Заломов Пётр Андреевич

Петька из вдовьего дома

Петр ЗАЛОМОВ

ПЕТЬКА ИЗ ВДОВЬЕГО ДОМА

ГЛАВА I

повествует об отце Петьки и его родословной: о приключениях фельдфебеля Золотова и горестной жизни сапожника Заломова, о бабушках — веселой Елизавете и суровой Александрии

Меднолитейный мастер Андрей Заломов как обычно собирался в ночную смену на завод Колчина[1], расположенный у подножья крутой горы на берегу Волги. Завод небольшой, человек на семьсот, и работы всегда много. Андрей со своими подручными отливает там машинные части для пароходов.

Накинув на плечи зипун, Андрей приоткрыл было дверь в сени, но задержался у порога, переступил с ноги на ногу, тронул рукой усы. Этой ночью его жена Анна ждет ребенка.

Но Заломова беспокоит не здоровье жены. Он боится, что снова родится девочка. Их у него уже три[2], а полуторагодовалый сын Сережа, его любимец, недавно умер от скарлатины.

— Смотри же, Анна! Непременно мальчонку! — наказывает с порога Андрей. — Мне работник нужен.

Жена смеется:

— Будет, Андрюша, мальчишка! Вот увидишь!..

Крупный и сильный Андрей неуклюже пригибает голову, выходит из дому, крепко прижимает плечом дверь снаружи — на дворе май, а холодно. Слышно, как стукнула калитка, как удаляются и стихают тяжелые шаги.

Бабушка зажигает керосиновую лампу, и три сестренки снова затевают на полу веселую возню. Отец никогда не ласкает своих дочерей, но заботиться о них — заботится. Когда в праздник ему подают пару жареных пирожков и кружку молока, обязательно спросит:

— А ребятки ели?

— Ели, Андрюша, — отвечает жена. Или: — Я их после накормлю.

Когда Андрей спрашивает об этом самих детей, то они, глотая слюнки, отвечают всегда одинаково:

— Мы уже ели, тятя. Мы не хотим.

Анна внушает детям, что отец единственный работник в семье, что он больной и ему надо лучше питаться.

И в самом деле, здоровье Андрея, несмотря на его могучую силу, подорвано: у него болит спина от подъема тяжестей, мучает суставной ревматизм, бывают сердечные приступы.

Часто по ночам он будит жену:

— Анна! Держи мне сердце, а то разорвется.

Анна, не зная, чем помочь мужу, крепко прижимает к его груди свои ладони. И Андрею кажется, что боль немного утихает.

С двенадцати лет запрягся Андрей в тяжелую работу. Теперь он мастер, зарабатывает «хорошо», но в семье постоянные нехватки, растут долги.

К тому же Андрей любит угощать, и этим пользуются приятели. Сам он очень страдает от водки, но во время запоев иногда пьет по целому месяцу. С завода его не выгоняют как умелого мастера и честного человека. Механик Василий Иванович Калашников[3] дает ему даже опохмелиться и отсылает домой, когда он, пьяный, приходит в контору требовать расчета.

Мастеров в проходной завода не обыскивают, и предшественник Андрея за три года выстроил себе хороший двухэтажный дом. В приятельской беседе за кружкой пива он часто говорит:

— Дурак ты, Андрей! В твоих руках и медь, и олово, а ты нищий. Ведь металл во время плавки «угорает», а тебя в воротах не обыскивают. Разбогатеть можно. Понятно?..

— Я вором не буду! — грозно отвечает Андрей.

— Ну и работай на них, сволочей! Сдохнешь где-нибудь под забором со своей честностью! — возмущается собеседник. — Все берут, кто может. А ты что за святой такой?

За двадцать семь лет работы Андрей принес домой с завода только два медных подсвечника, подаренные ему механиком за труды. Он отливал их для конторы и конторских служащих.

— Я пьяница, но вором не буду. И отец им не был! — всегда говорил Андрей.

Отец Андрея, Михаил Иванович, работал у сапожников Гаврюшовых по найму. Человек был добросовестный и простодушный. Многие считали его слабоумным за детскую доверчивость и косноязычие, над чем родные часто потешались.

До пяти лет Михаил рос нормальным ребенком. Косноязычным он стал после сильного испуга.

Произошло это на Кавказе, где его отец, бывший крепостной, служил фельдфебелем. В армию он вступил добровольно в Москве, сбежав из Костромской губернии после убийства барина. Фельдфебель участвовал во многих сражениях и стычках, имел немало медалей и крестов. Как-то в одну из темных ночей чеченцы ворвались в его дом, загремели выстрелы, началась резня. Иван был ранен, а сын Михаил, сильно перепуганный, стал с этих пор полуглухим и остался на всю жизнь как бы в полудетском состоянии. От гибели в ту ночь его спасла мать, выпрыгнувшая вместе с сыном в окно и спрятавшаяся на колокольне.

Вернувшись после службы в Россию, бывший николаевский фельдфебель был приписан в мещане под фамилией Золотова. Он поселился в слободе Кошелевке, в версте от Нижнего Новгорода. На скопленные полтораста рублей построил крохотный домишко[4] и занялся торговлей.

Долго бился он с Михаилом, пытаясь приучить его к торговым делам, но из этого толку не вышло. Мишка был слишком доверчив, его обкрадывали покупатели, старавшиеся приходить в лавку, когда там не было старика. Дощатая лавочка стояла на отшибе, на углу усадьбы, и домашние не всегда могли помочь незадачливому купцу.

Зато Михаил Иванович стал хорошим сапожником.

И хозяева, у которых он работал, им дорожили. Он шил обувь добросовестно и прочно. Нередко заказчики, не гнавшиеся за особым изяществом, просили хозяина Кирилла Степановича Гаврюшова:

— Вы уж, Степаныч, отдайте мои сапоги шить Михаилу. Я отблагодарю…

Благодарность обычно выражалась в восьмушке махорки.

Михаил Иванович с восхищением смотрел на свою работу и находил, что его сапоги чище московских. Показывал сшитую им обувь другим мастерам, хвастался, постукивая себя пальцем по лбу:

— Кака, браццы, колофка! Московски чище?

Призывали Михаила Ивановича в молодости и на военную службу, но тут же и освободили от нее как слабоумного. Тогда фамилию Золотов он из-за косноязычия произнес как Заломов. Так с тех пор и остался на всю жизнь с новой фамилией, под которой его записали[5].

Настало время женить Михаила Ивановича, но ни одна девка не хотела выходить за «дурака». Да родители и сами отказывали свахам. Все же нашлась одна бедная многодетная вдова, которая угрозами и побоями заставила свою дочь Елизавету выйти замуж за Михаила Ивановича. Нельзя сказать, чтобы и он женился с охотой на этой молодой хорошенькой девушке. Ему не нравились и ее большие серые глаза, и тонкий нос с горбинкой, и продолговатое личико, и изящная фигура, и острый язычок. Впоследствии он жаловался Анне, своей невестке:

— Сафета Тревна (так он произносил имя жены — Елизавета Андреевна) — глаза чашки! Коро (коровьи)! У-у, ведьма!..

Первым ребенком от этого брака был Андрей. Грамоте его обучили квартировавшие в Кошелевке семинаристы. Этим образование мальчика и ограничилось.

Едва Андрею исполнилось девять лет, дед посадил его за прилавок. Мальчик оказался способным, и старик стал брать его зимой в город торговать мороженой рыбой, овсом и сеном. Торговля шла прямо на льду, на Волге, верстах в четырех от слободы[6], и маленький Андрюшка просыпался рано и ложился поздно. Так бы и прожил он всю жизнь торгашом, если бы с дедом Иваном не случилась беда. Однажды приятели напоили его пьяным и выманили взаймы на два дня триста рублей — весь его наличный капитал.

На другой день протрезвевший дед пошел к приятелям за деньгами, но те от долга отказались. Дед просил, грозил, жаловался в полицию — ничего не помогло. Торговать стало не на что, и Иван поступил на завод Колчина ночным сторожем. Своего любимца внука, двенадцатилетнего Андрюшку, он тоже определил на завод в меднотрубную мастерскую. Оттуда тот и перешел потом в меднолитейную.

Еще не успел стать Андрей настоящим работником, когда дед простудился и умер. После него осталась лишь одежда, на которую некоторое время можно было жить. Но и она была тут же продана, чтобы устроить поминки.

Все заботы о семье легли на плечи матери, пока не подрос Андрей. Елизавета Андреевна день и ночь трепала паклю, торговала на базаре, смотря по сезону, то ягодами и грибами, то дешевыми сортами мяса — сбоями.

Семья росла, помощь от Михаила Ивановича была небольшая: платили ему хозяева мало, а свое дело завести он не был способен. Постепенно Андрей освоился в меднолитейной, стал зарабатывать больше, но пристрастился к горькой, начал выпивать и не всегда приносил домой получку.

Двадцати одного года Андрей женился на девятнадцатилетней Анне[7], дочери Кирилла Степановича Гаврюшова, того самого хозяина-сапожника, у которого работал его отец.

Домишко Заломовых был маленький, а в нем ютились родители, четыре брата и сестра. В доме было тесно, возникали ссоры, а по пьяному делу нередко случались и потасовки.

Женился третий брат сапожник Иван. Этот своей простоватостью и бесхитростностью напоминал деда. Он женился по любви. И хоть предупреждали его заранее, что невеста порченая, верить не хотел. Поступил по-своему. Когда через пять месяцев родилась дочь, Иван стал посмешищем для язвительных братьев, из-за чего тоже возникали драки. После одной из них Андрей решил отделиться: занял денег, сделал пристройку к дому и поселился в ней со своей женой.

Однако все братья продолжали жить одной большой семьей, хозяйкой которой по-прежнему оставалась мать. Ее любимцем был младший сын Александр, по профессии слесарь, неисправимый пьяница. Когда он пропивал с себя одежду, мать одевала его на заработанные дочерью Павлиной деньги, которые отбирала у девушки с угрозами и побоями.

Но особенно тяжело жилось в семье старику отцу. Жена и дети высмеивали его беспощадно. Елизавета Андреевна как-то в шутку рассказала взрослым сыновьям, как в молодости она клала на печи между собой и мужем березовое полено и, когда ночью Михаил Иванович пытался приласкаться к ней, говорила:

— Нельзя, Мишенька! Надо поленце сушить, а то печку утром нечем будет растоплять!

Сын Иван после женитьбы за неимением другого места стал спать со своей женой Марьей на печи. Иногда для смеха он клал на печь березовое полено, а утром кричал тугому на ухо старику:

— Тятенька! Тятенька! Жена Маша говорит, что надо поленце сушить…

Под общий смех он показывал отцу березовое полено, вслед за чем начиналась такая перестрелка остротами, что бедный старик убегал из дому или начинал ругаться.

— Крех смеяцца! Я старичка! Я отеца! — говорил он с плачем хватавшимся от смеха за животы жене и детям. Михаил Иванович сердился пуще прежнего, отчего хохот становился еще сильнее.

По праздникам против старика устраивались заговоры. Он очень любил играть в карты, и его каждый раз обманывали, в чем принимали участие и приходившие гости.

Самой любимой игрой Михаила Ивановича была игра в короли — «в корю», как говорил он. Тут уже начинался настоящий спектакль. Старика отвлекали в сторону, а в это время меняли карты. Пользуясь его глухотой, в открытую сообщали, у кого какие козыри. Отец, опасаясь обмана, требовал, чтобы сыновья играли молча. Заметив, что у Андрея шевелятся губы, он кричал:

— Антрюшка! Мошенику! Ты каваришь?

— Нет, тятенька. Я только покурить прошу, — отвечал сын.

Игра длилась часами с неослабным интересом для всех. Михаил Иванович увлекался как ребенок и сильно горячился, подозревая обман. При всякой удачной проделке начинался хохот, а старик сердился и недоверчиво осматривал всех.

Сначала Михаила Ивановича выводили «в мужики», и он говорил грустно:

— Я мужичка…

Потом старика выводили «в принцы», и лицо его прояснялось.

Но верхом торжества было, когда Михаил Иванович становился «королем». Он весь сиял, стукал себя пальцем в лоб и говорил:

— Кака, браццы, колофка? Я — коро! Всяко знай!

Игра обычно заканчивалась глубокой ночью. Старика несколько раз протаскивали по всей лестнице карточной иерархии вверх и вниз, опасаясь, однако, ставить его на низшую ступень. Только под самый конец игры всеми правдами и неправдами Михаила Ивановича делали «золотарем», и все зажимали носы, демонстративно отодвигаясь от него подальше. К еще большему огорчению старика кто-нибудь приносил лопатку и, тыча ею, кричал под всеобщий хохот:

— Вот, тятенька, лопатка. Иди почисти…

Старик плевался, с яростью бросал карты:

— Все мошенники! Крех смеяцца! Я старичка! Я отеца!..

Засыпал он весь в слезах.

Был у Михаила Ивановича один торжественный день в году. Это день его именин. Проснувшись утром, он требовал:

— Сафета Тревна! Плисовы штани и поттиничек тенек!

Он умывался, причесывался, смазывал волосы маслом и шел в церковь, а оттуда — в кабак, где и пропивал деньги.

Вечером в дом приходили гости, устраивалось угощение. Михаила Ивановича старались втянуть в танцы, но он упорно отказывался.

Тогда кто-нибудь начинал под гитару плясать русского — танец, который старик особенно любил. Тут уж он не выдерживал: притопывал, пристукивал каблуками и наконец, пускался в самый отчаянный пляс.

Сияющий старик выделывает ногами необычайные выкрутасы, а гитара играет все медленней, все тише и наконец вовсе умолкает. Гости, стараясь сдержать смех, фыркают, сморкаются, а Михаил Иванович продолжает свою бешеную пляску, ничего не замечая. Только иногда как бы невзначай бросает взгляд на пальцы Андрея, быстро перебирающего молчащие струны.

Но вот гости не выдерживают, раздается взрыв хохота, и старик разом останавливается, обо всем догадавшись.

— Антрюшка! Ты не краешь! — кричит он с отчаянием.

Но на лице сына нет и тени улыбки, он один изо всех остается вполне серьезен и, стараясь теперь играть особенно громко, отвечает:

— Нет, я играю, тятенька. Это тебе не слышно потому, что ты сильно топаешь.

— А зачем они смеяцца? Я отеца! Я старичка! — возмущается Михаил Иванович.

— Это они, тятенька, над Васькой! — говорит Андрей примирительно.

Старик смотрит на сына Василия, тот деланно громко храпит с широко открытым ртом. Михаил Иванович тоже смеется и снова начинает плясать, и снова повторяется та же злая шутка.

Женились и остальные братья. Пошли дети, теснота в доме еще больше увеличилась, а с нею участились ссоры и драки.

Жена Андрея ждала третьего ребенка. Роды начались днем, в престольный праздник, когда братья были пьяны. Василий довел до ярости брата Ивана и, спасаясь от него, вбежал в комнату рожавшей Анны. Следом за ними прибежал отец, чтобы разнять дерущихся, стал бить обоих оказавшимся под рукой деревянным засовом от двери. Анна испугалась, и хотя дочь Ольга родилась благополучно, у самой роженицы сделалась странная болезнь: она начала засыпать днем, вдруг, иногда за обедом, за чаем. Засыпала сидя с ложкой во рту, с куском хлеба в зубах.

Несмотря на то что семья Андрея жила наособицу, в пристрое, он по-прежнему весь свой заработок продолжал отдавать матери, тогда как ни Василий, ни Александр, оба семейные и оба уволенные с работы за пьянство, ни копейки не вносили в общее хозяйство. Неприятности и ссоры происходили теперь и из-за этого. Андрея особенно возмущало отношение к нему матери, по-видимому не ценившей его заслуг перед семьей, неоднократно говорившей, что для нее все равны, все одинаковы.

Справлялись новые костюмы гуляющим братьям, а кормилец семьи Андрей ходил зимой без пальто, в одном ватном зипуне. Напившись, он укорял Елизавету Андреевну в несправедливости и даже бивал ее под горячую руку. Наутро, проспавшись, он всякий раз со словами «Маменька, прости!» кланялся ей в ноги, на что мать также неизменно отвечала: «Чего уж там, Андрей! Бог простит! Ha-ко вот пятиалтынничек, опохмелись!»

Братья корили Андрея за то, что он получил от деда старый дом и усадьбу. Дед приписал любимого внука в крестьянское общество слободы Кошелевки и закрепил свое недвижимое имущество за ним. Но от ветхого домишка толку не было. И Андрею только приходилось нести все повинности и платежи по налогам за дом, в котором сам он не жил. Несправедливые упреки братьев особенно возмущали старшего брата, и он частенько дрался с ними.

Однажды после особенно сильной драки с братом Василием Андрей ушел в город, подыскал там квартиру и теперь уже окончательно отделился от большой семьи.

Квартира в конце Набережной улицы[8], совсем близко от оврагов, была маленьким флигельком из одной комнаты. Около двери стояла русская печь с подтопком, продолжением ее служила перегородка из тонких досок, делившая комнату на две половины.

Место между печью и окном — в одну квадратную сажень — занимал кухонный стол и деревянная лохань с глиняным рукомойником, на столе посудные полки, сбоку в коридорчике — вешалка. В чистой комнате поставили кровать, пять табуретов, большой сундук с одеждой и маленький — с бельем.

Справили новоселье, и семья Андрея зажила на новом месте своей жизнью. Мир в семье поддерживался Анной. Она, несмотря на вспыльчивость, во всем уступала и подчинялась мужу, как в свое время ни разу не ослушалась суровой матери. Только однажды попыталась она дать мужу отпор, но тотчас же в этом и раскаялась.

Андрей был человеком суровым, но справедливым. Зато пьяный становился невыносимым. Он без конца жаловался тогда на тяжелую работу, говорил, что семья из него вытягивает все жилы, что жена барыня и ничего не делает.

Обиженная Анна, одна управляющаяся с хозяйством, обмывающая и обшивающая всю семью, как-то не выдержала, перекрестившись на икону, сказала с сердцем:

— Дай бог такого мужа твоей сестре! Пусть и она поживет барыней.

Андрей рассвирепел. Одним ударом тяжелого кулака свалил жену на пол.

— A-а, ехидна! — кричал он. — Так ты хочешь, чтоб у моей сестры муж был пьяницей?

На другое утро он виновато поглядывал в ее сторону, говорил смущенно:

— Дура ты, Анна! Разве можно со мной, с пьяным, спорить?..

С тех пор Анна не перечила мужу ни пьяному, ни трезвому. Побоев она боялась ужасно. С детства ее никто не бил. Отец от большой доброты, а матери не было случая — девочка росла послушной и робкой и трепетала от одного строгого взгляда матери. На свое несчастье она была похожа и внешностью и характером на отца, за которого мать была выдана насильно, а потому старшая дочь ей была почти ненавистна. Все ласки матери доставались сыну и младшей дочери Татьяне — ее любимице.

Теперь Анна ждала пятого ребенка, который по наказу мужа должен был быть мальчишкой. Около нее хлопотала мать, Александрия Яковлевна Гаврюшова[9], женщина уже старая, но красивая и не по годам стройная. Она была повивальной бабкой и приняла в свои руки родившегося внука, обмыла ребенка и удивилась даже:

— Что это ты, Анна, родила какого урода? Голова большущая, глаза большущие, а шея тонкая и длинная. Как галчонок!

В обед вернулся с завода Андрей, спросил сразу же от порога:

— Что? Девка?

— Мальчонка! — ответили враз и жена и теща.

— Обманываете? — не поверил он.

— Сам смотри! — теща обиженно протянула ему ребенка.

— А ведь и правда, мальчишка! — обрадовался Андрей. — Ну спасибо тебе, Анна! Вот ведь ты у меня какой молодец! — и он крепко поцеловал смеющуюся жену, потормошил запищавшего младенца:

— Работник будет! — сказал одобрительно.

ГЛАВА II

содержит описание первых лет жизни Петьки, его радостей и горестей, а также стремлений все знать и иметь обо всем собственное мнение

Мальчик родился третьего мая 1877 года[10]. Ему повезло с самого начала. Петька явился желанным ребенком в семье. А поскольку работы отцу на заводе пока хватало, то и сытный хлеб ему был обеспечен. К тому же у него было три няньки — три сестры, старшей из которых исполнилось уже семь с половиной лет.

Будто для благополучия Петьки Заломовы с низкого берега над гнилым затоном Волги перебрались к тому времени на высокую гору[11], где всегда был здоровый свежий воздух и откуда открывался прекрасный вид на раскинувшееся на десятки верст Заволжье.

Петька помнил себя лет с двух. К этому периоду во всяком случае относятся первые яркие воспоминания его.

… Ослепительно сияющий теплый день. Видимо, был какой-то праздник, потому что отец дома. Он сидит у окна, курит и читает газету. А Петька лежит на большом сундуке около печки, нежится в тепле и очень хочет, чтобы отец обратил на него внимание. Наконец он не выдерживает, осторожно вылезает из-под одеяла и в одной коротенькой рубашонке, без штанишек начинает прыгать на постели.

— Бесштанный Петька! Бесштанный!.. — дразнит его смеющийся отец и напевает забавную песенку:

— Бесштанный рак

Покатился в овраг.

Там кошку дерут —

Петьке лапку дадут!

Петька останавливается, глядит на свои голые тонкие ноги, на раздутый живот и чего-то стыдится. Он закрывает глаза руками и постепенно прячется под одеяло.

Отец смеется громче прежнего.

… Еще Петька помнит свой дом — он маленький, в три окна, с односкатной пологой крышей. Окна низко от земли. И Петька, когда гуляет в синем кафтанчике по двору, заставленному огромными телегами, заглядывает то в одно окно, то в другое. Он машет руками и отгоняет белых кур от зеленой завалинки.

… Помнит Петька и слова своей первой песенки, которую пел «басовитым» голосом перед гостями.

Отец жалобным речитативом начинал:

— Государь ты мой, Сидор Карпович! А сколько у тебя, мой батюшка, сыновей?

Петька важно отвечал:

— Семело, бабуска, семело, Пахомовна!

Отец продолжал петь:

— Государь ты мой, Сидор Карпович! А когда же ты, мой батюшка, будешь помирать?

Петька в ответ гудел:

— В селеду, бабуска, в селеду, Пахомовна, в селеду!..

Далее шли расспросы о похоронах, поминках, судьбе осиротевших детей. И Петька отвечал, что поминать будут «водоцкой», закусывать «селедоцкой», а сироты будут ходить «по милу с сумоцкой» и «с палоцкой». Эти ответы всегда чрезвычайно веселили взрослых, они подолгу смеялись, а мальчик чувствовал себя каждый раз героем…

По вечерам Андрей Михайлович ходил на Жуковскую улицу[12] играть в шашки к шурину, сапожнику Якову Кирилловичу, и частенько брал с собой сына, который и выкидывал там свои шутки на потеху всем. Когда Петьку спрашивали, на ком он женится, мальчик отвечал:

— На Прокофе Захарыче!

Кузнец Прокофий Захарович был удивительно некрасив, но отличался добродушием и любил детей. Петька всегда яростно защищал кузнеца, когда на него в шутку нападали взрослые. Он казался мальчику не только самым хорошим, но и самым красивым человеком.

Петька уже был человеком почти сознательным, все замечал, за всем наблюдал, все вызывало в нем вопросы.

Анна Кирилловна опять была беременна. Со дня на день ждали родов. Петька слышал об этом разговоры и приставал к матери с расспросами, откуда берутся маленькие.

Она взяла руку сына, приложила ее к своему животу, спросила:

— Слышишь, как толкается? Там маленький ребеночек сидит и растет, а когда вырастет — родится.

— Как же он оттуда выберется? — недоумевал Петька.

— Живот разрежут, вынут ребеночка, а потом хорошенько зашьют, — объяснила мать.

Петька поверил, только сильно огорчило его, что живот надо резать. Было очень жалко мать, которой будет так больно.

У Петьки был перочинный ножик, и, строгая палочки, он частенько ранил себе пальцы. Если он не плакал при этом, то только потому, что знал — мальчишке стыдно хныкать. К тому же он боялся, что ножик после этого отнимут.

Когда Петька сильно ушибался и начинал реветь во весь голос, достаточно было назвать его «девчонкой», чтобы он, глотая слезы, тотчас же умолк. Дрался он частенько и знал, что только девчонки имеют право плакать, а для мальчишки это — срам.

Уличный обычай запрещал бить и обижать девчонок. Связываться с ними считалось величайшим позором. Всякий, нарушивший это правило, жестоко высмеивался, а иногда получал и зуботычину. Однако для Петьки зуботычина была не так страшна, как насмешки, от которых нельзя было защититься.

Да Петька и сам был далеко не безобидным. Отбиваясь от сестер, он пинался, кусался. Те при этом дразнили его злым волчонком и жаловались на него матери.

Но ни розги, ни уговоры матери не могли отучить Петьку кусаться. Он защищался как мог, если чувствовал свою правоту.

Анна Кирилловна, которая так боялась всякой физической боли и которую в детстве ни разу не секли, считала, однако, наказание чуть ли не лучшим средством воспитания и порола детей нередко, причем делала это искусно. Сначала вытянет из березового веника пучок тонких гибких прутьев, потом спустит с провинившегося штаны и, постепенно распаляясь, обычно бьет долго и больно. В конце экзекуции «преступник» должен был просить прощения.

— Ну, проси прощения! Говори, что больше никогда не будешь! — требовала Анна Кирилловна.

Петька обычно молчал, и его пороли второй и третий раз, чтобы вырвать наконец злобное: «Не буду».

Когда его отпускали, он убегал и прятался, как зверек, в какой-нибудь укромный уголок и там, весь дрожа, поглядывая на свои руки со вздувшимися кровавыми рубцами, — руками он прикрывался от ударов, — плакал от боли и обиды. Сердечко его буквально разрывалось от горя: «Небось сама бьет тарелки и горшки, а ее никто не порет! — думал тогда он. — А я отбил только ручку от чашки, и она уже рада всю шкуру спустить… Вот пойду на Волгу да утоплюсь!» Но утопиться ему ни разу не пришлось собраться, всегда в последнюю минуту становилось очень жалко себя, веселых игр с мальчишками, близкого обеда.

— Петюшка! — раздается голос матери. — Иди обедать!

На зов никто не откликается.

— Иди, Петюшка! Щи остынут! — зовет Анна Кирилловна, и голос ее звучит мягко и виновато.

Петька начинает понемногу смягчаться, ему давно уже хочется есть, но он упорно отмалчивается.

— Поди-ка, Саша, посмотри, заснул он там, что ли? — говорит обеспокоенная Анна Кирилловна.

Прибегает сестра:

— Петька, иди! Тятя на обед не придет, у него литье! А у нас сегодня щи с белыми грибами. Вкусные!..

Петька сердито сопит.

— Мам, он злится! — кричит девочка и убегает.

— Ну и пусть его злится! — ворчит Анна Кирилловна.

Проходит минута, другая…

— Иди, что ли, Петюшка! — зовет мать снова. Ишь, не откликается! Ну что же! Губа толще — брюхо тоньше! Возьму вот да уберу со стола, и оставайся голодным! — говорит Анна Кирилловна, но как-то неуверенно, и Петька снова слышит в ее голосе виноватые нотки.

«Вздула и жалеет», — думает он и почему-то вспоминает ласки матери.

Сердечко Петьки окончательно смягчается, но к столу он все-таки не идет. Ему стыдно.

Наконец мать не выдерживает, сама приходит к сыну, гладит его рукой по голове и говорит нежно, со слезами в глазах:

— Иди, милый, поешь!

Грудь Петьки разом заливает горячая волна, в горле что-то щемит, ему опять хочется плакать, и он смутно чувствует какую-то вину перед матерью.

ГЛАВА III

рассказывает о Петьке, который геройски отстаивает свои права перед уличными мальчишками, и о необычных уроках вежливости, преподанных взрослыми

После обеда Петька идет гулять на двор. Восьмилетний губошлеп Ванька Шкунов почтительно снимает перед ним картуз и низко кланяется.

— Петру Андреичу! Наше вам почтение! В баньке-с изволили быть? — спрашивает он язвительно. — С легким-с паром, ваше степенство-с!..

Мальчишки смеются, а Петька готов провалиться сквозь землю.

— Чем пороли? — деловито спрашивает девятилетний Колька Лодкин.

— Чего пристал? Сам знаешь, чем порют!.. — огрызается Петька.

— Да ты что злишься? Я тебя порол, что ли? — презрительно тянет Колька. — У нас дома розгами только девчонок да самых маленьких секут. Разве это порка? Меня отец дерет как Сидорову козу. Ремень у него толстущий!..

Колька испытующе смотрит на Петьку. Но тот только сопит молча. Не зная, чем еще уколоть товарища, Лодкин изрекает:

— … А ты визжишь как резаный поросенок!

— Как резаная крыса! — парирует Петька.

Все хохочут. Кольку дразнят крысой, и он давно к этому привык, даже отзывается на «крысу» как на свое имя. Но слово «резаная» кажется ему до крайности оскорбительным, и, желая хоть чем-нибудь насолить Петьке, он кричит:

— А ты… маленький! Тебя секут как девчонку!

— Вот я тебе дам девчонку! — наступает злой Петька, который, несмотря на свои неполные семь лет, выше и шире Кольки.

— Тронь, тронь! Да рубашку изорви! — кричит тот. — Мало тебя секли? Вот скажу твоей матери, так она тебя еще не так вспорет!

— Иди жалуйся, ябеда! — сразу же остывает Петька. Он хорошо знает, что ждет его дома за драку.

— А меня мать бьет по морде! — говорит Яшка. — Кы-ы-ык даст, так я с копытков долой!

Восьмилетний Яшка — сын садовника, и ему разрешают собирать в господском саду падалицу. Он выменивает червивые яблоки на окурки папирос, куски белого хлеба. Когда мать отпускает Петьку с кузнецами купаться на Волгу, тот ловит на плотах между бревнами сомят и приносит их Яшке, за что тоже получает полный карман яблок…

— Идемте, братцы, в скрадину играть! — предлагает Митька Сальников.

Все гурьбой бегут на соседний дровяной двор, где сложены в штабеля бревна и доски, стоят пахучие срубы домов. Прятаться здесь очень легко. Водить достается Сальникову. Он считает себя большим, ему десять лет, и с маленькими играет редко. Малыши его не любят за то, что он часто бьет их.

Митька конечно же отводился очень быстро, теперь водить приходится Петьке. Он застукал Ваньку и пока идет в глубину двора искать Митьку, тот обегает кругом поленницы, подлетает к скрадине и стучит за всех.

Петьке приходится водить снова. И снова Митька выручает всех. Как ни старается Петька, но обогнать никого не может.

Петьку «заводили», он устал бегать и сердится. Наконец соображает, что надо делать: идет к самой ближней поленнице и из-за нее следит за другими.

Вот Ванька кого-то манит рукой. Петька выскакивает и видит за дальней поленницей голову Митьки, который тут же прячется.

Петька бежит к скрадине, стучит палкой и кричит:

— Выходи, Митька, я тебя видел!

Митька не выходит.

— Выходи! Чего прячешься? Тебе водить! — снова кричит Петька и идет к поленнице, за которой увидел Митьку. Но тот опять бежит кругом поленниц к скрадине и успевает застукаться.

Подходит Петька, начинается спор:

— Тебе водить!

— Нет, тебе!

— Я тебя застукал, все видели.

— Нет, ты отводись, а другой раз не суйся играть с большими.

— Велика фигура, да дура!

— Вот я тебе как дам… Играй по правилу! — кричит Митька и норовит ударить Петьку.

Но тот увертывается и что есть духу бежит к своему двору. Недалеко от дома его нагоняет Митька и пинком опрокидывает в грязь.

— Сало собачье! Сволочь! — кричит Петька и, схватив ком земли, бросает его прямо Митьке в лицо. Тот подбегает к калитке, но у Петьки в руках уже большой камень.

— Подойди, подойди! Тебе бы только маленьких бить. А нарвался на Ваську Пузыря, так коровой ревел.

— Ладно, попадешься! — грозит Митька.

— А ты играй по правилам!

— Ладно-ладно! Поймаю!

— А ну подойди!

— Брось камень, и подойду!

— И брошу… Не боюсь!

— А ну брось!

— Ну тронь! — хорохорится Петька и бросает камень…

В этот момент со двора доносится звонкий голос Оли:

— Пе-е-етька! Иди чай пить! Ма-а-ма зове-е-ет!

Петька с видом победителя медленно направляется к дому.

— Где это ты так перемазался? — встречает его Анна Кирилловна. — Поди умойся!

— Это я упал! — говорит Петька, идя к умывальнику. Про нападение Сальникова ни слова: «Скажи ей, так еще гулять не пустит».

Ночью Петька спит на полу, не раздеваясь, все в тех же штанишках и рубашке, в которых бегает днем. Постелью ему служит кусок старого войлока.

Рано утром он просыпается и видит, как отец, собравшись на работу, пьет чай на кухне из маленького самоварчика. Петьке тоже хочется пить. Он садится в постели и смотрит на отца.

— Петька! Иди чай пить! — зовет отец.

Петька мигом вскакивает и бежит на кухню. Самоварчик приходится наклонять, да и то наливается только одна чашка.

Петька явно разочарован.

— Еще хочешь? — спрашивает отец.

— Хочу! — с готовностью отвечает Петька.

— И отчего это, Анна, он так много пьет? — удивляется отец. — Нагрей-ка ему целый самовар. Интересно, сколько он сможет выпить?

Отец уходит на работу, а Петька, отдуваясь, пьет чай из вновь поспевшего самовара. Он уже давно расстегнул пояс у штанов, потерял счет выпитым чашкам, с него в три ручья льет пот, а он все пьет и пьет.

Анна Кирилловна начинает беспокоиться:

— Петька! Да ведь эдак у тебя брюхо лопнет.

— Ничего! — успокаивает мать Петька и простодушно добавляет:

— Пуговицы у штанов я расстегнул, чтобы не оторвались.

Наконец он напился, перевернул чашку вверх дном, положил на блюдечко огрызок сахара.

— Пей еще! — неуверенно предлагает мать.

Но Петька решительно отказывается:

— Нет, теперь больше не могу! — и бежит снова спать.

Когда Анна Кирилловна выливает из самовара оставшуюся воду, ее оказывается только одна чашка. Петька выпил целый самоварчик — двенадцать чашек.

Обычно Петьке давали две маленькие чашечки чая. Но он пил после этого воду из кадки. У него быстро пересыхало во рту и в горле, особенно летом. Мальчик не мог дышать через нос из-за насморка и постоянно ходил с полураскрытым ртом.

Петьке без конца повторяли:

— Закрой рот! Ворона влетит!

И Петька закрывал рот с полной решимостью держать его закрытым, но тут же задыхался и вынужден был вновь его открывать.

— Дурная привычка! — говорили взрослые. — Надо отучить его. Нос не высмаркивает!

Петьке было невыносимо стыдно, когда смотрели в его раскрытый рот, и он так сморкался, что кружилась голова, а сам чуть не падал в обморок. А взрослые, не зная, как помочь, только смеялись. Некоторые даже думали, что Петька в «дедушку» и рот открыт у него от глупости.

Соседка Надежда Аполлоновна говорила матери:

— Вы уж, Анна Кирилловна, не обижайтесь! Сынок-то у вас, наверное, дурачок! Всему верит. И рот всегда раскрытый!

Говорила Надежда Аполлоновна медленно, страшно заикаясь, и при этом сильно трясла головой.

— Как хотите, Анна Кирилловна, а это вас бог наказывает за то, что в церковь не ходите.

Анна Кирилловна обиженно поджимала губы и говорила кротким голосом:

— Посмотрим, как будет учиться. Он ведь еще мал. А вашего-то Ваню выгнали из школы, должно быть, за ум?

— Что вы? Разве можно моего сравнивать с вашим? — возмущалась соседка. — Мой зато все молитвы назубок знает!

Сестра Оля по осени пошла в школу. По вечерам она теперь учит уроки. Петьке нравится дразнить сестру.

— Как на тоненький ледок покатился пирожок, — читает Оля. Надо было прочитать «петушок», и она быстро поправляется.

— Как на тоненький ледок покатился пилозок! — подхватывает Петька и много-много раз нараспев повторяет одно и то же. Ошибка сестры кажется ему забавной, и он то поет, то хохочет.

— Мама! Чего Петька дразнится! — жалуется Оля, и Петька на какое-то время оставляет сестру в покое.

Как только Оля научилась читать, она начала рассказывать Петьке прочитанные сказки, украшая их при этом и собственной фантазией. Брат очень любит сказки, но они наводят на него такой ужас, что он боится вечером выйти на двор. Ему теперь даже сны стали страшные сниться, и Петька дико кричит по ночам.

— Петюшка! Что с тобой? — спрашивает его тогда встревоженная мать.

— Я боюсь! — отвечает Петька, прижимаясь к матери всем телом.

— Читай богородицу![13] — советует она.

Петька твердит непонятную молитву, но страх не проходит.

У деда Михаила стали сильно отекать ноги, и он пошел к доктору в городскую больницу. Вернувшись в Кошелевку, заявил жене, что «барин» запретил ему есть черный хлеб и велел перейти на молочную пищу:

— Надо молоцка, яицка, белый хлебца. Черный нельзя — сердцу жарко!

Андрей Михайлович, узнав о болезни отца, предложил взять его к себе, на что бабушка Елизавета только рукой махнула:

— Полно-ка, Андрей! У тебя и так семья большая! Пусть помирает. Кому он нужен?

Старик, однако, переселился к сыну на Набережную улицу. Понемногу он стал поправляться и даже принялся за работу — поначалу починил на всю семью обувь.

С переездом деда жизнь Петьки стала намного веселее. Дед делал для внука волчки, клеил ладейки, мастерил игрушки и даже сшил настоящие маленькие сапожки для Олиной куклы. Жили дружно. Только один раз мир был нарушен, и виновником того был Петька.

Во время обеда он, как обычно, сидел напротив отца, рядом с дедом. Редкий обед проходил, чтобы отец не подшутил над сыном. Только было Петька подцепил большую ложку горячих щей, как услышал:

— Петька! Смотри, сколько ворон на помойке! — говорит отец, с интересом поглядывая в окно.

Петька, забыв обо всем на свете, смотрит, как дерутся вороны и рвут друг у друга хлебные корки. А отец тем временем сыплет в ложку сына перец и кладет горчицу.

Вороны, вспугнутые собакой, разлетаются, а Петька, проглотив ложку остывших щей, начинает громко кашлять и чихать. Из глаз у него льются слезы. Все смеются над часто повторяющейся шуткой отца. Смеется и дед.

— Дурачка Петька! — говорит он.

— Ты сам дурак! — огрызается Петька и в тот же момент валится к деду на колени. В ушах стоит звон, в глазах потемнело. Это отец своей длинной рукой через стол треснул Петьку по уху.

Дед помогает подняться Петьке, но тот не может прийти в себя от неожиданности.

— Ешь щи, — сурово говорит Андрей Михайлович, — да помни, что отец мой не дурак!

Петька не плачет, молча глотает щи. Это первый удар, полученный им от отца. И он начинает понимать, что сделал что-то ужасное, если даже отец, который его никогда не бил, решился ударить. «Заслужил! — думает Петька. — Нехорошо вышло!..»

Но Петька вовсе не сердится на отца, как не сердится и на отцовские шутки. Наоборот, он восхищается им за большой рост и силу, за то, что «много работает, кормит всех». Петька гордится отцом и считает его самым правильным человеком, только очень жалеет, когда тот хворает после сильной выпивки.

Андрей Михайлович часто, рассуждая о будущем любимого сына, задумчиво говорит жене:

— Не отдам Петьку на завод. Не хочу, чтобы он попал на такую же каторгу, как я. Буду учить!

ГЛАВА IV

в которой рассказывается об обеде меднолитейного мастера, о Петькиной «литейке» и о рыбалке на Волге

На заводе литье, и отец не может прийти домой обедать. Анна Кирилловна снаряжает в дорогу Петьку. Мать дает сыну три глиняных горшочка, вставленные один в другой, завязывает их в платок. В верхнем горшочке щи, в среднем — гречневая каша, а в нижнем — сладкий суп с черносливом.

Когда мать наливает суп, Петька деловито советует:

— Наливай больше! Тятя любит!

— Смотри не пролей! — наказывает Анна Кирилловна. — А то оставишь отца без обеда.

— Не маленький! — с обидой отвечает Петька и выбегает из дома.

Он спешит. Хотя до завода и недалеко, но скоро должен быть гудок на обед. Дорога идет под гору, по длиннейшему пологому съезду[14].

Протяжный заводской гудок раздается, когда Петька уже подходит к заводу. Работники толпой выходят из ворот. Люди черной цепочкой растягиваются до половины съезда, прежде чем мальчугану удается войти в ворота. Сначала он идет по хозяйственному двору, где сложено железо, чугун, уголь. Потом через узкую калитку, откуда с обыском выпускают рабочих, попадает на завод.

Петька входит в токарную и идет мимо станков, мимо громадного точила в медницкую, а из нее попадает в литейную — высокое здание без потолка. Большие окна здесь черны от копоти, в воздухе, густом от пыли, чад жаровень, на которых просушивают опоки[15], и тошнотворный запах от масляных ламп. Литейная пуста, и только Андрей Михайлович с двумя подручными расставляет формы для литья. Лицо у него тоже все черное, лишь зубы да белки глаз сверкают.

Отец замечает Петьку, неторопливо подходит к нему, берет обед, садится на ящик из-под свечей, расставляет горшочки. Перед обедом он выпивает рюмку водки, морщится, крякает, потом подносит по чарке подручным.

Пока отец ест щи с черным хлебом и гречневую кашу, Петька равнодушен, но когда очередь доходит до сладкого супа, он не может оторвать глаз от отца. Андрей Михайлович лукаво усмехается в усы. Супу остается все меньше и меньше. Петька не выдерживает, шумно, безнадежно вздыхает и отходит в сторону.

— Доедай суп, Петька! — говорит вдруг Андрей Михайлович и протягивает ему горшочек.

Петька помнит наставления матери и потому сначала отказывается:

— Ешь сам, тятя! Ты любишь! Я мамке сказал, чтобы больше наливала!

Андрей Михайлович весело смеется:

— Доедай, дурачок! Я уже наелся! Расти скорей!..

Уговаривать Петьку не приходится, он с наслаждением ест суп и с удивлением думает: «Самую-то гущу и не доел!»

Когда суп доеден, мальчик решительно заявляет:

— Водку я пить не буду. Она горькая. Я лучше сладкого супу.

Мужики хохочут.

— Когда стану работником! — поясняет Петька.

— А водка-то слаще супа! — шутит Андрей Михайлович.

— Ну да! Сказывай! Только маленькую чарку выпил, а сморщился, как от перца с горчицей. Небось, когда ел суп, не морщился.

Отец и подручные снова смеются.

— А теперь смотри, как медь плавится! — говорит Андрей Михайлович, поднимая железную плиту.

Плавильная печь устроена в вырытой в земле яме. Петька боязливо подходит к ее краю и видит внизу сильный огонь, на котором греется большой красный горшок. В него отец бросает связки оловянных прутьев и мешает их железной кочергой. Когда бронза готова для разливки, подручные вытаскивают длинными клещами раскаленный тигель[16], вставляют его в железное кольцо с четырьмя ручками и наклоняют. Огненный металл течет в литники опок[17]. Потом в тигель снова бросают куски красной меди и осторожно опускают его в печь.

