Бояджиева Людмила Григорьевна

Изображая Обломова

Пояснения: В городе Ульяновске — бывшей Самаре — на пересечении улиц Гончарова и Ульянова в сквере стоит культурный объект: «Диван Обломова», выполненный из металлокерамики в натуральный размер. В честь знаменитого земляка Ивана Николаевича Гончарова.

В тексте пьесы использованы реальные цитаты из произведений Гончарова, Карамзина, Ульянова — Ленина, Пушкина, Стоппарда и пр.

Людмила Григорьевна Бояджиева

ИЗОБРАЖАЯ ОБЛОМОВА

Философская драма

Пьеса в 2‑х действиях.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КАРТИНА 1

Летнее утро. Площадь на фоне сквера. В центре памятник самому знаменитому герою И. А. Гончарова Обломову: диван с надписью: «Здесь я окончательно постиг поэзию лени и это единственная поэзия, которой буду верен до гроба…» (И. А. Гончаров. Симбирск. 1849 г.)»…. На диване под пышным одеялом лежит толстяк в восточном халате, изображающий Обломова. Рядом стоит большая, в рост человека, вычурная рама с наивным пейзажем российских просторов. Сбоку стоит элегантная урна, но у подножия памятника полно всякой дряни — бумажки от мороженого, бутылки, фантики.

РАМА с пейзажем используется для «крупного плана» — монологов действующих лиц. Пейзаж удаляется, свет только на говорящем)

Обломов: — «На Гороховой улице, в одном из больших домов, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов… Это был человек лет тридцати двух–трех от роду, среднего роста, приятной наружности, но с отсутствием всякой идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Иногда взгляд его помрачался выражением будто усталости или скуки; но ни усталость, ни скука не могли ни на минуту согнать с лица мягкость, которая была господствующим выражением не лица только, а всей души…» (Дрогнувшим голосом) Всей моей души, Оля!!!

Из–за дивана появляется на карачках женщина, собирающая мусор в пластиковый мешок. Платье женщины, так же как и человека на диване имеет жалкое подобие описанных в романе костюмов героев. Женщина довольно молода, со следами былой красоты, скрытыми дешевым гримом и лишениями.

Ольга: — Народ у нас сильно памятники любит: стоит только что–нибудь такое значительное поставить, сразу мусору наволокут, всякой дряни накидают.

Обломов (достает из–под подушки том «Обломова». Читает мечтательно) — «Случается и то, что он исполнится презрением к людскому пороку, ко лжи, к клевете, к разлитому в мире злу и разгорится желанием указать человеку на его язвы..»

Ольга: — Нужно больно еще на язвы указывать! Для того телевиденье и узбеки есть. Одни пакостят, другие убирают — всегда так. Вставай, Илюшенька, юбилей же! Сейчас с визитами понаедут.

(Обломов садится, Ольга складывает и убирает одеяло под диван. Достает из старого ридикюля расческу, помаду, придает Обломову более свежий вид, поправляет халат, носки. Достает из–под него надувную резиновую подушку, поддувает ее. Во время этой процедуры Обломов продолжает читать текст из романа):

Обломов: — «…и вдруг загораются в нем мысли, ходят и гуляют в голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в стремления: он, движимый нравственною силою, в одну минуту быстро изменит две–три позы, с блистающими глазами привстанет до половины на постели, протянет руку и вдохновенно озирается кругом…. (Ольге: И матрац поддуй, все бока отлежал) Вот–вот стремление осуществится, обратится в подвиг… и тогда, Господи! Каких чудес, каких благих последствий могли бы ожидать от такого высокого усилия!.. Но, смотришь, промелькнет утро, день уже клонится к вечеру, а с ним клонятся к покою и утомленные силы Обломова: бури и волнения смиряются в душе, голова отрезвляется от дум, кровь медленнее пробирается по жилам. Обломов тихо, задумчиво переворачивается на спину и, устремив печальный взгляд в окно, к небу, с грустью провожает глазами солнце, великолепно садящееся за чей–то четырехэтажный дом».

Ольга (осматривает его удовлетворенно, целует в лоб): — Чистенький, гладенький, что твой херувим!

Обломов: — Херувим сосисочку хочет…

Ольга: — На, вот сперва «Энап» от давления прими. Натощак надо (дает таблетку)

Обломов: — Не буду! Она с мочегонным. Забегаюсь опять, а тут как раз люди придут.

Ольга: — Инсульта захотел? Пожалуйста. Только учти, я к тебе в больницу ходить не буду. Пусть Карим ходит. Он уж тебя навестит! Мало не покажется.

Обломов торопливо глотает таблетку.

(Ольга достает из–под дивана картонный щиток и ставит рядом с диваном. На щите надпись: «Фото с великим классическим героем на диване или на фоне живописного панно «Российский простор» 100р. Коллективная фотография с героями бессмертного романа– 200») — Рабочий день начался. Ольга прикалывает шиньон с локонами, надевает соломенную шляпку. Уходит с мешком мусора)

КАРТИНА 2

Обломов встает, озираясь направляется к кустам по малой нужде, но тут на сцене появляется человек с камерой — Рекламист. Два парня помощника с сонными заплывшими лицами тащат и ставят рядом с диваном ящики с пивными бутылками и кадку с лавровым деревцем, которую пристраивают в изголовье. Забрасывают за диван щит с объявлением и раму.

Рекламист, (заметив Обломова, поправляющего уже приспущенные брюки: — Хай, жертва обжорства! Че там, на заднице, пролежней нет? Впрочем, не она нас, родимая, сейчас колышет. Вчерашнее, что сняли тут, понимаешь ли, нахрен… испорчено. Дубль второй — чуешь? Лягай и в мечты погружайся.(укладывает Обломова на диван, расправляет на нем складки халата) Переснимаем в темпе (кивает парню помощнику, тот выливает на живот Обломова из бутылки кетчуп, пристраивает к «ране» торчком рукоятку ножа).

Обломов (недовольно): — Зачем, зачем вы меня опять пачкаете? Я с детства крови боюсь! Даже если она кетчуп.

Рекламист: — Не дрыгайся телом, труп же! (Фотографирует, произнося слоган): «Спит мертвецки от пива фабрики Зарецкой». У аптек щиты будем ставить, смекаешь замысел?. Теперь снотворное достать — это тебе не наркотой отовариться. По спецрецептам, блин, в специально отведенных местах и после визита к районному специалисту. Визит, а? Ты эти очереди представь, за два месяца запись! Не хрена себе «медобслуживание»? А потом такое впарят, что за всю жизнь не отлечишься. Прикидываешь, к чему инициатива медиков направлена? На «колеса» хотят население поставить, толкнуть, так сказать, по пути наименьшего сопротивления. Говорят, американцы идею подкинули. В качестве холодной войны. Мы предлагаем альтернативную программу — патриотическую в корне. Пиво, как лучшее снотворное! Дозу, конечно, надо принять приличную. Так это ж не к районному врачу пробиваться: кайф другой. Большое дело делаем. (Помощнику, у которого никак не получается трюк с торчащим ножем) Стасик, ты чо, больной? нож воткнуть не можешь, твою мать? Пристрой, что бы рукоятку лучше было видно. В пупок, в пупок ему пыряй!

Обломов (парню, пристраивающему бутафорский нож): — Ой. щекотно, ой, больше не могу! У меня уже мочегонное действует…Ребята, мне выйти надо.

Рекламист: — Без фантазий! Не ерзай в кадре, труп! Башлей за дубль не обещаю. Ты сам вчера дрыгался, может, животом бурчал — я знаю? Пленку нафиг испортил. Пару бутылок фирменного от себя оторву. За муки, блин. (помощникам) Пипец! Снято.

Ольга (приходит, приносит Обломову булочку с сосиской, макает в разлитый на халате кетчуп, остальное старается оттереть газеткой): — От вас, господа, грязи больше, чем дохода. Вчера насилу ваш кетчуп отмыла и опять поналили! Знаете, сколько халат бухарский теперь стоит?

Рекламист (забирает бутафорский нож): — О, на свалках открыли бутики? Мадам, съемочный день оплачен. Все претензии к Союзу кинематографистов.

Ольга, (открыв зонтик с рваными кружевами) — Какие уж тут претензии…Слезы одни. Дольче Габана в Китайском самостроке. Это я про «интеллектуальное кино».

Рекламист (оглядев ее с интересом): — А вас, леди, думаю, можно тоже на рекламу попробовать? По быстренькому, на короткую такую рекламулечку (подмигивает и кивает на сквер)

Ольга, (не оценив приглашение): — Меня интересует только большое искусство.

Рекламист: — Большое? Это как? Не уловил подтекст… Короче, как только, так сразу.(что–то бубнящим ему ребятам) — В машину, Тарантины. Чо реквизит тащите? Чо лавр мне в авто прете? Оставить на хер. Не обратно ж на кладбище завозить. (Уходят)

Обломов (достает бутылку из оставленного ящика — она пустая. Жует гамбургер. Продолжает читать): «Оломов как–то обрюзг не по летам. Вообще же тело его, судя по матовому, через чур белому цвету шеи, маленьких пухлых рук, мягких плеч казалось слишком изнеженным для мужчины.» Ну, поехали! мочегонное действует! (Затолкнув в рот остаток булки с сосиской, поспешает в кусты. Но тут раздаются голоса: «Он здесь! Сюда! сюда цветы несите!» и Обломову приходится укладывается на диван в привычную позу, ладошка под щеку. Рядом, с зонтиком, в картинной позе устраивается Ольга).

КАРТИНА 3

Появляется группа солидно одетых людей с оператором в каскете с лейблом телеканала. Четверо мужчин и Женщина в излишне нарядном костюме с навороченной прической и корзиной цветов… Первый — Начальник, Второй — полемист в Желтом пиджаке(тип Жериновского). Третий — представитель Культуры, Четвертый — Бородавчатый(тип Зюганова).

Оператор Начальнику: — Снимать что будем, Семен Никонорыч?

Начальник: — Все. Будем фиксировать прения. Спонтанный диспут управленцев у очага культуры. Что не так, потом подкорректируем. (достает блокнот, что–то пишет)

Начальник Обломову и Ольге: — Что здесь происходит, граждане? Сериал снимают? Или цирк?

Ольга (не двигаясь): — Скорее, театр.

Женщина (не знает, куда поставить корзину. Ставит цветы у дивана. Официальным голосом сообщает в камеру): — Мы проводим мероприятие в качестве планового посещение памятников культуры деятелями руководящего аппарата. Уже почти десять памятников по области просмотрели… Ну, у Пушкина буква «Е» бронзовая, еще Му–му интересно сделана. Впечатление, конечно, противоречивое. Но нигде, как тут у вас, нет. Мусорно бывает, или объявления на объект клеют, это есть… А театр…Театра не видели. Хорошая мысль актеров задействовать. Перспективное начинание.

