная борода воспринималась не иначе, как доказательство верности отцовской традиции, а не привязанность скоротечной моде.

Борьба с лицевой растительностью, в частности, фискальные меры как запретительный инструмент к тому моменту уже не раз встречались в мировой практике. К запретам и ограничениям прибегали английский король Генрих VIII в 1535 году, а затем его дочь Елизавета I. Во Франции также имелся прецедент споров из-за густых бород: кардинал Карло Борромео в 1576 году попытался полностью запретить духовенству отращивать длинную растительность на лице, издав пасторское послание соответствующего содержания. В русских землях о брадобритии впервые заговорили в правление великого князя Василия Ивановича: тот, чтобы казаться своей молодой жене Елене Глинской свежее, не щадил свой пышный атрибут чести. Православный люд смотрел на это не без удивления, и, что понятно, не без неприятия. Взявший в руки бритвенный инструмент Борис Годунов удостоился той же участи в народной молве. Хорошим маркером общественного мнения того времени служит то, что оправдывающиеся за убийство Лжедмитрия москвичи объясняли свой поступок удивительным фактом: самозванец со своим окружением брился.

В 1705 г. был обнародован указ «О бритье бород и усов всякого чина людям, кромя попов и дьяконов, о взятии пошлин с тех, которые его исполнять не захотят, и о выдаче заплатившим пошлину знаков». Обычай, пустивший на Руси глубокие корни, приготовил для осмелившихся выкорчевать его многочисленные трудности. Именно поэтому государь принялся за дело безжалостно, буквально схватив старую Московию за плечи, и двумя ловкими движениями подручных солдат отсек от нее сверху бороду, а снизу – длинную полу кафтана. Стране оставалось только издавать неразборчивые звуки, то ли похожие на бессмысленное бормотание, то ли на ропот. У государя не было ни малейшего желания уступить в этой борьбе. Сопротивление со стороны набожного люда было колоссальным. Рушился огромный конструкт многовекового сознания, где слипшиеся кирпичики отдельных традиций настолько комфортно и привычно себя чувствовали рядом, что вынимать даже один приходилось с заметным усилием.

Сказанное выше не является преувеличением, даже наоборот. Самодержец не гнушался ножничного инструмента в руках, с увлечением осваивая ремесло брадобрея и портного: резал бороды, усекал кафтаны. Иногда ему содействовали шуты, что добавляло всему действу атмосферу абсурда и обреченности для «жертв» царской политики. Государево око не упускало ни единого старомодного лица и русского платья: бояр вылавливали из саней, применяли силу. За всем этим с интересом и хохотом смотрели почти что главные инспираторы процесса – иностранцы: немцы, французы, шведы. Все эти сцены с демонстративными расправами над одеждой, заливающимися смехом иностранцами, шутами, острыми лезвиями выглядели порой не смешно, а скорее гротескно.

Последний патриарх Адриан на этом фоне дополнял «прещения» Стоглава по поводу бород и вообще всего западного, латинского, рассылая филиппики – обличения, подобно македонянину Демосфену, хулившему Филиппа II в IV веке до нашей эры. Создавалось впечатление, что церковь готовится принять бой с демоническими силами. В окружном послании архиепископ великого града Москвы и патриарх всех северных стран призывает верующих не отступать от отеческих принципов. Он пишет, что «Бог всеблагий в Троице, поемый Отец и Сын и Святый Дух, мудростию своею несказанно сотвори мир и созда человека по образу своему и по подобию». Божественная же воля украсила человека «внешнею всякою добротою, еще же и внутреннею, разумом глаголю и словом, паче животных». «Мужа и жену сотвори тыя, положив разньство видное между ими яко знамение некое: мужу убо благолепие, яко начальнику, браду израсти: жене же, яко несовершенней, но подначальна, онаго благолепия не даде, яко да будет подчинна: зрящи мужа своего красоты и совершенства, да будет смиренна всегда и покорна».

В данном случае борода выходит не наносной блажью, а одним из маркеров, которым пользовался Творец, обустраивая мир. Адриан называет безбородых «человецы младоумнии, или, паче свойственне рещи, безумнии, изменивше образ мужа богосозданный, бывающе псообразни, усы постригающе, брады же отрезающее». Но будем честны: такая риторика могла стоить пастырю патриаршего клобука. Тот, осознавая это, подобную риторику свернул. Но всколыхнуть народ зерном сомнения он успел. Человек, пожелавший обличить «царственного еретика», отыскался быстро. Перед Рождеством 1704 года к Красному крыльцу подошел красильщик Андрей Иванов, закричав караул и разразившись такой речью: «Государево дело за мною, такое: пришел я извещать государю, что он разрушает веру христианскую: велит бороды брить, платье носить немецкое и табак велит тянуть». Причем высказывать все это он осмелился самому Ивану Федоровичу Ромодановскому, главе Преображенского приказа. «О брадобритии писано в Уложении соборном. А про платье написано: кто станет иноземное платье носить, тот будет проклят, а где про то написано, того не знаю, потому что грамоте не умею. А кто табак пьет, и тем людям в старые годы носы резывали. А на Москве у него Андрея знакомцев никого нет и с сказанными словами к государю его никто не подсылывал – пришел он о том извещать собою, потому что и у них посадские люди многие бороды бреют, и немецкое платье носят, и табак тянут – и потому для обличения он, Андрей, и пришел, чтоб государь велел то все переменить. Кроме того, за ним Андреем иного государева дела нет». В словах бесстрашного красильщика читается вековая русская вера в благочестивого и справедливого монарха, отсюда он так откровенен и честен. Финал этой истории неизвестен.

Говорить о масштабах сопротивления европеизации облика русского человека сложно. Есть все основания полагать, что в одной лишь патриархальной Москве число ревнителей старины было исключительно серьезным. Это видно из количества дел, которые вел тогдашний орган политического сыска и подавления крамолы – Преображенский приказ.

Интересный пример можно отыскать в практике борьбы с бородой в Соликамске. Весной 1705 года воевода этого сибирского города, как, впрочем, и подобные ему государевы люди в Сибири, получил царский указ, уже второй, после вышедшего в 1699 году. Царская воля была непреклонна: бороды – брить, старомодные кафтаны заменить на современные немецкие. Смятение постигло воеводу, встал вопрос: как подать скорбные вести так, чтобы православный народ повиновался и не бунтовал. Градоначальник решил отослать жителям Соликамска повестку к обедне, дождавшись первого воскресенья, предупредив, чтобы те не спекулировали потом своим незнанием последних царских постановлений. Предварительно у выхода из храма были выставлены солдаты, чтобы претворять царскую волю в жизнь без отлагательств и проволочек. Дождавшись окончания службы, воевода поднялся на амвон и сам огласил монаршую волю. Сначала заслышали шепот, потом тот стал громче, прихожане начали толковать в голос, отовсюду слышалось «последние времена, последние времена». Но идти против написанного на бумаге, да еще и скрепленного таким именем, было равносильно смерти. Как только ошарашенные горестной вестью православные люди заспешили к выходу, заранее инструктированные солдаты уже доставали приготовленные инструменты. Сопротивления как такого не было, редкие мужчины защищали свою растительность и долгополые кафтаны. Чаще всего те поспешно собирали отстриженные волосы и как можно быстрее удалялись прочь с этого места.

Пожелавшим не изменять старине приходилось уплачивать пошлину. В этой связи в 1698 году был учрежден специальный «бородовой знак». Пошлина имела 5 разрядов. Высший разряд предполагал уплату в казну 60 рублей и относился к людям придворных званий, городским жителям, подьячим. Купцам, торговцам, составлявшим второй разряд, приходилось жертвовать 100 рублей единовременно в пользу собственных бород. Ямщикам почтовых служб, боярским слугам, мещанам за подобное право приходилось уплачивать единовременно 60 рублей. Московские жители были выделены в отдельную категорию, облагавшуюся 30-рублевой однократной пошлиной. Крестьяне же могли носить бороду без ограничений, никто не собирался отнимать у них отеческий завет. Но те из них, кто проезжал через городскую заставу, обязаны были единовременно пополнить государеву казну на 2 деньги. Таким образом, бородачей обязали уплачивать в казну штрафы от 30 до 100 рублей, а жен их – надевать роги на головной убор. Портным было воспрещено шить и продавать русское платье, а купцов, уличенных в сокрытии скоб и гвоздей для починки русских сапог, делали каторжанами. Пошлина на бороду после смерти Петра не была отменена, но существовала вплоть до 1772 года.

Несмотря на то что дело Петра шло споро, в обществе зрел внутренний конфликт. Православный народ повиновался воле помазанника Божьего, но, наряду с этим внешним повиновением, многие приверженцы старины считали воцарившийся порядок гибельным. «Зрите, – писал отставной дьяк Докунин в прокламации, намереваясь прибить ее у церкви, – зрите, како мы от завистца и губителя своего диавола древляго нашего супостата здесь живущи на земли от онаго Божественнго дара многие отрезаемы и свободной жизни лишаемы, гонимы из дому в дом, из места в место, из града в град, оскорбляемы, озлобляемы, домов и торгов, земледельства такожде и рукодельства, и всех своих прежних промыслов пачеж и христианских добрых дел и всякого во благочестии живущих состояния и грацких издревле уставленных законов лишились, о суетных своих делех в лестных учениях обычай свой изменили, слова и звании нашего славянского языка и платья переменили, главы и брады брили, персоны свои ругательски обесчестили».

Костюм петровской эпохи

Проникновение инородных элементов костюма в русскую жизнь начинается за полвека до петровских реформ, с середины XVIII века, когда аристократия начала носить польские облачения. Детали этой одежды имели самое разное происхождение, чаще всего неславянское, французское или османское. Правда, эта практика не была повсеместной и продолжительной: в 1675 году было введено ограничение – стольникам, стряпчим, дворянам московским строжайше воспрещалось носить западное платье, нарушения карались.

29 августа 1699 года государь издает указ, запрещающий ношение старого русского платья, а уже 14 января 1700 года появляется именной указ самодержца «О ношении платья на манер Венгерского». «…Платья, венгерские кафтаны, верхние длиною по подвязку, а исподние короче верхних, тем же подобным» предписывалось носить «боярам, и окольничим, и думным, и ближним людям, и стольникам, и стряпчим, и дворянам московским, и дьякам, и жильцам, и всех чинов служилым, и приказным, и торговым людям, и людям боярским, на Москве и в городах». Для перемены платья отводился короткий срок: «а то платье, кто успеет сделать, носить с Богоявлениева дня нынешнего 1700 г.; а кто к тому дню сделать не успеет, и тем делать и носить, кончая с нынешней Сырной недели». Венгерский костюм имел свободный крой с типичной для старых русских одежд длиной. Кроме того, он мало различался с польским, с которым нобилитет Московии уже был поверхностно знаком. Одеяние для аристократов выполняли из шелка, бархата, батиста, узорчатой парчи, шерстяных тканей. Декорировали наряд часто мехом. Присутствие меховых вставок в костюме говорило о высоком социальном положении и процветании семейства его владельца. Для одежд нобилитета не жалели украшений, широко использовали цветные эмали, ювелирные украшения из золота и серебра, драгоценные камни, жемчуг. Вышивка чаще имела ренессансное исполнение, к ней нередко прилагали кружево, шнурки, галуны, позумент.

Если первое государево распоряжение о платьях носило весьма избирательный характер и касалось придворной аристократии и чиновничества, то выпущенный в декабре 1700 указ «О ношении всякого чина людям немецкого платья и обуви и об употреблении в верховой езде немецких седел» регламентировал внешний вид большинства москвичей и насельников других городов России. Петровские инициативы, касающиеся скрупулезной регламентации платья, появлялись вплоть до 1724 года. Всего с 1701 года по 1724 было издано 17 разного рода специфических постановлений, регламентирующих правила ношения костюма европейского образца, типов тканей, отделку форменного и праздничного платья, нередко дублировавших друг друга.

Мужской костюм петровской эпохи произошел от французского, принципы кроя и декора которого сложились при дворе Людовика XVI. Костюм предполагал ношение кафтана (жюстокор) длиною до колен, узкого в талии, тесно облегавшего фигуру в верхней части, камзола, сшитого короче кафтана, с удлиненным узким рукавом и без обшлага, и коротких наколенных штанов (кюлотов) на широком поясе, собранных по спинке. Зачастую кафтан носили нараспашку, так что было видно камзол. Характерными чертами кафтана были глубокие складки на полах, разрезы по центру спинки, на боковых швах. За счет этого он не стеснял движения и был пригоден для передвижения верхом. Нередко его застегивали на несколько центральных пуговиц.

Законченный образ платью придавали кружевное жабо и манжеты. Царские подручные первыми начали щеголять в шелковых чулках и кожаных башмаках на каблуке с пряжками или с бантами, позже их примеру поневоле последовали другие подданные. Социальное происхождение владельца детерминировалось материалами: чем выше статус, тем дороже ткани. Максимальная ширина серебряного или золотого шитья не могла превышать девяти сантиметров. Рядовые горожане приобретали себе изделия из сукна или льняной ткани, часто украшенные тканью контрастного цвета и пуговицами. Модуль же, общая концепция наряда оставались при этом неизменными.

В домашней обстановке главным предметом одежды становился шлафрок (с немецкого schlafen – «спать», rock – «одежда»), все прочнее входивший в повседневную моду. Носили его бояре и дворяне. Его надевали поверх рубашки и кюлота. Нередко обеспеченные хозяева утепляли зимние шлафроки мехом. Портные в основном шили такое платье из бархата или шелка.

Данный костюм во многом отличался от традиционной русской мужской одежды, кафтана с длинными рукавами, длинного платья из бархата, сверху донизу застегнутого на множество пуговиц, шубы и меховой шапки с высокой тульей и бархатным верхом.

Изменилась и культура женского наряда. На смену консервативным тяжеловесным сарафанам и закрытым рубахам, драпировавшим формы своих хозяек и скрывавшим все неровности и несовершенства фигуры, пришли французские платья. Традиционное древнерусское женское платье было многослойным, широким. Обновленные принципы не терпели всех старых привычек прятать фигуру за многими слоями одежды. За счет модернизированных нарядов с открытыми плечами изменилось к лучшему и положение женщины.

Эти платья выделялись широким и глубоким декольте. Основу костюма составляли юбка, корсаж и распашное платье. Ближе к телу лежала льняная сорочка. Корсаж в талии был сильно затянут, рукава достигали локтя. Дополняла платье широкая юбка. Менялись стандарты красоты: прически обрели локоны, а яркие румяна и белила вошли в набор каждой знатной красавицы. Непременным атрибутом нового наряда был неудобный корсет, который невозможно было надеть без помощи служанок. Он серьезным образом стеснял движения, и многие молодые дамы, непривычные к повседневному ношению таких узких стеснительных новшеств, падали в обморок. Бытует мнение, что корсет еще и ослаблял организм перед лицом заболеваний желудка и легких. В аристократических семьях было принято декорировать его шелком, пуговицами, кружевами, лентами. С витиевато отделанным верхом контрастировала широкая юбка. Она сохраняла форму за счет вшитого каркаса – фижмы, также суровые русские зимы принуждали изнутри утеплять ее ватином.

Внедрять на практике новые модные образы приходилось со скрипом, ибо население Московии с неохотой расставалось с привычными облачениями, нередко игнорируя царские постановления. На городских воротах даже распоряжались вывешивать чучела в новых одеждах, чтобы горожане запоминали, как должно одеваться, а как не должно. Указы повторялись неоднократно, чтобы до самых тугоухих горожан дошли нерадостные вести: надлежит сменить наряд. Небогатым дворянам отвели два года доносить старое платье и, чтобы избежать обманов, специальным образом клеймили его.

Главная петровская креатура – городская среда, ее визуальная, образная составляющая ограждалась от вида старой русской действительности, как то: русского платья и пышных бород. Но, тем не менее, лишенные старомодных образов Московии горожане могли наблюдать устаревшие наряды и длинные бороды на крестьянах, прибывающих в город по делам. Но опять же: въезжать в древнего вида платье и с русской бородой разрешалось не бесплатно: плата составляла 40 копеек с пешего и 2 рубля с конного.

Контраст с традиционным «дресс-кодом» древнерусского мира был разительным. Взгляд горожанина и крестьянина привык к кафтанам с длинными рукавами, длинным бархатным платьям, застегнутым на все пуговицы, шубам, меховым шапкам. Тем не менее петровское поколение впитало и переварило западные коды, адаптировав их под местные сословные реалии. Конструктивно чуждые формы плотно вошли в обиход, насильно вытеснив древнерусские стандарты.

Крестьянский костюм

Несмотря на столь кардинальную перемену внешнего вида высших сословий, облик большей части россиян – простонародья – изменился незначительно. Начало XVIII века практически не знает изменений в крестьянском платье. Костюм рядового крестьянина состоял из туникообразной рубахи до колен, с прямыми рукавами, портов и кафтана. Под мышками рубахи находились прямоугольные вставки – ластовицы. На протяжении всего XVIII века россияне-простолюдины избегали бритвенного инструмента. Также большой популярностью пользовались голошейки (особые рубахи без воротника с разрезом слева) и косоворотки. Материалами для шитья были холст, кумач. Порой прибегали к немецкому сукну. Верхняя одежда была разных типов: сермяга, зипун и поддевка. Все три были кафтанами по форме. Обувались крестьяне на протяжении нескольких веков одинаково: принципиальную роль играла их обеспеченность. Бедные довольствовались лаптями с онучами. Такие лапти состояли из полосы сермяжного сукна (длиной до трех аршин), которую обладатель знатной обувки наматывал себе на ногу с пальцев до колена. От зимних холодов крестьян спасали шубные кафтаны, полушубки. Для экстремальных случаев существовали медвежьи и волчьи шубы.

В XVIII веке сколь-нибудь существенных изменений женского крестьянского платья не произошло. Его модуль и принципы оставались верными старинным образцам. Главной женской прической была коса, смазанная квасом. В основном носили рубашки или сорочки с верхней частью, именуемой «обнимкой». Ее шили из тонкого материала. Исподняя же часть выполнялась из холстины. Особые ленты («вздержки») при стягивании собирали сорочку на рукавах и у ворота в сборку. Поверх сорочки носили сарафан и юбку-паневу. Носили также и глухой сарафан – шушун (короткополую шубку, распашную кофту). Шушун чаще всего носили крестьянки преклонных лет. Роль бюстгальтера играл широкий пояс, надеваемый под рубаху или на сарафан. Другими распространенными предметами одежды были шугай (накидка с рукавами) и епанча (без рукавов). Епанча была похожа на пелерину, с меховой опушкой. Непременной деталью женского наряда было что-то короткое, надеваемое поверх сарафана, обязанное прикрывать грудь. От этого обыкновения впоследствии произошел термин «телогрейка».

VI

Во что верили

Эсхатология

Острое восприятие атмосферы «последних времен» имманентно русскому средневековому сознанию. Оно неоднократно приобретало большой накал, в зависимости от приближения к знаковым датам разной степени важности. Петровская эпоха, в сущности, была одним из кульминационных моментов, когда эсхатологические ожидания и демонические страхи русского народа сначала обрели причину, а затем выплеснулись в едином порыве. С позиций индивидуальной психологии русского человека виделось, будто бы инфернальные силы вырвались в людской мир и правят бал по своим образцам. Безусловно, мировоззренческий шок среднего русского человека, а тем более аристократического сословия, не имел границ. Общество оказалось в дуальной ситуации: с одной стороны, переступить через волю самодержца, помазанника Божьего, чья власть покоилась на независимом выборе народа после Смутного времени и важнейших религиозных документах, было равносильно погибели. Погибели в прямом смысле, ведь история прекрасно помнит мастерство, с которым подданные Петра, да и сам государь орудовали пыточным инструментом и топором. Сразу оговоримся, что эта кровожадность монарха тоже сказалась на мировоззренческом шоке его современников. С другой стороны, тот самый самодержец, который должен быть заступником православного народа перед Господом и единственным его легитимным властителем, отошел от традиционного, правильного мышления и стал устанавливать противные еретические порядки, крупными горстями черпая их из западноевропейской – пиши равно «латинянской» и «лютерской» – практики. Немудрено, что привыкший верить в свою избранность соборный народ возроптал. Нельзя сказать, что тот ропот был нарочито громок: уши служителей Преображенского приказа различали малейший шепот, посему о Петре-Антихристе пересуживали не повышая голос.

Но когда государя уличали в демоничности, называли Антихристом, всегда упоминали и антихристовых слуг, грабивших, во исполнение пророчества «страну поедавших». Непременно вспоминали и о том, что «ныне по городам везде заставы, и нашего православного христианина в городе в русском платье не пропускают и бьют, и мучают, и штрафы берут».

Нравы допетровской Московии

Мы имеем полное право умеренно сомневаться в благочестии православных русских в допетровский период. Так, церковный историк Валентин Асмус скептично высказывался относительно состояния нравов той поры: «Древнерусская жизнь вовсе не являла того идеала, который виделся архиепископу Илариону. Св. Димитрий Ростовский свидетельствует, что в Великой России не только простолюдины, но и „иерейстии жены и дети мнози никогда же причащаются… иерейстии сыны приходят ставитися на места отцев своих, которых егда спрашиваем: давно ли причащалися? мнозии поистинне сказуют, яко не помнят, когда причащалися“».

А Посошков описывает неблагочестивое поведение христиан середины XVII века уже в весьма резких тонах. В его грамоте, посланной в Свияжск в 1650 году, читаем: «В городах и селах и деревнях христиане живут без отцов духовных, многие и помирают без покаяния, а о том ни мало не, чтоб им исповедать грехи своя и Телу и Крови Господней причащатися».

Организация русской церкви XVII века, ее цели и средства формировались под воздействием естественных и противоестественных факторов. Огромную роль играла личность патриарха и характер епископата и священничества на местах. Не будет преувеличением сказать, что повседневная религиозная практика была серьезно отдалена от идеальных постулатов христианства. Как таковой духовный поиск отошел на второй план, отдав пальму первенства обряду и имущественным спорам. «Что тя приведе в чин священнический? То ли дабы спасти себе и иных? Никако же, но чтобы прекормити жену и дети и домашние… Поискал Иисуса не для Иисуса, а для хлеба куса», – пишет без стеснения Дмитрий Ростовский, порицая нравы своих современников духовного звания.

Русская реформация

Нельзя считать, что самодержец всероссийский Петр Великий не имел религиозных чувств. В. О. Ключевский в своем «Курсе лекций» пишет: «Петр был не свободен от этой церковно-народной слабости: он был человек набожный, скорбел о невежестве русского духовенства, о расстройстве церкви, чтил и знал церковный обряд, вовсе не для шутки любил в праздники становиться на клиросе в ряды своих певчих и пел своим сильным голосом».

Начало XVIII века для русской церкви – это пора кризиса и растерянности. Растерянность царила как в умах служителей Христовой веры, клира, так и мира: в памяти был жив раскол. Рана кровоточила и не собиралась заживать. Раскол был культурным и этическим шоком. Шоком эстетики, культовых процедур. И, что особенно характерно и важно, шоком мировоззренческим. Закрепившиеся в корне народного сознания принципы были в одночасье обрушены, обруганы и, названные дьявольскими, запрещены. Столетиями прораставшая уверенность в единственно правильной и чистой вере была в один момент сброшена с исторической и культурной сцены. Раскол, разрубивший на две части русскую церковную историю, привел к изъятию из духовной жизни признанной неверной, накопившей искажения этики и, что главное, текстов, заклейменных еретическими. Формулы веры хирургическим путем выправляли, отрезая, не мешкая, лишнее и, по убеждению новообрядцев, гнилое. Пластика веры проходила семимильными шагами, с ломтями старого не церемонились, использовали не скальпель, а топор, покрупнее, потупее. Сопротивляющихся жестоко карали. Таким образом, первой проблемой, с которой столкнулся Петр в духовной жизни своих подданных, была мировоззренческая, проблема двух христианских миров: православного и древлеправославного. На фоне ухода старого и очень медленного роста нового образовался вакуум религиозных истин. Новый обряд за столь короткий срок не успел сформировать крепкой текстологической базы. Старые нормы канули в Лету, а новые еще не стали непреложным нормативом. Православие за полвека не принесло ничего разительно нового, исключая новые служебники. К началу XVIII века русская церковь подходит с насильственно расшатанными и преданными позору столпами древлего православия, его приверженцами, заклейменными отступниками и детьми дьявола, и с еще не окрепшими канонами новой веры.

Следующей болевой зоной были взаимоотношения царского и патриаршего престолов. Она оформилась задолго до воцарения нового Романова и для петровского времени не являла прецедента. Двоевластие, духовное и административное, свойственное русскому самодержавию, само по себе содержало неразрешимый конфликт пересекающихся полномочий. Всплески кризиса, вызванные разными представлениями светской и духовной власти об управлении, собственности, состоянии нравов, культово-обрядовых шаблонах, неоднократно возникали на протяжении XVII века. Протоиерей Григорий Флоровский говорит о «суверенной самодостаточности», характеризуя предмет поиска царской власти, то, к чему предельно стремилась светская власть в России. Главный вопрос состоял в том, как разрубить этот туго сплетенный клубок двоевластных противоречий, оформить «суверенную самодостаточность» монаршей воли.

Продолжением мировоззренческой проблемы был конфликт внешнего и внутреннего, обряда и этики, дополняемый хозяйственными противоречиями. Налицо была конфронтация формы и содержания: неумеренное увлечение обрядовым благочестием, вопросами эстетики завело на второй план вопросы этики. Нужна была реформа. Следовало сделать философию формирующей культ, мораль – определяющей сознание, а веру мощей, скрупулезных служб, бесчисленных культовых процедур, словом, обрядового благочестия вынести вон. Надлежало переменить пропорции: передать пальму первенства этике, сместив эстетику с незаконно занимаемого ею первого места.

Почва церковной реформы

Очевидно, что петровское переустройство русской церкви не было до конца петровским. Характер реформ, их внутренние движущие силы почву заложили еще до рождения в семье Алексея Михайловича маленького Петра. Запад перебирался в Москву долго, вез с собой книги, идеи. Идеи не могут жить без людей, переносящих и множащих их. В Москву переезжали впитавшие европейскую ученость, европейские представления о религиозной жизни киевляне, львовяне, другие малороссы. Вместе с ними с западных рубежей приходили те самые идеи. Фактически речь идет о целом поколении, предвосхитившем петровский преобразовательный запал. Как пишет протоиерей Георгий Флоровский, «в западничестве он не был первым, не был и одиноким в Москве конца XVII века. К Западу Московская Русь обращается и поворачивается уже много раньше. И Петр застает в Москве уже целое поколение, выросшее и воспитанное в мыслях о Западе, если и не в западных мыслях. Он застает здесь уже прочно осевшую колонию киевских и „литовских“ выходцев и выученников, и в этой именно среде находит первое сочувствие своим культурным начинаниям». Именно интеллектуальная работа поколения конца XVII века, незаметная невооруженному глазу, должна быть названа предпосылкой работы Стефана Яворского, Феофана Прокоповича.

Подлинным поворотным моментом в российской церковной истории, во многом определившим ее дальнейший путь, был 1688 год, когда Киевская митрополия перестала подчиняться Константинопольскому патриархату и вошла в состав Московского. С этого момента процесс проникновения в Москву новых представлений об устройстве духовной сферы становится необратимым.

Влияние протестантизма на решения Петра

Петр решил лишить русскую церковь ее экономического груза. Предстояло избавить ее от феодального характера, приданного ей системой кормлений. Известно, что экономические пережитки католицизма как раз и вызвали волну протестного движения в западном христианстве, вылившуюся в формирование его новой ветви – протестантизма.