Отец показывает Петьке отлитые краны и форсунки. Все это так интересно, что Петька, будь его воля, век бы отсюда не уходил. Но отец подает ему уже увязанные в платок горшки, ласково подталкивает к дверям литейной. У калитки его обыскивает сторож. «Как вора!» — возмущается Петька, оказавшись на хозяйственном дворе. Навстречу ему теперь несутся две громадные сторожевые собаки. Петька сильно трусит, прячет горшочки за спину, но идет не останавливаясь. Собаки перестают лаять, обнюхивают Петьку, провожая его до самых ворот.

Поднимаясь по длинному съезду, Петька думает, как хорошо бросать в расплавленную медь оловянные прутья и мешать металл железной кочергой, отливать красивые штучки и есть каждый день сладкий суп.

Дальше Петька думает, как бы самому устроить дома литье. Главная трудность в том, что негде плавить.

И Петька решает отложить литье до зимы, когда начнут топить голландскую печку. Но припасы для будущего литья начинает делать уже сейчас: за кузницей в куче шлака попадаются и старые ржавые гвозди, и маленькие кусочки железа, и обломки свинцовой обивки от пролеток и экипажей. Петька и раньше играл такими обломками, не зная им цены.

К первым холодам у Петьки уже много «олова» — так он называет свинец. Можно приступить и к литью.

Он выбрал три большие кости, просверлил в них ножницами дырки и поставил в железной ложке на раскаленные угли плавить свинец. Решил сделать налитки для игры в кон.

Жидкий металл Петька попытался было залить через дырку в кость, но он, свистя, плюясь, со страшной силой вылетел обратно, забрызгал мальчишке руку. От боли тот даже ложку выронил. На указательный палец прилип кусочек свинца величиной с желудь. Обжигая пальцы, Петька с кожей отодрал его, замотал тряпкой рану, но литье не бросил.

Теперь Петька держит кость, как в клещах, за концы длинных лучинок и металл льет осторожно, тонкой струей. Кость при этом уже не плюется, а только злобно фырчит. «Ишь, фырчит! Как кошка! — думает Петька. — И отчего это она начала плеваться? Должно быть, дырка мала?» Мальчик старыми ножницами увеличивает дырку у второй кости.

Постукав ею для порядка о пол, Петька неожиданно для себя извлек из нее целый кусок ссохшегося костного мозга. «Должно быть, от жиру и плюется», — понял он. Захватив вторую кость в деревянные клещи, Петька льет в нее свинец медленно, и кость уже только шипит. «Жир кипит!» — заключает Петька.

Третья кость залита также благополучно. Теперь Петька мастер по «налиткам».

«Ишь, до кости руку прожег и даже не пискнул… Я, брат, тоже работник буду!» — с гордостью думает о себе Петька.

На какое-то время литье становится любимой его игрой. Научившись делать налитки, он отливает потом в деревянном ящике с землей свинцовые молоточки. Модель Петька вырезал из куска дерева перочинным ножом, а чтобы получить отверстие для ручки, втыкает в середину формы тонкую обугленную палочку.

— Все молоточки делает! Должно, слесарем будет! — посулила как-то бабушка Елизавета, пришедшая в гости.

Андрей Михайлович собирается на рыбалку. У него завтра свободное воскресенье, и он готовится с вечера: осматривает удочки, поручает Анне Кирилловне замесить прикормку, а Петьке накопать червей.

— А ты, Петька, хочешь со мной на Волгу? — спрашивает он сына.

— Хочу, тятя! — радостно отвечает Петька.

— Только смотри, рано вставать надо! В три часа разбужу. Встанешь?

— Встану, тятя! — с готовностью обещает сынишка.

— Ну так марш скорей спать!

Разбуженный утром матерью, Петька мигом вскакивает на ноги, трет кулаками глаза, которые помимо его воли слипаются, и только после умывания окончательно приходит в себя. Анна Кирилловна уже приготовила самовар, и сын с отцом пьют чай, а потом забирают свои удочки и идут к Волге.

Там, за широкой рекой, далеко за лесами, появляется кровавое зарево, которое разгорается все сильней и сильней.

— Пожар! Леса горят, тятя! — беспокоится Петька, указывая на восток, где Волга, делая поворот к югу, исчезает из глаз.

— Эх ты, дурачок! Это заря, солнце всходит! — покровительственно улыбается Андрей Михайлович. — Надо торопиться, а то прозеваем клев, — и он прибавляет шаг, так что Петька теперь вынужден почти бежать за ним.

— Чай, заря бывает вечером, — продолжает сомневаться Петька. — А вон и дым!..

— Это не дым, а туман, — терпеливо поясняет отец. — Вставал бы, как я, рано по утрам, каждый бы день видел восход солнца!

Пришли к реке, устроились на плотах, закинули удочки. Петька теперь и сам понимает, что ошибся: краски светлеют, и из-за леса показался краешек малинового солнца, от которого мальчишка не может оторвать глаз.

— У тебя клюет, Петька! — вдруг раздается окрик отца. — Тяни скорей!

От неожиданности Петька даже растерялся. Он видит, как поплавок тянет против течения, как тот упорно исчезает под водой, но руки онемели, и, несмотря на сердитые понукания отца, он забыл, что надо делать, когда клюет.

— Тяни, упустишь!

Петька наконец дергает удилище. Сначала ему кажется, что крючок задел за дно. Тоненькое можжевеловое удилище гнется, потом леска сразу выскакивает из воды, — на конце ее лишь крючок с объеденным червяком.

— Сорвался! — говорит он с сожалением. — Должно быть, сом был? Большущий!

— Я ж тебе кричал — тяни! Вот и прозевал. А был крупный окунь! — сердится Андрей Михайлович.

— Нет, это сом, тятя! — настаивает Петька.

Над водой туман. Тянет легкий ветерок, и Петька ежится от холода.

— Что, брат, озяб? — спрашивает отец. — Ну ничего! Вот солнце поднимется повыше, и сразу станет тепло.

Он не договаривает, широко раскрывает глаза и взволнованно шепчет:

— Клюет, клюет! Тяни!

Петька дергает. Он чувствует, что попалась рыба, но вытащить ее с первого рывка не может. Тянуть же сильнее боится — вдруг опять сорвется. Отец не выдерживает, сам тянет удилище, и, сверкнув на солнце красными плавничками, крупная серебристая плотичка звучно шлепается на берег.

— Молодец, Петька! Поймал! — хвалит он сына.

Солнце взошло. Припекает. Но клев еще хороший, и Андрею Михайловичу везет. Петьке же никак не удается подсечь рыбу вовремя.

Однако постепенно клев слабеет. И мальчик теряет к рыбалке интерес. Он пригрелся на солнце, и ему хочется спать.

— Сматывай лесу! Пора домой! А то и к обедне опоздаем! — поднимается Андрей Михайлович.

Отец с сыном потихоньку взбираются на высокую гору. Петька мечтает о том «соме», который сорвался у него с крючка. Дома Андрей Михайлович рассказывает, как сын поймал плотичку и чуть было не подсек большого окуня.

— Сома! — уверенно поправляет Петька.

Все, конечно, смеются.

— Ты, Анна, зажарь ему отдельно на сковородке его рыбу! — добродушно предлагает Андрей Михайлович.

Анна Кирилловна треплет вихор сына, ласково спрашивает:

— Да неужто, Петюшка, ты сам поймал такую?

— Сам, мама! Тятя ее только из воды вытащил! Я в другой раз сома поймаю! — твердо обещает Петька.

Отец уходит в церковь к обедне, а Петька ест зажаренную с яйцом рыбу, сладко жмурится от одолевающего сна. Потом он спит, и ему снится прыгающий поплавок и большой, искусно им подсеченный сом.

ГЛАВА V

из которой узнаем о таинственном хождении Петьки в Печеры, рождественском сочельнике и неожиданной смерти отца

Зима. Отец по случаю рождества дома. Кончился долгий пост, и семья пирует. Петька с нетерпением дожидается обеда. Он знает, что будут мясные щи и жареный поросенок, начиненный гречневой кашей. Ему после бесконечных супов с сушеными грибами очень хочется мяса. «Жалко, — думает он, — что рождество бывает только раз в году!»

Насладившись обедом, Петька отправляется в Печеры[18]. Ему наматывают на шею платок, в котором завязано три рубля — подарок для бабушки Елизаветы.

На улице мороз щиплет за нос и за уши.

Есть два пути в Печеры. Один длинный — кругом оврагов, по отлогому съезду от Креста — так называется часовня, построенная на верху горы. Другой путь короткий — через Бельскую гору, овраги и быстро текущий незамерзающий ручей. «Пойду Бельским», — решает Петька.

Гора крутая. Ступеньки, вырубленные в затвердевшем снегу, занесены снегом и превратились в узкую укатанную тропу. Петька, не раздумывая, садится и быстро скатывается на дно глубокого оврага. Потом смело переходит ручей через хлипкий мосток в две доски и заходит на колоду пить. На десять сажен один от другого стоят два сарая, в которых устроены колоды для полоскания белья. На эти колоды ходят с окраины города и из слободы Кошелевки. Вода здесь прозрачная и одинаково холодная как зимой, так и летом. Напившись, Петька не спеша идет узким кривым переулком, также не спеша поднимается в горку по узкой кривой улице к дому бабушки. Ему нравится быть самостоятельным, и потому он не торопится.

С улицы дом выглядит как большой сугроб. Низкая крыша почти вровень с дорогой, и только торчащая из снега труба подтверждает, что здесь человеческое жилье. Верхняя улица соединяется с нижней крутой горой. Вот в эту-то гору и вкопан бабушкин дом. Петька спускается по обледенелой лесенке, а потом через узкую щель проходит в сени.

Вид у бабушки, как и у всех домочадцев, праздничный: все в лучшем платье, прибраны и, может быть, именно от этого кажутся Петьке ужасно неинтересными. Для него настает самый неприятный момент — надо со всеми перецеловаться. Он торопливо проделывает эту церемонию, поспешно отдает бабушке деньги. Она же одаривает его пятачком, угощает студнем и чаем с пирогом. Петьке очень хочется поскорее удрать: односложно отвечает он на вопросы о здоровье отца, матери и сестер, нетерпеливо ерзает на лавке.

Напившись чая и отогревшись, Петька благодарит за угощение, с облегчением прощается и уходит. На морозе ему сразу веселее. «И… почему они все такие скучные?» — удивляется Петька. Он вспоминает, что по будням, занятые своей обычной тяжелой работой, они все гораздо веселее.

Теперь нужно поздравить сестру бабушки и ее троих детей. Бабушка Наталья тоже базарная торговка сбоями, грибами, ягодами и чем придется. Дети у нее взрослые — дочь девица и двое женатых сыновей. Старший сын Николай живет в отдельном доме, а младший Иван и дочь Евгения — у матери.

Дети у бабушки Натальи от разных отцов. Бабка поднимала их одна и немало лиха хлебнула с ними, особенно с сыновьями, стыдившимися своей матери. Много горя пережили и дети из-за нее, много пролили они слез от обиды за мать и без конца дрались, защищая ее от худого слова. Поэтому, наверное, и росли они нервными, раздражительными, озлобленными и часто ссорились между собой.

Сестра корила старшего брата за пьянство и за то, что он не хочет помогать матери, а он зло высмеивал ее некрасивое лицо и пресерьезно читал ей из Апокалипсиса[19]:

«В лето 1885 от рождества Христова дочь девки, старая рябая девка Енька Болотова, зачнет от сатаны во чреве своем и будет носить три года и три месяца, и на погибель всему роду человеческому родит антихриста. Сие поведал мне ангел, и приложена печать 666, число звериное».

Евгению замуж никто не взял. И не столько из-за ее рябого лица, сколько из-за дурной молвы: у нее тоже были свои грешки. К тому же она была не в меру религиозна и приходила в страшное отчаяние от насмешек брата, готовая верить, что он действительно читает пророчество о ней.

Младший брат допивался до белой горячки и тогда бил всех, кто ни попадет под руку.

Но бывали времена, когда в семье царил мир. Вот в такое время и пришел к ним на этот раз Петька. Те же поцелуи, чай с молоком, пирог, семечки, расспросы. Но кроме этого еще игра в карты, которая длится часами. Женщины рассказывают о своих странствиях по святым местам, об угодниках и храмах.

Петьке опять нестерпимо скучно, и он уходит в тот момент, когда, по его мнению, все приличия уже соблюдены.

Придя домой, Петька привязывает к валенкам деревянные колодки вместо коньков и идет на улицу веселиться от души вместе со всей детворой. А вечером сестра Оля снова рассказывает страшные сказки, и Петька обмирает от ужаса, но готов слушать их часами.

Наступает крещенский сочельник. Отец приходит домой в первом часу дня — работа на заводе по случаю праздника с обеда закончена. Петьку посылают в церковь за «святой водой».

В церкви толкотня, давка. Молитвенного настроения, когда бывает так скученно, у людей нет и в помине. Все пришли по делу — «за святой водой».

Хотя этой воды большой чан, но всякий, опасаясь, что вдруг ему-то ее и не хватит, лезет вперед. Возгласы, крики, звон разбитой посуды. Священник «святит» воду, погружая в нее серебряный крест, потом брызжет на толпу кропилом. Последнее Петьке особенно нравится: в маленькой церкви страшная духота, и так приятно, когда холодные капли воды попадают на разгоряченное лицо.

И вдруг Петьке приходит мысль, от которой он даже прыснул со смеху: «А что, если опустить крест в нужник? Будет ли он тоже святым?» Но тут же и испугался, опасно посмотрел в купол на громадного бога Саваофа[20]. «Еще обозлится, сволочь!» — думает Петька, стараясь спрятаться за толстую тетку. Но тотчас пугается своей непочтительности еще больше: «Обругал самого Саваофа. Теперь меня попы сто лет будут клясть, как Стеньку Разина!»[21].

Дома он рассказывает о давке в церкви, о разбитых бутылях, но о своих мыслях благоразумно умалчивает. «Мать обязательно выпорет!» — знает он.

В ночь на крещение[22], говорят, черти могут свободно приходить в дом через двери, окна, форточки, печные вьюшки, поэтому над ними и ставят мелом кресты. Петька очень боится чертей, и заботливо все осматривает, дорисовывает кресты там, где их, по его мнению, не хватает.

А сестры в это время гадают. Они льют растопленный воск в воду, следят за тем, что получается: если церковь — жди близкую свадьбу, если гроб — смерть. Рассказывают страшные истории о гаданиях. Петька слушает их, и сердце щемит у него от страха.

Сестры уходят на улицу спрашивать имена прохожих мужиков, а Петька торопится лечь и крепко прижимает к себе младшего братишку, вместе с которым спит. Он знает, что всякий человек до семи лет считается невинным младенцем и нечистая сила не имеет над ним власти. Правда, ему и самому еще нет семи лет, но он был непочтителен к самому богу и потому думает, что теперь нечистая сила имеет над ним власть.

На другой день Петька идет на крещенскую ярмарку и возвращается домой с маленькими новыми салазками. Часть пути отец, к восторгу сына, везет его на этих салазках. Дома Петька не может дождаться обеда, так ему хочется обновить подарок. На праздничный обед мать подает мясную лапшу, потом молочную гречневую кашу и студень. На время Петька забывает даже про свою обнову.

Но после обеда он опрометью несется в Печеры к бабушке, чтобы покататься там с горы.

На узкой, с крутым подъемом улице, имеющей вид желоба, катаются все. Гора обледенела и сильно укатана. Санки несутся быстро, а поэтому между ними полагаются расстояния сажен в десять, чтобы катающиеся не подшибали друг друга. Но по случаю праздника катаются и взрослые парни, которые для потехи гонются за другими. У них специальные санки с железными подрезами, которые катятся намного быстрее обыкновенных.

Когда они нагоняют и бьют в задок передние санки, их седоки с визгом летят в сугробы снега, что по бокам укатанной улицы. Всякое крушение встречается дружным смехом собравшихся на горе. Подшибли и салазки Петьки. На половине горы его настигли большие санки с подрезами. Удар был такой силы, что мальчик даже перелетел через сугроб и упал затылком прямо на обледенелый тротуар.

Очнувшись, Петька увидел себя окруженным людьми, услышал возмущенные голоса:

— Подлецы! Нашли кого подшибать! Маленького! Так и убить можно!

Петька хотя и не согласен с тем, что он маленький, но подняться не может. А когда ему помогают встать, снова падает.

— Не троньте! Пусть отлежится! — говорит кто-то.

Наконец Петька поднимается, но тотчас же подступает сильный приступ рвоты. Мальчишка в каком-то полуобморочном состоянии: голова сильно кружится, в глазах темные круги. Еле передвигая ноги, не оборачиваясь, он молча уходит домой.

Идет кругом оврагов, через отлогий съезд у часовни. Добравшись до дома, почти замертво падает в постель. К вечеру у него высокая температура, мать протирает его уксусом, ставит на шею горчичники, прикладывает ко лбу тряпку, смоченную холодной водой.

На все вопросы сын отвечает односложно. Анна Кирилловна плачет, ругает кого-то. Петька этого не понимает.

У него нет зла на лихачей и через несколько дней, когда он совсем уже оправился от удара.

После крещения Андрей Михайлович запил. Пил целых две недели, потом слег и уж больше не вставал до самой смерти. Умер он от паралича сердца[23]. Перед смертью позвал Петьку и, не глядя на сына, строго наказывал ему не пить водки, от которой погибал теперь сам.

На похоронах отца Петька не плакал. Зато у Анны Кирилловны лицо распухло от слез, и она без конца причитала:

— Миленький, Андрюшенька! Как я без тебя жить-то буду?

Петька жалел мать, но в ее горе чувствовал какую-то еле уловимую фальшь[24], и невольно в нем вырастало к ней неприязненное чувство. «Только себя жалеет! — думал Петька враждебно. — Наверное, тятю-то ей не жалко! А его черви будут грызть, в могиле будет темно и холодно, нальется вода…»

При мысли об этом Петьке становилось жутко. «И зачем это люди покойников мучают? — думал он. — Небось, сами-то оденутся потеплее! Им тепло и сухо, а покойник мерзни. Вот он и злится, вылезает из могилы и пьет кровь маленьких детей, чтобы согреться».

Но странное дело! Петька, так трепетавший при одном слове покойник, почему-то не боялся мертвого отца. «Кто-кто, а уж тятя-то не станет безобразничать! — думал Петька с привычной гордостью. — Он сильный, он все стерпит…» — и серьезно прикидывал, как долго придется терпеть мертвому отцу, пока черви не съедят его большое тело.

Хозяин завода пожертвовал на похороны Андрея Михайловича полтораста рублей. Часть этих денег мать заплатила доктору за лечение, остальные истратили на поминки.

Народу собралось много. Ели, пили, разговаривали, смеялись даже.

Специально для похорон были куплены громадные горшки и нанята повариха. Петька никогда еще не видал столько всевозможных кушаний. Тут и лапша, и жареная телятина, и пироги, и кулебяки, и кисели, и кутья, и вино… вино, вино! «Черти, а не люди! — враждебно думал Петька. — А еще живые! Тут тятька умер, а они жрут, смеются…» Он с отвращением смотрел на гостей, и в его сердце шевелилась злоба.

Все разошлись, а семья осталась без гроша денег.

ГЛАВА VI

рассказывает о сиротской жизни Петьки и его героических попытках улучшить свой характер

Мать пошла в заводскую контору и слезно просила хозяина не оставлять сирот без хлеба. Хозяин смилостивился и за двадцатисемилетнюю работу Андрея Михайловича назначил многодетной вдове пособие — пять рублей в месяц. Хотя и маленькая это была помощь, но мать и за нее отвесила низкий поклон.

Горе сковало семью. В доме стало непривычно тихо — разговаривали и то вполголоса. Больше всех горевал старый дед. Плакал он почти беззвучно, и только его любимец Петька мог разобрать причитания:

— Антрюшка! Зачем помре? Мне надо помре… Я старичка!..

Теперь деду пришлось вернуться домой, к жене, и на старости лет снова заняться сапожным ремеслом, снова мучиться от своих болезней, которые усилились от непосильного труда и грубой пищи. Старик просил молока, белого хлеба, но Елизавета Андреевна только отмахивалась от него:

— Отец у нас барин! Не может кушать черного хлеба!

Семья Заломовых уменьшилась на два человека, но осталось семь ртов[25], а скоро у Анны Кирилловны должен был родиться еще один ребенок[26]. Из флигеля пришлось перейти на маленькую квартиру. Нужно было кормиться, одеваться, нужны были дрова, нужны были тетради, карандаши и перья для учившейся Оли.

Жизнь наступила тяжелая. Оле пришлось бросить школу. К счастью, старшие — Лиза и Саша — уже прошли все три класса церковноприходской школы и на очереди был пока один Петька.

Анна Кирилловна, едва оправившись от потери, занялась шитьем, стоившим очень дешево. Дочери тоже работали как могли — стирали по найму, носили воду, шили. Но что они могли заработать? Себе на хлеб… Нужда подступала все ближе.

Старшая дочь Лиза, которой уже было 15 лет, поступила к полицейскому приставу белошвейкой. Но через полтора месяца сбежала от любовных приставаний хозяина. Его жена наняла было в кухарки рябую и кривую девку, но та забеременела от барина, и Анна Кирилловна за вознаграждение в три рубля отвезла «дворянское дитя» в Московский воспитательный дом. И долго после этого не решалась отпускать дочерей в люди. Говорила: «Уж лучше им голодать дома, чем быть опозоренными на стороне».

Младшим в семье жилось все-таки сытнее: хлеб Анна Кирилловна делила на равные доли. На обед все получали по одинаковому кусочку хлеба, ели из общей глиняной чашки жидкую кашицу. Семь ложек мелькают в воздухе, и кашица быстро-быстро убывает. Чашка уже пуста, и все знают, что больше ждать нечего, но вылезать из-за стола не хочется, и все продолжают молча сидеть. Мать, скорбно вздыхая, встает первая.

Петька торопливо крестится на икону, бежит на улицу. Он легко переносит недоедание. Когда ему особенно хочется есть, он потихоньку от матери собирает на помойках заплесневелые корки, моет их в кадке с дождевой водой и съедает. Дома Петька соскребает со стенок горшка присохшую кашу, а бегая по оврагам, выискивает съедобные, по понятиям уличных мальчишек, растения: дикую редьку, щавель, лук. Любит Петька лакомиться и цветами пунцового клевера, который в изобилии растет по откосу набережной.

Правда, товарищи Петьки лазают еще по садам за яблоками, но сам он всякий раз от набегов отказывается. Вот за это-то его и прозвали трусом. Вообще-то кличка очень задевает самолюбие Петьки, тем более что он и сам считает себя таковым, потому что боится всякой «нечисти» и привидений. Но за яблоками он не лазит вовсе не потому, что боится.

Просто Петька давно уже решил, что никогда не будет вором. Ему кажется, что стоит украсть раз, чтобы на всю жизнь стать бесчестным человеком. Иногда, заглядывая через щель в ограде в сад, который примыкал ко двору, он деловито прикидывал: «До того двора сорок сажен. Перелезть забор — одна минута. Можно выследить, когда садовник уедет за кучера, старший сын Ванька — в ученье, младшему Яшке можно дать по зубам, а мать его толстая — не побежит.

Трус!.. И совсем-то не страшно! Лезь как в свой карман. Никто не увидит и не узнает… Нет, не полезу!» — Петька отходит от забора.

Но однажды Петьку все-таки обозвали вором, и сделала это его мать.

Часть громадного двора была сдана под склад песка. Петька вместе с другими ребятами целыми днями копался в нем. Как-то он заметил, что через пятиаршинный забор владельца механической лесопилки Грибкова свешиваются ветви вишен.

— Ишь, сам лезет на чужой двор! — возмутился хапугой Петька. — Мало ему своего сада! Вот оборвать все ягоды! Раз ветки у нас — значит, и вишни наши!

Не долго думая, Петька и четверо его друзей забрались на забор. Сорвав штук по пять зеленых еще вишен, принялись играть ими вместо камешков.

— Ишь какой! Насажал около самого забора, чтобы задарма чужим двором пользоваться! — распалялся Петька. — По закону еще и ветки надо все пообрубать.

О законах Петька ничего не знает, но убежден, что богач Грибков влез на чужой двор со своими вишнями нечестно.

— Петька, иди, мама зовет! — неожиданно раздается крик Ольги.

Петька прерывает игру. «Верно, в лавку», — думает он. У него всегда бывают столкновения с сестрой из-за лавки. Когда мать посылает ее за хлебом, она ссылается на Петьку, и тот, недовольно ворча, отправляется в лавку Нищенкова.

Нищенков вообще-то самый дальний лавочник, но мальчик знает, что только к нему можно идти без риска, так как он всегда отпускает хлеб с довесками. Мать разрешает «за ходьбу» съесть довесок, если таковой окажется.

— Ты что же это! Воровать вздумал? — встречает сына грозным окриком мать.

— Что воровать? — переспрашивает Петька в полном недоумении.

— Думаешь, я не видела, как ты лазил на грибковский забор.

— Я знаю, что видела, окна напротив! Но я ничего не воровал и ничего не ел! — уверенно отвечает Петька.

— А вишни?

— Они же зеленые. Разве их можно есть? Еще холера сделается!

— Да ты-то их рвал!

— Знамо, рвал! Вот они! — спокойно отвечает Петька, вытаскивая вишни из кармана.

— Как же ты говоришь, что не воровал? — все более и более горячится Анна Кирилловна.

— Не воровал! Я рвал с веток, которые на нашем дворе…

Штаны с Петьки все равно решительно спущены, и в воздухе свистят розги. «Не воруй! Не воруй!» — приговаривает Анна Кирилловна. Петька пронзительно визжит. После ударов тринадцати запыхавшаяся Анна Кирилловна заставляет Петьку просить прощения. У мальчишки сердце зашлось от жгучей боли, но он упрямо твердит, всхлипывая: «Я не воровал». И снова свистят розги, и снова отчаянно кричит Петька. А после порки, задыхаясь от обиды, продолжает настаивать на своем:

— Я не воровал, не воровал! Вишни на нашем дворе!

— Да и двор-то не твой! Бесстыдник ты эдакий! — говорит плача Анна Кирилловна. — Господи! Что же это такое! Хоть живая в могилу полезай. Отец никогда не воровал! А сын воровать учится!..

Мать горько рыдает.

— Ладно. Не буду… — бурчит Петька и убегает в темный чулан.

При упоминании об отце обида Петьки мигом прошла. Его охватывает мучительное беспокойство: «А что сказал бы отец? Неужто я вправду украл? Мать говорит, что двор не мой. Но хозяйка двора, тетя Саша, — сестра матери, значит, двор наш!..»

Вечером, когда стемнело, Петька идет к грибковскому забору и, перебросив через него пять зеленых вишен, злобно шепчет:

— Нате! Подавитесь своими вишнями!

Петьке очень хочется обломать все «незаконно» свешивающиеся через забор ветки, но теперь он не решается это сделать. Его понятие о законности слезы матери сильно пошатнули. «А вдруг им и вправду все дозволяется!» — думает он с тревогой.

На мать Петька совсем не сердится. «Она баба и законов не понимает! — размышляет он. — Считает, что я украл! А я не вор и никогда им не буду! Как тятя…» При воспоминании об отце тоска подступает к сердцу мальчишки, и он воет без слёз, как волчонок. Тоска об отце настигает Петьку обычно по вечерам. Тогда он убегает подальше от дома, не в силах сдержать крик, рвущийся из груди.

Бегая по городу, Петька иногда встречается с бабушкой Елизаветой, возвращающейся с базара.

— Сиротка бедный! — говорит, всхлипнув, старуха и сует Петьке монету. — На-ка вот тебе семишник![27] Купи себе калачик! Чай, есть хочешь?

— Спасибо, бабушка! — благодарит ее Петька и с восторгом бежит в калашный ряд, где продаются кислые, выпеченные из темной муки калачи.

Быть обладателем такого богатства для Петьки невыразимое счастье. Он ест калач медленно, отламывая по маленькому кусочку, стараясь продлить наслаждение. «Как жалко, что у меня брюхо большое! — думает Петька. — Разве его набьешь? Тут надо не один калач, а штук десять!»

Дома Петька о семишнике и съеденном калаче не рассказывает. Ему совестно, что не поделился с маленькими. Однако он пытается себя уговаривать: «Разве я украл его? Мне бабушка одному дала! Четвертинкой все равно бы никто не наелся» — так Петьке хочется думать, но в сердце, словно червяк, шевелится сомнение, и почему-то стыдно смотреть на младшего братишку — Саньку-маленького, и на Настю, и на совсем еще крошечную Варю. «Им ведь тоже хочется! — думает он. — В другой раз вот, ей-богу, все принесу домой!»

Иногда Петька ходит к дяде Якову смотреть, как он шьет сапоги. Дядя Яков, когда есть в том нужда, посылает племянника с запиской на Верхний базар[28] за товаром. До базара версты полторы, но это мальчика не смущает. Он уже не раз бывал там у знакомого торговца и хорошо знает дорогу.

На улице Петька то и дело останавливается у кондитерских. Сначала на Большой Печерской[29], где в витринах и конфеты, и аршинная часовня из шоколада, и хлеб с изюмом, и белые московские калачи. На Малой Печерской[30] Петька снова замедляет шаг перед другой кондитерской, которая еще богаче.

О шоколаде Петька знает только понаслышке. Конфеты также мало его интересуют. Но белый хлеб и колбасы особенно соблазняют Петьку. Всего этого попробовать ему, конечно же, не придется, но он доволен уже и тем, что можно совершенно бесплатно на все это глядеть.

Принеся из кожевенной лавки товар, Петька обычно получает от Якова Кирилловича пятачок за ходьбу. И тут Петька почти всегда оказывается в большом затруднении: что купить? О французской булке мальчик не думал: она, по его мнению, слишком мала, а стоит дорого. Петька выбирает между фунтом кренделей и полуфунтом колбасы и отдает предпочтение последней.

Придя в лавку Павла Павловича Лаврова, Петька зорко следит за его руками. Лавочника зовут Сосулькой за его жадность. «Дрожит как сосулька», — сказал однажды дед Петьки, и название прочно приклеилось к Павлу Павловичу, который всегда ловко обвешивал: то с маху бросит товар на чашу весов и тотчас снимает его, то старается довести вес пальцем правой руки, а то подтолкнет чашу с гирями кверху пальцами левой. К тому же весы всегда специально заставлены всевозможными банками.

Но Петька знает все уловки Лаврова и заходит сбоку.

Вот лавочник кладет на весы колбасу и удерживает поднимающуюся чашку пальцем.

— Не тя-нет, Пал Палыч! — строго одергивает лавочника Петька.

Пал Палыч морщится. Рыжая борода мелко-мелко дрожит. Все лицо его искажается болезненной гримасой, и большие светло-серые бегающие глаза наливаются тоской. Значит, Пал Палыч нервничает. А нервничает он всегда, когда ему не удается обвесить. Лавочник бережно отрезает еще один вершок колбасы и бросает на весы.

— С походом! — говорит он уверенно, решительно снимая колбасу.

— Не тянет, Пал Палыч! — упорствует Петька. — Ты мне не пальцем, а колбасой довесь! Чай, я тебе деньги плачу. А то к Иван Максимычу пойду!

С шумным вздохом лавочник отрезает еще полвершка колбасы, и чашки весов наконец останавливаются в равновесии. Когда нужно, Сосулька работает артистически, не давая ни малейшего похода.

Петька расплачивается, забирает колбасу и уходит. «Ишь какой! Чуть было на полтора вершка не обвесил!» — думает Петька.

Колбаса тонкая, из худшего сорта мяса, а поэтому сильно сдобрена чесноком. У лавочника Ивана Максимовича, который никогда не обвешивает, дешевая колбаса тоже из отбросов мяса, но из отбросов свежих, зато и стоит не десять, а двенадцать копеек фунт. Вот поэтому-то и не пошел к нему Петька. Он плохой гастроном и ценит не столько качество, сколько количество. К тому же мальчик убежден, что колбаса и по десять копеек изумительно вкусна.

Выйдя из лавки, Петька первым делом засовывает колбасу за пазуху и идет с таким видом, будто у него ничего нет. Уж чем-чем, а колбасой он ни с кем не хочет делиться.

Петька неуверенно идет к своему дому, по пути соображая, где бы ему съесть колбасу. Одна сторона двора завалена песком и спрятаться негде, но другая сплошь заросла лопухом и крапивой. Петька опасливо оглядывается кругом и решительно лезет в самую гущу. Крапива жжет лицо, руки, голые ноги, но он не очень обращает на это внимание.

В высоких зарослях лопухов он устраивает себе логово, устилая землю листьями. Руки и ноги у Петьки горят от укусов злой травы, зато мальчик чувствует себя здесь в полной безопасности, как тигр в джунглях. Он вытаскивает из-за пазухи лакомство. Вид двух колбасных обрезков приводит его в восторг. Он их отвоевал, а поэтому особенно ценит.

Петька сначала долго нюхает колбасу, глотая слюнки, потом начинает ее медленно есть вместе с кожурой. «Ведь чуть не наелся, — думает Петька, доедая второй довесок, — а он было обвесил!» Но наесться не так-то легко. И только съев последний кусочек колбасы, он впадает в блаженное состояние полной сытости: «Здорово! Ишь пузо-то как раздулось! До завтра жрать не захочу!»

Однако уже через два часа Петька с аппетитом глотает дома жидкую кашицу, как будто никогда никакой колбасы и не нюхал. Угрызения совести на этот раз Петьку не мучают. «Они маленькие. Им вредно!» — думает он про младшего братишку и двух сестренок. И не им это придумано. Так и про Петьку говорила когда-то мать.

ГЛАВА VII

свидетельствует о том, как изменчива фортуна Петьки и как больно приходится ему расплачиваться за чужие грехи

Старшая сестра матери Александра Кирилловна замужем за машинистом волжского парохода. Зиму она живет в Астрахани, а с началом навигации приезжает с семьей в Нижний Новгород. Здесь у нее двухэтажный каменный дом и два деревянных флигеля, доставшихся по наследству от умершего первого мужа[31]. Тетя Саша занимает верх дома из трех комнат. Низ дома разделен на две квартиры. В первой — комната и кухня, а во второй — одна комната, которую Александра Кирилловна и отдала сестре Анне бесплатно[32].

Хозяйка дома добра, но очень вспыльчива. Она помогает сестре чем может: то сапоги Петьке, своему крестнику, купит, то подарит обноски мужа, из которых Анна Кирилловна смастерит сыну приличную одежду. Тетю Сашу Петька любит едва ли не больше, чем мать. Она щедрая и частенько балует его. Возвращаясь с базара, то кусок пирога даст, то горсть ягод.

От первого мужа у Александры Кирилловны одна дочь[33], остальные дети поумирали, а от второго у нее два сына и дочь мужа — падчерица.

Старший сын Витя, любимец матери, на полтора года моложе Петьки, и тот считает его маленьким. Баловень семьи Витька донимает всех своими капризами. Он ужасный сладкоежка. От сластей у него даже зубы черные. Когда он требует шоколада, то ревет до тех пор, пока не добьется своего. Случалось, что Александра Кирилловна по три раза на день порола его, но в конце концов посылала кого-нибудь в лавку за шоколадом, иногда даже ночью.

С приездом Витьки для Петьки наступают хорошие времена: тетя Саша обычно привозит из Астрахани много воблы и целую сотню дарит сестре Анне, привозит вкусных пряников, а когда Витька просит есть в присутствии Петьки, то и ему обычно достается кусок хлеба или сушка, а в праздник — большой пряник. Сожалеет Петька лишь о том, что родственники приезжают не каждое лето.

По праздникам Петька с Витькой ходят на «обедню» к Андрею Васильевичу Обродкову. Это маленький плотный человек с сильно выдающимися челюстями, громадным ртом и толстыми губами. Он некрасив, но всегда весел, всегда добродушен.

Большую часть жизни Обродков проводит в губернской типографии, где работает печатником. Кроме того, он страстный любитель певчих птиц, которых ловит и которыми торгует. Дома он делает птичьи клетки и силки на продажу, а в ночь на воскресенье обычно отправляется на рыбалку, и не было случая, чтобы вернулся без улова.

В церковь Андрей Васильевич никогда не ходит, зато у него дома есть собственноручно построенная модель церкви в полтора аршина высотой, с полным набором колоколов. В праздник хозяин зажигает в своей маленькой церкви все паникадила, свечи перед иконами и звонит в миниатюрные колокола.

Петька с Витькой постоянные посетители этой «обедни». Сквозь стеклянные окна домашней чудо-церквушки видны фарфоровые попы в ризах и молящиеся прихожане, искусно вырезанные с картинок. Некоторые из них молятся на коленях, есть кладущие земной поклон, большинство же стоят в чинном благоговении или осеняют себя крестом.

Обродковская церковь строилась и украшалась годами и была во всех отношениях «настоящей церковью», что особенно поражало детвору. Маленький безобидный человек вкладывал в свое необычное увлечение всю душу, и это было, пожалуй, одним из наслаждений его убогой жизни.

Сосед Грибков на месте старого деревянного дома начал строить большой каменный, в три этажа. Все выше и выше поднимаются стены нового дома. Уже и леса возведены. Петьке здесь все интересно. Он строгает во дворе дранки для ладейки и присматривается к работе каменщиков.

Прибежала Поля, сводная сестра Витьки, позвала Анну Кирилловну. Петька заметил волнение ее, но спокойствие его этим не было нарушено:

— Петька! Иди наверх! Мать зовет! — вернулась Поля.

— Чего ей надо? — ворчит Петька, прерывая работу.

— Узнаешь вот!.. — многозначительно тянет девчонка.

Петька поднялся на крыльцо. На середине большой лестницы, ведущей во второй этаж, заметил мать с бельевой веревкой в руках. Уже одно это показалось ему подозрительным, но, не зная за собой вины, он доверчиво пошел навстречу матери. Только поравнялся с ней, как она схватила его за рубашку, с силой замахнувшись, больно ударила по спине.

— Не воруй сахар! Не воруй!

Напрасно Петька кричал: «Я не трогал! Я не трогал!» Град ударов обрушился на него. Петька уже и кричать не может и только хрипит, а мать все бьет и бьет…

— Стой, тетка! Ты пошто так бьешь? Али не родной, — вмешался старик каменщик, поразившийся жестокости наказания.

Анна Кирилловна перевела дух, выпустила руку Петьки, пожаловалась.

— У сестры моей сахар ворует!

— Ну, тогда следует! — поддержал ее старик. — Потуда его и учить, покуда поперек лавки лежит. А будет лежать вдоль лавки, тогда уж взятки гладки!

— Проси прощения! — сурово требует Анна Кирилловна.

— Я не трогал!

— Проси прощения! Опять пороть буду!

— Убей! — Петька с ненавистью смотрит на мать. Но она уже выбилась из сил, с отчаянием машет рукой:

— Убирайся с глаз долой!..

Петька, растерзанный, бежит на помойку. Как звереныш прячется в крапиву и плачет там долго-долго от горя. Он забыл уже обо всем хорошем на свете, ему вспоминаются только одни обиды.

Сердце Петьки окаменело, и в нем нет оправдания матери. Мальчик вспоминает, как другие матери часами ругаются друг с другом, разбирая ссоры детей, и он сам видел, как дело иногда доходило даже до драки. «Да что там матери! — думает Петька. — Тронь кто чужой у собаки щенка, и та горло перегрызет!»

Проходят часы, а того чувства, которое еще недавно владело Петькой и размягчало сердце, все нет и нет. Светлая, по-детски беззаветная любовь к матери, кажется, убита навсегда. «Почему она не такая, как у других? — думает Петька. — Вот даже дедушка-каменщик и тот спросил: «Али не родной?»

Петька чувствует себя осиротевшим. «Не настоящая, чужая… — плачет он от тоски по настоящей матери. — Как бы я… любил… настоящую-то».

Поздно вечером, вернувшись домой, Петька не решается взглянуть в сторону матери. Ему кажется, что она сразу поймет, что происходит в его душе. Много дней он избегает ее взгляда. Иногда ему хочется любить мать по-прежнему, но в сердце нет прежнего чувства.

Случайно Петька все-таки узнал, за что ему так досталось. Оказывается, Витька потихоньку таскал сахар из шкатулки. Александра Кирилловна заметила это, выследила и поймала сына, но тот заканючил, что воровал сахар не для себя, а для Петьки, слезно клялся: «Меня он научил!»

Петька старше брата, и потому все особенно возмущены им: учит воровать маленького. Так беззаботный Витька взвалил вину на другого и избавился от порки. Петьке же Анна Кирилловна не поверила, а может, только сделала вид, что не верит. «Ишь, чуть не убила! И сознаваться не хочет, что понапрасну!» — возмущался Петька.

Но прощать он все-таки не разучился, и его враждебное отношение к матери скоро прошло: «Хоть и не настоящая, а все-таки мать!»

На Витьку Петька тоже не сердился: «Знамо, ему порки не хотелось!»

А жизнь так хороша и так весела! Мальчишки бегают в овраги играть в войну, играют в лапту, в догонялки, в скрадину, в городки.

Часто налетают грозы с ливнями. И тогда шумно несутся вдоль улиц ручьи и маленькие реки. Петька с Витькой и другими мальчишками, закатав штаны выше колен, с наслаждением шлепают по лужам, пускают в ручьи выдолбленные из толстой коры юркие кораблики с мачтами из лучины и парусами из цветной бумаги.

Местами вода скапливается в маленькие озера, и ребята, бегая по ним, поднимают фонтаны брызг. А то мальчишки устраивают морской бой и уже нарочно окатывают друг друга теплой как парное молоко водой.

Петька, забывая про голод, восторженно радуется то грозовой туче, то оглушительным раскатам грома, то ослепительному блеску солнца, неожиданно выплывающему из-за разорванных облаков, уносящихся с бешеной быстротой в бесконечную даль.

В сумерки Петька выходит на Набережную и долго смотрит на зарницы, полыхающие за лесами Заволжья, которые сливаются где-то далеко-далеко с горизонтом. Петька думает, что это архангел Михаил[34] охотится за чертом и пускает в него огненные стрелы. Но черт недаром такой хитрый, всегда успевает увернуться, и стрелы падают на землю. Если такая стрела попадает в песок, то, остывая, она превращается в камень, похожий на палец.

Петька нередко находит такие камни на Волге после спада вешних вод. Мальчишки называют их «чертовым пальцем», но соседка Надежда Аполлоновна утверждает, что это не чертов палец, а остывшая огненная стрела. Петька всей душой сочувствует архангелу Михаилу и думает про увертливого черта: «Ах, кабы подержать его за хвост!»

Однако всего интереснее вечерами, когда начинают играть взрослые.

Собираются кузнецы, сапожники, рабочие с завода, несколько татар-старьевщиков. Они играют с таким же азартом, что и дети, а мелюзга с наслаждением следит за ходом игры:

— Вот так очкалил!

— Ничего себе!..

— Здорово треснул! Инда мяч из видов скрылся!

— Петька! Иди самовар ставить! — кричит в это время Оля.

— Опять самовар! Никогда не дадут досмотреть! — ворчит Петька. — И зачем я выучился ставить этот проклятый самовар!

Мальчишка, еле передвигая ноги, неохотно бредет домой.

После чая Петька идет спать в темный чулан, где, кроме него, спят Оля и Санька-маленький. Перед сном Оля рассказывает про аленький цветочек[35]. Эту сказку она только что прочитала. Санька скоро засыпает, но Петька — весь внимание. Уже несколько раз утомленная Оля начинала было дремать, но Петька снова и снова тормошит ее:

— Оля! А дальше! Что же дальше, Оля?