Желтый: — Театр! Ха! Да они сейчас с нас по стольнику слупят за этот музей восковых фигур. Все на халяву хотят. (Оператору) Толстяка возьми крупным планом. Ишь, деятель искусств, — с голоду пухнет, блин! На культуру все деньги клянчат. (В камеру) Народ ленив, вонюч, нищ. Искусство — продажная шлюха.

(Обломов, изображая спящего, мучается с молнией от брюк, которую незаметно пытается застегнуть)

Начальник (стараясь остановить ораторский запал Желтого, читает надпись на табличке) Обратите внимания, господа, что написал Иван Александрович Гончаров в Симбирске в 1849 году: «Здесь я окончательно постиг поэзию лени и это единственная поэзия, которой буду верен до гроба…»

Желтый: — Ни хрена себе! Поэзия лени! Люди ходят, дети, понимаешь ли, а он в исподнем поэзию постигает! Я никогда брюки с молнией не ношу. Никогда! Даже дома с женой. Повернешься, а она возьмет и разъедется. Нафиг все наружу! Вот посмотрите, посмотрите: (показывает гульфик камере) пуговицы! (Тянет, не расстегивается) Только с пуговицами специально заказываю. И все члены нашей фракции носят с пуговицами! А им — молнии, видишь ли, нужны! Мы что тут, в Америке, в борделе, блин!?

Начальник (испуганно проверяет рукой ширинку): — Я костюмы только в Лондоне покупаю. Все, вроде, нормально работает.

Желтый: — Нормально работает! А у этого хмыря (показывает на Обломова) ничего не работает! Так и сдохнет во сне от обжорства.

Женщина: — Герцена разбудят декабристы! А он колоколом разбудит народ! Это мы проходили. У меня два высших образования.

Представитель Культуры: — Я, как представитель отдела культуры, по–видимому, должен дать некоторые объяснения. Это не Герцен. Это Обломов — герой романа Гончарова Иван Александровича. Классика русской литературы. (вдохновляясь) Три знаменитых романа написал этот симбирский барин, бывший цензор, статский советник. Три книги, сделавшие его великим. «Обыкновенная история», «Обломов», «Обрыв». Все названия на «о». О — окружность, круг. В Обломове, как и в родовом имении героя Обломовке тоже все округлое, основательное, удобное и покойное…

Бородавчатый (ходит вокруг, обстукивает диван): — Барин, оно и видно. Недобиток. Революционеры–демократы уже вовсю в народ ходили, по тюрьмам вшей кормили, на царских виселицах висели, а этот разлегся. И откуда такой взялся в отечественной нашей литературе?

Представитель Культуры: — Откуда взялся Илюшечка Обломов? Из глубин души автора. Писатель пишет не только то, что он знает, он пишет собой. Тем составом мыслей и духа, что наделила его природа и сформировало время…Иван Андреевич Гончаров был исключительно честным, ответственным и проницательным художником. Он уловил самую суть явления — неспособность лучшей части русской интеллигенции к активной деятельности…Вернее даже — не желание действовать. Поскольку любая деятельность, по мнению Обломова — интрига, обман и пустота.

Ольга: — Илья Ильич ленив от природы и по воспитанию… Позвольте представиться — Ольга Сергеевна Ильинская! Я так сильно люблю его! (берется за отложенное вышивание) Вот, болгарский крест. Портрет спящего Илюшеньки.

Желтый: — Это еще что за блядь? Мамзель, в смысле.

Представитель культуры (косясь на камеру): — Позвольте обрисовать ситуацию вкратце…Речь идет о знаменитом романе, написанном в 18 веке и вызвавшем бурную полемику современников. Вся образованная Россия, стремящаяся к позитивным общественным преобразованиям, читала «Обломова». Обсуждала обломовщину и вынесла приговор бездействию, как отрицательному явлению… Она призывала к деяниям ради прекрасного будущего…

Бородавчатый — А такие, как Обломов, тащили народ во мрак крепостничества! Куда с таким в будущее? Русскому человеку такие загнивающие явления не нужны.

Представитель культуры: — Видите ли, не все так однозначно. Славянофилы напротив, считали Обломова проявлением национального типа, а Обломовку — родовое имение Обломовых — идеалом патриархального бытия. Навсегда ушедшего доброго, покойного прошлого.

Женщина: — У меня два высших образования. Извините меня, я все же не понимаю, вот всегда так: по прошлому вздыхаем, на будущее надеемся. И все боремся, боремся…Вот ко мне люди на прием ходят и прямо с ножом к горлу лезут: дайте им Сталина! Что бы порядок в стране навел. А то еще, извините за выражение, и Брежнева хотят. А я что? Я тоже хочу жить при коммунизме с человеческим лицом. Мне обещали! Все мои старики в лишениях ради меня, в окопах…

Желтый: — Да ты в полном порядке, мадам! Вон на башке кренделя навертела, я что, не знаю, сколько теперь парикмахер стоит? Пожрать бы всем твоим старикам хватило.

Женщина (плача) — Так у меня ж под лаком и в сеточке! Две недели голову не мою, сплю на свернутом одеяле под шею…Не старуха еще, с людьми работаю…Выглядеть надо. Без мужа, думаете, просто? Два высших образования…Обидно же слушать!

(Ее успокаивает Начальник)

Обломов (вдруг садится. Выйдя из роли, неожиданно): — Вот и я все думаю, почему мы так живем? Раскорячились между прошлым и будущим. Тем, что ушло и тем, что никак, ну никак не наступит! И живем кое–как, вроде и не взаправду, начерно. Почему, а? Да потому, что для нас «сейчас» и не существует вовсе. А значит: можно грабить, врать, подличать… Вот если бы набело, да с полной ответственностью перед душой и совестью — тогда, извольте, совсем другое дело. Тогда, как в Европе ихней — закон и порядок. Окна по четвергам мыть, по пятницам в доме чистоту наводить, а в воскресенье — в хоре церковном петь, пивко у Дуная потягивать, детишкам радуясь. И, знаете, вывод какой напрашивается? Обломов — это грандиозно подмечено! Грандиозно!

Представитель Культуры: — Вот и я о том!

Обломов: — Потому, что ощущение отсутствия реального настоящего — это глубинная сущность русского человека! Живет он не настоящим деянием, а мечтами и идеями будущего благоденствия — всякими снами Веры Палны, коммунизмами и прочими утопиями, либо ищет идеалы в прошлом. Вот, говорит, при Сталине жил бы взаправду. Жизнь была лучше. Жить было веселей. Подать нам концлагеря для олигархов! Вернуть чистки и расстрелы! (завелся) Это…Это… Это все — извращения. И вообще — не могу больше терпеть!

Убегает в кусты.

Ольга: — Вы не обращайте внимания…С ним бывает. Нервы не совсем… Знаете, роль трудная. Иногда как родного здесь встречают… А было даже, что одна женщина плюнула. Сказала, что у нее все мужики в доме такие — на диванах с храпаком «философствуют». Но ведь надо же различать — это бытовое или историческое явление!

Бородавчатый: — Не забывайте: явление это, было негативно принято современниками. Понятно, народ роптал! Народ ждал революционных изменений. А что за героя им подсунули? Крепостника, кровососа! Разлегся тут, а народ сох и дох.

Представитель Культуры (вдруг не выдерживает) — Это он в коллективизацию дох! 5 миллионов загубленных душ! И в сталинских лагерях!

(На него набрасывается Бородавчатый и Желтый, Женщина и Ольга пытаются разнимать. Начальник вырывает Женщину из рук Желтого, вцепившегося в ее волосы)

Женщина (ей сбили набок начесанную гору): — Давайте высказываться по существу, господа! У нас еще три объекта по плану. А мы тут…конценсус ищем. У меня в регионе дети клей нюхают, инвалиды горят, проститутки рожают наркоманов!

Представитель Культуры (поправляя оторванный воротничок, продолжает нарочито спокойным голосом) Илья Ильич Обломов — типичный русский барин. Он ничего не умел, и не хотел делать, только лежал целыми днями на диване, ел, спал и строил грандиозные планы на будущее. Даже Штольц, его самый близкий друг, удачливый бизнесмен, не смог вывести его из состояния полной бездеятельности.

Желтый: — Ага! Без Штольца, ясен пень, не обошлось! 18 век! И уже все у них тут схвачено. Все политические центры в стране под контролем западных спецслужб! А все нити заговора ведут в Кремль. Да, в Кремль! Я это сейчас вам докажу (его оттаскивают от камеры) Мы очистим Кремль и правительство от тех советников, которые получают наказы и инструкции в иностранных посольствах! (К Начальнику, что–то пишущему в блокноте) А что вы там все в блокнотике строчите? Докладную с места событий? Пишите, пишите, я и сам написать могу. В Кремль!

Женщина Ольге: — Я содержание хорошо помню. Кино еще было. Вы ж ему из оперы пели, на велосипеде катались. Хотели вывести к деятельной жизни, к решению проблем современности.

Ольга: — Хотела…Я полюбила его за доброту, мягкость, романтичность и попыталась пробудить любимого к жизни. Ну, что бы похудел, занялся делом и вообще…Пожениться собирались.

Обломов (возвращаясь на место) Да, собирался! Собирался… Хотел я, вот вам крест! Перестал даже ужинать, целых две недели не спал после обеда! Ради здорового образа жизни забирался с Ольгой на здоровенные какие–то холмы для романтизма прогулок…И серьезно думал о свадьбе…

Ольга (Женщине доверительно): — Думал он. И только! Вот представьте: я млею от полноты чувств и жду… Жду признания, поступка… да! Мужского поступка, вы меня понимаете? А он зевает так, что зубы щелкают! Я поняла, что ошиблась.

Обломов (отмахиваясь от нее, объясняет собравшимся): — Да поймите же — свадьба, хлопоты всякие там, переезды, имение обустраивать… И вообще — в душном тарантасе, люди все какие–то бегают, чемоданы, капоты, швейные машинки…

Ольга: — Тогда я вышла замуж за Штольца. А Обломов женился на простой необразованной мещанке — вдове Пшеницыной, и остался в халате, с Обломовкой в душе и вечным диваном под боком.

Женщина Ольге: — Вы извините, конечно, он что у вас, импотент?

Ольга: — Не проверяла. У нас чистая любовь была. Высокие отношения. Только он не способный к деятельности, лишний человек оказался. Импотент в общем смысле. Ну, когда все хочет и не может.

Женщина (в сердцах): — Ну почему всегда так, если хочет, то не может! А если может, то не хочет? Тут надо вопрос на высоком уровне решать. Пустили на самотек. С 18 века процесс идет…Кому лень, думаю, надо налог взымать повышенный. Нефиг тут отлынивать — разлягутся и простатит у них, видите ли! А демография вымирает.

