Кузьмин Николай Петрович

Где найдёшь, где потеряешь (Повести)

Николай КУЗЬМИН

ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ

ЕГО ИМЯ

Повесть

САЛАГА

— Ну-ка, гривастый, — говорили ему, — пробегись по рефулеру с карандашиком.

— Эй ты, салага! — кричали. — Подай вон тот ключ.

И так все время, каждую смену — полное пренебрежение, сплошные окрики целый день. Это злило и расстраивало поначалу. Но что поделаешь, как заставишь себя уважать, если ты на земснаряде новичок и лет тебе восемнадцать, а они давно старики и ветераны труда?

В первый день работы Алексей попробовал возмутиться, когда стали его по-всякому крестить. Он сказал тогда механику Галаю:

— Знаете, у меня ведь есть имя и фамилия, между прочим. Я к вам по-человечески обращаюсь, а вы…

Галай не дослушал:

— Еще бы ты мне чего вякнул, салага!

А Старик посмотрел на Алексея внимательно, потом задумчиво как-то заговорил:

— Выходит, имя свое почитаешь? Хорошо. Хорошо. Дело. Только нас твое имя пока не колышет. Вася ты, или Петя, или Додик какой — нам без разницы. Мы ведь не по паспорту кличем, а по тому, что ты есть в натуре. Сейчас всякий увидит: салага. И волосья у тебя, как у девицы. А имя, сынок, еще заслужить надо. Чтоб оно легко с языка шло и соответствовало. Так что терпи помаленьку, там поглядим, ага.

Такое разъяснение Алешу ничуть не порадовало, не устроило. Однако в противовес ему что выставишь, кроме обиды? Да и обиду нельзя открыто показывать, хуже будет. Можно лишь про себя, подспудно ее затаить. И он затаил: сперва ущемленное самолюбие, потом неприязнь к нахальному толстяку Галаю, а вслед за тем и недовольство работой в целом, хотя уж она-то была совершенно ни при чем.

— Наставники! — злился Алеша после особо жгучих неурядиц общения со старшими. — Хороши наставники! Да и вообще, вся эта гремучая коробка! Зачем только я сюда сунулся?

А сунулся он в «Гидромеханизацию» после того, как не сумел просунуться в институт. Обычная история. Не попал, куда метил, значит, давай ищи работу по способностям. Это само собой разумелось и для родителей, и для самого неудавшегося студента. Погоревали семейно, разумеется, побездельничал Алексей месячишко, а потом стало совестно тунеядцем на свете жить. Отец упорно советовал в ПТУ подавать, мама предлагала должность экспедитора в своей конторе — по знакомству, не переломишься, у нее на глазах. Однако Алексей жаждал самостоятельности, хорошего заработка, да и настоящего дела, которым пора проверить себя в роли взрослого человека. Потому, отклонив родительские намерения, начал он по городу целеустремленно бродить, всевозможные объявления на стенках читать.

Их было тьма — сотни, тысячи пригласительных объявлений! Где только не требовался Алексей Губарев на подмогу усталым, изнемогающим без его молодых рук кадрам. Хотелось пойти и выручить вагоноремонтный завод, фабрику «Знамя труда», «Холодильник № 1» и так далее. Короче говоря, от разнообразия пригодных ему профессий, от великого множества трудовых дорог закружилась у парня смущенная голова, разбежались глаза, и приостановился он в своих поисках, как витязь на распутье. Тут-то и встретил его, ошеломленного, бывший одноклассник Коля Савельев.

— Учишься, Губарев? — спросил первым делом.

— Да нет…

— Работаешь?

— Подыскиваю.

Коля саданул кулаком в Алешино плечо, заорал на всю улицу:

— Стой! Тебе сказочно повезло! Не надо искать, есть местечко!

Алеша, конечно, заинтересовался, немедленно спросил, где это и кем придется там быть. Но хитренький товарищ сразу не ответил. Предвкушая будущий восторг безработного, спросил его сам:

— Скажи, Губарев, честно, какой труд тебе по душе?

— Какой? — растерялся Алеша.

— Некоторым нравится «не бей лежачего». Знаешь?

— Знаю. Но мне не надо. Ну к черту!

— Некоторые предпочитают «теплое местечко». Понимаешь?

— Нет, это тоже не для меня.

— А что для тебя? Давай честно, — все тормошил Савельев, хотя наверняка угадывал ответ.

Алеша собрался с мыслями — чтоб не по-школьному, без лишнего пафоса выразиться.

— Ну, во-первых, — сказал, — специальность должна быть мужественная, на мужика рассчитанная. Не портной, не повар, не продавец…

— Есть! — сказал Коля и загнул один палец на своей руке.

— Во-вторых, желательно, чтоб она была редкая, не банальная…

— Есть! — Коля второй палец заложил.

— В-третьих, творческая в какой-то мере. Но при этом и физически поломаться не мешает, зарядочку иметь.

— Тоже есть, не беспокойся!

— Заработок…

— Ого, закачаешься!

— Коллектив…

— Ай, да все ясно! — не вытерпел больше Савельев. И, довольный своим предвидением, воскликнул: — Приплюсуй сюда еще экзотику, Губарев, и получится что?

— Что?

— Земснаряд!

— А с чем его кушают?

— Неужто не знаешь? — слегка оторопел Коля, но тут же продолжил с прежним увлечением: — Эх ты, земснаряд — это такая махина! Все большие стройки без него не обходятся. Каналы, дамбы, углубления рек, морей.

С его слов Алексей постепенно представил некое плавучее сооружение — баржа не баржа, плот не плот, — которое подымает со дна грунт и перебрасывает по трубам куда-то, где требуется. Однажды он видел эту штуковину издали за городом. Ну и что? Большой коробок, за ним на привязи цепочка маленьких коробков. В чем там экзотика? Механический землекоп. Алексей так прямо и сказал товарищу. А тот почему-то обозлился, негодовать стал. Под конец все же пояснил, передумав:

— Штормы на море бывают? Бывают. Земснаряд где стоит? В заливе. Чего тебе еще надо? А если умозрительно не осилить — поезжай посмотри. Но учти, занятия на курсах уже начались. Краткосрочные курсы, повышенная стипендия, учти, растяпа!

Алеша учел. И на залив съездил в тот же день, чтобы доподлинно разглядеть, чем так восхищается Коля Савельев, будущий гидромеханизатор. Что ж, не зря прокатился, сказать по правде. В натуральном виде и вблизи земснаряд конечно впечатлял. Действительно махина, да еще какая! Целый двухэтажный дом на плаву. Хотя нет, не дом — броненосец! Грузный, тупорылый, сплошное железо, и всякие стрелы, краны в небо торчат зенитками. И спасательные шлюпки виднеются — кораблекрушение, значит, предусмотрено. А какие он камни пудовые швыряет, словно песчинки, из концевой трубы! Эта труба протянута по берегу на несколько километров, а в заливе она лежит на понтонах, целая флотилия… В общем, Губарев на курсы поступил.

Коля Савельев учился там на механика. Алексей электриком предпочел сделаться. Зиму ходили с большим удовольствием: четыре часа занятий и семьдесят рублей тебе же в карман. Великолепно! Где еще найдешь подобное сразу после школы? Тем более, в скором будущем до трех сотен заработок обещали. Нет, думал тогда Алеша, он правильно выбрал, он не прогадал.

Потом была практика, потом экзамены, как водится. Весной их распределили, и Алексей Губарев попал в смену багермейстера Лаптева на земснаряд № 307. А Коля в эту смену даже не понадобился, к сожалению. Его вообще на другой объект направили, так что из новых кадров очутился на «семерке» один Алексей. Немного боязно и как-то неловко было приступать к работе среди незнакомых гидромеханизаторов. «Но это — первое время, пройдет, привыкну», — успокаивал себя он.

Когда вручили удостоверение, в котором значилось, что Алексей Петрович Губарев является младшим машинистом электрооборудования, он едва сдержал в себе гордую мальчишескую улыбку. Зато после не мог да и не хотел сдерживаться: козырял своим документом повсюду и откровенно сиял. Прежде всего, разумеется, представил его родителям, выбрав для этого наилучший вечерний момент за столом.

— Взгляни, — сказал отцу, протягивая хрустящую книжечку.

— Ого! — изучив содержание, порадовался Губарев-старший. — Не шутка! И печать стоит.

Мама тоже порадовалась, но сказала по-женски:

— Снаряд все-таки… Ты уж там поосторожней, Алешенька.

Он смеялся. Он весело и с достоинством смеялся, чувствуя свою полноценную солидность. А потом позвонил Марине, договорился пойти в кино. Когда покупал билеты в кассе, то, вынимая деньги, обронил удостоверение почти ненароком. Марина, конечно, полюбопытствовала, прочитала. О, с каким уважением глядела она после на Алешу! Еще бы — машинист электрооборудования! Две буковки «мл» ей ничего не сказали, а он расшифровывать их не стал.

— Ты знаешь, — с воодушевлением хвастал Алеша перед началом сеанса, — главный мотор у нас — во, под потолок! Трубы — во, не обхватишь. А ток у нас шесть киловольт. Не двести двадцать, как в домах, не триста восемьдесят, как на заводах, а шесть тысяч. Тысяч! Представляешь? Чуть коснешься — вмиг один уголек…

— Ах! — как полагается, ужасалась Марина.

— Пульпы гонит триста кубометров в час, — без передышки продолжал он. — Энергии потребляем не меньше, чем целая фабрика!..

Только звонок, приглашающий в зрительный зал, заставил опомниться и умолкнуть увлеченного гидромеханизатора.

А на следующий день он впервые отправился на производство не зевакой, не практикантом — настоящим электриком в рабочую смену. От участка, где контора, пристань, мастерские, повезли их к земснаряду маленьким катерком, БМК называется. И потом всегда так доставляли, поскольку место глубинных работ находилось в заливе, пешком не прошлепаешь. С волнением и торжеством посвящаемого ступил Алексей Губарев на палубу «семерки». Она слегка покачивалась на волне и дрожала под воздействием мощных механизмов, безостановочно добывающих грунт. Предыдущая смена быстренько погрузилась в катерок, тут же укатила на отдых. И вот тогда началось непредвиденное…

Ветераны — их было трое, багермейстера не считая, — долго и очень пристально разглядывали новичка, ухмылялись, рассуждали вслух о его прическе, джинсах, портфеле, в котором принес обед. Сами они тоже таскали сумки, чемоданчики с провиантом, так как продолжительность сменного дежурства была двенадцать часов, а столовки на море не придумано. Но то — сами! С новеньким дело другое. Портфельчик свежеиспеченного электромашиниста им покоя не давал.

— Директор! — язвил младший механик Галай, с трудом натягивая брезентовую робу на обширные телеса. — Ба-алшой началнык! — с каким-то восточным акцентом балагурил.

Ничего смешного тут не было, но другой рабочий, Дворянинов, зрелый мужик гигантского роста, метровые плечи, сапоги — сорок немыслимый размер, хохотал безудержно, оглушительно и смотрел на Алешу ждущими детскими глазами, как на клоуна, который выкинет сейчас еще один обязательный трюк.

Происходило это в раздевалке, где люди снимают с себя поутру чистую одежду, заменяя неимоверно засаленной спецовкой для трудового дня. Почему такая униформа, Алеша понял вскоре, а пока он переодевался в новенький комбинезон, осваивал отведенный шкафчик, терпеливо помалкивал и приглядывался к напарникам сам. Он уже знал их фамилии, знал, кто в какой должности, остальное мог лишь угадывать, что и делал по мере возможности своего совершеннолетнего ума. И выходило на первый взгляд: Галай — явный хам и чревоугодник; Дворянинов — балбес, без царя в голове; пожилой механик Смирнов — просто Старик, его здесь так и звали все время.

Когда переоделись и покурили для ритуала, Дворянинов обратился к Алеше, зачем-то улыбаясь во весь рот:

— Слышь, салага! Я твой самый непосредственный начальник. Так что давай. А сейчас двигай за мной, ха-ха!

Они вышли из раздевалки на палубу, которая была верхней, спустились по отвесному трапу на нижнюю, потом спустились еще глубже — в машинное отделение. Пока продвигались так, Алеша, следуя сзади вплотную, ощутимо прочувствовал, насколько могуч, огромен его непосредственный начальник. Шаги Дворянинова по железным ступеням бухали прямо кувалдами, поручни прогибались, если он опирался на них. «Каменный гость», — придумал Алеша еще одно прозвище старшему электрику. А тот как раз повернулся лицом и начал орать, басисто гудеть, словно церковный орган:

— Вот этот рубильник, он всю дорогу вылетает. Это — реле защиты рыхлителя от перегрузки. Учили? Если фреза перегружена, он ее вырубит — не страшно. А ты бери и врубай обратно. Сиди вот тут и гляди.

Орал Дворянинов, во-первых, по причине своего мощного голоса, которым не умел пользоваться благоразумно. Во-вторых, в машинном отделении стоял такой грохот и гул, что разговаривать нормально было просто невозможно. Здесь все кричали, когда земснаряд работал.

— А еще чего делать? — поднатужившись, спросил Алеша.

— Ничего! — рявкнул старший электрик. — Сиди знай! — И захохотал.

Потом он ушел куда-то, оставив юного помощника в полном недоумении. Первое время Алеша прилежно таращился на доверенный прибор и ждал. Однако ничего ожидаемого не произошло ни через пять минут, ни через десять, и даже спустя битый час ничего не произошло.

Земснаряд «молотил», как здесь выражались. Молотил исправно, оглушительно, хотя и невидимо. Лавина грунта с водой — пульпа мчалась сквозь его чрево, скрытая броней кожухов, упрятанная в железо труб. Прокатившись таким образом по веренице понтонов, которые тянулись за основным агрегатом, словно хвост бумажного змея, по стационарному пульповоду на берегу, низвергался этот продукт гидромеханизации за километры от места добычи. Только там, на карте намыва, был очевиден результат работы — огромные площади илистого грунта. А тут, в машине, могло показаться, что земснаряд хитро бездельничает, просто дрожит и лязгает вхолостую, неизвестно для чего.

С таким примерно ощущением сидел Алеша возле замызганного столика, и было ему томительно, неопределенно «трудиться» вот так. Ну а что делать? Делать решительно нечего. Если что-то сгорит, испортится по электрической части, тогда будет занятие, понятно. А если все останется в норме целый месяц, к чему же свои руки, свои полученные знания приложить?

Несколько опечаленный, озадаченный, снялся он с надоевшего сиденья, начал разгуливать по проходам вдоль труб, электрощитов, мимо насосов, моторов, верстаков — опять-таки массивно железных, привинченных к полу. И хотя все в этом громоздком хозяйстве было давно продумано, точно определено, вплоть до местоположения любого инструмента и запасной гайки, однако Алеше на его неопытный глаз данная система чем-то не нравилась, представлялась неряшливостью. Даже плакаты на стенках — противопожарные, по технике безопасности — стали его раздражать в конце концов. Шел второй час работы, а он еще пальцем не пошевелил. Чего ж тут приятного?

Вдруг в машинном раздался какой-то дикий звуковой сигнал: не гудок, не свисток, не звонок, а нечто ворчливо рычащее. Так медведь в зоопарке ревет, волнуясь. Но земснаряд ведь не зоопарк! Алексей завертел головой во все стороны: что такое? Сигнал, покрывая грохот и гул, рыкнул опять два раза подряд, потом после паузы еще повторился. И тогда в раскрытых наружу воротах-дверях возник возбужденный человек, завопил что-то неслышимое. То был механик Галай, и он, между прочим, зло ругался. Но Алексей не понимал, чего требует от него толстяк, куда и зачем тычет рукою? Для выяснения пошел к трапу, думал подняться наверх. Видя это, механик плюнул с досады, скатился по ступенькам вниз, пробежал мимо и включил рубильник. Тот самый!..