И снова Оля тихим голосом рассказывает удивительную историю, давая волю своей фантазии. Сказка становится еще интереснее, еще длиннее. И Петька слушает, затаив дыхание. Но вот сказка окончена. Оля засыпает.

Петька же еще долго ворочается. Ему очень хочется стать героем удивительной, им самим сочиненной сказки. А еще лучше совершать что-то необычайное, какой-нибудь подвиг.

ГЛАВА VIII

благодаря которой становятся известными обстоятельства знакомства Петьки со «шкилетом», Зоей Владимировной и отцом Владимиром

В конце августа Анна Кирилловна повела Петьку в церковноприходскую школу[36]. Петька не раз проходил мимо нее по пути в лавку к Нищенкову. Теперь он приближался к двухэтажному деревянному дому с некоторой опаской. Он наслушался о школе много страшных рассказов и, войдя во двор, первым делом поискал глазами ту березу, с которой учитель срезает розги.

Увидел ветлы, тополя и вязы, но березы не было. «Наврали!» — с облегчением подумал он и уже смелее стал подниматься по лестнице во второй этаж, в класс. Но когда очутился перед настежь раскрытой дверью, страх подступил с новой силой.

У окна в классе стоял высокий худой старик. На лице и голове его, обтянутой сероватой высохшей кожей, не было никакой растительности. Тонкие губы были едва заметны. Большие светло-серые, почти белые глаза были глубоко запрятаны под бровями и производили впечатление пустых глазниц. «Шкилет прямо!» — неприязненно подумал об учителе Петька.

— Вот, Лексей Лексеич, сынка к вам привела, — говорит, кланяясь, Анна Кирилловна и подает учителю Петькину метрику.

— Как зовут? — неожиданно громким, звучным голосом спрашивает учитель.

У Петьки даже дух перехватило.

— Когда учитель спрашивает, надо отвечать! — наставляет Алексей Алексеевич. — Учиться хочешь?

— Хочу, — чуть слышно выдавил Петька.

— Ну ладно, коли хочешь. Я тебя приму. Только смотри, сиди у меня смирно, а то я тебя… — учитель грозит тонким и длинным пальцем.

«Шкилет, людоед!» — опять со страхом думает Петька и прячется за спину матери.

— Послезавтра пусть приходит с азбукой и аспидной доской, — заканчивает разговор учитель.

— Страшный шкилет! — жалуется Петька матери по дороге из школы.

— Дурачок ты! Он просто старенький! Ему уже за семьдесят, наверное! Когда состаришься, и ты таким станешь. Если будешь сидеть тихо и не будешь шалить, он тебя не тронет! — успокаивает сына Анна Кирилловна.

В назначенный день Петька, захватив букварь и аспидную доску сестренки Оли, отправляется в школу вместе с Петькой Обродковым, сыном Андрея Васильевича.

Пришли рано утром.

Тут же во дворе познакомились с другими новичками. Когда раздался звонок, гурьбой повалили в класс.

В знакомой Петьке большой комнате стояло два ряда парт, на восемь человек каждая.

Вошел сторож — высокий русый мужик с курчавой бородой.

— Которые новички, садитесь в сей класс, второклассники — направо, третьеклассники — налево, — скомандовал он и ушел.

Потом пришли Алексей Алексеевич и высокая красивая девушка с продолговатым личиком и тонкой талией.

— Вас будет учить Зоя Владимировна, — сказал Алексей Алексеевич и, перейдя к старшим ученикам, запел:

— Преподобный господи…

Ученики подхватили хором:

— Преподобный…

После молитвы Алексей Алексеевич закрыл дверь, новички остались наедине с учительницей.

Урок начался с того, что Зоя Владимировна пересадила учеников по-своему: самых маленьких — вперед, самых рослых — назад. Петьке с первой парты пришлось передвинуться на одну из средних. После этого новичкам были преподаны правила поведения в школе, и учительница приступила к занятиям. Она показала и назвала пять букв, а потом перешла к слогам из этих букв. Петьке занятия грамотой понравились, и он с увлечением тянул вместе с другими звуки и слоги.

Несколько дней, пока все ученики не запомнили, класс учил буквы. Потом перешли от букв и слогов к целым словам.

Учительница, несмотря на свою внешнюю деликатность, бесцеремонно лупила шалунов квадратной линейкой по головам, а всех невыучивших задание ставила на колени или оставляла без обеда. И все-таки Петька радовался, что не попал к страшному «шкилету».

Правда, некоторые сорванцы, особенно кто из второгодников, дразнили учительницу за тонкую талию и злость «осой». Но прозвище не привилось. Петька, рассуждая об этом со своим соседом Корякиным, говорил:

— На что ей толстой быть? Чай, она девушка! Как царевна из «Иван-царевича»!

Во время урока Петька с восхищением рассматривает красивую учительницу и думает: «Непременно на ней женюсь, когда вырасту!»

Поначалу Петька очень гордится званием ученика. Ему кажется, что теперь и все должны относиться к нему иначе — более почтительно, что ли. И когда Оля заставляет его подметать дома пол, он сердится:

— Ну да! Чай, я школьник! Мети сама! Мне уроки еще учить надо!

— Ну так я тебе не стану сказок рассказывать! — грозит сестра.

— И не надо! Я скоро сам читать научусь. И про Бову-королевича и про Еруслана Лазарича — все сам прочитаю! — отмахивается Петька и с увлечением, во весь голос продолжает учить заданный урок. Петьке очень хочется поскорее научиться читать сказки.

— Ишь какой! Заважничал! — обижается Оля и передразнивает Петьку:

— Ба-ааа-ба, ва-ааа-за…

— Отстань, не мешай! Ведь меня Зоя Владимировна спрашивать будет.

Оля как попугай повторяет слова Петьки.

— Ольгушка — солена лягушка! — дразнится он.

Ольга вновь повторяет Петькины слова.

— Мама! Зачем Ольга дразнится? Учить не дает! — кричит что есть силы Петька.

— Ябеда… А еще мальчишка! — шепчет Оля. — Всем расскажу, что ты ябеда.

— Что у вас там такое? — говорит, просыпаясь, задремавшая над шитьем Анна Кирилловна. — Оленька, ты не мешай ему. Пусть себе учит!

Оля берет веник и подметает пол, а Петька продолжает выводить: «Ба-ааа-ба…»

Через три месяца весь класс уже читает по складам и переходит от азбуки к «Родному слову»[37]. Для Петьки это настоящее чудо, когда из простых букв получаются разные знакомые слова, и он не устает восхищаться этим.

Вот он читает про тетерева и лисицу[38]. На маленькой картинке изображена опушка леса. На одной из сосен сидит тетерев, а на земле около ствола юлит лисица. Петька видел живую лису в зверинце на ярмарке, а битых тетеревов — в мясной лавке и потому особенно ясно представляет всю картину. Петьке не в диковину, что птицы и звери разговаривают, он знает это по сказкам матери и сестры, да и сам не раз слышал, как петух разговаривает с курами по-куриному, кошка с котятами — по-кошачьи, а вороны — по-вороньи.

Петька убежден, что птицы и звери так же хорошо понимают друг друга, как и люди. Он читает очень медленно и волнуется. Поведение лисы кажется ему подозрительным. «Терентий! Терентий! Я в городе была», — говорит лиса. «Вишь, сволочь! Как врет! — думает Петька. — Разве лисы бывают в городе? Приди только — собаки сразу разорвут. Да и полицейский саблей голову отрубить может. А то из револьвера застрелит!»

Однако равнодушный ответ тетерева: «Бу-бу-бу, бу-бу-бу! Была так была!» — успокаивает Петьку. «Ишь какой! Не больно-то ей верит! Молодец!» — восхищается им Петька. Но читает про якобы добытый лисой указ о мире и с новой силой переживает за добродушного тетерева.

«Съест! Непременно съест, стерва!» — с ненавистью думает Петька. Ему кажется, что тетерев поверил лисе и вот-вот слетит к ней на землю. Поэтому, когда появляется охотник, у Петьки вырывается вздох облегчения. Лиса убегает. Петька торжествует: «Ага! Испугалась! Сама указу не верит. Ясно дело, выдумка все…» Но радость его длится недолго: «А ведь охотник-то теперь самого тетерева застрелить может. Застрелит, а потом продаст в лавку к Курепину. И будет тетерев висеть там на крючке…»

Сказка кончилась, но Петьке не по себе. На сердце тревожно, и мальчик не может больше сидеть в комнате.

— Мам! Пойду дрова колоть.

— Только ногу не заруби! — кричит вслед Анна Кирилловна.

— Чай, не маленький! Не в первый раз! — обижается Петька, надевая на ходу рваное пальтишко, шапку и варежки.

На дворе высокие сугробы. Крутит метель, бьет Петьку в лицо. Вокруг ни души. Скучно. «Ишь, чертова свадьба! — с неудовольствием думает Петька. — А ведь я валенками снег зачерпну, надо расчистить». Он идет в сени за лопатой. Расчищает узкую тропу к сараю, в котором сложены дрова.

Отдохнув, Петька принимается за дело. Он колет «как большой»: кладет полено концом на плаху и, встав на другой конец левой ногой, с размаху всаживает топор. Если полено легкое, поднимает его на плечо и бьет обухом по плахе — полено раскалывается. Иногда попадает сучок, и Петька бьет пять, шесть, а то и десять раз, — пока полено не расколется. За работой он быстро забывает про лису и тетерева.

Закончив работу, Петька снова берется за лопату и прочищает дорожку к дому, потом таскает поленья в комнату, укладывает их в голландскую печь.

— Можно растоплять, Петюша? — спрашивает Анна Кирилловна.

— Можно, — деловито отвечает Петька.

— Жар нагорит — самовар поставим… — как со взрослым советуется с ним мать.

Петька любит огонь, растапливать печку для него — удовольствие.

Сначала дрова не хотят разгораться, но Петька отщипывает и подбрасывает в огонь все новые и новые лучинки. И вот в печи уже бьется пламя. На концах сырых поленьев появляется белая пена, а когда она высыхает, дрова начинают трещать и стрелять угольками. Петька сидит перед печкой на маленькой скамеечке, грея озябшие руки, неотрывно смотрит в огонь. Смотрит — и неясные, смутные воспоминания овладевают им. Вспоминаются Олины сказки, прочитанные в школе былины…

В печке вырастают и рушатся огненные башни и замки. «Точно из червонного золота!» — думает Петька и вспоминает рассказ Оли о том, как храбрый Наль[39], отыскивая свою прекрасную Дамаянти, идет через огненный пылающий лес.

«Я бы тоже прошел, кабы у меня была невеста», — убежден Петька и пробует дотянуться до огня, но быстро отдергивает руку от пламени.

На коже опалился тонкий нежный пушок. «Враки все про Наля!» — решает Петька.

Зима в разгаре. Петька уже бойко читает по складам, решает устные задачи, заучил несколько молитв. Однако законоучителя в школе еще нет. Но вот Зоя Владимировна объявила, что на последний урок придет батюшка, который очень долго болел. Ни для кого не секрет, что болел он после страшного запоя.

Отец Владимир был высоким стариком с редкой бородкой и жиденькими прямыми желтоватыми волосиками на голове. Особенно поразили Петьку сизый блестящий нос и такого же цвета обрюзгшие щеки. «Утопленник! Хуже шкилета!» — подумал брезгливо Петька.

Батюшка прошамкал — во рту у него было всего три зуба, понюхал табак, — Петьке почему-то показалось, что батюшка непременно должен дурно пахнуть, как тот утопленник, которого он видел однажды в кладбищенской сторожке.

Но вот батюшка стал рассказывать про бога. И это оказалось настолько таинственным, что Петька забыл и про отталкивающую наружность попа, и про воображаемый запах.

До сих пор мальчик думал, что бог — это красивый старик, который сидит на небе и очень похож на всякого живущего на земле человека. Но теперь Петька узнал, что бог невидим, что он дух, что он един, но в то же время в… трех лицах.

Петька внимательно слушает батюшку, старается все понять, — и ничего не понимает…

«А должно быть, я вправду дурак! — думает Петька. — Дух, а на образах нарисован? Как его нарисуешь? Чай, духа не видно! Его только носом услышишь! Вон от козла дух, ежели ветер, так за три улицы слышно! А вот на Набережной от барынь дух хороший… Знамо, всякий дух пахнет! Не услышишь, ежели только насморк!» От этой мысли Петька, не удержавшись, даже прыснул.

Батюшка замечает Петьку, сердито шамкает:

— Ты это что же, негодяй этакий, ржешь как жеребец? Я тебе покажу, как безобразничать на законе божием. Пшел, болван, к доске! И стой на коленях до конца урока!

Петька не спеша вылезает из-за парты, не спеша идет к доске. Лицо у него горит от стыда.

Урок тянется без конца, батюшка рассказывает медленно, часто повторяя одно и то же. Коленки у Петьки давно затекли и болят. Он то и дело садится на пятки, когда батюшка не смотрит.

Под конец урока Петька наказан уже не один: Корякин дернул за волосы Черемушкина, тот закричал. Батюшка, не разобравшись, в чем дело, поставил на колени обоих.

— Ты не дергай за волосы, а ты не ори! — рассудил он.

Урок кончен, и батюшка затянул «царю небесный», а за ним, немилосердно перевирая слова, загудел и весь класс.

Наконец-то Петьке можно встать и расправить затекшие ноги. Против батюшки у него нет особой злобы: «Знамо, ржать нельзя!» Но против бога в глубине души у Петьки вырастает неприязненное чувство. «Зачем он такой… невидимый? — с усилием доводит до конца свою мысль Петька. — Вездесущий, всемогущий, а прячется… Сел бы на высокую гору, чтоб со всей земли видно было и всякий знал, что это бог. А то три лица, и ни одного не видно! И везде находится, везде сидит…»

ГЛАВА IX

В страстную неделю Петька узнает о «веселых отцах» и размышляет о несправедливости божьего всепрощения

Началась страстная неделя[40]. Школу распустили на весенние каникулы, но ученики обязаны говеть[41], и Петька ходит в церковь. Ему не нравится великопостная служба, потому что певчих нет, а попы причитают так однообразно и жалобно, что становится невыносимо скучно. К тому же очень трудно стоять неподвижно. От этого устаешь больше, чем от колки дров.

И так каждый день — сначала ранняя обедня, потом вечерняя служба. И Петьке кажется, что страстная неделя никогда не кончится.

Но наступает великий четверг. Вечером читают двенадцать евангелий[42]. Прихожане, приодетые, торжественные, стоят с зажженными свечами, и оттого в церкви необычно празднично.

Петька готов стоять хоть до самого утра. Но двенадцать евангелий — не шутка, и уже после трех колени мальчика сами собой подгибаются. Его не развлекает и горящая свеча, которую он держит в руке. Теперь она доставляет ему одно беспокойство. «Как бы кого не закапать воском, не подпалить! — думает Петька. — Хоть бы скорей кончилась эта проклятая служба!»

Удары большого колокола отбили число прочитанных евангелий. И Петька с тоской убеждается, что не дошли еще и до половины. Утомление настолько сильно, что торжественное настроение бесследно исчезает, и все более и более растут нетерпение и скука. Петька с завистью смотрит на Ваньку Рязанова[43], который совсем не скучает. Ванька дергает за косы девушек, вкатывает им в волосы шарики из мягкого воска и капает горящей свечой на их платье. Он то и дело ныряет с места на место, не обращая внимания на шипение и толчки прихожан.

Федька Черемушкин нарочито усердно крестится и низко кланяется, прожигая при этом свечой одежду впереди стоящих. Когда черный цвет материи жертвы становится коричневым, он переходит на другое место, снова усердно молится и снова воровато подпаливает кому-нибудь спину. Петька, тяжело вздыхая, упорно стоит на месте, хотя ноги уже онемели от усталости. Но он привык к тому, «чтобы все было без обману», и потому не идет даже на церковный двор, где для развлечения можно немного подраться.

Попами Петька особенно недоволен: «Надо им сразу читать двенадцать евангелий? Тянут как кобылу за хвост. И чего они по сто раз повторяют: «Господи! Господи!» Ну сказали раз, и будет. Чай, бог-то не глупый! Он, может, спать лег али ужинает, а тут как под руку костят! Собака и обозлится, ежели ее сто раз кликнуть!»

Петька представляет себе, как попы по всем церквам кричат: «Господи! Господи!», и ему становится жалко несчастного бога.

Служба кажется бесконечной.

Но вот колокол торжественно бьет двенадцать раз, служба подошла к концу, и толпа радостно зашевелилась. Попы и дьячки еще что-то поют, но их уже никто не слушает, — все спешат поскорее выбраться на волю. Тяжелая повинность богу отбыта.

На улице шумно, весело.

Все стараются донести до дому зажженные в церкви свечи, которые озорные мальчишки тушат.

Ванька Рязанов хохочет от восторга:

— Я на одну свечку кы-ых дыхнул! Дык у барышни аж глаза вылезли от злости. Я, говорит, тебе, чертенок, все уши оборву! А я ей: «Ты не злись! Каяться приходила! Ругаться грех!» Зашипела и отвернулась. Крестится, а у самой со злости вся рожа перекосилась.

— А я четыре пальта прожег! — гордится Черемушкин. — На одном даже дырка сделалась…

— Поймают! Дадут тебе дырку! — с некоторой долей восхищения говорит Петька.

— Ничего не дадут! Я скажу: «Рази я нарошно! Прости, ради Христа!»

Трое приятелей дружно хохочут.

— А ведь грех! — подзадоривает Петька.

— Знамо, грех! — подтверждает Ванька. — Да ведь мы покаемся! Бог простит!

— Бог-то простит, а вот как отец узнает. Выпорет!

— Мой-то отец? Он никогда не порет! Только хохотать будет!

— А если нажалуются?

Ванька смеется:

— Жаловались! Отец как зачнет кричать: «Голову оторву, своими руками задушу! Зарежу!» А когда уйдут, схватится за брюхо и ржет. А ты говоришь, выпорет! Он у меня веселый! Когда на заводе Васька Пузырь напился и заснул, он стащил с него штаны и выкрасил ему задницу суриком. Дык весь завод чуть не помер со смеху.

— Суриком? Красной краской? — задыхаясь от смеха, переспрашивает Петька.

— Знамо, красной! А то какой же сурик бывает! А ты говоришь, выпорет. Он и матери не дает меня пороть. Что ни чудней сделаешь, то сильней хохочет. Скажет только: «Не балуй, дурак, а то мне за тебя отвечать придется», а потом еще пуще хохочет.

— Тебе везет! — говорит Петька со вздохом. — А меня чуть что и пороть…

Приятели расходятся в разные стороны. По дороге к дому Петька думает о «веселых отцах»: «Вон сосед, Андрей Васильевич, тоже веселый и тоже детей не порет. И отчего это отцы порют редко, а матери — то и дело? Дуры они, бабы! Злющие. Наша Ольга тоже такая! Мне уроки учить, а она — пол мети. Ясное дело, дура! А дразниться ловка! — с восхищением вспоминает Петька. — Такая злость берет, инда искусал бы зубами! Кабы я так умел! Про баб и в писании сказано: волос долог, а ум короток. А вот у Зои Владимировны тоже косы, а умная. Из всех только она и есть умная», — заканчивает нить своих размышлений Петька, когда замечает, что свеча давно потухла и, значит, он опять не сумел донести ее горящей до дому.

Петьке надо идти на исповедь, и он таинственно говорит сестре Оле:

— Батюшка велел приходить к четырем часам.

— Ага! Попался! — сияет Оля. — Достанется тебе от батюшки! Я говорила, слушайся!..

— Чай, ты мне не мать!

— Зато сестра твоя! А ты злющий, как волчонок, ничего делать не хочешь…

— Что ты врешь! — не стерпел Петька. — А кто в лавку ходит, кто самовар ставит? Да я и дрова колол, и снег зимой чистил. Разве я не помогаю маме?

— Ладно-ладно! Вот батюшка наложит на тебя епитимью[44].

— Каку таку петимью? Что ты врешь! Петрахиль, а не петимью!

— Вот узнаешь! Епитрахиль — это фартук, им батюшка покрывает голову, когда говорит «прощаю и разрешаю», а епитимью накладывают на великих грешников…

— Да разве я великий грешник? Дура ты такая! Я ведь еще маленький. Много ли у меня грехов-то?

— Вот-вот! И дурой меня ругаешь, и не слушаешься. Разве это не грех? Ведь я старшая сестра!

— Старшая — Лиза, и я ее слушаюсь, а ты просто девчонка — козья печенка! — говорит Петька презрительно.

— Да ведь и я старшая! На четыре года старше тебя!

— Ты сама дразнишься! И за волосы меня дергаешь, — уже не на шутку сердится Петька.

— Про мои грехи батюшка тебя спрашивать не будет, а про свои должен все рассказать. А если соврешь на исповеди, то придется тебе в аду лизать горячую сковороду! За грехи же великие батюшка наложит на тебя епитимью, — заканчивает Оля сурово.

— А что такое петимья? — переспрашивает Петька неуверенным тоном.

Мальчишку сразу охватывает страх: он вспоминает крещенский сочельник, свои озорные мысли об освящении нужника святым крестом и о том, как во время давки в церкви он обругал самого Саваофа.

— Кто его знает? Простит али не простит? — с тоскою говорит Петька, глядя на сестру.

Оля делает вид, что не слышит вопроса. Она наслаждается страхом Петьки.

Петька не выдерживает и кричит:

— Что же ты молчишь, дура! Али не тебя спрашивают?

— Ага! Еще два новых греха: злишься и ругаешься! — торжествует Оля. — Теперь уж обязательно будет тебе епитимья!

— Да ты говори, что за петимья?

— И скажу! Сама видела! Как только батюшка узнает, что ты великий грешник, сядет на большое деревянное кресло и велит принести сторожу большущий голик с тонюсенькой, как волосок, ниточкой. Вот за эту ниточку ты и повезешь батюшку вокруг всей церкви, а если…

— Ну вот как же ты не дура! — перебивает ее Петька. — Разве можно большущего попа везти за ниточку? Чай, она оборвется! Для него нужна толстая-претолстая веревка.

— Сам ты дурак и разиня! Ты слушай, когда тебе говорят, а не перебивай! Ведь бог все может сделать, — он всемогущий!

— А раз он всемогущий, так пусть сам и возит своих попов за нитку! — злится Петька.

— Вот-вот! Нагрешил да еще распоряжаться будешь! Так тебя и послушали!

— Дак нитка-то оборвется! — с отчаянием кричит Петька. — Разве ты не понимаешь?

— Если бог простит, то не оборвется, хоть двух попов вези. А если оборвется — значит, бог не простил, и тогда батюшка будет пороть тебя голиком по голой заднице. А потом нитку свяжут и опять повезешь, и опять пороть будут, и так до тех пор, пока бог не простит. Как только простит, сделается нитка крепкой, как канат, и тогда ее даже лошадь не перервет. Вот тогда ты и обвезешь батюшку вокруг церкви, а он снимет с тебя епитимью, накроет епитрахилью голову и скажет: «Прощаю и разрешаю».

— А какая она, эта петимья? Как петрахиль? В виде фартука?

— Епитимья — это слово, а не вещь, — важно поучает брата Оля. — Значит «испытание, порка».

— А ты не врешь? — заглядывая в глаза сестры, переспрашивает Петька.

— Зачем мне врать! Я сама видела, как маленький мальчик, еще меньше тебя, обвез попа вокруг церкви, а нитка осталась целой.

— А за что поп наложил на него петимью?

— А он тоже обругал сестренку, но потом…

Петька уже не слушает:

— Вот видишь! — торжествующе кричит он. — Значит, сестер ругать не грех! Ведь ты сама же говоришь, что нитка не оборвалась?..

— Да ты не дослушал, — торопится перебить его Ольга. — Он обругал нечаянно, а потом просил у сестры прощения и кланялся ей в ноги, когда пошел на исповедь.

— Ну теперь я вижу! Все это ты наврала. Просто меня дразнишь. Ты думаешь, я буду тебе кланяться в ноги? И не подумаю! Ишь премудрая!..

— Больно мне нужны твои поклоны! — важничает Оля.

— Ольга премудрая, Ольга премудрая! — дразнится Петька и, схватив картуз, выбегает во двор.

«Пойду спрошу Сашу. Чай, Олька наврала все, как про березу в школе?» — думает Петька.

Сестра Саша живет в прислугах у бабушки Александрии, и Петька встречает ее у ворот с двумя ведрами воды.

— Ты чего? — остановилась она около переминающегося с ноги на ногу мальчонки.

— На исповедь вот иду. — Петька помолчал, потом спросил как бы между прочим: — А Ольга говорит, что надо попа на нитке возить. Правда?

— Ну понятно, правда! Только это за большие грехи.

— А ежели у меня большой грех найдется?

— Тогда придется возить и тебе, а поп будет пороть тебя голиком, если оборвешь нитку.

— А может, мне надеть двое штанов?

— Да ты не бойся! Какие у тебя грехи? Ведь ты еще маленький, — говорит Саша с еле сдерживаемой улыбкой. В свое время ей рассказывали эту же самую сказку, и теперь ее забавляет доверчивость брата.

Тревога Петьки усилилась. «Хоть бы не по голой! Смеяться будут», — думает он с тоской по дороге в церковь.

Встретив на Жуковской улице своих приятелей, Петька заводит разговор с Черемушкиным — он второгодник и один раз уже говел.

— А что, Федька, страшно на исповеди?

— А чего тут страшного? Чай, тебя поп, а не черт исповедовать будет!

— А как же грехи?

— Очень ты ему нужен с твоими грехами! Он на тебя и времени тратить не будет. Сколько ты дашь? Три копейки?

— Нет, мама велела дать пятак.

— Не видал он твоего пятака! Вот ежели бы ты ему рупь принес, так он бы про все твои грехи выспросил. Сам увидишь. Ежели кто богатый — держит долго, бедного отпускает скоро, а мальчишек в одну минуту. Тебя больше, как разов пять или шесть, и не спросит. А ты говори, грешен — и все тут. Потом накроет фартуком и скажет: «Прощаю и разрешаю». Вот придумал тоже — страшно!..

— А ты признаешься, что вчера дырки на пальто свечкой прожигал?

— Что я, дурак, что ли? Чтобы меня из школы выгнали?

— Да ведь грех останется?

— Ничего не останется! Раз поп скажет: «Прощаю и разрешаю», — значит, крышка.

— А ежели бог не простит?

— Так кто же к попам ходить станет, ежели бог не будет прощать. Это уж их дело. Они что хошь замолят. Ты только сразу после причастья не плюй, и ни одного греха на тебе не останется.

— Ежели поп неправильно простит, грех на нем будет, — вмешивается в разговор Ванька Рязанов. — Видал на картинке страшный суд? Впереди всех попы идут, потому что на них много грехов и своих и чужих. Некоторые грешники еще далеко, а попы уже около самого пекла…

Разговор обрывается, приятели входят в церковь. Напротив левого придела Петька видит стол и два больших деревянных кресла. На одном из них сидит дьякон и записывает пришедших на исповедь. Петька знает, что надо записаться у дьякона и уплатить две копейки за запись. Он встает в очередь перед клиросом[45], в углу которого поставлена ширма. Из-за ширмы слышится приглушенное бормотание. Большинство исповедовавшихся выходит оттуда с красными лицами.

Петька сильно волнуется и искоса посматривает на большое деревянное кресло: «Зачем оно там стоит? Неужто Ольга правду сказала?»

Очередь доходит до Петьки. Войдя за ширму, он крестится, отдает свечу и пятак попу. Тот устало задает вопросы: «Не воровал ли? Не врал ли? Слушался ли старших? Молился ли богу?» Петька невпопад отвечает то «нет», то «грешен, батюшка». Вопросов немного.

Накрыв голову Петьки епитрахилью, поп поспешно читает привычное: «Аз недостойный иерей, властию же его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих».

Петька доволен. Выйдя из-за ширмы, он видит на подозрительном кресле здоровенного купца с золотой цепью на шее и кольцами на руках.

Теперь Петька начинает догадываться о назначении кресла: «Это чтоб садиться, ежели которые богатые, — думает он. — А я, дурак, поверил Ольке! Знамо, она всегда врет. Она сказку-то рассказывает и то врет!» Но некоторые сомнения все же остаются, и Петька хочет проверить их на купце. «Уж этот, знамо, великий грешник! — думает он убежденно. — Все купцы жулики! Дядя Яков тоже говорит, что жулики. Только пошли к ним маленького, сразу хлеб вчерашний всучат и еще обвесят! Вот только Иван Максимович… Так он не настоящий лавочник — сам печет и белый и черный, всю ночь работает, а остальные жулики!»

Петька ждет купца. Ему кажется невероятным, чтобы такого толстого и важного поп осмелился бить голиком. И все-таки очень хочется, чтобы все было так, как рассказывала Оля. Петька внимательно рассматривает купца и удивляется: «Ишь какое брюхо! И морда с самовар, и шея в складках…»

А купец тем временем размашисто положил на стол дьякону рублевую бумажку и, взяв толстую свечу, уверенно направился за ширму, не обращая внимания на недовольное ворчанье ждущих своей очереди для исповеди: «живодер толстопузый, окорок копченый…»

Петька старательно прислушивается к тому, что происходит за ширмой, но священника не слышно совсем, и только гудит, не переставая, низкий голос купца. Прошло, наверное, целых десять минут, а купец все не выходит. Ждущие исповеди перебрасываются недовольными возгласами…

Петьке кажется, что купец исповедуется больше часа. «Ага, накопил грехов!» — думает он злорадно.

Наконец купец выходит из-за ширмы. Он медленно спускается со ступенек придела. Лицо его багрово-красно, глаза припухли. «Ревел ведь!» — с изумлением догадывается Петька и чуть не взвизгивает от восторга: «Выпорет! Обязательно выпорет!» Перед его глазами картина, нарисованная Олей.

Купец уже выходит из церкви, а поп все не появляется. К нему входят все новые и новые исповедующиеся. «Эх, купил, видно, купец попа! Дьякону за запись рубль дал, а попу, знамо, трешницу. За трешницу кто не простит!» — разочарованно думает Петька.

Петьке очень обидно, что купца отпустили непоротым, и он продолжает свои размышления: «Значит, все враки! Здорово наврала мне Ольга! А я, дурак, поверил. Только ведь Ольга так врать умеет! Премудрая!..»

А уставшие ждать исповеди прихожане, переминаясь с ноги на ногу, чуть слышно перебрасываются недовольными возгласами: «Богатеи проклятые. Им и в раю первое место попы замолят!»

ГЛАВА X

в которой рассказывается о принятии Петькой святых тайн и его стремлении научиться владеть собой

Страстная неделя подходит к концу. В субботу Петька с утра ничего не ест, одевается во все чистое и идет в церковь для причащения[46]. Служба тянется нестерпимо долго. В церкви страшная теснота, духота. И от этого у Петьки кружится голова. Всегда полуголодный, а сегодня и вовсе не съевший ни маковой росинки, Петька впадает в обычную злость на попов и еле сдерживает себя, чтобы не заругаться или, что того хуже, не съесть прежде времени свою просфору[47], которую он держит в руках. Петька любит всякое дело доводить до конца и сейчас непременно хочет свое покаяние закончить «правильным» причащением, чтобы после него быть совсем-совсем безгрешным.

Но вот толпа заколебалась, заволновалась, радостно подалась вперед. Теперь стремление всех — чаша со «святыми дарами», которую держит в руках здоровенный дьякон. Вина и мелко накрошенного хлеба, из которого попы готовят причастие, припасено, конечно же, достаточно, но уставшая от долгой службы толпа напирает с непреодолимым упорством. Петька старается попасть в ее средний поток, который режет толпу на две части, и кратчайшим путем добраться до чаши. Толкаясь, упираясь локтями, не обращая внимания на ругань, Петька благополучно добирается до цели. Поп сует ему в рот ложку, и мальчик торопливо глотает сладкое вино с кусочком просфоры.

«Ишь, вкусно!» — думает он с восхищением и отходит к столику с «теплотой». Положив на тарелку две копейки, Петька берет большую плоскую серебряную чарку и жадно пьет разведенное горячей водой вино. Но, сделав четыре глотка, чувствует, как кто-то грубо схватил его за руку.

— Да ты что! Все выдуть хочешь, что ли? Хлебнул раз, и довольно. Это тебе не вода! — слышит он злобный шепот и вмиг оказывается в стороне.

Выбравшись из толпы, Петька идет к выходу, уписывая на ходу просфору. «Теперь я как херувим! Ни одного греха нету!» — думает он с торжеством.

Дома Петьку все поздравляют с принятием святых тайн, а мать поит чаем с горячей лепешкой.

Семья готовится к празднику. Сосед Лапшов, куриный охотник и добрый человек, подарил Анне Кирилловне три с половиной десятка яиц. Бабушка Александрия дала немного денег и белой муки. Мать купила мяса для щей, четверть фунта изюма, молока, творога, масла, сахара. Петька помогает Оле выбирать изюм от стебельков и всякого сора и зорко следит за сестрой, которая время от времени кладет в рот изюминку.

— Чего хватаешь! Чай, изюм в куличи надо! — возмущается Петька.

— Возьми и ты! — невозмутимо предлагает Оля.

— Ну да! Возьми! Чай, его и так мало! — ворчит брат.

Но вот Оля берет сразу несколько изюмин. Этого уж Петька перенести не в силах. Он забывает даже про неписаный закон мальчишеской чести, запрещающий доносы:

— Мам! Что Ольга весь изюм съела!

— Я только одну! — оправдывается Оля.

— Ну возьми и ты одну, Петюша! — говорит Анна Кирилловна, не отрываясь от работы. Она спешно дошивает «чужое».

— Ябеда! — мстительно шепчет Оля.

— А ты свинья! Чай, куличи-то для всех!

Петька выбирает самую крупную изюмину и, причмокивая, демонстративно ест ее, но это уже не доставляет ему никакого удовольствия. Теперь куличи наверняка не будут такими вкусными, если в них недостает съеденных Олей изюминок.

«Разве бы я взял, кабы не эта Олька!» — думает он со злостью.

— Вот жадина. Самую большую схватил. Разве моя такая была? — снова шепчет Оля.

— Рази-рази! Мне сама мама позволила! — огрызается Петька.

— Мои-то вдвое меньше были, — канючит девчонка и быстро кладет в рот еще одну изюмину.

— Ну так и я брать буду! Пусть ничего для куличей не останется! — с отчаянием кричит Петька и, схватив без разбору горсть изюму, глотает его вместе с сором.

— Мам! Петька целую горсть изюму съел! — кричит Оля.

— Ну как вам, ребята, не стыдно? — с укором говорит Анна Кирилловна. — Ведь я для всех купила! Неужто хотите все вдвоем съесть?

От этих слов Петьке ужасно стыдно: «Никогда ни к одной изюмине больше не притронусь. Пусть одна Олька ест!»

В этот вечер Петька ложится спать рано, перед сном просит мать, чтобы разбудила его к заутрене[48]. Анна Кирилловна не спит всю ночь. Закончив чужое шитье, она принимается мастерить Петьке новые штаны и рубашку, а потом месит тесто и печет куличи.

По обыкновению, Петька засыпает как убитый и, когда мать будит его, поднимается с большим трудом. Умывшись и надев обновки, он отправляется в Троицкую церковь. В кармане у него две копейки на свечку.

Ночь темна и так тиха, что Петьке кажется, будто вся земля накрыта огромным колпаком из черного стекла. В тишине раздается мощный удар большого колокола. Миг — и стеклянный колпак разбит одним ударом, несмолкаемые звуки зазвенели, как падающие мельчайшие осколки разбитого стекла.

Троицкой отвечает Егорий, Тихон, Покров и другие церкви. Петька любит музыку больших колоколов. Когда он слушает их, его охватывает какое-то восторженное и вместе с тем тревожное чувство. Все тело его крепнет, и отчего-то рождается уверенность, что одним броском он может перемахнуть и через высокие ворота, и через всю улицу. Маленьких колоколов Петька не признает: «Тлям, тлям!» — только портят все…

На площади перед церковью горят большие костры, вокруг них толпы народу. Это пожарные, квартиры которых в нескольких десятках сажен от церкви, жгут смоляные бочки. Петька не может оторвать глаз от яркого пламени.

Долго стоит он перед кострами, и ему кажется, что огонь живой, что он очень сердитый и потому с такой яростью пожирает дерево и смолу. Но постепенно костры догорают, площадь погружается во мрак, и Петьку охватывает грусть при виде последних отблесков умирающего огня. Теперь ночь стала темнее, чем прежде, и, шагая к церкви, мальчик думает: «Кто огонь? Где он живет? Почему не ест камни? Почему его так часто рисуют в церкви?»

В церковь Петька не может пробиться и, лишь с трудом протиснувшись на паперть[49], покупает себе свечку из красного воска, зажигает ее и выходит на церковный двор. Он отговел по всем правилам и теперь считает излишним стоять часами в церкви. Во дворе не душно, можно посидеть и походить, а то и перекинуться словечком с кем-нибудь из ребят. Петька замечает, что взрослые тоже переговариваются.

Под высокой колокольней, выстроенной отдельно от церкви, понаставлено множество куличей и сырных пасок. Какой-то мужик наступил тяжелым сапогом на одну из них и раздавил вместе с тарелкой. Поднимается крик, ругань. Один мальчишка толкнул другого, и тот смял пару высоких пышных куличей. Снова ругань, шиканье старух, звук затрещины и плач упавшего мальчишки.

Но вот раздаются возгласы:

— Несут, несут!..

Толпа перед папертью расступилась, из церкви повалил народ с зажженными свечами. Наконец выносят плащаницу[50], и Петька видит тот самый стеклянный гроб, который раньше стоял в алтаре[51].

Под возгласы: «Христос воскрес! Христос воскрес!» — шествие направляется вокруг церкви.

Петька в восторге. Пробираясь вместе с народом обратно в церковь, он сгорает от любопытства увидеть своими глазами воскресение Христа и чем дальше, тем больше недоумевает: «Что же это он? Воскрес, а не встает?» И тут вспоминает, что в гробу лежит лишь «деревяшка», к которой он прикладывался, и его разбирает злость на попа, который все испортил: «Как маленький играет с деревяшкой! Разве нельзя было живого мужика положить? А лучше бы спящую царевну? Самую красивую! Она бы непременно проснулась. Вот радость-то была бы!»

За пасху Петька отъедается. В первый же день он обходит всех родственников. К вечеру в его карманах набралось копеек тридцать. Анна Кирилловна, уже подарившая сыну три копейки, теперь добавила еще пятачок. И Петька, празднично сытый, идет со своим богатством к мороженщику-кондитеру, торгующему вразнос.

Кондитер с детьми и женой живет у Саранчихи — в грязном полутемном подвале. Войдя к ним, Петька застает хозяев за работой. Жена вертит мороженое, а муж варит карамель на особо приспособленном тагане. Мальчик с наслаждением съедает на копейку «настоящего» сливочного мороженого, сделанного из жидкого молока, покупает на три копейки шесть леденцов с орехами.

Свою покупку он щедро несет домой и делит с маленькими, разложив леденцы на равные части. Делает он это не только из доброты. В глубине души Петька по-прежнему немного жадноват. Но совесть у него теперь такая чувствительная, что он не может в полной мере наслаждаться лакомством один.

Может быть, на него повлияли внушения матери, которая говорит, что стыдно жадничать. Может быть, еще что. Но, как бы то ни было, произошла странная вещь: Петька понял, что один из честно разделенных леденцов доставляет ему большее наслаждение, чем все шесть, съеденных им самим.

Как всякий мальчишка, наслушавшийся сказок, Петька любит справедливость, любит силу и доблесть, мечтает о подвигах. Сказки-то, пожалуй, сильнее всего и действуют на мальчика. Петька очень старается научиться владеть собою и, хотя это трудно, уже одерживает первые маленькие победы.

ГЛАВА XI

повествует о хитро задуманном Петькой ночном приключении и последовавшем за ним поединке с чертями

После праздничного обеда Петька идет на Троицкую площадь смотреть, как играют пожарные. Они разложили в линию на уже подсохшей под солнцем земле на аршин одно от другого крашеные яйца и выбивают их с пятнадцати шагов катком из войлока, обшитого холстом. Петьке, как и другим мальчишкам, разрешается бегать за укатившимся катком и гнать его обратно к линии играющих.

Обычные мальчишеские игры в праздник как-то не налаживаются. Знакомые Петьке ребята собираются стайками и бьются подаренными им на пасху крашеными яйцами. Выигрывает обладатель яйца с крепкой скорлупой. Потом все лезут на колокольню, откуда слышится бесконечный трезвон, пугающий прилетевших в весенний город грачей. Кругом шум, крики, песни.

Только под вечер Петька вспоминает, что надо домой.

Мать и старшие сестры идут в гости к Гаврюшовым, и с малышами надо кому-то оставаться. Вообще-то очередь за Сашей, но ей не хочется сидеть дома. Она знает, что у дяди Якова весело, что там будут смешные разговоры, песни.

И Саша упрашивает Олю остаться вместо нее.

— Дашь мне большой лоскут из атласа, тогда останусь, — невозмутимо отвечает Оля.

— Да ведь ты его испортишь! Я тебе лучше дам маленькие лоскутки.

— Не хочу маленьких! — решительно отказывается Ольга.

— Мам, уговори ее остаться!

Анна Кирилловна только рукой махнула в сторону дочерей: «Решайте сами».

— Вот цыганка проклятая! — плачет Саша. — Все ей нужно! Да хоть бы не портила!

— Это уж не твое дело! Что захочу, то и сделаю. А кто из нас цыганка, не знаю! Я не хочу оставаться за тебя, а ты не хочешь оставаться сама за себя! — важничает сестра.

Благодаря своему хладнокровию она всегда одерживает верх над старшей сестрой. Недаром Петька называет ее Премудрой.

— На, возьми! — не выдерживает Саша и бросает Ольге лоскут.

Ей так жалко его, что теперь не радуют даже сборы в гости.

У Оли страсть к крохотным куколкам. Она делает их с увлечением, терпеливо вышивая глаза и губы, пришивая пальцы к рукам и ногам.

После ухода матери и сестер Оля выкраивает крохотные костюмчики для кукол и пересказывает Петьке только что прочитанный ею сказ про отставного солдата, который изгнал из старинного замка «нечистую силу» и женился на принцессе.

Петьку восхищает мужество солдата. К нему лезут чудовища, одно страшнее другого, а он попивает водочку, покуривает трубочку и на все угрозы отвечает: «Врешь! Не проглотишь!» Когда черти начинают хвастаться, солдат предлагает им для доказательства своих способностей сжаться в комок и залезть в кожаный кисет с табаком. Потом он завязывает его и колотит чертей на наковальне молотом так сильно, что те просят пощады и обещают построить за одну ночь мост от замка до дворца принцессы. Солдат выпускает чертей, и они, чихая и охая, возводят мост и навсегда покидают замок.

Петьку охватывает страх при виде изображенных на картинке чертей, и только дерзкое, веселое лицо солдата возвращает ему бодрость духа. «Ишь какой молодец! — радостно думает он. — Всякие там прынцы и королевичи струсили, а он один всех чертей распугал!» Петьке тоже очень хочется самому вступить в бой с чертями, с теми, которые, по словам взрослых, живут в старой бане во дворе.

Мать и сестры вернулись от Гаврюшовых поздно вечером.