Желтый: — Вот и я говорю! Неспособный он! Лишний, блин! Когда все надрываются — он лишний! Этих лишних всех в Сибирь! На лесоповал. А каждой женщине предоставить сексуально активного мужчину. Если уж капитализм с человеческим лицом, то и в штанах у него должно быть…хм… как у нормальных людей (поправляет свой гульфик)

Представитель Культуры: — Гончаров отнюдь не был апологетом капитализма, да и революционных демократов сторонился. Преподавал Великим князьям латынь и русскую словесность. Стал членом Петербургской АН. Все больше склонялся к монархизму и Православию. Но без позы, без стремления к карьере. Писал «Искать я ничего не искал: напротив, все прятался со страхом и трепетом…».

Начальник: — Прятался от действительности? Н-да…Не понимаю я вашу позицию…Никита Дмитрич… Вы уж определитесь, с кем вы. В то время, как Россия идет новым курсом, когда будущее в наших руках, вы, извините, распускаете нюни по изжившей себя идеологии социальной пассивности! Понимаю, ваше прошлое уносит, так сказать, в поэтические высоты…

Представитель Культуры: — Да! Я писал стихи и не стыжусь этого! Меня даже печатали. В «Юности». И я считал, и буду считать: искусство — это кафедра, с которой можно много миру добра сказать!

Бородавчатый: — Наговорили тут всякого… Добро еще вспомнили.

Представитель Культуры: — Это не я, Гоголь.

Начальник: — Не давите авторитетами.

Представитель Культуры (вдруг сорвавшись) — Авторитеты, они вон там (тычет в небо и вдруг затягивает вдохновенно)

«Боже, Царя храни, сильный державный, царствуй во славу, во славу нам!»

Обломов вскакивает и вступает: «Царствуй на страх врагам, Царь Православный! Боже Царя храни! Славному долги дни…»

Бородавчатый: — Прекратить истерические выпады! Ишь, как нашего Никиту Дмитрича переколбасило. Оно понятно — работа вредная.

Начальник, успокаивая Представителя культуры, ласково:

Ну, понервничали, понять можно, мы ж все люди. И работенка у вас — только по приговору Верховного суда. Культура — она…она ж…Одним словом — геморрой на голову… Ведь, наверно, романы новых классиков читать приходиться (тот кивает смущенно). И в театр часто ходите? (тот снова кивает жалобно)

Бородавчатый: — На износ служба. Кто культурой занимается, надо за вредность доплачивать и лечить принудительно в спецучреждениях. Вам бы, батенька, пару месяцев на Капри отдохнуть неплохо было бы. Для начала.

Женщина: — Всем нам туда пора, по всем дурдом плачет (Начальнику): — По сути нашего визита, Семен, Никонорыч. У меня насчет воспитательного фактора культурного памятника замечание. Диван, ящики эти…Как–то не совсем… в стиле исторического наследия.

Бородавчатый — Фекла Ульяновна права. Где мы стоим? Не на каком–то там подозрительном углу имени какой–то там…, извините, дружбы народов. На пересечении улицы Герцена и улицы, заметьте, Ленина Владимира Ильича! Коммунист, не коммунист — должны все же как–то уважительно относиться к нашему великому историческому прошлому. (с отвращением смотрит на Обломова) А тут — сплошной целлюлит. И физиономия…тфу! И еще эти пивные ящики. Чему они учат молодое поколение?

Желтый: — Цинично даже как–то. Классик же, мрамор не копеечный использован, бюджетные деньги потрачены, а что мы видим?

Начальник: — Это не мрамор, я отчет смотрел. Это металлокерамика. Как вон зубы у меня (ощеривается, щелкает) — В спецполиклинике делали. Не дешевое, между прочим, удовольствие. А вот если подсчитать…Вообразить страшно, сколько зубов из этого дивана пенсионерам бесплатно можно было вставить!

КАРТИНА 4

На площадь подтягиваются люди с плакатами и знаменами, возглавляемые Активистом. С собой несут ящики для мгновенного сооружения трибуны. Привычно действуя, сооружают за диваном помост.

Активист докладывает Начальнику: — Наш городской актив поднят по тревоге. Вот, Семен Никонорыч, 12 душ, успели сорганизоваться в порядке аврала. Вы ж не предупредили. Хорошо, инвалид второй группы Сидоров пораньше вышел в магазин на колбасу смотреть. Заметил митинг. Так уж людей не обидьте. Как всегда — по стольнику за участие. Кто со своим агитинвентарем — по 150.

У пожилой активистки (она же Бабка) плакат «Деловому человеку — курс в новое будущее. (Приписано фломастером: Голосуй за Штольца!)

Начальник к Бабке: — Какого такого, мамаша, нового курса?

Бабка: — Ну, какой уж сегодня есть, сынок. Не переписывать же каждый раз. Курс на светлое будущее, он всегда будет правильный, хошь при царе, хошь сейчас. Потому как прогресс, он и есть — прогресс!

Гражданин с плакатом: «Вперед к победе российской экономики!», прорывается на «трибуну», пламенно произносит в камеру:

— Обломов бессмертен! Обломов — буревестник экономических сдвигов. Вот он лежал, лежал, никому не жаловался, не пил, не бил, интервью разоблачительных прессе не давал, а крепостное право взяли — да и отменили! А у нас теперь что? И ропщут, и ропщут… А кто антиобщественный элемент — те даже пьют и убивают. В то время как порядочные люди в стороночке отдыхают. Отдых он что? Когда от пакостей, кляуз и противозаконных действий — очень даже позитивный процесс! Народ оказал правительству большой кредит доверия и оно…он…тьфу, они, то есть мы — вместе должны оправдать его! Ему. Нам…(окончательно запутался)

Прорывается человек, отдаленно напоминающий густой растительностью опустившегося, испитого Пушкина.

«Пушкин» встает в позу, декламирует с надрывом: «В нас всех горит еще желанье! Под гнетом власти роковой своей измученной душой (Активисту, пытающемуся оттащить его: Отзынь, холера!) Своей измученной душой отчизны внемлем призыванье!»

Активист (оттаскивая его в сторону): — Тебя, Пушкин, у меня в списках нет. Не тебе про власть высказываться — роковая она или еще какая. Нам — городскому активу, где сплотились лучшие люди, алкаши с белой горячкой не нужны.

«Пушкин»: — Так я ж в завязке! Я в русле времени. Я про душу хотел сказать! Желанье то у нас всегда горит!

Его место на «трибуне» перед камерой занимает Гражданин на протезе с плакатом — «Долой олигарховщину!»

— Обломов мертв, как герой, как провозвестник. Сбросить его с корабля современности. Разворовали страну в сговоре. Вместе с его дружком иностранным капиталистом Штольцем. У меня жена парализованная, сам я инвалид второй группы… А в магазине никакого дефицита — это ж издевательство! Раньше хоть достать было можно. А тут безобразие сплошное: мало того, что пива, хоть залейся, так и ОНА — колбаска — свободно лежит! Бери ее, мамочку. А на какие шиши? Не знаю, как Обломов, а я колбаски отродясь жаждал. Сколько себя помню, на всех трудных этапах созидания нашего многострадального государства — жаждал!. (плачет, тычет пальцем в диван) А он жрал!

Начальник (в микрофон): — Уберите камеру. Митинг считаю несанкционированным. Прошу всех разойтись по домам.

Активист ему: — Как это по домам? А народ что, задарма работал? На халяву хотите иметь голоса?

Начальник (отвернувшись, дает ему деньги) — Следующий раз выходить только по команде.

Люди расходятся.

Протезный все бубнит Бородавчатому про колбасу: — Ночью, понимаешь, не сплю, мечтаю, жду. Как этот — любовник молодой минуту страстного свиданья. А с утречка раненько иду ее, мамочку, смотреть. Нюхаю! Нарезать даже иногда прошу. Но не беру. Салями копченая, полукопченая, сырокопченая, сервелат «юбилейный», «подарочный», Краковская! Одесская, что раньше за два шестьдесят и еще эта, «Московская» с крупным салом, что раньше по четыре пятьдесят трудно было достать…(вдохновенно перечисляет сорта колбасы).

Представителя Культуры Женщина снимает с Обломовым и Ольгой.

Желтого оттаскивают от них, он продолжает кричать: «Ага! Бомжей подкупаем! Вот куда катится наша культура. Коррупция на каждом шагу! И никто не гонит этих завшивленных, опустившихся людей с лица памятника культуры. А почему? Они сеют свою упадническую идеологию по указке американских спецслужб. А ментам отстегивают с навара! Баксами.(Тычет пальцем в Ольгу) Или она тут натурой со всеми расплачивается.

Начальник Ольге: — Пардон-с великодушно! Сами видите, с каким материалом приходится работать. (своим коллегам) Я тут, пока дискутировали, стихи набросал…Гм…: «На холмах Грузии лежит ночная тьма; Шумит «Арагви» предо мною. Мне грустно и легко; печаль моя светла; Печаль моя полна тобою…»

Все хлопают.

Представитель Культуры (тихо) Ясен пень, для Капри диагноз зарабатывает. (Продолжает громко) «Тобой одной…Унынья моего, Ничто не мучит, не тревожит, и сердце вновь горит и любит — оттого, Что не любить оно не может»

Начальник: — Хорошо, но не то…Не в ту степь, уважаемый, гнете. Я на амбициях Грузии хотел внимание акцентировать. Конечно же, мы не любить ее не можем… Но тут глубже копнуть надо! Вы подумайте хрошенько. Осмыслите в русле сегодняшнего дня. Если удастся отразить в заданном мною ключе, опубликуем поэму в местной газете.

Уезжают. Внезапно обрушивается тишина. Обломов на диване поворачивается спиной к зрителям: — В Италию пора, Оля. Залежался тут. Тошно.

Ольга собирает оставшийся от митинга мусор, разбросанный по сцене. Садиться к Обломову, поет Колыбельную: «Спи младенец мой прекрасный, Бог твой сон хранит. Твоя мама балерина по ночам не спит./ Дам тебе я на дорогу образок святой, ты его, моляся Богу, ставь перед собой/ И готовясь в путь опасный, помни мать свою. Спи дитя мое родное баюшки–баю…» Илюша? Спишь? А у нас ребеночек был. Маленький совсем такой, попка толстая, глазки круглые, как пуговицы… Коленька. (смеется) А ты спи, спи, внимания не обращай. Я ж глупая. Я придумывать люблю… Тсс…

Свет гаснет.