— Спишь, салага, в первый же день! — прокричал он, уходя.

Алеша не ответил, ужасно смущенный.

А вскоре явился запропавший Дворянинов и с улыбкой спросил:

— Скучаешь?

Чтобы глотку не драть, Алексей просто кивнул. Ждал нагоняй по заслугам. Но, паче чаяния, старший электрик журить его не стал.

— Иди, — пробасил, — я сам погляжу. Иди помоги Старику, он лодку мастерит, — и засмеялся, чем-то довольный.

Алеша выбрался наверх, на первую палубу, задержался тут, прислушиваясь к себе. В ушах у него звенело, и одновременно были они словно ватой заткнуты. Звенело, кажись, и в голове, а во всем теле машинная дрожь не прекращалась как будто.

— Вот номер! Отбойный молоток внутри, — сказал он, чтобы проверить обычный звук. И убедился: со слухом что-то неладно.

Взбираясь дальше, на второй земснарядовский этаж, Алеша споткнулся об ступеньку и чуть не загремел кувырком. Он обозлился: до чего неудобный трап! Зыркнул по сторонам: слава богу, никто не видел. К Старику подошел без особой прыти, без бодрой готовности на лице. Тот, не вглядываясь в состояние новичка, сказал из-под лодки, приподнятой на полметра от настила:

— Залазь-ка, гривастый, шпангоут прижми и держи. А я отсюда шурупом прихвачу. Понял?

— Не понял, — угрюмо сказал Алеша. — Какой шпангоут?

— Четвертый, который треснутый, под которым накладка. Видишь?

— Поперечина, что ли? Ну?..

Старик не ответил, но сразу оставил свою позицию под пробоиной в днище, выпрямился рядом с Алексеем, чутко воззрился в него.

— Ты чего, сынок?

— Ничего. А что?

— Как себя чувствуешь? Оглох в машине?

— Да нет, все в порядке, — Алеша даже улыбнулся.

Но Старик не поверил.

— Покурим давай. Сядь! Давай покурим, поговорим. Познакомиться надо и вообще… Да куда ж ты садишься, салага!

Это он закричал, когда юный электрик покорно и бездумно примостился на станине подъемного крана, закрепленного здесь, наверху. И кричал Старик по причине, которую Алексей, конечно, не угадал бы. Ему уже померещилось невесть что, он в панике вскочил, а на самом деле — чрезмерная стариковская заботливость.

— Никогда не садись на железо, — заворчал он. — Ни на железо, ни на камень никогда не садись. И не смейся! Скрутит — будет поздно. Я в твои годы тоже отмахивался, а теперь вот по опыту…

Так началась, завязалась и потом пошла, пошла долгая доверительная беседа. Спешить им некуда, Старик прямо сказал, и еще сказал, что лодка подождет, дыра в ней все равно с прошлого года.

— Был тут один, — мимоходом пояснил он, — тоже, как ты, с ваших курсов. Три месяца не продержался, а лодку угробил. Дело? Не дело. Поднимал краном и вон об тот угол треснул.

Вслед за этим разговорчивый механик поведал о других авариях на земснаряде, о производственном плане; о выработке, о спецовке потолковал. Потом незаметно подменил темы, стал расспрашивать Алешу насчет родителей, семейного достатка, квартирных условий и тому подобное. Алеша, хотя немногословно, зато откровенно удовлетворял странную любознательность пожилого человека: мол, папа — инженер, мама — бухгалтер, двухкомнатная квартира, сестра замужем…

— Ну, а дальше-то, дальше-то как думаешь жить? Опять в институт пробиваться?

— Не знаю, — дернул плечом Алексей. — Год потерял. А теперь после курсов еще год отрабатывать надо.

Старик согласно кивнул:

— Да… Вот так все вы и отрабатываете, ага. А нам за вас лодки чинить. Хорошо? Нет, хорошего мало. Но это я вообще, не обижайся, сынок. Через неделю уши закладывать не будет. Я только хочу сказать, что такую работу ищи — не найдешь. И чего вы, молодые, скачете? Свободное время — пожалуйста, сутками. Отпуск большой. А главное — чистый воздух, солнце, море, купание! Да ты погляди, погляди, разуй глаза. Главное!.. Сюда на экскурсию можно по билетам водить. Эх!.. А тебе все бесплатно.

Тут Старик размашисто повел рукой, приглашая, как восторженный гид, полюбоваться совместно великолепием окружающего простора. И хотя Алеша это видел и знал и, собственно говоря, не видеть просто не мог, находясь лицом к лицу с предлагаемой панорамой, тем не менее он последовал взором за движением стариковской руки. И странно: знакомое встало перед глазами по-новому, по-другому. Азартное пристрастие механика передалось каким-то образом и ему, всколыхнуло в нем душевную внимательность, особый интерес к наблюдаемой природе. И заметил Алеша, словно впервые, бескрайние водные дали, головокружительную небесную глубину с хлопьями тающих облаков. Одно было точь-в-точь по рисунку Экзюпери в «Маленьком принце». Слон даже ворочался в утробе удава, казалось теперь Алексею. А еще ему показалось, что искрящаяся полоса, которая метнулась от борта земснаряда в залив, стремительно бежит, льется за горизонт золотым неиссякаемым потоком. Направь туда лодку — подхватит, повлечет, без мотора доставит в сказочную страну.

— Загораете? — грянул внезапно шутливый возглас Галая. — Солнышко греет, весна!

Старик встрепенулся, взглянул на подчиненного строго.

— А ты чего ходишь? Прокладку поставил?

— Поставил.

— На корме подмел?

— Подмел.

— Ну, кури, — сказал тогда Старик, — пока все.

Сам же он встал, нырнул под лодку, пристроился закручивать шурупы оттуда. Алеша ему помогал: держал, прижимал что требуется. Галай удалился, посвистывая. Но вскоре он возник опять — в сапогах, брезентовых брюках и до пояса обнаженный.

— Загорать так загорать! Правда, салага?

Его жирную грудь, мясистые плечи, руки сплошь Покрывала умопомрачительная татуировка. Старик, глядя снизу, сказал:

— Да уж, тебе только здесь и загорать. На пляже не разденешься.

— Чего это не разденешься? — усмехнулся Галай. — Раздеваюсь.

— С такой живописью!.. Ведь сразу понятно, что ты за гусь.

Галай нахмурился:

— А я и не скрываю. Зато сейчас я — рабочий труженик, благодарности имею, в техникум намерен поступать.

— В тридцать лет?

— Ну и что?

— Ты два года поступал…

— У меня семейные обстоятельства были. Сам знаешь, двойняшки родились. Куда же? А нынче точно поступлю!

Они говорили еще о разном, и в этой случайной беседе открывалась Алеше, невольному слушателю, противоречивость и сложность Галаевой жизни, двусмысленность его поведения, характера и речей. И хотя ничего нового тут не было — все известно понаслышке, по книгам, — однако стало неловко присутствовать при обсуждении выкрутасов и нелепостей чужой биографии. Галай, кажется, понял это. Он сказал Старику:

— Давай-ка я подсоблю, лучше дело пойдет. А салага пусть пробежит по рефулеру.

— Сам не можешь? — отозвался Старик.

— Я-то могу, какой разговор. Ему тренироваться надо, сноровку вырабатывать. А то коснись — не потянет. Сейчас погода тихая, вот и пускай набивает руку.

Довод убедил старшего механика. Он прекратил возню под лодкой, выбрался и приказал Галаю, чтобы принес карандаш. Алексей удивился, но промолчал благоразумно. И хорошо, что промолчал, ибо «карандаш» оказался гаечным ключом специальной конструкции. Он представлял собой полый шестигранник, величиной с кулак Дворянинова, приваренный к метровой стальной трубе. Весит не меньше пуда, подумалось Алеше, когда он взял в руки сие орудие гидромеханизаторского труда.

— О, карандаш! — съехидничал Галай. — Не проходили на курсах? Как раз для таких гривастых новичков. Бери, бери, не стесняйся. Да смотри не утопи в заливе, будешь отвечать.

И вот тут Алексей не выдержал, произнес упомянутую фразу:

— Знаете, у меня ведь есть имя и фамилия, между прочим. Я к вам по-человечески обращаюсь, а вы…

— Еще бы ты мне чего вякнул, салага! — выразительно ответил Галай.

Старик же, как было сказано, выступил с целой речью о значении и назначении людского прозвания, а под конец ее посоветовал терпеть. И Алеша стерпел, но только внешне. В душе он негодовал, бесился, вскользь даже подумал о возмездии обоим механикам сразу: Галаю за издевательство, Старику за то, что предал.

«Нет, это я погляжу, — дулся Алеша, направляясь к рефулеру. — Погляжу, погляжу да и плюну на ваш дредноут. Подумаешь!..»

Он прошел на корму, перелез через бортовое ограждение, спустился по выходной трубе земснаряда на первый понтон. Кстати, проделать это не так уж легко, особенно новичку, да еще с карандашом в нагрузку. Труба — не лестница, и она колеблется, ерзает под ногами, а внизу, между прочим, вода. Тренированному рабочему необходимый трюк, конечно, не в диковину: перебегают на манер канатоходца. Ну а свеженький гидромеханизатор не раз прицелится, прежде чем рискованное путешествие совершить. Зато отвлекся от обид и удовольствием вознаградился к тому же. Ведь как ни верти, опасный рубеж с успехом преодолен!

Рефулер — это и есть та вереница коробочек, которую наблюдал Алеша когда-то с берега. Рефулер — плавучая часть пульповода, собранная из состыкованных труб. Вместе с заданием Алексей получил и точное объяснение, что значит «пробежать по рефулеру». Это значило: проверить все стыки, затянуть гайки шаровых соединений, где они разболтались от качки, осмотреть понтоны: нет ли открытых люков, пробоин, не сорвало ли цепи крепления меж ними. А еще нужно не упустить из виду силовой кабель, по которому поступает энергия с берега и благодаря которому земснаряд бесперебойно молотит — углубляет залив. Словом, дела невпроворот, если к делу относиться серьезно. Алексей пробыл на рефулере около часа, а еще половины его не пробежал.

За это же время Галай не раз выскакивал на корму поглядеть на трудолюбие гривастого. Удивлялся: чего столько возится? Говорил старшему механику:

— Ползает как букараха. Каждый болт обнюхивает. Или ключ уже утопил?

— Дурак ты, — беззлобно осуждал Старик. — Старается человек, не понимаешь? С непривычки карандашом не очень-то поворочаешь. Да и цепь заложить в гнездо — тоже надо уметь.

Для бывалых работяг глагол «пробежать» всегда соответствовал реальному действию. На обход пульповода в заливе они тратили примерно полчаса. А если халтурить да на авось полагаться — дескать, другая смена выправит, — то и того меньше времени уходило. Но Алеша таких сроков не знал, двигался неторопливо. Он действительно обнюхивал, а вернее, пробовал покрутить рукой все до одной крепежные гайки. Кое-где они ослабли настолько, что накидной болт вываливался из паза полусферы, и его приходилось вбивать обратно карандашом. После им же затягивать гайку. Для этого старательный труженик ложился на доски настила, свешивался к самой воде и так, вниз головой, махал, махал метровым ключом до упора. Нелегко было! Хочешь не хочешь, а нужно отдыхать. Только к исходу второго часа добрался он до крайних понтонов. И тут…

Это надо же, под самый финал! Алеша чуть не заревел с испуга и досады. Это надо же!..

Он прикручивал проволокой соединительный ящик электропроводки, а ключ положил за собой на настил. Он попятился, протаскивая длинный конец… Короче говоря, карандаш внезапно ухнул в воду. Что было делать? Нырять за ним вслед? Алеша, пожалуй, так и поступил бы, хоть это бессмысленно. Он только присел перед тем на трубу: чтобы все продумать, подготовиться, рассчитать. Но, слава богу, на сей раз купаться ему не досталось. Он уже окончательно решился, но вдруг заметил своих напарников за спиною. Они прыгали с понтона на понтон совсем близко. Старик заорал, подходя:

— Опять на железке сидишь! И вообще, чего ты сидишь?

Потом он увидел удрученно-испуганную физиономию новичка и тотчас понял причину. Галай тоже понял, поскольку карандаша на месте действия не оказалось. И тогда зловредный толстяк воскликнул:

— Я же говорил! Я знал! Они всегда с этого начинают.

— Прекрати! — оборвал его Старик. — Не дело! Сами виноваты.

— Еще чего! Он утопил, а я виноват? Эге!.. Вот багер скажет.

— Может, я попробую нырнуть? — предложил Алексей.

На это Галай засмеялся, а Старик махнул рукой:

— Сиди уж! Салага — салага и есть. Тут глубина знаешь какая!..

Когда вернулись на земснаряд, Алеша по наущению механиков сразу пошел с повинной к багермейстеру. Ничуть не зная этого человека, он почему-то трепетал перед входом в рубку, ожидал жестокий разнос. Багермейстер! Одно слово чего стоит. Уже на практике им пугали молодых. И Галай вот упомянул багера с подхалимским опасением. Оно понятно: ведь багер — главный труженик, высшая власть! Он за пультом двенадцать часов, тогда как остальные просто дежурят, порой похрапывая в укромном уголочке. От него зависит выработка, получка, вообще — все. Вероятно, эти обстоятельства да еще помноженные на уникальность профессии, на права законного начальника смены превращают багермейстера в совесть и страх для рядовых машинистов, вроде Галая. Ну а для новичка — тем более…

С таким настроением толкнулся Алеша в застекленную дверь, встал на пороге земснарядовского святилища. Его интерьер: пульт, рация, измерительная аппаратура, всевозможные тумблеры, кнопки, рычаги — был достаточно знаком по визуальному наблюдению снаружи, через стекла.

В работе же все это младший электрик видел впервые и потому, невзирая на трепет, невольно забегал глазами, не с ходу начал виниться перед грозным властелином машин и людей. И тогда он заговорил сам:

— А, Губарев! Посмотри, посмотри, если интересно. Может, лет через десять тоже багером станешь, — улыбнулся приветливо.

— Да нет, — вздохнул Алеша, оживая. — Утопил. Я ключ утопил.

— Какой ключ?

— Карандаш.

— Ну так что?

— Вот… к вам послали на расправу.

Говоря это, кающийся малый по школьной привычке обозревал потолок, переминался с ноги на ногу угнетенно. Багермейстер, заметив такую маяту, готов был рассмеяться, но сдержался для престижа. Он хмыкнул, насупился, и Алеша подумал: вот сейчас грянет! Однако не грянуло. Не отрываясь от кнопок, багер спросил:

— Кто тебя послал?

— Галай.

— Зови его сюда. Его пошли, а сам не приходи. Не надо.

— Ладно, — не веря счастью, промямлил Алексей. — Спасибо. Я сейчас.

Он вылетел из рубки, прогремел по трапу вниз, разыскал механиков и объявил приказ начальства с явным удовольствием. Галай пожал плечами, пошел на командирский суд. Вернулся сосредоточенный, сердитый. Окинув новичка мстительным взглядом, сказал сквозь зубы:

— Ну, салага!..