Вот и огонь уже погасили, легли спать. И Петька ждет только, когда стихнут разговоры и все уснут. Но, несмотря на то что он изо всех сил таращит глаза, они слипаются сами собой, и мальчик засыпает чуть ли не первым.

Три ночи Петька борется со сном, но все напрасно. Наконец он придумал: с вечера так напился воды, что даже пояс стареньких штанов стал тесным. Как и ожидал Петька, проснулся он среди ночи с резью в животе. Выбравшись из-под одеяла, стараясь никого не разбудить, бесшумно прокрался к двери. Петька знает, что дверь скрипит, поэтому, сняв крючок, отворяет ее медленно, вершок за вершком. Проскользнув в сени, с такой же осторожностью открыл дверь во двор и долго-долго стоит здесь в нерешительности.

Ночь тревожная. Все небо окутано тучами, и лишь кое-где робко мигают звезды. Кусты черемухи гнутся от напора ветра, а старый высокий осокорь стонет как живой, размахивая громадными ветвями. Петьке страшно, ему нестерпимо хочется вернуться домой, но он все-таки должен дать бой чертям!

Притворив дверь, Петька решительно пошел навстречу сильному ветру, который вселяет в него бодрость. Он очень любит ветер и его необычную музыку, знает о подвигах ветра из сказок, и это пробуждает прежние героические мечты.

«Неужели я боюсь? — урезонивает себя Петька. — Хоть и боюсь, а все-таки пойду!.. А ведь черти-то щипаются… Ан нет, они же мягкие, костей нету. И копытца мягкие, и рожки мягкие, и когти мягкие. Бог их, чай, из духа сделал…»

Темной ночью старая баня кажется еще чернее.

«Чай, поди, полна чертями!» — думает Петька, а зубы сами собой так и выбивают дробь. Петька снял с шеи медный крест, положил его на порог. «А как задушат, сволочи?.. Не задушат!.. Ведь и пальцы у них, должно быть, из духа — мягкие. А я на них сразу наброшусь!» — соображает он. За баней шумит развесистая береза, и мальчику кажется, что она тоже заодно с ним, против чертей.

Ноги у Петьки отяжелели, будто приросли к земле. «Это они пугают и невидимо за ноги держат… Значит, не хотят, чтобы я вошел… Боятся!» — мелькает спасительная мысль, и Петька разом врывается в баню.

Баня пуста.

«Спрятались! — подумал Петька. — Хотят сзади накинуться». Он начинает искать чертей, поминутно оглядываясь: «Вон в печи как будто бы толстый круглый черт». Петька быстро соображает: «Пинуть или не пинуть? Кабы я в сапогах был… А то еще куснет?» Но тут вспоминает, что черт из духа. «Значит, и зубы у него мягкие», — решает он и дает круглому черту здоровенного пинка в пузо.

Круглый черт издает чистый тихий звон. «Чугун ведь!» — едва сдерживаясь, чтобы не застонать от боли в ноге, запоздало понимает Петька.

Теперь он становится осторожнее. Напряженно вглядываясь в темноту, Петька видит наконец настоящего черта, который спрятался за большой кадкой, в углу между печью и стеной. Видна его длинная тонкая шея и маленькая головка с длиннейшим носом. «Вот я тебя за глотку!» — соображает Петька и, вытянув руку, решительно хватает черта. Но это всего лишь кочерга.

«Ишь какой! Глаза морочит! — думает совсем уже осмелевший Петька и с силой тычет кочергой во все подозрительные места. — Пискнешь, как в харю заеду!..»

Он пристально вглядывается в темноту полка. Черти несомненно там. Вон одна голова с длинным крючковатым носом, а вон и две другие с рогами. Удар кочергой — и что-то со стуком откатилось к стене. «А ведь это ковш! — удивляется Петька. — А то, должно быть, шайки…»

Для большей верности он все же стучит раз-другой и по шайкам. «А ведь и вправду чертей нету!» Но тут Петьке приходит догадка: «Чертей надо вызывать!»

И страх охватывает Петьку с новой силой, но чертей он все же решается вызвать.

Петька затворяет дверь бани изнутри, запирает ее на крючок. «Пусть лучше лезут по одному через трубу, я их по башке лупить буду».

Занеся кочергу для удара, Петька встает у печки и кричит что есть силы:

— Черт, черт, выходи!..

К удивлению Петьки, вместо крика получился какой-то жалкий писк. А черти не показываются.

— Черт, черт выходи!.. — Теперь голос звучит так громко, что Петька сам его пугается. Черти все не появляются. Страх совсем проходит. «Черти меня боятся! Черти меня боятся!» — ликует в душе Петька и храбро ставит кочергу в угол, открывает дверь.

Во дворе все так же темна ночь, все так же быстро несутся черные тучи, по-прежнему шумит и воет ветер в ветвях.

Но теперь Петька уже ничего не боится. Мир для него стал шире и понятнее, и он чувствует себя в нем хозяином. Черти оказались совсем не такими страшными.

— А еще черти!.. — презрительно бурчит Петька и снисходительно жалеет их: — Знамо, им страшно, ежели они мягкие! Во какие у меня кулаки!..

Уходить домой Петьке не хочется. «Хорошо не бояться! — думает он. — Никогда ничего не буду бояться!»

ГЛАВА XII

из которой узнаем о причинах первого столкновения Петьки с полицией и о его умении хранить тайну

В жаркий летний полдень ватага мальчишек во главе с Ванькой Шкуновым бежит купаться на Волгу. Ванька — герой дня. Со двора Саранчихи он сделал подкоп под забор грибковского сада и по ночам лазил туда за яблоками. Подкоп хотя и был замаскирован, все же заметили, и на мальчика устроили облаву. Ему дали забраться в сад, дали насобирать полную пазуху падалицы, а потом схватили и отвели в полицию. Там Ваньку так жестоко избили, что он две недели после этого не выходил из дому.

Раздевшись на песках, Ванька теперь с гордостью показывает лилово-синие широкие рубцы. На лицах ребят — выражение ужаса.

Ванька замечает произведенное впечатление и говорит хвастливо:

— Двадцать пять горячих дали! И сейчас сидеть не могу!

Все единодушно сочувствуют Ваньке:

— Селедки проклятые! Фараоны!..[52]

Ругают и Грибкова, к которому лазят в сад почти все. Кто-то замечает, что яблоки божьи, потому что сами растут.

— Знамо, божьи.

— Да мы их и не рвем!

— Собираем, которые упали!

— Червивых ему жалко! — раздаются возмущенные голоса.

Только Петька молчит. Он смотрит на страшные рубцы и не понимает, как можно так бить человека. Ведь он не дерево. И почему в полиции бьют. Там судить должны. В острог сажать. А бить детей и отцу с матерью не положено.

От волнения голос Петьки срывается, когда он спрашивает Ваньку:

— Кровь… текла?..

— Знамо, текла! Кабы дом Грибкова был деревянный, поджег бы!

— А в сад не полезешь?

— Ночью не полезу. Не видать ничего. Опять подкараулят. Буду лазить через забор. Утром, на зорьке…

— Брось ты Грибкова. Лазь лучше в наш сад! — по-своему сочувствует Яшка.

— Тебя спрашивать буду! — отвечает презрительно Ванька.

— Что же, я ничего! — конфузится Яшка. — Только ведь опять поймает Грибков. А наш тятька ничего. Разве ему жалко? Сад-то господский. Покричит только…

Разговор обрывается. Все уже разделись и бегут барахтаться в реке, а потом катаются по песку и снова купаются, играют в чехарду…

Солнце припекает, постепенно окрашивает бронзой хрупкие тела. Долго возятся на песках мальчишки, но купаться все же надоедает, и они бредут домой. Поднявшись на первую гору, расходятся. Одни идут по съезду, другие бегут в расположенный рядом Александровский сад.

Петька с Ванькой лезут на вторую гору по деревянной лестнице, которая ведет на Кизеветтерскую улицу[53].

На половине лестницы Петька замечает двух полицейских, спускающихся навстречу ребятам.

— Эти, что ли, Ванька? — шепотом спрашивает Петька.

— Ети!

Петька вглядывается в лица полицейских и не замечает в них ничего особенного. Добродушные с виду дядьки. Один — рябой и рыжий, со вздернутым носом и веселыми серыми глазами, другой — черный, с круглым бабьим лицом. Громко пересмеиваются, проходят мимо…

Ванька грозит им вслед кулаком.

— Неужто эти самые?

— Ети!

— А ты не врешь? Ведь эти добрые!

— Добрые! Чуть живого выпустили! Попадись им — узнаешь, какие добрые!

— Ты куда?

— Пойду по Жуковской.

— Ну а я по Набережной…

Приятели расходятся.

Петька, выждав, когда Ванька завернет за угол, бежит обратно к лестнице, опрометью спускается с верхней горы. Полицейские уже дошли до конца съезда, свернули в фабричную слободку, расположенную под нижней горой. «Купаться идут!» — соображает мальчишка и, отбежав немного вниз по съезду, пробует выломать из мостовой крайний камень. Но булыжник сидит так глубоко и крепко, что Петьке с ним не справиться. Он торопливо пробует один, другой и наконец находит сбитый с места камень.

Оглянувшись, Петька подкатывает камень к краю горы, сам прячется около перил. Полицейские подходят. Все ближе, ближе…

Петька толкает камень и смотрит, как тот катится вниз. В высокой траве его не видно и можно подумать, что это бежит собака. Все быстрей и быстрей несется камень. Вот он вырвался из травы, ударился о пригорок и, подскочив аршина на два, врезался в дощатую стенку какого-то низенького, старенького сарайчика. Затрещали сломанные доски, раздался звон разбитого стекла, и камень, отскочив от стены, упал к ногам перепуганных полицейских.

Тогда Петька, схватив небольшой булыжник, кинул его в них что есть силы, перебежал дорогу, ветром понесся вверх по лестнице.

Сзади раздались пронзительные свистки…

Петька уже готов был перепрыгнуть последние ступеньки, когда услышал топот и говор. Мигом юркнул под лестницу и сейчас же у него над головой загремели тяжелые сапоги. Солдаты из Кизеветтерских казарм[54] шли купаться.

Пропустив солдат, Петька выскочил за их спинами на тротуар Набережной улицы и, пробежав два десятка сажен, влетел на лесной двор. Там, пробираясь среди поленниц, вышел к своему двору. Добравшись до рябины, которая росла за большим флигелем, перелез через забор.

Здесь Петька чувствует себя уже в полной безопасности, он наконец переводит дух, радостно думает: «Здорово я их голышом! Это за Ваньку. Жалко, большой не попал!..»

Петьке побежать бы на Набережную, чтобы еще раз взглянуть на обескураженных полицейских. Но это рискованно, тогда он набирает в подол рубахи осколков кирпича и начинает упражняться в стрельбе. Мишенью служит очерченный мелом круг на стене большого сарая. Время от времени Петька попадает в цель и шумно ликует победу над противником: «Что! Словил!.. Будешь знать, как драться!»

Вечером того же дня, гуляя по Сенной площади, Петька видит у трактира Дробязина необычную сцену.

Оборванный тщедушный человечек, обливаясь слезами, ползает у ног плотного мещанина-домохозяина, умоляя его о пощаде. Он хватает его за колени, целует у него сапоги. Кругом толпа зевак, а рядом с мещанином — толстый полицейский с лицом, напоминающим морду бульдога, терпеливо ожидающий конца явно затянувшейся сцены. Маленький человечек — вор и пойман с поличным при краже курицы.

Сердце Петьки пронзает острая жалость. Он хорошо знает, что воров жалеть не за что, да и сам их не любит. Но все же какое-то неясное чувство подсказывает ему, что жалкий вор ближе ему, Петьке, чем сытый и важный домохозяин. «А если тот с голоду? — думает Петька. — Хозяин же подлец! И курицу отнял, и не прощает».

— Веди его в часть! — требует он от полицейского. — Чего с ним возиться! Пусть посидит в остроге! — Хозяин брезгливо отнимает ногу у припавшего к ней в отчаянии мужичка. — Ишь, рвань несчастная! Не лезь ко мне, а то в морду пну!

Полицейский пытается поднять вора, но тот с криком вырывается, вновь припадает к ногам мещанина. Хозяин безжалостно отпихивает его от себя.

Мальчик в первый раз видит сцену такого глубокого унижения, и неясная тоска от нее тяжело западает в душу. Петьку бьет лихорадка.

Получив еще несколько увесистых пинков, вор теряет всякую надежду на прощение, безвольно встает, покорно плетется за полицейским. Мальчишки гурьбой бегут вслед, но полицейский оборачивается, строго прикрикивает на них:

— Раз-зайдись! А то в полицию заберу!

Они отстают, шумно обсуждают происшедшее, подсмеиваются над вором.

Петька по примеру других тоже мог бы обругать его, но злых слов о мужичке нет. «Сапоги лижет… Как собака! Зачем он такой? — думает он с сожалением. — За сто куриц не встал бы на колени! Сволочи!» — в сознании Петьки богачи и полицейские впервые объединяются под этим названием.

Дома Петька рассказывает о воре, о камне же и о полицейских — ни слова. Вообще чем больше он обдумывает свой поступок, тем больший страх им овладевает. «Дурак я, дурак! А может, кто из Александровского сада смотрел? Спрятался за дерево — и все видел! А потом чуть-чуть на солдат не нарвался! Полицейские, чай, тоже в гору бегом бежали? Крикнули бы, держи, — вот и попался. Непременно придут! А я скажу: «Разве большой камень я смогу вытащить? Чай, они крепко сидят». Пожалуй, догадаются, спросят: «А ты пробовал?» — «Нет, — отвечу, — я маленький, ничего не видел, ничего не знаю». И буду реветь. «Ага! Ревешь! — скажут. — Значит, ты!» Нет! Не буду реветь. Я скажу… на дворе играл. И Петька Обродков, и Ванька Шкунов, и Федька — Кислы Щи — все то же самое скажут. Прибежал Яшка, и мы все время были у Лапшовых, потом на Сенной. Небось не узнаешь! На-ка вот! Выкуси!»

Угрызений совести у Петьки нет, его мучит один страх. Когда он представляет, как завтра в части его будут пороть, у него ноги слабеют. К полиции у Петьки неприязнь. Он давно знает, что полицейские жулики и взяточники. Об этом все говорят, да и сам Петька видел, как полицейский однажды вытащил кошелек у пьяного и снял с него часы.

Но что особенно возмущает его, так это то, что полицейские дерутся. За свою жизнь Петька уже довольно насмотрелся, как они, прежде чем отвести пьяного в часть, изрядно его еще и помнут.

После вечернего чая Петька ложится спать в темном чулане, но долго еще ворочается, долго не может заснуть. Он слышит, как заснула Настенька, потом Санька-маленький, потом Оля. Как будто и блох нет — чулан вымыт, войлок выколочен палкой, но Петьке кажется, что все его кто-то кусает, кто-то по нем ползает.

Сморившись, он наконец засыпает тяжелым, беспокойным сном. Вот он, прячась за кустами, подкарауливает полицейского возле оврага и бросает в него булыжник. Полицейский падает, а Петька бежит домой, нырнув в подворотню, пробирается в свой чулан.

Потом Петьке снится, как через окно к нему лезет рыжий полицейский с ножом в зубах.

Петьке хочется бежать, но он не может сдвинуться с места и отчаянно кричит. Просыпается и видит склонившихся над ним Олю, Саньку-маленького и Настеньку. Захлопали двери, пришла Анна Кирилловна, за ней старшая сестра Лиза.

— Петюшка! Что с тобой?

— Сон страшный видел, — отвечает неохотно Петька.

После утреннего чая Петька бежит на улицу. Ему не терпится поскорее узнать, что говорят о вчерашнем. Скоро около Петьки собирается шестеро ребят.

— Идемте, братцы, купаться! — предлагает Петька.

— Только пойдем по съезду мимо сарая! — поддерживает его Ванька Шкунов. — Дыру посмотрим.

— Какую дыру? — лениво интересуется Петька.

— Рази не слыхал? Вчерась солдат пустил голышом в полицейского, а тот присел, камень и…

— Да ты что врешь! Рази голышом? — встревает в разговор Яшка. — Солдат кинул большущим камнем и не попал, а полицейских было двое.

— Сам врешь! Он кидал с горы. Рази большущий камень докинешь?

— А я слышал, что не солдат, а мужик один кинул. Его солдаты ловили, а мужик в Лександровский сад убег.

— Нет, братцы! Кинул не солдат и не мужик, а кто-то совсем неизвестный. Прямо в ногу попал! Выше коленки. Полицейский хромает. А голыш с большущую картошку.

— Рази голышом стенку прошибешь?

— А пымали, который кинул?

— Некого и ловить-то было. Солдат человек двадцать шло, и они никого не заметили. Я с песков иду, слышу — бац! Оглядываюсь: один полицейский на земле валяется, другой его подымает. Из дому бабы выбежали. Ругаются. В сарае у них на полке банки стояли и побились. А полицейский говорит: «Я бы его, мерзавца, догнал — из левольверта застрелил. Да думал, товарищ умирает — испугался».

— Солдаты рыжего полицейского под руки повели, а потом на извозчике. Камень и голыш полицейские в часть с собой повезли.

— Так им и надо, селедкам проклятым! Жаль, большой не попал! — говорит со злобой Ванька Шкунов.

— Дыра здоровенная! С голову будет!

— А на кого полицейские думают?

— Говорят, на фабричных. В воскресенье их здорово в части дули.

— Ишь!..

— Фабричные молодцы! Они еще их ночью пымают. Не поглядят и на левольверты.

— Знамо, не поглядят.

За разговорами компания доходит до места происшествия. Петька видит в стене сарайчика большую дыру и весь переполняется хвастливой гордостью. Он с трудом сдерживается, чтобы тут же не рассказать ребятам всех подробностей. Останавливают его только мысли о порке в полицейской части.

— Видно, здоровый был камень. Ежели бы попал, проломил бы голову, — говорит Петька деловито.

— Знамо, проломил бы!

— Да тут не то что башка, чугун и тот лопнул бы!

Приятели сворачивают в переулок, идут на пески.

Они ругают на все лады полицию, восхищаются фабричными, не побоявшимися напасть на полицию днем.

Петька отмалчивается, хотя похвастаться ему ой как хочется!

ГЛАВА XIII

повествует о том, как Петька наконец поладил со «шкилетом» и глубоко задумался над тем, что бы он сделал, если бы стал вдруг богом

Первого сентября Петька снова отправляется в школу. Теперь он второклассник и гордится этим, занятий ждет с нетерпением.

Ребята уже собрались во дворе, от нечего делать устроили драку — стенка на стенку.

Но вот прошли батюшка с дьячком. На дворе показался сторож, зазвонил в колокольчик, и ребята гурьбой понеслись по лестнице в классы. Там уже стол накрыт белой скатертью, на нее поставлена суповая миска с водой. Перед иконой зажжена лампада, около миски — маленькие подсвечники с горящими восковыми свечами. Дьячок уже раздул кадило, и комната полна пахучего сизого дыма. Батюшка причитает и поет, святит в суповой миске воду, погружая в нее крест. Потом он опускает в «святую воду» кисточку из лошадиного хвоста и кропит икону, стены, всех присутствующих.

«И чего брызгается? Балует, как маленький!» — недоволен Петька. Несколько капель попало ему на лицо, и это неприятно: «Он бы еще свинячим хвостом зачал брызгать!» При мысли о том, как стал бы брызгать батюшка свиным хвостом, завитым в колечко и с кисточкой на конце, к Петьке снова вернулось веселое настроение.

После молебна Алексей Алексеевич объявил, какие учебники надо купить, а также кто с каким классом будет заниматься, и тогда Петька разочарованно узнал, что попал к «шкилету».

Как и все другие мальчишки, на следующий день он пришел в школу задолго до звонка. Смирно стоял себе в сторонке и ожидал начала занятий, когда Обродков, преследуемый Колькой Киселевым, принялся вдруг бегать вокруг него, спасаясь от Колькиных ударов. Не поймав Обродкова, обозленный Колька ударил по лицу вместо него Петьку, — и, конечно, сейчас же получил сдачу, упал было, но Петька вторым ударом помог ему устоять на ногах.

Колька на два года старше Петьки, но плакса и ябеда, пустился в рев, поплелся жаловаться учителю.

Через три минуты Петьку уже звали к «шкилету». Он встретил его у дверей школы крепким подзатыльником и угрозой послать записку матери. Произошло это так неожиданно, что Петька не успел даже слова сказать в свою защиту: «Совсем «шкилет» из ума выжил! Большой на маленького жалуется, а он сразу по башке бить!» «Шкилет» после этого показался ему еще более ненавистным.

Урок начался, как обычно, после молитвы. Алексей Алексеевич занимается сразу с двумя классами. Третий класс пишет диктант, а второму дана задача. Петька решает эту задачу у доски.

На ее решение дается полчаса. Но всякий, кто решит раньше, поднимает руку. И тогда учитель вызывает его к столу, просматривает тетрадку. Если решение верное, «шкилет» молча отпускает ученика, но если допущена ошибка, он издаёт звук, похожий не то на стон, не то на рычание и, приговаривая: «Соображай, бестоло-очь», больно дергает несчастного ученика за вихры, стучит костяшками кулака по лбу. Задачников ни у кого нет, ответа «шкилет» не говорит, и все находятся в полном неведении.

Правда, многие списали решение с доски, но Петька спутался в вычислениях, и всем списавшим тоже досталось от учителя.

Просмотрев все тетради, Алексей Алексеевич повернулся наконец к доске, застонал, и Петька получил второй за это утро подзатыльник. Только потом «шкилет» указал ошибку. Тыча в доску тонким длинным пальцем, противно скрипел:

— Эх, бестоло-очь!..

Петька снова принимается за задачу и на этот раз доводит ее до конца. Он уже приготовился идти на место, но «шкилет» останавливает его и начинает гонять по таблице умножения. За всякий неправильный ответ Петька получает еще по одному подзатыльнику.

Петька и на учителя злится, и на себя досадует: «Дурак я!.. Четырежды семь двадцать восемь, а я ска-зал тридцать два. «Шкилет», видно, думает, что у меня голова-то чугунная. Что ж, ежели по башке наколотить, так я умнее, что ли, буду?»

Следующий урок — русское чтение. Алексей Алексеевич заставляет читать всех понемногу и при этом никого по головам не колотит. Доходит очередь до Петьки. Он читает монотонно, без всякого настроения, но и ошибок не допускает. «Шкилет» хвалит его, и Петька приходит в восторг: «Ишь, Зоя Владимировна никого не хвалила, а этот хвалит! Погоди, я еще тебе все задачи решу!» Петька замечает, что «шкилет» бьет только за шалости и за неверно решенные задачи. На колени он тоже никого не ставит, а всех невыучивших урок оставляет без обеда всего на час.

Вернувшись домой, Петька первым делом хвастает:

— Лексей Лексеич меня похвалил. Говорит, молодец! Только он дерется здорово! Как зачал по башке колотить, — думал, весь ум выбьет!

Петька рассказывает обо всем без утайки. Анны Кирилловны дома нет, да он и перед ней теперь не скрывается. Она уже давно перестала его пороть.

Произошло это как-то незаметно для Петьки. Однажды, совершив поступок, за который непременно полагалась порка, Петька с изумлением обнаружил, что наказания не последовало. То ли Анна Кирилловна решила, что Петька уже достаточно взрослый, то ли поводов стало меньше. Он научился осторожности и почти не бил посуды, не портил вещей, не терял денег. Кроме того, Петька теперь умел скрывать под маской простодушия свои проступки.

Возможно, Анна Кирилловна перестала пороть Петьку и потому, что у нее хватало забот с младшими. Бывало, что мать, особенно рассердившись на Петьку за упорное неподчинение, — а он любил противоречить, — стегала его широким ремнем по спине. Но Петька к подобным событиям относился уже благодушно: «Словами доказать не умеет, так разве ремнем докажет?» Чаще же всего дело ограничивалось угрозами:

— Вот возьму толстую веревку, как почну стегать!.. Две недели у меня садиться не будешь! — грозит Анна Кирилловна. — Я тебе покажу, как с матерью спорить!

Петька хорошо знает, что ругань — все равно что гром: вреда не принесет — и поступает по-своему. Тем не менее отношения с матерью улучшились, и Петька вновь любит ее, но уже не прежней беззаветной детской любовью. Во всяком случае, теперь Петька относится к ней с большим доверием.

Вот и сейчас Петька знает, что Олька разболтает все матери, но это уже не пугает. Он убежден, что сможет доказать свою правоту кому угодно. Петька также знает, что Оля будет смеяться над ним, но желание поделиться так велико, что он нимало не смущен и этим.

Выслушав его рассказ, Оля сначала возмущается поведением Кольки, а потом, конечно же, принимается за Петьку.

— Простенькой задачки решить не мог!..

— Тебе хоть говори, хоть нет! Разве б я ее не решил? Чай, я таблицу умножения забыл!

— Значит, Лексей Лексеич для памяти, чтобы знал, тебя по голове-то колотил? — Ольга ехидно хихикает.

— Любо дураку, что седелка на боку, едет да посвистывает. Ведь я таблицу-то умножения во как знал! Знамо, за лето забыл. А теперь снова все выучу! — сердится Петька. — Я ему какую хочешь задачу решу. Разве я не понимаю?

Вечером Анна Кирилловна, к удивлению Петьки, рассердилась не на него, а на учителя.

— Старый дурак! Разве можно ребенка по голове бить?

— Что! Говорил я тебе, что по башке бить нельзя? — торжествует Петька, обращаясь к сестре.

— А ты, сынок, не огорчайся! И уроки учи хорошенько.

— Да разве я не учу? Сама знаешь, как здорово читаю! — хвастает Петька. — И совсем даже не озорничаю. Спроси Лексей Лексеича или Зою Владимировну. Что до Кольки, так разве это озорство? Тебе кто в лицо заедет — тоже не стерпишь.

Петька доволен, что мать встала на его сторону, и в этот день беспрекословно исполняет все ее просьбы. Таблицу умножения он выучивает назубок. Правда, на это потрачено много времени, но зато он свободно владеет цифрами и решает задачи теперь одним из первых.

Старый учитель часто говорит:

— Молодец, Заломов!

Петька так гордится этой похвалой, что слово «шкилет» как-то незаметно утратило свой оскорбительный характер. Когда же дело доходит до диктанта с буквой «ять», то Петька прямо-таки поражен, с какой удивительной простотой учитель разрешает вопрос:

— Ежели в буквы «о» и «е» не ударяет, то пишется «ять», — объясняет он и этим навсегда заканчивает изучение грамматики. С его слов ученики записывают лишь исключения.

Ребята без конца проверяют правило Алексея Алексеевича на различных словах в книгах и, к своему удивлению, убеждаются, что оно выдерживает испытание. «Вот так «шкилет», — думает Петька с восхищением.

Со «шкилетом», или «со шкилой», как Петька стал называть Алексея Алексеевича, он с этих пор окончательно поладил.

В школе введен новый предмет — церковнославянский язык. Петьке этот мертвый язык кажется чем-то вроде занимательной игры.

— Авва — отец, абие — тотчас, акрида — саранча, — читает Петька и приходит в восторг. — Здорово! Попы нарочно придумали, чтоб никто не понимал. А я вот выучу и все знать буду! Кто их ведает, что они там в алтаре бормочут? Может, просто ругаются, а которые люди в церкви — кланяются. Попы хитрые! Может, это они все на смех?

Евангелие у Петьки на церковнославянском вместе с русским переводом. Читая его сначала по обязанности, он постепенно так увлекся книгой, что для него она стала одной удивительной сказкой.

И чем дальше, тем более религиозным становился Петька. Теперь он каждый праздник ходил ко всенощной и к обедне, терпеливо выстаивал часы службы.

Церковь всегда битком набита. Многие ходят специально, чтобы послушать знаменитый хор миллионера Рукавишникова, который так любил церковное пение, что собирал голоса по всей России. Взрослым певцам он платил хорошее жалованье, а детей брал на полное содержание и даже давал им образование. Из его хора вышло немало оперных певцов.

Хор огромный и занимает в церкви оба клироса. Во время службы он то разделяется на два хора, перекликающихся между собой, то поет как одно целое. Среди хористов есть чудесные тенора, баритоны, басы и несколько октав. Детские голоса подобраны удивительно, и Петьке кажется, что это поют ангелы. Он и раньше любил слушать хор Рукавишникова, особенно «Веделевское покаяние»[55], но с некоторых пор слушает его особенно часто.

В церкви Петька стоит неподвижно, он не крестится, не кланяется. Молитв он тоже не читает, потому что все они кажутся ему скучными. Зато дома он увлеченно читает жития святых. Особенно любит он читать про великомучеников, отдавших жизнь за христианскую веру, за любовь и братскую жизнь.

Слушая пение хора, Петька мысленно разговаривает с богом. Но не с тем большим и страшным, который изображен на росписи купола, а с распятым на кресте. «И зачем ты согласился, чтоб тебя казнили? Все равно толку нету! Лучше Саваофа сковали бы цепями, и — в ад! Он один злее всех чертей. Всемирный потоп устроил, маленьких детей и женщин не пожалел. Разве это бог? Самый что ни на есть разбойник! Сидит на престоле и мучает всех! Чай, и моего тятю на горячей сковороде жарит? И мороз он выдумал, и снег, и холод. Болезни посылает, войну, голод. Тыщи лет молятся ему люди, а он добрее не стал. Вон поп говорит, что все зло от сатаны. Да разве сатана всемогущий? Ведь бог его единым словом создал! Нет, это он, наверное, со злости еще одно слово сказать не хочет! Взял бы да и повелел: «Пусть везде будет рай!» Вот если бы я был богом, я бы ничего для людей не пожалел…»

ГЛАВА XIV

раскрывающая все секреты рождественских похождений Петьки, а заодно и историю появления «христовых» валенок

Наступила длинная зима с глубокими снегами, метелями. В двадцатиградусные морозы на пожарной каланче вывешивали белый флаг. В такие дни занятия в школе отменялись, и для детворы наступал неожиданный праздник. Петьке же в это время из-за плохой одежонки приходилось сидеть дома. В худые валенки набивался снег, ноги мерзли. А старая отцовская шапка была огромной, за что Петьке дали прозвище Дядя Сарай.

Еще задолго до рождества Анна Кирилловна говорила Петьке:

— Выучи, Петюшка, гимны. На рождество будешь бога славить, а я тебе на эти деньги новые валенки куплю. Христовы!

К празднику Анна Кирилловна сшила Петьке из разного тряпья новое пальто; старое же, из которого он вырос, было ушито и отдано Саньке-маленькому. Петька, Яшка, Ванька Рязанов, Федька и Петька Обродков заранее сговорились, чтобы ходить славить вместе.

Ночью Анна Кирилловна разбудила Петьку, и он отправился к заутрене.

Хор поет так хорошо, что полусонный Петька забывает про все на свете. Он мечтает о том, как бог вдруг станет добрым и скажет «слово». Петька представляет, как мгновенно растают тогда все снега и станет так тепло, что валенки вообще больше не понадобятся. Вся земля вновь превратится в райский сад. Всюду сахарные, леденцовые и шоколадные скалы, целые озера молока, горы хлеба и жареного мяса. Петька голоден, ему очень хочется ветчины, которая завтра будет у дяди Якова, и он шумно вздыхает: «И почему бог такой жадный!»

Петька со страстной мольбой смотрит на сурового бога и просит из самой что ни на есть глубины души: «Ну милый! Ну скажи! Что тебе стоит? Вот истинный крест! Никогда тебя ругать не буду!» Он очень ждет чуда. Но чуда нет. Снег, забившийся в валенки, растаял, и Петьку бьет озноб.

Служба закончена, Петька выходит на церковный двор. Там его уже поджидают товарищи. У Ваньки и Федьки — дисканты, у остальных — альты. По дороге спеваются. Петька время от времени отстает от ребят: то из одного, то из другого валенка вытряхивает снег.

— Пойдем, робя, на Большую Печерскую! — предлагает Ванька.

Оттого что всем все равно, куда идти, идут за Ванькой, ходят со двора во двор, из дома в дом. В первой квартире их приняли и дали на всех две копейки. Местами подавали по копейке, редко по три, но чаще отказывались даже впустить. Кто говорил, дети спят, кто — денег нет, кто — хозяева ушли. Иные ссылались на то, что у них уже перебывало человек двадцать, а то и просто выгоняли.

В одной квартире баба встретила их руганью:

— К черту! К черту! Свои надоели, а тут чужие лезут, спокою не дают! И что вас черти носят?

От такого приема и без того неважное настроение Петьки совсем испортилось. Ванька же, наоборот, развеселился, нашарил на стене посудную полку и опрокинул с нее все горшки и плошки. Что-то потекло, что-то упало на пол — и ребята стремглав бросились на улицу, шмыгнули в первые же ворота.

— Ванька! А ведь на тебе сметана! Дай очищу! — со смехом предложил Петька.

— Зачем же добру пропадать! — хохочет Ванька и слизывает сметану языком.

Все смеются.

— А теперь лезем во флигель!

— Да там, говорят, евреи!

— Чай, видишь свет! Значит, русские на рождество пекут.

— Ну так лезем!

Яшка стучит в сени. Хлопает дверь, и раздается вежливый мужской голос:

— Вы опять стучите? Я бы очень просил не стучать…

— Пустите Христа прославить! — хором кричат мальчишки.

— Я не верю в Христа. Уходите, пожалуйста!

— Я же говорил, евреи!

— А кто их знает?

Потом приятели три раза подряд попадают в татарские семьи.

— Кристос не нада, Магомет нада! — ответил из темных сеней женский голос.

— Тут татары! — сердито крикнули им во втором месте.

В третьем их встретил очень злой человек. Не успели ребята слова сказать, как он грубо прикрикнул на них:

— Опять просить пришла? Хады, хады! Морда бить буду!..

Когда ребят отовсюду стали выпроваживать, они сдались и решили разойтись по домам.

В кружке-кассе оказалось тридцать семь копеек. Разделили поровну, а две оставшиеся копейки решили разыграть. Назначили дистанцию, и по команде все бросились бежать. Первым прибежал коренастый и крепкий Яшка, вторым Петька, а последним самый высокий Федька.

Петька огорчен поражением. Не жалко двух копеек, страдает тщеславие: «Разве бы я не обогнал Яшку? Ведь сколько раз обгонял! Только на два шага отстал. Знамо, у Яшки валенки ладные, а у меня тятины — снегу в них полно».

На другой день Петька с утра идет славить по родным. Славить страшно не хочется. После вчерашнего он испытывает только одно унижение. Теперь это чувство еще сильнее, потому что Петька знает: родственники уже предупреждены матерью — сын славит, чтобы купить потом на подаренные деньги валенки.

«Зачем же они заставляют меня просить как нищего? Если хотят, чтобы у меня были валенки, лучше бы сложились по гривеннику и купили!» — думает Петька с обидой.

Хуже всего то, что отказаться славить нельзя. Обидятся мать, родственники.

Прежде всего Петька направляется к дяде Якову. Насмешливый и строгий, дядя не жаден, но все же мальчику невыносимо стыдно; яркая краска залила лицо, горло сдавил какой-то ком, а прерывающийся голос чуть слышен, когда он начинает свое: «Христос рождается…»

Понемногу Петька оправляется и поёт во весь голос, а дядя Яков подтягивает на низких бархатных нотах.

В карман Петьки разом попадает новенький пятиалтынный. Племянник поздравляет всех с праздником, съедает кусок ветчины, выпивает стакан чаю с малиновым вареньем, благодарит и уходит.

Особенно большие надежды возлагает Петька на бабушку Елизавету, мать отца, и всех его родных.

Бабушка сразу дает тридцать копеек.

— На тебе! Сиротка мой бедный! — говорит она, всплакнув, когда Петька кончает славить.

Дядя Василий молча протягивает два гривенника.

Петька переходит в пристройку, к своему крестному отцу, дяде Саше, и получает еще один пятиалтынный.

Довольный Петька прощается и идет на нижнюю улицу к бабушке Наталье.

У сына ее, дяди Вани, гости — два слесаря. «Тоже дадут!» — деловито подсчитывает Петька. Он уже не чувствует ни стыда, ни смущения. Поет громко и свободно. Бабушка Наталья дает гривенник, дядя Ваня — пятиалтынный, из гостей один — гривенник, другой — двадцать копеек.

Петька вернулся домой лишь к полудню, с гордостью высыпал деньги на стол перед матерью.

— Молодец, Петюшка! Сколько собрал? — спрашивает деловым тоном Анна Кирилловна.

Петька несколько раз пересчитывает деньги.

— Рупь тридцать пять! — отвечает он с торжеством. — Да еще семь вчера, значит, рупь сорок две.

— Ну, семь ты возьми себе на конфеты! — говорит Анна Кирилловна. — А к этим я добавлю пятиалтынный. Вот тебе и хватит на валенки. Скоро Иван из-за Волги матери дров привезет, ему и закажем. Я попрошу, чтобы сделал потолще да попрочнее…

Через неделю Петька становится обладателем новых валенок. Они так толсты и так твердо укатаны, что сдавливают ноги до боли. Петька в отчаянии, однако дядя Ваня успокаивает его: катанки еще разносятся.

«Христовы» валенки действительно скоро разносились. Они так теплы, что теперь никакой мороз не страшен Петьке. «На тот год опять славить буду! — решает он. Чувство неловкости прошло. — Ведь, чай, я им родной! Разве сироту им не жалко? — думает Петька. — Вот вырасту, и ко мне будут ходить. Уж я для сирот не пожалею!»

ГЛАВА XV

Петька получает боевое крещение в кулачном бою и знакомится с загадочным кузнецом по прозвищу Эко-Мако

Дворянин Лапшов окончательно разорился. Для покрытия долгов ему пришлось заложить свой дом лесоторговцу, который арендовал у него половину усадьбы под лесной двор. Из хозяина Лапшов теперь превратился почти в квартиранта. Он взял место приказчика на тридцать пять рублей в месяц, а дети его — Колька, Сережка и Витька — оказались в обществе уличных мальчишек.

Улица встретила своих новых членов не очень благожелательно. Их поднимали на смех, а частенько и бивали. Но старший, двенадцатилетний Колька, проявил в драке такие способности, что скоро стал лучшим кулачным бойцом и завоевал не только всеобщее уважение, но и сделался уличным королем мальчишек. Отблески Колькиной славы распространились и на девятилетнего Сережку и на семилетнего Витьку.

Сережка заважничал, даже пытался было взять под свое покровительство Петьку, который, конечно же, в этом ничуть не нуждался. Братишка Кольки Лапшова стал поучать его на каждом шагу. Когда Петьку кто-нибудь называл дураком, Сережка непременно вступался: «Сам дурак! Скажи, Петя?»

Петька в ответ только усмехался. Постепенно улица дала братьям Лапшовым новые имена вместо старого прозвища Барчонки. Старшего Кольку стали звать Лапшой, Сережку прозвали Самаржой, а Витька, у которого был прямой и тонкий нос, превратился почему-то в Кривоносого.

Колька был участником почти всех кулачных боев, какие только случались в округе. На его изуродованном оспой лице синяки были как-то мало заметны и быстро исчезали.

В один из воскресных дней он позвал с собой Петьку и других мальчишек смотреть, как будут драться взрослые.

Кулачный бой намечен между жителями Большой Печерской и Жуковской, а начинается на Кизеветтерской улице, пересекающей две первых. Пока дерутся десятилетние мальчишки, в драке нет никакого ожесточения, и она носит скорее характер игры. При этом соблюдаются все правила, то есть не бьют лежачего, не бьют в живот, под сердце.

Петька тоже дерется, нанося и получая в ответ безобидные удары. Но вот со стороны Большой Печерской прибежал Дикий Барин и изо всей силы ударил Петьку в левый глаз. Мальчик упал. Все возмущены: Дикому Барину, получившему свое прозвище за истрепанную грязную шляпу, уже пятнадцать лет. Петька выходит из боя с громадным синяком. А со стороны Жуковской улицы выступают на подмогу малышам подростки.

Роли меняются, малыши теперь превращаются в зрителей, и бой приобретает уже совсем не безобидный характер, хотя некоторые правила еще и соблюдаются. Но когда вступают взрослые, игра становится похожа на настоящую бойню. Подвыпившие мастеровые и фабричные дерутся с яростным ожесточением.

Вот Большая Печерская погнала Жуковскую. Один упавший от удара остался лежать на месте. Пьяный парикмахер вскочил ему на грудь, начал топтать ногами, пинать в лицо. За пострадавшего вступились возмущенные жуковцы, в ход пошли тяжелые кастеты, кожаные со стальными стержнями трости, — и Большая Печерская обращена в бегство.

Уличный бой разгорается, вовлекая все новых и новых бойцов.

Но вот раздается тревожный свист, из-за угла появляется полиция, и все разбегаются. На улице остаются лишь несколько пьяных да сильно избитых бойцов.

Жаркая уличная схватка позади. Мальчишки, окружив Петьку, идут домой. Всем кажется, что такого здоровенного синяка еще ни у кого не бывало. Над Петькой подшучивают, но он не обижается, понимая, что синяк, да еще во весь глаз, — вещь для бойца почетная. Колька Лапша смотрит с видом знатока и одобрительно хмыкает:

— Здорово он тебя саданул! Молодец, Петя!

Душа Петьки переполнена гордостью, и он отвечает хвастливо:

— Я в другой раз… — он чуть было не сказал: «… и не такой синяк получу!», но, вовремя сообразив, что это глупо, договаривает: —… сам ему засвечу!

Сережка Самаржа, желая, как обычно, защитить Петьку от насмешек, учит его:

— А мне с фонарем ходить светлее будет! Скажи им, Петя!

Однако пора ужинать, и Петька идет домой.

— Где это ты такой синяк заработал? Опять подрался? — строго спрашивает Анна Кирилловна. — Али порки захотел? Ведь я говорила, чтоб не смел больше драться.

— Ну да! Дрался. Чай, я упал.

— А синяк у тебя откуда?

— На камень наткнулся!

— Да ты врешь! Опять дрался с кем-нибудь?

— К тебе кто жаловаться приходил? — уже с вызовом спрашивает мать чувствующий себя в полной безопасности Петька.

— Это он, мама, на чей-нибудь кулак наткнулся! — язвит Оля.

— Молчи, Ольгушка — соленая лягушка! — цыкает на нее Петька.

Анна Кирилловна расспросов не продолжает, делает вид, что верит сыну, и, положив ему на ушибленный глаз листовый свинец из-под чая, завязывает его платком.

Появилось новое развлечение — опять заработала кузница во дворе. Она долго пустовала, прежде чем нашелся арендатор. Нового кузнеца зовут Василием Ивановичем. Он хороший работник, но любит выпить, а поэтому в кузнице нередко работают только его сыновья. Старший, Михаил, — красивый и бравый мужчина, — уже опытный кузнец; так как вина он не пьет, то часто ссорится с отцом, пропивающим их общий заработок.

В одну из таких ссор, при которой присутствовал Петька, Василий Иванович ткнул концом раскаленной до бела оси сыну в бедро. Запахло горелым мясом. Михаил, не сказав ни слова, вышел из кузницы и больше в ней уже не появлялся. После Петька узнал, что он поступил на завод Курбатова, и ему сразу же положили заработок в один рубль двадцать копеек в день.

Второй сын, Николай, — тоже работник изрядный и заменяет отца, когда тот отсыпается после сильной выпивки. Младшему, Лешке, минуло всего пятнадцать лет, и его обязанность пока раздувать меха, нарезать резьбу у болтов и гаек, а в отсутствие отца — бить молотом. Петька часами торчит в кузнице и несколько раз уже ковал себе из конских гвоздей ножички.