МОНОЛОГ ОЛЬГИ в раме

Вообще я не всегда была Ольга. Раньше меня Аней звали. И фамилия почти Каренина. Но нет! Я не влюбилась в красавца Вронского. Я влюбилась в Илью Ильича Обломова. Илюшеньку… Только он к кино жил, а я тут. Кокой же душка!.. Руки белые, мягкие, на щеках ямочки и улыбается — что ясно солнышко! Разве думаешь: импотент не импотент, когда душа светится? Я письма писала ему в кино, писала…Потом стала актрисой в театре… Нет… Это они думали, что я стала актрисой, а я стала настоящей, взаправдашней…Он говорит: — «души его, сыночка нашего…Сильнее, по–настоящему…Души подушкой»… нет… не Илюшенька конечно же. Сейчас, сейчас… все по порядку… Так. (сосредотачивается) Мужчина такой большой …такой умный и строгий сказал, что пьеса для интеллектуалов и надо понять тонкости… Понять, что он очень знаменитый. И пьеса знаменитая. Очень–очень важная. Там писатель описал, как человек один уговаривал малышей покончить с собой, чтобы дальше в жизни им не мучиться. Ну, ведь правильно же, да? Это же гуманизм? Это для всех нас нужно? И так глубоко–глубоко!

Там еще есть история о девочке одной. Она считала себя Иисусом и сильно надоела родителям. Они, ну, мы то есть — кто родителей играл, — ее сначала распяли, а потом заживо похоронили. У меня это правильно получилось. Но не сразу. Все не могла понять, что говорит режиссер, что трупы это не трупы… что детишек убивать — это не жестоко а против жестокости. И если везде убийцы, насильники, куча смертей и пыток, кровь и куски мяса раскиданы — это для впечатления, для зрителя. «Театр вообще «тупое», материальное искусство, в нем очень часто разговаривают на языке «мяса»» — так он сказал. Он добрый и страшно детишек любит… Так говорил…

У меня очень многое не получалось на сцене, иногда я билась об столы и стулья, иногда путала текст, потому, что сильно волновалась. И вдруг поняла: что волнуюсь от любви! Оттого, что я это все сильно так, кошмарно просто люблю! Ведь когда мы влюблены, мы неуклюжи и взволнованны! Так он сказал, режиссер. Я справилась…

Ой, как зрители радовались!..Как волнительно было… Даже… даже…Нет. Можно я не буду об этом? Это ж не спектакль был… Цветы…(Говорит дальше очень быстро, что бы забыть нечто ее пугающее) Много цветов и всех поздравляли, правда, не все справились. Некоторое не могли ругаться на сцене матом, потому что Станиславский сказал, что театр это святыня и начинается он с вешалки. Станиславский, он что думал? Что в гардеробе нельзя трехэтажными нелексическими выражениями с посетителями общаться…Нет, это правильно! Если посетителя сразу шугануть, кто ж до зала дойдет? А на сцене совсем другое дело…Раз уж пришли, пусть слушают! Их никто, между прочим, силой не загонял… Некоторые наши актеры думали, что на сцене вообще выражаться по матерному нельзя. Ну, в Храме же нельзя? Вот и у них отношение такое. Неправильное. Ну, что интересного, допустим, если кто–то там у себя на кухне матом припустит и все пьяные? А сцена — это ж кафедра! И если с кафедры этак выразительно… ну я повторять не буду. Оно впечатляет. У нас же в зале не пьют и вообще не за тем приходят. Приходят важное узнать, приобщиться к прекрасному… Ну и …тут это…Как раз, что в пьесе написано…Всем понравилось! Хлопали, да сильно хлопали…Домой я вернулась вся вдохновенная, а Коленька мой трехлетний проснулся, кричит и кричит… Ну, я поняла сразу, что делать, правильно? Гвоздь такой немного ржавый нашла и молоток… Ручку его еле поймала и к кроватке прижала… ладошка розовая…. Крови вначале даже совсем не было, а потом… Коленькин любимый одноглазый мишка даже смеялся! Только все прибежали и очень кричали и это было очень, очень смешно…

Я взяла мишку и так смеялась, так смеялась, что все забыла…Это роль. Роль…Сцена. Все белое и красная кровь — красиво…

Потом меня хорошо лечили. Гена, то есть он — Илья Ильич — как раз принес мне книгу про Обломова и я вспомнила, что совсем не Анна, а Ольга Сергеевна. И еще поняла важное — не я читаю книгу, а книга читает меня. И эта жизнь настоящая. Что нельзя слишком сильно в роль перевоплощаться. Это совсем просто, правда?

МОНОЛОГ РЕЖИССЕРА в раме

Ольгу отталкивает Режиссер и занимает место в раме (руки по локоть в крови. В руках нечто вроде мешка, пропитанного кровью. Во время монолога достает оттуда кишки, нюхает, мотает. Отрубленную руку в отдельный пакетик и прочие анатомические части. С удовольствием коллекционера, копающегося в раритетах)

— Думаете, я на рынке мясником работаю? Не угадали. Сею разумное, доброе, светлое. Искореняю порок посредством искусства, не щадя живота своего. Вы спрашиваете: — тебе, родимый, больше заняться в искусстве нечем?

— А для вас стараюсь, мерзкие вы мои. Что не спросите — у меня все есть: расчлененка — пожалте: топорами, ножами электропилами, газонокосилками и прочим хоз инвентарем. Все виды извращенного, в высшей — подчеркиваю! — художественной степени извращенного, насилия представлены, трупнички в ассортименте — можете не сомневаться — кайф за свои башли словите. Любое удовольствие за ваши деньги

Я чуткий, я момент ловлю. Запишите откровение: высший кайф, когда увлечение становится делом твоей жизни. Я умный, я здорово их — мэтров Большого искусства — развел. Приползли, гением величают, сцены свои подставили: бери нас! Ну, я и поимел их по полной программе. Не велика победа. Слабаки, забубнили: высокое, светлое, доброе! Сами чистенькие такие, возвышенные, а что хорошо продается, смекнули! И доброе–светлое, которому всю жизнь молились, сразу в отход пустили. А как же! Авангардисты, смельчаки широкомыслящие, вечно молодые наши, рискованные парнишки! Понимаю отлично: такому чистоплюю и кошку придушить западло. За меня стеной стоят: взял, мол, гений авангарда, на себя высокое призвание нести мученический крест за все грехи мира. «Ура! Ура! Он смелый, он супер–гений! Ура! Ура! Мученик идеи! Отчаянный новатор!»… Я не новаторство люблю. Я кровь люблю. Мне ж в кишках и кровушке щуровать, трупы в клочья рвать — высокое упоение! Это мое. Мое! Призвание у меня такое. От нутра идет. Талантливый я — все себе позволяю, да не просто втихаря чернуху самодеятельную замутить, а с полетом, с разгулом фантазии! Трудно мне было пока не нашел свое дело. С собаки там, с живой шкуру сдерешь. Сопляка обдолбанного трахнешь, или где–нибудь в уютном подвальчике в канализационных отходах о высоком помыслишь… Не! Ха! (Грозит зрителям) Стоп! Это уж лучше я помолчу, стукачики вы мои белокрылые… Вот что лучше скажу: великое дело — сцена. Дурак бесталанный в лесок детишек волочет, что бы там мокрухой развлечься. Да еще сфотографирует на свою дешевенькую «мыльницу».. Про сцену–то ему не мечтать. А я — король! Они мне пятки лижут. Все под меня легли, кто отойти в иной мир не успел. А как же — спаситель явился, борется с манией террора, с фетишизацией насилия. Обличает общество, потерявшее разницу между жизнью и смертью! Славный такой, тонкий. Смелый, находчивый. Ой, ой, ой! Слезыньки мои капают… — я говорить умею. Самородок. Садист в общехудожественном масштабе. С чем и поздравьте. Только вот что не забывайте — вы, вы, в ладошки от восторга хлопающие, вы то кто будете? Горлогрызы накаченные, деточек новорожденных на помоечку, дедулю зажившего на ваших квадратных метрах в капусту топориком, спутника жизни верного — заказать, маманю дрелью — пусть помучается. Ну и прочие удовольствия себе позволяете, сами знаете, телевизор смотрите. Ждем-с в нашем театре! Имени народного героя Чекотилы и иже с ним за талант осужденным.

Скучно здесь у вас. Чисто, светло…так всех перерезать и хочется. А вот мы сейчас вашего Илью Ильича изнутри проверим — гастрита нет ли? Анализ, так сказать, внутренних органов со всей ответственность проведем. (достает сверкнувший нож)

КАРТИНА 5

Слышен отчаянный крик Ольги. Свет зажигается на сцене. Она сидит на диване, прижавшись к Обломову, он ее успокаивает. Раздаются голоса. «Это не он, не он говорю! Давай обратно! А, без разницы…»

Два «быка» вносят венок с лентой: «Безвременно усопшему братану Шуберту»

Появляется элегантно одетый мужчина — Авторитет.

Ольга (бросается к нему на шею с воплем): — Андрюшенька! Наконец–то…

Свет только на диване, Авторитет становится Штольцем. Обломов и Штольц смотрят друг на друга. (Эпизод из романа)

Штольц: — Здравствуй, Илья. Как я рад тебя видеть! Н-да (рассматривает его изумленно) Помилуй, друг! Точно ком теста свернулся и лежишь.

Обломов: — Правда, Андрей, точно ком. Все меня утомляет, здоровье–то совсем плохо — изжога замучила.

Штольц: — Какая болезнь, Илюша? Тут другое. Тебе, кажется, и жить–то лень?

Обломов: — А что, ведь и то правда: лень, Андрей, лень.

Штольц: — Хорошо признание! Что ты стал? Опомнись! Как же имение? Мечты твои про обустройство крестьян? Или написал бы что–нибудь дельное. А то и в департамент служить, ты ведь таланты имеешь. Да мало ли есть поприщ, где проявить себя можно? Да и жить по–человечески: карьера, состояние, хорошая семья…

Обломов: — О чем ты!? Вечная беготня взапуски, вечная игра дрянных страстишек, особенно жадности! Сплетни, пересуды, подсиживание. Послушаешь, о чем люди говорят, так голова закружится, одуреешь. Только и слышишь «этому дали то, тот получил аренду. Этот проигрался вчера в клубе, тот берет взятку в триста тысяч!» скука, скука, скука! Где же тут человек, куда он скрылся? Как разменялся на всякую мелочь?

Штольц: — У всякого свои интересы. На то жизнь… Жизнь, а не пустое прозябание! Да услышь же меня!

(Свет меняется. Штольц уже Авторитет Бизнесмен.)