Позже Алеша узнал, что решение багера было таково: с новичка спросу нет, недосмотрели — пеняйте на себя. А поскольку карандаш на все смены в одном экземпляре, то пусть Галай завтра же, в свой выходной, приходит на участок и делает аналогичный инструмент хоть собственными руками. Когда Алеша явился работать во второй раз, ключ уже был — новенький, усовершенствованный, но не менее скользкий и тяжелый. Однако это — в следующее дежурство. А пока шел третий час пополудни первого трудового захода, немного больше полсмены, только и всего.

Да, всего половину смены покрутился Алексей Губарев на земснаряде, тем не менее гнет медленно текущего времени уже давал себя знать. Было скучно, неопределенно как-то. Никто не звал его к делу, которого, кстати, и не виделось вовсе, никому он не требовался ни для чего другого — обучить, например, объяснить, показать. Сами-то ветераны, конечно, не маялись досугом. Дворянинов развлекался в машине какой-то железкой: два часа шкрябал по ней напильником. Старик и Галай, пообедав, беспечно играли в домино. Алеша посидел возле них в «кубрике» — так называли помещение для отдыха, обогрева и трапезы, — посидел, посидел и вышел, окончательно сбитый с толку. Еще бы: механики его игнорировали. Ведь он не обедал, а они даже не спросили: почему? И в домино его не пригласили. Как будто он — пустое место. Ничего себе работку подобрал!..

Долго слонялся Алексей из конца в конец по земснаряду, и горевал, и выискивал всякие причины для поддержки нелепой горести. Между тем настоящих, объективных причин не было и в заводе. Про обед — что ж он, ребенок, что ли? Домино — Галай со Стариком давние дуэлянты, они иначе и не играют, как один на один. Относительно безделья — так ведь редкое, даже случайное явление. Просто вчера земснаряд занял новую позицию и пока молотил, не перекладывая якорей. Но Алеша этого не знал. Он не знал также, что при желании можно найти себе уйму занятий на пользу производству, только вызовись, намекни. А он не вызывался и не догадывался, что это нужно. А ветераны не догадывались о его настроении и думали просто: обыкновенный салага, неприспособленный мальчишка, к тому же и лентяй…

Так взаимное непонимание, предвзятость, оплошки положили начало унылому прозябанию Губарева на земснаряде, на том самом «броненосце», который он с восторгом облюбовал. Даже багермейстер, человек проницательный и по долгу службы таким быть обязанный, не сумел разглядеть Алешу в правильном смысле и вовремя обнадежить, поддержать. Правда, он пробовал побеседовать с новичком, но ничего хорошего почему-то не получилось. И выходило так: от парня ждали работы, сам он жаждал работать, а толку во всем этом — что с козла молока.

Минувший месяц порадовал Алексея всего лишь получкой. В день выдачи зарплаты он, разумеется, ничуть не каялся, что гидромеханизатором стал. Когда выложил дома свою солидную сумму, то мама только руками всплеснула. Ну как же, ее мальчик, ее Алешенька, вчерашний школьник, давно ли в детсад водила, и вдруг — деньжищи! Что интересно, взволнованная мама даже слезу обронила. Алеша смеялся, подшучивая над нею. И папа смеялся. Но между тем по ходу дела он говорил вполне серьезно и ошеломленно:

— Если даже меня повысят, я и то не буду получать столько. Восемнадцатилетнему мальчишке? С ума сойти!

Затем были разные покупки, затем Алеша дважды ходил с Мариной в шикарное кафе. Шутка ли — на собственные деньги! Они сидели там, наслаждаясь самостоятельной жизнью обеспеченных граждан. Они брали шоколад, мороженое в любом количестве и говорили, говорили, говорили… Однако о земснаряде, источнике дохода, на сей раз Алеша речи не заводил.

Встретив однажды на участке Колю Савельева, он спросил его без задней мысли:

— Ну как пашешь, механик?

— Во! — показал Коля большой палец. — А у тебя как?

И вот тут, с мыслью совсем иного рода, Алексей ответил фальшиво:

— Да ничего. Все в норме. Доволен пока.

На самом деле он был очень многим недоволен по работе. Шел второй месяц трудового стажа, а напарники до сих пор обзывали его по-всякому, как и в первый день. Старик пробовал оправдаться, если замечал мальчишескую обиду. Он говорил примирительно:

— Брось ты, сынок. Чего злишься? Не дело. У нас привычка такая, все так зовут молодых. Унижать тебя никто не собирается. И плохого никто не желает. Ну разве я плохо отношусь, скажи? И Галай… Он только на язык вредный. Дворянинов — вообще душа нараспашку, мухи не тронет. О багере я уж не говорю…

Однако, по мнению Алеши, это были одни слова. В действительности механики не только шпыняли дурацкими прозвищами, но даже придирались без всякого повода и гнали от работы: мол, руки-крюки, лучше уйди. Галай так совсем распоясался однажды. Тогда понадобилось завести дизель на плавучем кране, и вот Алеша взялся за это дело. Он уже видел не раз, как его заводят, дизель. Ну и попробовал — чего такого? Правда, пускач не застрекотал мгновенно, только ведь у других тоже не всегда с пол-оборота выходит. В конце концов завел бы и Алеша — подумаешь, хитрость! Но тут подлетел Галай.

— Да скройся ты с глаз моих, бес гривастый! Не можешь — не лезь! — заорал.

Алеша взорвался:

— Не смейте! Как вы смеете?

Галай сбычил голову, шагнул вплотную, произнес тише, но со зловещей растяжкой:

— Чи-во-о? Ко-му-у? — и схватил Алексея за грудки.

Хорошо, вмешался Дворянинов. Он прыгнул на площадку крана прямо с борта земснаряда, всунул весло своей ладони меж враждующих сторон и разгреб их без усилия — направо, налево.

— Цыц! — крикнул при этом. Подумав, добавил: — Боксеры! — И захохотал.

В тот день Алексей старался уединиться после стычки: сидел в машинном, невзирая на грохот, сидел на рефулере, обозревая водную гладь. Позднее такая отстраненность вошла у него в привычку. И не потому, что помнил зло или не терпел досужего соседства со старшими — это не главное. Просто, помимо этого, наедине с собой было интересней и полезней: подумать можно, почитать.

Чтобы пустые часы дежурства, особенно в ночь, не пропадали совсем бездарно, стал Алеша прихватывать книги на работу. Когда случалось свободное время, механики оголтело долбили стол домино-шинами, электрик рукодельничал что-то, ну а Губарев пробавлялся всевозможной литературой — как развлекательной, так и серьезной, в зависимости от настроения и советов Марины, в основном. Только за летние месяцы прочел он Дюма, Булгакова, Джойса и даже пару книжек по философии одолел.

В ночную смену разрешалось вздремнуть немного, и все этим пользовались поочередно, лишь Алексей не пользовался — читал. Однако и здесь получилось неладно. Механики косились и ворчали при виде неурочного занятия. А старший электрик, застав как-то Алешу с книгой в машинном, заговорил напрямик:

— Художественная?

— Она самая, — крикнул он, ничего не подозревая.

— Нельзя, — коротко и ясно изрек Дворянинов.

— Почему?

— Не положено, — расхохотался верзила-электрик и ушел.

Объясняться в машинном было трудно, зато после Алеша узнал подробности нелепого, на его взгляд, запрета. Обедая в кубрике, он сказал сразу всем:

— Странно. Сидеть сложа руки положено. А то же самое с книгой — почему-то нет. Кто это выдумал?

На него посмотрели, как на сумасшедшего. Дворянинов ответил на сей раз без смеха:

— Во-первых, сложа руки ты должен смотреть за приборами. Во-вторых, техническую книгу держать разрешается. Кроме художественной.

— Еще нелегче, — удивился Алеша. — Какая разница?

— Один ревет, другой дразнится, — влез в разговор Галай.

— Но ведь в любом случае книга есть книга!

— А приказ есть приказ! Нагрянет начальство…

— Глупый приказ! — решил Алеша.

И тогда Старик, строго взглянув на непокорного мальчишку, сказал:

— Тебя не спросили, салага! Вот будешь начальником — издавай умные приказы, дай бог. А пока подчиняйся и со старшими не спорь.

Спор Алеша прекратил, подчиняться и не подумал. Он без сомнения считал: не человек для закона, а закон для него. Все на свете должно быть разумным, и руководящие установки тоже. И уж если существует производство, где во время работы выкраиваются свободные минутки, то любой гражданин вправе пользоваться ими по своему усмотрению. А с глупостью надо бороться, противостоять. Разве не так? Короче говоря, Алексей продолжал читать на земснаряде, усугубляя тем самым и без того нелестное мнение о себе.

Но это еще что! Как-то среди сезона вздумал младший электрик показать свой характер в должной мере. Знал: механические заботы не по его части, если формально. Видел: Дворянинов редко приобщается к ним. И вот, когда Галай по обыкновению крикнул: «Эй ты, давай-ка за мной! Есть блатная работенка», Алеша ему ответил таким же тоном: «Да иди ты!..»

Механик опешил:

— Чего ругаешься, салага? Надо сращивать кормовой трос.

— У меня свое хозяйство не меньше вашего, — сказал Алеша и скрылся в трансформаторной будке — долить масла, пока земснаряд отключен.

Спустя несколько минут его позвали наверх. Алексей явился, понимая, о чем разговор намечается. И, понимая, он приготовился возражать, отстаивать себя. В кубрик тем временем сбежались все ветераны, и он подумал, что скандал теперь неминуем, а от него и до увольнения рукой подать. «Ну и пускай!» — напрягался внутри Алеша. Однако багермейстер как только взглянул на парня, так сразу же любопытных выставил за порог. Потом предложил устало:

— Закуривай. — И еще сказал: — На тебя вот тут жалуются, Губарев. А ты на них обижаешься, я знаю. Психологическая несовместимость. Э-хе-хе!.. Хочешь, твои претензии перечислю заранее, чтоб не выслушивать известное? Так будет быстрее. Хочешь, ну?

И перечислил. Причем до того точно — прямо-таки все Алешины мысли прочитал, как с листа. Ой поразился:

— Здорово! Кто вам сказал?

— Возраст мой говорит, — раскрыл секрет багермейстер. — Не ты первый, не ты последний новичок у меня. Иные так уходят со своими амбициями в кармане. А у кого голова на плечах, те переламывают гонор, вникают в положение, трудятся по-коммунистически. Вот так!

То была уже вторая основательная беседа с начальством. Глядя на этого пожилого и премудрого дядьку, Алексей почему-то чувствовал себя смущенным и покорным, хотя и не со страха вовсе. Он теперь знал, по рассказам Старика, что багермейстер Лаптев — Герой Труда, орденоносец, был депутатом, работал за рубежом. Однако не заслуги Лаптева, не его командирская должность влияли на душу подчиненного электрика — тут что-то другое… Необъяснимое! Пожалуй, багер слишком напоминал Алешиного деда, недавно умершего и незабываемого. Дед был прекрасным человеком, и вообще…

— Ну что, — спросил багермейстер, — будем вникать или отстаивать самолюбие?

— Попробуем вникнуть, — ответил Алеша, зная наперед, что сейчас его непременно убедят.

Так оно и случилось. По всем пунктам угаданных претензий прозорливый Лаптев дал четкие разъяснения и толковый совет. Хотя многое в существующем положении вещей не обрадовало Алексея, но зато появилась определенность, а неприятное — куда денешься? Не в идеальных условиях живем. Конкретно было сказано следующее. О независимости Дворянинова: так надо, на нем все энергохозяйство, автоматика, за которыми нужен глаз да глаз. Не младший электрик, а старший будет в ответе, если какая авария. И устранить ее сумеет только Дворянинов, потому-то и не уходит с поста, не крутится с механиками, как Алеша. Ну, а он, говоря откровенно, в земснарядовской аппаратуре — ни уха ни рыла, извините. Курсы — формальность. Удостоверение электромашиниста — аванс. На борту необходим матрос, разнорабочий — вот как следует понимать свою главную роль не мудря. Все они здесь рабочие, и все Делают одно дело без разделения по штатным единицам. Иначе невозможно. И непосильно, знает каждый. Только жуткий индивидуалист способен увильнуть от коллективного труда при авралах. А подмести палубу, покрасить, починить инвентарь кто обязан? Ведь не механики. И не электрики. Выходит, те и другие сообща. Да и сам багер не погнушается никакой черновой работы, хотя уж ему-то из рубки вылезать не резон.

С полчаса продержал багермейстер Лаптев электрика Губарева на воспитательном собеседовании. И все правильно, абсолютно бесспорно казалось Алеше в его толковании фактов и сути земснарядовского бытия. Но когда пришел на корму, чтобы всецело включиться в одоление производственной задачи — вязать трос, — то опять ничего хорошего не получилось. Прежде всего, Галай злорадно сказал:

— Схлопотал втык? Эге! Сразу примчался как миленький.

— Я по своей воле, — сказал Алеша, держа себя в руках. — Думаешь, багер заставил? Нет. Мы говорили совсем о другом.

— Ну да, анекдоты травили!

Дворянинов, присутствующий тут, конечно заржал по случаю. Старик тоже хихикнул, не веря Алеше. В общем, они быстренько и без всяких усилий надломили его покладистое трудовое настроение. А потом еще этот проклятый трос… Упругий, тяжелый, весь в стальных заусенцах, как дикобраз, и, как змея, верткий к тому же. Его требовалось срастить. Да еще таким хитроумным способом!

Сперва оба обрывка расплетали на отдельные жгуты. Затем каждый жгут одного конца в особом порядке запихивали и протаскивали в щель между жгутов другого конца. И наоборот. И с той стороны то же самое. Причем протаскивать приходилось, надрывая пуп, дергая колючие щупальца изо всей силы. Но этого мало. Для полной затяжки еще и кувалда шла в ход. И так бессчетное количество раз. В общем, у всех четверых рук не хватало. Жгутов было больше, чем рук. А какой за каким по порядку идет — и совсем непонятно…

— Свой давай, свой! — невзирая на лица, орал толстопузый Галай. — Да не этот, а тот! Да не тот, а вот этот, вот этот!

В Алешину очередь он непременно добавлял:

— Чо, не описано в книгах?

Или:

— Это тебе не в подворотне на гитаре бренчать!

Такое остроумие ужасно веселило Дворянинова и даже Старика немного. Им ведь трос заплетать не впервой, они работали без напряжения, с потехой. А у Алеши помимо усталости все ладони были исколоты в кровь, хотя и под рукавицами. Но он не роптал. Он мужественно терпел и насмешки, и саднящую боль от стальных шипов. Не стерпел только тогда, когда Галай хлестко смазал его по щеке одной из перебираемых скруток.

— Ух ты!.. Ну как ты подлез? Не лезь под руку-то, салага!

— Так… — сказал на это Алеша. — Так… Меня же по морде, и я же виноват. Бессовестный!

Галай, конечно, смутился, но вида не подал. А Дворянинов не понял ситуации.

— Да ладно, — всунулся миролюбиво, — бывает. До свадьбы заживет.

Алеша ответил:

— Заживет. Но порядочные люди в таких случаях извиняются.

— Я ж не нарочно! — воскликнул Галай.

— Я думаю. Но это — не извинение.

Тогда вмешался Старик:

— Да правда, чего ты? Извинись, ага. Не дело ведь…

Все было ясно, ясно как день, но Галай почему-то «полез в бутылку» совсем по-мальчишески. Он стал кричать, что понимает, что извинился бы сам, что гривастый тоже виноват — нерасторопный. Трос ерзает, пружинит — надо смотреть. Другим не досталось, только ему вот. И вообще, чего это он приказывает, за горло берет, требует, прямо как в милиции?..