Как известно, петровские преобразования духовной жизни нередко называют «русской реформацией». С одной стороны, это объясняется большой симпатией царя к западным, преимущественно лютеранским, образцам религиозной практики. Есть мнение, что европейские культовые стандарты стали для Петра отправной точкой в его реформаторских начинаниях. «Духовный регламент» был не чем иным как копией «Kirchenordnungen», в обилии появлявшихся после Реформации. Нетрудно предположить, что преобразовательная механика была подсмотрена и скопирована именно с протестантских лекал. Пребывая в посольстве, еще молодой Петр много обсуждал вопросы веры в неформальной обстановке с Вильгельмом Оранским. Также принято считать, что молодой московский царь во время того же посольства высказывался о возможности кардинального изменения русской церкви по образцу англиканской и полного устранения ее независимости.

Разумеется, за короткий срок впитать европейский социальный опыт, а вместе с этим еще и оптимизировать церковно-царские взаимоотношения было сложно. Разрыв между нравственным мировоззрением и обрядовым благочестием Петру и предстояло нивелировать.

Административные противоречия

В русской истории периодически обострялся конфликт двух источников власти: самодержца и патриарха. Наличие божественной санкции на власть, столь характерное для самодержавия, вносило разлад в отношения патриаршей кафедры и монаршего престола. Обе власти исходили от Бога, царя считали помазанником Господа, подчинение его воле носило сакральный характер. В то же время фигура патриарха была сакрализована не менее, а иногда и более, ведь он стоял во главе мирской Церкви, как известно, являющейся земным присутствием Церкви небесной. Поэтому равновеликие по своему положению авторитеты часто сталкивались в борьбе за реальную власть, используя все доступные аргументы, чтобы достичь победы. Есть мнение, что церковная организация вплоть до начала XVIII века была противоестественно законсервирована. Логичное и естественное оформление сословной монархии, централизация и объединение вотчинных княжеств, оформление мощного института дворянства к XVIII веку прошли кульминационную фазу и были близки к завершению. В то время как церковная организация принципиальным образом не изменилась и пребывала в характерном для прошлых веков виде.

Церковь никогда не стеснялась спорить с царем, когда дело касалось ущемления ее иммунитетов. Так, Алексей Михайлович в 1649 году сделал попытку вывести часть вопросов из покровительства патриарха, учредив Монастырский приказ. В Соборном Уложении закреплялось, что тот вправе «делать суд во всяких истцовых делах на митрополитов, архиепископов, епископов, их приказных и дворовых людей, детей боярских и крестьян их, на монастыри, на архимандритов, игуменов, строителей, келарей, казначеев, на рядовую братью, монастырских слуг и крестьян, на попов и церковный причт». Фактически альтернативное государство с альтернативным правителем – патриархом – лишалось права суда над духовенством, исключая непосредственно патриарха и его приближенных. Никон не мог быть доволен таким царским ходом и в ярости принялся обличать составителей закона в смертных грехах: ему казалось, что главный свод законов – креатура «врагов Божиих» и «дневных разбойников». Никон разнес закон царский и Божью волю по разным углам, публично заявив, что Уложение «чуждо православия и св. апостол, и св. отец церковных законов».

Патриарший гнев распаляло и то, что новое ведомство по праву собирало с монастырских и церковных вотчин средства на неотложные нужды, характер которых зависел только от монарха. Говорилось, «куды царь положит». Властная игра завершилась царской уступкой: в 1667 году Монастырский приказ Соборным решением распустили, организовав взамен приказ Большого дворца. Тот вобрал в себя большую часть полномочий предшественника. Это событие нельзя считать поражением самодержавия: тот же собор лишил Никона патриаршей кафедры, а новообразованный приказ Большого дворца, несмотря на частичное управление патриархом, носил секулярный характер. Собор не смог вернуть отобранные Уложением у монастырских и церковных слобод тягловые преференции. В стратегическом смысле результатом борьбы престолов стал серьезный секуляризационный задел для сына Алексея Михайловича – Петра Алексеевича. Как писал протоиерей Георгий Флоровский, «конечно, у Петра были „предшественники“, и реформа уже до него „подготовлялась“. Однако эта подготовка еще не соизмерима с самой „реформой“, – и Петр слишком мало похож на своих предшественников».

Ликвидация патриаршества

Когда в октябре 1700 года скончался патриарх Адриан, Петр получил уникальную возможность воспользоваться образовавшейся заминкой и начать реформу. Находясь под Нарвой с войсками, царь получил несколько писем от боярина Тихона Стрешнева, выполнявшего надзорные функции в Москве в государево отсутствие, и прибыльщика Курбатова. От Стрешнева царь узнает о кончине последнего русского патриарха. Курбатов же докладывает, что патриаршие люди забрали в свои руки всю собственность усопшего главы Церкви и пользуются ей по своему усмотрению. Он же рекомендовал государю последовать старинному обычаю и для начала назначить местоблюстителя престола. Окончив поход, Петр принимает решение передать митрополиту Рязанскому и Муромскому Стефану Яворскому пост местоблюстителя, но с поправками. Из его полномочий изымались хозяйственные: он мог быть волен принимать только решения религиозного свойства, разрешать животрепещущие вопросы раскола и ересей. Патриарший разряд ликвидировался. Официально Яворский именовался «экзархом» или Блюстителем патриаршего престола.

В следующем году, 24 января 1701 года, Иван Алексеевич Мусин-Пушкин получает в свое распоряжение возрожденный Монастырский приказ. Дьяк Ефим Зотов становится его помощником. Восстановленное учреждение вбирает в себя все хозяйственные полномочия, ранее принадлежавшие Церкви. Отныне Патриаршим двором, домами архиереев, монастырскими землями и хозяйствами распоряжалось только это ведомство.

Монастырские мытарства

Особым образом Петр принялся реформировать монастыри. Насильственно надевать на монастыри жесткую государственную сбрую царь-реформатор начал неспроста. Его нелюбовь к черному духовенству граничила с подозрительностью и нередко ненавистью. Винить в этом можно картины его детства. У Ю. Ф. Самарина можно встретить такие строки: «Страшные сцены встретили Петра у колыбели и тревожили всю его жизнь. Он видел окровавленные бердыши стрельцов, называвших себя защитниками православия, и привык смешивать набожность с фанатизмом и изуверством. В толпе бунтовщиков на Красной площади являлись ему черные рясы, доходили до него странные, зажигательные проповеди, и он исполнялся неприязненного чувства к монашеству». Неприятие к черным монахам имело метафизическую, необъяснимую природу. Что касается объективных причин, то монашество той поры было очень весомой антиреформационной силой, стоящей на антипетровской позиции. Из монастырей рассылались «обличительные тетрадки», «писаньица», в которых государя клеймили антихристом, еретиком и демоном. Фактически оппозиционные престолу силы питались именно монахами: их перья грели пропаганду старины и сопротивление модернизации. Можно сказать, что черное духовенство было сердцем этого сопротивления.

Но принимаясь прикладывать свои намерения на практике, Петр, очевидно, действовал неэмоционально, как оптимизатор, а не палач. Намерение царя с точки зрения современного наблюдателя было правильным: очистить эту область от несвойственных ей функций, в частности от накопления капиталов, а также удалить из монастырей посторонних людей, не имеющих к духовному служению прямого отношения. Надо признать, что таких в монастырях тогда было в избытке. Преобразования коснулись не только их хозяйственного аспекта, но и социального. Государь запрещает постригать в монашество женщин до 40 лет. Всех непостриженных надлежало выселить, в богадельнях оставить исключительно немощных и увечных. Хозяйственная самостоятельность купировалась Монастырским приказом, а с 30 декабря 1701 года монахи стали получать денежное и хлебное жалованье исключительно из доходов обители. Обители, в свою очередь, были лишены права владеть вотчинами и угодьями.

«Духовный регламент»

Духовный регламент 1721 года не так сильно ранил русское общество, не вызывал замешательства и многоголосых пересудов. Для церковной культуры он стал кульминацией или даже развязкой длительного периода обновления и оздоровления духовенства. Религиозная жизнь обретала с его появлением новую конституцию, перестроенное тело, лишенное пережитков. Культурного шока от его публикации общество не испытало: не было оснований, не было контрастов, чтобы провоцировать шок. Таким образом, обновление культовых правил и внутреннего духовного строения было самым мягким и ожидаемым шагом реформатора. Углы были максимально сглажены, в отличие от других мер, в экономике, политике и культуре, которые на фоне бескровных преобразований церкви смотрелись скорее революционными, чем реформаторскими. Регламент гласит: «Коллегиум правителское под державным Монархом есть и от Монарха уставлено». Текст Феофана Прокоповича писался практически под диктовку Петра. Главным посылом регламента стала административная мера: устранение самостоятельности церкви и создание на ее основе покорного государственного института, прилаженного в коллегиальное устройство. Такой принцип отвечал петровским мыслям о реформах, его симпатиям к протестантским стандартам управления. Феофан Прокопович и Петр суммировали опыт прошедших лет, создав «Регламент или устав духовной коллегии» в форме манифеста. Манифест закреплял ликвидацию патриаршества и передачу его полномочий Святейшему Правительствующему Синоду, имеющему коллегиальную организацию. С русской церковью произошла интересная метаморфоза: сначала государевой рукой ее встроили в систему управления, а затем и вовсе лишили изначальных задач, делегировав их государству, а часть из них вторично делегировав духовенству, но уже не как самостоятельной силе, а как части административного аппарата, сделав их служилыми людьми.

Регламент был не чем иным, как «программой русской Реформации». Он – не общее начертание правил, а идеологический продукт, готовый формировать новое религиозное создание. Его с уверенностью можно назвать декларацией нового мира. Феофан был беспредельно верен царю, местами он даже называет его Христом, не используя привычный для русской практики термин «помазанник Божий». Эта игра слов была бы непростительна на полстолетия раньше, но в пору реформ никто не смел ей перечить. Местами он был до фанатичного предан императору: «Феофан разделял и исповедовал типическую доктрину века, повторял Пуффендорфа, Гроция, Гоббса. Это были, в известном смысле, официозные идеологи Петровской эпохи. Феофан почти веровал в абсолютность государства, – есть только „власть“, и вовсе нет никакой особой духовной власти („папежский се дух“). Он исходит из известного реформационного принципа или постулата: cujus regio, ejus religio[9]. Государь, и именно как государь (Landesherr), есть „хранитель обеих скрижалей“, custos utriusque tabulae. И ему принадлежит вся полнота власти над его землей и на его земле, „верховенство над землею“ (Landeshoheit), всеобъемлющее jus territorii… И Церковь ведь внутри этой его земли…»

Практика православных миссионеров в Сибири. Взаимоотношения светских и духовных властей, политика в отношении прозелитов

Русская церковь, потерявшая в петровские времена значительную часть своего прежнего могущества, сохранила и упрочила стремление к реализации пасторской миссии. В качестве объекта христианизации на сей раз были выбраны прекрасно знакомые русским первопроходцам XVI века ханты и манси, в тогдашнем варианте русского языка именуемые вогулами и вотяками.

Первым остяки Березовского уезда приняли сибирского митрополита Филофея (в монашестве – Феодора), который совершил экспедицию к ним в 1704 г. Повторно он бывал у них в 1707 году. Поездки можно назвать ознакомительными, так как массовое крещение остяков от их «первых жилищ… по Иртышу… в трех днях… от Тобольска» и до самого Обь-Иртышского Севера началось во время миссий 1712, 1713 и 1714 гг. Проповедники воздвигли четыре православных храма, разрушив языческие кумирницы с идолами, чтобы «шайтанов … отнюдь не держали»: «Медного гуся» (покровителя охоты), «Обского старика» (благоприятствовавшего рыбному промыслу), «мастерки шайтана», кумира «серебрено имеющ лицо». Православными стали четыре тысячи прежних идолопоклонников.

В последующие годы христианизация кумиропоклонников Сибири шла ускоренным темпом. В 1714 и 1715 годах православие пришло к вогулам Пелымского уезда. Митрополит Филофей в 1716 и 1718 годах крестил поголовно всех остяков Сургутского уезда, а в 1717 году Христову проповедь познали язычники Томского, Нарымского и Кетского уездов, в 1719 году был христианизирован район Мангазеи. Как водится, во вновь приращиваемых патриархией территориях возводились храмы. Докладывая в Синод, митрополит Антоний указывал, что схимонах Федор «окрестил от остяцкого и татарского народов более четырнадцати тысяч душ».

Архиерей Федор, митрополит Сибирский и Тобольский, так писал князцу Катишовой волости Тихону Нахрачеву об управлении волостью и надзором за прозелитами: «1718 года июля 10 дня по указу великого государя и по приказу губернатора Сибири князя Матфея Петровича Гагарина и по нашему архиерейскому благословению велено тебе, Тихону Нахрачеву сыну, быть в своих юртах и волости Катишових и в инех князцом. И служить великому государю верно, в зборе ясачном радети, меж своими подручными смотрети, чтобы вси веру християнскую держали постоянно, а шайтанов бы отнюдь не держали, но единому небесному кланялися б Богу. Не как отец твои был двоедушен и государю своему неверен показался, за что принял казнь по делам. А тебе б служить великому государю лутше и своей волости ясашных знати, и их в распрях судити, и от всякого дурнаго дела внимати, и наказывать смотря по делу. А что будет тебе не знатно, о том ведение присылать и к губернаторской светлости. И им бы, твоей волости ясачным, тебе почитати и слушать как начальника своего. Да тебе ж смотреть, которые из их не в ясаку, и тех имена списав, подавать губернаторской светлости ведение, что б в ясаку не было убыли, но прибыль или замена за престарелых, которые за старостию не могут государева ясаку промыслять». Как видно, Феодор распоряжается зорко «смотрети, чтобы вси веру християнскую держали постоянно». Но, уделяя внимание духовным делам, не пренебрегать делами хозяйственными: бдительно следить за сбором ясачного налога.

Вопрос о насильственном крещении остается полемическим. Бытует мнение, что крещение язычников Сибири не обошлось без кровопролития. Считается, что в случаях активного сопротивления язычников в деле принимала участие местная администрация. Впрочем, здесь показательна позиция главного проводника Христова слова среди хантов и манси – митрополита Филофея (Феодора), который считал, что в пастырском ремесле не пристало прибегать к помощи ружья. Позиция вдохновителя и главного контролера этого процесса – схимонаха Феодора, призывавшего не расчехлять ружья, конечно, должна быть принята во внимание, но то, что пятая часть обращенного населения приняла слово Христово от меча, а не от креста, не подлежит сомнению. Кроме того, очевидно, что церковники пристально наблюдали за неофитами, чтобы пресечь рецидивы языческих обрядов.

Схимонах Феодор, в миру Филофей Лещинский (1650–1727), происходил из малороссийского дворянства. «Местом своего духовного рождения и воспитания» он считал Киево-Печерскую лавру. Рано овдовев, он стал монахом. Затем долгое время он был экономом лавры и наместником брянского Свенского монастыря. В 1702 году Петр Алексеевич приказал ему занять кафедру митрополита Сибирского и Тобольского. Филофей повиновался монаршей воле и почти 20 лет, с 1700 по 1719 гг. и с 1716 по 1721 гг., был главным церковным иерархом Сибирской епархии. Филофей просвещал, строил, крестил. Скончался в тюменском Троицком монастыре 31 мая 1727 года, где за 18 лет до этого, в 1709 году, стал схимником. Феодор был человеком очень сбалансированной жизненной позиции, посвятившим духовный путь целиком аскетике. Даже после кончины, для большего смирения плоти, он завещал захоронить его прах у врат Троицкого монастыря, чтобы идущие на молитву попирали его.

Доминантная роль Феодора не только в проповеди, крещении, но и в поддержании духовного порядка среди паствы неофитов очевидна и не подлежит спорам. Временами митрополиту приходилось вмешиваться в политику местных светских властей и останавливать поистине сюрреалистические вещи. Так, по инициативе судей надворного суда новокрещенные татары должны были быть проданы в рабство по ходатайству их прежних мусульманских хозяев, которые таким образом через судебные тяжбы решили остановить миссионерскую деятельность в Сибири. 2 февраля 1722 он пишет в Синод: «Татаре, которие без кабал жили и работали год по 15 и более у своих татар некрещених и отшед крестились, а теперь по челобитью татар некрещених судие надворние судят отдать татарам некрещенным, чтоб они попродали руским в холопство. А не лучше бы дать им, крещенним, землю и записать их в ясак государев?» Единственной силой, вставшей на защиту татар-прозелитов, стал митрополит Филофей. После смерти М. П. Гагарина участились случаи злоупотребления местных ясачных чиновников, воевод, а некоторые и вовсе предлагали проекты увеличения налогов с новоявленных христиан, даже собирались включить их в реестр подушной подати.

В письме кабинет-секретарю Алексею Васильевичу Макарову 31 января 1721 года он ходатайствует об отмене тех налогов с сибирских новокрещенных, которыми их облагать, как христиан, не полагалось: «И 720-го году над ясак их еще положено на их денежные подати против руских податей 10, чим зело оскорблении и возмуении стали». Здесь он не только заступается за свою паству, но и пытается оптимизировать, привести в соответствие с первоначальными стандартами налоговую систему, удалить из нее двойные чтения. При сохранении налоговой надбавки, когда «власть мирская никакова помилования им (прозелитам. – Прим. авт.) не творят», ему «нельзя показатись» бывшим язычникам, разочаровавшимся в пасторском слове. «Что же и духовной власти творити? Когда доношения их не приемлют, прощения не слушают». Поэтому праведный схимник уповает на помощь государевых людей, высших чиновников, как в случае с размножением храмов в его митрополии: «Во первых моих нуждах подал твое господство моему смирению помощь: просил царское величество о строении церквей у новокрещенных и у тех церкви живущим священникам о жалованье, без какого невозможно им было прожити».

Поразительна не только разница в оценках целей и средств христианизации среди гражданских и духовных лиц. Удивительно читать, насколько малый вес имел авторитет духовного сословия для администрации. Действительно, «что же и духовной власти творити? Когда доношения их не приемлют, прощения не слушают». Так, в своем послании в Синод в октябре 1721 года схимник Феодор, уже передав митрополичью кафедру Антонию, пишет о таких возмутительных вещах: «Тут же доношу Святейшему Правительствующему Синоду, что в великом утеснении и в бещестии духовный чин у комендантов в Сибери: явих прикащиков – попов бьют, з луков стреляют, а на Березове господин комендант Инглис игумена среде града так убил княми, что чуть живаго священци унесли в монастырь. А причина, что новокрещенных грабит комендант, и о том игумен нам известил. И он же, господин Инглис, и попов держит на цепе в приказе, в церкви окровавил подьячого, князцов новокрещенных бьет безвинно. Доношу губернаторской светлости о всем и нет управи и истязаниям. Только как наделает где комендант худо, то в иной город переменят».

Прибегая к помощи Священного Синода как высшего духовного авторитета после церковной реформы Петра, Филофей надеется решить несколько правовых и моральных противоречий. В этом смысле он совершенно прав, поскольку Синод, единственный в своем роде в Российской империи, обладал необходимым правовым и административным инструментарием, чтобы разрешить с виду тупиковые противоречия. Послание очень ценно тем, что обнажает не самые заметные с виду проблемы, с которыми столкнулись проводники Христова слова в Сибири в первые и последующие годы христианизации. Моральный регламент православия строг, но жизненные обстоятельства заставляют христиан отступать от заповедей, пренебрегая своим благочестием, например: «Мужа взято в воинство, оставшия жена за нищету и за невоздержание идут замуж или приживающий детей. Как быть сему?» Вот, например, очень характерный средневековый пережиток: «Воини, похищающий насилием на блуд дев и жен. Чим то исправить?» Вопрос пленников был животрепещущим, Федор поднимает еще одну проблему: «Пленники или от язик приемлющий крещение и благочестие от кого должни помилование имети? И каков путь ко житию им показати?» Или противоречие брачного диалога культур: «Деви или жени посягающий за иноверния. Как быть сему? Да не мужа ради и сама пойдет в ересь и погибнет душа та. Что подобает творить?» Обращение в православие язычников сталкивалось с очень серьезной проблемой: конфликтом моральных и правовых штампов. Преобразовать одну систему в другую одномоментно невозможно, придется однозначно ломать старые штампы или подгонять их под новую конъюнктуру. Вот, в частности, брачная сфера, очень показательный пример: «Иновернии прежде крещения по своем поганском праве поемши в замужество вторых сестри или снохи, и родивши с ними дети, и по крещении нехотящими сих оставить. Что подобает делать?»

Отношения между христианским и нехристианским мирами также не были лишены противоречий. Разделительная чертам между ними была очень условной, посему они часто контактировали друг с другом, и случалось, что язычники «крещеним пакости творят, убийства, грабления и раззорения, а мирская власть как бы того и не видит». «Как тому засечи?» – с надеждой спрашивает старец Филофей, на долю которого до прибытия Антония легло бремя решения всех неразрешимых тяжб.

30 января 1722 года Синод составил ответ на доклад бывшего митрополита в канцелярском тоне, с обещанием все проблемы рассмотреть и об описанном доложить выше: «…О светских делах сообщить в Сенат ведение с таким требованием, чтоб во оном учинена была сатисфакция и впредь бы им, светским управителям, в такия духовныя дела интересоватца было запрещено. А о показанных оною росписью делах выписать в доклад приличные к ним ис Кормчие книги правила, и из грацких законов, и из его императорского величества указов пункты, которые предложить к синодальному разсуждению немедленно».

Атмосфера не отличалась размеренностью и спокойствием. В тех же донесениях Филофея в Синод описываются случаи, которые в современной лексике именуют диверсиями. Так, некий начальный татарин Сабанак, на которого указали арестованные наемники («И симаны были те абизи, и седели в канцелярии, и дали сказку, что де нас Сабанак послал остяков помутить, чтоб архиерея убили») «посилат в остяки своих абизов и велет, чтоб абизи научали остяков новокрещенных дабы нас позабивали до смерти: указ де прислан государев убить архиерея». Нанятые Сабанаком подняли пищали на служителей церкви, главный благодетель новых христиан Сибири схимник Феодор был ими ранен: «…Тех юртах человек четирох наших перестреляно до полусмерти и мене самого вдарено с пищали под пояс, но Бог помиловал мя: пуля кругом ободраля плате, а мене не вредила». Выше мы говорили о том, что Филофей был человеком редких духовных качеств, так, он не требует казни своих обидчиков и убийц, а рекомендует: «Аще бы возможно того Сабанака з братом взять в Сант-Питербурх на вечное житье, мощно бы и всем татаром креститись, а то он, Сабанак, великое препятие чинит крещению». Синод традиционно давал положительные ответы, так, вопрос злоупотреблений комендантов и преступлений Сабанака был разрешен в пользу бывшего митрополита, вердикт был таким: «Со оного его архиерейского доношения для учинения показанных тем доношением сибирских городов комендантом, которые во увещание к святому крещению некрещеных татар чинят препятие, паче же и крещеных развращают, о требовании сатисфакции. И о взятье за таковыми ж показанными причинами начального некрещеного татарина Сабанака».

Обретение животворящего креста Господня в Пскове. «Чудо» в православном сознании

Приверженность к атрибутам старины, несмотря на бушевавшую европеизацию, тотальное переиначивание и переодевание, сохраняла свою силу и нисколько не думала уступать своего места. Интересным примером в этом смысле выступает явление животворящего креста в Пскове, задокументированного примечательной агиографической запиской конца XVIII века. Предание гласит, что император Константин Великий, заручившись «горчичным зерном» веры и святой реликвией, с Божьей помощью разгромил Лициния и восстановил Бизантиум на берегу Босфора; говорится, что «ходил царь Констянтин на рать и победил иноплеменник, и на рать с собою носил пред полки». Тот самый Бизантиум, который затем стал благолепным Константинополем – центром восточного христианства. Преемница православного патриаршего престола Московия стала хранительницей и почтенной реликвии. Известно, что ковчег с крестом был утрачен во время прискорбного Нарвского поражения, повергшего Россию в шок и, в сущности, во многом казуально обусловившего форсированную модернизацию. Считается, что реликвия, сопровождавшая государя на поле брани, после поражения попала в руки неизвестного немца – любителя наживы, как сказано в источнике, прельстившегося на «драгие каменья и жемчуг драгоценный».

Достоверность документа спорна, исторические источники вроде «Гистории Свейской войны», «Журнала, или Поденной записки» Петра I, «Истории России» Ф. Поликарпова, «Подробной летописи», доведенной до 1709 г., о ней молчат. Но воссозданный в записке исторический фон отличается точностью. Поэтому описанные в ней события можно считать близкими к действительности до определенного предела. Так, например, Б. П. Шереметев с конницей и казаками действительно по указанию Петра зимовал в Пскове, в полном соответствии со сказанным в повести. Эта зимовка имела тактический смысл: части Шереметева играли роль заслонки от шведской группировки в Лифляндии, где Карл XII расположился на Двине, генерал Шлиппенбах – у Дерпта (Юрьева). Войсковая группировка графа Шереметева, слушаясь распоряжения государя «быть в Свейском походе», приняла бой при деревне Рауге 19 июля, при мысе Ряпино – 4 сентября. 1 сентября 1702 года шведы были разгромлены под Эрестфером, впрочем, как и в перечисленных выше случаях.

В повести говорится, что состоятельной псковитянке, «благочестивой жене-вдове, сущей богатей», некий голос горних сил, «некоторый силы божия» приказывают отправить своих домочадцев в Ругодев (Нарву) для покупки сакральной вещи. Некие горние распорядители «являя ей непобедимую силу свою животворящий крест господень, повеле ей послати на рубежь Немецкия земли Свицкия, веля ей посланным тамо купити вещь от кого не убоятися, что какия быти тамо новый богом сохранени тамо будут, и послати на куплю тоя вещи злата доволно и сребра, елико довлеет за ту вещь дати, кто станет продавати, а насилием тоя вещи не взимати, токмо цена дати». Та повиновалась воле небесных сил и «собра все свое имение, елика имяше излишнее богатство у себя, и посла верных своих домочадцев, рабов сущих своих, и заповеда им ехать на рубежь Свицкия земли Немецкия, быти близ града Ругодева». Домочадцы получили инструкцию: «кто что станет продавать, какую чудную вещь, то бы им и купити». Для выкупа реликвии была собрана немалая сумма в «400 златых червонных, да 300 ефимков любских». Промысел божьих сил, занимающий, в сущности, центральное место в повествовании, свел людей благочестивой вдовы с неким немцем: «И по некоему божию смотрению увидевше они тамо иноземца, ходяща единаго прежде, и они его зело убояшася, како бы не впасти поганых в руки римляном. И абие страх отложивше и на бога упование свое возложивше, ставше на единем месте, а сами страха ради вооружившеся. И видевше того немчина к себе идуща и в руках у себя оружия не имеюща». Те предпочли прикинуться дозорными людьми или пограничниками, отвечая на вопросы иноверца об их занятиях так: «Мы ездим на сем месте вас ради, но путь стрежем, чтобы вы на Русь не шли вести ради». Похоже, что посланцы богобоязненной вдовы не были выдающимися смельчаками: разговаривая с безоружным немецким торговцем, они мешкают, боятся попасть в плен «поганых римлян». Впрочем, неясно, почему переговорщики вели себя столь робко. Вероятно, что ощущение близости святыни внушительной духовной величины так их смутило. Есть мнение, что деланой робостью псковичи пытаются запутать инородца. Понятно, сначала ссылаясь на отсутствие прав на торговый промысел: «да аще мы купим вещь сию, и то мы за то истязани будем от началных людей, где вы такую вещь взяли», а затем и вовсе утверждая невозможность ввоза реликвии в Россию: «никако же мы не имеем, таковыя вещи сея нелзе нам явити на Русии», они заигрывают с «римлянином», пытаются ввести в заблуждение и с меньшими потерями для кошелька и живота забрать реликвию. В конце концов немчин рассказывает, что попавшая ему в руки святыня не позволяет ввозить ее в немецкие земли. Даже зарыть ее не представлялось возможным. Естественно, здесь вновь вмешивались горние силы. Как ковчег попал в его неправедные руки и что заставляет его избавиться от бремени, протестант описывает так: «егда мы обошли силу вашу ратных людей под градом Ругодевым, и пришедшу ми до шатра царского, и вшедшу ми в шатер царской, и видех сей ковчег, и взят его аз един, и мнях, яко злато в нем есть, и тако сохраних его у себе, и отшедшу ми оттоле и скрых его в некоем месте в горе в землю, и по некоем времяни пришедшу ми на место оно и хотех взять ковчег сей и нести в дом свой, и не могущу ми, понеже многажды ми хотящу нести крест сей кому отдати или продати, или кому отдати руским людем, тогда весь цел бываю. Таже положих на уме своем таковое обещание, что нести его на Русь, понеже и многажды мне от ковчега сего глас бысть нести сию вещь и продати ея на Русь, понеже не носи мене в землю свою, не могу тамо быти, а ты от мене никакия напасти не приимеши».