Авторитет, (обращаясь к Обломову)

— Моя фамилия Противогазов. В наших кругах величают попросту, но с превеликим уважением Госгаз. Слыхали? Впрочем, и хорошо, что не в курсе. Ситуация предельно проста… Пардон, братца не имеете? (Обломов отрицательно мотает головой) Оно и к лучшему. У меня бизнес. Большой, очень большой. Люди разные в деле нужны. Был один мужичек, на спецзаданиях числился. Подстрелили его (кивает на венок) и вдруг сообщают «лежит наш Шуберт на диване и жив живехонек» Прибыл посмотреть лично, так как к чудесам не приучен…Увы…(Крестится, кивает на венок) Цветочки вам не помешают?

Ольга: — Что вы, что вы, Андрей! (нюхает цветы) Красота–то какая! живые…

Авторитет: — Только что из Голландии. (Обломову) Если надумаете на службу поступить, всегда рад. Из светлой памяти к одноименному, тьфу — однофигурному, если так можно выразиться, усопшему. Заработком не обижу.

Обломов (испугано машет руками): — Не надо! Не надо меня на службу! Избави, Боже! Я уж лучше тут полежу.

Авторитет (горячится) — А почему, почему это вам тут лучше, чем в собственном особняке? Бока отлеживать без всякого интереса к делу? Нет, вы ответьте мне честно, совсем честно и я поверю: отчего же бомжем валяться лучше?

Обломов: — Чего же вы спрашиваете… сами по чести ответьте: а вам на вашем месте — хорошо?

МОНОЛОГ Авторитета в Раме

— Признаюсь сразу — неприлично богат: с легкостью плевка могу заполучить все, что захочу. То есть — тфу! И в дамках. Завидуете, думаете, ни хрена себе, пруха… А про скуку подумали? Что у меня от достатка такого руки опускаются и временами даже обидно: если все могу получить, значит, не умею хотеть по настоящему. Размаха нет — кишка тонка. Да и не только…Вы ж о жизненных трудностях спрашивали? Так вот. Весной жена узнала, что надо покупать старинные усадьбы в своем отечестве. Патриотизм как бы явить… Купили еще и тут. Думаете «дворянское гнездо» — ох–ох–ох! А вы поживите, я посмотрю. С террас сквозит, лепнина офигенной ценности в виде перхоти мамонта в сервиз царский так и сыпется. Фейсы каменных богов, что в парке выстроились, — как один — вылитая моя бывшая жена Люська под омолаживающей маской. Целая аллея этакими физиономиями уставлена — млеют братаны под историческим бременем голубиного помета. Ну, отмыли мы каменюк. Один оказался Брежневым. Вроде как бы в простыне, после сауны что ли… Но с орденами. Уж не знаю, как попал, и почему в таком параде — не ко мне вопрос. «Гнездо» — то это при совке номенклатурной дачкой работало. Большие люди проживали. Они знали, что делали. Золото вон их до сих пор ищут. В чучеле Брежнева башлей партии не оказалось — сам лично в обстановке строгой секретности кувалдой в муку покрошил… Наладили, значит, садовый дизайн, ремонт полный произвели.

Теперь, вроде, в развалюхе этой исторической нормально стало. Супруга моя, Татка, говорит «почти как дома». Таточка моя, кисонька… Какой баран придумал, что жена богатенького — непременно корыстная, тупая телка. Танюша уютная, домашняя, щебечет на трех языках и заботливо растит пацана Борьку у мамани в Семипалатинске. Три лучших живописца Европы рисовали ее портреты, украсившие известные галереи мира. Фамилии?… Фамилии как–то не врезались. Кликухи солидные, не шестерки в культурном мире, прямо скажу — авангардисты крутые, культовые фигуры. Должны они мне были за спонсорство. Вот и говорю — отрабатывайте, мужики, лучшие галлерейщики ждут ваши шедевры, икру мечут. Не буду же я Таткин портрет в глухомань какую–нибудь пристраивать, знаю что почем. Вначале ерепенились, лучше говорят, на нары, чем реализмом заниматься. А как Татку увидели, кисти в руки и пошло–поехало — не остановишь… вдохновение! Только потом сказали: опустил ты нас, глазуновщик гребанный…

Позвольте, спросите вы, как можно: с такими тонкостями — и при деньгах? А теневик я! Из бандюганов вышел. Точнее — еще не совсем. На внезаконных махинациях капиталец сколотил. Преступления? А куда ж без них — в бюджетниках нищенствовать? Проводим в рабочем порядке, так сказать, зачистку территории. Открещиваться не стану… Так ведь со смыслом же! А кому, спрашивается, надо, что бы преступление совершалось от балды и накоплению денег не способствовало? Прибил и сбежал, награбил и пропил, замочил, кинул, крутанул, а зачем, не подумал. Не, я то знаю, чего хочу и башли свои нечистые на ветер не расфуфыриваю. Честно отмываю.

Думаете, колбаса, соки, овощи к Новому году — из госказны произрастают? А ваши креслица, в котором так уютно глядятся отечественные сериалы — сами собой слепились? Нет, не сами, а благодаря вложению частных инвестиций в захиревший мебельный комбинат. Уж будьте уверены — и сериал, что вас так захватил, и чаек, который от волнения прихлебываете, и даже торт Причуда — явились из одного «флакона». И уж не мечтайте, идеальные вы мои, принципиальные — капиталец с неба не валится. Труд, риск и еще раз- труд. И еще раз — риск. А где, спрашивается, монумент героическому российскому предпринимателю, которого и отстреливали и мочили и кидали и в нравственные его ценности с особым смаком плевали, над совестью человеческой надругивались? Обломову — пожалте — народ кланяется. А нам, людям дела почтения от граждан никакого. И вот от этого иногда так прямо до слез обидно. (сморкаясь, уходит)

Свет гаснет. В темноте голос Ольги: — Илюш, сыро уже. Пошли домой.

Голос Обломова: — Иди. Иди… Подремлю еще и пойду (зевает)…

«Сон Обломова»

КАРТИНА 1

Ночь. Обломов похрапывает, от него отделяется силуэт Гончарова. Садиться, зажигает свечу, начинает что–то писать пером (ящик превратился в стол). В халате со свечой появляется Пушкин (облагороженный историческим костюмом бомж, бывший на митинге). Исторических персонажей могут играть те же актеры, что заняты в Картине 2 Первой части

Гончаров видит Пушкина, крестится:

— Александр Сергеевич! Благодарение Господу… вот ведь радость какая! Ой, радость! Когда мне сказали, что вас убили, что вас более нет… Я отвернулся к стенке и, закрывая лицо руками, горько, горько заплакал… Тоска ножом резала сердце, и слезы лились, и все еще не хотелось верить, что вас уже нет, что Пушкина нет!.. Я и плакал горько и неутешно, как плачут по получении известия о смерти любимой женщины… Нет, это неверно — о смерти матери…

Пушкин: — Оставьте, Иван Александрович! Стоит ли считаться по пустякам? Жив, не жив — какая уж теперь разница. Главное помните? «И вечно буду тем любезен я народу…» Вечно! Так и сочтемся. Имя Гончарова также в веках осталось. А вы все пишете?

Гончаров (смущаясь) — Другу сердца. Много лет в переписке состою. Чудесная женщина и я так виновен, так виновен перед ней!

Пушкин: — Изменили? Полно страдать — пустяшное дело! …Вокруг вакханки молодые, вино и локоны златые…

Гончаров: — Избави Бог! Какие вакханки! Варвара Лукинична — она одна и была в моем сердце. Гувернантка детей моей сестрицы Александры Александровны. Душа голубиная и хороша безмерно, трепетно! И она ответила мне благосклонностью… Ах, грех–то какой!

Пушкин: — Помилуйте, взаимное влечение тел и душ не нами придумано.

Гончаров: — Так ведь перед Богом! Перед Богом каково?

Пушкин: — Да что ж с ней сделалось?

Гончаров: — Замужем давно, трое детишек. При моем участии получила место инспектрисы Николаевского института. Отношения поддерживаем самые дружеские, не оставляю семейство ни моральной, ни материальной заботой. А все же гнетет… Ведь как ни был увлечен, а жениться все же не решился.

Пушкин: — Вижу картину, отображенную в вашем знаменитом романе. Вас, как помнится, в свете прозвали «маркиз де Лень»? Чурались светской жизни, батюшка, домоседом прослыли. Сорок лет безвыездно прожили в одной квартире на Моховой. Так и не променяли удобной холостяцкой жизни ни на одну привязанность.

(Входит Натали, только с бала, обнимает нежно мужа)

Натали: — Устала! Все туфли станцевала! В детскую заглянула, спят ангелочки наши. Я посижу на балконе, мой друг? (уходит в угол сцены. Красиво сидит на ящике, рядом кадка с лавром. Там отдельный эпизод — КАРТИНА 2).

Пушкин Гончарову: — Ах, зря! Зря семейством не обзавелись. Много приятнейших моментов, поверьте мне, упустили.

Гончаров: — Не решился, знаете. Вопрос полов сложный. В книге своей «Обрыв» я очень серьезно его коснулся. Полагаю, непременно необходимо разделение сферы общечеловеческого чувства любви между мужчиной и женщиной и любви физической, той, что определяется словом «страсть». Страсть зависит не от сознания, не от воли, а от какого–то особого нерва….

Пушкин: — Полагаю, в вас он был?

Гончаров: — Был и как в молодые лета играл! Увидишь, бывало, поэтическую такую красавицу на балу и ночи не спишь, мечтаешь…А потом, с годами, поостыл, да и вовсе выезжать перестал.…Светская жизнь не по мне. Толпа, лакеи, суета… нет, нет! Утомительно, да и ни к чему совсем.

Пушкин: — А как же вы, любезный Иван Андреевич, будучи известным домоседом, отважились на кругосветное путешествие с фрегатом «Паллада»? Приключение отменное!

Гончаров: — Переводчиком при адмирале Путятине. О чем написал подробные путевые заметки.

Пушкин: — И к тому, при всей ваше лени три огромных романа насочиняли! Особый вы ленивец!

Гончаров: — Писал ежедневно 14 — 16 страниц и всё думал: Как же это случилось, что я, человек мертвый, утомленный, равнодушный ко всему, даже к собственному успеху, вдруг принялся за этот труд? И как принялся, если бы вы видели! Я едва сдерживал волнение, мне ударяло в голову… Писал как будто по диктовке. И, право, многое явилось бессознательно, словно подле меня кто–то невидимый сидел и говорил мне, что писать.

Пушкин: — Это уж мне хорошо известно: «Бумага просится к перу, перо к бумаге… Мгновенье — и стихи свободно потекут…»

Гончаров: — И ведь не корысти ради! Литературой–то состояние не наживешь.

Пушкин: — И не говорите, одни неприятности! Сворой враги и завистники накидываются! Сплетни, наветы, заговоры, гонения…А потом, не секрет же теперь — застрелили!

Появляется господин с толстыми томами в авоське — Карамзин Николай Михайлович.