Неизвестно, чем кончилось бы увертливое многословие механика, если б Алеша дождался финала. Однако ждать он не захотел. Повернулся и, ни слова не говоря, пошел прочь вместе с царапиной на щеке и едва сдержанным негодованием. При этом он знал, с горечью понимал, что багермейстеру доложат: так, мол, и так, в результате салага опять не работал, бездельник.

«Но что я мог сделать? — мысленно обращался Алексей к орденоносному, симпатичному начальству. — Капитуляция, говорите? Нужен отпор? Какой тут к черту отпор!.. Уйду я от вас. Не хочу. Лучше уж экспедитором в мамину контору».

А действительно, не лучше ли было бы ему, в общем-то, комнатному парню, бежать с земснаряда от греха? Где здесь экзотика, обещанная Колей? Где творчество, коллектив? Разве таким он видел, готовясь, радужно представляя в мечтах, свое будущее производство?

Да… Так-то оно так… И все-таки…

И все-таки Алексей Губарев никуда не делся, не сбежал. Минуло время, страсти, как говорится, улеглись. Тем более Галай хотя не извинился, но оправдался очень извинительно. По этому случаю он даже полную смену словечки «салага» и «гривастый» не употреблял. Старик пригласил сыграть в домино. А Дворянинов уже совсем не замечал, что его подшефный читает художественное.

Целое лето купались, всякий солнечный день. Мимо плавали белые яхты, внося разнообразие. Кто-то из другой смены притащил старый, но здорово поющий приемник — тоже хорошо. Ко всему прочему, зарплата, соответственно летней выработке, даже возросла, что приятно отразилось на костюмах Алексея и его культурном отдыхе. И все были довольны: мама, папа, Марина, сестра. Все гордились им и радовались за него. А вот сам Алеша почему-то не радовался.

— Как на работе? — спрашивала Марина иной раз.

— Да так, — скупо отвечал он, — молотим. В прошлый месяц сто десять процентов плана дали…

И все. И больше ничего. Сказать своей девушке о том, что на работе скучно, бездельно, что не хватает ему чего-то, Алеша стеснялся. Впрочем, он и не понимал: какого рожна еще надо? Знакомые ребята завидуют его удачной судьбе. Так ведь и в самом деле — недурно устроился! Многое на земснаряде просто отлично, большего желать нельзя. Кое-что не идеал, но терпимо. Почему же — томление, неудовлетворенность, ожидание неизвестно чего? Почему обидчивая мыслишка об уходе не забывается, всплывает в сознании, как буй, и маячит, и не тонет в глубинах памяти? Последнее время она даже чаще приходит на ум. Может, и правда пора подавать заявление?

Однажды послали Алешу в бортовые отсеки трюма. Дали бидон сурика, дали кисть, объяснили, что надо сделать. И предупредили: в таких помещениях, где доступ воздуха невелик, следует быть поосторожней с ядовитой краской.

— Закружится голова — сразу вылезай, — напутствовал Старик. — Не закружится — все равно вылезай, не сиди там долго без передышки. Почувствуешь себя плохо — брось совсем, остальное докрасишь потом, в другую смену. Понял? Все понял? Хорошо? Ну, давай.

Алеша спустился туда через маленький люк, принял снизу бидон, принял свет — переносную лампочку на длинном шнуре. Для начала он конечно огляделся с интересом. Анфилада отсеков тянулась по всему борту далеко-далеко и напоминала внутренний мир старинной субмарины. Малогабаритные сводчатые комнатки с лепешками заклепок и болтов на стенах и потолке отделялись одна от другой стальными переборками, а в них — овальные проходы. Чтобы перейти из отсека в отсек, нужно было и нагибаться, и высоко ногу задирать — ну совсем как на подводной лодке!

— «Наутилус»! — громко сказал Алеша. — Капитан Немо. Ого!

Звук голоса сжался в тугой комок, прокатился под сводами гулким кегельным шаром. Кратенькое немелодичное эхо, словно тампоны, прильнуло к ушам. Стало таинственно, одиноко и даже чуть-чуть страшновато. Но Алеше понравилось это все. И безнадзорная самодеятельность с краской и кистью тоже нравилась чрезвычайно.

Он покрывал суриком стены, и пол, и потолок, красил и красил размашисто, щедро. Никто не кричал на него, что не так, никто не смеялся, когда капал себе на голову. А кроме того, сперва можно было любую картину нарисовать и уж потом по ней малярничать в свое удовольствие. Правда, сильный, дурманящий запах не очень приятен и в горле стоит комком, но сурик есть сурик, его предупреждали, а вытерпеть не столь уж трудно.

Алеша терпел полчаса, и час, и еще какое-то упущенное вниманием время. Сначала было похуже, щипало глаза, но после совсем освоился, акклиматизировался в ядовитой атмосфере. Он даже перекурить на палубе не хотел, садился тут же и отдыхал, когда рука уставала махать над головою. Зато ему хотелось — непременно, во что бы то ни стало, ужасно хотелось! — покрасить весь трюм целиком, не откладывая для продолжения в следующей смене. Вот удивятся ветераны! Пожалуй, никто из них не осилил бы это безвылазно, за один прием. А он осилит, превзойдет бывалых работяг, покажет себя. Вот обалдеют!..

Они обалдели — что верно, то верно. А насчет похвал и триумфа Алеша ошибся, хотя выполнил задание в рекордно короткий срок. Когда выполз из люка перепачканный суриком с головы до пят, бледный, шатающийся и будто окровавленный, Старик только охнул и тотчас навстречу кинулся.

— Салажонок! Ты все это время был там?

— Был! — гордо ответил он. — Кончил за один раз! А вы…

Продолжить торжественный рапорт Алеша не смог. Внезапно его повело в сторону, швырнуло, в другую, и, не окажись рядом бдительного механика, он грохнулся бы на палубу, как подпиленный. Однако Старик не дал. Подхватив под руки сраженное тело, протащил его к борту, догадливо устроил на поручнях вперевес.

— Трави, трави, сынок, — стал упрашивать хлопотливо и жалобно. — Ну — раз! Ну — еще! Вдохни глубже и трави, не держи.

Прибежал Дворянинов и тоже засуетился, запричитал баском. Галая не было — на рефулере. Зато сам багермейстер, заметив палубное происшествие, бросил свой пульт и поспешил вниз.

— Я красил… Я хотел… — уже без гордости пытался объяснить Алеша, но у него не получалось.

Потом его отвели в кубрик, уложили на скамье, всунули в рот каких-то таблеток. Старик сидел рядом, словно у постели умирающего, и соболезновал, и сердился, и бубнил, и ворчал… Когда героический маляр отдышался, в награду ему было:

— Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет!

Не первый раз говорили такое ветераны и не последний, понятно. Алексея же эти изречения волновали теперь все меньше и меньше, поскольку ничего другого уже не ожидал. Постепенно привыкал он сдерживать свою инициативу, и помалкивать отстраненно, и даже увиливать от текущих дел. К осени, как было сказано, доработали они, ветераны и новичок, до взаимного недовольства и безразличия. А тут еще всякие недоразумения одно за другим. Первое: упал в воду с подсобного крана, когда вылавливал крючком якорный буй. Второе: тоже на кране, только похуже вынужденного купания.

В тот раз подвигали земснаряд на новые рубежи. Он ведь не самоходный, этот водоплавающий дом, его челночное движение ограничено точками дна, за которые держится якорями. Подтягиваясь на якорных тросах, как паук в своих тенетах, земснаряд выбирает грунт с одного квадрата, потом принимается за другой, и для этого якоря перекладывают. Поднимают и опускают их с помощью плавучего крана. А кран таскает за собой катерок-буксир, обычно маленький БМК. Вот и тогда все таким же образом происходило. И вдруг — накладка. С верхнего блока стрелы соскочил лебедочный трос. Кому лезть на кран, чтобы водворить его на место? Салаге. Ведь не старому Старику и не Галаю с непомерным животом. Ну, Алеша и вскарабкался по перекладинам, ему нетрудно. Высвободив заклиненный трос, направил в пазе, как полагается. Махнул рукой: дескать, готово, тащите. Старик включил лебедку. И вот тут, придерживая упругую, взъерошенную петлю, Алеша въехал вместе с нею на блок пальцами…

— Это надо же! — ругались после механики. — Как тебя угораздило, черт нескладный?

— Рукавицу зацепило, — объяснял он. — Трос-то весь в лохмотьях.

— У тебя всегда причина! У тебя все не так!

Между прочим, еще удачно отделался этот неудачник Губарев: только кончики двух пальцев прищемило ему. Почти пустяк, но десять дней и в самом деле сидел на больничном. А какому багермейстеру это понравится? Никакому. Даже терпеливый Лаптев осуждал в душе новое безобразие младшего электрика.

А он, такой каверзный парень, разгуливая праздно по городу, додумался наконец до решительного акта: взял и накатал бумагу на расчет. Конечно, мама весьма способствовала оформлению идеи. Ну как же! Сперва два пальца повредили, потом и целую руку отхватят на страшном земснаряде. И поэтому: «Бог с ними, с деньгами, уходи, Алешенька, уходи!» Он и послушался, согласился, тем более что давно вынашивал замысел. Короче говоря, залечив свою травму, Алексей прибыл на участок с готовым заявлением в кармане. Но конторские люди сказали: пускай багер сначала подпишет. И тогда он вышел на дежурство. Вышел, отдежурил, а листочек из кармана почему-то не достал.

Встретили его, кстати, широченными улыбками, хохотом (Дворянинов), дружескими шлепками по спине и по плечам. Они орали наперебой:

— Салага! Сынок! Явился! Как твои грабли? В носу ковырять можешь? А мы тут без тебя… Иди возьми новые рукавички…

Потом ничего такого уже не было, была только работа, работа, работа… Однако Алеша постеснялся предстать перед багермейстером и на вторую смену, и на третью, и еще неделю спустя. Все думал: вот будет скандал, вот случится какая-нибудь неприятность, тогда сразу — «Подпишите, товарищ Лаптев!». А пока ладно, немного осталось, больше терпел.

Свое заявление он сохранял в записной книжке в куртке, которую вешал в шкафчик, приходя на работу.

А неприятность не заставила себя ждать, произошла ночью в конце сентября.

АЛЕКСЕЙ — ЛЕХА

Дождь. Ветер. Шторм. Темнота.

Земснаряд болтался на волнах впустую: не гудел моторами, не громыхал камнями по трубам, не гнал плановую пульпу. Еще днем вырубили ток на подстанции, и потому обогревались и освещались от дизеля, что на плавучем кране. Кран жался под бортом плечистой посудины с заветренной стороны, как Шавка возле Полкана. Ему было страшно — маленькому подсобнику большой гидромеханизации. Ветер усиливался. Волны шли чаще и круче. Шторм накапливал ярость, грозил неминуемой бедой.

Близко к полуночи участок предупредил по рации: скорость ветра… порывами… высота волны… принимайте меры согласно инструкции. Лаптев положил трубку, чертыхнулся, какое-то время сидел у пульта, пытливо вглядываясь в кромешную тьму за стеклом. Потом встал и вышел из рубки. Шквал дождя напористо саданул в спину, и Лаптев опять вспомнил черта, ибо совестно стало выгонять людей на понтоны. И чего думала дневная смена? Вот бы их самих теперь турнуть!..

А в кубрике, между прочим, жилось совсем неплохо. Дворянинов и Старик уже дремали под шум волны, Галай неторопливо обедал в третий раз, Губарев читал по обыкновению.

— Подъем, товарищи! — крикнул багер, входя. — Вставайте, братцы, отключаться надо.

— Ой-ей-ей! — отреагировал Галай.

— По свету не могли, что ли? — заскрипел Старик.

Все понимая и сочувствуя, багермейстер, однако, сказал:

— Ну, чего рассуждать? Надо. Ветер крепчает, может к берегу повернуть. Порвет рефулер, кабель утопит. Да знаете сами…

Одеваясь в непромокаемое, они все-таки продолжали рассуждать и ворчать, но Лаптева это мало трогало. Старые кадры: языком помолотят, руками сделают, и сделают на совесть. А вот Губарев…

— Чего сидишь, не одеваешься? — спросил багермейстер, строго взглянув на неподвижного юнца.

Тот отложил книгу, ответил беспечно:

— А я одет. Разве не видно?

— В телогрейке? Брезентуху-то натяни.

— Обойдусь, — отмахнулся он. — В ней неудобно работать.

Когда вышли из кубрика, багермейстер к рации поспешил — мало ли, вызов или еще что-нибудь срочное. Остальные спустились на нижнюю палубу. Тут свирепствовал ветер, дождь беспощадно хлестал, непроглядный мрак напирал со всех сторон. Земснаряд шумно вздымался и опадал, хлопая днищем по волне. Мокрая сталь настила ускользала из-под ног. В снастях жалобно подвывало.

— Как в Африке! — довольно бодро воскликнул Галай.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Старик.

— Знаю. Там всегда мокро и черно.

Дворянинов захохотал. Он пробирался первым вдоль борта, механики за ним, Алеша плелся замыкающим.

— Ты кончай ржать в темноте! — прикрикнули на электрика. — Ты давай свет, а потом ржи. Нырнем тут из-за тебя, и амба!

Свет Дворянинов дал — несколько аварийных лампочек в разных концах. Затем протопал на корму налаживать прожектор. Старик тем временем принес из машинного три фонарика и карандаш. Галай сбегал еще за одним ключом, которым откручивать фазы электропитания.

Пока шли эти сборы, Алексей безучастно под навесом стоял, хоронился от дождя. В душе он проклинал и земснаряд, и осеннюю свистопляску природы.

Осторожно, страхуя друг друга, спустились на первый понтон. Он ходил ходуном, взбрыкивал на волнах, лязгал чашками труб, гремел цепями. Точно так же вели себя и прочие звенья рефулерного строя: дергались, рвались какой куда, а по ним то и дело шипящие валы перекатывались.

— Не спеши, только не спеши, — поучал Алексея Старик. — Следи за волной. Пережидай. Пережди, а потом уже прыгай.

Они прыгали, прыгали не один десяток раз. Дворянинов шаг за шагом высвечивал с кормы эту принудительную акробатику. Прожекторный луч дробился, ширился, отражаясь в брызгах и дожде, а потому видимости вокруг было достаточно. И Алеша заметил: некоторые цепи вывалились из гнезд, кое-где на шаровых соединениях болты уже срезало. Лихо! Он даже не верил глазам. Его поразила силища шторма. Ведь накидные болты в два пальца толщиной! А смотри — будто спилены ножовкой или каким-то гиперболоидом…

Когда достигли крайних плотов, Галай неуверенно сказал:

— Кто полезет на стационар? Тебе, салага, придется.

— Ну, конечно, — буркнул Алеша в ответ, — больше некому.

Ему не хотелось ни лезть наверх, ни работать вообще сегодня. И все же, огрызнувшись, он шагнул к концевой трубе, оседлал ее, начал взбираться, точно играл в чехарду, опираясь руками, подпрыгивая. Преодолев по наклонной шестиметровый провал над водой, открыл распаечный ящик, сунулся туда с головой, долго орудовал ключом на ощупь.

— Ты фонариком-то посвети, — советовали механики снизу.

— Ай, да ну вас! — злился он, — Тут все заржавело, забито…

Наконец открутил последнюю гайку, вытащил кабель, зажал его в руках и под мышкой. Потом, елозя по шершавому металлу, сполз потихоньку обратно, задом наперед. Его подхватили, приняли вместе с грузом. Между прочим, земснарядовский электропровод — он в руку толщиной — почти на полпуда тянет в каждом метре.