У Василия Ивановича всегда много работы, и не без основания. Он не только прекрасно подковывает лошадей, но и превосходно исправляет экипажи, пролетки, сани. Когда он трезв, работа в его руках так и кипит. Фигура его из тех, что не очень ладно скроены, зато крепко сшиты. Его большое лицо и нос луковицей изрыты оспой, плечи и широкая грудь — бочкообразны, ноги — толсты. Трезвый, он суров и мрачен, говорит мало. Но пьяный весел, добродушен и болтлив, так что может разговаривать даже сам с собой.

Василий Иванович, как бы ни был пьян, никогда не падает и не ругается, а потому полиция его не беспокоит. Пьяный, он бродит по улицам, разговаривает сам с собой, часто повторяя таинственное слово «эко-мако». При этом он размахивает громадными ручищами так, будто сражается с невидимым врагом.

Мальчишки зовут Василия Ивановича Эко-Мако, а любимое занятие их — преграждать ему дорогу. Завидев его, пьяного, они бросают игру, как бы интересна она ни была, и неожиданно вырастают перед кузнецом сплошной стеной, взявшись за руки, хором кричат:

— Эко-Мако! Эко-Мако!..

Василий Иванович останавливается, долго соображает что-то, потом строго поднимает указательный палец и кричит оглушительно:

— Эдонндор шиш! Марш с дороги! Я мастер! Я гуляю! — и грозно устремляется на мальчишек, с визгом рассыпающихся в стороны.

Разогнав неприятеля, Василий Иванович добродушно хохочет и вновь куда-то бредет, неустанно повторяя какие-то бессмысленные фразы. Мальчишки азартно преследуют его, время от времени развлекаясь тем, что снова вырастают перед ним живой стеной. Они любят Василия Ивановича и никогда не позволяют себе по отношению к нему никаких злых шуток.

Во всех играх с кузнецом Петька заводила. Ему хочется разгадать смысл волшебных слов «эко-мако» и «эдонндор шиш», потому что он очень верит, что именно в них скрыт секрет мастерства кузнеца: недаром же он все время бормочет их!

ГЛАВА XVI

Отличник Петька геройски преодолевает превратности учения в церковноприходской школе но неожиданно для всех становится второгодником

По личной просьбе механика Калашникова теперь Анне Кирилловне стали выдавать из заводской конторы по пятнадцать рублей в месяц. Положение Заломовых улучшилось. Тем не менее жить все же очень трудно: на каждого в семье приходится по два неполных рубля, принимая во внимание, что на эти же деньги надо покупать еще и дрова, и обувь, и одежду. И хотя Анна Кирилловна делит хлеб всегда по справедливости, ссоры из-за большого или кажущегося большим куска случаются очень часто.

Когда по утрам хлеба вовсе нет, мать дает Петьке на завтрак две копейки, и тогда он оказывается в трудном положении. Что купить: хлеб или книжку? Если книжку, то какую? С одной стороны, он восхищается великомучениками, а с другой — достигаемые ими результаты кажутся ему ничтожными, если сравнить их с победами сказочных героев.

После долгих колебаний Петька все же покупает сказку.

При этом Петька ничего не теряет. В обмен на сказку ребята охотно дадут прочитать и жития святых. Вообще ребятишки очень нуждаются в книгах, но бесплатных библиотек нет, а из платной городской брать книги дорого.

Трижды, правда, учитель собирал деньги на школьную библиотеку. По двадцать копеек принесли все дети, даже самые бедные, но библиотека так и не появилась. Бесследно исчезли и собранные деньги, спросить же о них никто не решился: портить отношения со «шкилетом» было страшновато.

По приказанию учителя Петьке купили новую книжку для чтения, в которой были стихи и короткие рассказы из русской истории. Патриотизм Петьки с этих пор стал расти необыкновенно. В мальчишке проснулась неведомая ему до сих пор ненависть к другим «нерусским» народам, любовь к защитникам отечества, особенно к царям. О, как негодовал Петька на поляков, как восхищался Сусаниным, спасшим царя Михаила! Убийц царя Александра II Петька считал величайшими злодеями и радовался, что их повесили. Особенно восхищался Петька царем-плотником Петром Великим.

Слова «А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, жила бы только Россия!» приводили Петьку в восторг, и он мечтал о том времени, когда будет с винтовкой в руках защищать царя и отечество от всех врагов.

По царским дням[56] Петька ходил на военные парады. Мариинский институт благородных девиц в таких случаях был всегда иллюминирован, и Петька от всей души наслаждался видом чадящих керосиновых плошек, расставленных вдоль длиннейшей кирпичной ограды, с восторгом кричал вместе с другими «ура!».

Учиться Петьке и в третьем классе пришлось у Алексея Алексеевича, но он уже так привык к «шкилету», что ему начало казаться, что все учителя должны быть именно такими.

Как и прежде, Петька решал задачи одним из первых, причем делал это с большим удовольствием. Дисциплина во время занятий была по-прежнему образцовой, — учителя побаивались. Но к церкви Петька охладел. Хор Рукавишникова после смерти миллионера распался. На клиросе теперь пели любители. На службах стало скучно, и народу ходило все меньше и меньше.

Еще с осени Петька сблизился со своим одноклассником Федькой — Кислы Щи. Он был сыном мелкого чиновника. Его с младшим братом Пашкой раньше водили, как барчат, в красивых бархатных костюмчиках и белых башмачках, но умер отец их, семья стала бедствовать, и как-то незаметно Федька с Пашкой превратились в равноправных членов улицы. За неумение драться и ругаться, за плаксивость и изнеженность их долго дразнили «кислыми щами». Но они были неглупые, добрые ребята и постепенно сумели завоевать себе расположение мальчишек, чему немало помогало и то, что Федька охотно делился с ними яблоками из своего сада.

Петька любил бывать во дворе у своего дружка и часами играл с ним «в кон» или «в пристенок». Проиграв, — а в игре в «пристенок» он был не силен, — Федька всякий раз пускался в рев и бежал домой за деньгами. Выкупив у Петьки за две копейки все свои козны, начинал снова играть. И снова проигрывал.

Дружба после этого, однако, не нарушалась. На другой день Федька по-прежнему искренно был рад, когда дружок приходил к нему во двор. Но приятели никак не могли столковаться. Федька хотел играть «в кон», а Петька — «в пристенок». Выход нашелся — решили играть понарошку: к концу игры каждый получал то, что у него было в начале. И, к своему удивлению, обнаружили, что игра понарошку оказалась не менее интересной.

Потом бродили по саду, заросшему бурьяном, и искали там не замеченные взрослыми упавшие яблоки. Урожай уже снят, но Петьке иногда удавалось отыскать одно, а то и два яблока. Рвал Петька и забытые остатки высохших бобов, которые казались ему очень вкусными. Федька к бобам был равнодушен, да и яблоки его не прельщали, и он частенько отдавал свою находку Петьке.

— У нас дома много, — говорил он при этом.

В ветреный день друзья запускали большой бумажный змей с трещоткою и посылали по нитке телеграммы — клочки бумаги с дыркой посередине. Ветер быстро гнал телеграммы вверх, к самым облакам.

В школе произошли перемены. Алексей Алексеевич стал заниматься со вторым классом, в первом же и в третьем занятия теперь вела Анна Серафимовна — дочь дьячка Троицкой церкви, молоденькая, кругленькая, беленькая девушка с миловидным личиком и кротким характером. Она не умела быть строгой и потому дисциплины на уроках установить не могла. Учительница совсем не сердилась, когда мальчишки шалили и проказничали, и готова была всему смеяться первой.

Наладить занятия ей так и не удалось. Ее не слушали, заданных ею уроков не учили. Тщетно пытался помочь Анне Серафимовне Алексей Алексеевич. Как только он уходил, в классе вновь поднималась возня, начинались разговоры.

Вот Крошкин, ухитрившийся просидеть в школе до семнадцати лет, поднимает руку:

— Что тебе, Крошкин? — спрашивает учительница, стараясь быть строгой.

— Анна Серафимовна! Позвольте встать на колени! — кричит он. И, не дожидаясь позволения, идет по партам через головы мальчишек, встает перед учительницей на колени, молитвенно складывает руки. Вслед за Крошкиным бегут Барынькин, Зубов, потом и другие.

Через минуту учительница окружена плотным кольцом коленопреклоненных, ей нельзя даже встать со стула. Она смущается, краснеет, наконец не выдерживает и звонко хохочет. Поднимается невообразимый шум, на который приходит Алексей Алексеевич, и все разбегаются по своим местам. Промаявшись две недели, Анна Серафимовна перешла в школу для девочек, а на ее место был назначен молодой учитель, только что окончивший учительскую семинарию.

Новый учитель Иван Николаевич — среднего роста, рябой, с огненно-рыжими, торчащими, как у ежа, волосами, с маленькими глазками и большим ртом — показался ребятам едва ли не страшнее «шкилета».

На первом же уроке он пришел в страшную ярость от невежества учеников, кричал, ругался, стонал, хватался за голову, но, к удивлению Петьки, не тронул ни одного ученика даже пальцем.

К новому учителю ребята привыкли очень быстро. Пожалуй, только теперь они по-настоящему поняли, каким должен быть учитель. От него они узнали, какой интересный и большой мир их окружает, что существуют правила грамматики, научились выразительному чтению. Единственным ругательством Ивана Николаевича было слово «бестолочь». Учеников он не наказывал, а свой гнев выражал по преимуществу страшным гримасничанием. Но даже второгодники и третьегодники, считавшиеся безнадежными учениками, Ивана Николаевича уважали, не в пример новому учителю закона божьего.

Старый священник отец Владимир умер в конце учебного года. До могилы его провожали всей школой. Особенно батюшку никто не жалел, но никто не отзывался о нем и плохо.

После смерти отца Зоя Владимировна вышла замуж за студента духовной академии, который женился на ней как на наследнице церковного места[57]. Петька видел, как высокую и красивую Зою Владимировну венчали в Троицкой церкви с низеньким черненьким человечком, как потом этого человечка рукополагали в чин священника[58]. Зоя Владимировна с этих пор больше в школе не появлялась. Зато закон божий в школе стал преподавать новый священник отец Павел, муж Зои Владимировны.

На ребят он произвел неприятное впечатление. Отец Павел был холоден, сух, неприветлив, хотя много говорил о христианском милосердии и всепрощении. Он с самого начала стал прибегать к невиданным до той поры строгостям. Всякий невыучивший урок стоял у доски на коленях до окончания занятий по закону божьему, а потом оставался до пяти часов вечера без обеда.

Урок законоучителя всегда был последним и обычно продолжался часа два. За это время ноги у наказанных затекали, многие из них не выдерживали, плакали и умоляли священника о прощении, обещали выучить урок, но проповедник милосердия был неумолим.

И каждый новый урок у доски стояли наказанными десятка полтора мальчишек.

Но, несмотря на такие строгости, класс по закону божьему учиться лучше не стал. Нового законоучителя возненавидели, и многие ребята не учили его уроков из упрямства.

Всего лишь раз Петька, увлекшийся повестью про житие Ивана Новгородского, который якобы запер крестным знамением[59] черта в рукомойнике и съездил на нем к обедне в Иерусалим, плохо выучил урок. Но, простояв на коленях часа два и просидев до пяти часов без обеда, Петька с этих пор священную историю читал в первую очередь.

Вообще-то невыученный урок для Петьки — случайность. У него хорошая память, и поэтому он многое запоминает уже со слов учителя. Учиться ему нетрудно, и по закону божьему Петька получает одни пятерки, но он тоже страшно ненавидит священника.

По весне Петька должен был бы закончить школу, он уже сдал все экзамены, и ему назначен даже похвальный лист. Но Анна Кирилловна задумала учить сына в уездном училище, куда малолетнего Петьку могут принять только через год, и потому она упросила Алексея Алексеевича оставить его еще на один год в третьем классе.

Так неожиданно для всех отличник Петька Заломов стал второгодником Троицкой церковноприходской школы.

ГЛАВА XVII

в которой чуть-чуть не погибший Петька высказывает мысли о веселых представлениях в балагане и трагических событиях в жизни

Наступило открытие Нижегородской ярмарки[60], и Петька с приехавшим из Астрахани Витькой, дождавшись воскресенья, впервые идут на ярмарку одни. Идти надо за пять-шесть верст, но Петька хорошо знает дорогу: спуститься на берег Волги и шагать до самой Оки, через которую устроен разводной плашкоутный мост[61]. А потом, перейдя мост, все прямо и прямо, до самой Самокатной площади[62].

Тетя Саша, мать Витьки, дала каждому по пятнадцать копеек, и теперь мальчишки раздумывают, на что их потратить.

Сразу же за мостом они купили у армян за пять копеек фунт грецких орехов. А вот на Самокатной площади растерялись. Здесь и балаганы, и карусели, и зверинец, и паноптикум[63].

Потолкавшись, Петька с Витькой направились к балаганам, долго переходили здесь от одного к другому, не зная, что предпочесть. У каждого балагана устроен балкончик, с которого зазывалы заманивают публику. Они трубят в трубы, колотят в большие барабаны. Из некоторых балаганов слышна музыка. Шум стоит невообразимый.

— Заходи, заходи! Сейчас начинается! Пять копеек! Пять копеек! — кричат там и тут раскрашенные клоуны.

Петька с Витькой решили идти туда, куда входит больше всего народу. Почти тотчас же началось представление. На сцену выбежали два хорошеньких шотландских пони, повинуясь бичу дрессировщика, они то встают на дыбы, то бегают кругом сцены. На каждом из них широкое плоское седло. Прибежали две маленькие обезьянки, одетые в яркие красные костюмчики. Вскочив на спины пони, принялись носиться вокруг сцены, прыгать в подставленные обручи, перескакивать с одного пони на другого… Петька с Витькой в восторге.

Второй номер — акробатические упражнения на трапеции под самым куполом, на высоте пяти сажен. Потом молоденькая девушка танцует на канате, несколько акробатов составляют красивые скульптурные группы, два пуделя вертятся на задних лапах.

После зрелища приятели идут кататься на карусели. Здесь Петьке повезло — он выбил медное кольцо и целых три раза катается бесплатно. Тут же, около каруселей, мороженщики продают «настоящее» сливочное мороженое. Правда, мороженое припахивает дымом, и Витька, поддевая его маленькой деревянной ложечкой, недовольно ворчит на мороженщика:

— Варить не умеет! Испортил… Должно быть, молоко не на том тагане кипятил…

Петька удивляется опытности Витьки, который, несмотря на уверения мороженщика, сразу определяет, что мороженое не из сливок, а из молока.

А между тем день клонится к вечеру, деньги потрачены, и ребята, делясь впечатлениями, отправляются домой, всю дорогу обсуждая трюки пони, пуделей и обезьянок.

Шагая низом, вдоль Волги, Петька с Витькой решают зайти по дороге в Александровский сад, расположенный частью по откосу горы, спускающейся к реке, частью под горой, на ровном месте. Сад настолько обширен, что детвора чувствует себя в нем как в лесу. Тут и развесистые клены с лапчатыми листьями, и осины, и вязы, а кое-где даже рябины.

Пробегая по глухой дорожке, Петька с Витькой заметили среди деревьев сидящего прямо на земле мужчину. Перед ним на разостланной газете бутылка водки, колбаса, хлеб и… настоящий револьвер. Мужчина пьет водку и плачет, плачет и пьет водку. Мальчишек он не замечает, хотя они всего шагах в пяти от него.

— Ведь застрелиться хочет! — догадывается Петька.

Витька не верит:

— Тогда бы не стал закусывать!

Мужчина какое-то время сидит неподвижно, потом брезгливо берет револьвер, медленно заряжает его. Кончив с этим, снова выпил, громко всхлипывая, — так плачут женщины, Петька видел как-то, — заплакал.

— Бежим! Еще выстрелит! — шепчет Петька.

Мальчишки отбегают шагов на тридцать, опасливо оглядываются. Странный человек по-прежнему сидит неподвижно.

— Идем! Надо кому-нибудь сказать. Он, может, еще не застрелится, — торопится Петька.

Ребята бегут из сада, но в это время раздается гулкий выстрел, и мальчишки бросаются обратно.

Около самоубийцы уже толпа человек в десять. Послали за полицией. Зрители лениво обсуждают происшедшее:

— Официант с парохода, в рот выстрелил.

— Чего же это он?

— Да, говорят, расчет дали!

— Что, воровал?

— Да нет! Пил шибко!

— А видно, сильно струсил! Обмарался даже…

Баба приподнимает рогожу, которой кто-то уже прикрыл самоубийцу, и Петька видит окровавленное, изуродованное до неузнаваемости лицо. Он торопливо отворачивается, думает с отвращением: «Чай, дети маленькие есть! Сволочи! Нажрутся водки и стреляются, а дети потом с голоду подыхай! Ненавижу… пьяниц!..»

Подходит толстый полицейский. Тот самый — с лицом, напоминающим морду бульдога. Прикрикивает на прибывающую публику:

— Не наваливайся! Отступи! Раз-зойдись!

Замечает мальчишек:

— А вы что? Марш отсюда! В часть отправлю!

Петька с Витькой что есть силы бегут в сторону Казанского съезда.

Дома Петька рассказывает о происшествии. Взрослые слушают его с таким интересом, что огорчение проходит. Но когда Петька вспоминает наконец о маленьких пони, забавных обезьянках и пуделях, которых видел на ярмарке, слушателей у него почему-то не оказывается.

«И почему это взрослые, — думает Петька, — любят только рассказы о страшном, а веселые обезьянки их мало интересуют? Может, потому, что страшного больше в жизни! Вот бы все стало наоборот! На улице или в саду — только веселые сцены, а в балагане, если кому хочется, — страшные!»

В ясный солнечный день Петька с Витькой и Санькой-маленьким отправились за город. Они решили узнать, куда течет вода из городских водосточных труб. Взяли с собой по краюхе черного хлеба, немного соли и пошли.

Поход начали с Ковалихи[64], где работали бани Колокольцева. В конце этой улицы из широкой трубы выливалась в овраг мыльная вода. За этой пенистой водой, которая под лучами солнца играла разноцветными бликами, и отправился Петька со своими товарищами по дну глубокого оврага. Прошли мимо кирпичных сараев и уходили все дальше и дальше от города. Вода в ручейке, к удивлению Петьки, становилась все чище и чище, а версты за три от города она была уже совсем прозрачной.

Шагая вдоль ручья, ребята дошли до самого села Высоково. Ручей здесь превратился в пруд, в котором ныряли и полоскались утки.

Отдохнув, мальчишки отправились в обратный путь, грызя на ходу черный хлеб и лакомясь земляникой, которая попадалась то здесь, то там по склонам оврага, поросшего травой и кустарником. Надоедливо наквакивали дождь лягушки.

Витька предложил наловить их и принести домой пугать баб. Предложение показалось заманчивым. Но как донести лягушек до дому? Для смелого Витьки сомнений не было. Он живо насажал себе за пазуху десятка два лягушат. Петька, а тем более Санька на это не решились.

А поэтому Витька необыкновенно вырос в их глазах. «Вот ведь какие отчаянные, эти астраханцы! — завистливо думает Петька. — Из наших мальчишек никто лягушку за пазуху не посадит, а он, наверное, и живого ужа не испугается!»

— Ползают? — брезгливо спрашивает Петька немного погодя.

— Ползают! — невозмутимо отвечает Витька.

— Ишь! — не то удивляется, не то восхищается Петька.

Над тем, куда девать лягушек, Витька не задумывается. Он побросал их всех в сорокаведерные бочки, поставленные под водосточными трубами. Таких бочек четыре, они стоят на случай пожара, и вода в них обновляется сама собой во время дождей. Частенько воду из бочек берут хозяйки для стирки белья, хотя в жару она становится вонючей и ржавой.

С тех пор как здесь завелись лягушки, приятели часами торчат то у одной, то у другой бочки, бросая пленницам пойманных мух, кузнечиков, навозных червей и хлебные крошки. Во время сильного дождя лягушки разбежались, но некоторые остались, и скоро вода в бочках закишела головастиками, к невообразимому восторгу детворы и недоумению недовольных хозяек.

Теперь Петька с нетерпением ждал, когда же из головастиков выйдут настоящие лягушки. Но головастиков становилось все меньше и меньше. Вода все больше и больше протухала, наконец ее стало уже невозможно брать для стирки, и в один из сильных дождей кадки были опрокинуты и вымыты.

Вместе с илом выплеснули и сдохших побелевших лягушек. Но долго они еще служили поводом для невероятных предположений хозяек. Самое простое, что лягушки кем-то брошены в кадку, так и не пришло никому в голову. Петька помалкивал, посмеивался и думал: «Все бабы дуры! Им бы только что-нибудь страшное. А что до природы, — ничего понять не могут. Знамо дело, книжек про зверобоев да следопытов не читают!»

Витькина мать не всегда отпускала сына вместе с Петькой, особенно если мальчишки собирались на Волгу.

— Утонет еще, — рассуждала Александра Кирилловна, — пусть лучше во дворе играют.

Петьке же разрешения спрашивать не надо было, он мог уйти куда вздумается. На Волге его привлекали плоты, стоявшие рядом с курбатовскими ледорезами[65]. К плотам быстрое течение прибивало много всякого мусора.

Особенно же заманчиво было то, что течение приносило с Софроновской пристани[66], где постоянно собиралось в эту пору много барж с арбузами и всякими привозными фруктами. И при выгрузке частенько падали в воду то арбуз, то дыня, то яблоко. За этим-то Петька и охотился с помощью длинной палки.

Правда, хороший арбуз попадал очень редко, а дыню Петьке удалось выловить всего один раз. Зато испорченные арбузы и яблоки выкидывают в воду довольно часто. Яблок-мякушек Петька каждый день вылавливал по две-три штуки и считал это большой удачей.

Однако охота эта в один дождливый день для мальчишки чуть не окончилась весьма трагично. Он провозился на плотах почти до сумерек, но сколько ни бултыхал в мусоре палкой, ничего не попадалось. Вдруг Петька заметил почти хорошее яблоко, но, потянувшись к нему, поскользнулся и упал в воду. Сильное течение понесло его под бревна, и Петьке едва удалось ухватиться за край плота.

Вода в Волге была уже холодной, так что у Петьки зуб на зуб не попадал, когда он прибежал домой. Он было ждал неминуемой порки, но Анна Кирилловна так перепугалась, что, видно, забыла про наказание. Она засуетилась, дала Петьке переодеться и принесла откуда-то рюмку водки, которую заставила сына выпить. Петька, преодолевая отвращение, выпил и задохнулся от огня, обжегшего рот и горло. В жизни Петьки это была первая и, он поклялся, последняя рюмка. Водку, от которой умер отец, Петька с этого дня возненавидел еще больше.

ГЛАВА XVIII

Заломовы переселяются во вдовий дом. Петька делает себе сложную операцию, проявляет завидное мужество и учит ему других

Подрастали младшенькие, и жизнь Заломовых становилась все тяжелее.

На другом конце города в это время богатые купцы-старообрядцы построили вдовий дом на несколько сотен семей[67]. В него на жительство принимали многодетных, не имеющих средств вдов. Анна Кирилловна тоже подала прошение в благотворительный комитет вдовьего дома и после долгих хлопот получила ответ, что может переезжать.

Большой трехэтажный дом из красного кирпича стоял на самой окраине города, напротив девичьего монастыря[68]. Дальше были лишь поля, используемые под выгоны для скота. По этим полям, ближе к Оке, пролегал старинный тракт, который вел на юг — в Арзамас. Вдовий дом у тракта выделялся не только своими внушительными размерами, но и необычной формой, напоминающей огромную букву «П».

В девять часов вечера ворота дома-казармы накрепко запирались, и смотритель с надзирательницей обходили номера, проверяя, все ли дома. Правила были очень строгие, они ставили в безвыходное положение тех вдов, которые отправлялись в город на поденные работы. Им приходилось неминуемо запаздывать, сторож не впускал, виновную ожидали выговор и угроза смотрителя выселить из дома.

Удобным было лишь то, что здание имело водяное отопление, в общих кухнях были устроены духовые печи, а купцы нередко присылали подарки — белый хлеб самых низких сортов, калачи и булки. На пасху и рождество всем выдавали по пуду белой муки. Все это беднота очень ценила, и вдовы безропотно подчинялись строгому режиму.

Анну Кирилловну с семьей поселили в подвальном этаже. Его предполагали вначале использовать для мастерских, но устроители приюта, получив массу прошений, в последний момент понастроили в нем комнат. Теперь здесь жили беднейшие семейства.

Новая квартира Петьке не понравилась. Окон было только два, да и те под самым потолком, к тому же они выходили на северо-восток, и оттого в комнате всегда царила полутьма. Анне Кирилловне и дочерям пришлось даже сделать мостки для шитья у одного из окон: поставили большой сундук, а на него — стулья. Каменные стены подвала были настолько толстыми, что подоконники спускались книзу четырьмя ступенями. Полы, залитые цементом, были всегда холодны. Топили сиротский дом плохо, и в морозы всем пришлось надевать пальто. Петька очень жалел прежнюю маленькую, но теплую и светлую комнатку. Большой и мрачный подвал производил на него гнетущее впечатление.

Мало того, теперь Петьке пришлось ходить в школу за пять верст, и он отправлялся из дому в половине восьмого утра. А вставать надо было еще раньше, чтобы успеть вскипятить самовар и напиться чаю. Так что в школу он приходил уже порядочно уставшим, а после занятий предстоял еще такой же долгий путь домой.

На обратном пути всегда страшно хотелось есть, и потому Петька приберегал на дорогу часть завтрака. Но еды оставалось мало. К тому же мальчишке приходилось делиться и ею со своими двумя попутчиками. Они были еще голоднее Петьки, потому что получали на завтрак не хлеб, а по две копейки на калач. Неспособные отказать своим слабостям, мальчишки покупали леденцы, а чаще папиросы. И Петька делил сбереженный хлеб на три части.

Зимой Петька заболел сильнейшим воспалением легких. Сказалась жизнь в сыром подвале. Петька долго лежал в постели, и ему смазывали бока мушечным раствором, поили его какой-то горькой водой. Было больно дышать, но Петька не жаловался. Хорошо, что во вдовьем доме была своя больница, в которой ежедневно принимал врач, а фельдшерица жила в самом доме.

Как-то, когда Петька стал уже поправляться, Анна Кирилловна принесла ему несколько номеров журнала «Вокруг света»[69], и он с наслаждением прочитал о приключениях путешественников, о растениях и животных тропических стран. После этого сказки и жития святых стали ему менее интересны.

Петька было уже выздоровел, начал даже ходить в школу, но месяца через полтора снова заболел.

Проболел он всю зиму. Петька вытянулся за это время, стал долговязым и нескладным парнишкой, очень хмурым и бледным. Прежнего Петьку, сильного и крепкого, в нем нельзя было узнать. В конце зимы во вдовьем доме началась эпидемия ветряной оспы, и у Анны Кирилловны переболели ею все малыши. Заболел и Петька.

По настоянию врача Заломовых временно перевели из подвала на третий этаж, где были свободные номера. Петька наконец попал в теплую светлую комнату. Из окна ее далеко были видны заснеженные поля, сверкающее голубизной бесконечное небо.

Семья вздохнула свободней, больные стали поправляться.

Анна Кирилловна, ссылаясь на слабое здоровье детей, попросила было смотрителя оставить ее на третьем этаже и дальше. Да куда там! Взятки она не могла дать, и в новом жилье ей решительно отказали.

О нечестности смотрителя знали все жильцы. Он крал, что мог. Даже подаяниями для бедняков не брезговал. Денежные же дары так те и вовсе исчезали. Многие благотворители знали, что смотритель нечист на руку, и потому предпочитали одаривать сирот лично. Для Петьки это было всегда тяжело из-за жгучего стыда и неловкости.

После светлой комнаты подвал вдовьего дома показался Петьке еще невыносимее. Спал он по-прежнему на полу, на старом войлоке и ватном одеяле, сложенном вдвое. Спал вместе с Саньком-маленьким, и по ночам мальчики плотно прижимались друг к другу, чтобы согреться. Спать ложились часов в девять вечера, но мать и старшие сестры еще долго шили при свете керосиновой лампы.

Однажды кто-то из сестер нечаянно уронил иголку на половик. Попав в складку, иголка, вставшая острием кверху, осталась незамеченной и собравшийся спать Петька наступил на нее голой пяткой — и чуть было не закричал от боли. Иголка ушла глубоко в ступню, конец же ее обломился. Тщетно Петька пытался захватить кончик иглы — она сидела очень плотно.

Анна Кирилловна, убежденная, что теперь иголка уйдет дальше и будет ходить по всему телу, пока не попадет в сердце, не на шутку перепугалась. Испугался и Петька. Он тоже слышал немало таких рассказов. Говорили, что одна девушка случайно проглотила иголку, и та несколько лет ходила по телу, причиняя адскую боль и наконец вышла у сердца через грудь. И много других, не менее страшных рассказов слышал Петька.

А тут вдруг с ним самим приключилась такая история. Сестры побежали по соседям, принесли откуда-то маленькие щипчики для сахара. Вывернув ногу, Петька старался захватить ими конец иголки, но не мог даже нащупать его. Тогда он своим остро отточенным перочинным ножом решительно сделал надрез около иглы. Сестры и мать с ужасом смотрели на эту операцию. Только после долгих усилий Петьке удалось захватить иглу и вытащить ее. Обессиленный, он сразу лег в постель. Боль скоро прошла. И, засыпая, Петька чувствовал себя совершенно счастливым: «Я не то что какая-нибудь девчонка! Разрезал себе ногу, вытащил иголку — и не пискнул…» Он готов был бы выдержать любые муки, чтобы мать и сестры опять удивлялись его мужеству.

Вдовий дом был очень велик, и в нем, по понятию детворы, было много страшных мест. Особенно таинственными считались чердак и камеры водяного отопления, закоулки под нижними площадками каменных лестниц. Петька побывал в самую полночь под лестницами, но ничего подозрительного там не нашел. Правда, на чердак ему проникнуть не удалось — чердачные двери были всегда заперты.

Среди детворы ходили слухи, что в камерах живет домовой. Подойдя вечером к двери гурьбой, мальчишки и девчонки хором спрашивали:

— К добру или к худу?

Многие уверяли, что сами слышали, как домовой тихо и протяжно стонал в ответ:

— К худу, к худу, к худу…

Лезть в камеры конечно же никто не отваживался. При свидетелях на это не решался и Петька, хотя похвастать смелостью очень хотелось. Он опасался доноса смотрителю, опасался, что Анну Кирилловну выгонят из дома, потому что входить в камеры было строго запрещено.

Сам Петька давно перестал верить в леших и домовых. Он знал, что все это одни только выдумки. Петька пытался было и других убедить в том же, да ему никто не верил.

Вообще Петьке теперь было очень скучно. Все его прежние товарищи остались на другом конце города, а новых у него пока еще не было. Пробовал он ходить в зал первого этажа, где под наблюдением надзирательницы играли дети со всего дома, но ему и там было скучно.

Кругом ликовала весна, а неведомая прежде тоска все чаще нападала на Петьку. Единственным спасением от нее были книги. Петька никому не признавался, но, когда он оставался один, без книг, сердце начинало так щемить, что он помимо воли принимался беззвучно плакать.

Но слезы не облегчали этой смутной тоски.

Когда по праздникам взрослые собирались в гости, Петька требовал у матери книг, не соглашаясь иначе оставаться дома. Поэтому Анна Кирилловна приносила ему все, что могла достать у вдов. Чаще всего это были толстые тома сочинений Пушкина, Лермонтова, Тургенева или тоненькие книжечки стихов Кольцова, Никитина. Иногда попадался Жюль Верн или Майн Рид, а то и роман с любовными приключениями. Первые нравились Петьке гораздо больше, но он с жадностью читал и про любовь.

Когда стаял снег и немного подсохло, мальчишки высыпали во двор вдовьего дома, где был посажен молодой сад из тополей. Здесь в основном играли девчонки и маленькие дети. Петька предложил мальчишкам учиться «стрелять». Мишенью послужила каменная ограда с крестовидными отверстиями. Камни посыпались градом. Забава была интересной, но смотритель заметил ребят из окна своей квартиры и конечно же сразу побежал к ним.

Все бросились врассыпную, один только Петька бежать не захотел, остался на месте. На него одного и обрушился весь гнев смотрителя. Он невыносимо противным, скрипучим голосом принялся делать Петьке внушения.

И Петька в который раз услышал, какая ему оказана милость и как просто он может ее потерять. Смотритель говорил долго, угрожал с увлечением. Петька слушал и испытывал непреодолимое отвращение. Себе он поклялся больше не устраивать игр во дворе. Едва смотритель оставил его в покое, Петька ушел со двора в поле. Уж там надзирателей быть не могло! Здесь ребята затеяли кулачный бой, и Петька ввязался было в драку. Но прежнего азарта уже не было.

Петьку манила к себе ширь полей, и он уходил один как можно дальше, часами бродил по пустынным, еще не украшенным весенней зеленью перелескам, вспоминал пушкинские стихи:

Улыбкой ясною природа

Сквозь сон встречает утро года…

Ученье в школе наконец подошло к концу. После продолжительного молебна объявили результаты экзаменов. Знания большинства третьеклассников были признаны успешными. Петру Заломову вручили похвальный лист.

Начались каникулы, но Петька два раза в неделю по-прежнему ходил за пять верст к родственнику-учителю дяде Михаилу, который готовил его к вступительным экзаменам в уездное училище. Но свободного времени оставалось все-таки много, и Петька с интересом исследовал окрестности вдовьего дома. В товарищи себе он взял младшего братишку и его приятеля Ваню Ключникова.

ГЛАВА XIX

из которой узнаем еще об одном мужественном поступке Петьки, а также о том, почему он завидовал древним грекам

В первый же по-летнему теплый день Петька отправился на Оку, которая теперь была рядом, под гористым крутым берегом. На этом берегу стояли полотняные палатки девятого и десятого полков[70], разделенных оврагом, а версты за три вверх по течению Оки расположился лагерем одиннадцатый пехотный полк.

Спускаться с горы было легко. Зато подъем давался ой как трудно. Петька задыхался, часто останавливался перевести дух, тогда как Санька с другом птицами взлетали на вершину. Чтобы не лезть лишний раз в гору, Петька иногда на целый день оставался на берегу. Ловил раков, удил рыбу, купался.

У каменистых берегов тут и там стояли плоты, баржи, гусяны и беляны[71]. Дно реки было тоже каменистое, и потому найти хорошее место для купания было не так легко. Петька выбирал к тому же мелкие места, потому что ни Санька, ни его дружок пока еще плавать не умели.

Сам Петька предпочитал бы плавать на глубине, где можно нырять и прыгать в воду, не опасаясь напороться на камень.

Недели через две, когда Петька убедился, что малыши уже уверенно держатся на воде, он повел их на плоты, на трехсаженную глубину. Истосковавшийся по большой воде, Петька разделся и нырнул в воду первым. Ваня разделся, но от купания наотрез отказался. Санька же храбро плюхнулся в воду. Но вдруг чего-то испугался и, вместо того чтобы плыть, отчаянно закричал, бестолково захлопал руками по воде, отбиваясь так от плотов все дальше и дальше, уже сажен за пять.

Напрасно Петька сердился, объяснял брату, что делать, — Санька ничего не слышал. Тогда Петька бросился ему на помощь. Увидев рядом с собой брата, Санька, забыв про осторожность, обхватил его руками за шею, ногами за грудь и сковал таким образом руки Петьки совершенно.

— Пусти! Ты не даешь мне плыть! Оба утонем! — взмолился Петька, из последних сил стараясь работать ногами. Но обезумевший от страха Санька только крепче цеплялся за брата. Петька выбивался из сил, стараясь выдернуть свои руки, но ему удалось освободить их лишь по локоть. Плыть можно было только стоя, и он направился к плотам. Голова его была под водой, лишь иногда он высовывался для вздоха, чтобы сейчас же погрузиться снова.

Расстояние до плотов уменьшалось, а Петька, как поплавок, то погружался, то вновь показывался над водой. Он изнемогал, задыхался, но все еще боролся. Все реже и реже появлялась голова Петьки над водой, все сильней и сильней становились муки от недостатка воздуха, а желудок все больше переполнялся поглощаемой водой.

Но вот Петька разом всплыл, как пробка, и вздохнул полной грудью. Его руки освободились, и непомерная тяжесть исчезла. До плота оставалось полтора аршина, и Санька, бросив Петьку, сам поплыл к более надежной опоре, схватившись за бревно, вылез из воды. Вслед за ним выкарабкался и Петька.

Отдышавшись, он набросился на Саньку:

— Чего же ты не плыл? Ты же умеешь!

— Я испугался…

— Чего же ты меня не пустил?

— Испугался…

— Трус, баба! Чуть не утопил! Чего бояться-то? Если бы плавать не умел, а то ведь плаваешь?

— Да испугался я!

— Заладил — испугался! Ты же мальчишка!

— Да я же тебе говорю, что испугался!

— Не буду брать с собой никуда, пугайся дома.

— Петь, я выучусь, — Санька чувствовал свою вину.

— Да чего тебе учиться, когда ты давно уже выучился!

Дома о приключениях на реке Петька не рассказывал. Об опасности, угрожавшей сыновьям, Анна Кирилловна узнала гораздо позже, по какому-то случаю.

Петька часто ходил на Оку и один. Он сплел рашень[72] для ловли раков и с самого утра устраивался на плотах. Приманкой для раков служили головки воблы, а грузом — привязанные мочалой камни. Отпустив рашень, Петька закидывал удочку. Но обычно клев был плохой. Мальчишки и солдаты, приходившие купаться на реку, распугивали всех рыб и раков.

Но бывали часы, когда на реке было совсем безлюдно. Вот тогда улов был отменный.

Как-то раз, когда Петька сидел на плотах один, пришла девушка. Не стесняясь мальчишки, начала раздеваться саженях в десяти от него, на соседнем плоту. Под лучами солнца белизна ее тела показалась Петьке ослепительной. Петька смотрел и не мог оторвать глаз.

А девушка не спешила. Подобрав пышные рыжеватые косы, завязала их на голове белым платочком, осторожно попробовала ногой воду. Она, очевидно, показалась холодной, и девушка в нерешительности походила по краю плота.

Но вот она, слегка взвизгнув, скользнула в реку и поплыла, высоко поднимая голову, стараясь не замочить волос. Не отдавая отчета, забыв о дозволенном и недозволенном, Петька подошел к самому краю плота, чтобы лучше видеть ее. Девушка плыла от своего плота на спине, направляясь прямо к Петьке, не замечая его. Петька видел ее всю и замирал от восторга.

Доплыв до Петькиного плота, девушка перевернулась — и увидела Петьку.

— А ну не смотри! Уходи отсюда! — сердито крикнула она.

Но Петька и с места не сдвинулся. Больше девушка ничего не сказала, она лишь перестала плавать на спине.

По-видимому, присутствие Петьки ее мало беспокоило, потому что она вновь подплыла почти к самым ногам Петьки и со смехом принялась шалить, обдавая его фонтанами брызг. А может быть, она решила таким образом прогнать Петьку. Но он и теперь даже не пошевельнулся. Тогда девушка вообще перестала обращать внимание на мальчика.

Ее волосы, несмотря на предосторожности, намокли, и девушка начала нырять. Она вылезла на плот, вытянула вперед руки и кинулась вниз головой в воду. Петьке показалось, что она не появляется слишком долго, и сердце его сжалось от тревоги. Когда же она, озорная, ловкая, вынырнула почти около Петькиного плота, он закричал ей с мольбой в голосе:

— Не ныряй! Под плот попадешь! Утонешь!

Девушка рассмеялась:

— Да ты говорить умеешь, оказывается? А я думала, немой. Тебе жалко будет, если я утону?

— Знамо, жалко!

— А бросился бы ты за мной в воду, если бы я стала тонуть?

— Знамо, бросился бы! У нас Санька чуть было не утонул, так я спас.

— А кто такой Санька?

— Братишка…

— А что это ты на меня так смотришь?

— Ты лучше всех! — с восторгом выпалил Петька.

Девушка опять засмеялась.

— А тебе не стыдно смотреть на меня, голую?

— Не… Мамка говорит, у меня глаза бесстыжие. А тебе что, стыдно?

— Ты же еще мальчик. Для тебя нехорошо, что ты на меня смотришь.

— Нет, хорошо! — поспешил успокоить ее Петька.

Девушка, снова рассмеявшись, повернула к своему плоту. Сев на крайние бревна, сняла с головы платок, распустила косы, не спеша выжала из волос воду, потом так же не спеша оделась. Уже на берегу, проходя мимо все еще не спускающего с нее глаз Петьки, остановилась, ухмыльнулась:

— Смотришь?

— Ага…

— Раздетая-то, чай, лучше? — Она горделиво подбоченилась.

— Лучше! — чистосердечно признался Петька и покраснел.

Девушка довольно хмыкнула.

— А ты приходи опять купаться! — еще более смутившись, предложил Петька.

— Зачем? — она лукаво взглянула на мальчишку.

— Ты — как Венера! — только и нашелся что ответить Петька.

— Это какая?

— Была такая… богиня красоты… у греков…

— Глупый ты! — улыбнулась девушка.

— Нет. Я не глупый. Я в школе похвальный лист получил, — похвастался Петька и вдруг предложил с готовностью: — Хочешь, я тебе всех раков отдам?

— Какой ты смешной! — рассмеялась девушка и, даже не кивнув на прощанье, ушла.

А Петька все смотрел и смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Он любил синь летнего неба, яркое солнце, простор и тишину полей, любил весенние закаты, сказочный свет луны и ночные звезды… Но теперь он решил, что красивая девушка прекраснее всего на свете.

С ее уходом на реке почему-то стало скучно, и Петька, собрав снасти, поплелся домой, завидуя древним грекам, у которых были такие красивые богини.

ГЛАВА XX

которая выясняет отношения Петьки к солдатам и к выпоротому солдатами генералу

Много времени Петька проводил около военных лагерей, наблюдая муштру солдат. Здесь он впервые увидел, как офицеры и в особенности унтер-офицеры «чистят зубы» солдатам.

Вот идут строевые учения по ротам в девятом полку. Долговязому офицеру чем-то не понравились три молодых солдата, и он то и дело тычет им кулаком в лицо. Наконец приказывает пузатому унтер-офицеру учить их отдельно. Тот уж и вовсе не церемонится — бьет несчастных почем зря.

Через полчаса двое солдат проделывают все ружейные приемы безукоризненно, и унтер-офицер приказывает им вернуться в строй.

Но от самого маленького тщедушного солдатика, как он ни старается, толку добиться не удается. И унтер свирепеет. После каждой неудачи солдатика он грубо ругает его, бьет с размаху тяжелым кулаком. При каждом ударе тот роняет винтовку, плашмя падает на землю. Не в силах сразу подняться, солдатик лежит некоторое время, потом, дрожа, как в лихорадке, медленно, неуклюже поднимается. Лицо его опухло от ударов и слез.

Петька смотрит и не может оторваться от этого страшного зрелища. Бессильная злоба клокочет в нем. Непонятно все: почему солдатик терпит издевательства, почему целая рота здоровенных мужиков не заступится за него?

И Петька решает про себя, что если он когда-нибудь станет солдатом, то поднимет на штык первого же офицера, который осмелится его ударить.