Тяжесть бремени настолько велика, что торговец соглашается на «двустах ефимках любских» (иоахимталеров) вместо изначально заявленной тысячи, лишь бы отвести Божий гнев от себя. Псковичи согласились, заплатили указанную сумму, и крест вернулся к православным. Благочестивая вдова, получив крест, «возвещает болярину князю Борису Петровичу Шереметеву о чюдном животворящем кресте господни». Как подобает, после совершенного в псковской церкви Живоначальной Троицы молебна крест отослали в Москву, государю Петру Алексеевичу. «И бысть в Москве сретение великое животворящему кресту и молебное пение в соборной церкви Успения Пресвятыя Богородицы совершивша в велицей радости 1701 году, майя в 28 день».

Текст повести изобилует дореформенными штампами: нечаянно встреченный «римлянин» не был «римлянином» вовсе: евхаристическая связь лифляндских протестантов с латинской церковью прерывается в XVI веке. Видимо, это обыкновенная дань речевой традиции, как и архаичная топонимика, отмеченная «Русью» и «Русией».

Рассказанная неизвестным книжником история чудесного обретения константинопольского ковчега, переданного в руки русских православных людей, содержит ценнейший материал и по социальной психологии, что особенно важно для нас, как бытописателей, и по мировоззренческой политике. Совершенно прозрачно то, что повесть пронизана предвкушением побед русского оружия над зарвавшимся «свейским львом». Потрясенное бесславным концом Нарвской баталии сознание рядового петровского подданного, несмотря на тяжесть пережитого, хранило недюжинную надежду на грядущие военные успехи. Предположить, что переход реликвии в руки россиян можно ассоциировать с перехватом инициативы в Северной войне, было бы большой смелостью. Но почему сразу отказывать этой мысли в справедливости? Памятуя о тех уникальных чувствах, которые русский народ питал и, впрочем, питает ко всякого рода материальным памятникам духа, будь то ковчеги, хоругви, мощи, сакральная утварь, стоило бы с этим мнением согласиться. Ретроградный стиль источника, упоминание реалий, несвойственных петровскому времени, именование немца «римлянином», служит для очередного подкрепления русского воинского и гражданского духа. Во-первых, это мысленно переносит действие чуть назад по исторической прямой, когда московское оружие точно разило шведских солдат, пробивая насквозь их прочные стальные латы. Во-вторых, здесь явно читается религиозно-мировоззренческий подтекст. Принципиальное различие между свеями и русскими той поры лежало даже не в русле национальных характеристик, а больше в области цивилизационных, культурных сфер. Речь идет об оппозиции православия и протестантизма, да и вообще западного христианства как чуждого патриархальной восточной ортодоксии. Православие мыслилось московитами доминирующим, единственно верным, чистым и незапятнанным. Стойкая приверженность его устоям современниками автора могла расцениваться как прямая и ровная дорога к победе над шведами. Ведь Божья воля сама направляла русского воина и давала ему одобрительные знаки. Реликвия императора Константина, хоть и была утрачена на поле брани, не могла быть ввезена в протестантские земли. Можно даже смело предположить, что вся история со святыней походит на классический ветхозаветный гнев Всевышнего, сначала отнявшего у ревнителей Христова благочестия символ своей благосклонности, а затем вернувшего его невредимым. Любопытна фигура немца, завладевшего Константиновым крестом. Он растерян, смятен. Цена его приобретения велика, но получить за него крупные деньги он не может: не располагает к тому Провидение. Провидение желает вернуть сакральный символ в Москву, столицу и защитницу восточного христианства. По аналогии те же горние силы, приведшие псковских послов к рубежу их земель, приведут единожды потерпевшее фиаско, но не сломленное петровское воинство к викториям над шведами.

Впрочем, как полноценное патриотическое сочинение этот текст расценивать все же нельзя. Внутри него заключен колоссальный конфликт, сильнейшее противоречие. Появляющиеся в повести старые культурные коды в момент написания планомерно разрушались и заменялись на импортные, западные. Те самые расчетливые торговцы из Лифляндии, Бранденбурга, Баварии и прочих неправославных земель с поразительной скоростью пополняли немецкую диаспору в России. Часть из них русела, часть сохраняла изначальные религиозные привычки. Но принципиально то, что те самые воры православных реликвий становились военными инструкторами, налаживали выплавку стали, учили, как должно одевать и обувать войско европейского образца. И благодаря этим еретикам еще слабая и недисциплинированная старая русская армия, потерявшая всю свою артиллерию под Нарвой, все с большим успехом громила Карловых протестантов.

Разоблачение подложных чудес

Петр развернул мощную кампанию по противодействию народному суеверию, корни которого на тот момент были весьма глубоки. Духовный регламент стал главным документом, определяющим границы должного и дозволенного.

Задача была поставлена поистине титаническая: за короткий срок нужно было склонить чашу морали, метафизики и нематериальных сущностей на весах внешнего и внутреннего, формального и существенного в религиозном культе. Не будет преувеличением сказать, что религиозное сознание русского народа было изрядно закомплексовано. Материальная сторона веры стояла во главе угла. Необходимые, важнейшие детали религиозного благочестия заменялись на слепую приверженность ритуалу, канону, тому, как верили отцы. Иными словами, имела место подмена понятий. С этим нелегким философским противоречием и бросился бороться Петр. К сожалению, его благое, оздоровительное предприятие выглядело в глазах ревнителей древностей как ересь, а посему многие его продуктивные начинания на этом поприще только подливали масло в огонь народного недовольства.

Государь считал, что народ буквально погряз во тьме суеверий, ликвидировать которые необходимо было без отлагательств. К числу суеверий относили и все формы обрядового благочестия, истребить которые и вычистить народное сознание царь принялся с полагающейся энергией и страстью. Историк русской церкви Петр Знаменский писал: «Царь иногда сам публично раскрывал разные религиозные обманы, обнаруживал подделки в плачущих иконах, в ложных мощах, об одних таких мощах велел публиковать обличительное объявление в народе, обвинял в религиозных обманах духовенство и самих архиереев, преследовал разгласителей разных ложных чудес и пророчеств, указывал доносить о них даже духовникам, если те признаются им в своем грехе на исповеди». Накрепко спаянный с образом старой Московии юродивый под воздействием царской воли стремительно покидал историческую сцену. Народным пророкам, ведунам и прочим такого рода провидцам и гадателям тоже приходилось испытывать весьма ощутимое притеснение от официальной власти. Пыточные инструменты служили приборами для санации культа от неканонических явлений и лиц: разглашение чудес и видений каралось телесными наказаниями, удалением ноздрей прочь и последующей ссылкой на галерную службу. Кликуш подвергали пыткам до тех пор, пока те не сознавались во лжи и надуманности предсказаний. Источники и распространители поверий, суеверий и прочего, колдуны за свое ремесло лишались жизни.

Положение старообрядчества

Надо признать, что Петр отличался высокой религиозной терпимостью. Так, страшный документ его сестры «12 Статей», изданный 7 апреля 1685 года, был отменен в 1716 году. Согласно нему двоеперстников, отказавшихся принимать новую веру, заживо сжигали в срубе. Прочих же пытали, били батогами, лишали имущества, заточали в монастыри. Несколько тысяч человек были казнены. Петр же освободил приверженцев старой веры от преследования, но сделал это только в 1716 году. При этом он обязал их повиноваться устоявшемуся государственному порядку, а также терпеть удвоенное налогообложение. Выпущенный в 1702 году указ о приглашении иностранцев в Московию провозглашал принципы веротерпимости, что положительным образом отразилось на судьбах старообрядцев. Параллельно не стоит забывать, что одной из сил, влившейся в состав восстаний стрельцов Булавина были как раз староверы. Понятно, что это не могло не повлиять на царскую антипатию к ним. Считается, что удвоенное налогообложение было обусловлено как раз этим фактом. В 1720 году некий диакон Александр лишается головы за возвращение в старую веру и дистрибуцию положительно характеризующих ее «Диаконовых ответов».

В достаточно выгодном положении были иноки Выговской пустыни, работавшие на Олонецких рудных месторождениях. Их старание обусловило протекцию олонецкого губернатора. Сам Петр, оценивший их вклад в государственную экономику, сказал лишь «Пусть живут». Хотя в судьбе общины все было не совсем гладко: массовое самосожжение, обусловленное активной пропагандой иноками старой веры, привело к тому, что Синод запретил олонецкому губернатору выпускать выговцев из пределов общины. За нарушение полагалась смертная казнь. Впрочем, двоеперстники Карелии были весьма умными людьми, и когда значение олонецких месторождений упало, к 1720-м годам, там стали возносить молитвы во славу государя, чтобы смягчить его волю и снискать себе преференций.

Интеллектуальный след, оставленный иноками пустыни в истории России, именуется «Поморскими ответами». Составленные Андреем Денисовым в ответ на выпад Синода в 1723 году, они имеют полемический характер. Диспут с одной стороны имел защитника старой веры, Денисова, а с другой – некоего миссионера Неофита. «Ответы» демонстрируют его необычайную теологическую грамотность, начитанность и остроту ума. Так, он ловко играет цитатами из работ Отцов Церкви, Иоанна Златоуста, например: «Церковь – не стены и не кровля, но вера и жизнь». Он привлекает на свою сторону аргументы Максима Грека и Стоглава. В конце концов, он хитро играет разночтениями, отысканными в богослужебных книгах новообрядцев. Денисов победил в умственной схватке, и после 7 месяцев борьбы выговцы получили государственный документ о том, что они одержали верх и теперь не будут притесняться. Кроме того, 106 «Поморских ответов» стали заповедным фондом русской старой веры, ее этической суммой.

Феодосеевцы – другое беспоповское согласие, именуемое в честь основателя, Феодосия Васильева. Критическим моментом стал вопрос брака. Поморцы брак отрицали. Федосеевцы же принимали в общину и тех, кто был обвенчан до раскола, и тех, кто после, но сохранял старую веру. При этом крещеных по новому обряду он крестил заново и аннулировал союз. По этой причине между последователями Феодосия и поморцами в 1703 году случился разрыв. В 1728 году брачные правила федосеевцев были развиты наставником Иваном Алексеевым. Он склонял желающих венчаться проходить этот обряд в официальной церкви. Опираясь на тексты Отцов Церкви, он относил брак к области естественного права.

Некрасовцы

Жестоко подавленное в 1708 году восстание Кондратия Булавина привело к тому, что часть потерпевших поражение донских казаков вслед за атаманом Игнатом Федоровичем Некрасовым (1660–1737) отправилась в пределы Крымского ханства, тогда контролировавшего Кубань. До 1710 года он с верными людьми пробирался сквозь южные рубежи России. Затем он распорядился увести общину на Таманский полуостров. Основным правовым источником его казачьей республики, возникшей по договоренности с крымским ханом, были «Заветы Игната». Аутентичный их экземпляр был утерян, и текст передавался из уст в уста, с неминуемыми искажениями. Их основными постулатами были: приверженность старой вере и запрет на контакты с греческим и московским духовенством. Кроме того, авторитет священников-староверов также ограничивался решениями казацкого круга. Противящихся его постановлениям обвиняли в ереси и изгоняли из общины. Кроме того, богохульство каралось смертью. Но только здоровых людей подвергали казни, юродивые и блаженные избегали наказания. Главным социальным регулятором был Круг. Только ему разрешалось официально оказывать помощь. Подача милостыни была строго регламентирована: подавай, но только то, что употребляешь в пищу сам. Алкоголь запрещался. Неповиновение родительскому авторитету, прекословие старшим чаще всего заканчивалось поркой. Брачные отношения выстраивались при однозначном доминировании мужа, но позволить себе обидеть жену он не мог. По жалобе жены Круг назначал наказание или делегировал принятие решения священника, а тот мог разорвать брак. За разврат и изнасилование пороли без пощады. Измена мужу также была весьма опасным делом: виновную погребали по шею в земле или сажали «в куль да в воду». Так же наказывали убийц. Примечательно, что казацкий Круг мог избрать изгнание в качестве меры пресечения. Покинуть общину следовало немедленно. То же собрание было в силах снять с общинника его вину безвозвратно.

Определенные социалистические принципы действовали в распределении труда. Никто не мог нанимать себе работника. Налогом была треть с дохода. Главные статьи расходов – это оружие, экипировка, нужды Церкви, школ. Из бюджета помогали немощным, сиротам и вдовам. Действовали возрастные цензы. Так, воином и участником Круга казак становился в 18 лет. Есаулом его могли избрать в 30, полковником или походным атаманом – после 40. Войсковой атаман не мог быть моложе 50.

VII

Как веселились

Безусловно, петровские годы были для русского общества периодом шокового веселья. Так, директивно введенные царем триумфальные празднования побед не могли не шокировать московитов, по преимуществу – затворников в прошлом. Об одном таком триумфе писал датский посланник Юст Юль: пальба из орудий, иностранные музыканты, огненные лучи фейерверков, шуты и самоеды на свиньях. И, разумеется, коллективное пьянство. Под занавес праздника разгоряченный вином государь разрубил неповинного ни в чем солдата, только лишь попавшегося на глаза своего благодетеля. Каким образом этот противоречивый зрительный ряд могли воспринимать привыкшие к иному россияне?

Царские мероприятия по распространению табака

История табакокурения на Руси начинается отнюдь не с петровских преобразований. Глагол «курить» имеет древнеславянскую этимологию. Он образован от суффикса «ити» и корневой основы «курь», имеющей значение дыма, смрада.

Вопреки общепринятому представлению, еще до петровских начинаний на Руси прекрасно знали, что такое табак и каким образом его должно употреблять. Русские познакомились с вредным заморским товаром благодаря английскому мореплавателю Ричарду Ченслору, сброшенному бурей с пути в Белом море и причалившему по неведомой воле к берегу Царства Русского. После приема Ченслора у русского царя между державами открывается морской торговый путь. Нельзя сказать, что именно путешественник в личных вещах ввез адскую траву в Россию, но появившаяся связующая нить уже, очевидно, и послужила основой для переправы многих, местами губительных новшеств в набожную и старомодную Московию. Регуляторов, ни моральных, ни правовых, еще не выработали, и пагубная привычка начала постепенно пускать корни. Впрочем, богобоязненная Московия принимала новшества вовсе не радушно: с 1634 года вплоть до 1649 года хранивших в доме табак ждала смертная казнь. Михаил Федорович Романов к курильщикам жалости не имел. В 1649 году норма была смягчена: теперь пристрастившемуся к заморским сушеным листьям не стоило ждать казни, наказывали его иным образом. Нюхавшего табак возили на козле, потом лишали ноздрей, в назидание, что считалось логичным. Затем виновному предстояло коротать годы в сибирской ссылке: «А которые стрельцы и гулящие и всякие люди с табаком будут в приводе двожды, или трожды, и тех людей пытать и не одинова, и бити кнутом на козле, или по торгом, а за многие приводы у таких людей пороти ноздри и носы резати, а после пыток и наказанья ссылати в далние городы, где государь укажет, чтоб на то смотря иным так неповадно было делать» (фрагмент из Соборного Уложения).

В Соборном Уложении 1649 года, базовом источнике права Московского Царства, главе XXV, Указе о корчмах, говорится так: «11. Да в прошлом во сто четыредесять втором году, по указу блаженныя памяти великаго государя царя и великаго князя Михаила Феодоровича всеа Русии на Москве и в городех о табаке заказ учинен крепкой под смертною казнью, чтобы нигде русские люди и иноземцы всякия табаку у себя не держали и не пили, и табаком не торговали. А кто русские люди и иноземцы табак учнут держати, или табаком учнут торговати и тех людей продавцов и купцов велено имати и присылати в Новую четверть, и за то тем людем чинити наказание болшое бес пощады, под смертною казнью, и дворы их и животы имая, продавати, а денги имати в государеву казну. А ныне государь царь и великий князь Алексей Михайловичь всеа Руси указал и бояре приговорили, тем людем, у кого табак объявится, указ чинити против того же, как о том указано в прошлом во сто четыредесять втором году». Из текста видно: главным источником табака тогда была Речь Посполитая, так как вопрос о «литовских людях», поставивших русским зелье, рассматривается подробно отдельной графой: «12. А будет которые люди с табаком будут в приводе, а скажут, что они тот табак купили у литовъских приезжих людей на продажу, и тех людей пытати, прямо ли они тот табак у литовъских людей купили. Да будет те люди с пытки станут тоже говорити, что они тот табак купили у литовъских людей, а в приводе они будут со многим табаком, и их в другие пытать, а з других пыток учьнут говорить теже речи, и им за табак чинити указ, как о том писано выше сего». Сыск распространителей, казалось бы, безобидной сушеной травы устраивали серьезно, основательно, с должным пристрастием: «13. А которые люди будут в приводе с табаком же, а в роспросе скажут, что они тот табак купили у кого у русских людей, или у иноземъцов, которые иноземъцы государю служат, и тех людей, на кого они в продаже того табаку учнут говорити, сыскивая, роспрашивать, и с очей на очи их ставить, и будет дойдет до пытки, и тех по тому же пытати и указ чинити, до чего доведется».

По всей видимости, приказ Петра приучить московитов к западной привычке объясняется не только страстным желанием как можно более полно европеизировать народ, но и собственным многолетним увлечением государя. Тот пристрастился к заморскому продукту еще в Немецкой слободе, где с Францем Лефортом пробовал запретное зелье. Уже во время Великого посольства, в ходе путешествия по передовой Европе, ничто не мешало царской шалости прорасти и стать привычкой. Тот укрепил свою привязанность и решил открыть русскому народу доступ к европейскому обыкновению закуривать. Советник Петра Федор Алексеевич Головин во время визита государя в Лондон приезжал к нему и способствовал подписанию договора о поставках табака с лордом Кармартеном. Правда, в этом случае Петр вряд ли думал о внедрении привычки. Здесь сказался чисто коммерческий фактор. Нужно было скорее оплатить поставки оборудования, чему это соглашение очень способствовало.

11 февраля 1697 года выходит Указ государя, разрешающий свободную продажу табака: «Продавать оный явно в светлицах при кабаках». Указ имел оглушительный эффект: московиты привыкли под страхом смерти или ссылки бояться прикасаться к запретному зелью. Казни, пытки за табак были привычными реалиями допетровского периода, их неотъемлемым временным маркером. Теперь достаточно легко представить, насколько неожиданным было решение государя легализовать курение. Невероятный контраст! С этого момента можно смело отсчитывать начало повсеместного распространения вредоносной привычки в Царстве Русском, будущей Российской империи. Уже в 1718 году учрежденные ассамблеи способствовали распространению табачной моды среди родовитых господ: в специально оборудованных комнатах располагали трубки для закуривания, чтобы прибывающие гости без стыда и стеснения ими пользовались. В 1705 году появляется «казенная табачная продажа» наподобие винной, что было несказанно к месту для терпящего военные убытки бюджета.

При всем перевесе моральных и исторических аргументов сторона противников табака терпела поражение, даже не успев расчехлить оружие веры. Патриарх Адриан, лицо высшего духовного звания, к тому моменту уже научился «жить из-за куска, беречь мантии и клобука белого», по едкому выражению современников тех дней. Перечить государю, заплечных дел мастеру, не было никакой возможности. Например, английские купцы было замешкались и спросили Петра, будет ли патриарх протестовать против свободного продаваемого курева. Государь же ответил: «Не беспокойтесь: патриарх при мне блюститель только веры, а не табачный надзиратель».

Чтобы снабдить многомиллионный народ царства табаком, необходимо было наладить его полноценное тиражирование. Петр лично велел выписывать мастеров из Голландии, перенимать инженерные приемы, строить мельницы, где высушенные листья крошили, измельчали, вили в рули, – все по западным образцам. В январе 1716 года Осип Соловьев, поверенный государя в Амстердаме, получил письмо такого содержания: «Понеже у нас в черкасских городах довольно табаку родится, только оного не умеют строить на такую манеру, как из Голландии отвозят в расход для продажи на Остзей, и для того приищи в Голландии нанять в нашу службу на 3 года подмастерья или доброго работника, который бы знал табак отбирать, вить и жать и чтобы при нем были две табачные прясельцы и два колеса и двои тиски простые, железом окованные, которого (подмастерья) ищи из служителей Яна Тесина, понеже оных искуснее в Голландии на сие нет, и смотри, чтоб был трезвой, трудолюбивой и не старой человек, а именно, чтоб не было более 40 лет, и, наняв такого человека, пришли сюда и сколько возможно делай сие тайно и как оного наймешь, купи сиропу или масла табачного сколько на 50 000 фунтов табаку же надлежит». Как видно, здесь упоминается тот самый Ян Тессинг, один из отцов-основателей гражданского книгопечатания, приближенный Петра.

Немалые планы государь имел насчет полей Малороссии: ее мягкий, благоприятствующий сельскому хозяйству климат должен был как раз подойти для выращивания табака в солидных объемах. Помимо гостеприимного неба и мягкого солнца, с Малороссией традиционно ассоциируется образ свободолюбивого, а нередко и жестоковыйного казака. Традиции независимого казацкого воинства, несомненно, имели отличия от среднерусских, и существенные: курение здесь не считалось пороком, а, напротив, было расхожей и почти обязательной привычкой. Потеря курительной трубки приравнивалась к потере головы. Образ казака немыслим без вечной люльки в руках и облачка сизого дыма. Итак, в 1716 году нужный человек был завербован на русскую службу, и в маленьком малороссийском городе Ахтырка (что ныне находится в Сумской области Украины) застучали молотки и засновали мастеровые: начались приготовления к возведению первой табачной фабрики. Первой в Европе, между прочим. Ведь знаменитое производство в Бадене было начато только в 1718 году, а Берлинская фабрика запущена лишь в 1738 году. В том же 1718 году была открыта вторая в России табачная фабрика, в Петербурге. Но внятные сведения о ней отсутствуют, что позволяет предположить, что существовала она недолго. Уже в 1717 году образцы табака, выращенного на полях Малой России, отправляются в Ревель, а годом позже – в Шведскую Финляндию. Биограф Петра Иван Голиков так пишет об ахтырской фабрике: «В уезде же Ахтырском была знатная фабрика табачная, на которой табак, разведенный из семян Американских, вили в рули подобные голландским, а для курения резали в картузы, который (табак. – Прим. авт.) продавался и на месте и развозился в столицы и многие другие города». Дело шло скоро, споро. 50 десятин запросто приносили ежегодно внушительную цифру в 115 тонн, достаточную, чтобы удовлетворить аппетиты империи. Обслуживать все это поручали мальчишкам, набранным из местных. В 1717 году государь пишет вице-адмиралу Корнелию Ивановичу Крюйсу: «Письмо ваше, от 7 января писаное, до нас дошло, в котором пишете, что табачная работа начинает происходить изрядно; за которые ваши труды вам благодарствуем; и о размножении того дела по вашему предложению обстоятельнее писали мы к шаутбенахту, князю Меншикову». Работников после непродолжительного обучения допускали к нехитрому ремеслу. За процессом присматривали голландцы, они же проектировали простейшие механизмы для работы.

Несмотря на поразительные объемы, которые созданное с нуля хозяйство осваивало уже в начале своей работы, государство терпело убытки. Сказывалась, как это традиционно бывает, слабо развитая инфраструктура. Ужасающего качества дороги не позволяли своевременно доставлять все выращенное покупателям. Значительно дешевле и логичнее было закупать европейский продукт и доставлять его морем в столицу, чем бороться с дурным сообщением, которое становилось еще дурнее в распутицу. Еще одним бичом этого начинания была откупная система, существенно тормозившая прогресс. В конце концов в 1722 году было принято решение передать фабрику в частное владение. Странным образом из желающих получить этот лакомый кусок не выстраивалась очередь, и неведомыми путями чуть позже она оказалась под попечением купца Матвеева. Нельзя сказать, что это кардинально переменило ход дел в лучшую сторону. В 1733 году фабрику передают Ахтырскому полку, командование которого вело дела вплоть до 1759 года, когда петровское детище окончательно пришло в упадок и было закрыто.

Учреждение ассамблей

За границей Петр был не только наблюдателем, но и активным участником повседневной жизни, наблюдал за традиционными там увеселениями, праздниками. Принятая за рубежом организация досуга, привычки заметно впечатлили Петра, замыслившего радикальным образом модернизировать досуг в родной Московии. Если быть честным, никаких полноценных стандартов досуга в России тогда не было: государь не раз жаловался на затворничество московской аристократии в душных теремах.

Элементарным мог показаться перенос западной технической надстройки на русские верфи, мануфактуры и мастерские. Печатные, красильные, плавильные и прочие технологии переходили по принципу прямой связи от мастеров и инженеров Голландии, Англии и германских курфюршеств плавно и постепенно. Другой же стороной модернизации был категорический разрыв между технической новизной и умственной стариной: русский культурный код попросту не стыковался с привнесенными извне новшествами.

Петровская политика переиначивания русской жизни по европейским стандартам не могла обойти стороной вопросы частной жизни, увеселений и многолюдных собраний. Иначе бы пропасть между европеизированной индустрией и московитским образом жизни могла стать ужасающе критичной. Особым образом стояла проблема раскрепощения столичной элиты: за материал приходилось брать косное по своей природе старое московское сознание богомольного мира. В планах Петра мерцал уже почти европейский элитариат, с особым набором привычек и ритуалов, с приданными ему царской рукой узнаваемыми и неповторимыми очертаниями. Для полноты картины и завершенности предприятия недоставало только приучить элиты мыслить по-европейски, изъясняться по тамошним канонам и меркам приличия и практиковать заморский этикет.

Простейшим способом выучить нобилитет жить по-европейски был для начала показ того, как можно по-европейски веселиться, проводить время в светской компании. За достаточно простой по своей сути задачей по перенесению западного культурного кода на русскую почву стояла еще и куда более каверзная: спаять в первоначальном единстве и заставить сколько-нибудь складно функционировать русскую элиту, сделать этот социальный институт отчетливо различимым, предсказуемым и управляемым. Предстояло сделать человеческое общение современным и свободным. Здесь же был болезненно задет вековой вопрос: вопрос о положении женщины. Мир старой русской элиты слегка поколебал поднявшийся ропот: предстояло расстаться со столь традиционным образом женщины-затворницы.