Дальше работали сообща. Запеленали, как положено, фазные концы в брезент, примотали эту куклу проволокой к доскам настила на предпоследнем понтоне. Последний оставался на месте, под наклонной трубой. Все прочие, отвалив от берега, должны были совершить в заливе тот самый маневр, ради которого мокли и мерзли гидромеханизаторы на рефулере.

До маневра вереница плавучих подушек тянулась от земснаряда к стационару наперерез волне, что и грозило ей разрывом. По замыслу, дабы не подставлять боковому напору эту заградительную цепь, ее следовало отпустить с одного конца, позволить развернуться и лечь на воде в угоду стихиям. Оно бы и вышло, как всегда, — будь шторм несколько послабей, да не замешкайся Старик на середине, да не поторопись Галай на концевом… Ну, это долго, трудно и не так уж интересно объяснять всю технологию крушения. А в общем, порвало рефулер. Порвало в заякоренном месте недалеко от хвоста, стремительно рванувшегося в море по ветру.

— Эй! Беги, беги, обрыв! — панически завопил Старик.

Но вопил он зря, ибо Галай с Алексеем уже все видели сами. Они припустили со всех ног — насколько позволяли качка, мокрый настил, слабый свет и клокочущие пеной промежутки между понтонами. Галай, конечно, лидировал — опыт подгонял, не впервой. Когда он перемахнул границу беды, обреченный кусок рефулера еще держался одной цепью и кабелем. Цепь натужно спускала из гнезда крепления звено за звеном, кабель каменел на пределе растяжки. Однако такое положение дарило достаточно времени, Алексей свободно мог перебежать. Но он не перебежал! Вместо того чтобы скакнуть через последний водораздел, он встал и раскорячился над вторым ящиком с контактами электропроводки.

— Гривастый! — заорали механики дружно. — Брось! Бросай! Прыгай, прыгай, пока не поздно!

Между тем стало ясно, чего хочет, почему тормозится гривастый на отторгнутой стороне. Там, во всю длину девяти понтонов да еще с запасом, который сняли со стационара, да еще с двумя распаечными коробками в придачу, оставался дефицитный, страшно дорогой кабель — метров семьдесят, пожалуй. Но оставался-то он в целости временно, пока не выскользнули из-под него доски настила. А то, что они выскользнут, уплывут сейчас в море, было несомненно. И тогда все электрохозяйство пойдет ко дну. Поэтому Алексей надумал отсоединить тот метраж дефицита, который был распластан по понтонам, приговоренным к дальнему плаванию. И отсоединил успешно…

В тот же миг, лишившись подспорья, лопнула цепь — последняя связь частей разбитого рефулера. Старик и Галай обезумело запрыгали на месте, закричали в страхе и злости:

— Что ж ты наделал, дурак! Сигай теперь в воду! Хватайся за концы! Не трусь, не медли, не робей! Выудим, не беспокойся!

И верно, еще можно было, взявшись за плети фазных концов, сигануть по волнам, переправиться к механикам вплавь не вплавь, а как рыба на кукане. Они бы вытащили без особого труда, они уже приготовились выбирать кабель. Однако упрямый парень изощряться подобным образом не стал, не захотел. Испугался? Нет. Растерялся и опоздал? Тоже нет, не то. Просто в какой-то момент аварийных деяний ему пришла мысль, что оторванные понтоны нельзя бросать на произвол. А кроме того, у него вдруг возникло неясное чувство потребности рискованного эксперимента. Для чего? Он не знал. Про такие фокусы говорят: мол, бес вселился. Но он знал, точно ощутил: плавание сквозь мрак и шторм зачем-то необходимо, необходимо!..

На отвергнутом Алешей краю рефулера убивался обескураженный Старик. Галай размахивал кулаками. Они-то были уверены, что салага струсил, не дерзнул переправиться предложенным путем. А теперь его уносит. А теперь он пропал! И главное, что же им теперь делать?

Луч прожектора метался в дожде, как потерянный щенок. Луч тоже ничего не мог понять, придумать, предпринять и бегал по кутерьме черных волн туда-сюда, то упираясь в механиков, то окаянного мореплавателя бесцельно провожая. А он стоял, раскинув ноги циркулем (по-флотски, думалось ему), и преспокойно мерил глазом величину растущей безвозвратности. Метров десять… пятнадцать… тридцать…

— Посмотрим, — вдруг сказал Алеша неизвестно к чему. И при этом он даже слегка усмехнулся.

— Участок, участок, диспетчер, прием! — тщетно взывал багермейстер Лаптев. Потеряв самообладание, грубил прямо в эфир: — Да черт побери! Райка, Райка, дрыхнешь там, что ли?

В рубку явились механики, виноватые, встревоженные до предела. Жались за спиной багера. Молчали. С надеждой глядели на радиосвязь. Дворянинов, который втиснулся в маленькое помещение раньше, приглушенным баском пояснил:

— Никак не связаться. Спят! В такой момент!

— Вот напишу докладную, — сказал багермейстер, отчаявшись, и тоже временно умолк, закурил.

Стало слышно, как дребезжит в рубке оконное стекло, как воет снаружи тоскливый ветер. По железной крыше пригоршнями сыпалась дробь неуемного дождя. Шелестел, попискивал безответный эфир. Земснаряд плавно раскачивался и ухал, словно вздыхая. Нехорошо, угнетенно было на душе каждого гидромеханизатора. Они-то здесь, в тепле и безопасности, а он там… Как он там? Выдержит ли, уцелеет ли? Эх, салага!..

— Километра на три уже отнесло, — наугад прикинул Галай.

— Да ну, меньше, — не согласился Дворянинов.

Дальше разговор не пошел. Снова молчали, не решаясь да и не зная, о чем толковать. А на Райку-диспетчершу действительно зла не хватало. Но сдерживались — что проку руганью воздух сотрясать? Багермейстер докурил, сказал повелительно:

— Идите отсюда. Не стойте за спиной. Идите сушиться, что ли.

Трое перешли в обогревалку, врубили электропечь, стали встряхивать, парить возле жара промокшей спецовкой. И тут, без начальства, развязались языки. Старик промолвил неуверенно:

— А мне все кажется, что он нарочно уплыл.

— Кажется — крестись, — забурчал Галай. — И вообще, он струсил, где ему. Маменькин сыночек!

— Если бы струсил, в ящик бы не полез. Ты-то вон пробежал, не оглянулся, храбрый.

— Я не электрик. О чем разговор? И ключ у салаги был, не у меня. Скажи лучше: почему ты вовремя середину не отпустил?

— Это ты преждевременно скинул болты на концевом!

— Да ладно, — вмешался Дворянинов. — Не надо после драки кулаками махать. Я вот другое думаю: зачем он уплыл?

Старик ответил:

— Не понимаешь ты мальчишеской психологии.

— А ты понимаешь?

— Я тоже нет. Только я чувствовал всю дорогу — плохо мы с ним. Одно знали: салага, гривастый. Дело? Не дело. У парня самолюбие. А работал он не хуже иных…

Галай вдруг воскликнул:

— Ты чего! Тьфу на тебя! Говоришь, как про утопленника!

— Да нет, я так не говорю. Но если подумать, шанс у него имеется.

Отвесив челюсть, Дворянинов уставился на рассуждающих напарников сумасшедшими глазами. До него, видимо, лишь сейчас дошло это — возможность гибели Алеши Губарева, чудесного парня. И тогда Дворянинов с табуретки вскочил, во всю луженую глотку рявкнул:

— Лодку! Лодку спустить!

— Ну, до чего ты догадливый, — съязвил Галай. И обозлился. — Почему сразу не спускал, дуб заветный?

— Так ведь багер не говорил… На рацию понадеялись…

— А если участок не отзовется до утра?

— Вот я и предлагаю на лодке.

— Постойте, — сообразил Старик, — а ведь это дело. В залив на лодке багер все равно не позволил бы ни сразу, ни теперь. А к берегу… Не будет связи — будет вынужден позволить. Но кто сможет?

Дворянинов сказал:

— Я смогу. Я сам!

Галай сказал:

— Ты? У тебя водоизмещение не подходит для нашего ялика.

— Выдержит! — усмехнулся тяжеловес. И добавил: — А у тебя характер.

— Ох, велика фигура!.. Гребут не характером, а веслами, веслами!

— Ну и что?

— И ничего. Пускай лучше обо мне газеты напишут: погиб, спасая товарища.

В этот момент распахнулась дверь и в кубрик вместе с порывом ветра влетел просветленный багермейстер.

— Есть! Есть связь! Готово, сообщил!

— Без булды? — заорал Галай. — Ну и как?

— Порядок! Там забеспокоились.

— Ух! — Дворянинов обрушился на скрипнувший под ним табурет и засмеялся, однако довольно сдержанно, тактично.

Старик тоже вздохнул с облегчением — словно гора с плеч долой. Все четверо глядели сейчас друг на друга прямо и безбоязненно. Обнародованное бедствие уже не казалось столь непоправимым и не лежало больше на их совести грузом непринятых мер. Они сделали все, что могли. Ничего другого они не могли сделать. Известив берег, у которого средства спасения, они поделили тем самым ответственность за потерпевшего с десятками, сотнями людей. А это — это в корне меняло душевное состояние.

Чтобы не наблюдать укоризненный глаз прожектора, Алеша сел к нему спиной на контактном ящике и прежде всего попробовал вжиться в обстановку.

Дождь лил по-прежнему. Ветер не стихал и даже усиливался вдали от берега. Во тьме невидимо, но ощутимо катились, обгоняя понтоны, шумные водяные горы, и Алеше мерещились их косматые гребни, крутые нависшие лбы, адские водовороты и бездонные пропасти меж ними. Возможно, волны были поменьше, но тратить фонарик на это исследование он не хотел. Фонарик не бесконечен, экономить надо, мало ли что случится.

Мрак, между прочим, оказался не кромешно-черным и непроницаемым. Постепенно Алеша высмотрел узкую полоску озарения над городом, а пониже — булавочные проколы береговых огней. Кое-что вблизи тоже обрело контурные очертания: граница понтона, труба, настил. Остальное зримо угадывалось при содействии звуков: буферный лязг состыкованных полусфер, кандальный звон крепежных цепей. В общем, через какое-то время беспечный мореплаватель решил, что в меру освоился и пора ему приниматься за дело. Тем более стало зябко и скучно без всяких полезных движений.

Для начала наметил он оглядеть, а вернее, прощупать все злополучное хозяйство, взятое под надзор. Девять понтонов, это: восемь стыков на пяти болтах каждое, восемнадцать люков, шестнадцать цепей, два распаечных ящика с кабелем метров на семьдесят, да еще восемнадцать щитов настила, проложенного пунктирными тропами по обе стороны пульповода. Все, как видите, парами, потому и сам понтон называется парным. А представляет он из себя грузоподъемный плотик из двух металлических емкостей, типа цистерны, которые скреплены бок о бок поперечинами. Ну — точно санки, водные санки солидного размера. К поперечинам прихвачены трубы и доски. А соединяются трубы меж собой на манер сустава коленной чашечки. Вот за этими чашечками почти метрового диаметра, за болтами, которые их удерживают, и нужно было присмотреть. Они хоть и мощные, гигантские, но против шторма — соломина, если отдать на его растерзание.

Шторм — вещь относительная. Электрику Губареву, потерпевшему, так сказать, кораблекрушение, его штормяга виделся буйным, свирепым, прямо-таки светопреставление в ночи. И тем не менее он нисколько не робел, даже напротив, был отчасти удовлетворен этакой страшной оказией. Конечно, само путешествие по волнам в мокрой телогрейке, со стынущей спиной не награждало особой радостью. Но когда все прекратится, счастливо минует — вот будет радость и торжество! Кто еще в свои восемнадцать лет может похвастать столь необычным приключением на море? Кто выдержал бы, кто отважился по собственному почину в яростном урагане себя испытать?

— Марина… Видела бы Марина! — восторгаясь своим мужеством, бормотал Алексей.

Но скоро поверхностные соображения выветрились из головы.

Маневрируя перед собой узким фонарным лучиком, будто слепец тростью, пробрался Алексей на соседний понтон, на следующий и еще дальше вперед. Прыжки через водные промежутки были сейчас слишком опасны, почти невозможны, и поэтому он отменил их благоразумно, одолевал преграды на карачках и ползком. Да и то, когда лез по трубе без света (фонарик убирал, чтобы освободить руки), а снизу подхлестывали волны, а сверху мочалил дождик, а полусферы на стыке ворочались, как живые толстобокие тюлени, тогда становилось хоть не жутко, но очень и очень не по себе. Такой номер не выкинешь для забавы. Лишь одна необходимость могла заставить. И она не только заставляла, толкала на риск Алексея, она еще помогала и хранила от падения, вселяясь в душу решимостью и верой, что он не должен, не смеет на работе утонуть.

А вообще-то, умозрительная завитушка на тему трагического финала, водолазных поисков и посмертной славы скользнула по сознанию парня и даже заинтересовала своей уникальностью. Но в ту же секунду другая, настоящая забота вышибла из головы дурь, настойчиво призвала к себе все внимание. Дело в том, что посредине опекаемого обрывка рефулера, где пятый понтон, обнаружилась нежелательная кривизна. Чтобы не лопнуть еще раз, плавучая полоса должна была дрейфовать прямолинейно, а здесь, оспаривая закономерность движения в потоке, она почему-то заворачивала, выгибалась серпом.

— Проклятье! — озадаченно произнес Алеша. — Если загнет круче, то ни болты, ни цепи не выдержат. Что из этого следует? Пока ничего…

Он замер, позабыв о дожде и холоде. Он стоял над изломом рефулера и думал, усиленно думал. Кстати, стоял на четвереньках для пущей безопасности. А к тому же светил и светил фонариком, не щадя батареек, не помня о них. Как многие в момент самоуглубленности и сомнений, Алеша подгонял свои мысли вспомогательной речью, сбивчивым бормотанием себе под нос:

— Так. Карандаша у нас нету, плохо. Его пузатый Галай прихватил. У нас в наличии только маленький ключ. И ножик. И ключ от квартиры. Не густо!.. Впрочем, тут никакой инструмент не поможет. Есть один инструмент — руки. Ну и голова сюда же. Почему заносит?.. Передний конец медлительней заднего. Задний быстрее переднего. Передний…

И вдруг, выпрямившись на коленях, трахнул себя парень в лоб кулаком. Однако удар был поощрительный, даже восторженный. Потому что идея все-таки родилась, возникла во тьме невозможностей, и для ее осуществления оставалось теперь только продумать детали, а там — поработать и «ура!». Полный порядок.

Где в рост, где в три погибели, по-обезьяньи — ибо качка не слабела, — вернулся осененный изобретатель на тот край измышленного корабля, который назвал для себя кормою. Здесь заметней, чем на середине, проявлялись наскоки волн и прочая штормовая куролесица. Последний понтон вставал на дыбы, вскидывался, как необъезженная лошадь, и удержаться на нем по-человечески не сумел бы самый бывалый матрос. Но Алешу, поднаторевшего действовать коленопреклоненно, это ничуть не смутило и от работы не отвлекло. Он размотал проволоку на контактном ящике, выпрямил ее и снова пустил в ход, используя запас, дорожа каждым сантиметром. Его идея требовала повышенной предусмотрительности, и потому Алеша закрепил кормовой конец кабеля покрепче, понадежней, что называется, намертво. После этого отправился ко второму концу, который на ведущем понтоне.

Затея сообразительного электрика заключалась в том, чтобы сбросить с рефулера почти весь кабельный груз и тем самым погасить скорость кормовой части. Тогда, по замыслу, вереница понтонов распрямится, ляжет стрелой, будет плыть точно по курсу ветра.