Как-то у Петьки были деревянные солдатики, прикрепленные к планкам. Передвигая планки, можно было легко заставить солдатиков «маршировать», «строиться в ряды». Теперь Петьке кажется, что и эти солдаты, марширующие сейчас по полю, тоже деревянные.

Петька много видел картинок, на которых генералы идут в атаку впереди солдат. О войне Петька думал, как о справедливой защите отечества от коварных врагов и их насилия. Но теперь он увидел, что подготовка к войне — тоже насилие. И впервые мальчишке пришла в голову мысль, что если солдат обучают войне насильно, то силой их можно послать и воевать.

Восхищение Петьки перед войной разом остыло. Петька убедился, что командиры — вовсе не отцы солдатам, как говорится в стихах и рассказах. С болью видел он, как солдаты трепещут перед всяким начальством. И Петька задумался: «Кто же устраивает войны? Ведь не эти же жалкие люди, что маршируют сейчас под команду крикливого офицера? Войну объявляют цари, значит, им она и нужна, чтобы земли чужие завоевывать!»

Петька вспомнил царицу Екатерину II с пышными локонами, с великолепной короной на голове. Раньше казалась она ему красивой, теперь же он с неприязнью подумал о ней: «Вишь вырядилась, а солдатиков лупят всякие унтера!» Вспомнил Петька, что и дядя Яков относится к царям неуважительно: Николая I называет «Николкой», а царствующего Александра III — «Сашкой», вспомнил, и очень это ему понравилось.

Патриотизму Петьки был нанесен непоправимый удар.

Особенно удивила Петьку маленькая потрепанная книжечка, которую однажды подарил ему седой солдат, с оглядкой вытащив ее из-за голенища сапога:

— На-ка вот, малец, дома почитай! А тут, на плацу, чего глазеть?..

Солдат прижал к себе Петьку и шершавой ладонью добродушно потрепал его вихор, как это делал когда-то отец.

Придя домой, Петька прочел книжку одним духом, не отрываясь. В ней рассказывалось о четырех днях войны[73] — самых страшных днях, которые раненый солдат Иванов провел в лесу около трупа убитого им врага, ожидая своей смерти.

Петька впервые читал книжку про войну, в которой ничего не говорилось о подвигах генералов, не описывались красочные картины сражений, а рассказывалось про солдатские страдания, боль и кровь. И он невольно задумался над переживаниями рядового Иванова, который, убив в атаке ранившего его неприятеля-турка, сначала считал, что поступил правильно. Но наутро солдат увидел, что перед ним лежит вовсе не турок, а египетский крестьянин, силой пригнанный турками на войну, одетый в их форму. Значит, думал Петька, солдат убил не врага, а ни в чем не повинного человека. Мать его теперь всю жизнь будет плакать и ждать родного сына, а солдат Иванов навсегда останется безногим калекой.

Больше всего Петьку поразили мысли о бессмысленности войны, когда люди, никогда раньше не видевшие друг друга, ни в чем не виновные друг перед другом, должны убивать. Кто виноват в этом? Цари, объявляющие войны, или сами солдаты, покорно идущие на войну? Эти вопросы, которые раньше Петьке казались такими ясными, теперь уже не выглядели столь простыми.

«Неужели все дураки? — размышлял он. — Неужели не могут заменить войну чем-нибудь другим? Ну канат бы перетягивали, как это делают солдаты во время игры. А может, устроили бы спор самых умных людей! Да мало ли чего могут придумать люди? Неужели обязательно пули, кровь, смерть?..»

Петьке очень хотелось поделиться одолевающими его мыслями с солдатом, который подарил ему книжку, но больше его он так и не встретил.

Частенько Петька с Санькой-маленьким и его дружком ходили в Окулов овраг, за Печерское кладбище, что в верстах трех от города. Когда-то здесь был старый лес, но от тех пор остались лишь огромные полусгнившие пни, на которых росли во множестве опенки. Сюда ходили за земляникой, за орехами, грибами.

Но больше всего Петька любил Окулов овраг за его необыкновенную красоту. И часто-часто у мальчика было желание не возвращаться отсюда вовсе во вдовий дом. Выкопать бы землянку и поселиться в ней. О дождливой осени, суровой и снежной зиме, о волках, для которых, поговаривали, овраг служил приютом, не думалось. В книгах об отшельниках, удалившихся от мира, о которых Петька много читал, почему-то ничего не говорилось о снеге и холоде.

С Окуловым оврагом была связана история о жестоком генерале, которую Петька слышал десятки раз и которая тем не менее снова и снова приводила мальчика в восхищение.

… Старый генерал любил железную дисциплину и беспощадно порол солдат за каждую безделицу. Все перед ним трепетали, все его проклинали, но дать отпор не решались. И все-таки нашлось десятка полтора смельчаков, решивших отомстить за всех. Они подкараулили генерала в Окуловом овраге, куда тот частенько ездил по вечерам с какой-то дамой.

Разом стащили кучера с козел, из коляски выволокли перепуганных насмерть генерала и даму, заткнули им рты, связали руки и ноги. Потом живо выпрягли лошадей и пустили гулять в поле, а генерала раздели и, наломав осиновых розог, выпороли. Кончив дело, мстители бросились врассыпную. Генералу удалось как-то освободиться от пут. Запрягли снова лошадей, погнали во весь опор к казармам. Выстроили солдат — все на месте.

Генерал пытался было опознать солдат, но никого узнать он так и не смог. Напавшие были в масках. Начатое по делу следствие также ничего не дало. И высеченный солдатами генерал вскоре был куда-то переведен.

Историю о посрамлении жестокого генерала Петька слушал всегда с восторгом, жалея только о том, что солдаты выпустили его живым, а не запороли насмерть. Пусть этого генерала давно нет на свете, ненавидел его мальчишка всей душой, и эту же ненависть он чувствовал в тоне рассказчиков.

ГЛАВА XXI

Презирая свистящие над головой пули, Петька добывает на лесном стрельбище свинец, чтобы купить журнал «Вокруг света»

Ходил Петька и на дальнее лесное стрельбище, где солдаты учились стрелять по черным силуэтам мишеней, напоминающим человеческие фигуры. И здесь он видел то же, что и на плацу в поле, — бессмысленную муштру, побои, ругань.

Обычно взвод залегал за бугорками земли. Перед ним, саженей за триста, у самых земляных валов поставлены мишени, выкопаны погреба, в которых прячутся сигнальщики. Каждый солдат стреляет в свою мишень по три раза, потом горнист играет отбой, сигнальщики забивают в пробитые мишени колышки, дают знать взмахами флажков, сколько пуль в мишени.

Зорко следит за сигналами фельдфебель и за неметкую стрельбу то одного, то другого солдата с силой бьет по щеке. После шести выстрелов взвод отходит в сторону, его место занимает другой. Но отдыха отстрелявшим солдатам нет, теперь они без патронов целятся в мишени и спускают курки. Унтер-офицер заставляет целиться долго и, если заметит, что штык у какого-нибудь солдата «клюет», бьет растяпу кулаком наотмашь.

По команде «Взвод, целься!» все солдаты поднимают винтовки и целятся, ожидая вторую команду «Взвод, пли!». Но фельдфебель нарочно отделяет ее от первой длиннейшей паузой. И горе тому солдату, у которого в это время штык дрогнет. Его непременно ждет зуботычина. После одного «выстрела» снова следует команда «Взвод, целься!». И так без конца.

Но Петька как-то дождался все-таки окончания занятий и тут узнал, что пули, перелетевшие за валы, можно собирать. Еще не успела рота скрыться из виду, а за валами уже появились какие-то бродяги, несколько солдат и мальчишек. Они медленно ходили по поляне, внимательно выискивали что-то. Петька пригляделся и понял: пули собирают.

Принялся за дело и Петька. У него набралось уже штук восемь пуль, когда какой-то солдат отнял их у мальчишки. Петьку это нимало не обидело, озадачило только. Однако позже, когда он узнал у какого-то паренька, что медник на Телячьей улице[74] берет свинцовые пули по восемь копеек за фунт, Петька сообразил, что занятие это не такое уж бездельное.

На обратном пути домой у Петьки созрел план: он соберет столько пуль, чтобы на деньги, вырученные за них, можно было купить годовой комплект журнала «Вокруг света», переплетенный в толстую книгу. Петька видел такую у книготорговца на Балчуге[75], но спросить о цене не решался. Уж наверняка такая громадная книга стоит больших денег. Дома Петька поделился своей мечтой с матерью, и купить журнал, который стоит один рубль, она ему пообещала, если он наберет столько пуль. Теперь Петька с увлечением принялся за новое дело. Он узнал точное время стрельб и стал ходить за валы к определенному часу, сожалея только о том, что стреляют не каждый день.

Набрать побольше пуль можно было, если только в числе первых попасть за валы после окончания стрельб, а потом, чтобы не отняли, убежать с ними в лес. Однажды он сговорился с Ванькой Куряковым, мальчишкой из их дома, тоже сыном вдовы, и пробрался с ним до самой опушки Марьиной рощи[76], вдоль которой была расставлена редкая цепь солдат, чтобы не допускать людей под обстрел. Такая же цепь была выставлена за Кузнечихинским лесом. Между ним и валами на полверсты тянулось поле. Вот туда и хотел Петька попасть первым.

Стреляли в мишени сразу у трех валов. Петька наблюдал за солдатами. Примерно через час ожидания стрелявшие солдаты с первого вала построились и пошли в лагерь. Стрельба продолжалась за вторым и третьим валами. Петька уже давно устал ждать. А что, если незаметно подползти к первому валу, набрать пуль и убежать с ними в лес, чтобы солдаты не успели отнять? Он сказал об этом Ваньке.

— Да вить застрелют! — опасливо протянул Ванька.

— Ничего не застрелют! Мы будем собирать только за первым валом, а стреляют во второй и третий, — уверенно отвечал на это Петька.

Ванька все еще не решался. Тогда Петька один выбрался к линии обстрела, быстро пополз к валам. Ванька полз следом.

Заградительная цепь солдат скрылась за опушкой, прятаться теперь приходилось только от стрелков, что значительно упрощало дело. Но ползти пришлось не менее двухсот сажен, и прошло немало времени, прежде чем приятели добрались до первого вала. Тут уже можно было встать на ноги.

— А вдруг стрелять начнут! — беспокоится все-таки Ванька.

— Ничего! Мы тогда в ров, прижмемся к самому валу. Пули сквозь вал не проходят, а которые рикошетят, так те падают дальше. Ну, теперь молись и ползи! — командует Петька.

Но Ванька не слушается и, слегка пригнувшись, пробегает саженный пролет между валами.

— Черт! Говорил, ложись! Наверное, заметили! — сердится Петька. Но стрельба продолжается, и Петька, успокоившись, жадно набрасывается на рассыпанные вокруг пули.

Приятели все дальше отходят от валов к лесу. Опомнились, когда над головой вовсю свистели пули.

— Фу, черт! А ведь мы уже за вторым валом. Надо подаваться в сторону, — спохватывается Петька.

Вдруг стрельба резко оборвалась.

— Ну, Ванька, стрельба кончилась. Теперь по фунту наберем! — радуется Петька. Он так увлекся, что ничего не видит кругом.

Однако Ванька с воем бросается к лесу. Оглянувшись, Петька видит бегущего к ним во весь дух солдата. Он уже в десяти шагах. У Петьки будто крылья выросли.

— Стой! Стой! — кричит солдат, но Петька, не оглядываясь, несется за Ванькой.

Солдат в тяжелых сапогах, в амуниции. И потому, как ни старается, расстояние не уменьшается. Петька бежит молча, стиснув зубы, Ванька — ревет.

— Стой! Застрелют вас, шельмы! — кричит солдат, но Петька с Ванькой уже в лесу. Здесь Ванька перестает орать, босые ноги неслышно ступают на землю, и солдат, видимо, сбивается со следа.

Приятели наконец облегченно переводят дух. Петька исходил всю Марьину рощу, но в Кузнечихинский лес попал впервые.

— Надо забирать вправо, — решает он. — Налево солдат, а прямо — цепь.

— А кык застрелют! — снова хнычет Ванька.

— Дурак! Не «кык», а «как», — сердится Петька, потому что и сам не совсем уверен.

— Дык я из деревни, не учился! — оправдывается Ванька.

— Не «дык», а «так», — опять обрывает его Петька. — Сколько лет-то тебе?

— Четырнадцать, — тянет приятель.

— А чего ж ты такой маленький! Четырнадцать лет, а меньше меня. Мне только двенадцать.

— Дык у меня тятя и мама маненьки.

— Эх ты! Кыкалда-дыкалда. Не выучишь тебя! — презрительно говорит Петька.

Снова защелкали выстрелы, и лес застонал от звуков. Ванька бросился бежать влево.

— Куда ты, дурья голова? Ведь сказал, что надо вправо забирать!

— А как застрелют?

— Застрелют! — передразнивает Петька. — Чай, мы версты на две отошли! Да и пуля сквозь лес не пролетит: деревья мешают.

— А как же на той неделе старика и старуху убило, которые в овражке сено убирали?

— Потому и убило, что дураки. Тогда стрельба была не в валы, а вдоль поля. Им надо было лежать в овражке за обрывом, а они вылезли. И тебя убьет, если влево лезть будешь, как раз на опушку под выстрелы угадаешь. Я тебе говорю, надо идти вправо! Там будет овраг, а по оврагу мы дойдем до самой Кузнечихи. Мне Пашка Троицкий рассказывал, он давно весь лес исходил.

— Давай считать пули! — предложил Ванька.

Мальчишки тут же устроились на земле, высыпали содержимое карманов. У Петьки оказалось тринадцать пуль, и он был в восторге:

— Еще бы три и фунт!

— А у меня восемь. Я горсть выкинул, по ноге сильно било, — говорит Ванька.

— Ну и дурень! Полз, полз, а потом выкинул. Меня тоже здорово карманом по ноге колотило, все равно ни одной не выкинул. Ты чего купишь?

— Знамо, папиросы. А ты?

— Мне надо целый рубль накопить, на книжку — мамка «Вокруг света» мне купит. Там описаны путешествия в дальние страны, картинок много. Большущая книга! Вершка полтора толщиной!

— Папиросы лучше!

— Неграмотный ты, вот и говоришь, что лучше. А я осенью в училище пойду.

— Меня тоже хотят к портному в ученье.

Так с разговорами приятели идут вдоль оврага, который, постепенно расширяясь, превратился в долину. Скоро лес кончился, и ребята вошли в деревню Кузнечиху. Запахло жильем, свежим хлебом, и оттого ничего не перекусившим с утра мальчишкам есть захотелось еще больше.

— Есть хочется! — Ванька жадно оглядывается по сторонам.

— Мне тоже страсть как! — сочувственно отозвался Петька.

— Пойдем хлеба просить!

— Нет, не пойду, стыдно, — Петька решительно не переносит клянченья.

— Ну так я один пойду. — Ванька поворачивает к избе, в окно которой выглядывает баба.

— Тетенька, подай Христа ради! Есть хочется, — просит он без всякого смущения.

Петька спешит уйти подальше, и Ванька догоняет его уже на краю деревни. В руках у него целая горбушка хлеба.

— Я сказал на двоих, она и дала горбушку.

Поделив добычу по-братски, приятели в один миг съели засохший, но оттого не менее вкусный хлеб.

Лес скрылся из виду, кругом только холмы и овраги. И час, и два идут Петька с Ванькой, а города все не видно, да и люди не попадаются. С холма на холм, из оврага в овраг, через поля и долинки Петька с Ванькой вышли к какой-то другой деревеньке. Петька сразу же узнал ее.

— Вот так здорово! — удивился он. — Да ведь мы к Высокову вышли. Кружили долго…

Ребята поворачивают к городу. С каждым шагом колокольня Троицкой церкви вырастает все выше и выше, и вот уже весь город открылся с далеко виднеющимся влево от него вдовьим домом.

— Вишь ведь нашли где построить! — возмущается Петька.

Дома он хвастает удачей — целых тринадцать пуль! Желанная цель все ближе и ближе.

К августу учения у солдат закончены и валы срыты для извлечения пуль в доход казны. Солдаты перекопали землю не особенно старательно, много пуль осталось в образовавшихся кучах земли.

Занятия с учителем-родственником у Петьки тоже закончены, и он теперь целыми днями может отыскивать пули. Но в его руках только заостренная палка, а ею многого не добьешься.

После долгих часов поиска он приносит домой пуль шесть-семь.

Каждый день Петька встречает на валах человек пять золоторотцев[77] с лопатами и до десятка мальчишек. Из осторожности мальчишки держатся стайкой и готовы в любую минуту пуститься наутек. Земля уже копана-перекопана, и пуль попадается все меньше и меньше. Золоторотцы вскоре перестали ходить к валам, да и мальчишкам надоело это занятие.

Однажды Петька пришел на валы один и неожиданно попал на некопаное место. Через несколько часов у него уже были те полтора фунта пуль, которых не хватало для покупки долгожданной книги.

Петька со стрельбища сразу же отправился к меднику и получил за пули нужные двенадцать копеек.

Дома он вынул из своего маленького сундучка, где хранились учебники и тетради, кучу медяков, внимательно пересчитал их. Рубль был налицо. Петька торжествовал: у него теперь будет интересная и толстая книга, и он сможет потом меняться ею с товарищами.

Вечером Петька отдал деньги матери. Однако ждать обещанной книги пришлось очень долго.

Анна Кирилловна как-то незаметно истратила деньги на хозяйство, и желанная книга так и не была куплена.

ГЛАВА XXII

рассказывает об учебе Петьки в уездном училище и о его сомнениях в правильности священной истории

Пришла пора вступительных экзаменов в уездное училище. Путь к нему лежал через всю Большую Покровку[78], главную улицу города, на которой были расположены лучшие магазины и всегда гуляло много горожан. Идти было весело, и длинная дорога казалась короче. Начинаясь почти от самого вдовьего дома, улица пересекала обширную Арестантскую площадь[79] и оканчивалась у еще более обширной — Благовещенской[80], расположенной перед верхними воротами Нижегородского кремля.

После Большой Покровки надо было пройти половину Благовещенской площади и один квартал примыкавшей к ней Тихоновской улицы[81] — до угла Малой Печерской, где и находилось уездное училище[82]. Оно было единственным на город и весь уезд, а потому на сто вакансий подали двести пятьдесят прошений. Все, кому было не по средствам учиться в гимназии или реальном училище или кто был выгнан из них, заканчивали здесь свое образование.

Петька попал в число принятых в училище счастливцев, свою удачу он приписал молодому учителю дяде Михаилу, который занимался с ним все лето. Уж что-что, а с подготовкой «шкилета» Петьке ни в коем случае в училище бы не попасть.

Как и в церковноприходской школе, занятия начались молебном, после которого ученики разошлись по классам. Нужные учебники Петька заранее купил у одного из выгнанных за неуспеваемость учеников. Книжки были старые, потрепанные, зато стоили вполовину дешевле. А от платы за обучение Петьку освободили как сироту.

На другой день занятия начались с драки. Сын богатого торговца второгодник Баккер попытался было прогнать Петьку с занятого им места, но тот не уступил. Победил, конечно же, мальчишка из вдовьего дома. Барич на чем свет стоит ругал Петьку, но напасть снова не решился.

Соседом Петьки по парте оказался шестнадцатилетний юноша Чистопольский, потерпевший неудачу уже в нескольких учебных заведениях. С виду это был почти взрослый мужчина — толстый, с широченными плечами, мощной грудью.

Вообще-то Чистопольский был неглупый парень, но отличался необычайной ленью, которая и стала главной причиной всех его неудач. Науками он интересовался меньше всего, зато имел уже успех у женщин, чем очень гордился и о чем часто рассказывал. Однажды толпа женщин, гуляющих обычно около торговых бань на Черном пруду[83], которых он постоянно задирал на прогулках, даже побила его.

Впереди Петьки сидел выгнанный из гимназии сын чиновника Макрицкий. Это был живой, вертлявый мальчик лет четырнадцати с плоским монгольским лицом. При взгляде на него прежде всего бросались в глаза зияющие дыры ноздрей короткого, чрезвычайно вздернутого носа и большой, всегда раскрытый рот с гнилыми желтыми зубами. И только потом взгляд отмечал лукавые карие глазки.

Макрицкий немедленно попытался сделать Петьку объектом своего остроумия, дав ему сразу два прозвища — «лягушка» и «лягутмен». Он то и дело обращался к Петьке, называя его по-своему. Но ни одно прозвище так и не привилось, потому что Петька не высказывал неудовольствия и в свою очередь окрестил Макрицкого «жабой», на которую тот походил несравненно больше.

Другие Петькины соседи были новички, скромные ребята. Все жили на разных концах города, а потому Петька ни с кем особенно не сближался и держался особняком. К тому же он очень уставал, и сил на беготню и борьбу на переменах не было. Перенесенные болезни и жизнь в подвале вдовьего дома наложили на Петьку свой отпечаток: он стал молчаливым, замкнутым.

Первым учителем, с которым пришлось познакомиться здесь Петьке, был Иван Федорович Введенский, смотритель уездного училища. Петька попал в первый параллельный класс, в котором Иван Федорович преподавал русский язык и арифметику. Учитель понравился Петьке чрезвычайно.

Он никогда не высмеивал учеников, был ровен и спокоен, но нечестности, подлости не переносил, они возмущали его до глубины души, и тогда голос его гремел на все здание. К своему делу он относился с увлечением, был всегда подтянут и аккуратен, что также поднимало его в глазах Петьки и всего класса. К тому же он отличался большой начитанностью и многому мог научить.

Петька невольно сравнивал Введенского с учителем-родственником дядей Михаилом и находил между ними много общего. Правда, родственник был некрасив, а Иван Федорович со своей золотисто-белокурой бородкой и густыми вьющимися волосами был похож, по мнению мальчишки, на самого Зевса.

Учился Петька хорошо по всем предметам, кроме двух. Несмотря на желание, красиво писать и рисовать он так и не смог научиться и всегда имел по этим предметам твердую тройку.

Но больше всего мальчик любил арифметику и был в ней одним из первых. Впрочем, Петька этим не хвастался.

Втайне он завидовал многим из самых неспособных учеников с крепкими мускулами, широкой костью, высоким ростом.

Мальчик из вдовьего дома знал, что ему придется стать рабочим, и ненавидел свою тщедушную фигуру. Он мечтал стать сильным.

С географией у Петьки, как и у всего класса, дело с самого начала не пошло. Со второго же урока ребята взбунтовались против учителя географии Виктора Петровича.

Это был рыжеватый человечек, больной туберкулезом, совершенно не умеющий владеть собой. В первый день он объяснил, что такое география, и задал урок. На второй урок учитель явился в класс с картой полушарий, повесил ее на доску и потребовал, чтобы ученики показывали по карте. Но так как Виктор Петрович не предупредил, что будет спрашивать по карте, то никто, кроме второгодников, ничего на карте, конечно же, показать не смог. В журнал и в дневники посыпались единицы. Напрасно ребята пытались объяснить, что они никогда раньше не видели карты и не знают, что это такое, учитель упрямо не хотел ничего слушать.

Класс возроптал, дружно зазвенели воткнутые в парты перья. Рассвирепевший учитель метался по классу в поисках зачинщиков. К треньканью перьев присоединился еще и невообразимый гул. Учитель хватался за голову, ругался, но кончилось тем, что убежал из класса.

Пришел Иван Федорович и распек класс за дурное поведение, но даже это, против обыкновения, не произвело впечатления.

Учитель географии, который стоял рядом с Иваном Федоровичем, казался Петьке еще более жалким и несчастным. Хотя Петька и не принимал участия в обструкции, но был всецело на стороне класса. Поступок Виктора Петровича казался ему верхом несправедливости.

«Сам кругом виноват да еще ябедничает!» — возмущенно думал он.

Без всякого сговора класс с тех пор не стал учить уроков Виктора Петровича. Он негодовал, бранился, угрожал, но ребята в ответ лишь хихикали. На один из уроков великовозрастный ученик принес губную гармонику и начал наигрывать на ней какую-то разухабистую песенку.

С учителем сделалась истерика: он бегал, кричал, а ученики громко хохотали. Дело кончилось тем, что географ, схватив журнал, вынужден был опять сбежать с урока.

И вновь гремел голос возмущенного Ивана Федоровича, но класс виновника не выдал. Единственным виновником всего ребята считали учителя. Отношения с ним непоправимо обострялись.

Виктору Петровичу наливали на стул чернил, и он, ничего не замечая, садился прямо на лужицу. Почувствовав мокрое, с ужасом вскакивал под всеобщий смех и убегал жаловаться.

На одном из уроков двое учеников на передней парте занялись болтовней. Виктор Петрович потребовал, чтобы один из них вышел из класса. Но ученик не подчинился, нагло рассмеялся в ответ. Потеряв самообладание, Виктор Петрович бросился на него с кулаками. Размахнувшись что есть силы, он хотел ударить мальчишку, но тот ловко уклонился, и кулак с грохотом обрушился на парту. Учитель ахнул, сморщился от боли, а класс застонал от смеха. Учитель в слепой ярости снова замахнулся, но озорник был настороже, и удар опять пришелся по парте. Виктор Петрович еще несколько раз пытался ударить наглеца, но только сильнее разбивал руку о парту, к невообразимому восторгу всего класса. Тогда учитель вцепился в мальчишку, попытался было вытащить его из-за парты. Но тот так крепко ухватился за нее, что это удалось не без трудностей.

Мальчишка был маленький, но крепенький и упирался как мог. Когда же Виктор Петрович сумел все-таки вытолкнуть его за дверь, в классе царил такой беспорядок, ребята так оглушительно хохотали, что продолжать урок было невозможно, и учителю опять ничего не оставалось делать, как только спасаться бегством.

Выгнанный же ученик моментально занял свое место, и, когда вошел Иван Федорович, все было в порядке.

История кончилась полным поражением учителя географии. Он поменялся уроками с Иваном Федоровичем. Но в другом классе его ждал окончательный провал. На одном из уроков учитель попытался выгнать из класса великовозрастного третьегодника. Тот позволил себя вытолкать почти без сопротивления, но, когда остался за дверью наедине с учителем, избил его, после чего Виктор Петрович заболел и больше в училище не появлялся. Географию стал преподавать Иван Федорович Введенский.

Виктор же Петрович вскоре поступил в женскую гимназию, где ученицы отзывались о нем, как об одном из лучших учителей.

Священник из церкви Варвары Великомученицы преподавал Ветхий завет[84]. Это был добродушный и умный человек с огромным красным носом. Но дисциплина на его уроках была образцовая. Серые глаза навыкате были близоруки, но в очках он видел прекрасно, ни одно движение ученика от него не ускользало. Все попытки отвечать по книжке не давали результата, — священник сейчас же замечал это и, добродушно улыбаясь, спрашивал:

— Что, брат? Удишь?..

Петька с увлечением читал историю Ветхого завета, но, хорошо зная географию, все чаще приходил к выводу, что это не более как сказка, в которой все выдумано.

Из уроков Ивана Федоровича Петька уже знал и о солнечной системе, и о земной коре, и о возникновении миров. Особенно его поражало несоответствие дат божественного сотворения мира[85] и образования земного шара.

Потому относиться серьезно к священной истории Петька уже не мог, однако отказаться от бога тоже не решался.

Ведь вместе с ним должна была рухнуть и вера в бессмертие души, чем мальчик очень дорожил. Мысль исчезнуть бесследно казалась Петьке особенно нетерпимой, он хотел жить вечно.

Откровенно говоря, Петька предпочел бы бессмертие без бога, из-за которого у него с некоторых пор стало много неприятностей. Так, он было перестал ходить в церковь, но Анна Кирилловна повела с ним упорную борьбу.

— Зачем ты посылаешь меня в церковь? — возмущался Петька.

— Я перед богом отвечаю за твою душу.

— Я сам за себя отвечу!

— Ты еще не взрослый, за тебя с меня потребуют ответа.

— Да ведь через силу-то ходить в церковь грех!

— А зачем ты ходишь через силу?

— Так если мне там скучно!..

Такие разговоры происходили теперь каждый праздник.

Петька подчинялся, кипя злобой, шел в церковь. На мать он не сердился. Мысль о вечных муках грешников приводила ее в ужас. Небытия она не боялась, ее пугало только загробное бытие, страшил ад.

Ни с кем, кроме матери, Петька не делился своими мыслями о боге. Он знал, что за такие кощунственные слова педагогический совет немедленно выкинул бы его из училища. Часто, очень часто испытывал Петька страх от своей собственной дерзости, но думать иначе уже не мог, как не мог просить старого бога о прощении.

ГЛАВА ХХIII

Петька выходит победителем из трудного испытания и задумывается над тем, как важно быть по-настоящему честным

На воскресной обедне Петька оказался рядом с высокой и необычайно толстой женщиной. Раскрыв от удивления рот, он не спускал глаз со своей соседки. Женщина заметила это и ткнула своим пухлым, мягким, как подушка, кулаком Петьку в бок:

— Чего глаза вылупил?

Петька хотя и отошел, но рассматривать толстуху не перестал; она беспокойно оглядывалась, чувствовалось по всему, что злилась, суетливо клала поклоны.

На другой день, идя в училище, Петька увидел ее на крылечке лавочника Павлина. Она кормила ребенка. Обнаженная грудь ее была так велика, что головка ребенка рядом с ней казалась крохотной. Около женщины сидел ее супруг. Несмотря на широкую кость, он от такого соседства казался еще более худым и незаметным.

Выдающимся у него был лишь тонкий длинный нос с мясистым рдеющим концом, при взгляде на который сразу и не разберешь: натуральный нос или святочный, наклеенный. И лицо у Павлина тоже было красновато-синего оттенка. Глаза же маленькие, белесоватые, беспокойно бегающие, глубоко спрятавшиеся подо лбом. Волосы на голове были редкие, тоже белесоватые.

Словом, весь облик Павлина был бесцветный, тусклый. Но запомнился он Петьке почему-то на всю жизнь. Слишком много крайностей сошлось в его облике и в его судьбе.

По характеру Павлин был труслив, хитер и жаден до глупости, чем часто пользовались мальчишки, безбожно его обворовывающие. Если к Павлину приходил покупатель и спрашивал на копейку не совсем обычного товара, он мог искать его по всем полкам вплоть до самого потолка, но считал делом чести найти товар.

— Да у вас, быть может, вовсе этого нет, Павлин Митрич? Так я уж лучше уйду, — отступает нетерпеливый покупатель.

— Нет, что вы! Как можно! У меня все есть, да только я, должно быть, наверх положил. Вы не беспокойтесь. Я вам сию минуту достану! — Павлин тащит тяжелый громоздкий ящик, на него ставит табурет, лезет куда-то под потолок.

Но этим дело не кончается. Всегда как-то так случается, что сооружение оказывается воздвигнутым не на том месте, и его надо передвигать то вправо, то влево. Отыскав все-таки требуемый товар, Павлин с торжеством преподносит его покупателю.

— Ну вот видите! Этого вы, кроме моей, ни в одной лавке не найдете! Может быть, еще что-нибудь?

И совестливый покупатель берет еще «что-нибудь», чтобы вознаградить Павлина за долгие поиски. Но многие предпочитают покупать товар у лавочника Кости, у которого все свежее и доброкачественнее.

Павлину же жалко продавать лучший товар, и он его придерживает, стараясь спустить сначала залежалый. Поэтому в его лавке никогда не бывает мягкого хлеба, сушки и крендели у него тверды, как камень, яблоки загнившие, яйца протухшие.

По обе стороны дверей в лавке Павлина стояли лубочные короба с арбузами и яблоками. Вот их-то и крали мальчишки. Приходили к Павлину компанией в пятнадцать — двадцать человек.

Обычно пятеро самых озорных мальчуганов вваливались в лавку за покупками, другие оставались на улице. Чтобы заставить лавочника лезть на самую верхнюю полку, кто-нибудь спрашивал на копейку или две дешевого печенья. Как неходовой товар печенье хранилось где-то под потолком в большой стеклянной банке, и Павлину приходилось долго подмащиваться, чтобы добраться до него.

В тот момент, когда Павлин влезает на ящик, а потом с него на табурет, стоявшие на улице мальчишки незаметно открывают дверь и хватают из коробов яблоки и арбузы, а те, что ждут в лавке, суют в карман все, что удается захватить с прилавка.

Расплатившись, «покупатели» догоняют далеко ушедших товарищей и на ходу вытаскивают из карманов кто соленый огурец, кто клюкву или семечки, а кто так и копченую воблу.

Посланный Анной Кирилловной в лавку, Петька раза два был свидетелем такого налета, а один раз даже видел, как взрослый парень, покупая коробку папирос, набил оба кармана яблоками средь бела дня. Петька считал воровство позорным делом, но еще более позорным для него был донос, а потому он молчал, только отказывался есть краденое, когда его угощали.

И все-таки от маленьких воришек Павлин терпел не так уж много, если разобраться. У Павлина была его монументальная жена, которая часто сидела в лавке с ребенком на руках. Даже если она была в жилой части дома, то и тогда зорко посматривала время от времени в маленькое оконце, устроенное в перегородке. В таких случаях «покупатели» уходили, сконфуженные неудачей, в сердцах обзывая жену Павлина «бегемотом».

По-настоящему показал себя Павлин на пожаре, который случился в один из праздников, когда вдруг сгорели его дом и лавка. С самого утра он уехал в гости в Канавино со всей семьей, а когда вернулся, полусгнивший домишко был охвачен огнем и около него работали пожарные.

Павлин размазывал по лицу слезы с сажей, кричал, что разорен, что в лавке осталась шкатулка с деньгами. Какой-то парень, не то сердобольный, не то простоватый, накинул на себя мокрую дерюгу, бросился в пекло. Рискуя жизнью, он вынес шкатулку. Но, когда ее открыли, там оказалось всего лишь три рубля медяками.

Соседи рассказывали, что Павлин накануне перетаскал все товары и имущество во флигель, расположенный в глубине сада, а в лавку привез бочку керосина. Однако доказательств не было, и в полицию никто не заявил. А Павлин, получив крупную страховую премию, начал строить двухэтажный дом с большой лавкой в первом этаже.

После пожара все покупатели Павлина стали ходить в лавку Кости. Это был молодой красивый блондин с зоркими голубыми глазами. Вот у него-то и приноровились ребята «угощаться», хотя теперь это было особенно трудно. Больше всех везло Федьке Колодову. Он почти каждый день грыз ворованные семечки.

Петьке семечек тоже очень хотелось, но денег на них, конечно же, не было. Долго он боролся с собою, но наступил момент, когда и он, вопреки всему, решился на позорнейшее дело — решился украсть горсть семечек.

Но сделать это сразу Петька не отважился, а долго обдумывал и подготавливал кражу. Он знал, что всякий вор в конце концов попадается, поэтому решил украсть только один раз, и украсть так, чтобы никто никогда об этом не узнал.

Мальчишки, в том числе и Петька, входя в лавку, всегда снимали с головы шапку. Это делалось по внушенному родителями уважению к старшим, отчасти уже по привычке. Вот на этом-то и решил сыграть Петька. Обычно он держал шапку в руке, а когда надо было завязать в платок хлеб, клал ее на прилавок. Теперь, придя в лавку, он положил ее на мешок с семечками, чтобы прихватить горсть их вместе с шапкой. Чтобы вышло половчее, Петька решил вначале потренироваться, приучить Костю к своей новой манере класть шапку. И это оказалось не лишним.

В первый же раз, когда Петька завязал хлеб в узелок и взял шапку с мешка, Костя, пытливо глядя ему в глаза, потребовал:

— А ну-ка дай мне свою шапку!

— Зачем она вам?

— Я хочу посмотреть.

— Да чего ее смотреть! Шапка как шапка!

— Что боишься-то? Не съем я твою шапку! — настаивал Костя в полной уверенности, что поймал Петьку на месте преступления.

— Да нате, смотрите! Разве мне жаль! Только чего ее смотреть-то?

Костя взял поданную Петькой шапку за верхушку, потряс ее.

— Вы потише, а то разорвете! Ведь шапка-то старая! — деланно возмущается Петька.

Костя сконфуженно возвратил Петьке шапку, дал сдачу.

«Вишь, сволочь! Какой хитрый!» — удивлялся Петька, идя домой. С этих пор, приходя в лавку, Петька стал всегда класть шапку на мешок с семечками, но не боком, как в первый раз, а завязками кверху. Уходя, он брал шапку и, переложив ее из одной руки в другую, надевал на голову. Костя еще некоторое время подозрительно косился на Петькину шапку, но потом перестал обращать на нее внимание.

Дома Петька тоже не терял времени даром. Он клал шапку на плошку с горохом, затем, зажав ее в кулаке, старался приподнять шапку, захватив при этом как можно больше горошинок, уверенно надевал на голову. Тренировался он долго и добился-таки того, что стал вместе с шапкой захватывать порядочную горсть гороха, и пи одна горошина при этом не падала на пол. Тот же самый опыт Петька проделывал и с пшеном, но здесь все оказалось сложнее: какая-то часть пшена при надевании шапки непременно падала на пол.

Тогда Петька применил более короткий и резкий отрыв шапки, теперь все некрепко захваченные зерна незаметно падали обратно в плошку, а на полу не оказывалось ни одного. Этот прием Петька решил использовать и в лавке Кости. Продумал он и план отступления на случай неудачи.

Петька рассудил, что, если Костя заметит кражу, он моментально высыпет семечки обратно в мешок, швырнет крупный довесок хлеба на прилавок и, выбежав на улицу, будет кричать, что лавочник его обвешивает. В том, что прохожие обвинят лавочника, он не сомневался.

Еще ничего не украл Петька, но уже смотрел на Костю, как на злейшего врага. Тот в самом деле был на руку нечист и часто обвешивал, но после нескольких крупных скандалов делал это очень ловко. Иногда покупатели проверяли правильность веса дорогих товаров, но всегда так оказывалось, что не хватало всего полвосьмушки, а это можно было приписать неточности весов.

По всем расчетам Петька считал себя неуязвимым, но ему долго не везло: все никак не удавалось остаться у прилавка одному. Как нарочно, кто-нибудь входил. Наконец Петька улучил момент и вместе с шапкой прихватил горсть семечек. Но сразу же и отпустил ее обратно на мешок, яростно поскреб себе живот.

— Ты это что? Сороконожек завел? — со смехом спросил Костя.

— Нет, брюхо болит! — буркнул Петька, краснея, и направился к дверям, на ходу надевая пустую шапку.

Выйдя из лавки, он не пошел сразу домой: лицо его горело, Петька это чувствовал, и мать непременно обратила бы на это внимание, стала бы допытываться, что случилось. А случилось нечто очень важное: Петька понял, что вором быть не может ни при каких обстоятельствах, и поначалу его охватила страшная досада. Теперь ему казалось унизительным, что он не смог украсть даже горсти семечек.

«И зачем мой отец не был вором!» — с огорчением думал Петька. Воровство теперь ему представлялось чуть ли не подвигом.

«Эх, баба! — думал он презрительно о самом себе. — Небось Иван-царевич и жар-птицу украл, и саму царевну украл, а я не смог украсть горсти семечек! И отчего все это? Должно быть, мать во всем виновата. Десять лет твердила, что воровать стыдно. Вот я и расхлебываю сейчас. Ребята и арбузы, и яблоки, и семечки едят, а я — слюнки глотаю».

В конце концов Петька чуть не запутался в своих чувствах: с одной стороны, ему было стыдно того, что он решился на кражу, а с другой — что не смог украсть. При посещениях Константиновой лавки Петька по-прежнему клал свою шапку на мешок с семечками, но клал ее уже завязками вниз. Он не хотел, чтобы у Кости появился хотя бы маленький повод считать его вором.

Об отце Петька опять думал с гордостью, но своей честностью гордиться перестал. Мальчишка ясно сознавал теперь, что хотя и не украл, но его заслуги в этом нет: в последний момент сработала не свободная воля, а материнская выучка. Да и как забыть, что целых три недели он готовился к краже, жил мыслью о ней, делал опыты?

И что до того, что никто об этом не знает, если знает он сам? От своего суда никуда не уйти. Вот что понял Петька навсегда.

ГЛАВА XXIV

Кроме занятия науками, Петька познает уроки товарищества и учится держать свое слово

В училище Петька ходил с удовольствием. Здесь всегда было весело и интересно. За шалостями товарищей он следил не без восхищения, хотя сам не принимал в них участия. Великовозрастные юноши от скуки и избытка сил позволяли себе самые рискованные выходки. Правда, риск в основном заключался в том, что их могли исключить из училища, но именно этого некоторые из них и добивались.

Однажды во время большой перемены одному из учеников пришла мысль проделать гимнастические упражнения на высоте второго этажа. Открыв окно и уцепившись за нижнюю планку рамы, он принялся подтягиваться на руках. Когда же юноша утомился и влез в класс, его место тотчас занял второй, за вторым — третий. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы их не заметил со двора учитель.

Но предупреждение и так пришло поздно. Один из смельчаков чуть было не разбился насмерть. По постановлению педагогического совета его исключили из училища.

Большинство же ребят ограничивались безобидными шалостями: пускали бумажные стрелы, стреляли горохом из бумажных трубочек.

Частенько в Петькин класс заходил девятнадцатилетний третьеклассник Прожетак — громадного роста, по стати вполне годившийся в грузчики. Он отличался тем, что постоянно отнимал и съедал у малышей завтраки, а в случае сопротивления пускал в ход тяжелые кулаки.

Довелось и Петьке познакомиться с ними.

В одну из перемен Прожетак подошел к нему, спросил без обиняков:

— Есть булька?

— Нет бульки! — передразнил Петька и дерзко взглянул на Прожетака.

Тот молча открыл пюпитр парты, неторопливо вынул ранец Петьки, уверенно вытащил из него кусок хлеба. Не очень сильно размахнувшись, отвесил Петьке хорошего леща:

— В другой раз не ври! — и пошел из класса, жуя на ходу хлеб.

Острая обида резанула сердце Петьки, и он, молнией сорвавшись с места, настиг в дверях Прожетака, вцепился в него ногтями. Тот не ожидал отпора, на какое-то мгновение даже растерялся. А Петька, подпрыгнув, крепко ухватился за длинные волосы Прожетака. Класс даже ахнул от восхищения, раздались воинственные крики: добрая дюжина мальчишек пришла на помощь Петьке. Они колотили Прожетака как могли.

Парень не выдержал натиска и позорно бежал.

В старших классах было много переростков. К счастью для малышей, таким бесцеремонным был только один Прожетак. Но после этого случая и он в Петькином классе больше не появлялся.

Уроки чистописания, черчения и рисования любили большинство учеников, потому что по ним ничего не надо было заучивать. Даже Петьке, у которого не было способностей к рисованию и чистописанию, нравились эти уроки. Вел их Василий Григорьевич — мужчина необычайно красивый, с бледным лицом, серыми холодными глазами. Говорили, что у него какая-то неизлечимая болезнь. Однако отличался он большим самообладанием. Никто ни разу не слышал, чтобы Василий Григорьевич когда-нибудь повысил голос. Наоборот, он всегда был вежлив, предупредителен. Ученики его не боялись, но дисциплина на уроках учителя была образцовая.

Петька проучился у Василия Григорьевича все три года и нередко мечтал о том, чтобы научиться владеть собой так же, как учитель.

Однако самой необычной личностью был все же Николай Петрович Гаврилов — преподаватель истории, географии и бухгалтерии.