Карамзин: — И зря, зря вы мой друг стрелялись, заговорщикам поддались! Позвольте присоединиться, господа. Карамзин, Николай Михайлович. Историк.

Пушкин: — Присаживайтесь, рады, душевно рады!..

Карамзин: — Хорошие тут места… Именье наше на Волге стояло и вот утречком, бывало, выбежишь по лугу босым к купальне, ляжешь и глядишь, как облака плывут… Сочиняешь, воздушные замки строишь…

Гончаров: — Уж мне это как никому понятно…Прижмешься к нянюшке и слушаешь, слушаешь…Как схожи мы в юных летах… Томление, мечты, порывы…

Карамзин: — По молодости, признаюсь, любил вращаться в свете. И путешествиями увлекался — объехал Германию, Швейцарию, Францию, в Англии был… Но, скажу вам, господа, всему есть время, и сцены переменяются. Когда цветы на лугах пафосских теряют для нас свежесть, мы перестаем летать зефиром и заключаемся в кабинете для мечтаний уже философских…

Пушкин: — «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон, в заботы суетного света он легкодумно погружен…Молчит его святая лира, душа вкушает сладкий сон и меж детей беспечных мира, быть может, всех беспечней он…»

Карамзин: — Н-да…успел прильнуть к очарованью праздности. А вот, как получил титул историографа с начислением 2000 рублей ежегодной пенсии, так и засел на 22 года за труд «Истории Государства Российского». Пожизненную, можно сказать, ответственность на себе нес. Не успел дописать 12‑го тома, переселился в мир иной. Не успел…Эх, много чего не успел!

Пушкин: — Да полно вам вздыхать! Все силы и способности, отпущенные вам, вы отдали России. Разве не заслужили покоя?

Карамзин: — Да, знаете ли, беспокойство томит! Все упрекаю себя: и то надо было успеть и это. Писать то историю занятие покойное, а вот посвятить себя делу переустройства России…

Гончаров: — Это уж вы, зря. Зря, Николай Михайлович! Считайте, Бог спас. Сами же писали: не переворотами и бунтами, а трудом народа и доброю волей просвещенной власти крепко государство наше. А я добавлю: Без царя и Бога не возможна Россия.

Пушкин: — Н-да… и что мы видим? «Все, все, что так цвело и жило, теперь так немощно и хило!»

КАРТИНА 2

Действие переходит к Натали. Слышны отдаленное уханье музыки и гогот — идет гульба в местном Кафе. К Натали подходят две бухие девахи, чрезвычайно экстравагантно одетые и сильно окрашенные.

Первая (с большим животом): — У тебя тут посидеть можно? Умотались, блин, в жопу. Мужики разве понимают? Мне ж рожать скоро. Закурить есть?

Натали: — Закурить? Плохо понимаю. Вот нюхательные соли.

Первая (рассматривает флакончик): — Че за херня такая? Да засунь ты их себе, знаешь куда?…

Вторая подтягивает еще ящик от пива, садиться, оглядывает Натали: — Прикинутая мамзелька! Из коттеджного поселка, чо ли? Муж деловой? Или начальник?

Натали: — Муж деловой. И покровитель очень высокий. Очень. Детишек четверо. Еще жду.

Первая: — И прям, вся в таком шоколаде? Держите меня! Если покровитель с баблом — считай — пруха. Меня хозяин бара «Монплезир» в Мотовилове два года содержал. Подарки, то, се…Ну, мармелад сахарный… Пятый месяц беременная. Откуда мне знать от кого? От него, думаю все же, заразы. Так выкинул меня! Здесь теперь в кафе работаю. С Казиком в подсобке ночую. Слыхала?

Натали: — Что такое — «вы–ки–нул»? Же не компрон па.

Вторая: — Ой, Нюшка, прям, какая–то! «Как выкинул»! Натурально — взашей. И пятиэтажным вдогонку. Мне прошлый месяц пятнадцать стукнуло, а у меня второй (показывает на живот) От отчима, козла этого сраного. Доченька моя с мамкой осталась. Она–то сама меня выгнала. А как же! Я ж ментуру вызвала, он ее молотил — из ушей из носа кровищи море. Козел! Ну, сидит. Упекла папашку. Мамка меня прокляла, умная какая. Вот сомневаюсь… Не, рожать все равно буду! «Зачем, зачем!»… А всем на зло, бля!

Первая: — У меня УЗИ показало — двойня. Счастье–то привалило! Так вот — одного продать хочу. С бабой богатенькой, армянкой — такая прям вся в голде и брюликах — уже на пять кусков евр договорилась…Так пропала, блин. Слушай, у вас там, среди ваших олигархов покупателя нет? У меня все анализы хорошие. Хочешь, сбегаю?

Натали сжимает виски, смотрит ошалело: — Же не компрон па…Не понимаю! Здесь оскорбляют женщин??!

Первая гордо: — Женщину оскорбить нельзя! Изнасиловать, измутузить, затоптать, заплевать — оно, само собой, почему и нет? Прибить — запросто. А оскорбить — нельзя!

Вторая: — Ой, блевануть от ваших разговоров тянет (прикрывая рот, бросается в кусты) За ней уходит Первая.

Первая: — Говорила, водяра у них паленая! И не фиг было «Братской могилой» закусывать!

КАРТИНА 3

Действие переходит к Пушкину, Гончарову, Карамзину. Из темноты выныривают два парня — Длинный и Тощий.

Пушкин, Гончаров и Карамзин хором увлеченно читают: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные порывы!..»

Длинный: — У-яяя! Чудеса, родимые мои! Не поверите! Вот иду и думаю, чо у меня в кармане завалялось? Глядь — не хрена себе (показывает бумажки, торжественно объявляет) Мужики, вам повезло! Выиграли путевки на Гавайи. На троих! По 500 рэ за оформление бумаг прям сейчас. Остальное в офисе.

Гончаров (смущенно): — У нас денег никаких при себе нет.

Пушкин: — Дело в том, юноша, что мы не настоящие люди. Уж не обессудьте.

Длинный: — А кто же тут «настоящие»?! Куда хватил, дядя. Где ж их взять, настоящих?

Карамзин: — Положим, это вы, юноша, со зла на кого–то заблуждаетесь.

Длинный: — Заблуждаюсь я, как же! Сидите тут, репетируете, от жизни совсем оторвались, заквасились нафиг со своей классикой. О чем базар? Какие прекрасные порывы? Какая «отчизна»? Да за слово «Россия» — стыдно! Везде в русских пальцем тычут — «мафия». «дикари». И что, за зря, скажите? Посмотрите кругом — это ж человекообразные монстры. Человек человеку если не зверь, то бревно. Подыхать будешь — никто не подойдет. А если и подойдет, то что бы карманы обчистить. Нет…Не канает пафос, старики. Нету сегодня настоящего человека. России нету! (Тычет в Тощего) Вот он, тихоня, раздавит дружбана на своем моторе и заберет отрезанный палец, чтобы показать его девушке. А если она ему так не даст, трахнет ее извращенным способом.

Тощий: — Ну ты и гад… А я с тобой… Думал, ты человек…

Длинный: — Так я не на тебя конкретно качу, я для примера…

Тощий: — Уж тогда, для примера, и про других вспомни. Про спасателей, что тебя, жопу, из завала обгорелого вытащили. Один до сих пор в больнице из–за твоей дури парится. А моего дядь Сеню Лапочкина, что нас, сопляков по дереву работать учил, кружева вырезать, не забыл? Как тебя из–под статьи вытащил и ремесло в руки дал. Ты про врачей, про ученых, что за копейки мозги ломают, слышал?… Да хоть про обычного булочника иди библиотекаря вспомни! И что? Что скажешь? Я, знаешь, когда плакал по–настоящему? Танька в клуб затащила, а там весь зал — слепые. На сцене хор пожарных «Вечерний звон» поет. Старые уже мужики, пенсионеры и видно же, что душой, ну всем лучшим, что у них есть, поют. А те в зале, прям к креслам присохли — забалдели и по щекам слезы. Что–то такое между нами происходило, я объяснить не могу… У меня самого в глаза защипало — мокрые! А про кровь, про кровь вспомни! А?

Длинный: — Там другое дело… Если взрыв и жертвы и кровь нужна…

Тощий: — А не другое! То самое! С утра длиннющая очередь в донорский пункт выстроилась. Не за бабками, не за жрачкой. Свою кровь для незнакомых людей отдать! И мы с тобой как миленькие стояли. И знаешь, именно тогда я себя почти совсем настоящим почувствовал. Без всей этой байды… Шел потом по улице, на прохожих смотрел, как на родных. Человеческие же лица!.. У меня мамка зубной врач в районной поликлинике. Сеструха в булочной хлеб выпекает. Ты хоть утром теплый хлеб нюхал?

А вот эти актеры, ночью сидят, в образы вживаются, они что, на мерсах ездят? Виллы в Малибу имеют?

Все испуганно: — Не ездим! Не имеем! От искусства денег никогда не было!

Подходит Путник в мятой шляпе, романтического вида и непонятной социальной принадлежности.

Путник: — Художник должен быть свободен от денежного мешка и капитала!..И заблуждаться по этому поводу может только продажная проститутка! Вот (кладет на стол тома) Избранные труды здесь подробнейшим образом изложено. (снимает шляпу и становится узнаваем) Путник я. Провожу время в путешествиях.

Пушкин: — (Путнику) Присаживайтесь, дружище! Вина нам, вина!

Гончаров: — Это уж вряд ли. Чернил с пером еле допросился.

(На столе появляется вино, бокалы. Пушкин разливает)

Тощий: — Я этого мужика точно где–то видел… На три щелбана спорю!

Длинный: — Да он там, на площади стоит. (изображает позу памятника Ленину)

Путник: — Позвольте не оглашать мое имя — из соображений конспирации (пугливо оглядывается) Ходят здесь всякие извращенцы…Изменники. Осторожность и еще раз осторожность!

Длинный (разочарованно): — Как я понял, мужики, путевка на Гавайи вас не интересует. И правильно — черт с ними, с Гавайями! Здесь оно лучше — бутылка красного на четыре рыла и никакой закуси. (Тощему) — Говорил, надо было в кафе остаться, там клиентура погуще.

Путник: — Я бы отъехал подальше, да вот привязан! Ходит за мной этот кривоногенький бонапартик и давит, давит…Совесть, видите ли, его мучит. Куда хватил — совесть! Революцию чистыми руками не делают, товарищи! Никогда! Очень плохо, если кто–то этого еще не понял! А этот святошу из себя строит! В одной гимназии тут учились, оба юристы, оба пошли в революцию… и какие идеи были…(Видит подходящего к компании мужчину) Тфу! Будь он не ладен — как ищейка прилип. Извольте видеть: — Александр Федорович Керенский!