Предположительно ассамблеи были скопированы Петром с французской практики. Указ об учреждении новой формы светского общения вышел в 1718 году, а годом ранее государь как раз посетил Францию. С. С. Комисаренко пишет: «Существует распространенное мнение, что идею ассамблей Петр I привез из-за границы, а именно из Франции, где он был в 1717 году. Однако уже тремя годами ранее состоялись первые две ассамблеи, зафиксированные в „Походных и путевых журналах императора Петра 1-го“ в 1714 году. В частности, в журналах имеется запись за март: „В 17-й день тезоименитство Государя Царевича Алексея Петровича, у которого после обеда Господин Генерал, Государыня Царица и все сенаторы были на ассамблее“. В походных журналах за 1715 год также сообщается о двух ассамблеях, организованных Петром I в феврале: „2-го был ассамблей в Доме Царского Величества… 19-го в Доме Царского Величества был ассамблей, и тут были все Министры, такожь и домашние были…“ На вопрос о том, почему из всего многообразия досуга Западной Европы Петр заимствовали именно ассамблеи, отвечает Василий Осипович Ключевский: „…и биржа, и клуб, и приятельский журфикс, и танцевальный вечер. Здесь толковали о делах, о новостях, играли, пили, плясали. Никаких церемоний, ни встреч, ни проводов, ни потчеваний: всякий приходил, ел, что поставил на стол хозяин, и уходил по усмотрению“. Таким образом, выбор царя пал именно на них из-за универсального характера. Их можно считать своего рода агрегатором всех общественных активностей. Еще не в достаточной мере эмансипированный русский аристократ чувствовал себя в этом окружении вполне вольно и мог, не стесняясь никаких условностей, постигать тонкости новых поведенческих правил. А А. Башуцкий о задачах ассамблей пишет так: „Царь желал дать большое развитие общественным увеселениям жителей и приступить к делу, важному в нравственном отношении, к учреждению тех собраний, которыя, под названием ассамблей, служили Петру Великому приятным отдохновением от трудов государственного управления, и в которыя он совершал не менее тяжкий труд, приучал подданных своих к общественности и смягчал их вкусы и привычки. Пересоздав уже многое, Петр чувствовал, что ему предстояло еще сблизить дворян, разделенных предразсудками, поселить в них любовь к удовольствиям благородным, о которых в России мало имели тогда понятия, и совершенно изменить отношения, издавна существовавшие между обеими полами“.»

Сподвижник Петра Павел Иванович Ягужинский отвечал за строгое соблюдение ассамблейных правил. Если ему приходило в голову осушить чарку, то все присутствующие должны были немедленно исполнить этот жест. Число возлияний пересекало все рамки допустимого и стремилось к бесконечности. Если воля Павла Ивановича была плясать «до упаду», то не было оснований сомневаться в том, что после хмельного приказа генерал-аншефа все гости будут танцевать до тех пор, пока вконец не лишатся сил. Все эти проказы распорядителя собраний становились нешуточной угрозой здоровью дворян, пришедших провести время в светском кругу: такое количество алкоголя и физическая нагрузка сказывались на присутствующих соответствующим образом.

Оповещения об ассамблеях прибивали к столбам, что, между прочим, вызвало легкое недовольство иностранцев, привыкших получать индивидуальные приглашения. Собрания происходили три раза в неделю на протяжении всей зимы. О начале ассамблеи возвещали боем в барабаны. Четкой системы распределения повинности принимать ассамблею не существовало, распределялась она генерал-полицмейстером в Петербурге и комендантом в Москве между чиновниками в случайном порядке. Первую же предстояло принять у себя самому государю, 26 ноября 1718 года.

Допускались на ассамблеи только чиновники, приказные, корабельные мастера, а также иностранные матросы в сопровождении дам: «Определяется каким чинам на оныя ассамблеи ходить, а именно: с высших чинов до обер-офицеров и дворян, также знатным купцам и начальным мастеровым людям, тоже знатным приказным; тож, разумеется, и о женском поле, их жен и дочерей». Видеть слуг и крестьян на мероприятии, как видно, не хотели. Даже лакеям и служителям было запрещено входить в апартаменты, ожидая распоряжений хозяина в сенях. Вести себя надлежало в строгом соответствии с утвержденными Петром правилами, касавшимися как гостей, так и хозяев дома. Мероприятие не следовало начинать ранее четырех часов дня и завершать позднее десяти вечера.

Прием был построен максимально либерально, без лишнего церемониала. Хозяину не рекомендовали ни встречать кого-либо на входе, ни провожать, ни потчевать. Прибытие, убытие гостей не имели строгих границ, а зависели лишь от воли гостей. Для удовольствия приносили трубки, шахматы, лучины для закуривания.

Порядок общения на собрании выглядел так: «Во время бытия в ассамблее вольно сидеть, ходить, играть и в том никто другому прешкодить и унимать; также церемонии делать вставаньем, провожаньем и прочим отнюдь да не дерзает под штрафом Великого орла, но только при приезде и отъезде поклоном почтить должно».

Неотъемлемой и чуть ли не самой важной частью ассамблей были танцы. Петр, путешествуя по Европе, с большой охотой осваивал все принятые там танцевальные обычаи, которые впоследствии привез в Россию. Неумение танцевать или отсутствие мастерства в этом деле по мере развития ассамблей становилось признаком дурного воспитания. Чтобы освоить все сложные заморские движения, прибегали к помощи первых учителей этого искусства – пленных шведских офицеров. Танцевали менуэт, англез и польский. Кавалеру и даме предоставлялось право самостоятельно выбирать, с кем продолжать танцевать: у Берхгольца мы можем прочесть: «Если же они не желали продолжать менуэт, а желали после него танцевать англез или польский, то объявляли об этом, и тогда кавалеры, желавшие участвовать в танцах, выбирали себе дам; во всех же других случаях дамы выбирали кавалеров».

Плодами новшества стало возраставшее увлечение молодых дворян и бояр танцевальным искусством, о чем можно отыскать строчки в дневнике камер-юнкера Берхгольца: «Нельзя себе вообразить, до какой степени они любят танцы, равно как и здешние молодые купцы, из которых многие танцуют очень хорошо… Русские дамы мало уступают немкам и француженкам в тонкости обращения и светскости».

Всешутейший и всепьянейший собор

Истоки и причины создания

В истории общественных увеселений конца XVII и начала XVIII века особняком стоит Сумасброднейший, Всешутейший и Всепьянейший собор. Не существует и не может существовать его однозначной оценки. Мнения как поколения, современного Петру, так и последующих не могли выглядеть одинаковым образом в оценке эпатажного, пропитанного развратом и разгулом царского детища. Существует много разночтений насчет того, имело ли предприятие царя обдуманный характер либо же это был всего лишь плод его противоречивой натуры, часто склонной к вину и развлечениям. Можно считать верной философскую трактовку, когда появление этого дышащего перегаром сборища объявляют тщательно запланированной культурной диверсией. Якобы царь тщательно вычерчивал и взвешивал, как вогнать в агонию старые порядки и очистить умы, и нашел эпатаж и шок самыми эффективными в этом деле.

Можно думать, что основным путем эмансипации общественного сознания в петровское время были собрания. С одной стороны, это позволяло одновременно вовлечь большое количество людей в некое культурное действо и таким образом за счет их числа размножить новые порядки, как мы это видим в случае с ассамблеями. С другой же стороны, показательные сборища были необходимы для формирования шоковой антикультуры, на базе которой можно было бороться с устаревшими образцами и беспрепятственно выращивать новые. Может быть, одним из таких тщательно спланированных антикультурных проектов Петра был Сумасброднейший, Всешутейший и Всепьянейший собор. В глазах иностранцев все эти процедуры не всегда окрашивались черным. Часть из них даже считала разгульные царские церемонии попыткой показать народу истинное лицо порока, отучить от пьянства. В частности, француз Вильбуа, хваля государственнический талант Петра Алексеевича, разглядел в сумасбродных утехах стремление царя воевать с церковностью: «Это вытекало из стремления этого умного и смелого государя подорвать влияние старого русского духовенства, уменьшить это влияние до разумных пределов и самому встать во главе русской церкви, а затем устранить многие прежние обычаи, которые он заменил новыми, более соответствующими его политике». Ключевский по этому поводу писал так: «царь-де старался сделать смешным то, к чему хотел ослабить привязанность и уважение, доставляя народу случай позабавиться, пьяная компания приучала его соединять с отвращением к грязному разгулу презрение к предрассудкам». Отчасти это верно. Для того чтобы переменить строй некой системы, необходимо создать в ее пределах мощную антисистему, способную со временем вырасти и поглотить саму систему-мать. Таким антисистемным инородным телом мог стать Всешутейший собор. Мощность его достигалась через упомянутые шок и эпатаж. Невероятно энергичный импульс подпитывался шоком от пьянства, курения и вольностей, которые позволяли себе его члены. Петр бросал перчатку в лицо консервативной морали и Церкви. Его детище паразитировало на православии, украв его наименования, чины, атрибуты и поставив их на службу увеселений и непотребств. Разврату и пьянству «архиереи» и «кардиналы» служили в нагло перевранных обрядах, не забывая прикладываться к чарке водки. Разнузданность, разврат, пренебрежение даже самыми базовыми моральными нормами и табу были возведены в абсолют. Пользуясь таким мощным инструментарием, царь растил свою антисистему, чтобы та не оставила камня на камне от дряхлой старины.

В то же время бытует мнение, что никаких серьезных политических целей Петр в сессии Собора не заложил. Можно спорить, что именование Никиты Зотова, формального главы собраний, папой следует считать пародией на католическое духовенство. В другое же время Петр переименовал его в патриарха. Опять же есть соблазн увидеть в этом предпосылку к демонтажу патриаршества. Даже если бесконечно долго отыскивать его истинные мотивы, то все равно наблюдателю будет казаться, что всешутейшие сборища были созданы только в силу пассионарной и любвеобильной натуры царя, устраивавшего себе отдушины с алкогольным чадом, непристойными шутками и издевательствами. В. О. Ключевский писал так: «Очевидно, здесь больше настроения, чем тенденции. Игривость досталась Петру по наследству от отца, который тоже любил пошутить, хотя и остерегался быть шутом. У Петра и его компании было больше позыва к дурачеству, чем дурацкого творчества. Они хватали формы шутовства откуда ни попало, не щадя ни преданий старины, ни народного чувства, ни собственного достоинства, как дети в играх пародируют слова, отношения, даже гримасы взрослых, вовсе не думая их осуждать или будировать».

Гипотетически есть несколько источников, сформировавших церемониальный облик собора. С одной стороны, это вывернутые наизнанку принципы церковных богослужений. С другой – четко просматривается святочный, языческий след. «Славления» на неделе после Рождества совершенно точно заимствованы из святочной традиции. Разве что духовные стихи, которые было принято исполнять в это время православным, заменялись бранными песнями, и так далее, в духе собора. Есть мнение, что западноевропейские карнавалы тоже можно считать прообразом «соборных» встреч. Л. Трахтенберг считает, что вторая заграничная поездка царя 1716–1717 годов оказала наибольшее влияние на характер Всешутейшего: «некоторые из празднеств, обнаруживающие наиболее заметное сходство с западным карнавалом, были устроены не до, а именно после этого второго путешествия».

Организация. Речь. Инициация

Во главе собора стоял пожизненный руководитель, чин которого именовался по-разному: «князь-папа», «всешутейший и всепьянейший князь-папа», «святейший князь-папа и патриарх». Никита Зотов, первый князь-папа, носил титул «великого господина святейшего кира Ианикиты, архиепускупа Прешпурского и всея Яузы и всего Кокуя патриарха». Несмотря на пожизненность должности, три человека: Матвей Филимонович Нарышкин, Никита Моисеевич Зотов и Петр Иванович Бутурлин – успели побывать в этом кресле. Приставка «всея Яузы» связывается с тем, что хмельные сборища проходили неподалеку от бывшей потешной крепости Прешбурга и важной для конца XVII века реки Яузы, неподалеку от Преображенского. Вокруг главной фигуры собиралась свита из 12 кардиналов, «отъявленных пьяниц и обжор». Следующим многочисленным слоем были епископы, архимандриты и прочие лица «духовного звания».

Особое место в описании собора должны занимать прозвища, которые, надо сказать, выдумывались не без фантазии. Здесь мы вспомним про специфическую речь, которая была неотделимой составляющей общей культуры собраний. Ее синтезировали из нецензурной брани, местами даже перебарщивая с ней, и языка офень – торговцев вразнос. Поэтому прозвища иерархов собора заставляют краснеть, читая исторические документы. Складывается очень справедливое впечатление, что этот антикультурный проект Петра Алексеевича Романова был одной сплошной пьяной оргией. Пьянство меж собой соборяне аллегорически именовали Ивашкой Хмельницким. Разврат же – Еремкой. Обряд анафемы также переименовали: вместо «анафемствовать» говорили «еб*матствовать».

Сам монарх в своей креатуре носил скромный сан протодьякона. Памятуя о любви самодержца к централизации и структурализации, ничуть не странным для нас будет читать подробный устав, регламентировавший порядок функционирования Всешутейшего собора. Устав писался как серьезная государственная бумага, с большой правовой грамотностью и пристрастием. Василий Осипович Ключевский, размышляя над тем, как веселились петровские подданные, пишет, что «еще хуже были увеселения, тоже штатные и непристойные до цинизма. Трудно сказать, что было причиной этого, потребность ли в грязном рассеянии после черной работы или непривычка обдумывать свои поступки. Петр старался облечь свой разгул с сотрудниками в канцелярские формы, сделать его постоянным учреждением».

Скрупулезно описывались чины избрания и поставления папы, порядок рукоположения на тот или иной сан. Определяющей заповедью было пьянство: под строжайший запрет попал трезвый сон. Выбрав своей целью моление Бахусу и прославление Бахуса, собор подчинялся строгой концепции пьянодействия, «служения Бахусу и честнаго обхождения с крепкими напитками». Строгий порядок контролировал одежды пьющих, образ верной молитвы алкоголю, песнопения. В структуру этой маргинальной организации входили даже женщины: Дарья Гавриловна Ржевская до 1717 года была главной в женской иерархии, нося титул «княжны-игуменьи». Ей на смену пришла Анастасия Петровна Голицына. На ступень ниже стояли «архиигуменьи», затем «игуменьи», «диаконисы» и «монахуйни» («монахини»). Жены «служителей Бахуса» также становились участницами пьяных оргий.

Инициация напоминала обряд древней церкви: оглашенного в процессе «крещения» спрашивали издевательски «Пиеши ли?» взамен «Веруеши ли?» Трезвенники же, объявляемые размножающими ереси, лишались возможности посещать кабаки по всей империи. Анафема ждала «мудрствующих еретиков-пьяноборцев». В. О. Ключевский делал по сумме этих образов такой вывод: «Одним словом, это была неприличнейшая пародия церковной иерархии и церковного богослужения, казавшаяся набожным людям пагубой души, как бы вероотступлением, противление коему – путь к венцу мученическому».

Выборы папы

О процедуре выбора нового папы хмельного собора позволяют судить два документа: «чин избрания» и «чин в князь-папы постановления [и] в епископы». Организованные в 1718 году выборы псевдопатриарха кощунственным образом пародировали выборы настоящего патриарха. Монахам поручили нести Бахуса, подобно высшему церковному иерарху. Выступление князя-кесаря с речью было поразительно похоже на принятые в Русском Царстве государевы речи по подобным поводам.

Выборы в подражание папскому конклаву носили закрытый характер. Кандидата сажали на кресло для отхожего места, затем проверяли его пол очевидным образом. После чего на латинском языке заявляли: «Pontificalia habet» («Священническое достоинство имеет»). Этот ритуал сформировался из-за слухов о том, что римская церковь в действительности практикует этот странный метод из-за случая с папессой Иоанной, ложь о существовании которой тогда разносили болтуны, греша против исторической правды. После этой процедуры избранного сажали в чан и несли в дом, где его, обнаженного, опускали в наполненный до краев вином и пивом чан. А вокруг чана, надрываясь, пели развратные песни на церковный лад обнаженные бояре и боярыни, время от времени отхлебывая из него.

Рукополагали «папу» так: «Рукополагаю аз, старый пьяный, сего нетрезваго во имя всех пьяниц, во имя всех скляниц, во имя всех зернщиков [зернщик – азартный игрок в кости, в зернь], во имя всех дураков, во имя всех шутов, во имя всех сумозбродов, во имя всех лотров [лотр – разбойник, забулдыга, гуляка], во имя всех водок, во имя всех вин, во имя всех пив, во имя всех медов, во имя всех каразинов [каразин – малиновая водка], во имя всех сулоев [сулой – сусло, квас], во имя всех браг, во имя всех бочек, во имя всех ведр, во имя всех кружек, во имя всех стаканов, во имя всех карт, во имя всех костей, во имя всех бирюлек, во имя всех табаков, во имя всех кабаков – яко жилище отца нашего Бахуса. Аминь». Потом наложили на главу его шапку и пели: «Аксиос!» [по-гречески: «Достоин!»]. Потом оный новопосвященный сел на свой престол – на великую покрытую бочку, и вкушал вина из «Великого орла», и протчим всем подавал. Певцы же в то время пели «Многолетие» кесарю и новопоставленному. И оное окончав, вси распущены в домы свои. Князь-папа же, разоблачаса от своея одежды, пошел в свои покоевы полаты и остался в том доме.

Заседания

Казимир Валишевский пишет: «Шутовским кардиналам строго воспрещалось покидать свои ложа до окончания конклава. Прислужникам, приставленным к каждому из них, поручалось их напаивать, побуждать к самым сумасбродным выходкам, непристойным дурачествам, а также, говорят, развязывать им языки и вызывать на откровенность. Царь присутствовал, прислушиваясь и делая заметки в записной книжке».

Увеселительные встречи соборян имели многообразные формы. Так, дворец Франца Лефорта 21 января 1699 года освящали в честь Бахуса. Процессия несла чаши с винами, водкой, медом. Князь-папа имел вместо креста перекрещенные курительные трубки. Комнаты дворца тщательно окуривали табаком.

Святки занимали в общей «работе» Собора не последнее место: москвичи и петербуржцы начала XVIII века не раз имели неудовольствие наблюдать на неделе после Рождества многочисленную компанию – до 200 человек, – размещенную не в одном десятке саней, со свистом проносящуюся по городу и славящую ночь напролет хмельных богов. Первые сани занимал антипатриарх, облаченный по правилам сборища, держащий в руке жезл, увенчанный жестяной митрой. Остальные сани заполнялись битком его свитой, отдавшейся хмелю и едва держащейся в транспорте. Те несчастные, кому пришлось принимать этих сомнительных гостей, обязаны были поить и кормить наглецов за свой счет. Причем в итоге образовывались немалые суммы: пили страшно.

Предметом глумления был и Великий пост. Традиционно организуемая всешутейшей братией покаянная процессия в вывернутых полушубках путешествовала на ослах, волах или же на санях, запряженных свиньями, медведями и козлами. В Вербное воскресенье соборяне потешались над шествием на осляти. Куракин пишет, что после обеда на потешном дворе процессия, состоящая из псевдопатриарха, князя-папы, усаженных на верблюда, отправлялась в набережный сад, где рекой лилось вино. Камер-юнкер Берхгольц же дополнял это описание словами про медведей, свиней, козлов, запряженных в сани, как и во время «покаянной процессии».

Свадьбы следует описывать особо. За историю собора их было две: 6 января 1715 года и 10 сентября 1721 года, Зотова и Бутурлина соответственно. На потеху выворачивали наизнанку традиционный русский свадебный обряд. У того же Берхгольца о свадьбе первого читаем: «Новобрачный и его молодая, лет 60, сидели за столом под прекрасными балдахинами, он с царем и господами кардиналами, она с дамами. Над головою князя-папы висел серебряный Бахус, сидящий верхом на бочке с водкой… После обеда сначала танцевали; потом царь и царица, в сопровождении множества масок, отвели молодых к брачному ложу. Жених в особенности был невообразимо пьян. Брачная комната находилась в широкой и большой деревянной пирамиде, стоящей пред домом Сената. Внутри ее нарочно осветили свечами, а ложе молодых обложили хмелем и обставили кругом бочками, наполненными вином, пивом и водкой. В постели новобрачные, в присутствии царя, должны были еще раз пить водку из сосудов, имевших форму partium genetalium… и притом довольно больших. Затем их оставили одних; но в пирамиде были дыры, в которые можно было видеть, что делали молодые в своем опьянении».

На все это с умеренным укором, а иногда и с одобрением смотрели иностранцы. Так, на Масленице 1699 года иностранный посол не выдержал вида кривляющегося князя-папы Никиты Зотова и покинул богатый обед. Зотов изо всех сил кривил традиционные архиерейские движения. Он благословлял гостей таким образом: последние преклоняли пред ним колена, и проносил над ними скрещенные чубуки, что напоминало архиерейское благословение дикирием и трикирием. Закончив обряд, тот бросился лихо отплясывать.

Выводы

Можно считать, собор был создан как агент формирования новой элиты. Вино, курение, танцы, западные манеры общения ненавязчиво переиначивали культурный фон бояр-московитов, и те через простейшие процедуры учились быть европейцами, избавлялись от закрепощенности общения и учились, как следует веселиться по-западному.

В хмельной пляске государь умудрялся попутно высмеивать и церковь, и светскую власть. Князь Ф. Ю. Ромодановский неожиданно приобрел условный титул короля, государя, «вашего пресветлого царского величия». Петр же, обращаясь к объявленному королем Ромодановскому, себя величал более чем скромно: «всегдашним рабом и холопом Piter’om» или попросту Петрушкой Алексеевым. Впрочем, царь умел прикинуться простолюдином – государь и для других был бомбардиром Петром Михайловым. Собор показал необычайную жизнеспособность, ведь он просуществовал с начала 1690-х почти вплоть до смерти Петра.

VIII

Что читали и где учились

Метаморфозы языка

Формированию нового, свободного от церковной морали мировоззрения способствовала и перестройка языка. Надо сказать, что еще задолго до петровского обновления тогдашняя русская речь была насыщена иностранными заимствованиями, будь то польского или порой украинского происхождения. Язык же петровского времени стал наполняться все больше немецкими, голландскими и временами даже французскими словами, причем с отраслевым акцентом: терминология ремесел, военного, морского дела строилась за счет переиначивания, русификации традиционных немецких «форт», «бастион» и прочих столь привычных современному русскому слуху слов. Новым инженерным явлениям давали новые четкие определения.

Нельзя сказать, что петровские начинания окончательным образом построили новый русский язык, однако они сделали очень крупный зачин на будущее. Работа, предпринятая в начале XVIII века, подходит к своему логическому завершению трудами Н. М. Карамзина и классика всех классиков А. С. Пушкина.

Юности честное зерцало

Для Петра совершенно прозрачна была мысль о передаче обновленного социального опыта следующим поколениям. Под поколениями подразумеваются династические витки аристократии – единственной весомой политической силы новой России. Предстояло таким образом воспитывать молодых дворян, чтобы те, окрепнув и сменив отцов у царского престола, в точности исполняли монаршую волю и умножали славу Отечества, что становилось невозможным без привития им надлежащего мировоззрения. Как известно, для правильного переноса социального опыта прибегают к текстам, наставлениям, инструкциям, чтобы как можно подробнее описать принципиальную базу. Для молодых дворян новой Московии таким документом стало «Юности честное зерцало», отпечатанное в 1717 году. В течение этого года оно переиздавалось дважды. Книга закладывала базовые принципы этикета, поведенческие императивы, изложенные в доступной юношам и девушкам аристократического происхождения форме. Популярность труда была настолько высока, что печатали его с разной степенью периодичности вплоть до конца XIX века. Состав авторов туманен, предположительно среди них присутствовал архиепископ Рязанский Гавриил (Бужинский). В числе авторов также называют петровского подручного Якова Брюса. Безусловно, несмотря на свой светский характер, книга имеет религиозные корни.

Появление «Зерцала» стало следствием необходимости зафиксировать в письменной форме непреложные принципы поведения, которых требовало петровское общество от образцовых дворян. «Зерцало» преследует три неотделимые цели: образовательную, воспитательную и нравоучительную. Текст состоит из поведенческих формул: как должно, как следует поступать благоразумным отрокам. Составители пользовались различными русскими и переводными источниками, среди которых определенно был и «Домострой» Кариона Истомина, и работы Эразма Роттердамского. Безусловной заслугой авторов является живой и образный русский язык. Спорадически встречаются простонародные вставки.

На книжном рынке петровского периода преобладали инструкции, руководства и наставления. В этом смысле «Зерцало» является красочным маркером эпохи. В допетровской литературе книга не имеет стилевых аналогов: она создает прецедент нравонаставительного текста, снабженного для красоты и ясности пословицами и поговорками. Авторы заигрывали с русским языком, не стараясь втиснуть его в жесткие рамки. За счет этого на страницах «Зерцала» мы можем прочесть такие рекомендации по поведению в обществе: по улице не следовало идти «рот розиня ходить яко ленивый осел». Без излишних прикрас отроку указывали на правильное трапезное поведение: «сиди прямо, не хватай первый из блюда, не жри как свинья». Поведенческие формулы были незамысловаты, поэтому память учеников, их прочитавших, мигом схватывала их: «Легкомысленная одежда, которая бывает зело тщеславна и выше меры состояния своего, показует легкомысленный нрав».

Композиционно книга делится на две смысловые части: первая обучает грамоте, в ней помещены азбука, таблицы слогов, цифр и чисел. Также там расположились цитаты из Писания. Вторая часть отведена непосредственно под нормативы поведения для отроков и отрочиц. Блок, посвященный кодексу отроков, сух и короток, посвященный же девичьему благочестию, напротив, пространен. Надо признать, что издание не отличается строгостью, четкостью, однородностью. Некоторые принципы упоминаются несколько раз. В сущности, «Зерцало» стало первым полноценным источником по новой петровской грамоте, сменившей в 1708 году церковно-славянские обозначения.

Композиция, содержательное наполнение, стилистика «Зерцала» не являются законченными. В начале XVIII века в России отсутствовала четкая граница между юношескими и детскими книгами. В свою очередь, характер книги находится где-то в порубежье, между отроческой и юношеской литературой. Текст преподносится в виде двух колонок, разнится масштаб букв, межстрочных интервалов. Гравюрные вставки отличаются от аналогов для «взрослых» изданий. «Зерцало» на определенную долю экспериментально: это проба, попытка начать поиск оптимальных книжных стандартов для учебной литературы.

Очевидно, что нормативы «Зерцала» действуют избирательно. Они не затрагивают иные социальные плоскости, кроме аристократической. Это закономерно и очень логично, ведь основная масса новшеств петровского времени затронула именно верхушку, и именно родовитых отпрысков нужно было воспитывать по новым лекалам. Дворянский элитариат выступал направляющей силой всего общества, поэтому необходимость в манипуляциях – в виде отдельных нравоучительных текстов для крестьян, купеческих детей и пр. – с остальными сословиями отсутствовала. Вместе с тем общий низкий уровень грамотности делал чтение недоступным для большей части населения.