Начался первый урок истории. Еще никто из учеников не успел совершить никакого проступка, а Николай Петрович уж заранее пригрозил всем возможными наказаниями, вплоть до порки. Его маленькие, спрятанные под кустистыми бровями, глубоко посаженные глазки смотрели свирепо. Большая голова была совершенно лысой, зато чуть не все лицо заросло густой черной бородой.

Учитель напоминал того самого сказочного людоеда, который хотел съесть «мальчика с пальчика». Для полного сходства недоставало только широкого ножа за поясом.

Отметки Николай Петрович ставил в зависимости от своего настроения, и ученики при одном взгляде на него знали, будут сегодня тройки и четверки или единицы и двойки.

По всему было видно, что дела своего он не любил: на уроки опаздывал, случалось, что учитель пропускал половину урока и больше. Но если ученик опаздывал хотя бы на полминуты, Николай Петрович жестоко с ним расправлялся. Особенно больно было, когда он хватал провинившегося своей крепкой рукой за щеку и, так держа его, резкими быстрыми толчками то привлекал к себе, то отталкивал на длину руки. Обычно после этого у мальчишки оставался огромный синяк во всю щеку, так что всех наказанных историком в училище было легко узнать.

— Я вам покаж-жу! Я вам покаж-жу! — кричал разъяренный педагог, и голос его срывался в визге.

Был Николай Петрович и большим поклонником порки. Если он заставал курящего ученика или узнавал об исправлениях в дневнике, подделке подписи родителей, он кричал истошно:

— Вспороть! Вспороть! Вспороть!

И виновника действительно пороли в комнате сторожа. Если же родители не соглашались на порку, ученика исключали.

Изучали историю по Иловайскому[86], но Николай Петрович требовал, чтобы ему отвечали не по учебнику, а по его рассказу. Ученики, обладающие острой памятью, получали пятерки, а заучившие урок по учебнику — тройки и двойки. Все плохо выучившие получали единицы. На них Николай Петрович не скупился. Правда, потом он спрашивал этого ученика и во второй раз и в третий и в большинстве случаев переправлял единицу на тройку.

Единственным спасением было то, что спрашивал он всегда по алфавиту, и ученики заранее высчитывали, когда и какой урок следует выучить. Для большей надежности выучивали два-три урока подряд, а потом снова забрасывали учебник, теперь уже до следующей четверти.

Больше одного раза за четверть Николай Петрович спросить не успевал.

На рождество, на масленицу и пасху Николай Петрович обычно задавал повторение пройденного и с началом занятий ставил сплошь всем, за исключением самых способных, единицы. Тут уж трудно было высчитать свой урок. Учитель гонял по всему курсу.

— Садитесь! Единица! — злорадно объявлял он в большинстве случаев.

Нагнав страху, Николай Петрович выбирал какого-нибудь непомерно рослого, но не очень способного ученика и, не скупясь на самые нелестные эпитеты и сравнения, начинал его высмеивать. Классу полагалось в это время смеяться, и все смеялись, хотя и не очень охотно, над тяжелыми остротами учителя: лишь бы только не спрашивал.

Гаврилова не любили страшно, но отпора дать ему не решались. Для большинства уездное училище было высшей ступенью образования.

Один раз Николай Петрович застал в уборной курящего ученика и хотел по своему обыкновению схватить его за щеку, но получил такой удар кулаком по протянутой руке, что заохал и не решился повторить своей попытки. На экстренном заседании педагогического совета, созванном тотчас же, ученик, осмелившийся поднять руку на учителя, был немедленно исключен.

Понятно, что после такого происшествия протестовать против Николая Петровича ученикам и в голову не приходило, и они отводили душу в том, что всячески высмеивали «почтенного педагога» за глаза.

Петьке Николай Петрович не был опасен: на уроках мальчишка давно вел себя безупречно, домашние задания он выучивал аккуратно, но тем не менее к учителю испытывал сильнейшую неприязнь и частенько во время урока начинал вдруг мечтать о том, как было бы хорошо ударить с разбега в шарообразный его живот или пустить в массивное, заплывшее жиром лицо валенком.

Из вдовьего дома в училище ходило несколько человек, так что недостатка в попутчиках у Петьки не было. Иногда набиралась компания до десяти человек, и идти было весело. Правда, нередко веселье это неожиданно омрачалось, из-за чего Петька подолгу мучился угрызениями совести. Так, на одном из близких перекрестков ребята обычно нагоняли мальчугана в блестящих башмаках и белых чулках — ученика частного пансиона. С первого же раза Федька Колодов за что-то его невзлюбил и плюнул ему в спину. Его примеру последовали и другие. В ответ на это мальчуган обернулся, спросил как-то особенно серьезно:

— Чиво плюваешься?

Это-то «плюваешься», так всех рассмешившее, и определило участь бедняги, надолго ставшего с тех пор мишенью для плевков. Малыши жалели мальчугана, но их защита только подзадоривала больших шалунов.

По дороге домой более обеспеченные ученики заходили иногда в кондитерскую Розанова, где покупали обломки и крошки от печенья и пирожного по пять копеек за полфунта. Купить фунт никто из мальчишек не был в состоянии, а нередко складывались и на полфунта. Иногда среди крошек попадало смятое пирожное, а то и два.

Как-то Петька получил немного крошек от Павла Коровина. Это был веселый и остроумный мальчик, но очень тщедушный, хромой и вдобавок ко всему заика. Все любили его за ум и беззлобный характер, и никто его не обижал. Только один раз Николай Петрович поднял на него руку. Павел не успел попасть вовремя в класс после звонка, и свирепый учитель, догнав его в коридоре, схватил за шиворот, швырнул вперед. Коровин не удержался на ногах, упал, еле поднялся и весь в слезах вошел в класс.

Павел был единственным сыном вдовы и жил тоже во вдовьем доме. Мать его была хотя и ворчливая, но в общем добродушная женщина, и Петька частенько заходил в номер к Коровиным. Начитавшись рассказов про индейцев, приятели нередко учились метать лассо[87], свитое из веревки, мечтали о путешествиях. Если одному из них удавалось достать интересную книгу, он давал непременно прочесть ее и товарищу.

Познакомившись с легкой руки Павлушки со вкусом пирожного, Петька поставил задачу купить полфунта крошек и начал копить для этого деньги. Как и прежде, Анна Кирилловна иногда давала ему на завтрак вместо хлеба две копейки. Но это случалось редко, а поэтому Петька очень долго не мог накопить нужные пять копеек. Наконец такой день настал, и на обратном пути из школы он купил полфунта давно желанных крошек. Однако ему не повезло. В кульке не оказалось ни одного пирожного, и большую часть крошек он раздал товарищам.

Теперь Петька решил накопить денег на целый фунт. Но, как нарочно, дома часто пекли хлеб. Почти три месяца Петька с завистью проходил мимо кондитерской. И только перед самым рождеством ему удалось осуществить свою мечту.

«Пир» Петька приурочил к покупке бумаги для тетрадей. Из соображений экономии ему с разрешения учителей приходилось вшивать в старые форменные обложки бумагу, что обходилось значительно дешевле покупки тетрадей. В этот день, предвкушая удовольствие, Петька с утра ничего не ел. Он даже отдал товарищам весь свой завтрак.

Занятия закончились в три часа, и Петька пошел, как обычно, со своей компанией. Поравнявшись с «Детским музеем»[88], зашел купить бумаги. Все тем временем двинулись дальше, а Петька вошел в магазин и долго-долго стоял здесь, ожидая, чтобы на него обратил внимание продавец.

— А тебе, мальчик, чего надо?

— Мне на одну копейку шестой номер, — сказал Петька, подавая деньги.

Выйдя на улицу, Петька пошел совсем медленно, еле передвигая ноги. Товарищи давно уже скрылись из виду. А есть хотелось так, что Петька чувствовал тошноту и головокружение. Он с наслаждением съел бы сейчас кусок самого черствого черного хлеба, но мальчишка намеренно растягивал удовольствие, предвкушая всю прелесть сдобных крошек и всего того, что окажется в кульке.

На этот раз Петька был в восторге от своей покупки. Вместе с крошками ему достались две сдобные лепешки, ватрушка и смятое пирожное. Когда Петька выходил из кондитерского магазина, сердце у него билось как у пойманной птицы. Наслаждаясь лакомством, он забыл обо всем на свете. Очень скоро были съедены и лепешки, и ватрушка с пирожным. Крошек Петьке хватило почти до Арестантской площади. Последние горсти их показались ему особенно вкусными.

Петька так разнежился, что стал мечтать о том времени, когда сделается работником и будет каждый месяц покупать по фунту сдобных крошек.

А между тем началась метель. На Арестантской площади сильнейшие порывы свирепого ветра норовили Петьку сбить с ног. Ветер дул с угла площади, со Звездинских прудов[89], насквозь пронизывал ватное пальтишко, добирался до костей. Лицо хлестало и резало снегом, и теперь Петька думал лишь о том, как бы скорее дойти до дома.

В поле он попал в такую снежную круговерть, что невольно вспомнил о пушкинских бесах. Ему казалось, он улавливал их очертания в белом несущемся хаосе. Земля в минуту обросла вдруг лесом живых белых волос, космы которых закрыли весь мир. Рискуя потерять в сугробах валенки, Петька добрался наконец до вдовьего дома. Настроение, несмотря ни на что, было прекрасное, когда он вдруг неожиданно вспомнил про Павла. «Жадина я! — обругал себя Петька. — Хотя бы лепешку Павлу оставил!»

И все! Хорошего настроения как не бывало. Петька со всей неотвратимостью и остротой почувствовал, что обманул товарища, что утаил от него какие-то крошки и что теперь ему будет ужасно стыдно смотреть в глаза добродушного Павлушки. На другой день утром, по дороге в училище, Петька, заикаясь, краснея, рассказал Коровину о вчерашнем. В ответ на это Павел лишь улыбнулся добродушно. А когда Петька вновь с великим трудом накопил гривенник и все купленные им крошки отдал ребятам, то Павлушка заметил не без гордости: «А ты, Петька, молодец! Умеешь слово держать!»

ГЛАВА XXV

Петька изучает нравы обитателей вдовьего дома и делает неожиданные открытия

Перед рождеством во вдовий дом стали подвозить на санях подаяние от богатых купцов-старообрядцев. Детишки, живущие в подвале, особенно не могли сдержать восторга. Они, припевая, прыгали по заснеженному двору:

— Пода-яние везут! Пода-яние везут!..

Было отчего радоваться. Вместо обычных черного хлеба и картошки им предстоял роскошный обед с мясными щами.

Куда спокойнее восприняли весть о рождественском подаянии на втором и третьем этажах, где жили более обеспеченные женщины: вдовы священников, учителей, чиновников. Некоторые из них получали пенсию до сорока рублей в месяц. Вообще обитатели подвала относились к жильцам с этих этажей с неприязнью, радовались каждому скандалу наверху.

Особенно развлекла всех драка между интеллигентными дамами во время генеральной уборки коридоров. Ссора возникла из-за того, что каждая боялась сделать больше другой. Вдовы из подвала побросали свои дела и побежали смотреть, как дерутся «благородные дворянки». Страсти накалялись: поначалу тонкие остроты сменились площадным сквернословием, а потом в ход пошли даже щетки. К удивлению Петьки, неожиданно вспыхнувший спор был закончен рукопашной: благородные дамы вцепились друг другу в волосы. Событие это долго еще обсуждалось во вдовьем доме, особенно в подвальных номерах, жители которых постоянно были заняты работой, и ссоры между ними случались редко. А драк и быть не могло, даже если бы и повод нашелся: вряд ли кто из подвальных решился бы на это.

С бедноты смотритель дома за всякий проступок взыскивал необыкновенно строго. Так, мать Ваньки Курякова была безжалостно выдворена из вдовьего дома, несмотря на большую семью, и все это из-за трех старух староверок, живущих по соседству с Куряковыми.

Старухи приехали во вдовий дом из какого-то заволжского лесного скита[90], были очень богомольны, сварливы и злы. Староверки, на потеху ребятишкам, называли себя невинными девицами и христовыми невестами, хотя каждой из них было за семьдесят. Целыми днями они, неслышно шевеля губами, молились, перебирая четки в руках, без конца клали земные поклоны.

Детишки же Куряковой, особенно меньшая Ларка, отличались чрезмерной резвостью. Им нравилось дразнить старух, и часто под их окнами или около дверей поднимался страшный шум, а Ларка пела своим пронзительным голоском:

Не молены, не крещены,

Из лесной глуши тащены,

Чертовы невесты!..

Песенки эти особенно возмущали старух. Они выскакивали из номера, пытались даже поймать кого-нибудь из детей, но догнать, конечно же, никого не могли и тогда отчаянно ругались. Но как только они скрывались за дверьми номера, детвора принималась за старое. Курякова уж и порола ребятишек за проказы — ничего не помогало. Мать уходила на поденную работу, и целый долгий день дети были предоставлены самим себе.

Вдова Курякова была женщиной молодой, привлекательной, и служивший в доме истопник заметил ее. Все про это знали, но смотрителю не жаловались. Христовы невесты, однако, решили иначе. Однажды, сразу же после вечерней поверки, когда вход в номера не то что мужчинам, даже соседкам-вдовам был воспрещен, нетерпеливый истопник прошмыгнул к Куряковой. Старухи заметили его и немедленно привели надзирательницу. Та потребовала, чтобы ее впустили в номер. Курякова перепугалась, потушила огонь. Тогда послали за смотрителем. Когда по его требованию вдова открыла дверь, под кроватью увидели сапоги истопника, который пытался там спрятаться. В тот же вечер истопник был уволен с работы, а семья Куряковых выгнана из вдовьева дома.

Жильцы жалели молодую вдову, старух же с тех пор возненавидели, возмущались и смотрителем, который был строг только с бедными вдовами, а благородным спускал все грехи. На втором этаже жила вдова Миловидова, обе дочери ее, не таясь, встречались с попечителем вдовьего дома, были веселы, нарядны и жили припеваючи.

Старухи староверки торжествовали напрасно. Радость их была недолгой. Теперь другие дети кричали под дверьми:

— Чертовы невесты! Ведьмы Христовы!

История с Куряковой долго еще занимала обитателей дома. Многие вдовы с этих пор стали очень осторожны и встречались с дружками где-нибудь на стороне, часто под предлогом посещения всенощной службы в церкви. Одни вдовы в монастырскую церковь идут, а другие — мимо.

Да и сам монастырь пользовался дурной славой. Ходили слухи, что туда ездят кутить богатые купцы, а после кутежа делают крупные вклады. Кое-что о монастыре подростки узнавали от молоденьких послушниц, вступивших в него из вдовьего дома.

Однажды в полночь две послушницы попытались спустить со второго этажа по веревке свою подругу, спешившую на свидание. Веревка оказалась короткой, послушница настолько тяжелой, что поднять ее обратно не удалось. Все трое принялись страшно кричать и разбудили весь монастырь. Девицу подняли, а утром все трое были наряжены в бумажные дурацкие колпаки с позорными надписями и проведены по монастырю на посмешище. Кроме того, им в наказание назначили множество поклонов и молитв.

Накануне рождества заутреню служили в домашней церкви. Это был громадный двухсветный зал. С восточной стороны его был устроен иконостас, перед которым и совершалась церковная служба. Этот зал открывали только в праздники, а все остальное время двери его были заперты.

Детишки, в распоряжение которых был отдан крохотный зал первого этажа, с завистью заглядывали через стеклянные двери в громадное, все залитое светом помещение, которое пропадало зря. Но на этот раз все входящие в зал неизменно обращали внимание на великолепную елку, которая своей вершиной доставала чуть ли не до окон третьего этажа. Администрация вдовьего дома решила устроить для детей новогоднюю елку, и ребятишки больше смотрели на нее, чем на иконы.

По окончании службы Петька улегся спать. Славить бога он в этом году не пошел, считая себя слишком взрослым для этого, к тому же и вера в бога сильно пошатнулась в нем за это время.

На другой день он отправился по гостям. На деньги, подаренные родственниками к празднику, Петька купил книжку с картинками под названием «Испанские студенты»[91] и остался ею недоволен. По сравнению с историями Жюля Верна она показалась ему слишком скучной. Не понравилась книжка и другим мальчишкам.

На рождество Саша достала «Ниву». По вечерам читали вслух напечатанный в ней роман Крестовского «Сергей Горбатов»[92]. Но чаще всего вечерами Петька оставался один. Старшие сестры с матерью уходили поболтать к дочерям соседки-портнихи. Младшие детишки убегали в зал первого этажа, где играли под присмотром надзирательницы, а Петька учил уроки и читал все, что ни попадало под руку.

Так случайно прочитал он и книжку о космосе и космографии. Имя автора мальчик так и не узнал, потому что заглавный лист был оторван. Зато сама книга открыла перед Петькой новый мир. Теперь он окончательно убедился, что священная история не более чем сказка. И все же какие-то смутные ощущения веры в бога у Петьки все еще оставались.

Приближался новый год, и в большом зале вдовьего дома с помощью высоких раздвижных лестниц украшали елку. Главными распорядительницами здесь были сестры Миловидовы, поклонницы попечителя вдовьего дома. С ними работало еще несколько девушек, и толпившиеся у дверей детишки с завистью смотрели, как то одна, то другая отправляла себе в рот конфеты.

В новогодний вечер ребята вдовьего дома оделись в свои лучшие костюмы и столпились у входа в зал. Детвора из подвала, в том числе и Петька, явились в своей обычной, но чисто вымытой одежде.

Когда открылась дверь и ребят впустили в зал, те даже рты открыли от удивления. Большинство впервые увидели новогоднюю елку. Да и Петька, который не раз наблюдал рождественские елки через окна богатых домов, был поражен. Там были елочки, а в зале стояла настоящая ель! Она была прекрасна и сама по себе, но, залитая огнями свечей, сверкающая позолотой и серебром украшений, казалась сказочной.

Однако ни бегать, ни прыгать, ни петь детям не позволили. Празднеству с самого начала придали казарменно-монастырский характер. Всех построили попарно, и началась процедура получения подарков. Петьке достался ситец на рубаху, пакетик гостинцев и билет с номером тридцать семь. У елки с высоких лестниц барышни раздавали по этим билетам украшения. Под Петькиным номером оказалась маленькая бонбоньерка.

После того как все подарки с елки были розданы, на ней осталось еще много конфет в позолоченных бумажках, грецких орехов и крымских яблок, и, когда свечи догорели, елка по распоряжению попечителя была целиком отдана на волю ребят. Началась шумная свалка. Мигом были сорваны конфеты с нижних ветвей. Благодетели, стоявшие в сторонке, были довольны, глядя на свалку, весело посмеивались.

В штурме елки приняли участие даже взрослые. Особенно отличилась какая-то худая и непомерно длинная девица. Возвышаясь над ребятишками, как колокольня над деревенскими избами, она быстро обрывала конфеты с высоких ветвей и бросала их себе в фартук. Делала она это так спокойно и так ловко, что малыши с завистью посматривали на нее.

Петьке тоже хотелось бы нарвать золотых конфет, но к елке он пока не подходил. Мальчик ждал момента, когда она упадет, и зорко следил за еще не тронутой вершиной. Елка действительно уже трепетала и качалась из стороны в сторону.

И вот раздался дикий рев: разом опрокинувшись, елка упала на груды тел. Послышался плач и писк попавших под нее ребятишек. Петька же прыгнул на самую вершину. Работая обеими руками, он успел сорвать семь позолоченных конфет. Минута — и на елке не осталось ничего, кроме хвои.

Высокая девица тоже упала. Конфеты из ее фартука просыпались, и их с визгом растащили, а мальчишки, более смелые, выхватывали конфеты даже из самого фартука. Крепко удерживая его рукой, девица старалась выбраться из-под кучи копошившихся тел, но, когда ей удалось встать на ноги, фартук ее был почти пуст. На этом, однако, ее злоключения еще не кончились.

Мальчишки, окружив несчастную девушку плотным кольцом, выхватывали у нее последние конфеты, роняли их, падали сами, подбирали с полу упавшее. Размахивая кулаком и громко ругаясь, она наконец выбралась из окружения и журавлиными шагами убежала из зала.

Елку подняли, снова поставили на крестовину. Но чинный порядок был нарушен и празднество закончено. Его участники с шумом расходились по своим номерам.

Когда Петька поравнялся с номером, в котором жила высокая девица, оттуда был слышен плач навзрыд. От всей добычи несчастной едва ли осталась десятая часть.

У себя в номере Петька выгрузил из-за пазухи золоченые конфеты. Они были сфабрикованы из сахара и муки, но показались мальчику необыкновенно вкусными.

Монастырские порядки вдовьего дома не допускали никакого, в том числе и святочного, веселья. Но мальчишки не признавали этих правил и ходили из номера в номер ряжеными.

Два брата, певчие Мишка и Павка Вовченко, набрали из мальчишек целый хор и разыгрывали церковную службу.

Мишка склеил себе из синей сахарной бумаги камилавку, сделал из маленького старого горшка кадило, из лучины — крест и надел на себя ризу из красного с разводами одеяла. Для большего сходства с попом он натянул материнскую юбку, подвязав ее под мышками. Павка нарядился в бумажную скуфью, грязный женский капот и подпоясался широким полотенцем, на плечо повесил красный кушак.

Икону Николая-чудотворца изображал Митька Каштанный, или «бесштанный», как его чаще звали. У него была веселая круглая рожица со вздернутым носом и взъерошенная вихрастая голова. Митьке наклеили из желтой бумаги длинную бахрому, которая должна была изображать бороду. Волосы посыпали мукой, а нос обклеили красной бумажкой.

Мишка и Павка — поп и дьякон — навели себе усы и бороды сажей.

Мальчишки оравой вваливаются в какой-нибудь номер, и служба начинается. Против открытых «царских врат» — дверей — ставят «икону» и втыкают ей в сложенные на животе руки зажженную свечку. «Дьякон» берет «кадило», поджигает в нем бумагу и начинает кадить на «икону». Из карманов у него торчат бублики. Хор встает по обе стороны «царских врат». Один из мальчишек держит в руках кувшинчик с водой и мочальной кистью.

Службу начинает инициатор всей затеи весельчак и балагур «поп» Мишка.

— Благословенно царство овса и сена и ржаной соломы! Полонил поп крысу и двух петухов! — возглашает он.

Хор поет «аминь». «Дьякон» усиленно кадит на «икону», которая стоит неподвижно и только страшно вращает белками глаз.

«Поп» крестится, наклоняется к «иконе» и нараспев возглашает:

— Святитель, отче Николай, гони блох из нас!

Хор поет: «Слава овсу и сену и святому брюху!»

Так повторяется до десятка раз. Потом «поп» выходит на середину номера, крестится, вытаскивает из кармана табакерку, нюхает щепотку табаку и чихает. Хор поет «аминь».

Спрятав табакерку, «поп» достает очки и надевает их себе на нос. Мальчишки подносят ему евангелие. «Дьякон» тоже перестает кадить и извлекает из кармана бутылку.

«Икона» широко было разевает рот, но «дьякон» подносит ей к носу внушительный кукиш и пьет сам. «Икона» яростно гримасничает и плюется. «Дьякон» прячет бутылку за «иконой» и снова начинает ходить и кланяться.

— Братие, не носите худого платия! — начинает читать «поп».

— Вонмем! — диким голосом ревет «дьякон».

«Поп» Мишка продолжает:

— Во время оно сидел я дома, прилетели ко мне два духа — комар да муха.

— А старуха-щепетуха невзлюбила того духа! — поет хор на церковный мотив.

— Схватили меня за волосы и потащили на небеси, — продолжает «поп».

— Из-под дубова коренья пришло горе-разоренье, вот калина! — поет хор.

— Там церковь из калачей сложена, стоит открыта, блинами покрыта, — читает «поп».

— Громко колокол звонит, попадья с метлой бежит, — вторит хор.

— Дьякон в той церкви белугой ревет, а пономарь водку пьет, — читает «поп» дальше.

— А за нею, точно бочка, катится попова дочка! — продолжает хор.

— Я вошел в алтарь, а там поп блины болтал, — гудит Мишка на самых низких нотах.

— Попадья с метлой упала, в лужу головой попала! — подтягивает ему хор.

— Я ему сказал: бог помочь, а он мне говорит: убирайся, сво-ла-ачь! — заканчивает Мишка на самых высоких нотах.

На мотив «Слава тебе, господи!» хор поет: «У поповской дочки весь нос в табаке».

По окончании службы поп начинает искать бутылку. Не найдя ее, возглашает плаксивым голосом:

— Дьякон, дьякон! Куда бутылочку спрятал?

Продолжая кадить, «дьякон» ревет:

— За иконой, за Николой! Господу по-мо-лимся!..

Хор поет «Господи, помилуй!».

Наконец «поп» бутылку находит и пьет из нее. «Икона» широко разевает рот. «Поп» что-то льет из бутылки «иконе» в рот, та тоже пьет и крякает. Потом «поп» вынимает табакерку и подносит «иконе» понюшку табаку. «Икона» шумно нюхает, страшно гримасничает и громогласно чихает. Спрятав табакерку, «поп» надевает ей на нос очки, и та показывает ему язык.

Передав кадило «попу», «дьякон» встает перед «царскими вратами» и начинает молитву:

— Об извозчике Даниле и его сивой кобыле миром господу помолимся-а!

— Господи, помилуй! — подхватывает хор.

— О кривой Аксинье, чтоб повесилась на осине, миром господа просили.

Хор поет:

— Подай, господи!

— О старом капрале и толстопузом генерале миром господу помолимся-а!

— О свинье Матрене и ее сыне Мироне миром господу помолимся!

Хор поет:

— Господи, помилуй!

— О пьяном Макаре, который угорел на пожаре, миром господу помолимся-а!..

— О всех целовальниках, ворах и карманниках миром господу помолимся-а!

— Дай им всем, господи, по рылу! — надрывается хор.

Далее «дьякон» начинает изощрять свое остроумие над именами, прозвищами и особенностями присутствующих.

— Об Илье мордастом и Яшке соплястом миром господу помолимся.

— Господи, помилуй! — не отстает хор.

— О рыжей крысе и рябой Анфисе, о Ваньке-лихаче и Гришке-лохмаче миром господу помолимся-а!

— Господи, помилуй! — отзывается хор.

— О Машке Коркиной и Наташке Деркиной миром господу помолимся!

— Господи, помилуй! — тянет хор.

— Служба кончена, обедня испорчена! — в последний раз возглашает «дьякон», а хор начинает залихватскую песню:

— Во саду ли, в огороде…

«Поп» с крестом из лучинок в одной руке, с кадилом в другой приплясывает. «Дьякон», подобрав подол женского капота обеими руками, неуклюже взбрыкивает ногами. «Икона» срывается с места и тоже пускается в пляс.

Когда хор замолкает, «поп» Мишка кропит всех мочальной кистью, все целуют крест из лучинок, и ватага переходит в другой номер.

Следуя за веселой процессией, Петька побывал во всех подвальных номерах. Ряженых везде встречали радушно и всю их службу сопровождали громким смехом.

ГЛАВА XXVI

После победы дворника Степана над знаменитым бегуном Петька решает пуще прежнего закалять свою волю

Приехал знаменитый скороход Хамидуллин, и по всему городу были расклеены афиши с вызовом всем желающим состязаться с ним в выносливости и быстроте бега. Дистанция была назначена в пятнадцать верст, а время для ее покрытия — час. Желающих состязаться набралось двенадцать человек — привлекал приз в двадцать пять рублей, назначенный самим Хамидуллиным тому, кто его победит.

Петька, захватив краюху черного хлеба, с пяти часов отправился на бега.

Для обитателей вдовьего дома посмотреть на это состязание было особенно интересно: в нем участвовал один из дворников, Степан, — сухощавый мужчина, среднего роста, с широкими плечами и грудью.

Хамидуллин, высокий и красиво сложенный, был затянут в плотно облегающий костюм. На ногах какие-то особенные туфли с мягкими резиновыми подошвами. Мальчишки толковали, что такие туфли чуть ли не сами несут бегуна. Остальные же участники состязания были в обычных штанах и рубахах, некоторые даже босиком.

На первых порах бегуны растянулись на полверсты. Впереди был сторож из церкви Трех Святителей, плотный мужик средних лет. Хамидуллин оказался в середине, а Степан плелся в самом хвосте.

Скоро Хамидуллин начал заметно отставать и очутился чуть ли не перед носом Степана. Тот теперь бежал быстрее Хамидуллина, и мальчишки из вдовьего дома с восторгом ожидали момента, когда Степан перегонит знаменитого скорохода.

Расстояние между ними действительно сократилось до предела. Хамидуллин оглянулся и посторонился даже, пропуская Степана вперед.

Петька с другими мальчишками, прильнувшими к щелям забора, начали было кричать «ура». Но Степан, видимо, уже настолько ослабел, что, приблизившись к бегуну вплотную, никак не мог его обогнать. Хамидуллин бежал ровно, не увеличивая скорости. В его адрес и в адрес Степана сыпались шутки, замечания.

А на трибунах с интересом следили за церковным сторожем, которого яростно преследовали остальные, но он, не желая уступать первенства, поддавал как только мог. Когда он пробегал мимо забора, то было слышно его тяжелое дыхание и видно, как с побагровевшего лица струился пот.

Зато на другом конце ипподрома публика неистово приветствовала его.

Мало-помалу соперники церковного сторожа сходили с круга, некоторые падали прямо на бегу. К концу шестой версты сторож остался один, где-то далеко позади него, почти за версту, трусили Хамидуллин и Степан. В том, что победителем будет церковный сторож, мало кто сомневался. Но с половины седьмой версты расстояние между ним и Хамидуллиным начало неумолимо сокращаться. Не ускоряя и не замедляя бега, ровно, как машина, бежал Хамидуллин. Петьке начало казаться, что длинные ноги бегуна выкованы из железа и что резиновые подошвы действительно сами отталкивают их от земли.

Публика наконец увидела и оценила железную выдержку Хамидуллина. Понял это и церковный сторож. Тщетно старался он наподдать, силы его слабели, и он бежал все тише и тише. Публика замерла. Затаив дыхание, все напряженно следили за Хамидуллиным.

Началась восьмая верста.

Хамидуллин по-прежнему был спокоен, бежал все так же легко и красиво. На церковного сторожа он не обращал внимания, только косился временами на все еще преследующего его Степана.

А тот и не думал отставать. Бежал точно привязанный, на том же расстоянии. Его кажущаяся слабость все более и более напоминала тонкий расчет. Мальчишки из вдовьего дома радовались: «Дядя Степа не сдается!» Самым странным было то, что расстояние между бегунами все время оставалось неизменным, будто вымеренным кем-то.

Зато церковный сторож все больше терял выигранное расстояние, но сойти с беговой дорожки все еще не хотел. Он даже пытался наддать, но расстояние неуклонно сокращалось. На одиннадцатом круге он упал как подкошенный на землю. Его тотчас подхватили на руки, унесли. Как потом рассказывали, у сторожа хлынула горлом кровь, и его увезли в больницу.

Увлеченные азартом борьбы, все скоро забыли о церковном стороже и, не отрываясь, следили за Степаном и Хамидуллиным. Расстояние между ними оставалось все еще прежним. Так продолжалось до конца четырнадцатой версты. Уже начало казаться, что бегуны заранее сговорились, что Степан подкуплен, что дело кончится безусловной победой Хамидуллина, когда вдруг Степан прыгнул. Да, именно прыгнул. Он только что был позади и вдруг очутился впереди шагов на десять. Хамидуллин ринулся было за ним, несколько минут расстояние оставалось неизменным, но затем снова перешел на прежнюю скорость. Разрыв быстро увеличивался. Было страшно за Степана. Он бежал теперь в полную силу, и издали казалось, что Хамидуллин плетется за ним шагом.

Вот Степан обежал уже полкруга и приближается к Петьке. Худощавое лицо бледно, как обычно, на нем не заметно даже капелек пота. Только раздуваются тонкие ноздри да горят глаза.

Мальчишки, а за ними и взрослые грянули «ура!». Но Степан уже пробежал мимо. Он делал последнюю четверть круга. Трибуны неистовствовали. Степан выиграл состязание.

Добежав до конца, он сейчас же, почти не отдыхая, начал ходить по рядам публики с шапкой в руках.

— Русачок милый! Не подвел! Жертвую трешницу! — кричал подвыпивший купец и лез к Степану целоваться.

Степан брезгливо вытер щеку рукавом, направился по рядам дальше.

— Жертвую тебе, жеребцу, рупь! — съязвил полицейский пристав.

— Дарю, милейший, гривенник! — промямлил тщедушный чиновник…

Через некоторое время сияющий Степан вышел с ипподрома, сопровождаемый толпой. В руках у него была шапка, полная серебра и медяков. Ему выдали и приз — двадцать пять рублей. Да столько же накидала ему в шапку публика. На эти деньги Степан купил потом корову, которую все в шутку прозвали Ипподромом.

Петька долго размышлял позже над тем, почему дворник Степан победил опытного бегуна, и пришел к выводу: «У Хамидуллина были железные ноги, а у Степана — железная воля!» С этих пор Петька стал пуще прежнего закалять свою волю.

ГЛАВА XXVII

из которой узнаем о первой любви Петьки и его первом жестоком разочаровании

В феврале неожиданно наступила оттепель, и Петька вместе с другими мальчишками целый день провозился в снегу. Сначала катали большие комья снега для снежных баб, потом прыгали с высокой башенки ограды в глубокие сугробы снега, увязая в нем по пояс.

Вошедший в азарт Петька предложил ребятам нырять в снег головой вниз, как в воду. Однако никто на это не решился из опасения сломать себе шею. Это лишь подзадорило Петьку, и, напрягая до предела свою волю, он бросился с башенки вниз головой. Несмотря на то что снег казался достаточно рыхлым, удар был очень изрядным.

После трех таких прыжков, сделанных уже без особого желания, а скорее из чувства сопротивления, Петька нырять перестал. За ворот ему набился снег, он быстро таял, стекал по груди и спине холодными быстрыми струйками, а ноги уже давно были мокрыми. Раздевшись и вытряхнув из-под рубахи снег, Петька еще повозился немного на улице, а когда совсем уж замерз, пошел домой.

К вечеру он почувствовал себя очень плохо: было очень больно глотать, ломило все тело, страшно знобило. Всю ночь пролежал он в жару, а на другой день утром Анна Кирилловна повела его к доктору на второй этаж. Врач посмотрел Петьку и велел оставить его во вдовьей больнице.

Мальчишку поместили в просторной палате в два окна. Лежал он совсем один, никого к нему не допускали, кроме сиделки, которая приносила и пищу. Боль в горле усиливалась, так что Петька совсем перестал есть. Да и пить ему было трудно. Пропал голос, и Петька мог только чуть слышно шептать. Дышать становилось все тяжелее и тяжелее. Так что Петька понял вдруг, что, наверное, именно так умирают. Однако страшно ему от этого не стало. Удивительное равнодушие было в нем ко всему. Не было даже желания видеть мать и близких.

По нескольку раз в день заходила сиделка в белом халате, смазывала ему в горле чем-то жгучим, заставляла вдыхать пары скипидара.

Так продолжалось изо дня в день, и понемногу Петька стал поправляться. Зато росли теперь с каждым днем тоска и скука от безделья и одиночества. Болезнь отступала очень медленно, но все-таки отступала. Появился аппетит, и Анна Кирилловна присылала Петьке жидкую рисовую кашу на молоке. Петька ел ее с наслаждением, и силы заметно прибывали. Он уже мог немножко сидеть на кровати и смотреть в окно на поля, отчего ощущение одиночества еще больше усиливалось. Приходила иногда фельдшерица, осмотрев горло, уходила тотчас. Петька опять оставался на долгий скучный день один.

Как-то солнечным днем в палату нежданно впорхнула девочка в коротеньком платьице. Петька раньше не видел ее во вдовьем доме, и она показалась ему прекраснее всех девочек на свете. У нее были толстые белокурые косы с золотистым оттенком и очень милое лицо, хотя черты его и нельзя было назвать правильными: носик слегка вздернут, на нем и на атласных щечках заметны маленькие оспинки, но рот — словно сочная, спелая вишенка, серые глаза с крапинками такие приветливые, а голосок такой нежный, что вся она была удивительной. Самое же главное, она пришла вместе с солнышком, такая нежданная, первая после тяжелой болезни. Петька был очарован.

А девочка защебетала:

— Вам скучно одному? Вы любите читать?.. Я буду приносить вам книги… Мама запретила мне к вам ходить. Но вы не бойтесь! Я приходить все-таки буду. Я учусь в гимназии и беру из библиотеки много книг. Вы любите с картинками?

Смущенный Петька стоял около койки и не знал, что говорить. Он только чувствовал необычную радость, доходившую чуть не до восторга, и боялся, что девочка вот-вот уйдет и никогда больше не вернется. Впервые ему стало стыдно за свой внешний вид: вылинявшие залатанные штаны и рубаха, на ногах — неуклюжие валенки. А тут еще длинные тонкие руки висят как плети, и Петька не знает, куда их деть. И таким жалким, некрасивым показался он себе, что боялся даже пошевелиться.

Зато девочка была красива, изящна, грациозна. Нежная беленькая шейка выглядывала из белоснежного воротничка, головка в золотистых кудряшках, и вся она казалась чудесным цветком. Будто волшебник сделал ее зеленое платьице, черный фартучек и маленькие блестящие башмачки…

— Вы лежали! Пожалуйста, ложитесь опять! Вы, наверное, устали? Вам вредно стоять! Я вам мешаю? Если вы не ляжете, я сейчас же уйду!..

Хотя голос девочки звучит нерешительно, Петька беспрекословно подчиняется ей и ложится на койку. От впечатлений и от слабости у него кружится голова. Девочка присела было на койку, но в этот момент вошла ее мать, фельдшерица.

— Зоя! Ах, боже мой, ты здесь! Ведь это же безумие! Пойди сейчас же переодень платье и вымой сулемой руки! Ведь я же тебе объяснила! Иди же ради бога, иди…

Девочка вскочила, звонко рассмеялась, вихрем вылетела из палаты.

А фельдшерица, смазав Петьке горло, еще долго ворчала на сиделку.

— Ты совсем, совсем не смотришь за ребенком! Ведь я же тебя просила! Объясняла — это опасно, смертельно опасно!

Слов сиделки, что-то пробурчавшей в ответ, Петька уже не слышал. Он понял одно: больше девочка уже никогда не придет к нему. И все-таки ждать ее он не переставал.

На другой день Петька ждал ее с самого утра, но она все не приходила. Вместо нее пришла фельдшерица, и Петька, напряженно всматриваясь в ее лицо, тщетно искал желанного сходства. Он все смотрел и никак не хотел верить, что прелестная девочка — дочь этой в общем-то доброй, но некрасивой женщины.

Петька всячески убеждал себя, что девочка теперь не может прийти, что ее не пустят, да она и сама побоится заразиться. Но, несмотря ни на что, он упорно ждал Зоечку. Его уже не интересовали поле, книги про индейцев и дальние страны, он хотел видеть Зоечку. Нежность к ней затмевала все другие чувства. И как же Петька радовался, думая о ней, думая о том, что она есть на свете. Но сможет ли он ей понравиться?

И, закрывая глаза, Петька ясно видел, что будет впереди. Зоечка вырастет, кончит гимназию, станет самой очаровательной девушкой и выйдет замуж за какого-нибудь красивого доктора или инженера, а может, и сама станет доктором. А у него, у Петьки, одна дорога — в рабочие. Может, он будет сильным, и тогда из него выйдет хороший слесарь. Он будет черным и грязным, как все мастеровые, и если когда-нибудь Зоечка встретится с ним, то, конечно же, не узнает.

От этих мыслей сердце Петьки страшно ноет, но он не осуждает Зоечку. Ведь она будет ходить в полупрозрачном платье, и все мужчины будут восхищаться ею. Так в мечтах о девочке Петька и заснул. Проснулся он от чувства сильного голода и потому решил, что наступило время обеда. Вошла сиделка, положила на стол книгу.

— Барышня тебе прислала. Она хотела сама принести, да Надежда Львовна ее не пустила. Очень уж заразная у тебя болезнь! Теперь ничего, поправишься, а раньше мы думали, что умрешь…

Сиделка привычно смазала Петьке горло и ушла, а он нетерпеливо раскрыл книгу и прочел название: «Маленькие женщины»[93]. Петька сразу же принялся за чтение, так что забыл и об обеде. Читал он долго. Даже когда в палате послышался звук приближающихся шагов, он не смог оторвать глаз от книги.

— Вы спите? Нет, не спите, читаете? Здравствуйте! Как вы себя чувствуете? — девочка подошла совсем близко.

Петька растерялся даже, почему-то зашептал:

— Благодарю вас, мне сейчас хорошо. А вы не забыли! Прислали книгу. За это большое спасибо!

— Вы не должны вставать, когда я вхожу. Сейчас же ложитесь! Слышите? А то я уйду.

Девочка приказывала строгим тоном, но как только Петька послушно лег в кровать, голосок ее вновь стал мягким и приветливым:

— Вам теперь уже не так скучно? Нравится книга? Мне она очень понравилась! Ваша мама говорила, что вы во втором классе уездного и очень любите читать. Значит, вы умный. Я тоже очень умная и много читаю. Я бы сейчас посмотрела ваш пульс и ваше горло, а мама не позволяет. Но мне надо же привыкать. Ведь я тоже буду доктором. Мама пугает меня микробами, но я не верю. Ведь она же не заражается! А если на табурете осталось немножко микробов, то я их сейчас сдую на пол. Вот теперь между нами расстояние как раз в шесть вершков. Правда?

Зоечка сияющими глазами смотрела на Петьку.

— А как вы думаете, может маленький микроб, которого даже глазами не видно, перепрыгнуть с вашей постели ко мне на коленки? Ну конечно, не может! Ведь он же не лягушка! Ах, как это смешно!.. — девочка звонко рассмеялась. Она говорила так быстро, что Петька не успевал слова вставить и только кивал головой и улыбался.

— А вы не боитесь, что ваша мама будет недовольна? — все-таки задал он вопрос.

— Но мне же скучно одной! А потом я заперла дверь коридора, если кто и придет, то стучать будет. Меня оставляют одну и не позволяют уходить. А вы разве не хотите, чтобы я к вам приходила?

— Да вы же видите, как я рад! — у Петьки даже дух захватило. — Я только боялся, что вас могут наказать.

— Наказать меня? — девочка опять рассмеялась. — Разве меня можно наказывать? Скажите, стали бы вы меня наказывать, если бы были моим папой?

— Никогда! — уверенно ответил Петька.

— Ну вот видите! Меня все любят — и дома, и в гимназии. Сиделка — это моя няня. Меня никогда не наказывали и никогда не будут наказывать. Когда мама начинает ворчать, я ее целую, обнимаю за шею, и она уже смеется. А как, по-вашему, могу я заразиться или нет?

— Я думаю, что нет. Вы же живете в больнице и так, наверное, привыкли ко всем микробам, что они уже вам теперь не страшны.

— Вот и я так думаю…

В коридоре раздался стук. Девочка вскочила, зашептала торопливо:

— Слышите? Стучат… Мне надо уходить. Но вы не бойтесь! Я буду приходить к вам каждый день, буду приносить вам новые книги.