Пушкин: — «Везде со мной — мой Черный человек».

Керенский: — Это еще вопрос, кто за кем ходит и кого за что совесть мучит. И мальчики кровавые в глазах покоя не дают….

Тощий: — Я понял: — Ленин, это кто с броневика выступал, а Керенский бежал в женском платье из Зимнего. Они там революцию делали. И чего–то не поделили.

Керенский (устало): — Не в женском, в солдатском… И это все? Все, что осталось?

Длинный: — Ну почему? Живем вот, травку жуем. Чао, ханурики! (уходят)

Керенский (в след): — Ради вас, потомков великое дело задумали, по крови шли… По колено…по уши…

Длинный (обернувшись): — Если по уши, то это в дерьме.

Карамзин: — Извините господа, если невпопад заметку сделаю. У меня привычка сия неистребима — за историей Российской следить. Хоть оттуда, хоть отсюда. И следует признать неопровержимый факт: два человека определили ход мирового развития в 1917 году, Керенский стоял у начала переворота, а Ульянов — Ленин — довел дело до, так сказать, логического завершения!

Подходит Бабка с мешком, в котором гремят пустые банки от пива.

Бабка: — Уморилась… Можно, сынки, с вами маленько посижу…Выпить то что, не прихватили? (садиться к столу)

Путник: — Поганой метлой прогнал этого пустобреха и фразера со сцены мировой революции! А надо было — расстрелять! Причем гораздо раньше.

Керенский: — Именно — расстрелы — ваша метода. Явили своим правлением весь ужас и насилие полного произвола! (указывает на Карамзина) Вон — история не дремлет! (Путнику) Седьмого ноября на вашу бронзовую фигуру народ воззвание повесил — щиток на грудь с надписью: «Государственный преступник». И это — приговор веков!

Бабка: — Не, это наши активисты. Организация у нас — «Народная воля». Работаем без отказов по заявкам. Платят только копейки.

Ленин(Керенскому) — Это потому, что вам памятников не ставили! А море красных знамен у подножия монументу не заметили?

Бабка: — Это тоже наши. У кого знамя свое — по двести ре за выход может накапать. Ох, тяжело на пенсию… у меня кошек — 17 голов и все жрать просят. Вот и подрабатываю ночами.

Керенский (к собравшимся): — Господа! И этот кровавый маньяк рассуждает о «выигранном деле»! Я боролся на приделе человеческих сил, да нет — за их приделом — отстаивал демократический путь развития России. А господам большевикам нужна была диктатура! Диктатура пролетариата! Тюрем, расстрелов и подавления всяческих свобод! Знаете, как называл господин Ульянов демократическое общество? «Плутократией», созданной для обмана масс.

Карамзин: — Довольно слов. Их было слишком много. Александр Федорович Керенский — самый юный, самый пылкий из членов Временного правительства. А какая была ораторская мощь, какая энергия, убежденность… какая популярность у народа! Женщины кидали ему вслед Апостолу Мира кольца и драгоценности, солдаты посылали приветы с фронта и свои боевые награды, журнал «Герой дня» вышел с портретом Керенского на обложке. Он должен мог бы стать президентом.

Путник: — А в Мавзолее лежу я. А не он!

Бабка к Пушкину (она перебирала банки в мешке) — Слышь, Пушкин, вон как тебе здоровый образ жизни на пользу пошел. Посвежел прям весь. Только шерсть с личика сбрей, на приличного человека будешь похож. А то как фокстерьер какой–то.

Пушкин: — Ты, бабуля, вылитая няня моя, Арина Родионовна — Аришка…Она то же, бывало… Сбрей, да сбрей!

Бабка (передавая ему мешок) — уж помоги старой, разомни банки — их только смятыми принимают. Ногой прямо, первый раз что ли. Ставь и в рыло ей каблуком!

Керенский: — В 1918, когда стало очевидно, что беспощадный террор победил, я уехал во Францию. Каждое утро выходил в сад и говорил речь. Сам перед собой. Ходил среди клумб и оправдывался. Много, много жестокости было и по моей воле и с моего попустительства. Борьба за власть — опьяняющий яд.

Путник: — Вот! Вот ваше истинное лицо — признали ошибки! Фразер и властолюбивый тиран!

Пушкин (с треском раздавил банку, все дернулись) — Получилось!

Керенский: — Я жил долго, у меня хватило время, что бы признать вину… И вот что я вам скажу: никто не остается безнаказанным, за все придется платить. Никому не сойдет с рук макиавеллиевская политика! (Путнику) Вы учили нас, что политика и мораль — различные вещи и что все, что считается неэтичным и преступным в жизни отдельной личности, допустимо и даже необходимо для блага и мощи государства…Это ваша мораль, предатель отечества!

Путник: — Отечества! Фразер, пустобрех! Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне, если честно, было наплевать, — это только этап, через который мы шли к мировой революции!..

Пушкин (с грохотом раздавил банку) — На Россию наплевать! Сильно сказано. Мировая революция — это химера, господа.

Карамзин: — Что–то ее пока не видно. Керенский умер в 1970 году в возрасте 89 лет в американской больнице святого Луки для бедных, но до конца жизни верил, что демократические преобразования в России все–таки наступят. Ульянов — Ленин не обрел покоя в Мавзолее. Демократические преобразования наступили. А споры — споры продолжаются.

Общее молчание. Все фигуры замирают. Поднимается Гончаров и возвращается на диван.

Гончаров: — Странная у нас земля. Странная. Много всякого говорят. Много. И делают много. Всякого разного, но, почему–то, чаще не нужного. Или же вовсе наоборот — вредного. Прожекты, прожекты! Двести лет — грандиозные прожекты! Всяк о благе человечества печется…Так почему ж не о своем? Не о благе того, кто рядом? Вот коли б о ближнем своем в меру сил и возможности позаботился — и не надо никакой революции. Просто же как — христианская любовь и милосердие. К ближнему, самому ближнему.

Последние годы я проживал одиноко, со слугой Карлом Трейгутом. После же смерти верного Карла, осталась вдова, а с нею трое сирот. И вот…заботился я о них, неумело, неловко, наверное. Своих–то детишек завести не привелось. А когда пришел мой последний час, принял смерть благостно. Мне знак был великий ниспослан: во сне явился ко мне Христос, да и простил меня…

Свет гаснет. Отдаленные милицейские свистки и голос в мегафон: — Всем руки за голову! Проверка документов!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КАРТИНА 1

Хмурый день. Осень. Обломов один на диване. Подходит Карим — пожилое лицо кавказской национальности.

Карим: — Посидеть рядом на памятнике можно? Ольга–то твоя где? Уехала?

Обломов: — В кино снимается.

Карим: — Вижу, один скучный сидишь. Не идет бизнес? И у меня, ой, дела плохи, ой, плохи… Все лето надрывался, «крышу» держал — тебя отмазывал, бар, сам знаешь, неспокойная точка, всем телом прикрывал. Зачем такие труды в моем возрасте? Заболел! Ой, заболел! Лечиться надо. Деньги надо.

Обломов: — Задолжал я, вот, держите. Спасибо вам, Карим Каримович. Завтра меня здесь уже не будет.

Карим: — Куда поедешь?

Обломов: — Где полежать можно. Места много.

Карим: — Говорят, в Москве помойки богатые. Крытые. Там даже мебель стоит — лежи, отдыхай — воздух свежий, еда рядом. Говорят, даже «Активию» некоторые почти целую выбрасывают. А еще там женщины (наклоняется к Обломову, что–то шепчет на ухо, смеется) Не какие–то там шаляй–валяй — проститутки, настоящие биляди!

Слышны звуки подъехавшей машины. Хлопают дверцы.

Карим: — Ну, я пошел. К тебе делегация, барин.

КАРТИНА 2

Появляется Иностранец под зонтом с Сопровождающим.

Сопровождающий объясняет Иностранцу: — Вообще это памятник герою великого романа писателя–классика Гончарова. А сверху бомж. Бездомный. (Дальше что–то говорит по–английски).

Иностранец (Обломову с акцентом): — Я чех. Мои родители евреи бежали из коммунистической России. Русская литература — предмет моего интереса. Вы, я думать, изображаете Илью Ильича Обломова?

Сопровождающий Обломову: — Господин Стоппард написал знаменитую пьесу, в которой действуют все наши утописты. Герцен, Бакунин, Белинский, Тургенев, Чернышевский, Аксаков, Грановский и прочие персонажи. Пьеса на девять часов! По всему миру идет. Елизавета II пожаловала драматургу высшую британскую награду — орден «За заслуги» и титул лорда.

Иностранец Обломову: — Таким образом, русский дворянин встретился с английским лордом.

Обломов садится: — Извините, сэр, мой герой предпочитал принимать визиты лежа. И, знаете, это весьма интересный человек. Все лето сюда приходили люди и спорили, какой он, почему остался в веках, что надо понять нам сегодня? И как, наконец, жить, что бы никому стыдно не было за слово Родина?

Иностранец: — Русские склонны к утопизму. Все ваши так называемые «провозвестники идей», полагали, что можно создать общество полной социальной гармонии. Справедливое общество без противоречия между свободой и равенством. Но потом они поняли, что свобода и равенство противоречат друг другу… и справедливости быть не может.

Обломов: — Не может…

Иностранец: — Нельзя быть свободными и равными одновременно. Людям вообще очень трудно сосуществовать вместе, даже если речь идет об очень близких людях. В нас генетически ограничена возможность быть неэгоистичными. Как эта русская поговорка: своя рубашка…

Сопровождающий: — «Своя рубашка ближе к телу».

Обломов: — Ясно же! Свободный человек занят тем, что бы отстоять себя, подняться над другими — стать успешнее, богаче. А борьба за справедливость все время требует что–то друг у друга отобрать и поделить. Вот и получается…

Иностранец: — Получается, что необходим разумный компромисс, раз уж святых среди нас мало. Это тех, для кого чужая рубашка важнее собственной. Все остальные — эгоисты, и мы с вами тоже. А в целом — все на этом свете не однозначно и все относительно.

Обломов: — Выходит, без разницы: лежишь здесь у помойки или на Рублевке в шезлонге, воруешь или честно сидишь на нарах, за правду душу кладешь во славу отечества или его же грабишь — без разницы. Для тебя лично — без разницы. Потому что где бы и как бы человек не существовал, ему все равно хуже чем хотелось бы.

Иностранец: — Но лучше чем могло бы быть. Это надо помнить.

Обломов: — Выходит — лежать?

Иностранец: — Это уж — как душе угодно. Только вот душа — субстанция беспокойная. Толкает человека к действию. Мы же всегда хотим поймать Жар–птицу за хвост. Вот какая она — каждый решает по–своему. (Сопровождающему) Дождь (открывает зонт)

Обломов: — Опять получается — за все отвечаешь сам.