Открытие учебных заведений

Государь пристрастился к технике еще во время юношеских экзерцеций, а знаниями военного и морского дела вооружился в Голландии. Он прекрасно понимал, что без инженеров и математиков России не достичь континентального величия. 14 января 1701 года в Москве за парту сели первые ученики Школы математических и навигацких наук. По существу, она была провозвестником полноценного офицерского инженерного образования Российской империи. Ее нередко называли еще Школой Пушкарского приказа. Во главе учреждения стал Яков Вилимович Брюс. Он подчинялся Федору Алексеевичу Головину, руководителю Оружейной палаты, ведавшей ее делами.

Характер преподаваемого материала был разнородным. От навигации и штурманского дела до элементарной грамоты. В младших классах учили письму, арифметике, тригонометрии, геометрии. В старших – немецкому языку, математике, практическим наукам морского и инженерного дела. Среди ее выпускников можно встретить не только военных моряков или артиллеристов, но и учителей и чиновников, писарей, мастеровых. Школа существовала аж до 1753 года. По царскому велению под занятия отводилась ныне не существующая Сухарева башня с землей. В 1706 году контроль над обучением получает Приказ Морского флота, а в 1712-м – Адмиралтейская канцелярия. Главным ее контролером с этого момента стал Федор Матвеевич Апраксин.

Царский указ 16 января 1712 года гласил: «…Школу инженерную умножить, а именно учеников из русских, которые учены цифири или на Сухареву башню, для сего учения посылать, а когда арифметику окончат, учить геометрию столько, сколько до инженерства надлежит; а потом отдавать инженеру учить фортификацию и держать всегда полное число 100 человек или 150, из коих две трети или по нужде были из дворянских людей…» Тот же указ перевел часть учеников в Санкт-Петербург, где те продолжили обучаться в новообразованных артиллерийской и инженерной школах.

В 1715 году статус Школы навигацких наук меняется. Она утрачивает прежний вид и становится притвором Морской школы в Петербурге. Ее навигаторские классы перевели в столицу, а ей придали статус подготовительных курсов.

Вместе с тем страна, нуждающаяся в рудознатцах, логичным образом нуждалась и в профильных горных школах. Так, при Олонецком и Уральском заводах петровской волей таковые открываются. Кроме того, развивалось начальное образование. В 1705 году появилась первая гимназия. Открытые в 1714 году цифирные школы стали инструментом массового просвещения, обязанные «детей всякого чина учить грамоте, цифири и геометрии». Прообразом школ был класс Школы математических и навигацких наук, открытый в 1701 году для обучения детей элементарным навыкам счета и письма. Также во время пребывания царя в Воронеже там предприняли попытку завести классы, для чего набрали 90 человек и доставили из старой столицы «букварей на славянском и на латинском языке 49, азбук 300, псалтырей 130, часословов 100 и арифметик 48». Федор Матвеевич Апраксин отчитывался Петру: «В арифметике… из драгунов учатся 90 человек и принялись изрядно, чаем, к августу что нужно докончают, и отдам их по делам». Реализация образовательного проекта была поручена Церкви: так, цифирные классы открывались при архиерейских домах и монастырях. Отпрыски людей духовного звания постигали геометрию и счет насильно: противящиеся могли стать солдатами, перейти в податное состояние и забыть про брак.

На деле только в 1715 году мероприятие по всеобщему просвещению получило серьезный импульс. В каждую губернию делегировались два выпускника Школы математических наук, должным образом владеющих географией и геометрией. В 1716 году арифметических школ было 12, в 1720–1722 гг. их число приросло еще 30. За парту садились дети приказных в возрасте от 10 до 15 лет с прицелом впоследствии пополнить чиновничий корпус. Правило простояло до 1719 года, когда «всякого чина дети, кроме однодворцев» были усажены учиться писать. 2000 детей состояли в этих заведениях по данным на 1720 год. 931 из них был из духовенства, 402 – из солдат, 374 приказных и 93 посадских чада. 53 человека имели аристократическое, дворянское или боярское достоинство. Солдатские же дети могли постигать грамоту в специально заведенных гарнизонных школах. Со временем преподавательский корпус стал наполняться по желанию Морской академии. Таким образом, вся система начального образования контролировалась из Адмиралтейского приказа.

Педагогический инструментарий был богат и отвечал характеру эпохи. Мало того, что за парту сажали не добровольно, но еще и в классах дежурил солдат, хлыстом воспитывавший громких школяров. По мнению государственных мужей, на их поведение плодотворно влияли битье батогами и сажание на цепь в классе.

В 1720 году посадские люди били государю челом: «в помянутыe школы принуждают их высылкою детей их, и держат из них многих в тюрьмах и за караулом, а дети де их от 10 до 15 лет обучаются купечеству и вступают в торговые промыслы и сидят в рядах за товарами, и ныне де многие из них с отцами и с братьями и с свойственниками и с товарищами в отъездах для торгов в дальних городах. А с торговых де промыслов отцы их платят таможенные пошлины и всякие подати и службы служат и ежели де детей их купецких людей повелено будет брать в те школы, то они от торговли и промыслов своих вовсе отстанут и обучиться уже впредь торговому промыслу будет невозможно, а вышеписанной де науке многие из детей их обучаются и сами собою. И чтобы Великий Государь пожаловал их, не велел в выше объявленные школы с посаду детей их имать, дабы оттого в положенных на них податях и сборах таможенных пошлин умаления не было, а им бы оттого в разорении не быть». Духовенству и посадским людям разрешили переводить своих отпрысков в церковные школы либо же обучать их промыслам. С начала 1720-х цифирные классы начинают плавно увядать: по состоянию на 1727 год их действовало всего 28 с контингентом из 500 учащихся детей. Из закрытых из-за отсутствия учеников школ учителя возвращались в Петербург. В 1744 году они прекратили свое существование.

Печатное дело. Первая русская типография в Амстердаме. Тессинг. Копиевич

Безусловно, образованность проникала в пределы Царства Русского еще до грандиозных преобразований Петра. Достаточно вспомнить греков Софрония и Иоанникия Лихудов, трудами которых возникла Славяно-греко-латинская академия. Но говорить о формировании полноценной научной, литературной традиций было нельзя, потому что все проникновения носили эпизодический характер. Тем более в допетровской Руси мировоззрение интеллектуала целиком покоилось на глыбе христианского богословия, что кардинальным образом изменилось в XVIII веке.

Имеет смысл напомнить, что книжное дело было на Руси и до Петра. Еще царь Иван Грозный содействовал первым мероприятиям по развитию печати в Московском царстве. Но книжное производство нецерковного характера было большой редкостью в Царстве Русском. Тематику старопечатных изданий представить весьма просто: это вера и ее производные, богословские, наставление нравов, традиционные тексты.

У гражданского книгопечатания до начала XVIII века есть как минимум полуторавековое предисловие. Первопечатные книги, открывшие это предисловие в XVI веке, имели среди себя в том числе и анонимные, Ивана Федорова, Андроника Невежи и прочие. Вторая часть этого предисловия – старопечатные книги, издававшиеся с использованием древнерусского шрифта – ближайшего предка гражданского. Эта группа книг была трисоставной: из церковнослужебного компонента (Октоих, Триоди, Часовники и другие), внецерковного компонента: «Пролог», вышедший в двух томах в 1641–1643 годах (собрание анонимных житейных и моральных статей). «Апостол» и «Евангелие» тоже можно допустить в эту группу, так как выпускали их в том числе и для личного пользования: для самостоятельного чтения и рассматривания. Книг же сугубо светского назначения, предназначенных для воспитания грамотности, которые как раз и представляют третий компонент, было весьма мало, это около 10 букварей, из них два издания В. Ф. Бурцева (1634, 1637), грамматика Мелентия Смотрицкого (1648), книга «Уложение царя Алексея Михайловича» (1649), «Учение и хитрость ратного строения пехотных людей» (1649), сочинения Симеона Полоцкого и некоторые другие. Между этим типографским разнообразием, которое едва ли бы справилось с воспитанием просвещенной и прозорливой элиты, присутствовал и посредник, невеликого объема, ставший между старым книжным миром Руси и новым гражданским шрифтом русской Европы: это гравированный на меди лицевой букварь Кариона Истомина (1694), несколько штудий уже начала XVIII века, букварь Федора Поликарпова (1701), арифметика Леонтия Магницкого (1703). Сюда же отнесем мы русскоязычные книги амстердамской печати, на выпуск которых дал свое распоряжение русский самодержец.

Реформа печати, ее оживление, было делом первостепенным по простой причине: чтение книг – наипростейший способ передачи кристаллизованных знаний, а нередко и мировоззрения. Гражданские же книги по самым разным отраслям науки и ремесла – просто неотъемлемые слагаемые в воспитании военной, инженерной и политической элиты. Чтение Псалтири или же Священного Писания, безусловно, полезно в моральном смысле, с точки зрения воспитания личности, но едва ли верно было бы полагаться в строительстве военного дела, флота, инженерных новшеств и в возведении новых городов на людей, чье образование сводилось исключительно к образцово заученным богословским формулам, ибо их компетенций было бы просто недостаточно для решения стоящих грандиозных задач. Страна без гражданского книгопечатания обречена на прозябание в периферийном положении, с закономерным состоянием дел в науке и культуре. Петр прекрасно сознавал следующую отсюда важность типографского дела, из-за чего и приступил к его организации самым решительным образом. Говоря языком государевой грамоты, Яну Тессингу, о котором речь пойдет ниже, нужно было, чтобы русские подданные могли «обучатися во всяких художествах и ведениях». За счет управленческой воли Петра впервые в России организовывалась печать книг по широчайшему спектру именно гражданских тем: по математике, естественным наукам, навигации, градостроительству, военному искусству.

Типографские начинания Петра, надо сказать, имели поначалу вовсе не русскую почву, а, как и многие его предприятия, голландскую. Дело в том, что Петр, распорядившись открыть типографию в Амстердаме, привлек одного из первых негоциантов – Яна Тессинга, человека, выбранного неспроста, а «за учиненные им великому посольству службы». По семейным преданиям фамилии Thessing, Ян познакомился с государем задолго до Великого посольства, то ли в Архангельске, то ли в Москве. Будучи в Амстердаме, Петр просил Яна не разглашать его происхождения (которое по известным причинам урядник Петр Михайлов скрывал во время посольской миссии). Он нередко бывал в доме Тессингов и пользовался значительным их расположением. О визитах в дом этой голландской семьи есть достоверное упоминание в предисловии к «Морскому регламенту». Петр Алексеевич сокрушался в том, что голландское морское искусство того времени в основе своей имело устаревшие принципы. Он приводит фрагмент беседы в доме Тессингов: «Прилучилось быть Его Величеству на загородном дворе Яна Тессинга в компании, где сидел гораздо не весел ради вышеописанной причины (устаревших принципов кораблестроения. – Прим. авт.); но, когда между разговором спрошен был, для чего так печален? тогда оную причину объявил. В той компании был один англичанин, который, слыша сие, сказал, что у них в Англии сия архитектура так в совершенстве, как и другая, и что кратким временем научитися можно».

Отличившийся перед государем голландец, очевидно, и исполнил поручение царя в 1700 году. 20 февраля 1700 года ему была выдана жалованная грамота на открытие частной типографии в Амстердаме. Грамота установила четкие правовые рамки для дела Тессинга.

Все три брата в снискавшей царское внимание семье: Эгберт, Фридрих и Ян, – в той или иной степени были связаны с Царством Русским. Эгберт управлял значительным торговым домом, ведшим дела с Россией, Фридрих и вовсе жил в Вологде, торгуя по преимуществу пенькой. На долю Яна же выпало исполнить петровское повеление открыть в Амстердаме русскую типографию. Генрих Тессинг, один из потомков негоцианта, сохранил подлинник грамоты, пожалованной Петром Яну. Декорирована она была роскошно: золото, серебро, яркие краски украшали царское слово, выведенное на пергаменте и окруженное каймами. В заглавии – русский герб с 25 другими гербами областей, подвластных царю, государева печать прикреплялась на золотом шнуре, а вся грамота была облачена в шелковую ткань и красное сукно. Бытовало мнение, что подтверждений близкого знакомства семейства с царем было не счесть, но они в большинстве своем погибли, за исключением экземпляра басен Эзопа, отпечатанного в амстердамской типографии. Грамота выражала царскую милость государя, поручившего голландскому негоцианту столь ответственное, требующее выучки и прилежания дело. Цели работы типографии в документе изложены ясно: открывали ее для «печатания… земных и морских карт, чертежей, листов, портретов, математических, архитектурных и всяких по военной части книг…» Что касается книг богословских, то они упоминались особо: «Книги церковно-славянские и греческие, со исправлением православного устава восточные церкви, печатаются в нашем царствующем граде Москве», – таким образом типография получала право печатания только секулярных изданий.

Документ даровал владельцу печатного дела исключительное право публикации и тиражирования. Иначе говоря, составлять и уже тем более привозить, распространять, например, чертежи в Царстве Русском кому-либо другому (за исключением приказчика Тессинга) строжайшим образом запрещалось: «…Никому другому… тех чертежей не привозить… под отнятием и лишением имения их…». Книги и чертежи разрешалось привозить в русский Архангельск или другие города, разумеется уплатив пошлины, в течение 15 лет с момента выдачи грамоты: «повольною торговлею, с платежом указанных пошлин, на уреченное время с настоящего (1700) года впредь на 15 лет».

В Архангельске сбор должен был составлять с продажной цены по 8 денег с рубля, а в прочих русских городах пошлина не предполагалась вовсе. Что же до Москвы, то привезенные из Голландии книги первым делом надлежало доставить в Посольский приказ, после чего их продаже ничто помешать не могло. Фактически Тессинг становился печатником-монополистом, ведь прочие типографы, явившись в Царство Русское с книгами на русском языке, совершенно закономерно получили бы пеню в 3000 ефимков, тысяча из которых шла Тессингу, а привезенные ими материалы в назидание конфисковали бы. Отпечатанное в Амстердаме, помимо всего прочего, надлежало снабдить специальным штампом, чтобы без труда отделять от книг посторонних печатников. Однако мы обязаны дополнительно упомянуть еще одного иностранца, которому царской волей было дано привилегированное право печати-продажи: «голстеницу Елизарью Избранту», что особым образом оговаривается в грамоте.

Петровские планы становились былью стремительно: уже в июле 1699 года Адам Вейде писал к царю: «…Сей вложенный листок (какой – достоверно неизвестно. – Прим. авт.) прислан из Амстердама от Тессинга к Бранту и будут таких книг на русском языке 600 к Архангельску присланы…» Нельзя, однако, упустить из виду тот факт, что предприятие Тессинга с первых дней столкнулось с рядом трудностей, которые были неизбежны в его деле. Так, в письмах к шведу Юхану Спарфенфельду Бло и Петцольд едва ли восторженно характеризовали вновь открытую типографию: к примеру, первый, от 10 апреля 1700 года: «Я узнал о намерении Тессинга действовать по силе преимущества и привилегии, данных ему царем; но он еще ничего не сделал», к чему можно прибавить слова Петцольда 9 апреля того же года: «У Тессинга привилегия на 15 лет, но он очень еще мало сделал, да и нет у него к тому способностей». Конечно, мы имеем полное право счесть эти формулировки ангажированными, так как едва ли в военное время нужно ожидать объективности от противников в характеристике друг друга.

Впрочем, без неприятных коллизий здесь не обошлось. Существует версия, что столь благое предприятие, как типография, в итоге окончилось печально: в 1708 году Элиаш Копиевский, бывший работник Тессинга, не имея никаких средств к существованию (после смерти Яна в 1700-м), по пути в Россию, а именно в Данциге, шведами был лишен всего своего оборудования, чем те воспользовались так: стали печатать прокламации на русском языке, причем адресовали их в том числе малороссийскому народу. Правительство не могло оставить без внимания эти наглые выходки противника и посему распорядилось все подобные вещи из обращения изымать, отправлять в Москву, а также отыскивать тех, кто их распространял; преуспевшим в этом деле обещалась «государева милость». Этой версии придерживается автор «Науки и литературы в России при Петре Великом» П. Пекарский. Впрочем, эту догадку можно отнести вполне заслуженно к числу исторических мифов, и если не мифов, то уж точно к числу неоднозначно трактуемых происшествий. Дело в том, что как раз в тот период для издания словаря под редакцией Юхана Спарфенфельда шведы активно разыскивали кириллическую типографию, однако всуе. Таким образом, о наличии в их руках инструментов для набора русского текста можно спорить.

Непосредственно печатным делом в типографии ведал упомянутый нами поляк Илья (Элиаш) Федорович Копиевский, который, впрочем, открыл уже собственное печатное заведение, снискав милость голландского правительства, позволившего ему начать такое предприятие, в том же 1700 году (есть мнение, что уже в 1701-м). Как раз в документе, что был выдан ему голландскими властями, значилось его польское происхождение. В декабре 1699 года Копиевский составил список книг: оказалось, что в течение полутора лет было завершено такое количество печатных дел: 4 напечатанных, 17 приготовленных к изданию и 4 незавершенных. Но уже в 1700 году он покидает общество Тессинга и основывает свое дело, о чем свидетельствует предисловие к изданной им латинской грамматике. Илья Федорович милостью того же голландского правительства получал официальную опеку своего дела: его ходатайство об исключительном праве на издание означенной выше грамматики было удовлетворено, и в течение 15 лет с момента его подачи типограф получал в этом смысле государственную протекцию от Голландии. Нельзя оставить незамеченным и тот факт, что шрифт в работах Копиевского уж совсем походил на аналогичный в книгах Тессинга. Только при пристальном рассмотрении удастся приметить едва различимую разность в толщине букв.

В 1701 году в печатном доме Ильи Федоровича Копиевского увидела свет работа Деграфа, «славнейшего во всей Европе математика», «Книга, учащая морскаго плавания», упоминается, помимо всего прочего, что на русский язык она переведена впервые, а посвящение Федору Головину подписано Иваном Иевлевым и Ильей Копиевским. В 1707 году типограф прибывает в Россию, царская канцелярия которой выделила ему 50 ефимков для покупки книг в Данциге, часть из которых он потратил на «Артиллерию» Брауна.

Жизнь Копиевского была столь же трагична, сколько и связана с русским престолом. Рожденный в Речи Посполитой, он во время русско-польской войны 1654–1667 годов оказался в плену и принужден был расстаться с родиной. Однако на чужбине он жил под покровительством аж самого русского государя – Алексея Михайловича Романова, а в Москве посещал школу. Позже царская милость позволила ему вернуться в родной край, однако все имущество его семьи к тому моменту было конфисковано из-за подозрений в ренегатстве. У подозрений было существенное основание: во время войны князь Хованский оказал ей протекцию, назначив у ее дома караул и приставив трубача. Известно также, что в 1674 году Копиевский был преподавателем Слуцкой кальвинистской гимназии, которую сам ранее закончил (прибавим еще и факт, что семья его исповедовала протестантизм). Что до его пути в Амстердам, то он представляется весьма туманным, так как из-за отсутствия документов не изучен. Будучи с юности знакомым с русской культурой, под протекцией монаршей особы, в будущем Копиевский сыграл отнюдь не последнюю роль в воспитании нового поколения русских интеллектуалов. Работа его в части умножения просвещения поистине грандиозна: его типографские рабочие не знали русского языка, в связи с чем ему приходилось исполнять роль и типографщика, и наборщика, а не только редактора и переводчика. Судить о его интеллекте позволяют книги, вышедшие из-под его пера, а также разного рода прошения. Очевидно, что его русский язык был образцово грамотен, хоть и содержал вместе с тем некоторое количество полонизмов, что, впрочем, было частой, если не сказать регулярной, практикой у всех малороссийских ученых XVII–XVIII столетий. Бойкое владение русским языком и привлекло внимание государя, тотчас же сочинившего, как направить умения Копиевича на благо Царства Русского. Его уверенно можно причислить к кругу тогдашних интеллектуалов, передовых мужей, нередко он грешил и поэтическим ремеслом, или, выражаясь в дискурсе той эпохи, писал «стихи поэтыцкие», между прочим адресованные добродетелям Петра.

Печатное заведение Копиевича благополучно выпускало учебники по навигационному делу, арифметике, грамматике, практические наставления по изучению языков, Эзоповы басни. Попытки перебраться в Берлин, датируемые 1702 годом, закончились неудачно, а в 1707-м Копиевич и вовсе переехал в Россию (с переездом связано описанное выше примечательное происшествие с участием шведов), где состоял сначала при Якове Брюсе, а после при Г. И. Головкине. С этого момента его биографическая нить в документах обрывается.

Им были составлены по указанию царя «Краткое собрание Льва миротворца, августейшаго греческаго, кесаря показующее дел воинских обучение», которое представил боярину Федору Алексеевичу Головину. Кроме печатных дел, в его обязанности входило и обучение русских мужей. Осип Иванович Щербатов и Семен Андреевич Салтыков (который, к слову сказать, настолько прилежно изучал в Голландии морское и навигационное дело, что по возвращении в Московию был определен вместо флота в сухопутные войска) некоторое время постигали науки под присмотром Ильи Федоровича. Однако те не то что не отблагодарили своего благодетеля, а взамен обворовали: увезли с собой 4 глобуса, не оставив платы за них.

Замена шрифта и азбуки

При Петре было издано 650 новых книг, среди них 400 были изданы уже на основе модернизированного гражданского шрифта. Очертания букв нового шрифта были созданы не сразу, а в два шага: первые наброски контуров букв (тридцать две буквы) выполнялись в местечке Жолква близ Львова, вероятно, в январе 1707 года. Работа над проектом двадцати одной буквы, необходимых дополнительно, шла уже в Могилеве, на протяжении апреля – мая 1708 года, а к июлю пришла к логическому завершению. Русское типографское дело проектами этих символов обязано «чертежнику и рисовальщику» Куленбаху, состоявшему при штабе А. Д. Меншикова. Был он военным инженером, человеком, весьма преуспевшим при дворе, если судить по его чину генерал-лейтенанта квартирмейстера по документам 1711 года. Что касается непосредственно царского участия в процессе, скажем, что здесь не все так прозрачно: из писем монарха очевидно, что Куленбах лишь выполнял профессиональные работы пером, облекая царские эскизы в геометрически точные формы. Можно сказать, что многоликий Петр даже в такую специфическую работу сумел внести свой посильный вклад. Если говорить о роли упомянутого выше Копиевского в этом деле, то скорее всего его вклада в появление нового шрифтового типа мы не найдем, хотя временами ярые спорщики пытаются поставить Элиаша Копиевича чуть ли не во главе этого предприятия. В 1707 году приготовления к созданию новой шрифтовой традиции в Царстве Русском полным ходом шли в Москве: на Печатном дворе словолитцы Григорий Александров и Василий Петров исполняли царское указание – отливали пунсоны, литеры и матрицы нового образца, руководствуясь рукописными шаблонами. К сожалению, полученные образцы царь счел сильно уступающими по качеству голландским, в связи с чем и распорядился свернуть работы и ожидать доставки из Амстердама шрифтов. Как только все необходимое было доставлено, была тотчас выпущена книга «Геометрия славенски землемерие», первая имеющая в основе гражданский шрифт. С 17 февраля по 17 марта 1708 года аж 200 ее экземпляров были набраны и напечатаны. Как видим, характер этого издания показателен: оно имеет практическую направленность, а не метафизическую или нравоучительную, как русские книги в массе своей в XVII столетии. Русский царь принимает курс на воспитание профессионалов-практиков, отходя от традиционно принятой стратегии выучивания богобоязненных подданных, множащих добродетели. Несвоевременно подготовленные вклейки отсрочили выход в свет первопечатной «Геометрии». Как раз поэтому в «Ведомостях» от 31 мая 1710 года в реестре книг, напечатанных гражданским шрифтом, а также в работе В. Тредиаковского первой поставлена книга «Приклады како пишутся комплементы», на деле же напечатанная после «Геометрии» в апреле 1708 года.

Петр непрестанно вносил коррективы в азбуку, несмотря на то что на протяжении 1708–1710 годов издавались книги, набиравшиеся уже новым шрифтом. 18 января 1710 года Петр I, посетивший Печатный двор, одобрил оттиски азбуки, а 29 января 1710 года уже утвердил исправления к ней. 15 февраля 1710 года экземпляр азбуки с царскими изменениями был прислан на Печатный двор.

Новая азбука имела большой, средний и мелкий масштабы. Шрифты амстердамской нарезки надолго определили облик печати и использовались вплоть до 1730-х годов. Обновленная, она лишилась знаков ударений и сокращений, а арифметические действия заметно упростились из-за замены обозначений чисел с буквенных на арабские цифровые.

К началу XVIII века русский алфавит включал 41 букву, из которых 11 дублировали одни и те же звуки: «фита» и «ферт», «ижица», «иже» и «i» (десятеричное, в начертании имело сверху две точки), «зело» и «земля», «он» и «омега», «ук» и «у». Также наличествовали буквы, чуждые звуковому составу русского языка, среди которых были: «кси», «пси», два «юса» («юс большой» заменял букву «у», а «юс малый» – букву «я») и буква, обозначающая предлог «от» («омега» с надбуквенным знаком «т»).

Первоначальная петровская задумка состояла в исключении 9 избыточных букв из 41 имеющейся. Петр велел отныне вычеркнуть из русской азбуки 6 букв, дублирующих одни и те же звуки («иже», «земля», «омега», «ук», «ферт», «ижица»), вкупе с греческими сочетаниями «кси», «пси». Новый алфавит обошелся без лигатуры «от». Оборотная буква «э», вновь введенная, должна была упростить ее различение с йотированной «есть». Право на жизнь получила и буква «я», вытеснив собой «юс малый». Впрочем, использовалась она не впервые, а перекочевывала в обновленный шрифт из скорописи XVII века. В промежуток с апреля по июль 1708 года Петр изменил свое первоначальное решение и распорядился к изготовленным комплектам букв присовокупить все исключенные. Вероятно, на такой шаг самодержца подвигли протесты церкви, которых закономерно следовало ожидать из-за столь резкого усечения славянороссийского алфавита. В Амстердам направили заказ, состоящий из литер «иже» («и» восьмеричное), «ферт», «земля», «юса малого», «кси», «пси» и «ижицы». «Омегу», «от» и «юс большой» надлежало отлить московским печатникам. Особое внимание при этом уделялось прописным буквам «а», «д», «е», «т», ибо их очертания оговаривались особо, в отличие от прочих, чей прописной и строчный силуэт не отличался ничем. Учебная азбука 1710 года состояла из полного комплекта букв, характерных для старопечатных книг.

Московское гражданское письмо было генетическим предшественником русского гражданского шрифта. В качестве инструмента его совершенствования была избрана латинская антиква, дополнившая его стилистические особенности, откорректировавшая очертания. По существу, стиль шрифта имел классицистический характер, а пристрастный глаз различит даже барочные черты в его обновленных контурах. А. Г. Шицгал нашел аналог реформационному процессу, только сравните: «Этот процесс протекал в некоторой степени аналогично тому, как в конце XV века в Венеции антиква Иенсона создавалась путем переработки гуманистического письма на графической основе монументального римского капитального шрифта». Наибольшее влияние антиквы на себе испытали литеры «а», «Вв», «Ее» и «Тт».

Есть несколько наименований обновленной азбуки. В первую очередь это амстердамская азбука, наименование, которого придерживался сам Петр. Природа этого названия понятна, об изготовлении новых шрифтов в Голландии неоднократно говорилось выше. Куда более интересным представляется второе наименование – «белорусская азбука». Очевидно, его происхождение объясняется так: в 1708 году коррективы к шрифтам поступали из штаба Меншикова, который на тот момент был расположен в Могилеве. Третьим же наименованием была «рукописная азбука». Официальным же ее заглавием было «Изображение древних и новых писмен славенских печатных и рукописных», настолько прижившимся, что использовали его и после смерти Петра I.