— Фордевинд, — приговаривал Алеша, — чистый фордевинд! Вот только выдержит ли проволока?

Эта техническая деталь сильно смущала его, беспокоила на всем пути к завершению плана. Если потопить кабель вместе с распаечным ящиком, то он, чего доброго, зацепится за дно, якорь неплохой, да только последствия неизвестны. Если опустить просто так, без ящика, один лишь электропровод хвостом за кормой, то и тут риск велик, а к тому же мочить фазные концы не рекомендуется. И выходит, идея не столь уж гениальна, как показалось сперва. Хорошая идея, но… В общем, она не безупречна.

— М-да, — вслух размышлял Алексей, — пожертвовать, рискнуть… Как же иначе? Ради большего меньшим рискнуть… Дилемма. Нет, скорее, альтернатива…

Тем временем, одолев восемь буферных переходов над водой, добрался он до цели и включил свое портативное освещение. В нем увидел: нос его искривленного корабля, то есть передний понтон, был изрядно затоплен, зарывался в волну, хлебал из залива приоткрытым люком.

— Глупец! — крикнул Алеша в сердцах.

Ведь вот же, вот почему корежит рефулер! Перед отяжелел, корма легче и выше. Продолжая бранить недогадливость свою, устранил он здешние неполадки, задраил люк, кинулся обратно по трапам и переходам. Новый план сопротивления шторму озарил его напряженный ум — план реальный, безопасный, проще простого! Надо хорошенько загрузить корму — вот секрет. Надо затопить наполовину понтон или два, и тогда наступит нужное соотношение балласта по всей дрейфующей площади.

— Сейчас, сейчас! Лучше поздно, чем никогда. Открою оба люка и дело в шляпе!

Он выполнил свое намерение. Он выполнил его с великим трудом, поскольку прижимные винты на крышках были затянуты до отказа. Но вот люки отверзлись, разинули черные пасти, а «шляпы» — никакой. Не попадает вода в понтон, хоть ты тресни!

— Проклятье! — возопил обманутый парень. — Нахальство!

И ему показалось, что ветер злорадно присвистнул в ответ, что волны заплескались веселей — для себя веселей, а для него, конечно, яростней и выше. Однако при этом они только вскидывали порожние емкости на своих горбах, не перекатывались, не накрывали, не заливали как следует. Вместо потопа, вместо необходимых центнеров полезной воды шторм выдавал скаредные порции, жалкие литры, пронося остальное без дела и мимо. Чтобы начерпать таким образом посудину целиком, понадобилась бы вся ночь, а это никак не устраивало.

— Да, — произнес Алеша, видя с фонариком никчемные лужи на дне поплавков, — негусто. В час по чайной ложке. Среди воды без воды…

Между тем рефулер выгибался все круче, опаснее для себя. Алеша знал это, чувствовал как бы собственным телом. И еще он боялся, что ничего не поделать, разгром плавучей цепочки, пожалуй, предрешен. И выходит, риск, мужество, соображения долга и чести, забота об инвентаре — в общем, все это самоотверженное плавание сквозь бушующий мрак — ни к чему вовсе?

Стало муторно парню, обидно просто так мокнуть, мерзнуть и напрасно корячиться. Сразу вспомнил он о своем заявлении, что в куртке хранил. Однако вспомнилось тут же, ненароком, и еще кое-что причастное к ситуации — такая сказочка поучительная про двух лягушек, которые угодили в кринку с молоком.

— Может, все-таки кабель? — обессилевая, но не теряя надежды, бормотал Алексей. — Может, сообразить весло? Оторвать доску и — весло. Или парус. Парусом выправил бы. А что? Ведь парусит корма, коробка, я сам парусю… парушу… парусничаю, тьфу! Но этого мало. Да… Надо что-то пошире. Что? Что еще? Ну что же?

Он все-таки придумал, сообразил, настырный салага! Уже не восторгаясь больше своей изобретательностью, без торжествующих выкриков и брани, пустился Алеша в третий поход по рефулеру — третье искушение судьбы. И мнилось ему, будто в тех двух случаях, когда орал и тратил эмоции попусту, как раз они-то и подвели, сглазили, не позволили осуществиться почти гениальным замыслам. Будто коварный залив подслушал и воспрепятствовал. Будто всесильный шторм в сражении с ним, бедовым человечком, заполучил откуда-то колдовскую поддержку и даже некую волю, злобную душу, а также суровый приказ одолеть смельчака. Фантастика, конечно… Вернее, фантазия и мистика. Тем не менее Алеше так чудилось, вопреки здравому смыслу, и отделаться от наваждения теперь он не мог.

Не отрывая подошв, скользя ими, как полотер, по доскам настила, боязливо продвигался он вперед за пятнышком света, которое гнал перед собой. По трубам над водоворотами карабкался ползком, обхватывая их в обнимку. Поэтому штаны давно промокли насквозь, и в сапогах была чавкающая сырость. За ворот телогрейки текло с волос. Плечи тоже — хоть выжми. Но хуже казалось другое: море следило за ним. Оно угрожающе ахало, шипело, тянулось к нему ледяными ладонями волн, плевало в лицо брызгами ненависти и презрения. В союзе с ветрами и темнотой эта бездна воды играла понтонами всего лишь для потехи, как с мышью кот, и для потехи же позволяла Алеше покувыркаться до срока в обреченной схватке. Однако так думало море. Сам упрямый противоборец не хотел думать так и не признавал себя погибающим микробом. Надломленный, одинокий? Это еще ничего не значит. И две неудачи еще не конец. Вот погоди, достигнет того люка, где спрятана выручательная вещица… Вот погоди! Посмотрим. Только бы он там был…

Стиснув зубы, молчком, чтобы не тратить в голосе убывающих сил и не выдать шторму свою козырную тайну, преодолевал Алеша метры агонизирующего рефулера, тихо подкрадывался к поплавку, в котором, возможно, хранилась победа. «Тихо!.. Спокойно!.. Только бы он там был!.. Если никто не взял… Только бы он там был», — владела напуганным умом парня одна-единственная мыслишка.

Закон неприятных совпадений — он вездесущий, всепроникающий, бессмертный закон. Ну ладно, когда срабатывает в случае с бутербродом, который непременно шлепается маслом на пол. А когда внезапно и подло выявляет себя в таком деле, как штормовая ночь на земснаряде, тут уж слов не найти. Вернее, находятся, но — последние, предпоследние…

Больше всех возмущался, конечно, Галай. Он бегал по кубрику, словно зверь в клетке, молотил свою грудь кулаком, устрашающе вскрикивал:

— Я его убью! Я ему личико раскатаю! Чтоб ни в одно зеркало не влезло! Чтобы родная жена спросила: «Вам кого?».

— Да брось, — одергивал шумного мстителя Дворянинов, — сейчас найдут. Как не найти? Спит где-нибудь в красном уголке или в курилке.

— Эге, он спит, а время идет! Час прошел. Целый час настоящего шторма! Нет, я его убью!

Буйствовал энергичный механик по причинам и правда возмутительным, из ряда вон. Мало того что Райка-диспетчер долго не отзывалась сперва, она еще и теперь не могла организовать надлежащей выручки. На сообщение багермейстера Лаптева ответила через какое-то время: мол, извините, поймите, вот нет катеров под рукой…

— Как это? — ахнули на земснаряде. — Да ты что?

— А так, — чирикнула Райка беспечно. — РБТ у Шарапова на тысячнике. Максимов на приколе, двигатель барахлит. Вася куда-то делся.

— Да ты что?

— Что, что! Ничего. Был все время здесь, а сейчас нету.

— А катер?

— Катер на месте, где ж ему быть. Василий пропал.

— Так найди!

На это Райка сказала, что не имеет права рацию оставлять, что катерист спрятался надежно — не сыщешь. А еще сказала, будет главного инженера на участок звать. Пусть он сам тут ворочает, раз такое дело.

— Ты диспетчер или кто? — заорал тогда в трубку Лаптев. — Прикажи тысячнику буксир отпустить. Позвони любому катеристу прямо на дом, в постель. Сидишь там, ногти точишь…

И вот уже час, больше часа тянется эта волынка, эти неприятные, невероятные совпадения — все в пользу шторма, а для Губарева ничего. Хотя в распоряжении гидромеханизации два арендованных буксира, три собственных катера БМК, да где они, что в них толку? Когда не надо, бывает, крутятся под боком, гонят ненужную волну. А потребовались по-настоящему и — пожалуйста!..

— Жулики! — изобличал всю флотилию Галай. — Тунеядцы, зря зарплату получают! Думают, если шторм, так ухо дави двенадцать часов? Нет уж, я на собрании помалкивать не стану!..

Но вдруг опять рация ожила. А в ней — голос главного инженера, спокойный, уверенный даже среди ночи:

— «Семерка», «семерка», прием!

— Слушаю! Слышу. Лаптев.

— Батуев говорит. Доложите. Прием.

Коротко и ясно подтвердил багермейстер известную оказию, ответил на попутные вопросы главного и после этого услышал:

— Понятно. Буксир с тысячника уже вышел. Сейчас подыму спасателей. Моторист на наш БМК едет из дому. — И помягче: — Не унывайте там, догоним вашего электрика. — Но тут же сурово: — Утром подать обстоятельный рапорт. Понятно, Лаптев? Прием окончен. Все.

Снова повеселели Алешины соратники, опять им казалось, что теперь-то уж все в порядке, неприятным совпадениям полный конец. Батуев — не Райка, он и вертолеты добудет, если понадобятся. Главное — не поленился, среди ночи на участок прикатил. Это обстоятельство особенно удивляло и радовало Дворянинова. Он почтительно говорил:

— Во мужик! Когда только отдыхает? Поглядишь: молодой, с бородкой, а до всего ему дело. Во мужик, хоть и начальство! Да?

Галай понимал ситуацию проще:

— Чего такого? Любой на его месте. Что я, что ты. Не понтон — человек в опасности! О чем разговор?

И действительно, тут все было ясно и потому разговор не задержался на Батуеве, а свернул к теме более волнующей, занозистой.

— Все-таки странный он парень, — начал Галай раздумчиво. — Вроде бы наш, а вроде не наш. Набивали сальник недавно: я работаю, он стоит. Говорю ему: «Слетай наверх за папиросами». Не желает! Лень.

— Да не лень, — возразил Старик, — не так ты понимаешь.

— Там как хочешь понимай, а факт на блюде. И других таких фактов целый вагон. Разве не было: мы с тобой ломим, а он с книжечкой прохлаждается. Пока не крикнешь — не встанет. Чего, по-твоему, это не лень?

— Так ты хочешь сказать, он лодырь?

Галай замялся:

— Вот и не знаю, не пойму я теперь…

— Не, — вставил свое словечко Дворянинов, — парень он работящий, не врите. А про все остальное — и верно странный какой-то чудак. Скажешь: сюда не лазай, опасно, сам сделаю — лезет. Его не просят, а он лезет. Я уж вообще соваться в автоматику запретил…

— Ну и зря, — снова надумал перечить Старик. — Ты, значит, специалист, а он всю жизнь на подхвате? Как же опыту набираться, если не подпускаешь к работе? Все и бегать за папиросами да за отвертками для вас? Не та нынче молодежь.

— А ты не бегал? — спросил Галай. — Все бегали, когда были салагами.

— Не та нынче молодежь, — повторил Старик.

Галай почему-то рассердился на это:

— Не та! И я знаю, что не та. Акселераты! Всюду прут на буфет. Образованные — слова им не скажи. О, наш — ты видел его книжонки? «От Шопенгауэра к Хейдеггеру»! А кто такой Хейдеггер, с двумя «г»? Да хоть и с одним «г», все равно не слыхивали. Вот он и ходит салага салагой, а нос по ветру. Чего ему, разумнику, с нами якшаться? Он смолоду в начальники метит, а настоящая работа — временная халтура, сердце у них не лежит.

В непонятном каком-то раздражении долго осуждал Галай умозрительного «акселерата», который оказывается был повинен во всех житейских грехах. Дворянинов ничего не понимал. Старик, вероятно, понимал выбитого из колеи напарника и потому не возражал больше, не плескал масла в огонь.

— Ты про кого? — пытался вникнуть тугодумный электрик.

— Не мешай, — удерживал его Старик. — Пускай выскажется, полегчает. Задумался наш мужичок…

— Чего думать, чего тут думать? — кипятился тем временем Галай. — Я себя знаю, и свое дело знаю, дай бог всякому. А этот чистоплюй еще мозолей на руке не набил, а мне уже указывает: «Зачем, — говорит, — слова нехорошие? Почему, — говорит, — обязательно брань?». Объясняю: гайка легче идет. А он мне и говорит: «Вы ее лучше стихами, стихами. Гекзаметром или ямбом».

Услышав это, Старик засмеялся невольно. Тогда Дворянинов решил, что не грех посмеяться и ему. Воздерживаясь больше часа, он устал быть серьезным, потому хохотал на сей раз мощнее, продолжительней своей нормы. Глядя на него, развеселился в конце концов и сам Галай. Он закричал через смех:

— А какую рационализацию предложил салага, знаете? Предложил крепежные цепи заменить буферными пружинами. Ха-ха-ха!

— Врешь! Пружинами? Го-го-го!

— Буферными! Без булды! Хе-хе!..

— Гы-ы-ы!..

Отгрохав так с полминуты, они смутились, умолкли пристыженно, ибо не время было свою беспечность выставлять. После разрядки с новой силой хлестнула тревога за парня, который странствовал сейчас по волнам один-одинешенек, ежесекундно рискуя молодежной головой. Каким бы он ни был, этот Алеша Губарев, но в любом случае душа болела, все мысли к нему устремлялись и угнетала, терзала невозможность лично ему помочь. А кроме того, после всяческих разговоров и суждений о мальчишке произошло еще что-то в умах ветеранов гидромеханизации. Что именно? Сразу не скажешь. Только почувствовали они какую-то беспричинную вроде бы тоску, болезненный укол своим житейским устоям, вспоминание чего-то важного, утраченного с годами.

— Да, — сказал Старик, глядя в оконную темноту, — мы вот смеемся под крышей… А уже пять минут третьего…

Дворянинов после долгой паузы добавил:

— Ему всего-то восемнадцать лет.

Вереница понтонов шла теперь как бы со свернутой на бок шеей, с переломанным позвоночником: калека, а не стройный рефулер. Головной, призатопленный плот стоял поперек волны, и потому качка здесь была глубже, буруны внахлест гуляли по трапам. Свесившись в люк, Алеша искал там что-то на ощупь, а волны хватали его за колени, доставали склоненную спину, домачивали последние полусухие клочки одежды, вгоняя тело в знобкую дрожь. Открытый поплавок набирал воды все больше, рискованнее, его следовало немедленно закупорить, но выручательный предмет никак не попадался в руку, да и был ли он вообще?.. Может, забрали механики? Может, переложили в другое место? Может, утопили давным-давно, как когда-то сам Алеша утопил злополучный «карандаш»?..

Но нет. К счастью, нет! Словно удачливый кладоискатель возопил Алексей и вытащил заветную находку из недр понтона. Это был коротенький ломик — всего лишь. И между тем это была победа, возможность победы, инструмент победы, в которой упорный электрик не сомневался сейчас.

— Съел! — крикнул он шторму, обретая новые силы для поединка. — Выкусил, хулиган? Вот я с тобой разделаюсь! Ты у меня работать будешь как миленький. Под мою дудку запляшешь!