Иностранец, (уходя): — В сущности, это не так уж плохо…Не лежите на холодном, берегите почки! За них вы в ответе в первую очередь. И они нужны при любом образе мыслей. Помните, что утверждал Лев Толстой? «Нет более беды, чем болезнь и нечистая совесть» (Уходят)

КАРТИНА 3

Слышны крики драки, свистки милиции крики.

Карим, вбегая: — Парня у Кафе прибили! Он лохотрон тут устроил. Так ему старик хромой претензии грубо так высказал, он его отпихнул прямо на женщину, да? Она кричать, ругать! И рожать даже стала. Казик наш, совсем в горячке, ломом ему башку раскроил: он с этой женщиной спал. Хромой его дружка, худого такого, мелкого, костылем прямо в глаз двинул! Скорая всех увезла. Остальных менты повязали. Так ты лучше иди, дорогой, от беды. Думаю, весь район чистить будут.

Обломов: — Спина разламывается.

Карим: — Почки застудил. Плохое дело. Ну, Аллах тебе в помощь! (уходит)

Обломов остается один. Кутается в одеяло. Сидит, нахохлясь. Накрапывает дождь. Смеркается. Слышны городские шумы — ругань, музыка, машины. В кармане халата Обломова звонит мобильник.

Обломов: — Чухнов, ты? Что за форсмажор? Договорились же: меня не беспокоить.

Чухнов: — Извините, Геннадий Алексеевич, я инструкцию твердо соблюдаю. Ни одна живая душа не пронюхала, где вы. Пресса развопилась: «отравлен полонием! сидит в женевской тюрьме! похищен террористами!..» Я всем втемяшиваю: «На Тибет шеф подался, философию жизни изучать». А они, журналюги эти, бред всякий мелют…

Обломов: — И что еще придумали?

Чухнов: — Да, ерунду всякую… Смешно повторять. Будто вы того…в актеры, что ли, подались… Полная шиза. Я не об этом беспокою вас. Я, главное, интересуюсь: вы там, на Тибете, хоть выяснили, кем в прошлой жизни были?

Обломов: — Выяснил. (стучит по дивану) И что старикам зубы надо бесплатно вставлять…

Чухнов: — Не понял? Какие зубы?

Обломов: — Помехи на линии. Через спутник же связь. Чего звонишь?

Чухнов: — Анну Карменину в хороший фильм пристроили. Не беспокойтесь. И мальца ее в интернате нашли. Ничего, от травмы оклемался. Наблюдаем.

Обломов: — Заберите, устройте с няней в моем подмосковном доме. Приеду, разберусь. Что еще?

Чухнов: — Так отпуск ваш, Геннадий Алексеевич, кончается. Мы тут держим руку на пульте — на вентилях, на трубах, на акциях. Поздравляю — состояние ваше увеличилось на два миллиарда в результате разумных действий заместителя.

Обломов: — Спасибо, Чухнов. Тогда вот что: там у меня все материалы на детский дом подписаны — запускай в дело. Интернат инвалидный расширить на сто мест. Оплата из новых поступлений. Остальное я сам распишу. Тезисы уже набросал.

Чухнов: — Куда самолет подать?

Обломов: — Сам доберусь, позвоню из дома. Телефона этого больше нет, понял? До встречи. Отбой.

Растаптывает аппарат, обломки бросает в урну. Бормочет: «Пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим…»

Отбрасывает назад челочку, снимает толщинки, присаживается на них в раме.

МОНОЛОГ ОБЛОМОВА в раме

— Мы с Анькой в театральном на одном курсе учились. Она беленькая такая, прозрачная и все голубые жилочки сквозь кожу светятся… Лирическая героиня. А я — я Штольца в у отрывке с Анькой играл. Парень я был активный, в комитете комсомола состоял и еще всему училищу без отдачи деньги одалживал. Поскольку жить умел — прифарцовывал малость. Ходил, так сказать, по лезвию бритвы. И точно — арестовали меня и расстреляли бы за валютные махинации — что джинсы у Интуриста у иностранцев покупал. Но время уже не то было. Отсидел. Аньку пришлось из головы выкинуть — не портить же девчонке жизнь. Хотя чувства у нас были не шуточные… Потом… Потом было разное. И вышло так, что ко мне деньги пошли. Нет, меня властные структуры на гребень не поднимали. Сам в люди выбился. Дружки мои по фарцовому и комсомольскому прошлому большими людьми стали. Ну, ухитрились хапнуть бесхозную, то есть тогда еще — народную собственность. Куда ж без этого? Первоначально–грабительский этап закладки капитала неизбежен. Оказалось, я в деловом смысле, покрепче чем в актерском ремесле буду. Ведь вот какая чертовщина, не поверите…Я б сам, может и не сунулся никуда. Да вытащил меня на арену предпринимательства Штольц. Сидит во мне и спуску не дает: это контракт подпиши, этого не упусти, туда вложи, сюда акции перекинь…Под его кнутом вертелся, как белка в колесе. А как же — только притормози — обойдут, крутанут, подставят. И ты уже никто — лузер, отброс, жертва прогресса — это Штольц мне нашептывал и все подстегивал, подстегивал….Я так дело повел, аж голова закружилась. Глядь — в списках Форбса… Мне б из дела выйти, капиталец по точкам нужды раскидать и тихонько осесть в Швейцарии… А деньги–то все идут и идут, машина вертится, Штольц погоняет: работать надо…Работать…

Не простое это дело — деньгами ворочать. Спросите, как же игра велась — по–честному? Без заглатывания конкурентов, без слезиночек потерпевших, без подлянки, хамелеоновских пресмыканий в инстанциях, без вступления в порочные коррупционные связи? Смеетесь… Власть чистыми руками не захватишь. Спросите, что, так–таки никто мне по совести в личность не плюнул? Все было: плевали, утерся. Стреляли — стоял. Потому что смысл в своей войне за капитал видел. Смысл… а какой такой смысл? Что бы больше, чем у других? Благотворительность всякая — это так, грехи замолить — туда, суда по миллиончику на бедность откинуть. Интернат для детей–инвалидов выстроил, Фонды всякие поддерживал…И вдруг узнаю — Анька Карменина чуть ребенка своего не убила, в больнице лечится. Великая сила искусства… «Обломова» ей принес. Тут у нас все и заварилось…Захотелось вдруг Илюшенькой стать. Даже подумалось: а не исчезнуть ли к чертовой матери, от дел своих отречься? Живой труп. Классика. Полежал тут, подумал — ан, нет! Истинный смысл моей жизни вдруг вырисовываться стал! И все так складно сложилось! Вот у Гончарова до конца жизни «культура», «гуманитет», «цивилизация», «комфорт» заповедями были. Так и я не подведу. Все уже решил. Все продумал. Знаю, зачем ко мне деньги идут…(Декламирует с чувством) «Пока сердца для чести живы…Мой друг, Отчизне посвятим души прекрасные порывы!»… Нет, канает пафос, это факт. А сердце то живо! (Цитирует из «Обломова»)«…и вдруг загораются в нем мысли, ходят и гуляют в голове, как волны в море, потом вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нем, задвигаются мускулы его, напрягутся жилы, намерения преображаются в стремления…Вот–вот стремление осуществится, обратится в подвиг… и тогда…» Говорят, что энд будет хеппи или не хэппи, взависимости от того, в каком месте поставить точку. На этом месте мы и остановимся, на ожидании. Завтра, завтра и начну — на расстоянии вытянутой руки сеять доброе и разумное. А руки у меня длинные, да и сеять есть что.…Коленька Аньки, выходит, мой сын… Вот и семьей обзавелся… Эх! Жить–то как хочется… (Хочет уйти, вспоминает финал романа)

«Илья Ильич Обломов покоится под скромным надгробием, между кустов, в затишье. Ветви сирени, посаженные дружеской рукой, дремлют над могилой, да безмятежно пахнет полынь…»

КАРТИНА 4

Утро следующего дня. Обломов спит на своем месте, накрывшись одеялом.

Появляется Рекламист с Помощником. Несут мешок и высыпают из него возле дивана букетики нарочито грубых искусственных цветов.

Рекламист: — Хай, дитя порока. Думал, не застану. (начинает, ползая на коленях раскладывать у подножия дивана цветы. Падают снежинки) — Ну, блин, глобальное потепление! Метели в сентябре нам не хватало!

Помощник (то же раскладывает вокруг дивана букетики): — Да он счас кончится. Уже три раза сыпал.

Рекламист (продолжает устраивать мизансцену, беседуя со спящим Обломовым):

— Твоя краля в кино раскрутилась — подпихнул кто–то не слабо. (встает, берет у помощника пакет с мыльным раствором и соломинку) Лежи вот и дуй. Пузыри пускай. (показывает) «Бюро обломов» открыли — всем, кого обломало помогаем. Хорошо пошло. Методика наработана. «Случился у тебя облом — скорее к нам! Беда растает мыльным пузырем! И здесь и там» Ритуальные услуги тоже оказываем. Если уж другие методики не помогут.

Задумка рекламы такая: ты летом дрыхнешь и мечтаешь о своей усадьбе, о семейном житье на лоне…Пузыри лопаются — тебя крутанут, это как пить дать — по фейсу же видно — лох. И вот тогда тебе дорога в наше бюро…Понял? Эй, старик, я с кем здесь в творческом порыве съемочный план обсуждаю? Петушок пропел давно! (срывает одеяло)

Обломов с ножом в груди. Худ и мертв.

Рекламист: — Е… Не понял… Это не я… Не мы…(Оглядывается — никого нет) — Уходим! (исчезают)

Продолжает идти снег. Звучит колыбельная: «Спи младенец мой прекрасный, Бог твой сон хранит. Твоя мама балерина по ночам не спит.\ Дам тебе я на дорогу образок святой, ты его, моляся Богу, ставь перед собой/ И готовясь в путь опасный, помни мать свою. Спи дитя мое родное баюшки–баю…»

И смех Ольги. Очень радостный.

КОНЕЦ

Content

Бояджиева Людмила Григорьевна Изображая Обломова

Людмила Григорьевна Бояджиева ИЗОБРАЖАЯ ОБЛОМОВА Философская драма

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КАРТИНА 1

КАРТИНА 2

КАРТИНА 3

КАРТИНА 4

МОНОЛОГ ОЛЬГИ в раме

МОНОЛОГ РЕЖИССЕРА в раме

КАРТИНА 5

МОНОЛОГ Авторитета в Раме

«Сон Обломова»

КАРТИНА 1

КАРТИНА 2

КАРТИНА 3

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КАРТИНА 1

КАРТИНА 2

КАРТИНА 3

МОНОЛОГ ОБЛОМОВА в раме

КАРТИНА 4