Начертанный царем облик гражданского шрифта, в сущности, определил облик всей интеллектуальной жизни России на десятилетия. Благодаря его заметным эстетическим преимуществам он сам по себе украшал облик книг и текстов. Кроме того, он был невероятно удобен в обиходе, значительно в этом плане отличаясь от древнерусского. Отдельно нужно сказать про стилистику оформления петровских титульных листов. Безусловно, в глаза непременно бросится их многословие. Но при этом основное заглавие книги получает ярко выраженный акцент.

Рождение русской печати. «Ведомости»

Наличие развитой печати (или хотя бы само ее наличие) – один из признаков высокого культурного и интеллектуального уровня общества. Поистине, когда в социуме отсутствует система тиражирования информации, оповещения широких слоев о происходящем, печатная платформа для дискуссий, то его можно смело признать отсталым. Самодержец Петр Великий никак не мог позволить русскому обществу пребывать во мгле и, реформируя жизненно важные экономические области, от которых непосредственно зависела устойчивость и выживаемость царства, незамедлительно принялся оживлять ее интеллектуальную жизнь. Выше мы писали, что государь лично участвовал в создании удобочитаемого шрифта, чтобы максимально приблизить информацию к читателю, ликвидировать барьер из замысловатых, неказистых и местами избыточных знаков.

В Царстве Русском предшественником массовой гражданской печати были «Куранты», текст которых выводили вручную дьяки Посольского приказа. Среди них были толмачи, которые подолгу корпели над переводами статей из зарубежной прессы. К стараниям толмачей добавляли всякого рода сводки из-за рубежа. Особым образом дополняли сумму тех сведений информацией, изъятой компетентными людьми из личной переписки иностранцев, проживавших в Московии, с родными. Отнюдь не справедливо было бы назвать эти труды дьяков «печатью» или «прессой». Откровенно говоря, финальный продукт был больше справочным материалом, актуальным донесением для элиты, нежели массовым информационным органом. Среди избранных были государь и приближенные, заслушивавшие поступившие из разных источников сведения из уст государевых мужей.

Еще Добролюбов писал, что на страницах газеты «Ведомости» «в первый раз русские увидели всенародное объявление событий военных и политических». 16 декабря 1702 года был подписан указ, учреждавший первую русскую печатную газету: «Великий Государь указал: по ведомостям о военных и всяких делах, которыя надлежат для объявления Московскаго и окрестных Государств людям, печатать куранты, а для печати тех курантов ведомости, в которых приказах, о чем ныне какие есть и впредь будут, присылать из тех приказов в Монастырский приказ без мотчания, а из Монастырскаго приказа те ведомости отсылать на Печатный двор. И о том во все приказы послать из Монастырскаго приказа памяти». Особым образом оговорим, что слово «газета», прочно вошедшее за минувшие два столетия (благодаря подзаголовку «Северной почты» 1809 года) в обиход русского языка, в петровские времена использовалось только для обозначений зарубежных изданий, для российских же пользовались термином «куранты».

Наверняка не только мысль о необходимости просвещения посредством прессы посещала ум царя. Вероятнее всего, он сознавал еще и колоссальный пропагандистский, воспитательный потенциал газет. Указ об учреждении «Ведомостей» появился в 1702 году, в критический момент Северной войны. Общий титул 1704 года отражал их содержание самым подробным образом: «Ведомости о военных и иных делах, достойных знаний и памяти, случившихся в Московском государстве и во иных окрестных странах». Русские войска в самом начале войны потерпели сокрушительное поражение под Нарвой от шведского великодержавия, лишившись всей артиллерии. Для того чтобы продолжать борьбу с опытным, выученным и мощным противником, необходима была мобилизация всех народных сил. Необходимо было привить народу мысль о необходимости переплавки четверти церковных колоколов знатных монастырей на пушки для продолжения войны. Естественно, массовый печатный источник здесь незаменим: как иначе оповещать о текущих международных обстоятельствах и убеждать в необходимости волевой мобилизации сил?

Нужно было распространить известие, что заводы наращивают выпуск вооружений, а армия готова дать отпор врагу. Номера от 17 декабря 1702 года, от 2 января 1703 года проникнуты победоносной патетикой. Они содержали слова о том, что Петр вернулся в Москву с победами: «завоеванныя шведцкия алтилерия многое число привез, которую взял в Мариенбурге и Слюсенбурге». Есть и упоминание благоприятной международной обстановки, повествуется о намерении калмыцкого хана «великаго владельца Аюки-Паши» доставить 20 тысяч своих вооруженных воинов. Номер был проникнут уверенным духом надежды. Духом готовности вести войну до окончательной победы, ведь в Русском Царстве, по его материалам, открывали новые месторождения железной руды, серы, селитры, благодаря чему армия готовилась умножить свои вооружения и с большей силой бить врага. Цитата из номера от 2 января 1703 года показательна: «На Москве вновь ныне пушек медных, гаубиц и мортиров вылито 400 …А меди ныне на пушечном дворе, которая приготовлена к новому литью, 40 000 пудов». К сожалению, первые экземпляры «Ведомостей» от 16 и 17 декабря 1702 года не сохранились, но до наших дней дошли их рукописные прототипы. Самый ранний экземпляр газеты датируется 2 января 1703 года. Что интересно, на черновике одного из выпусков стоит пометка «сей статьи в народ не пускать». Оно и понятно: поначалу данные компилировались из переводов статьей германоязычной и голландской прессы, естественно, отбор велся только тех материалов, что положительно освещали игру России на международной арене. Северная война почти целиком определяла содержание газеты. Что до вещей, дурным образом ее характеризовавших, естественно, допускать их в народное чтение было немыслимо. Образчик цензуры из государственных соображений военного времени. Нельзя сказать, что объективные данные замалчивались, например, в сообщении о победе в морском сражении у полуострова Гангут 25–27 июля 1714 года, кроме перечисления данных о шведских потерях и захваченных в плен, мы прочтем и это: «Наших на том бою побито всего офицеров, такоже ундер офицеров сухопутных и морских и рядовых солдат и матросов 124, ранено 342». Впрочем, тексты «Ведомостей» и на этом фоне пестрели разнообразием: здесь мы отыскали бы с успехом не только описание сражения, но даже похвальбу лечебным свойствам вод Олонца.

Вообще можно сказать уверенно, что «куранты» мыслились изначально как рупор Северной войны, передающий самой широкой аудитории информацию о происходящем. С неподдельной радостью читатели обнаружили в номере от 12 сентября 1721 года такие строчки: «Корона шведская вечно уступает нам Лифляндию, Эстляндию, Ингерию и значительную часть Карелии, с городами Ригою, Ревелем, Нарвою, Перновом, Выборхом и Кексхольмом».

В черновиках газеты заметна царская рука. Петр не мог позволить выпускать газету без своего участия. Он с большой страстью редактировал номера, тщательно помечал места из зарубежной прессы, которые надлежало перевести. Наряду с этим и сведения о текущей военной обстановке он с большой точностью сообщал.

«Ведомости Московского государства» были не единственным заголовком первой русской газеты, вместе с ним попеременно использовались «Ведомости московские», «Реляции», «Российские ведомости», «Эссенция из французских печатных газетов» и другие. Ее подготовка была поручена Монастырскому приказу, руководил которым Н. А. Мусин-Пушкин. В переписке с Федором Поликарповым, директором Московской типографии, мы видим любопытнейший фрагмент: «Присланные от тебя куранты неугодны. Изволил Великий Государь говорить, не надобно писать „Реляция“, но „Ведомости“, писать из котораго места присланы. И ты, исправя, печатай и передавай в народ… А в конце надо писать: печатано в Москве 1709 лета марта… а не так, как у вас напечатано». В тот момент Мусин-Пушкин находился при государе в Воронеже, где Петр Алексеевич лично контролировал постройку первых русских боевых кораблей. Трудно даже представить, каким потенциалом работоспособности обладал самодержец, если даже в невероятном напряжении тех дней отыскивал момент для корректировки текста и поиска недостатков оформления первой русской газеты.

Первоначальным местом издания вновь учрежденной газеты был выбран московский Печатный двор (где Федор Поликарпов был ответственен за ее редакцию), правда, с 1711 года к нему добавляют и петербургскую типографию (где редактура была поручена Михаилу Аврамову, а с 1719 года чиновнику Коллегии иностранных дел Борису Волкову). С 1722 года прерогативу ее выпуска окончательно закрепляют за Москвой.

В обязанности редакции входило не только формирование актуального и грамотного текста, но и оптимизация процесса, его ускорение, контроль. Вот, например, Борис Волков даже позволял себе слегка пошутить над оперативностью печатников, чересчур затянувших набор свежего номера, он писал, что аудитория читателей «не почтут за новости, но за какой-либо меморий для гисториков». Чтобы призвать к порядку распоясавшихся типографских служащих, срывающих выход номера, Волков даже сослался на самого государя, написав: «Сии куранты нравны Его Императорскому Величеству, который сам соизволит их прочитывать и погодно собирать, яко всекуриозный в литературе монарх».

Вообще, издание газеты осуществлялось иррегулярно, в 1703 и 1704-м объем составил 39 номеров, в 1705 – 46, а в последующие годы их количество нередко исчислялось несколькими за 12 месяцев. Уникальные объемы тиража были достигнуты, когда Екатерина родила Петру наследника – это 4000 экземпляров, в обычные же годы он едва преодолевал отметку в 200 экземпляров. До 1727 года она выпускалась в малом формате малым объемом (от 4–8 до 16 и более страниц). Распространяли ее за 1–2, 3–4 деньги. Дизайн «курантов» был незамысловатым: формат не менялся в течение всего периода издания и представлял из себя двенадцатую долю печатного листа с очень узкими полями, московские экземпляры содержали заставки с гравюрами на меди с ее городским пейзажами, аналогичная история была с петербургскими. Заставка содержала сочетание вида на Неву, где плыли корабли, с Петропавловской крепостью и церковью Троицы. На переднем же плане поместили летящего Меркурия с трубой, символизирующего воинский триумф. Вариант таких заставок содержит подпись А. Зубова. Надо сказать, что гравюра была исполнена в барочном стиле, что изрядно гармонировало с барочным же стилем шрифта. С 1722 года печатники стали использовать в декоре обрезные гравюры. Для выделения особенно важных сведений их печатали киноварью, нередко в качестве украшений использовались виньетки. К слову сказать, абзац, посвященный разгрому шведов под Полтавой, как раз и был напечатан киноварью.

Чтобы умножить число читателей «Ведомостей», Петр изобрел незамысловатую методику: газету надлежало передавать трактирам на бесплатной основе, чтобы их посетители приобщались к актуальным новостям. Нередко чтецов еще и бесплатно угощали чаем. Номера наполнялись нередко и оригинальными материалами, среди авторов были «птенцы гнезда Петрова», Шафиров, Головкин, Апраксин, Долгорукие. Их объем местами доходил до 300 строк в разном литературном исполнении, включая и памфлеты, и даже фельетоны.

Особое место в тематике обозреваемых тем занимали реформы в экономике, ее развитие и укрепление. Освещалась и промышленность, и торговля. «Купеческие, мануфактурные и всякие рукодельные дела зело успевают». В этом тоже просто усмотреть стратегический пропагандистский прицел: читателя надо убедить в том, что силы для борьбы со шведом есть, более того, и на суше, и на море их становится больше: «в Адмиралтействе на стапелях 11 кораблей, в том числе один чают нынешнею осенью спустить», а на петербургском литейном дворе отлита артиллерия «на новый манер разных калибров 20 штук». Благополучие России умножается: «в государстве обретающиеся материалы и минералы весьма изрядно выходят». На реке Ахтубе, в Казанской губернии, по сообщениям, вырос селитровый завод. Инфраструктура Русского Царства становится выносливее за счет Вышневолоцкого канала, а «морской флот в 30 больших купецких кораблей счастливо на Темзу реку пришел». Русский народ становится просвещеннее, число школ растет, ученики прилежно осваивают навигационные и математические науки и прочее.

К сожалению, с уходом Петра из жизни его печатное детище переживало не лучшие времена. Все же его расцвет и взлет пришелся как раз на годы Северной войны и буквально несколько лет после. Обеднели со временем публикуемые статьи, в итоге сведясь к хронике официальных празднеств. В 1727 году вышли рекордные 4 номера газеты, тогда же Академия наук была формально назначена ответственной за ее издание. Вплоть до 1914 года с 1728 года ее наименование, однократно преобразованное, неизменно: «Санкт-Петербургские ведомости».

Типография Киприянова

Пристального внимания заслуживает история устройства гражданской печати непосредственно в Москве. Дата 30 мая 1705 года считается отправной точкой непосредственно русской гражданской печати. Она тесна связана с фигурой Василия Анофриевича Киприянова. Киприянов был не высокого происхождения, не имел дворянского или боярского достоинства: родители его были из числа «новоприбылых», то есть внутренних переселенцев, в недавнем прошлом пополнивших число московских тяглецов в Кадашевской слободе. Родным городом Киприяновых был Осташков, в Москве Василий завел свое дело, которое состояло в продаже мелких принадлежностей писца: сала, кож, пергамента и свечей. Среди главных покупателей его лавки были Посольский приказ и Оружейная палата, где переписчики создавали богато оформленные книги для царской семьи.

Л. Ф. Магницкий в 1701 году решил привлечь Киприянова к работе над знаменитой «Арифметикой». Тот охотно согласился и принял участие в ее написании. Для того чтобы порадовать глаз государя, в Оружейной палате сделали специальные, «подносные», написанные от руки экземпляры. Снабженные разными декорациями, они были вручены Федору Головину и самому Петру. Рукописный же оригинал получил Киприянов: ему надлежало осуществлять надзор за ее тиражированием в печатном виде. Предложенный Василием проект типографии, способной издавать гравированные листы, вызвал сочувствие государя, и дело двинулось. Монарх, кроме того, наделил его и правом надзора за всеми графическими продуктами, ходящими в старой столице. В 1706 году Василий бьет челом перед Петром: просит о разрешении книжной торговли. Он пишет: «В прошлом 1705 году майа с 30 числа, вашего величества повелением велено мне заводить против доносительных статей вновь типография гражданская на моих кошах ради тиснения и продажи разных ко гражданству потребных книг и листов против прочих европейских окрестных государств, и в тое типографию повелено мне забрать ради освидетельства которыя продаваемые на спаском мосту разных вещей изображения листы и у мастеров доски медныя и деревянныя, на которых те вышеизъявленныя вещи печатают, и ежели из оных вещей которыя несут в народ потребныя, тех изображеней не печатать и держать их до указу, а которыя потребные, за те доски и листы выдать по настоящей цене деньги, и печатать на них в той типографии, а продавать из единый библиотеки в ряды и по кресцах, и кроме б той типографии инде не печатать, а за труды от вашего величества пожалован я ради того заводу на три годы торговать теми вещьми безпошлинно, а впредь будущий вашему величеству давать десятствование с продажи всяких тисненных вещей ежегодно, и о том вышеписанном изъявлении указ в ратуше закреплен. Те мои доносительные статьи были изъявлены тогож 705 году в феврале князю Александру Даниловичу через господина генерал-майора Якова Вилимовича. Прошу вашего величества во еже бы повелено было на завод оного дела дать мне денег две тысящи рублев на время, которыя вашему величеству повинен я заплатить, исправясь после прешедших трех лет погодно вчетыре года, на год по пятьсот рублев кроме десятствования с продажи, потому что я иждивением маломочной, и оного всего без вашего подательства завесть невозможно, да библиотеку у Спасских ворот пристроить ради продажи вашею же государскою казною, и дать мне против повелительных статей свой великого государя указ впредь сподкреплением. Рочпись людем которыя должны быть у того дела ради правления правописанием и переводу с греческого и латинского диалектов, из латинской школы Петра Михайлова, да с Печатного двора чтеца Федора Герасимова ради правленияж правописанием и переводу с греческого диалекта». Есть вероятность, что Петру о пользе дела нашептывал Яков Вилимович Брюс. Без его протекции влияние главы Печатного двора – монополиста в графической сфере – и его руководителя, И. А. Мусина-Пушкина, сложно было бы преодолеть. Текст послания Киприянова Брюсу 1706 года говорит о противоречиях, накопленных между ним и Мусиным-Пушкиным: «Писанием употреблях по твоему надзирателству от посылке указа из Артиллерии в Монастырский приказ ради словоливца Михаила Ефремова к новосостоятельному типографскому заведению, который мог бы дело управить без трудности, и еще в том деле без него быть невозможно, которого боярин Иван Алексеевич Мусин-Пушкин не отпускает на управление того дела, а кроме того Михаила еще на печатном дворе словоливцев трое останутся и токмо что новейшего завода управить не могут, якобы германской азбуки, нотных характиров и прочих, а порядочное дело все могут управить и опричь его Михаила в тиснении доходных книг на славенском диалекте. Также проведаючи, что по указу, противо доносительных статей у нас к тиснению нотному пению, еще же и иным книгам в указе изъявленным, которых книг до состоявшегося указу под надзрение Вашего превосходительства у него с прочими молю твою милость да невозбранная будет противо указных статей под надзирательством вашего превосходительства книгам печататися, а именно против статей Арифметики большия и малыя. Хронографцы, Лексиконы большия и малыя на разных диалектах с русским, грамматики на разных диалектах с русским же, и алвар, букварики латинословенские, книжицы докторские, и врачебные, математического учения книги, нотного пения, и иные многия гражданству приличествующие книги и всякие листы, с которых желаю да поволишь ваша милость отписать указом к боярину Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину дабы их не заводить кроми состоявшияся новыя типографии, такожде вышепомянутого словоливца Михаила Ефремова в ту новую типографию отослать».

Тот воспринял появление типографии в Москве с честью и достоинством, посчитал ее подрывающей его личные интересы, а поэтому много раз предпринимал попытки если не закрыть ее вовсе, то через наветы и клевету очернить ее руководителя. После успешной попытки в 1716 году Киприянов лишился своей работы и был отправлен в Кадашевскую слободу, а нависшее над типографией разорение смог предупредить только Брюс.

Детище Василия Киприянова работало на благо распространения просвещения в реформируемой России: среди работ его печатников были «Новый способ арифметики» (состоящий из выдержек из Энциклопедической «Арифметики» 1703 года написания), инструкции и гравированные пособия, необходимые для педагогов навигационных, морских и инженерных наук. Реализация книг шла неподалеку от Кремля – у Спасских ворот. Здание лавки увенчивала надпись «Всенародная публичная библиотека» по той причине, что впервые в Московском царстве любой желающий мог прибегнуть к ее услугам. Верхний этаж лавки был посвящен книгам, а на нижнем можно было приобрести вина, кофе и чай.

Сын Киприянова, Василий Васильевич, продолжил дело отца. Но его прилежание длилось недолго. Поначалу он отремонтировал и расширил помещения, дополнил фонды. Таким образом, лавка стала своего рода местом встречи прогрессивных, интеллектуальных москвичей. Приехавший в Москву юный Ломоносов приобрел в ней роман П. Тальмана «Езда во остров любви» в переложении В. К. Тредиаковского. О труде Василия Васильевича были наслышаны в столице. Так, он стал комиссионером Академии наук, занимался дистрибуцией ее работ. Но со временем он утратил интерес к работе издателя и книгопродавца, стал заниматься производством кирпича. Публичная библиотека была упразднена, а ее помещения заняли другие люди.

Гравюры. Походная гравировальня

Нужды перестраиваемого общества обязывали государя все больше думать о развитии искусств и наук. Достаточно очевидно было, что условия исторического момента требуют развития изобразительных искусств, помимо всего прочего полезных для нужд государственной пропаганды.

К началу XVIII века в России со всей очевидностью встала необходимость завести полноценное гравировальное ремесло, так как предшественники Петра не завещали ему налаженной системы выпуска гравюр. Исключение составляли несколько примеров гравирования в богослужебной литературе, где их освоили в декоративных целях. В 1698 году ум государя осеняет идея учредить в Оружейной палате мастерскую для печатания с гравюр нецерковного содержания. В XVII веке в России знали о существовании офорта, но предпочтение отдавали все же кропотливой резцовой технике. Примечательно, что это царское предприятие принялись воплощать в жизнь русские мастера. Исключением в их коллективе был единственный голландец-офортист, амстердамец Адриан Шхонебек. Еще одним голландцем был его пасынок, Питер Пиккарт, но на службу он поступил только в 1703 году. Ученики-граверы Шхонебека Иван и Алексей Зубовы (сыновья живописца Оружейной палаты Федора Зубова), Петр Бунин (сын известного московского гравера Леонтия Бунина), Василий Томилов, Степан Закройщиков, Иван Никитин и Егор Воробьев работали с ним вплоть до его кончины в 1705 г. Печатниками у Шхонебека также служили Варфоломей Терехов, Матвей Познанский (сын живописца Оружейной палаты) и Парфен Иванов. Особым образом в гравировальне были устроены «работники печатного дела» – это терщик Иван Кормилицын и чистильщик медных досок Иван Фомин.

Гравюры тех дней были своеобразным средством массовой информации. Их выпуск был посвящен информационным поводам, например военным победам. Распоряжение о выпуске серии исходило директивно от Петра или высших государственных чиновников. Порой количество информационных поводов было настолько велико, одни настолько стремительно сменяли другие, что мастера-офортисты с трудом успевали выдавать гравюры в срок. Получивший как раз в этот период широкое распространение офорт приходил им на помощь. За счет упрощенной техники он позволял значительно ускорять работу.

«Ни один из последующих периодов в истории русской гравюры не знал такого разнообразия тем, такого широкого охвата современности, как петровский». Готовые работы безвозмездно раздавались в армии, их продавали непосредственно при типографиях в Москве и в столице. Мастера едва справлялись переменять оттиски на бумаге, шелке и полотне, чтобы поспеть за чередой событий, о которых непременно было возвестить миллионному царству. И сам государь отправлял их в письмах. Тематика рисунков изобиловала военными, сухопутными и морскими образами, скрупулезно вырисованными планами сражений, картинами гражданской жизни с фейерверками и плакатами. Зрителя завораживали контуры кораблей, фигуры солдат победоносной Петровской армии, сцены взятия свейских крепостей. Здесь мы наблюдаем воплощение желания Петра Великого поднимать дух сопротивляющейся внешним угрозам империи. Важное отличие от западной практики крылось в сравнительно малом количестве гравюр-портретов. Много места было отведено просветительной тематике: массовым порядком печатали различные учебные пособия, планы садов, картуши для компасов. Мастера колдовали над многими сотнями таблиц-копий для свежепереведенных книг по всемирной истории.

В ознаменование Полтавской виктории подбой царской походной палатки распорядились украсить гравюрами «баканом веницейским» и «киноварью тертой» (красными красками): «В нынешнем 1709 году по указу великого государя… взято в Полату Оружейную польского ряду у торгового человека Петра Афанасьева на подбой палатки государевой полотна швабского 400 аршин, на которой печатаны грыдорованными досками Москва, городы Нарва, Шлютенбург, Санктпитербурх, Дерпт, Азов и иные всякие по усмотрению мест карты и фирверки и послана та палатка в армию».

Ряд причин заставили пасынка Шхонебека задуматься о перевозе семейства в Московию. Казна оказала помощь к тому моменту изрядно поиздержавшемуся иноземцу Пиккарту. Через Адриана Шхонебека в феврале 1702 года ему выслали деньги для переезда в Россию. Как видно в «Просительном письме новавыезжаго иноземца, грыдоровального дела мастера Петра Пикарта» (8 января 1703), до этого он не отзывается о своем положении, как о благополучном: «чрез долгий путь и иные протори весьма обезденежал». Амстердамец переехал в Московию с семьей: четырьмя детьми и супругой Иезинной Пиккарт.

Граверы петровского времени, помимо сугубо эстетической и просветительной функций, играли еще и роль документалистов. Так, Петр Алексеевич распорядился отослать в Ингерманландию, в свою ставку, группу граверов, чтобы те с максимальной точностью документировали события военной кампании. Федору Алексеевичу Головину выпало довести распоряжение монаршей особы до сведения мастеров: «В нынешнем 1703 году марта в 6-м числе по указу великого государя и по приказу боярина Феодора Алексеевича Головина с товарыщи велено послать из Оружейные полаты в Шлюсельбург грыдорованного дела мастера Петра Пикарда, да с ним того дела ученика Петра Бунина для грыдорования всяких во прилучии его, великого государя, дел. А по подорожной из Ямского приказу доведетца ему дать прогонных денег до Шлюсельбурга на восмь подвод по рублю по шти алтын з деньгою на подводу, итого девять рублев шестнатцать алтын четыре деньги».

Не успело многодетное семейство Пикарта окончить 1 января 1703 года свой полугодовой путь через Архангельск, Великий Устюг и Ярославль в Москву, как по царскому распоряжению гравер вынужден был ее оставить уже в марте и вместе с учеником-гравировщиком Петром Буниным следовать в Шлиссельбург. В недавно отобранном у шведов Шлиссельбурге ему предстояло состоять на службе «для грыдорования всяких… великого государя дел». В конечном виде бригады гравировщиков в ней состояли еще «грыдорованного дела печатник» Варфоломей Фадеев, чистильщик медных досок Фадей Терехов, терщик Иван Андреев-Кормилицын. В качестве вооруженной силы к ним был приставлен преображенец. В 1704 году состав мастеров изменился: команда состояла из Матвея Познанского, Андрея Кормилицына, Пикарта и Бунина. Часть из подготовленных ими материалов приобретала законченный вид уже в Москве, в 1705 году, основная же масса работ была выполнена в спартанских условиях войны либо же в Питербурхе. Очевидно, что локации войсковой гравировальни менялись: помимо Шлиссельбурга можно назвать Ниеншанц, Петербург, Дерпт, а также взятую русскими войсками в 1704 Нарву.

Домашнее образование, поездки за границу

Характернейшей чертой эпохи было немыслимое засилье иностранцев практически во всех интеллектуальных и производственных сферах. Если ранее среди московитов мелькали поляки и отчасти немцы, призванные на русскую службу лекарями, техниками, инструкторами в войсках, то теперь разномастная, пестрая масса не говорящего по-русски люда из Померании, Мекленбурга, Баварии, Голландии и прочих разной степени удаленности от России краев просто заполонила все учреждения и предприятия. Не исключением была и область образования, в особенности домашнего, где процент учителей-иностранцев был близким к максимальному значению.

Привычных и достаточных для допетровской Московии Часослова и Псалтири, заученных наизусть под надзором дьяка, в новой Московии было уже мало для общественного и тем более карьерного успеха. Требовалось нечто большее, современная и прочная образовательная надстройка.

В первой половине XVIII века высшее русское общество располагало, если можно так выразиться, трехуровневой моделью образования. В самом основании этой просветительной пирамиды располагались все те же дьячки из старого мира, приучавшие отпрысков элиты к буквам и цифрам. В среднее звено входили домашние учителя разной степени учености, чаще просто грамотные, с весьма сомнительными педагогическими качествами. Третьим же звеном была непременно заграничная учеба, где полученные на родине скромные знания получали существенное дополнение. В Европе у наук и ремесел были четкие очертания и программы. Как раз там молодые дворяне и приобретали основную массу знаний, потребных для исправной службы государю. Зачин третьей ступени принадлежит самой монаршей особе. Незадолго до памятного Великого посольства Петр распорядился отправить 61 человека из родовитых боярских семей, стольников и спальников, в Италию и Голландию для овладения навигационной наукой. Ровно столько же солдат дворянского звания должны были их сопровождать. Практика прижилась и стала регулярной. В 1717 году в одной Голландии на обучении числилось 69 русских навигаторов. С большим пристрастием можно бесчисленное множество часов выбирать из обширного списка дворянских семей те, чьи отпрыски не бывали в петровские дни за границей. Скажем сразу, что искать таковые бесполезно. Прагматичный государь посылал на чужбину отпрысков родовитых бояр не только постигать морское ремесло, но и знакомиться с запутанными науками: юриспруденцией, медициной. Даже изящным искусствам в этом перечне нашлось место. В Кенигсберг отправили солидную группу подьячих для знакомства с западными правилами ведения делопроизводства.