Временный испуг и всякая мистика потеряли власть над Алешей, пропали бесследно. Задраив крышку люка, он снова двинулся на противоположный край своих зыбких владений, но уже с орудием успеха в руках. Минуя середину, заметил по изломам шаровых переходов, по ударам волны то слева, то справа, что плавучая цепочка не только согнута дугою, но и смята, искорежена вся на манер синусоиды — сплошные зигзаги вместо необходимой прямой. Если этому столпотворению понтонов дать волю, не помешать еще какое-то время, они сбились бы в кучу, в обреченное стадо, таранили бы друг друга острыми углами, нанося пробоины, разрывая связи меж собой. Но ведь если бы да кабы… И не зря же, в конце концов, околачивался тут человек — соперник и покоритель природы, как известно. А у данного покорителя хватало выдержки и ума, чтобы все бестолково атакующие стихии себе на пользу обратить.

Разумеется, пришлось потрудиться до согрева, даже до пота на лбу. И все потому, что трапы настила крепились к понтону весьма нерационально, по мнению Алексея: невозможно снять целиком. Отдельные доски, которые легко поддались бы усилиям ломика, не соответствовали его планам, не устраивали по причине узости. А чтобы получить в руки широко сколоченный щит, требовалось перерубить три поперечные лаги — пятидесятка, толстый брус. Вот он и рубил — принужденный фокусник. Рубил древесину ломом. Больше нечем, а голь на выдумки хитра…

Упорство и трудовое рвение парня были просто поразительны. Ну согласитесь: ведь лом — не топор. Да еще в потемках, с фонариком не управиться. Да еще при сильной качке, дай бог на ногах устоять. К тому же дождь, ветер, все мокро и скользко. И брус, между прочим, березовый. И лежал-то он неудобно, к стальным поперечникам впритык, а по ширине торчком. Не всякий раз попадал Алеша, сам во все стороны дергающийся, по деревянной цели. Пробовал долбить стоя, пробовал на коленях сверху и сбоку, даже сидя пытался орудовать ломом, но в таком положении не хватало размаха и удар получался слабым, и руки отваливались минуту спустя. И вообще, какая уж там производительность с поддельным инструментом, какая к черту рубка!.. Крохотная щепа, вмятины, пережевывание древесных пластов поодиночке — вот результат многотрудных усилий. Алеша скрипел зубами, потел, ярился, однако при этом не унывал.

— До-бьем! До-бьем! — приговаривал он в ритме работы. Передыхая секундами, думал творчески: «Нет, их надо секциями сбивать, трапы. Секции вставлять в уголки поперечин, как в паз, чтобы легко вынимались. Все правильно. Неплохая идея! Предложу багеру, если только… если, конечно, останусь у них…»

Каждая лага отняла у Алеши минут по десять, прежде чем треснуть в нужном месте. А всего, чтобы отделить щит от понтона, он потратил больше получаса и сильно тревожился: не поздно ли будет намеченное продолжать? Вдруг скомканную ленту рефулера уже порвало на том конце? Вдруг что-то еще? Вдруг все напрасно? Тем не менее настырный труженик не прекращал своей безгарантийной деятельности. Быстренько отмотал, отломил два куска проволоки и прицепил их к ручкам распаечного ящика длинными хвостами. Потом подвинул и развернул как надо часть трапа, которую ломиком откромсал. И тогда наступил самый ответственный момент.

— Ну, — сказал Алеша, подыскивая ногами опору понадежней. — Ну, товарищ Губарев, не подкачай!

Встав лицом к ветру, он приподнял щит за край, натужась, вздыбил его вертикально на ребро и прислонил к ящику таким образом, что вся плоскость сбитых досок превратилась в подобие паруса на понтоне.

Парус! Деревянный парус! Впервые в практике цивилизованного человечества!..

Алеше хотелось кричать это и еще что-нибудь громко кричать, да где там… В ту же секунду на воздвигнутый заслон обрушилась буйная ватага ветряных шквалов. Они подмяли, опрокинули щит, а заодно с ним, конечно, и новатора. Он упал навзничь, больно стукнулся об трубу и — счастье его! — что не скатился, придавленный своим изобретением, с понтона в воду.

— Вот номер, — кряхтя и постанывая, буркнул Алексей. — Вот не ожидал. Салага! Надо было предвидеть.

Наученный этаким нокдауном, вооружился он против шторма пущей осмотрительностью и все тем же ломиком вдобавок. С их помощью снова поставил деревянный парус торчком и тотчас подпер его весьма удачно и ловко. Затем, придерживая сотрясающуюся плоскость, взял заготовленные проволочные концы и как бы опоясал ими доски щита, прикрутил к распаечному ящику. Теперь все! Парус стоял, стоял почти несокрушимо. Шальные ветры ударились в него, но только расшибли одураченные лбы. Корму стало заносить влево все быстрей, быстрей, потом повлекло вперед по волне, в обгон искривленной середины рефулера.

— Ура! — ликовал победитель. — Наша взяла! Свистать всех наверх! Да здравствует капитан Губарев!

Маневр капитана Губарева и в самом деле оказался великолепным. Правда, риска в нем было не меньше, чем выгоды, и хорошо, что неопытный мореход этого не подозревал. Он не мог видеть в темноте, какую опасную, ежесекундно грозящую катастрофой загогулину представляла из себя плавучая гирлянда в момент разворота. Он не слышал, как сдавали крепежные цепи, вылетали срезанные болты. Словом, вероятность благополучного исхода имела столько же шансов, сколько и противоположная. Однако закон неприятных совпадений упустил на сей раз миг своего действия, а может, просто мальчишку пожалел.

Он поработал еще немного, по-разному переставляя парусящую заслонку, ибо корма в движении периодически меняла угол наклона к ветру и, соответственно, свой курс. Он работал безошибочно, хватко, проворно, и вот — замыкающий понтон стал флагманом каравана, а передний, то есть бывший передним, очутился в конце флотилии, которая дрейфовала теперь точно по линейке, штука за штукой, труба за трубой.

— Амба, — сказал Алеша, — сеанс окончен. Парус больше не нужен, корма тяжелей.

Отвязав щит, уложил его на место, прихватил все той же проволокой, чтобы не смыла волна. Выручательный ломик засунул в щелку под распаечной коробкой и тогда умастился на ней сам. И подумал неожиданно, с каким-то удовольствием даже: «Вот Старик зашумел бы, что опять радикулит на железке выращиваю…» И подумал еще: «Ну а дальше чем заниматься?» В то же время почувствовал всем натруженным телом страшную усталость, сырость до костей, противный озноб, хотя было как будто и жарко. Он вытащил влажный платок, собрал им капли дождя и пота с лица, шеи, со слипшихся волос. Затем отжал платок и снова утерся. После того извлек фонарик из кармана, посветил вокруг без надобности и цели. В пятнышке видимости возник прирученный понтон, который плыл теперь задом наперед, промчалась пенная орда попутных волн под предводительством неугомонного ветра. Труба, кабель, собственные сапоги — больше разглядывать было нечего.

Он погасил фонарь.

Он тяжело, по-стариковски вздохнул.

Он безнадежно сказал:

— Хоть бы дождик перестал, что ли…

Только в полтретьего подошел к земснаряду буксир, вызванный с «тысячника» — гиганта здешней гидромеханизации. Застопорив машину в нескольких метрах от «семерки», капитан Петя Серегин объявился на палубе своего корабля, как артист на сцене: кругом тьма, он в прожекторном луче. Нужно было переговорить, уточнить направление поиска, и Петя открыл рот, начиная, да не успел. Шустрый Галай, опередив, заорал по-свойски:

— Ты, моллюск членистоногий, блоха водяная, медуза тебя родила! Чего торчишь, варежку разинул? Зачем ты нам, такой удивленный! В залив беги, в море беги скорей, неужели не ясно?

— Откуда же ясно? — растопырился ошарашенный капитан. — Говори толком, в какую хоть сторону?

— Да по волне, по ветру! — крикнули хором с земснаряда. — Беги! Жми! Не стой же ты! Ведь там человек пропадает! Ну!

Петя Серегин подумал, что ругают его зря и неправильно, так как для курса по ветру требовалось прежде всего исходную точку найти. Еще он подумал, что в другой раз не спустит толстопузому механику, который ни черта не смыслит в навигации, а туда же — горло дерет! Однако, соображая так, сознательный капитан не стал тратить время на личные прихоти. Человек пропадает. Человек пропадает!

РБТ полным ходом рванулся в штормовой мрак…

А минут через десять подвалили к «семерке» два БМК сразу. На одном — злоумышленно проспавший в курилке Василий, на другом — безвинно привлеченный из дому не в свою смену моторист Чудаков. Само собой, первый рулевой сгорал со стыда, второй же, напротив, поносил на чем свет неурочных аварийщиков с Лаптевым во главе. Впрочем, какие там шли дебаты с командой земснаряда, это не важно. Главное, оба катера быстренько развернулись и «побежали» в указанную даль со всей доступной им прытью.

Да, но тут необходимо учесть, что катерок под названием БМК — не ахти какая посудина. Сто пятьдесят сил, навес полукаюты, три шага за спиной рулевого — вот и все технические возможности. Для работы на мелководье да в штиль этакий судостроительный лилипут, в общем, годится, даже хорош. Ну а по бурной глыби на нем куда? Не очень-то разбежишься. Целый час карабкались БМК в горы едва настигаемых волн. Целый час кувыркались с обрывов в клокочущей пене и брызгах выше крыши. Сплошь да рядом дерзкие мини-корабли захлестывало почти с головой или валило набок, чуть-чуть не переворачивая вверх тормашками. Разумеется, скорость при этом была невелика. Тем не менее оставленные за кормой безрезультатные километры достигли того числа, которое озадачило обоих катеристов.

Сначала они теряли уверенность, но все-таки шли вперед. Потом потеряли надежду и шли вперед «на авось», для очистки совести. Наконец, истощилась и эта инерция, после чего суденышки сблизились, сбавили ход, заплясали на волне по-соседству.

— Дальше снести не могло, — пересиливая голосом ветер, катерист Вася решил.

И Чудаков согласился:

— Проскочили впотьмах. Не моторный же он в самом деле.

— Поворачивать надо!

— Нет, лучше на косу держать.

— Не выйдет на косу! Волна по борту. У меня уж и так сухой нитки нет. И вообще, опрокинет!

В конце концов постановили промазавшие капитаны, что возвращаться им никак нельзя, что надо попробовать — если не бортом к волне, то скулой, — а все же попробовать прочесать в обратном порядке сектор залива с километр шириною. Так и сделали: принялись бороздить намеченную акваторию параллельными курсами, челночным способом, туда-сюда. По замыслу, обрывок рефулера не мог ускользнуть из такой профильной сети. Однако закон неприятных совпадений и тут злую шутку сыграл, опять обманул продрогших моряков — еще один час угробили они впустую. Очевидно, не хватило куцего света фар, чтобы издали понтоны в ночи углядеть. Вероятно, пересекли катера трассу дрейфа сперва перед ними, а затем позади, не учтя их собственного хода по ветру. Короче говоря, время шло, время близилось к пяти, а бедняга парень все где-то страдал, все не обнаруживался, будто проглоченный черной неизвестностью.

— «Семерка», «семерка»! Нашли? Прием.

— Лаптев, Лаптев, ну что там у вас? Отвечай же, Лаптев!..

Эти радиовозгласы беспрерывно будоражили эфир, неслись со всех концов растревоженного участка. Багермейстеры других земснарядов полночи не выключали связь. Ни один гидромеханизатор не вздремнул, хотя штормовой простой позволял спокойно завалиться на бок вплоть до рассвета. Люди ждали. Люди интересовались, кто он — спасаемый герой, кто он — не дай бог! — возможный утопленник? И Лаптев не один раз отвечал:

— Да с курсов!.. Мальчишка совсем. Отличный парень, работяга!

— Как получилось-то? — спрашивали еще. — Прием.

— Отстаньте! Дайте слушать диспетчера, — сердился багер.

Его понимали. Какое-то время сдерживались молчком. Судили, рядили на своих земснарядах о вероятном исходе и предварительных причинах несчастья. Сходились на мнении, что будь это крепкий, испытанный мужик — тогда ничего, беспокойства меньше. А коль он салага, и волна, поди, метра полтора-два, и столько часов утекло, тут уж трудно сказать, выдюжит ли…

— «Семерка», «семерка», — снова теряли терпение чужие, но не чуждые беде багермейстеры. — Лаптев, ну как?

— Что — как, что — как? — вмешивалась Райка. — Спасатели ищут, наши ищут, говорила уже. Может, ведут уже. Связи-то с ними нет. Положь трубку, «двадцать первый»! Тихо все, не засоряйте эфир! Тихо, Батуев с портом разговаривать будет!

Никто не знает и не узнает никогда, насколько полезна или необходима была работа, которую проделал Алеша Губарев на обрывке рефулера. Да оно и не важно… Ведь сам-то он ничуть не сомневался в значительности своего труда — вот главное. И это главное не давало покоя, не разрешало отдохнуть, подумать о себе. Посидев на контактном ящике не более минуты, Алеша снова поднялся.

— Теперь понтоны врастяжку пойдут, — верно угадал он. — Теперь надо цепи подтянуть, болты заложить… Посмотрим, что у нас в резерве для этого?

Оглядев с фонариком свободную полусферу концевой трубы, Алеша нашел там пять резервных болтов — они раскачивались без надобности на месте бывшей стыковки. Первые три болта с оставленными на них гайками снялись довольно легко, если не считать ссадин на руках и новых пощечин от моря. Ведь для возни на полусфере, торчащей за пределами понтона, пришлось повиснуть над водой, тянуться к самой воде, которая, конечно, не упускала случая продемонстрировать свое буйство. Когда Алеша принялся высвобождать нижние болты, его не раз окатило с головой. То есть он сам как бы макал свою голову в залив, свешиваясь с трубы, а волна лишь накрывала ее по законам шторма. Алеша фыркал, отплевывался, едва переводил дух, но в то же время все тыкал и тыкал гаечным ключиком на ощупь, старясь разогнуть гвозди, всунутые шплинтами.

— Какой дурак… фух!.. их туда вогнал? — изнемогал, гневался он. — Как их вытащить… тьфу!.. да еще без инструмента?

Однако вытащил и эту нерациональную самоделку, и стержни, и поочередно болты целиком. Когда, попятившись, отполз от края на трап, то не сразу на ноги встал — сидел и боялся своей слабости. Дрожали руки, все тело дрожало, — и не от холода одного — от перенапряжения, страха, усталости к зверскому холоду в придачу.

— Сколько же теперь часов? — спросил Алеша безответную тьму. Подумал, прикинул, решил самостоятельно. — Пожалуй, около трех… Наверно, ищут меня… Конечно, ищут!.. Ну а толку-то?!..

Да, пока найдут, пока отбуксируют на место рефулерный хвост, еще немало времени пробежит, а шторм, разумеется, свое воинственное дело не бросит. Проникаясь его грозным дыханием, внимательней вслушиваясь в посвист ветра и ритмы ухающей волны, не уловил бедняга никакого себе послабления. Вот только дождь вроде бы измельчал. Нет, точно, всего лишь моросит, кончается — израсходовались, значит, в работе небескрайние тучи!

— И то хлеб, — сказал Алеша, чуть повеселев. И добавил со вздохом: — Ну ладно, довольно прохлаждаться. Вставай-ка, салага!