Петька был счастлив и несказанно радовался своей болезни. Боялся только, что слишком скоро может выздороветь. Петьке казалось теперь, что он никогда еще так не радовался жизни. И тогда, когда ел на заводе сладкий суп, оставленный ему отцом, и тогда, когда грыз в зарослях крапивы колбасу с чесноком. И даже тогда, когда любовался на плоту купающейся девушкой. Он весь был переполнен нежностью к девочке, что бы он ни делал, он делал сейчас с мыслью о ней, даже в книге, которую он читал, Зоечка была героиней. Она и в самом деле была похожа на книжных героинь, — умная, красивая. И говорила она совсем не тем языком, который Петька привык слышать. Он даже решил изгнать и из своей речи все те слова, которые никогда не произносят хорошо воспитанные девочки. Вообще о таких девочках он думал теперь с большой симпатией. Ему казалось, что они живут более значительной и интересной жизнью, чем он сам, Петька, и его семья.

Для мальчишки наступили счастливые, безмятежные времена. Каждый день он пил чай с молоком, ел рисовую кашу, а после обеда к нему приходила чудесная девочка, приносила новую книгу и щебетала, а он, Петька, любовался ею и радовался. Теперь он уже не волновался, не тревожился. Было ясно, что болезнь затяжная, что дело скоро до выздоровления не дойдет.

— Вы все читаете? Целый день читаете? — с этими словами девочка распахивает дверь.

— Целый день. Мне ведь больше нечего делать, а потом я люблю читать.

— А учиться в училище вам нравится?

— Ну конечно, нравится! Я ведь поступил в уездное училище по желанию.

— А какой предмет вам больше нравится? Мне история. А вам?

— Я арифметику люблю, а еще больше геометрию.

— У нас геометрия с пятого, и я ее не знаю, но арифметика — самый противный предмет!

— Я тоже люблю историю, но ее надо только учить хорошенько и запоминать, а это скучно. Вот задачи решать, в особенности трудные, — это да!

— Ненавижу их! — помрачнела Зоечка.

— Вы ненавидите задачи? Но ведь это же самое интересное! Сколько приходится голову ломать, когда попадается трудная задача! А какое наслаждение, когда ее одолеешь! — горячо заговорил Петька.

Но Зоечка все так же невесело объяснила:

— Задачи у меня не выходят. Вы подумаете, что я глупая? Все говорят, что я очень умная! Но я теряю терпение, когда они у меня не получаются. А у вас задачки всегда выходят?

— Бывает, что не сразу выходит, но я не отступаю. Чем труднее задача, тем она мне интереснее.

— По-моему, все задачи трудные. Я решаю их вместе с Ивановой, но иногда и у нее не выходит. Вы нам поможете, когда мы не сможем решить?

— Конечно! — обрадовался Петька.

— Хотите, я завтра приведу ее, и мы будем играть в пятнашки. Вам это не помешает?

— Нисколько. Буду рад!

— Ну и хорошо. А теперь пойду учить уроки, а то мама будет сердиться. Завтра принесу вам книгу «Всадник без головы». Не читали?

— Нет.

Девочка вновь оживилась.

— Страшно интересно! И это все правда! Вы, может быть, думаете, что это сказка?

— Всадников без головы не бывает, — резонно ответил Петька.

— Вот-вот! — закричала девочка и захлопала в ладоши. — Я заранее знала, что вы не поверите. Я бы вам объяснила, в чем тут дело, но тогда вам будет неинтересно. Теперь я убегаю. Завтра непременно меня ждите. Я приду с подругой…

Петька остался один и стал думать о том, как трудно ему будет скрывать свою любовь, когда все кончится, а кончится обязательно. Но как же будет хотеться поговорить с кем-нибудь о Зоечке. Но ни одна живая душа не должна знать об этом.

Теперь Петька не стал ждать девочку с утра. Он знал, что она приходит только после гимназии, после обеда. Родственников к Петьке по-прежнему не допускали, но он нисколько не страдал от этого.

Пробовал Петька учить уроки, но это оказалось гораздо труднее, чем читать интересные книги, и он забросил занятия совершенно.

С утра Петька успел и пообедать, и почитать, и поспать, а подруги все не приходили. Он решил уже, что они не придут вовсе, когда дверь вдруг открылась и обе девочки впорхнули в палату.

— Вы сегодня уже не лежите? Значит, вам лучше? Здравствуйте! Вы сегодня должны решить задачу, которая у нас не вышла, — как всегда, затараторила прямо с порога Зоечка. Она подала Петьке листочек бумаги, на котором был написан арифметический пример. От волнения мальчишка ничего не мог в нем разобрать, так что даже сконфузился.

— Я решу его, только уйдите ненадолго.

Девочки фыркнули, с готовностью убежали. Петька приготовился решать труднейшую задачу, а посмотрел на листочек и увидел, что здесь нужны простейшие арифметические действия. Он решил даже, что подружки над ним подтрунивают. Сделав все что надо, Петька принялся за книгу и отложил ее лишь тогда, когда вернулись девочки.

Теперь Петька внимательно рассмотрел Нину Иванову и нашел, что она гораздо красивее Зоечки. Она была тоньше и выше подруги, так что Петька почувствовал к ней несомненную симпатию, но ясно понял тогда же, что ему гораздо приятнее, когда Зоечка приходит одна.

Девочки очень удивились, узнав, что пример уже решен, и, не взглянув на него, подняли шумную возню. Они гонялись друг за другом, визжали, смеялись, так что Петька совершенно перестал жалеть о приходе Ивановой и с восхищением любовался своим белокурым божком.

У Ивановой были темно-русые волосы, немного строгое лицо, и рядом с ней Зоечка казалась еще миловиднее и живее.

Просторы палаты ей были явно тесны. Она открыла дверь в коридор и соседнюю комнату. Убегая от подруги, Зоечка так громко смеялась, так взвизгивала, что сиделка услыхала ее из самой крайней, угловой комнаты, позакрывала все двери и прогнала подруг из палаты. Но через минуту девочки опять уже были здесь. Нянька выгнала их снова, и Петька слышал, как из коридора доносился нежный, умоляющий голосок Зоечки.

— Ну нянечка! Ну милая! Позволь нам побегать в палате! Мы запрем коридор, и мама не узнает.

Нянька не устояла, сдалась, и девочки вновь принялись бегать по палате, к большому удовольствию Петьки. Теперь он готов был благодарить няньку за ее ворчание, так как Зоечка уже не убегала в коридор и в комнату и все время была у него на глазах.

«Я насмотрюсь на нее на всю жизнь, а потом навсегда уйду на завод, — думал с тоской Петька. — А она считает, наверное, меня просто застенчивым дикарем. Должно быть, она сразу догадалась о произведенном ею впечатлении».

С этого дня Зоечка нередко приходила к Петьке со своей подругой, но чаще прибегала одна. Петька прочитал и «Всадника без головы», и «Приключения капитана Гаттераса»[94], и другие не менее интересные, но совершенно не доступные ему раньше книги. Уже за одно это Петька был невыразимо благодарен ей.

Проболел Петька больше двух месяцев. Но и это счастливое время прошло. Выйдя из больницы, Петька усиленно принялся за занятия, но дело подвигалось туго. После болезни стало труднее учиться, он быстро уставал, но главное, он страшно тосковал о Зоечке.

Когда он встречал ее теперь где-нибудь на улице, она почему-то делала вид, что совершенно с ним не знакома. Петька терзался, его разбирало отчаяние, но на Зоечку он не обижался. Петька понимал, что изящной девочке стыдно дружить с мальчиком из подвала.

ГЛАВА XXVIII

Петька покидает стены вдовьего дома и узнает о многотрудной жизни и трагической судьбе белошвейки Груни

Петьке исполнилось четырнадцать лет, и по порядку, установленному во вдовьем доме, ему теперь нельзя было ночевать здесь. Администрация считала безнравственным пребывание юношей в доме, где живут вдовы и девицы. Анна Кирилловна приискала Петьке ночлег неподалеку, у старушки вдовы, торгующей старыми вещами. У хозяйки была двадцатилетняя дочь Груня — белошвейка, бравшая заказы на дом.

Постель для Петьки сделали на примостке, в коридорчике, соединяющем переднюю с кухней.

Приходя вечером на ночлег, Петька всегда заставал Груню за работой, а когда утром он уходил, девушка уже опять сидела за шитьем. Петька заметил с некоторых пор, что Груня стала очень скучной, глаза у нее нередко были заплаканы, а по вечерам она совсем перестала уходить из дому.

Засыпал Петька не сразу и мог сколько угодно наблюдать за Груней и ее матерью: в дощатой перегородке как раз на уровне Петькиных глаз была порядочная дыра от выпавшего сучка. Хозяйка частенько не ночевала дома, и в такие вечера Груня подолгу плакала. Не оставляя работы, только голову наклонив ниже обычного, она тихонько всхлипывала и часто-часто утирала слезы. Петька засыпал и, когда, случалось, просыпался ночью, все также видел Груню, тусклый свет и бесконечное шитье.

Порой девушка напевала какую-то грустную песенку, иногда сильно кашляла, прижимая к губам платок, и Петька видел потом на нем зловещие красные пятна.

На святках к хозяйке пришли ряженые, много танцевали, пили вино, пели песни. Груня принарядилась, подвила волосы, но Петьке показалось, что в своем обычном наряде она гораздо приятнее.

Случайно он услыхал слова «жених» и «смотрины» и понял, что кто-то пришел смотреть Груню как невесту. Всех больше обращал на нее внимание маленький невзрачный человек с плешивой, будто объеденной молью, головой. По всеобщей просьбе он запел оглушительным голосом «Как на реченьке Дунае перевоз Дуня держала». Вместо Дуни певец вставил, ко всеобщему удовольствию, имя Груни, и Петька догадался, что это, наверное, и есть жених. Певец орал пьяным голосом, но все ему шумно аплодировали.

Разошлись гости только в три часа ночи. Уходя утром к матери во вдовий дом, Петька встретился в коридорчике с Груней, и она показалась ему красивее, чем обычно. Девушка словно бы расцвела, даже лицо ее порозовело.

Вечером Груня опять сидела за шитьем, а мать ее деловито рассуждала о приданом, и Петька радовался, что наконец-то девушка выйдет замуж.

Прошли святки, Груня все шила приданое, а жених между тем не появлялся.

В один из вечеров, еще подходя к домику, Петька услышал страшный шум, а когда вошел, то первым делом увидел Груню, бьющуюся в истерике на полу. Мать же ее кричала на какую-то толстую бабу, требуя обратно пять рублей, та в ответ скверно ругалась, обвиняя и Грунину мать и саму Груню в обмане.

Кричали все, и Петьке было трудно разобраться, что же произошло. Только по выкрикам толстухи: «гулящая девка», «воспитательный дом», «ребенок» — Петька понял наконец, что свадьба расстроилась.

С этого дня мать и дочь, обычно дружные, начали ссориться. Груня упрекала мать в жадности, в том, что она слишком мало заплатила свахе, потому-то она и выболтала все. Родители соперницы не пожалели двадцати пяти рублей, и дело сделалось, хотя невеста — бывшая канавинская проститутка. Мать же кричала, что Груня сама виновата во всем, что она потаскуха и вешается всем на шею.

Целую неделю продолжались эти яростные споры. Груня извелась вконец, под глазами у нее появились синяки. Дело кончилось тем, что мать с дочерью помирились и отводили душу, ругая общих врагов — сваху, жениха, подлых родителей соперницы, которые его «перебили». Мать тогда плакала, обнимала и целовала дочь, причитая, какие они несчастные, как жестока к ним судьба.

Понемногу в домике воцарились прежнее спокойствие и скука. Как-то, когда старухи не было дома, Груня пришла к Петьке в одной рубашке, подсела к нему на постель.

Выглядела Груня грустной и усталой, попыталась она рассказать несколько анекдотов, но сделала это так скучно, что веселья не получилось. Посидев еще немного молча, она нехотя встала, ушла к себе.

Почему-то теперь Петьке совсем не было ее жалко, он думал о ней с раздражением, зло: «Вот стерва! То рада была хоть за облезлую крысу выскочить, то ко мне лезет!».

На другой день Петька рассказал матери о Груне. И Анна Кирилловна пришла в ужас.

Вечером того же дня Петька отправился на ночевку к старшей сестре Лизе, которая вышла замуж за столяра[95], Правда, сестра жила далеко от вдовьего дома, но Анна Кирилловна была готова на все, лишь бы избавить сына от опасного соседства. Лиза переговорила с мужем, и Петька стал спать в прихожей на высоком столярном верстаке. О несчастной Груне он быстро забыл.

Только ранней весной Петька случайно узнал, что Груня умерла от чахотки. И тогда все разом вспомнилось: и то, как была одинока и несчастна девушка, и то, как много она работала, и то, как искала чьего-нибудь сочувствия и ласки, да так, видать, и не дождалась их…

ГЛАВА XXIX

объясняющая настроение Петьки, оказавшегося на распутье

Последний год в уездное училище Петька ходил вместе с Федькой Колодовым, который оставался в третьем классе, как и во всех предыдущих, на второй год. Таким образом, Федька начал свой шестой год занятий в училище. Познакомился Петька и со многими новыми учениками. Некоторым из них было уже по восемнадцать, а то и по двадцать лет. Так эти превосходили ростом многих учителей.

По количеству учеников класс был громадный: в нем соединили всех учеников из второго основного и второго параллельного классов, а кроме того, и всех оставленных на второй год. Третьегодники были редкостью: родители, потеряв терпение, предпочитали своих безнадежных шалопаев поскорее пристроить к делу. Ребята были разные. Были парни искушенные, уже немало вкусившие от жизни, знавшие толк в женщинах, пристрастившиеся к табаку, вину, по-мужски судившие о многом. Таких было не более десяти, но именно они задавали тон, направляя мысли и чувства класса. Это они обычно приносили новые анекдоты про учителей, про попов, про разную всячину.

Было в классе и несколько блестящих учеников. Эти всегда все знали. Случайно или нет, но это были самые невзрачные, скромные и славные ребята.

Петька же с пятерками распростился навсегда. Он знал, что учиться дальше не придется, и занимался теперь не особенно усердно. Большую часть времени он уделял чтению книг, при этом читал с одинаковым увлечением все без разбора. Случайно попали ему в руки книги Чарльза Дарвина: сначала «Происхождение видов», потом «Происхождение человека». Прочитал их Петька с громадным интересом, и вера в бога, когда-то сильно пошатнувшаяся, как-то незаметно ушла.

Тогда же Петька познакомился с двумя мальчиками из интеллигентных семей — Ивановым и Константиновым. Оба мальчика были очень воспитанны, разговаривали на правильном книжном языке и не употребляли уличных ругательств. Петька обменивался с ними книгами, а по дороге домой приятели вели длинные разговоры о прочитанном. Оба были способные, хотя и не совсем обычные мальчики. Иванов страдал недостатком речи и произносил свою фамилию «Ванёв», своеобразно искажая и все другие слова. Смуглым цветом лица, маленькими черными глазками и длинным носом он походил на восточного человека, но был удивительный добряк и весельчак.

Внешне Константинов был полной противоположностью Иванова. Его ярко-красным губам и необычайно нежному белому цвету кожи могли бы позавидовать многие барышни, но голубые глаза так сильно косили, что производили очень неприятное впечатление. Но это только поначалу. При более близком знакомстве он возбуждал не меньше симпатий, чем Иванов. Оба мальчика были умны, отзывчивы, и ребята их любили. У Константинова была сестра гимназистка. Она брала книги из гимназической библиотеки и часто давала их почитать брату, а он делился ими с Петькой. Поэтому на обратном пути из училища Петька вместе с Павлом Коровиным охотно провожал Константинова на Звездинские пруды, где тот жил.

Случалось, Петька с Павлом заходили за Константиновым и по дороге в училище. Петька заметил даже, что Коровина что-то уж слишком тянет в эту квартиру. Но когда однажды увидел сестру Константинова, понял все. Она вышла с братом, чтобы идти к подруге, с которой училась в гимназии, и Петька чуть не бросился к ней навстречу. Издали он принял ее за Зоечку, у него даже сердце затрепетало.

Сходство с Зоечкой действительно было, но Константинова была уже почти барышня. Она очень походила на брата, и только глаза у нее были совершенно нормальные и очень красивые. Волосы были много светлее, чем у Зоечки, без того удивительного оттенка, но послушные и красиво прибранные, а личико интеллигентнее, тоньше и изящней. Она была очень красивой, но Зоечка Петьке нравилась все-таки больше.

Появились в классе и два новых учителя. Гурий Петрович, преподаватель геометрии, с пышными усами, затянутый в мундир, походил на военного и был красавцем. Говорили, что он отчаянный дамский угодник. Объяснял уроки Гурий Петрович мастерски, и Петька слушал его всегда с необыкновенным интересом. Но зато Гурий Петрович отличался и большой взыскательностью, требуя от учеников твердых и точных знаний. И для проверки их нередко нарочно сбивал учеников с толку.

Сколько раз бывало, что вроде бы верно доказывает ученик теорему. А учитель, даже не глядя на доску, бросает недовольно:

— Не так!

Обескураженный ученик неуверенно стирает написанное, начинает новое доказательство, теперь уже очевидно неверное.

Гурий Петрович молча смотрит на доску, останавливает коротко:

— Нет, не так!

Снова и снова берется ученик за доказательство, но теперь уже и другие видят, что это «не так».

Измучив порядком ученика, Гурий Петрович вежливо отпускает его на место:

— Садитесь! Двойка!

Он вызывает к доске других учеников, но, сбитые с толку, и они врут немилосердно, пока наконец кто-то из наиболее уверенных в своих знаниях решительно не возвращается к доказательству, которым и был начат урок.

— Да ведь не так же! — усмехается учитель.

— Так, Гурий Петрович! — сердито настаивает ученик и получает пятерку, которые математик ставит очень скупо.

Мнения о Гурии Петровиче расходились. Все признавали, что он превосходный учитель, что на уроке у него никогда не бывает скучно, что он умеет ясно и просто объяснять. Но многие были недовольны им за манеру сбивать с толку. Другие же, в том числе и Петька, считали, что такой толк, с которого легко сбить, ничего не стоит и что геометрию надо знать не на авось, а так, как требует Гурий Петрович.

Русский язык преподавал Павел Иванович Шипучий, как звали его ученики, — безвольный старик с удивительно мягким и добрым характером, которым все бессовестно пользовались. У Павла Ивановича к старости развилась глухота, так что на уроках его можно было свободно разговаривать вполголоса, и он мог заметить это только по губам.

Появление в классе Павла Ивановича обычно сопровождалось возгласами:

— Щиволощ! Щкатина! Щабака! Я тебе покажу, как подщкащивать!

Во время диктанта кто-нибудь из учеников вслед за учителем читал текст по книжке: Павел Иванович любил басни Крылова и потому чаще всего выбирал их для диктовки.

Один раз Васильковский уронил книгу, а так как он сидел на первой парте, то Павел Иванович заметил это, отобрал басни и, наградив нарушителя несколькими подзатыльниками, продолжал диктант. Тогда вместо Васильковского стал подсказывать Березкин. Ученики свободно перекликались:

— Ять или е?

— Ять.

— Запятая тут или точка с запятой?

— Запятая…

Ученики прилежно склонились над тетрадями, и Павел Иванович уверен: идет самостоятельная работа.

Шум на уроках Павла Ивановича всегда стоял невообразимый, и не только потому, что ученики свободно переговаривались. Павел Иванович любил нравоучительные анекдоты и частенько в назидание ученикам их рассказывал и сам же первый смеялся над ними.

Так, желая внушить ученикам важность правильной расстановки запятых, Павел Иванович рассказал про одно древнегреческое завещание, в котором родственник ставил непременным условием для наследника соорудить «статую золотую пику держащую». Но поскольку запятую он не поставил, судьи так и не решили: должен наследник соорудить «статую, золотую пику держащую» или «статую золотую, пику держащую». На золотую статую наследник принужден был бы истратить все наследство, и Павел Иванович очень веселился, рассказывая об этом ребятам.

Любил Павел Иванович и сочинения на вольную тему. Наиболее неудачные из них он, чтобы пристыдить автора, зачитывал всему классу. Хохот тогда стоял невероятный. На тему «Домашняя обстановка» ученик Бурцевич написал:

«Домашняя обстановка у нас была такая бедная, что такому важному господину, как я, в нее и показаться было стыдно». Далее шла подпись: «Бурцевич».

Прочитав это сочинение, Павел Иванович хохотал до слез, хохотали и ребята: не столько над Бурцевичем, сколько над смешным стариком, так ничему и не научившим их.

Прошла зима, за ней большая часть весны. Кончался учебный год, и Петька радовался этому. Но часто-часто его охватывала теперь и тревога: как быть дальше, что делать?

В мае начались выпускные испытания. Петька усиленно готовился к ним и выдержал их очень успешно. Экзамены принимал не один учитель, а целая комиссия. И если «свой» учитель ставил ему за ответ по привычке тройку, то другие члены комиссии оценивали бойкий ответ сообразительного паренька четверками и пятерками. Задачу же по геометрии Петька вообще решил первым и получил уверенную пятерку. На экзаменах он исправил несколько годовых троек в аттестате на четверки.

Всем окончившим уездное училище предложили поступить в Порецкую учительскую семинарию, но Петька отказался. Надо было помогать матери, младшим сестрам и братишке, которым тоже пришла пора учиться.

Да Анна Кирилловна и сама не мечтала учить Петьку дальше. Для этого не было средств. Не хотела мать отдавать сына и на завод. Чтобы пристроить Петьку куда-нибудь на службу мальчиком, она ходила по конторам и магазинам, но везде получала отказ. Всюду надо было иметь рекомендацию, и никакие просьбы, поклоны не могли ее заменить. Поняв это, Анна Кирилловна решила отдать Петьку слесарным учеником на механический завод, на котором работал отец. Решить-то решила, а сама потихоньку плакала.

Петьке одинаково не нравились ни заводская работа, ни конторская служба. Его неудержимо влекли к себе просторы полей и лесов. Он хотел бы стать, как его прадед, крестьянином или лесником и готов был смириться с самой скромной долей, лишь бы не идти за высокие заводские каменные стены, где в воротах стоят сторожа. Мысль попасть в клетку, чистую или грязную, была для него одинаково тяжела.

И потому Петька хотел продлить свои последние каникулы как можно дольше. Во вдовьем доме он уже совсем не жил, приходил лишь поесть. Захватив с собой краюху черного хлеба, Петька на весь день уходил в поле, в лес, на реку. Но часто и там подкарауливала его теперь тоска. Со страхом думал он о том дне, когда должен будет войти в заводские ворота, войти на всю жизнь, простясь со своими мечтами о подвиге.

ГЛАВА XXX

или Эпилог, из которого можно понять, какой путь в жизни выберет Петька

Наступил последний день августа. Анна Кирилловна повела Петьку на курбатовский завод, который отец называл при жизни не иначе, как каторгой. Петька нехотя спускался по знакомому ему с детства Казанскому съезду, вспоминал дни, когда он по этой дороге носил отцу обед, катался на коньках и салазках. Петька шел медленно, то и дело отставая от матери. Она его не торопила — понимала: сын прощается с детством, прощается навсегда.

На заводе Петька с первого же дня стал работать в двойную смену. Работа начиналась в пять часов утра, а заканчивалась поздно вечером. Петьке надо было вставать в четыре утра, чтобы успеть собраться и прийти на завод до гудка. Хорошо, что дом бабушки Александрии, куда перебрался жить Петька, был недалеко от завода.

Бабушка вставала рано, входила в чулан, где на своем старом войлоке, расстеленном прямо на полу, спал Петька, будила его не наклоняясь, слегка толкнув ногой. Если внук спал слишком крепко, будто невзначай роняла печную заслонку из жести. Сонный Петька мигом вскакивал от сильного грохота и противного звона, на ходу умывался и бежал на завод.

У порога бабушка окликала его:

— Еду, Петюша, не забудь!

Петька, все так же не говоря ни слова, брал приготовленный бабушкой с вечера узелок с хлебом, исчезал за воротами.

Шагая вниз по булыжнику Казанского съезда, время от времени закрывал глаза: кружилась голова, подкашивались ноги. Нестерпимо хотелось спать. Хлеб он съедал во время работы, чтобы в обед урвать пяток лишних минут для сна. И когда раздавался гудок на обеденный перерыв, Петька забивался куда-нибудь в уголок, ложился прямо на пол, покрытый толстым слоем грязи, и мгновенно засыпал.

Работа отнимала у Петьки все силы, притупляла мозг. Кроме обычных дней, за которые платили всего по двадцать копеек, приходилось работать еще три ночи в неделю и почти сплошь все праздники. Петька сдал, грудь его стала впалой, спина заметно согнулась. Раньше он мог без остановки взбежать на набережную по лестнице, теперь же задыхался уже на половине ее.

Жизнь стала ужасно бессмысленной и однообразной. Самым страшным казалось то, что некого было винить за это. Иногда Петька подумывал даже о самоубийстве, но тогда очень жалко было мать.

Однако со слесарем Степанычем[96], к которому Петьку определили в подручные, работать было интересно. С виду суровый и мрачный, с насупленными густыми бровями, он был человеком простым и добродушным. К Петьке он относился со вниманием, по-взрослому серьезно.

— Парень ты, я вижу, грамотный и смышленый. Далеко пойдешь! — сказал он как-то ему многозначительно.

Степаныч не верил в бога, на первых порах хотел было разуверить в этом и Петьку и очень удивился, когда узнал, что его юный подручный давно перестал бывать в церкви. Однажды после какой-то особенно трудной смены Степаныч заговорил с Петькой о том, что все богачи, в том числе и их хозяин — пароходчик Курбатов, живут трудом рабочих, бедняков, бессовестно обманывают и грабят таких вот, как они, и что в России уже есть кружки из рабочих, которые хотят прогнать хозяев и царя, а заводы и всю власть отдать в руки народа.

Петька слушал и ничего не понимал.

А Степаныч, понизив голос, продолжал:

— За участие в тайном кружке полагается тюрьма или ссылка в Сибирь…

Он замолчал и испытующе посмотрел в глаза Петьки, стараясь понять, какое действие оказали на паренька эти слова. Но в глазах подростка было больше любопытства, чем страха. И тогда Степаныч, положив свою тяжелую, словно железную, руку на хилые Петькины плечи, произнес не спеша, как-то особенно значительно:

— Может быть, все мы погибнем, — он ударил на это «мы», — но помни: мы бьемся за величайшее дело всего трудового человечества!

Слова были такие новые, значительные и гордые, что у Петьки даже мороз по коже прошел.

А Степаныч, немного помедлив, спросил тихо:

— Хочешь вступить в наш кружок?

Петька растерялся от неожиданности и пришедшей от только что услышанных слов неуверенности в себе, промямлил, запинаясь:

— Я не могу решить… сразу… Мне надо… подумать…

Степаныч не ожидал такого ответа, спросил сердито:

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

Посмотрел выразительно, сказал с сердцем:

— Я в твои годы долго не думал! — пошел было прочь от Петьки, обернулся, добавил строго, не поднимая глаз:

— Ты об этом никому, а то в острог меня посадят. Понял? Жаль старуху мать.

Степаныч ушел, а Петька особенно усердно принялся пилить гайку.

«Ишь какой! — сердился Петька не столько на слесаря, сколько на себя. — Свою мать ему жалко, а меня и мою мать нет!»

А мысли упрямо возвращались к словам Степаныча: «Я тоже как лошадь работаю целыми днями, а хозяин ни одного болта не выточил, ни одной гайки не сделал. Это уж я точно знаю… И насчет того, что в одиночку ничего не добьешься, тоже правильно… Полицейские, когда кулачный бой на Жуковской был, поди, сами за угол прятались!..»

Вроде бы ничего не изменилось в цехе. Та же пыль, тот же гул от шелеста ремней, скрежета напильников, цоканья молотков. Но почему-то Петька почувствовал сейчас, будто завод стал меньше и теснее, а он, Петька, сильнее и свободнее.

Примечания

1

… на завод Колчина… — Купец Колчин, открывая буксирно-пассажирскую линию от Нижнего Новгорода до Перми, в 1857 году основал механический завод для ремонта собственных судов и выполнения заказов. У Колчина работал отец А.М. Горького — столяр и драпировщик Максим Савватиевич Пешков. После смерти Колчина завод перешел по завещанию к Курбатову. На курбатовском пароходе «Добрый» служил посудником юный Алеша Пешков.

2

Их у него уже три… — Старшая дочь Елизавета родилась в 1869 году, Александра — в 1871-м, Ольга — в 1873 году. Первый сын Сергей родился в 1875 году, умер в конце 1876-го. (Сообщила Г.П. Заломова.)

3

… Механик Василий Иванович Калашников. — На сохранившемся здании бывшей заводской конторы установлена мемориальная доска: «Здесь, на заводе, с 1870 по 1889 и с 1895 по 1898 гг. работал выдающийся русский механик, новатор в речном флоте Василий Иванович Калашников». Будучи механиком завода, Калашников сконструировал экономичную пароходную машину тройного расширения, приведя в изумление весь судостроительный мир. Среди других его изобретений — знаменитая форсунка, которую отливал А.М. Заломов со своими подручными.

4

… построил крохотный домишко… — Деревянный домик мещанина Ивана Золотова сохранился до наших дней, правда, в сильно перестроенном виде (ул. Кошелевская слобода, 14). Расположен на крутом полусклоне волжского берега, недалеко от бывшего завода Колчина.

5

… его записали… — В то время паспортные книжки выдавались при призыве на военную службу.

6

… верстах в четырех от слободы… — По всей видимости, в районе Нижнего базара, напротив Рыбного переулка.

7

… на девятнадцатилетней Анне… — В опубликованной до сих пор литературе о семье Заломовых говорится, что Анна Кирилловна родилась в 1849 году, без указания точной даты рождения. При подготовке к изданию настоящей книги был обнаружен паспорт А.К. Заломовой, выданный ей в 1923 году, где указано, что она родилась 5 октября 1850 года. Умерла Анна Кирилловна на 88-м году жизни — 7 марта 1938 года.

8

Квартира в конце Набережной улицы… — Имеется в виду флигель во дворе дома Весовщикова. (Ныне Верхне-Волжская набережная имени Жданова, 20.)

9

… Александрия Яковлевна Гаврюшова… — Была крестной матерью Варвары Кашириной, матери А.М. Горького, которая родилась в этом доме Гаврюшовых в 1844 году. Семьи Гаврюшовых и Кашириных находились в родственных отношениях, приехали из Балахны в Нижний в первой половине XIX века.

10

Мальчик родился третьего мая 1877 года. — Дата приведена по старому стилю. (По новому стилю 15 мая 1877 года.) Умер П.А. Заломов 18 марта 1955 года, в Москве.

11

… на высокую гору… — Имеется в виду все тот же флигель (малый) во дворе дома Весовщиковых на Откосе.

12

… на Жуковскую улицу… — Там находилась усадьба Гаврюшовых и жила бабушка Петьки — Александрия Яковлевна. Деревянный рубленый дом сохранился до наших дней (ныне улица Минина, 42). В то время усадьбы Гаврюшовых и Весовщиковых, у которых жили Заломовы, имели единый проходной двор. В глубине его находились, кроме двух флигелей, кузница и баня.

13

Читай богородицу! — Молитва в честь библейской непорочной девы Марии, матери сына божьего Христа.

14

… по длиннейшему пологому съезду… — Речь идет о Казанском съезде — дороге для спуска с Сенной площади (недалеко от нее дом Весовщиковых) к Волге и заводу Колчина.

15

Опоки — обычно металлические ящики без дна, в которых помещаются земляные формы для отливки деталей из расплавленного металла.

16

Раскаленный тигель — Небольшая металлическая емкость, облицованная изнутри огнеупорной глиной. Применяется для плавки металла.

17

Литники опок — Отверстия, через которые расплавленный металл заливается в земляные формы опок.

18

Село Печеры — Расположено ниже по течению Волги, за Кошелевской слободой и Печерским монастырем.

19

Апокалипсис — Раннее христианское каноническое произведение (откровение апостола Иоанна Богослова) о страшном суде и конце света.

20

Саваоф — Одно из названий христианского бога-отца.

21

… как Стеньку Разина! — Руководящей верхушкой русской православной церкви были преданы анафеме (проклятию) вожди народных восстаний: Иван Болотников, Степан Разин, Емельян Пугачев.

22

В ночь на крещение… — Церковный праздник (первая половина января), установленный в честь крещения мифического Христа пророком Иоанном.

23

… от паралича сердца. — Анна Кирилловна указывала на другую причину смерти мужа: «Умер он тридцати девяти лет, отравившись газами». (Семья Заломовых. Сборник воспоминаний и документов. М., 1956, с. 109.) Наверное, сказались здесь и тяжелая работа, и ядовитые газы медной литейки, и запой, вместе взятые.

24

… еле уловимую фальшь… — Впоследствии Анна Кириллловна говорила об этих днях: «Я не могла плакать. Горя в моей жизни было так много, что оно иссушило слезы»… (Семья Заломовых, с. 109.)

25

… Осталось семь ртов… — Если говорить точнее, то восемь. Кроме Петьки семи с половиной лет и старших дочерей — Елизаветы, Александры и Ольги, на руках у А.К. Заломовой в то время находились: шестилетний Саша, четырехлетняя Настя и двухмесячная Варя.

26

… должен был родиться еще один ребенок. — Здесь смещены события. Варя родилась осенью 1884 года, еще при Андрее Михайловиче, который умер в январе 1885 года.

27

Семишник. — Двухкопеечная монета.

28

Верхний базар. — Базар в нагорной части города на месте нынешней площади Минина и Пожарского.

29

Большая Печерская — Теперь улица Лядова.

30

Малая Печерская — Теперь улица Пискунова.

31

… от умершего первого мужа. — Александра Кирилловна в 15 с половиной лет вышла замуж за 34-летнего Весовщикова. В 22 года она уже была вдовой, но вскоре снова вышла замуж. (Сообщила В. П. Жукова — дочь Ольги Андреевны Заломовой, внучка Анны Кирилловны).

32

… отдала сестре Анне бесплатно. — Это произошло после смерти Андрея Михайловича в 1885 году. До этого сначала малый флигель, а потом большой снимались Заломовыми за плату.

33

… одна дочь… — Впоследствии Петр Заломов дружил со своей двоюродной сестрой Анной Михайловной Весовщиковой. Осенью 1897 года в ее квартире на Набережной собирался марксистский кружок.

34

Архангел Михаил — Согласно христианской мифологии высший ангел, который разъезжает по небу в огненной колеснице и поражает огненными стрелами злых духов.

35

Оля рассказывает про аленький цветочек. — Сказка С.Т. Аксакова «Аленький цветочек».

36

… в церковноприходскую школу. — Располагалась в приходе Троицкой церкви, в десяти минутах ходьбы от дома Весовщиковых, где в то время жили Заломовы. Школа состояла в ведении церкви и приходского духовенства.

37

«Родное слово». — Книга для чтения в начальной школе, составленная талантливым русским педагогом К.Д. Ушинским.

38

… читает про тетерева и лисицу. — Басня Эзопа «Лисица и тетерев» в пересказе Л.Н. Толстого.

39

Наль и Дамаянти. — Герои популярной древнеиндийской поэмы «Махабхарата», повествующей о любви и верности Налю его жены, красавицы Дамаянти. Рассказ о Нале был переложен на русский поэтом В.А. Жуковским.

40

Страстная неделя — Последняя неделя перед весенним церковным праздником пасхой, во время которой, согласно евангельской легенде, Христос испытывал страсти (страдания), будучи распят на кресте.

41

Говенье — Один из обрядов православной церкви, подготавливающий верующих к таинству исповеди. Во время говенья, в частности, запрещается есть мясо.

42

Вечером читают двенадцать евангелий. — Общее название двенадцати книг, повествующих о жизни мифического Христа.

43

Ванька Рязанов. — Школьный товарищ Петьки, работающий впоследствии вместе с ним на заводе Курбатова. Умер от чахотки во время пребывания Заломова на Урале в 1898–1899 годах.

44

Епитимья — Наказание за грехи, назначаемое священником во время исповеди: например, продолжительные молитвы или отбивание множества поклонов.

45

Клирос. — Место для певчих в церкви на возвышении по обеим сторонам алтаря.

46

Причащение — Религиозный обряд, связанный с пробой «тела христова» (просфоры) и «крови христовой» — церковного вина якобы для избавления от грехов и для вечного спасения.

47

Просфора — Маленькая лепешка, выпеченная из двух кружочков теста и предназначенная для церковного обряда причащения.

48

Заутреня — Ранняя церковная служба по праздничным дням.

49

Паперть. — Крыльцо перед входом в церковь.

50

Плащаница. — Ткань с изображением тела Христа в гробу.

51

Алтарь — Главная (восточная) часть церкви, отделенная иконостасом от общего помещения.

52

Селедки проклятые! Фараоны!.. — простонародное прозвище полицейских в дореволюционной России.

53

Кизеветтерская улица — Была названа в честь нижегородского архитектора. Теперь улица Фрунзе.

54

Кизеветтерские казармы — Находились в начале одноименной улицы. Деревянные двухэтажные здания разобраны в 1972 году.

55

«Веделевское покаяние» — Популярное произведение для церковного хора, автором которого был Артемий Ведель (1767–1806), украинский композитор и хоровой дирижер.

56

По царским дням… — То есть в дни именин царя и его коронации, которые в дореволюционной России отмечались как официальные праздники.

57

… как на наследнице церковного места. — Согласно порядкам той эпохи преимущественное право на занятие места священника принадлежало тому из служителей культа, кто женился на дочери умершего настоятеля церкви.

58

… рукополагали в чин священника. — Обряд возведения в священнический чин, во время которого архиерей клал руки на голову будущего священника.

59

Крестное знамение — Изображение верующим креста рукой на себе или на каком-нибудь предмете. Крестному знамению приписывали волшебную силу.

60

… открытие Нижегородской ярмарки… — Имеется в виду одна из ежегодных традиционных летних ярмарок, перенесенных еще в 1817 году из Макарьева в Нижний Новгород.

61

… плашкоутный мост. — Наплавной разводной мост через Оку, постоянно обновляемый, просуществовал до 1933 года, пока не был заменен металлическим, соединившим центральную нагорную часть города с Канавином.

62

Самокатная площадь — Ныне площадь Ленина в Канавинском районе города Горького. Здесь, рядом со знаменитой Стрелкой, местом слияния Оки и Волги, находились Нижегородская ярмарка и Сибирские пристани.

63

Паноптикум — Музей или собрание восковых фигур и других редкостей.

64

Ковалиха — Ковалихинская улица, в одном из домов которой 28 марта 1868 года родился А.М. Горький.

65

… рядом с курбатовскими ледорезами… — Перед заводом Курбатова не было естественного затона, а потому была устроена небольшая искусственная гавань для стоянки ремонтируемых пароходов и барж. Чтобы весной их не повредил идущий по Волге лед, а летом — сорвавшиеся с якорей суда или плоты, гавань огораживали слева мощные быки-ледорезы.

66

Софроновская пристань — Главная пристань Нижнего Новгорода. Ныне район площади Николая Маркина.

67

… вдовий дом на несколько сотен семей. — Дом был построен в основном на средства нижегородского богача купца-старообрядца Н.А. Бугрова. По воспоминаниям В. А. Заломовой, младшей сестры Петра Андреевича, в доме помещалось 250 семей, а ребят было больше тысячи.

68

… напротив девичьего монастыря. — Имеется в виду Крестовоздвиженский женский монастырь, давно упраздненный. (Ныне район площади Лядова.)

69

«Вокруг света» — Журнал, издававшийся в Петербурге с 1861 года.

70

… палатки девятого и десятого полков… — На этом месте теперь расположены учебные корпуса университета.

71

… Гусяны и беляны — Баржи особой конструкции для сплава строительного леса и дров с верховий Волги, Оки и Камы.

72

Рашень — Самодельная снасть для донного лова раков.

73

В ней рассказывалось о четырех днях войны… — Рассказ В. М. Гаршина «Четыре дня» впервые был опубликован в 1877 году. Из-за антивоенного характера рассказа читать его в казармах запрещалось.

74

Телячья улица — Ныне улица Гоголя.

75

… у книготорговца на Балчуге… — На бывшем толкучем рынке в Почаинском овраге у Зеленского съезда.

76

Марьина роща — Теперь обширный район новостроек в южной части города.

77

… человек пять золоторотцев… — Нижегородских босяков, не имевших ни постоянной работы, ни постоянного места жительства.

78

Большая Покровка — Ныне улица Свердлова.

79

Арестантская площадь — Называлась по расположенным на ней в ту пору зданиям арестантских полуроток. Теперь площадь Максима Горького.

80

Благовещенская площадь. — Ныне площадь Минина и Пожарского.

81

Тихоновская улица — Ныне улица И.Н. Ульянова.

82

… где и находилось уездное училище. — Здание училища, ранее двухэтажное, надстроенное в советское время. Расположено напротив городского Дворца пионеров и школьников.

83

… на Черном пруду… — Этот пруд, ныне засыпанный, и окружавший его небольшой сад служили горожанам местом для гуляний. Находился в районе современного Чернопрудского сквера.

84

Ветхий завет — Наиболее древняя часть Библии, включающая в себя около пятидесяти книг, которые носят религиозный и летописно-исторический характер.

85

… божественное сотворение мира… — Согласно религиозным легендам мир был создан богом 7,5 тысячи лет тому назад, тогда как по подсчетам ученых возраст земного шара определяется в пределах от 5 до 7 миллиардов лет.

86

… по Иловайскому. — Историк Д.И. Иловайский — автор распространенных в дореволюционное время учебников по русской и всеобщей истории, носивших консервативный характер.

87

… учились метать лассо… — Аркан со скользящей петлей, который служил снастью для индейских племен, занимающихся конной охотой.

88

«Детский музей» — Магазин учебных пособий на Дворянской (ныне Октябрьской) улице.

89

… со Звездинских прудов… — Система искусственных прудов, ныне засыпанных. Находились в районе современной улицы Звездинки.

90

… из какого-то заволжского лесного скита. — Имеется в виду старообрядский монастырь. Заволжье, в частности левый приток Волги — река Керженец, издавна служило приютом для староверов.

91

«Испанские студенты» — Роман ныне забытого автора приключенческих книг Андрэ Лори.

92

… роман Крестовского «Сергей Горбатов». — По-видимому, речь идет об историческом романе Вс. Соловьева «Сергей Горбатов», который печатался в петербургском еженедельном журнале «Нива» в 1881 году (с № 1 по № 28).

93

«Маленькие женщины» — Речь идет о детской сентиментальной повести «Маленькие женщины, или Детство четырех сестер» американской писательницы Луизы Мей Олкотт (1832–1888), которая во время гражданской войны в США была сестрой милосердия.

94

«Всадник без головы» и «Приключения капитана Гаттераса» — книги английского писателя Томаса Майн Рида и французского писателя Жюля Верна.

95

… вышла замуж за столяра. — Старшая сестра Петра Заломова Елизавета вышла замуж за сормовского рабочего Г.И. Гаринова. В их доме на Первой линии (ныне улица Пугачева, 6) Петр жил не только в 1892 году, но и в 1900–1902 годах, когда работал на Сормовском заводе. Отсюда 1 мая 1902 года он ушел на знаменитую политическую демонстрацию.

96

… со слесарем Степанычем… — Речь идет о Якове Степановиче Пятибратове, который входил в первый марксистский рабочий кружок Нижнего Новгорода и которого Петр Заломов называл своим первым учителем пролетарской борьбы.

Content

Заломов Пётр Андреевич Петька из вдовьего дома

Петр ЗАЛОМОВ ПЕТЬКА ИЗ ВДОВЬЕГО ДОМА

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА ХХIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

ГЛАВА XXVIII

ГЛАВА XXIX

ГЛАВА XXX

Примечания