Когда мы пишем о воспитании и просвещении школяров петровской эпохи, мы не имеем права упускать из поля зрения достаточно многочисленную прослойку среди их учителей. Судьбы этих людей могли бы сложиться иным образом, среди них были талантливые военные и большие знатоки наук. Это были пленные шведы, чей жизненный путь Северная война прочно сковала с Россией. В записках ганноверского резидента при петербургском дворе Вебера, составившего описание России при Петре Великом, о слое шведов-учителей говорится так: «Один пленный офицер, не знавший никакого ремесла, завел в Тобольске кукольную комедию, на которую стекается множество горожан, не видавших никогда ничего подобного. Другие, напротив, обладают какими-нибудь знаниями, завели порядочные школы в несколько классов, в которых и обучали не только детей шведских пленных, но и русских вверяемых им детей латинскому, французскому и другим языкам, а также морали, математике и всякого рода телесным упражнениям. Школы эти приобрели уже такую известность между русскими, что эти последние присылают в них для обучения сыновей своих из Москвы, Вологды и других местностей и городов». М. Богословский приводит историю монаха, в прошлом дворянина, привлеченного к суду в 1733 году по некоему политическому мотиву, которые тогда были явлением обыденным. На допросе двадцатишестилетний Зворыкин изложил свою автобиографию, в которой указал о ранней утрате отца-дворянина, павшего под Полтавой, о воспитании матерью и особенностях обучения. Он рассказывает, что детство свое провел под Костромой, в сельце Погорелках, где с азами грамоты его познакомил дьяк, приглашенный матерью. Но чтобы дать сыну несколько больше, чем умения читать по складам и неуверенно писать, матушка привлекла пленных шведов, под надзором которых Зворыкин получил уже образование куда приличнее. Те познакомили его с языками: латинским и немецким, арифметикой.

Учителя вовсе не обязательно были высококвалифицированными педагогами и знатоками наук. Небывалый спрос на иностранных учителей вылился в рост предложения, но зачастую те, что прибывали в Петербург, на деле оказывались профессиональными кучерами или парикмахерами. Ждать от таких знатоков педагогики, психологии и прочих наук ничего доброго не приходилось. Чаще всего «учение» в исполнении таких сомнительных господ ограничивалось заучиванием цитат из словарей и сборников или переписыванием оных.

IX

Как боролись с преступниками

Государственный порядок, устроенный Петром, был наделен уникальными силами для защиты собственной безопасности. Но доля непосредственно петровского участия в этом была не абсолютной: века существования Московского царства и, в особенности, век XVII заложили порядочную почву для рождения сил контроля и наказания. Известно, что еще Соборное Уложение 1649 года отделило преступления против монаршей воли и государственной власти от других тяжелых преступлений. Уложение выделяло несколько категорий таких преступлений: против здоровья и жизни монарха, измену (выражавшуюся часто в бегстве за рубеж и смене подданства), связи с неприятелем и умысел – намерение совершить преступление. Отдельно стоят скоп (соучастие в преступном деянии) и заговор. Под эти две категории подгоняли как реально готовящиеся выпады против государства, так и беззаботные разговоры о политике. Но петровская эпоха значительным образом расширила и детализировала этот круг преступных деяний. В первую очередь в перечень наказаний включили преследования родственников государственных преступников и конфискацию имущества. Появилась также новая категория: «слова противные на государя». Нецензурная брань, «злые», «поносные» слова в адрес императора означали неминуемую экзекуцию, как и в случае с подготовкой заговора. Та же участь ждала бросивших на землю монеты или печать государя. Удивительно читать, что даже отказ пить за здоровье монарха, «не питие за здравие», рассматривали как преступление. В этом случае надлежало осушать «покал» или чарку вина до дна. И кульминационной обязанностью подданных была «любовь к государю». Целовальник Никита Дементьев, в 1720 году уличенный в «нелюбви», всего лишь не пил за здоровье монарха.

Таким образом, основным преступлением было слово. Посадский человек Михаил Большаков, не осознавший опасность до конца, в 1703 году неосторожно бросил: «Кто это платье завел, того бы я повесил». Большакову не нравились новые костюмы, в которые Петр по собственной воле переодевал дворянство. Много усилий Большаков приложил, чтобы доказать следствию, что хулил своими гнусными словами немцев, а вовсе не государя. Слово, речь были главными источниками бед нерадивого россиянина. Позволившие себе в хмельном угаре сравнить себя с государем, поставить себя выше его, исполнить охрипшим от выпивки голосом дурную песню или вовсе «название своего житья царством» отправлялись в Сибирь, лишенные дара речи. Каждый россиянин обязан был донести о преступлении, если имел о нем сведения. Иначе знания о готовившейся измене, связях с неприятелем или богохульстве могли стоить ему жизни.

Подозрение в совершении или причастности к преступлению – самая неоднозначная причина, по которой люди оказывались в стенах Преображенского приказа – Тайной канцелярии. Фактически ее грани настолько неуловимы, что практически любой мог быть схвачен по этому мотиву. Даже поверхностные сношения с осужденным могли стать поводом для помещения в цепи или ударов кнутом. Причем сколько-нибудь подробного следствия в этих случаях ждать не следовало. Так, Андрис Фальк, слуга лифляндца Стакельберга, по воле следователей был направлен в оренбургскую ссылку. Причиной этого стало то, что он мог слышать крамольные речи своего господина, ранее поплатившегося за них свободой и сосланного в Сибирь.

Показательным в этой атмосфере был случай в январе 1724 года. В Петропавловскую крепость привели доносчика Михаила Кузьмина. «Кузьмин на вопросы генерала Ушакова ничего не отвечал, а дрожал знатно от страха, и как вывели его в другую светлицу, оный Кузьмин упал и лежал без памяти и дрожал по-прежнему, для того был отдан под арест». Тайную канцелярию российские подданные между собой называли «стукаловым приказом». Главным преступлением были непотребные слова о монаршем троне и государственной власти, а главным инструментом наказания был кнут. Сложно было сыскать человека, вне зависимости от его социального положения, не испытавшего на себе процедуру порки кнутом. Будь он аристократом или простолюдином, боярином или солдатом. Бытует мнение, что Россия до Екатерины II являла собой страну сплошь поротых людей.

Вообще эпоха Петра знаменует собой начало активного развития уголовного права. Главным источником права по уголовным проблемам был Воинский устав 1716 года. Несмотря на свое изначальное военное предназначение, документ служил руководством и для судов общей практики. Разумеется, не все оговоренные там меры могли быть приложены к гражданским лицам, поэтому судьи пользовались специально составленными выборками. В состав устава был включен утвержденный годом ранее Артикул воинский. Современному юристу упоминаемые в нем преступления покажутся абсурдными или шокирующими. Шокируют как поводы для наказания, так и инструменты правосудия. Это немудрено, ведь в петровское время карали за колдовство, чернокнижие и идолопоклонство. Экстремальным наказанием было сожжение на костре. Оно применялось, если ответчик нанес истцу серьезный ущерб. Избавить от экзекуции огнем могла речь самого колдуна, сумевшего доказать, что он не вступал в прямую связь с дьяволом. Прочие замешанные в инцидентах волхования или языческих обрядах наказывались мягче: их заковывали в кандалы и били шпицрутенами.

Случай, имевший место через 4 года после смерти Петра, также очень красочно характеризует атмосферу, царившую в обществе того времени. Ярославский купец Пастухов в домашней ссоре пригрозил своему сыну кнутом. Тот резонно парировал, что только монаршая воля может назначать такое наказание. Отец, не растерявшись, сказал: «Ваш то-де Пилат в Москве, а я-де дома». Следствие с большим вниманием выслушало купца, доказывавшего, что вместо «Пилат» он невнятно произнес «инпилатор» (один из титулов императора), и назначило ему кнут.

Царский закон строго следил за собственностью монарха. Собственностью монарха были жизни его подданных, так что те, что решил покончить жизнь самоубийством, но не доведшие свое дело до логического завершения, лишались ее уже промыслом палача. Воинский устав даже для уже успевших лишить себя жизни готовил наказание: «Ежели кто сам себя убьет, то подлежит тело его палачу в бесчестное место отволочь и закопать, волоча прежде по улицам или обозу».

Военные, солдаты и офицеры, присягнувшие государю, были под особым надзором. Драка или дуэль карались. Угрозы оружием или драки с холодным оружием заканчивались членовредительством: в первом случае отсекали руку, во втором – пробивали ее гвоздем. За собрания казнили: нельзя было ни публично составлять челобитную, ни совещаться. Возмущение задержкой жалобы заканчивалось похожим образом. Правовая система сохраняла исключительно архаичные черты. Его девизом можно назвать ветхозаветный принцип «зуб за зуб»: офицер, нанесший легкие побои другому офицеру, терпел следующее: «у обиженного, стоя на коленках, прощения просить и в готовности быть от обиженного равную месть принять».

Дуэли заканчивались всегда предсказуемо. Если в ходе схватки никто не был убит, то всех участников, секундантов и свидетелей казнили. Даже слуга, доставлявший письмо с вызовом на дуэль, мог быть покаран. Только незнание о содержании письма могло спасти его жизнь. Если же на дуэли кто-то погибал, то его тело подвергали посмертному повешению. Средневековые экзекуции полагались и за разбой, грабеж, воровство. Чаще всего осужденного лишали ушей и носа. Практиковали колесование и смертные казни. Заключение в кандалы и ссылки в Сибирь использовались при преступлениях малой тяжести.

X

Чем восхищались

Направляемая петровской рукой, русская культура имела немного времени, чтобы перестроиться и вникнуть в новые образцы. В этой связи в искусствоведении используют термин «спрессованность» развития, авторство которого принадлежит Н. Н. Ковалевской. Т. В. Ильина замечала: «Эта спрессованность при всем высочайшем уровне прошлой, древнерусской культуры, при уже канонизированном западноевропейском опыте породила в русском искусстве параллельное существование сразу нескольких стилевых направлений, несоответствие некоторых явлений культуры объективным условиям, определенные курьезы в процессе сложения новой культуры, „мирского“ ее характера, особенно в первой трети столетия. Без учета этих особенностей, аналог которым трудно найти в западном искусстве, невозможно понять самую сущность русской культуры XVIII столетия. Только с середины века начинается уже более соответствующее общеевропейскому развитие искусства барокко, рококо, а затем классицизма».

В начале восемнадцатого века в русское искусство приходят новые жанры, сюжеты, манеры и стилевые приемы. Оно выходит на прямую дорогу европейского развития, покидая пределы средневековой замкнутости. Искусство становится зеркалом становления абсолютистского государства. Оно чутко реагирует на все его атрибуты. В мир живописи приходит станковая картина, меняются законы перспективы, мир пластики расширяется и совершенствуется за счет анатомических представлений. Все это происходило на фоне того, что в России отсутствовал один генеральный стиль: параллельно развиваются барокко, рококо и классицизм, при условном первенстве барокко.

Существовало несколько путей, сквозь которые западноевропейские новшества проникали в искусство России. Первый путь – механический. Работы западных художников попросту покупали и привозили в Россию. Первый путь заложил основу феномена «россики», то есть художественного наследия, созданного иностранцами в России. Второй путь – концептуальный. Предстояло обучить живых носителей культуры и их руками создавать новый эстетический фон. Первыми за границу отправились художники, родные братья Никитины. С ними ехали в Италию М. Захаров и Ф. Черкасов. В том же 1716 году Андрей Матвеев уехал в Голландию. Но основная масса мастеров постигала науки прекрасного только дома: в Оружейной палате, Кунсткамере, Санкт-Петербургской типографии. Одним из первых, кто встал на концептуальный путь, был Иван Никитич Никитин. Он был сыном московского священника и племянником духовника Петра. Еще до отъезда за рубеж он писал портреты монаршей семьи. Например, его кисти принадлежит портрет племянницы Петра Прасковьи Ивановны (1714) и портрет сестры Петра – Натальи Алексеевны (1716). Первый из них по своим стилистическим решениям еще принадлежит миру древнерусской живописи: отсутствует анатомическая скрупулезность деталей, поза статична, а моделировка формы посредством игры света и тени произведена за счет высветления от темного к светлому. Художник не прибегал к цветовым рефлексам. Однако он мастерски передал эмоции, атмосферу тишины и погруженности в себя. Никитин постигал искусство за границей с 1716 по 1719 год, в начале 1720 года он возвращается в Россию, где Петр планирует сделать его профессором Академии художеств. По возвращении Никитин пишет портрет канцлера Головкина. Фон портрета отчасти плоский, а фигура выпукла, как на иконе. Период до 1725 года был временем расцвета Никитина: он творит в мастерской «у Синего мосту», носит чин гофмалера и общепризнанного «персонных дел мастера». Не единожды он писал императора: портрет в круге считается принадлежащим ему. Заметки камер-фурьерского журнала утверждают, что в 1721 году он писал государя «на Котлине отстрову». Он сопровождал государя и в последний час: в 1725 году Никитин пишет последний портрет императора – на смертном одре. С уходом государя кончился и расцвет Никитина: в 1732 году он был арестован, обвиненный в хранении писем, клевещущих на Феофана Прокоповича, вице-президента Священного Синода. После 5 лет одиночного заключения в Петропавловской крепости он был бит кнутом и сослан в Сибирь в 1737 году. Его помиловали в 1742-м, но до Москвы он не доехал: умер в дороге. Роман Никитин, разделивший с братом и учебу в Италии, и сибирскую ссылку, выжил и продолжил трудиться в Москве. Конечно, в его работах усматривают куда меньше художественных достоинств: чего стоит портрет Марии Строгановой 1722 года, выполненный в архаичной технике.

Еще одним известным пансионером был Андрей Матвеев (1701–1739). Пятнадцати лет от роду в царском обозе он уехал в Голландию для учебы у портретиста А. Боонена. В 1724 году он переселился во Фландрию, для учебы в Антверпенской Королевской академии. В этот период он пишет «Аллегорию живописи» – первую российскую станковую картину с аллегорическим сюжетом, дошедшую до наших дней. Иносказательное лицо живописи, трудящейся у мольберта, на ней сопровождено амурами. Она скрупулезно пишет Афину Палладу, черты которой весьма схожи с фигурой Екатерины I. Портрет наделен чертами фламандской школы позднего барокко. Вероятно, что также в юные годы Матвеев писал портрет Петра в овале (1725). Вернувшись на родину, он становится в череду мастеров, декорировавших Петропавловский собор. В 1728 году Матвеев пишет парный портрет И. А. и А. П. Голицыных. А. П. Голицына (Прозоровская по рождению) была статс-дамой и одновременно «князь-игуменьей» Всешутейшего собора Екатерины I. В связи с заговором Алексея Петровича ее били батогами. Матвееву удалось совместить в ее образе грусть, усталость с надменностью.

Самая известная же его работа – автопортрет с женой (1729). Новаторство этой работы состоит в том, что Матвеев впервые в истории русского искусства написал на холсте романтическую историю любви. Портрет прямолинеен, наполнен доверчивостью. Работы Никитина и Матвеева были синтезом западноевропейской техники и национальной метафизики. Первый добавлял к европейским приемам особую аскетику, второй – одухотворенность и открытость.

Парсуны

Петровская эпоха застала сложный участок генезиса русского искусства. Первая половина XVIII века в русском искусстве не стала периодом окончательного перелома, разделившего культурную прямую на две части: старую и новую, до и после. Век семнадцатый проник в начало века восемнадцатого и через шаблоны, образцовые представления и приемы напоминал о себе. Но его господство планомерно теряло позиции. Его тотальная власть с течением времени трансформировалась, уходила из придворной аристократической культуры в городскую, а потом и вовсе – в сельскую. Но формируемая до этого посредством эндогенных факторов, с рубежа XVII–XVIII столетий русская культурная традиция подпадает под растущее воздействие экзогенных факторов. Влияние западных школ приобретает доминирующий характер, но не везде. Ячейкой модернизации искусства становится царский двор. На него европейские веяния оказывали наибольшее воздействие. Л. И. Лифшиц пишет: «Дворцовый быт оказывает едва ли не большее воздействие на стиль всего русского искусства, чем работы приезжих иностранных мастеров, привозные гравюры и картины. Формы ордерной архитектуры, пышной барочной резьбы предметов, тяжелой золотой посуды, одежд, редкостные растения и плоды, орнаменты дорогих итальянских, персидских, турецких бархатов и аксамитов, мотивы, встречающиеся в расписных лиможских эмалях, на фаянсовых итальянских сосудах и китайском фарфоре, на дорогих интарсиях и рельефах, украшавших грандиозные шкафа-кабинеты, сделанные в Германии или Голландии, – все это предстает на многочисленных иконах и фресках, которые создают царские художники, работающие в иконописной мастерской Оружейной палаты, и городовые мастера». Под напором силы времени ломается утвердившийся в шестидесятых – восьмидесятых эстетический образец. Если раньше идеальная эстетика соседствовала с терминами «благоверность» и «благолепие», если раньше ее ограничивали рамки кротости, то последние десятилетия XVII века вводят в оборот новые каноны: «заслуги, достоинство, величие». По этим канонам вычислялся вклад в общее государственное дело и его удельный общественный вес. Парсуна, как уникальный вид парадного портрета, возникает именно в такой атмосфере. Отживает свой век старая форма ктиторского портрета, представляющего благочестивых, кротких особ: заказчика храма, иконы, росписи, в скорбной позе молящегося. Со сцены русского искусства уходит и надгробный портрет-икона. Парсуны принадлежали кистям не только русских, но и польских, голландских, немецких мастеров. Те, в свою очередь, прибегали к образцам «репрезентативного полнофигурного парадного портрета». В России такой парадный портрет распространялся в форме «сарматского», перед этим миновав Польшу и Малороссию. Парсуна стольника В. Ф. Люткина (1697) исполнена как раз в такой манере. Отметим, что между царскими парсунами и парсунами, изображающими нобилитет, существует очевидная разница. Первая группа выделяется тем, что ее изобразительную основу составлял древнерусский и византийский опыт. В основу же второй группы лег опыт белорусов, литовцев, малороссов, поляков.

В коллекции Государственного Русского музея есть три интереснейшие парсуны: Александра, Афанасия и Ивана Борисовичей Репниных. Все три являются важными источниками, хранящими облик придворного нобилитета раннего петровского периода. Князь Афанасий Борисович Репнин одет в «ферези». Есть основания полагать, что ферезь Афанасия Репнина была сшита из сукна и украшена по правому борту нашивкой «в виде петлиц из металлического „кружива“ с овальными пуговицами на концах». Костюм же князя Ивана Борисовича Репнина демонстрирует влияние польской моды на костюм знатного московита. Черная делия с горностаевым воротником, короткий зипун из атласа, сапоги с подвязками, которые мы видим на боярине, носили польские магнаты того времени. Единственными подлинно русскими атрибутами А. Репнина были прическа и жемчужные выкладки на шапке. Очевидно, что она принадлежит кисти мастера «Школы оружейной палаты». Поразительна схожесть русских парсун последней четверти с польскими портретами того же периода. П. В. Николаев по поводу близости костюма пишет: «Она вызвана не только лишь длиной или „европейскими“ чертами костюма, но и равной приверженностью польских и русских аристократов к предметам восточного производства, в частности, к богато украшенным персидским поясам. Ближайший аналог портрету Ивана Репнина – выполненный в 1620-х годах портрет Кшиштофа Збаражского из Львовского исторического музея». Что касается Александра Ивановича Репнина, то есть соблазн посчитать его вымышленной личностью. Однако это было бы ошибкой, поскольку анализ платья изображенного дает основания полагать, что мы имеем дело с подлинной исторической фигурой: Аникитой Ивановичем Репниным. Тому суждено было стать петровским фельдмаршалом. Вид, в котором А. И. Репнин предстает перед зрителем на парсуне, вполне соответствует офицеру Преображенского полка. Сине-зеленый цвет шапки, красные сапоги позволяют считать, что персонаж был офицером конкретной войсковой единицы. В записках Патрика Гордона значится, что офицеры этого полка в начале 1690-х годов носили верхнюю одежду, идентичную по цвету с солдатской. Портрет Аникиты Ивановича Репнина интересен еще и тем, что разительно отличается от двух предшествующих. Характер его исполнения недвусмысленно намекает на приверженность мастера западноевропейской традиции парадного портрета, в пользу чего говорит наличие архитектурно-пейзажного фона. Прочие же парсуны этого ряда носят отпечаток польского сарматизма.

Композиционная строгость, шаблонность, каноническая жесткость истекали из репрезентативной ее функции: служить статусным атрибутом. «Плоскостность, локальность цвета, орнаментальность», а также присутствие гербов как маркеров были основными свойствами парсуны, истекающими из ее статусного характера. Исключительные свойства человеческой натуры, тончайшие черты его характера, физиогномические нюансы не волновали авторов парсун. Выходить за пределы узкой задачи – точно вписать фигуру в канонический набор изобразительных, репрезентативных правил – им не было необходимости. Л. И. Лифшиц выразился по этому поводу интересным образом: «В отличие от „реалистического“ европейского портрета XVII века человек в парсуне, как на иконе, не принадлежит себе, он навечно выведен из потока времени, но при этом лицо его обращено не к Богу, а к реальной действительности. Синонимом вечности здесь является не Царство небесное, а история как пространство, заключающее в себе все героические деяния великих людей». Позволительно употребить даже сравнение с «великолепным цветником» или «гербарием», где «каждое лицо, украшенное орнаментальной рамой, занимает свое особое место» и обликом своим представляет примечательные события.

Изобразительное искусство

Основным сюжетом в живописи становится светский. Особым спросом пользуется портрет во всем многообразии его форм. Развивается камерный, парадный портрет, в рост, погрудный, двойной. Во главе угла постепенно встает человек, его личность, эмоциональная картина. Даже в Преображенской серии портретов, запечатлевшей лица шутов – членов Всепьянейшего собора, – уже читается внимание к индивидуальности, самоценности человеческого лица. Например, это остро заметно в портрете Якова Тургенева. Отражаются и реалии быта: в портрете Алексея Василькова обнаруживается элемент натюрморта. Но изобразительный мир Преображенской серии еще не порвал с XVII веком. Процитируем искусствоведа Е. Гаврилову: «Это последний, заключительный аккорд древнерусской живописи». Но нельзя не упомянуть, что эта серия создавалась под влиянием западноевропейской традиции шутовского портрета и была во многом обусловлена ею.

Руки мастеров, приглашенных государем из-за рубежа, воздействовали на генезис русского искусства самым прямым образом. Среди них – Иоганн Готфрид Таннауер (1680–1737), переехавший в Царство Русское в 1711 году. Благодаря ему русские художники учились приемам позднего западноевропейского барокко, которое, например, отчетливо различимо в стилистическом решении портрета А. Д. Меншикова (1727). Вспомним и о Георге Дизеле, мастере из швейцарского Сен-Галена. Дизель открывает натуралистическую страницу, запечатлев раритеты Кунсткамеры. Среди его работ – портрет великана Буржуа с надписью «сильный мужик». Нельзя упустить из вида и Луи Каравакка (1684–1754), жившего в России с 1716 года марсельца испанского происхождения. Его должность именовалась «первый придворный моляр». Благодаря ему на русскую почву было принесено только что сложившееся направление рококо. Каравакк выполнил двойной портрет царевен Анны и Елизаветы Петровны в 1717-м, портрет Елизаветы Петровны в детстве в образе Флоры (вторая половина 1710-х), Натальи Алексеевны и Петра Алексеевича в образе Дианы и Аполлона. Любопытно, что иностранные мастера не только переиначивали русские живописные традиции по своим канонам, но и черпали вдохновение в древнерусском опыте. Так, заметно, что Каравакк в 1730-е годы изменил свой «рокайльный» стиль и приблизился к русским парсунным приемам. Наконец, нельзя забыть про Франсуа Жувене и его полотно «Мужик с тараканом» 1723 года.

XI

Как спорили впоследствии

Его «добро» слишком еще ощутительно; от его «зла» все еще, минутами, трудно дышится.

Е. Ф. Шмурло

…Мы имеем общее, прекрасное дело: посвятим занятия наши серьезно изучению, служению России – России, вышедшей из рук Петра I, равно удаляясь от пристрастных клевет иноземцев и от старческого, дряхлого желания восстановить древнюю Русь во всей ее односторонности.

Из лекции Т. Н. Грановского

За тенью великих личностей всегда следует череда грандиозных споров. Три столетия Россия живет без Петра, и все триста лет противники ломают копья, зализывают раны и сходятся в новых поединках. Петр давно превратился в образ, который существует совершенно обособленно и в определенные моменты становится довольно далеким от истинной фигуры первого императора. У сторонников европейской культуры – свой Петр, у сторонников самобытного пути развития России – совершенно другой. Двуликим Петр становится в крестьянской среде и в кружках столичных интеллектуалов. Разные ценностные и социальные системы порождают конкурирующие образы исторических фигур, часто окрашенные эмоционально. О Петре спорили историки, правители, писатели, поэты, публицисты.

Петр стал первым царем, который смело откинул пелену церемониалов и вышел к народу: вот он я! Четвертый царь династии Романовых не походил на своих предшественников, и это моментально отразилось в народных легендах, низовой попытке осмысления происходящего. Популярной была тема «подмены» государя во время путешествия за границей. Ключевский пишет о легенде про Стекольное царство («Стекольной» на Руси называли Стокгольм), где Петра схватила местная правительница, жарила на сковороде и в конце концов бросила в темницу. Русские бояре просили за своего царя, и в одном из вариантов легенды Петра посадили в бочку и бросили в море.

Еще сильнее тревожилась церковь, и здесь завязывается клубок легенд о Петре-антихристе. Календарь изменил, табак курить заставил, бороды сбрил, в новое платье нарядил! В 1703 году житель Нижнего Новгорода Андрей Иванов пришел в Москву с доносом на самого государя. Глухие толки распространялись по стране, особенно сильно гудел русский север, отстоявший в конце XVII века свое ревностное отношение к старине. «Было семь антихристов; по Писанию, должен народиться восьмой: он и есть теперь во образе Петра». Некоторые деятели церкви считали, что антихрист в конце концов выйдет из ветхозаветного колена Данова. «Даново племя – это царское племя, а ведь государь родился не от первой жены, а от второй; так и стало, что родился он от недоброй связи, ведь законная жена бывает только первая».

Но к концу царствования Петра свой голос обрели те, кто был обязан первому императору возвышением. Канцлер Головкин писал, упрашивая государя принять императорский титул, что его подданные «из небытия в бытие произведены и во общество политичных народов присовокуплены». Прямо и лаконично выразился о Петре И. И. Неплюев: «…На что в России ни взгляни, все его началом имеет, и что бы впредь ни делалось, от сего источника черпать будут».

Смерть царя заставляет мыслящих людей подвести черту: насколько сильно изменилась Россия за срок петровского правления? Иван Кириллов в 1727 году издавал статистический труд с характерным названием «Цветущее состояние всероссийского государства, в каковое начал, привел и оставил неизреченными трудами Петр Великий». Антиох Кантемир в 1730 году работает над поэмой «Петрида». Она так и не была окончена, но литератор описывает цветущее состояние Петербурга. «Российцы в Ингрии засели», и Петр начал «сзидати» новый город.

Над бреги реки всходят искусством преславным

Домы так, что хоть нов град, ничем хуждши давным.

Петр Крекшин, собирая материалы о Петре, отмечал, что он «недостоин отрешити и ремень сапога его». А. П. Сумароков пошел еще дальше и сравнивал Коломенское, где появился на свет Петр, с местом рождения Христа.

Российский Вифлеем, Коломенско село,

Которое на свет Петра произвело!

Ты счастья нашего источник и начало,

В тебе величие Российско воссияло.

Встречались и причудливые примеры почитания царя. Один инвалид поставил портрет императора в один ряд с иконами, по ночам зажигал свечи, молился перед изображением Петра. Местный архиерей сделал мужичку замечание, на что инвалид резонно ответил: «Сам Бог прославил его, не допустя коснуться до него смерти и раны; а ты говоришь: не должно образу его молиться!» В итоге «поклонник» Петра перестал жечь свечи, но самого портрета так и не убрал.

Новый виток интереса к Петру разворачивается в 1740-е годы, когда трон переходит в руки Елизаветы, дочери первого императора. Поэты соревновались в восхвалении петровских реформ и побед, иногда доходя, по выражению Е. Ф. Шмурло, до «крайнего гиперболизма». Ломоносов сочинил пять надписей к будущей статуе Петра Великого, среди них была и такая:

Не верили, что он един от смертных был,

Но в жизнь его уже за бога почитали.

Знаменитая ломоносовская формула «Он Бог твой, Бог твой был, Россия» появится в 1743 году. Ломоносов пытался создать и эпическую поэму, посвященную фигуре первого императора, но дальше двух песен, пусть и весьма объемных, не продвинулся. Сумароков, вспоминая Петра в 1759 году, не находит ласковых слов для отечественной истории XVII века: «До времен Петра Великого Россия не была просвещенна ни ясным о вещах понятием, ни полезнейшими знаниями, ни глубоким учением; разум наш утопал во мраке невежества, искры остроумия угасали и воспламениться не имели силы». С рождением Петра на горизонте появилась «предвестница Солнца, багряная Аврора». Как заметил С. Ф. Платонов, первое поколение русских людей XVIII века и деятели, близко знавшие Петра, наделяли императора сверхъестественной силой.

При Елизавете почитание Петра приобретает не только литературную, но и овеществленную форму. Ломоносов создает мозаичный портрет Петра, «набранный крупными, неправильной формы кусками колотой смальты». Б. К. Растрелли, готовивший статую первого императора еще при жизни Петра, заканчивает ее к 1747 году. Но главная слава укрепилась за другим столичным монументом. «Екатерина поставила на площадь Сената Фальконетов памятник Петра, отсюда площадь получила название Петровской. Другой предназначавшийся для площади памятник, Растреллиев Петр, был забракован, и Павел вернул его, как возвращал сосланных матерью людей из ссылки, но место уже было занято, и он поставил его перед своим замком, в почетную ссылку», – писал Ю. Н. Тынянов. Конный памятник установят перед Михайловским замком в 1800 году, на пьедестале появятся два барельефа – в честь Полтавской битвы и сражения при Гангуте.

Поэты екатерининского времени продолжили лакировать память о Петре. Но в последней четверти XVIII века, когда в Россию проникают идеалы Просвещения, вспоминают не только о военных победах Петра, но о науках, морали, распространении этикета. Поэт Николай Николев пишет в 1796 году:

Петр Велик!.. кто грубы нравы

Просвещением смягча,

Свой народ довел до славы

Не чрез средство лишь меча…

Екатерина II, правившая Россией больше трети века, испытывала к фигуре Петра живейший интерес. Принимаясь за очередную реформу, Северная Семирамида приказывала хорошенько изучить архивы Петра, и почти всегда ей докладывали, что очередное дело «было уже им обдумано». Екатерина даже носила с собой табакерку с изображением Петра. Карамзин называл императрицу «истинною преемницею величия Петрова и второю образовательницею новой России». Желание занять второе место в пантеоне российских правителей мы видим и в надписи «Петру Первому – Екатерина Вторая» на пьедестале знаменитого «Медного всадника» Фальконе. Петр и Екатерина дополняли друг друга – предок действовал жестко и напористо, преемница «не требовала от россиян ничего противного их совести и гражданским навыкам». Херасков подметил: «Петр россам дал тела, Екатерина – души».

XVIII век, начавшийся с Петра, близился к своему окончанию. В «Письмах русского путешественника» молодой Карамзин с жаром утверждает, что за двадцать лет петровских преобразований Россия проделала путь, равный двум столетиям: «Как Спарта без Ликурга, так Россия без Петра не могла бы прославиться». Англичане, немцы и французы шесть веков опережали Русь, но она смогла сравняться с конкурентами всего лишь за несколько лет. Впрочем, допетровскую Россию Карамзин не склонен награждать положительными качествами: «Мы не таковы, как брадатые предки наши: тем лучше! Грубость наружная и внутренняя, невежество, праздность, скука были их долею в самом высшем состоянии, – для нас открыты все пути к утончению разума и к благородным душевным удовольствиям. Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских, и что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!» Зрелый Карамзин образца XIX века будет в своих оценках гораздо сдержаннее.

Е. Ф. Шмурло пишет, что в XVIII веке русская общественная мысль в отношении петровских реформ перешла от шаблонных восхвалений к благодарности – «не менее сильной, но более сознательной». Эмоциональная составляющая уступила место рассудку. Е. Р. Воронцова-Дашкова излагает ряд своих претензий к реформам Петра I, Радищев говорит, что император мог бы обессмертить себя еще больше, если бы утвердил «вольность частную». Но на Дашкову сильное воздействие оказали французские просветители. Они относились к первому русскому императору без особенной приязни. Для них Петр был «малокультурный тиран, далекий от истинного просвещения и законности», как писал С. Ф. Платонов.

Одновременно начинается борьба с «перегибами» в оценке XVII столетия. Екатерина II одергивает иностранцев, «которые думают даже, что до Петра Великого эта страна не имела ни законов, ни администрации». Показная любовь к иностранному и невежественное пренебрежение своей историей начинают осуждаться. Н. И. Новиков в предисловии к первому тому «Древней российской вивлиофики» осуждает «напоенных сенским воздухом сограждан» и с облегчением вздыхает: «Не все у нас, слава Богу, заражены Франциею». «Вивлиофика» Новикова – это огромная хрестоматия по российской истории. Просветитель хотел открыть широкому читателю мир допетровской России, ибо «стыдно презирать своих соотечественников, а еще паче и гнушаться оными».

Чаадаев пишет о Петре, который взял чистый лист бумаги и начертал на нем слова «Европа» и «Запад»; в России, по мнению философа, не было глубоко укоренившихся учреждений и институтов, поэтому Петр не колебался в своих преобразованиях. Он вывел подданных «из тесной ограды родной страны», и Россия появилась «на широкой арене человечества».

Константин Батюшков, современник Пушкина, в работе «Вечер у Кантемира» вложил в уста одного из героев потрясающую речь о плодах петровских реформ: «Не прошло пятнадцати лет – и великий монарх наслаждался уже плодами знаний своих сподвижников: все вспомогательные науки военного дела процвели внезапно в государстве его. Мы громами побед возвестили Европе, что имеем артиллерию, флот, инженеров, ученых, даже опытных мореходцев. Чего же хотите от нас в столь короткое время? Успехов ума, успехов в науках отвлеченных, в изящных искусствах, в красноречии, в поэзии? – Дайте нам время, продлите благоприятные обстоятельства, и вы не откажете нам в лучших способностях ума». Чуть раньше персонаж Батюшкова добавляет: Петр вылечил русских «от болезни невежества».

Свой труд о первом императоре силится начать и Пушкин. Играя на бильярде, он обмолвился: «Удивляюсь, как мог Карамзин написать так сухо первые части своей „Истории“, говоря об Игоре, Святославе. Это героический период нашей истории. Я непременно напишу историю Петра I, а Александрову – пером Курбского». Александр Сергеевич внимательно изучал источники, в том числе и секретные: «С усердием перечитал он все документы, относящиеся к жизни великого нашего преобразователя, все сочинения о нем писанные». При Николае I труд первого поэта так и не была напечатан, хотя император внимательно следил за тем, как продвигается работа. «В нем много прапорщика и немного Петра Великого», – писал Пушкин в дневнике о своем главном цензоре, русском императоре.

Белинский отдает Петру должное. Россияне привыкли к своей силе, к победам своей армии, но ведь подобному могуществу чуть больше ста лет (Белинский начинает отсчет возраста новой России от битвы при Лесной 1708 года). Европеизация в России началась сверху, и царь был центральной шестеренкой этого процесса. «Петру некогда было медлить: ибо дело шло уже и не о будущем величии России, а о спасении ее в настоящем. Петр явился вовремя: опоздай он четвертью века, и тогда – спасай или спасайся, кто может!» Белинский рисует, как вставал народ «с печей и полатей», но писатель не склонен демонизировать XVII век. К началу 1840-х годов, когда Белинский писал свою статью, историческая наука продвинулась вперед, и Виссарион Григорьевич признает: «Потребность преобразования сильно обнаружилась еще в царствование Алексея Михайловича». Еще Карамзин выделил Петра как фигуру, совершившую переход от «средней» к «новой» России, а Белинский пошел еще дальше. «Петру Великому мало конной статуи на Исаакиевской площади: алтари должно воздвигать ему на всех площадях и улицах великого царства русского», – писал критик, мало отличаясь от петровских обожателей XVIII века.

В статье для «Москвитянина» историк Михаил Погодин решил показать читателям, как велико влияние петровских преобразований на Россию середины XIX века: «Мы просыпаемся. Какой ныне день? 1 Января, 1841 года. – Петр Великий велел считать годы от Рождества Христова, Петр Великий велел считать месяцы от Января. Пора одеваться – наше платье сшито по фасону, данному Петром Первым, мундир по его форме. Сукно выткано на фабрике, которую завел он, шерсть настрижена с овец, которых развел он. Попадается на глаза книга – Петр Великий ввел в употребление этот шрифт и сам вырезал буквы. Вы начнете читать ее – этот язык при Петре Первом сделался письменным, литературным, вытеснив прежний, церковный. Приносят газеты – Петр Великий их начал… За обедом, от соленых сельдей и картофелю, который указал он сеять, до виноградного вина, им разведенного, все блюда будут говорить вам о Петре Великом. После обеда вы идете в гости – это ассамблея Петра Великого. Встречаете там дам – допущенных до мужской компании по требованию Петра Великого. Пойдем в Университет – первое светское училище учреждено Петром Великим. Вы получаете чин – по табели о рангах Петра Великого… Вы вздумаете путешествовать – по примеру Петра Великого; вы будете приняты хорошо – Петр Великий поместил Россию в число Европейских Государств и начал внушать к ней уважение».

Исследователь О. А. Тапехина отмечает, что образ Петра приобрел новое звучание во второй половине XIX века, когда Россия вновь столкнулась с необходимостью модернизации. Первый император стал символом борьбы «старого и нового, традиционного и прогрессивного, национального и заимствованного». Много материалов о Петре Великом печатали в журналах «Русский архив» и «Русская старина». Александр Пыпин в 1886 году отмечал, что представления о Петре «…сводятся к двум основным взглядам – или к восхвалению личности Петра и возвеличиванию реформы, нередко терявшему всякие пределы, или к осуждению этой реформы и к проклятиям самой личности». Но если в 1840–1850-е годы о методах и цене петровских реформ спорили представители довольно узкой университетской и литературной прослойки, то в годы правления Александра II относительная демократизация общества способствовала увеличению числа дискуссионных площадок.

Николай Устрялов в 1858–1863 гг. публикует несколько томов «Истории царствования Петра Великого». Историку не удалось реализовать все задуманные планы, но, в частности, шестой том своего повествования Николай Герасимович посвятил судьбе царевича Алексея. Михаил Семевский в то же время печатает ряд своих беллетризованных исследований о петровской эпохе, частенько освещая и ее изнаночную сторону. Семевский много писал о пытках, доносительстве, атмосфере страха, он даже призывал составить список всех лиц, «наказанных разными способами и за разные преступления с 1689 года сентября по 1725 год январь». Впрочем, Семевского обвиняли в том, что «за пьянством и казнями автор проглядел истинного Петра». В обсуждение включился и А. И. Герцен: «Петр I – самый полный тип эпохи или призванный к жизни гений-палач, для которого государство было все, а человек ничего, он начал нашу каторжную работу истории, продолжающуюся полтора века и достигнувшую колоссальных результатов». Иван Забелин называл первого императора «самым жестоким и беспощадным западником». Деятели 1860-х годов критиковали Петра с позиций своей эпохи, когда вновь стали говорить о гуманности, цене человеческой жизни, свободе. Примерно в таком же ключе бранили царя мыслители екатерининской эпохи, отталкиваясь от представлений «мягкого» и «галантного» века.

В 1872 году Россия широко отмечала 200-летие со дня рождения Петра. В Москве провели Политехническую выставку, готовились открывать Исторический музей на Красной площади. Свое слово замолвили и люди искусства. Николай Ге свидетельствовал: «Я чувствовал везде и во всем влияние и след петровской реформы». Художник откликнулся на юбилей картиной «Петр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе». На суд зрителей он представил ее на первой выставке Товарищества передвижников. Салтыков-Щедрин, внимательно осмотревший экспозицию, писал, что фигура Петра, по-видимому, была чрезвычайно симпатична художнику. Петр у Ге «…суров и даже жесток, но жестокость его осмыслена и не имеет того характера зверства для зверства, который отличает жестокие действия временщиков позднейшего времени». Во взгляде Петра Салтыков-Щедрин не нашел презрения и ненависти. Хоть мнения современников и разделились, Николаю Ге приходилось не покладая рук выполнять авторские копии. Одним из повторений картины обзавелся Александр II.

На той же выставке 1872 года появилась картина Мясоедова «Дедушка русского флота». Сюжет ее прост и занимателен – Франц Тиммерман объясняет Петру устройство знаменитого измайловского ботика. Лицо Петра полно восхищения и любопытства; но гораздо показательнее два боярина в высоких шапках. Один из них излучает благосклонность и доброту («его румяное, улыбающееся лицо, с великолепной седой бородой до пояса, так, кажется, и говорит: не понимаю, но препятствовать не намерен, потому что в науках вреда не вижу», – находим у Щедрина). Второй бородач смотрит на юного царя и злополучный ботик с нескрываемым скептицизмом.

В 1881 году к теме русской истории обращается и Василий Суриков, он «как гром грянул» полотном «Утро стрелецкой казни». На картине заметны только семь глав храма Покрова на Рву (всего в комплексе собора их девять), но им соответствуют семь зажженных свечей в руках приговоренных к смерти бунтовщиков. «Думаю, что всю дорогу они ехали с горящими свечами», – ответствовал Суриков на вопрос Льва Толстого о том, как он представлял себе стрельцов, отправлявшихся на место казни. Правда, классик одернул его, что тогда у персонажей все руки должны были быть закапаны воском. Но мелкие детали не портили общего впечатления от работы Сурикова, представленной на очередной выставке передвижников. «Да все порядочные люди тронуты картиной», – откликнулся Репин.

В опере Модеста Мусоргского «Хованщина», повествующей о событиях 1682 года, сам десятилетний Петр на сцене не появляется, но из уст князя Хованского звучит фраза: «Страшен царь Петр! Идите в домы ваши, спокойно ждите судьбы решенье!» Вместо самого юного царя перед зрителем предстают его «потешные». Мусоргский хотел показать переход всей полноты власти в руки нового правителя, в реальности же эти события растянулись на несколько лет. Великий композитор вынашивал идею оперы с юбилейного 1872 года, хотя первая постановка «Хованщины» состоялась только в 1886-м. К сроку успел Чайковский, посвятивший 200-летней годовщине со дня рождения Петра свою кантату.

В 1870-е годы в обсуждение петровского наследия включаются новые люди. Н. К. Михайловский призывает не преувеличивать степень петровского деспотизма, но в то же время не разглядывать в нем «систематического либерала нынешнего чекана». Историческая задача Петра – «разбудить личность, сбросить с нее старые стихийные оковы, но немедленно же указать ей новые границы». Михайловский считает, что Петр при необходимости вводил в стране зачатки самоуправления, но он «…слишком хорошо знал современное ему русское общество, чтобы возвести в систему такую ошибку, как конституционная программа XIX века в грубой и неразвитой России XVIII века». Теоретик народничества говорит: задача Петра была настолько исполинской, а его деятельность столь многосторонней, что любой современник, интересующийся политикой, «может не без успеха навязать ему свое учение». Шагал ли русский народ в сторону западной цивилизации? Безусловно. Но к 1870-м годам и определение народа, и понятие западной цивилизации слишком усложнились, они «подлежат новому пересмотру», пишет Михайловский. Не без иронии ученый отмечал, что все авторы юбилейных брошюр предлагают идти по «следам Петра», хотя и сами не очень представляют, что же это за следы. Не зная броду, как говорится, не суйся в воду. Михайловский приводит пример подобной полуграмотной книжки, где Петра рисуют «безалаберно странствующим пиротехником», и призывает россиян вслед за первым императором «жечь фейерверки, тем более что это весело и к нашему теперешнему настроению подходит».

Константин Бестужев-Рюмин, выступая 31 мая 1872 года в Санкт-Петербургском университете, отметил непримиримость враждующих сторон – одни Петра возносят, другие осуждают. При этом лектор хвалит С. М. Соловьева за уверенные попытки показать, что «никакой пропасти между временем Алексея Михайловича и его гениального сына не оказывается, да в действительности и не было». Достижения Петра были невозможны без деятельности его предшественников. Бестужев-Рюмин настойчиво перечисляет первые ростки русской модернизации XVII столетия: предки Петра выписывали иностранцев, заводили фабрики, издавали «Куранты», учреждали полки нового строя, посылали людей за границу («но они оттуда не воротятся; с ними повторится то же, что было с Котошихиным, не нашедшим в России ничего, кроме предметов для осмеяния», – замечает при этом историк). В нашей стране созрели все предпосылки для следующего шага, и тут России выпало «великое историческое счастие» – появился Петр. Бестужев-Рюмин считает, что славянофильские выпады против деяний первого императора несостоятельны – колкие слова относятся не к самому Петру, а к его потомкам, когда «русские люди преимущественно высших сословий, увлекаясь всем иностранным, начали предпочитать немецкое русскому и в Париже видеть рай земной».

Такую же речь, но в Московском университете произнес историк С. М. Соловьев. Для него нет сомнений в том, что преобразования Петра были подготовлены всем предшествующим ходом истории. Сергей Михайлович говорил, что поворот в сторону Запада обозначился в России еще при Иване Грозном, но «неблагоприятные условия» отодвинули это событие на 150 лет. Континентальная страна обороняется от врагов, промышленности нет, выхода к морю нет, на востоке и западе начинают дряхлеть Турция и Польша. Самыми предприимчивыми и развитыми стали маленькие страны с большой плотностью населения, где люди могли обмениваться и торговать. Россия характеризовалась обширностью пространства, редкими городами, преобладанием сельского хозяйства. «В такие времена великим народам, имеющим жить и делать в человечестве, – заявляет Соловьев, – посылаются на помощь великие люди, и России был послан Петр Великий». Петр призвал соотечественников трудиться, у страны появился государь «с мозольными руками». Нужно учиться у других стран, но не застревать в ученичестве, а идти дальше. За 25 лет трудно поставить на ноги финансы, резко увеличить население, но Петр, по мнению Соловьева, победил «вредную односторонность» российского государства, развивая промышленность и города. В юбилейный год читали лекции не только публичные лица и широко известные общественные деятели. Ревностные почитатели Петра находились и на местах. В Мозырской гимназии (Минская губерния) директор обратился с речью к безусым юнцам. Его выступление отличалось «приспособленностью языка к пониманию учащихся детей». Вспоминая реформатора XVIII века, директор перекинул мостик во времена Александра II и не мог не упомянуть царя-освободителя.

В работах Ключевского Петр представляется реальным человеком без попыток идеализации. В императоре сочетаются жестокость и «беспримерная любовь к отечеству», ошибки и грандиозные планы. Ученый считал, что петровские реформы являются революционными только по степени воздействия на современников и из-за резкости петровских методов. Это скорее временное потрясение, нежели революция.

О. Б. Леонтьева приходит к выводу, что образованному человеку второй половины XIX столетия было очень сложно дать взвешенную оценку фигуре Петра Великого. «Что важнее – прогресс или национально-культурная самобытность? Волевой реформаторский курс или уважение к человеческому достоинству и гражданскому выбору? Политическая целесообразность или родительская любовь, милосердие, верность слову? Просвещение или отсутствие угнетения? Развитие государства или благо народа?» Подобные вопросы российское общество задает своим правителям до сих пор.

Каким представлялся Петр в школьных учебниках? Классическую книгу Дмитрия Иловайского «Краткие очерки русской истории» в конце XIX века держали в руках практически все гимназисты Российской империи. Автор признает, что реформы шли трудно, некоторые из них «буксовали» и носили половинчатый характер, а сам царь часто применял крутые меры. Однако в конце раздела о Петре историк отметил: «Тем не менее беспримерная в истории деятельность Петра сообщила Русскому государству новую жизнь и новые силы, и едва ли какой-либо государь нового мира имеет большие права на наименование Великого». В 1934 году Сталин, находясь в Сочи, дал учебник Иловайского своему сыну Василию и его приемному брату, А. Сергееву. Генсек велел юношам внимательно проштудировать книжку и ответить на все вопросы. В СССР тем временем готовились к возвращению гражданской истории в школы. Учебник А. В. Шестакова, появившийся во второй половине 1930-х и одобренный Сталиным, трактовал последствия реформ XVIII века довольно жестко: «При Петре I Россия значительно продвинулась вперед, но оставалась страной, где всё держалось на крепостном угнетении и царском произволе. Усиление Российской империи при Петре I было достигнуто за счет гибели сотен тысяч трудящихся, за счет разорения народа. Пётр I сделал очень много для создания и укрепления государства помещиков и купцов».

Свой образ Петра появляется и у литераторов – император мелькает на страницах произведений Пушкина («Полтава», «Медный всадник»), Мережковского («Петр и Алексей»), Алексей Толстой посвящает важной фигуре роман в трех частях и пьесу. На основе толстовских произведений в 1937–1938 гг. режиссер Владимир Петров снимет двухсерийный фильм. «И драться научимся, и работать научимся. Наймем голландцев, англичан заводить у нас искусство и науки. Своих чертей заставлю ерша хвостом вперед глотать. Русский человек – ему ведь только изловчиться!» Сталинские времена уходят, и репрезентация Петра в кинематографе 1980-х годов («В начале славных дел», «Юность Петра», «Россия молодая») предстает совершенно другой.

В 1976 году за актерское воплощение образа Петра брался даже Сергей Довлатов. По просьбе режиссера Н. Шлиппенбаха он сыграл главную роль в полулюбительском фильме. Довлатов, пусть и не дотягивал до петровских 204 сантиметров, все же считался богатырем – рост 196 см! Сценарий был достаточно прост: оживают скульптуры Летнего сада, и в Ленинград, потерявший свое первоначальное имя, возвращается его основатель. Одна из мраморных статуй даже возмущается, что бывший мост Петра Великого теперь называется Охтинским. Довлатов в костюме XVIII века вызывал оторопь у прохожих. Если сейчас в петербургских пригородах можно сфотографироваться и с «Петром», и с «Елизаветой», и с «Екатериной», то тогда подобный наряд был в диковинку. Один из участников съемочной группы перефразировал крыловскую басню:

По улицам царя возили, как видно, напоказ.

Известно, что цари в диковинку у нас.

Представление о Петре со временем трансформировалось. Между восторженным взглядом XVIII века и взвешенной оценкой начала XXI столетия – целая пропасть исторических трудов, легенд, фальшивых документов, мемуаров, картин, скульптур. О первом императоре ходили анекдоты, он закрепился в крестьянском фольклоре, появлялся в довольно сумбурных и поверхностных сериалах. Петр – великая фигура, поэтому и шлейф получился впечатляющим.

Примечания

1

Максимов С. В. Крылатые слова. Спб., 1899.

2

Милов В. В. Великорусский пахарь.

3

Змеев Л. Ф. Русские врачебники: Исследование в области нашей древней врачебной письменности. СПб., 1896.

4

Мирский М. Б. Очерки истории медицины в России XVI–XVIII вв. Владикавказ, 1995.

5

Герман Ф. Л. Как лечились московские цари. Киев, 1895.

6

Чистович Я. Очерки из истории русских медицинских учреждений XVIII столетия. СПб., 1870.

7

Васильев К. Г., Сегал Л. Е. История эпидемий в России (материалы и очерки). М., 1960.

8

Токаревич К. Н., Грекова Т. И. По следам минувших эпидемий. Л., 1986.

9

Чья область, того и вера (лат.).

Content

П. А. Гнилорыбов, В. В. Зырянов, М. С. Томчин
Россия в эпоху Петра Великого: путеводитель путешественника во времени

I Петровская Москва

Размеры города и население

Как жить в мире с соседом

Как упорядочить торговлю

Борьба с нечистотами и состояние улиц

Дорожное движение и общественный порядок

Безопасность и пропускной режим

Отношение к нищим

Дерево или камень?

Появление аптек

Укрепление Китая

Москва – центр губернии

Инструкция полицмейстеру

Взгляд иностранца

Взгляд из прекрасного века

Промышленность

«Дела рук человеческих»

Немецкая слобода

От Яузы – к Неве

Москва победила Петра

II Здравствуй, новая столица

Новый Константинополь

Наперекор природе, обстоятельствам и здравому смыслу

Великое строительство

Первые жители новой столицы

Регулярная столица

A propos

Все флаги будут в гости к нам

Досуг в Санктпитербурхе

Первые церкви

Торжества и праздники петровского Петербурга

III Что ели и пили

IV Как лечились

V Как выглядели и во что одевались

Бритье бород и перемена платья

Насильственное брадобритие

Костюм петровской эпохи

Крестьянский костюм

VI Во что верили

Эсхатология

Нравы допетровской Московии

Русская реформация

Почва церковной реформы

Влияние протестантизма на решения Петра

Административные противоречия

Ликвидация патриаршества

Монастырские мытарства

«Духовный регламент»

Практика православных миссионеров в Сибири. Взаимоотношения светских и духовных властей, политика в отношении прозелитов

Обретение животворящего креста Господня в Пскове. «Чудо» в православном сознании

Разоблачение подложных чудес

Положение старообрядчества

Некрасовцы

VII Как веселились

Царские мероприятия по распространению табака

Учреждение ассамблей

Всешутейший и всепьянейший собор

VIII Что читали и где учились

Метаморфозы языка

Юности честное зерцало

Открытие учебных заведений

Печатное дело. Первая русская типография в Амстердаме. Тессинг. Копиевич

Замена шрифта и азбуки

Рождение русской печати. «Ведомости»

Типография Киприянова

Гравюры. Походная гравировальня

Домашнее образование, поездки за границу

IX Как боролись с преступниками

X Чем восхищались

Парсуны

Изобразительное искусство

XI Как спорили впоследствии

Примечания