Снизав на проволоку добытые болты, поплелся он подстраховать сомнительные стыки, а заодно выбрать слабину цепей, где обнаружится. Для такого деяния опять пластался, черепашился по настилу и трубе, опять окунал в набегающие гребни вод пораненные руки, голову, плечи. И все же дело спорилось. И было бы совсем хорошо, если бы не оплошность, которой мгновенно воспользовался неприятель. Как уж там получилось, чего говорить… А только, положив на секунду фонарик себе под бок, Алеша расстался с ним навеки.

— А-а-а! — застонал он. — Ой-ей-ей, какое свинство!

И еще долго так стонал, скрипя зубами, корчась лицом: до того было обидно, унизительно, фатально и бездарно это предательское исчезновение единственного союзника против ночи. Вместе с фонариком будто канули на морское дно изрядные дозы Алешиных сил и мужества. Сразу стало более одиноко, неуютно, робко на измочаленном в шторме плоту. Волны сделались сразу чернее и круче. К тому же Алеша тотчас ощутил в себе смуту не только душевную, но и физическую, так сказать. Лишившись фонарика, заметил — то ли по совпадению, то ли из-за утраты, — что его изнурительно, гадко тошнит и зуб на зуб не попадает при этом.

Он втянул голову в плечи, съежился мокрым комком. Он замер, коченея, почти готовый к капитуляции…

Критическая минута… Сколько же их? Ведь не должно же — все против да против и никакой поблажки, никакого проблеска для бедолаги.

В конце концов наступил момент, и близкий к отчаянию парень нащупал глазами пятнышко света, блуждающее в ночи. Расстояние до него было не определить, однако казалось, что это неподалеку. И еще казалось Алеше, будто видит он временами красные крапинки планет возле главного светила — судовые сигнальные огни. Такая астрономическая образность требовала, конечно, соответственной проверки, но откуда же взять телескоп? Напрягая единственный свой прибор наблюдения, вскочил Алеша на ноги, принялся по-всякому вычислять и угадывать курс поискового корабля. Что он поисковый, спасательный, Алеша не сомневался. Ибо никакая иная посудина мелкого калибра не вышла бы в штормовое море просто так, для прогулки в потемках. И уж если кто-то утюжит залив здесь, в стороне от порта, — значит, причиной тому может быть только он — терпящий бедствие гидромеханизатор.

— Ну же, ну! — трепетно бормотал Алексей. — Ну же, право руля!.. Вот он — я! Вот… Не спешите, не промахнитесь!

Как ни печально, а ничего путного не случилось на этот раз — недолго обнадеживал выручательный огонек своим присутствием. Сперва он вроде бы близился, ярчал, но потом вдруг, скрадываясь, потускнел, начал уклоняться куда-то вперед и налево, к мысу. Вскоре исчез… Тем не менее кроме горькой досады оставил Алеше моральной поддержки изрядную дань. Он не ударился в панику, не позволил себе чересчур убиваться теперь. Ведь его ищут! Люди рядом — встревоженные, всемогущие люди! Значит, — порядок, полный порядок!..

И верно: не успел раствориться во мраке буксирный светлячок, два других — БМК, по-видимому, — прорезались, замаячили, надвигаясь на рефулер. Они прошли совсем близко, и все-таки мимо прошли. Алеша кричал, размахивал руками, но бесполезно. При таких помехах, как ветра, волны и двигателей шум, как тьма непроглядная и перемена течений, все это рысканье по заливу спасательных судов походило на игру в жмурки да еще при условии, что беззвучно.

Алеша видел тщетную суету огоньков, которые то удалялись, исчезая совсем, то возвращались, но не дотягивали до рефулера каких-нибудь сто метров. Тогда он хватал в руки лом и громыхал по гулкому боку понтона.

— Фонарик!.. — проклинал нелепость случая, вскрикивал он. — Был бы фонарик — заметили бы…

Тем временем неточность поиска постепенно увела катера к берегу, назад, и Алеша догадался, что это надолго. Потому, огорчаясь, но дела не забывая, подобрал он два последних болта, двинулся дальше употребить их с пользой в своем хозяйстве. Пятый понтон, с которого все началось, беспокоил, смущал парня как личное упущение. И хотя, оставшись без света, он мог бы поостеречься, повременить, однако рабочая забота подгоняла, не считаясь с возросшей опасностью переходов почти что вслепую.

А море — как ждало. Море ловило момент. Концы понтонов колебались вразнобой, будто чаши старинных весов под гирями нерасторопного торговца. С фонариком еще удавалось поймать чутьем падение и взлет соседней площадки, на которую нацелен скачок над водой. Без фонарика то же самое делать — лишь «на авось» полагаться в лучшем случае. И Алексей положился голову очертя. Не захотел лишний раз ползти по трубе, а взял да прыгнул самонадеянно.

Он прыгнул, как прыгал десятки раз до того. Он прыгнул, упустив какую-то долю секунды. Сапог скользнул по наклонной грани принимающего поплавка, второй сапог врезался неуклюже во вздыбленную с подвохом преграду. Еще балансируя на кромке, Алеша понял, что все, инерции не хватит, ему не переступить, не устоять. Он уже знал, что падает, сейчас упадет. Мелькнуло: в гибельной грузной телогрейке… в пудовых сапогах… затылком об понтон… Мелькнуло: неужто конец? Такой бесславный, глупый!..

Ближе к утру ветер, как водится, поослаб, дождик унялся окончательно. Постепенно отряхиваясь от обложных туч, набирало освобожденную высоту, слегка серело предутреннее небо. Заметно спадала нагулявшаяся волна. Шторм затихал. Однако все эти благие уступки природы уже не тешили истревоженную команду земснаряда. Ведь столько времени… С ума сойти! Тут и двужильному работяге не продержаться. А мальчишка…

Молчали. Давно молчали, каждый в себе, — даже Галай не решался опошлить суровую тишину беды неосторожным, неуместным словом. И плохо было — как по покойнику молчать. Но говорить — о чем? Все допустимое высказано, а все невысказанное недопустимо и в мыслях…

Сидели у багермейстера в рубке, Лаптев больше не прогонял.

Сидели на полу помещения, втиснувшись по углам понурыми спинами.

Ждали. Ждали, ждали и наконец дождались.

— «Семерка», «семерка», диспетчер говорит. Прием! — И вслед за этим взахлеб: — Мальчишки, все хорошо! Слышите, мужики? Все хорошо. РБТ вернулся…

А поверх девичьего щебета — нетерпеливо-радостный, простуженный басок:

— Дай я сам, дай я сам! — То вломился в эфир командир земснаряда-тысячника. — Лаптев, Лаптев, слушай меня! Это я говорю, пришел РБТ. Это я — Шарапов! Как понимаешь?

Дальше выяснилось, что найденный рефулер уже с полчаса волокут к берегу оба катера вместе. И находятся они километрах в пяти от косы — там их встретил буксир, а тогда и вернулся к своему земснаряду.

— Ну а наш-то, наш парень как? — размягшим голосом, непроизвольно посмеиваясь, спросил Лаптев.

Остальные, осадив сзади багермейстерские плечи, затаили дыхание, развесили уши для долгожданного ответа. Но вдруг:

— А человека не видели, — из трубки донеслось.

— Да ты что?!

— Не заметили, да. Ведь они разминулись только. Буксир сразу к нам. Лаптев, Лаптев, ты не волнуйся! Говорю же, все девять понтонов тащат. А парень в катере, там и еда, зачем на рефулере торчать?

Вообще-то верно. Правильно — так поступил бы каждый. И все же, не услышав точной правды о своем электрике, опять впал в томление и всякие опасливые предчувствия земснарядовский народ. Понимали: зря это. Убеждали себя: мол, страх беспричинный, нелепый, опровергнутый поимкой рефулера.

Но что сделаешь, когда изверилась, надорвалась душа от долгого и чрезмерного самообольщения?..

Меж собой, однако, колкую тему не трогали и даже виду не подавали, что она существует. Возбужденно высыпали на верхнюю палубу, стали вглядываться в темную мглу. Уже брезжило и отслаивалось небо от морской хляби на востоке и готовилась протянуться черта горизонта, за которым были спрятаны тихоходные катера. Впрочем, нет — они оказались ближе, чём ожидали.

— Огонь! — вдруг бабахнул Дворянинов. — Огонь! Есть!

— Кого? Где? — навалились товарищи, припадая глазом к нацеленной руке.

— Да вон, вон! Под пальцем! Прожектор!

Вскоре его различили все. Мизерный огонек, танцующая былинка света — она ныряла в волну, исчезая, затем всплывала снова и снова, живя с каждым разом все дольше, увереннее, превращаясь в стабильную точку, яркий мазок. И вот наконец ослепительная фара оком циклопа уставилась прямо на земснаряд. Еще немного, и катерист Василий подогнал к борту свою посудину.

— Почему один? Где рефулер? Где другой катер? Где наш парень? — обстреляли его гневными вопросами.

А он, чудак, маяча деревянной физиономией, крикнул фальшиво:

— Потонул ваш парень! Ха, плавать не умел!

— Врешь! — рявкнули в один голос с земснаряда.

А Галай так вообще схватил швабру на длинной палке, попытался проучить бесчувственного шутника. Тот шмыгнул под крышу кабины, взмолился оттуда:

— Ну чего вы, чего вы? Посмеяться нельзя?

— Вылазь! Говори толком, — приказал багер.

— Пускай пузатый уберет швабру.

— Убрал! Не тронем. Да говори же ты, ради бога, скорей!

— Я и говорю, — осторожно выглянул Василий, — говорю, что все в отличном виде. Понтоны целы, ваш электрик тоже. Выкупался, а больше ничего. Я нарочно рванул вперед, чтобы вас успокоить.

— Успокоил!.. Ты бы лучше его привез, — Старик сказал.

— Не захотел. Упрямый он у вас! Твердит одно: сам доведу, сам подцеплю на место. Вот я и подумал…

— Ладно, — перебили думальщика нетерпеливо. — Дуй назад, помоги скорей притащить. Гонец! Юморист!.. Проваливай, не мозоль тут глаза!

После этого, ничуть не обижаясь, капитан Вася встал к штурвалу, катер взревел, вспенил волну с разворотом и безоговорочно помчался обратно в залив. А через полчаса они появились на горизонте — вся объединенная тросами эскадра: два БМК, девять понтонов, идущих в кильватер чинным рядком. Уже развиднелось, и моторки без огней выглядели плюгаво. Их все еще трепал, заливал по уши урезанный, но не укрощенный шторм. И стало понятно гидромеханизаторам на земснаряде, какого труда, может быть и подвига, требовалось, чтоб против ветра этакую громаду плотов к берегу дотащить.

— Да… — задумался Галай, наблюдая нелегкое приближение суденышек. — Как ломовые… Пожалуй, не буду я Ваське личико раскатывать.

— Без вранья? — спросил Дворянинов шутливо и засмеялся.

А Старик повседневным голосом сказал:

— Не заболел бы наш парень. Простыл, поди, насквозь.

Дворянинов опять захохотал, Старик усмехнулся, багер сурово оглядел юмориста, цыкнул на него. Как видно, вся команда уже вошла в норму, входила в норму. И только про Алешу Губарева в этом смысле было неясно пока.

Держась за что попало, широко растопырив ноги на валком полу катера, стоял он за спиной моториста Чудакова, смотрел вперед сквозь лобовое стекло. Катер то зарывался торпедой во встречные волны, то взлетал, словно лыжник с трамплина, и потому береговая панорама с бруском земснаряда на ней кренилась и прыгала в мутной рамке оконца. Занятная картина! И ощущение необычное. Невзирая на все невзгоды, Алеша испытывал попутное удовольствие и, значит, тоже был в норме, входил в свою колею.

Вот земснаряд превратился в коробок, темнеющий на фоне серого неба, растущий по мере сближения. Вот сделался величиной с распаечный ящик, и башни надстройки прорезались на его силуэте. Потом, неуклонно набухая деталями: поднятый рыхлитель, краны, лебедки, окна, двери, — придвинулось родное производство до момента, когда взволнованный наблюдатель явственно различал на палубе людей.

— Ждут, — сказал Чудаков одобрительно.

— Угу, — отозвался Алеша, дрожа. — Все четверо. Даже сам багер.

Они махали руками, шапками, и, если не обманывало зрение, еще приплясывали к тому же — таковы были их нетерпение, радость, встречный порыв. И странно: будто теплее стало продрогшему парню, веселей и приятнее жить на свете. А впрочем, ничего странного… Чтобы не улыбнуться нелепо, Алеша закусил посинелую губу.

Когда подошли ближе, Чудаков посоветовал, все понимая:

— Выгляни, нарисуйся уж, чего там…

Алеша кивнул. Но, хотя самого подмывало, он всё же повременил с этим делом. Лишь в полсотне метров от земснаряда вспрыгнул на узкий приступок борта и, держась одной рукой за поручень на крыше кабины, требовательно замахал другой в сторону пульповода. Мотористу Васе, который тащил передним буксиром, Алеша крикнул:

— Эй! Подводи к трубе! Сразу и подцепим. Направо давай!

Катера согласованно развернулись, и тогда встречающий народ угадал их маневр, кинулся на свой рефулер принять концы. Ну, как это происходило — дело десятое. Зато любопытно было новое, неожиданное поведение младшего электрика в кругу ветеранов на первых порах. Для начала его, разумеется, щупали, хлопали, тискали с восторгом и в один голос выкрикивали неизвестно что. Потом Старик с Дворяниновым взялись выбирать и крепить буксирный трос, и тут багермейстер сказал внятно:

— Ну, Губарев! Ну и поговорю я с тобой, погоди!

А он в ответ, ничуть не робея:

— Спокойно, багер! Девять понтонов — вот они. Целехоньки! Не надо волноваться.

— Эге! — крякнул Галай. — Дозрел, салага!

Алеша повернулся к нему и тем же незнакомым тоном отбрил:

— Меня зовут Алексей. Нетрудно запомнить, я думаю.

— Алексей! — согласно подхватил слегка ошарашенный механик. — Конечно, Алексей. Я всегда знал. По-нашему, Леха. Ты давай Леха, жми теперь к печке скорей. Мы уж тут без тебя. Давай, Леха!..

Уже по свету, незадолго до пересменки пробрался Алеша незаметно в раздевалку, взял там хранимую к случаю секретную бумагу и вышел обратно на палубу, озираясь, как тать. Ему не терпелось. Ему было совестно, и смешно, и радостно в эту минуту. Желая сохранить тайну своих прежних намерений, подался он в укромный закуток на корме. Здесь глянул, словно не веря, на текст заявления — «Прошу уволить по собственному…» — и, усмехнувшись, начал прилежно, с удовольствием разрывать его на мелкие куски. Покончив с этим, потряс в коробке сомкнутых ладоней готовое крошево, потом вдруг высоко подбросил, по ветру пустил. Бумажные хлопья летели долго, порхали над волной белыми мотыльками — и весело было Алеше наблюдать их финальный путь. Когда же подхваченные заливом клочки пропали окончательно, он с легкостью и самокритичной иронией сказал:

— Семь раз отмерь — один раз порви. Производительность!.. — и добавил на прощание: — Пускай читают рыбы.

ПОКА НЕ ПОЗДНО

Повесть

В небольшом баре, до отказа наполненном разнородной публикой, отстраненно сидели у стойки двое. Один — юноша лет восемнадцати, насквозь модный и лихо независимый внешне. Другой — солидного возраста респектабельно обряженный мужчина, с цепкими, беспокойными руками и землистого цвета физиономией, изборожденной складками глубоких морщин. Это лицо и эти руки могли бы насторожить наблюдательного человека, они говорили о многом… Однако досужих наблюдателей здесь не водилось. Своеобразные, веселенькие граждане беспечно убивали время коктейлями спиртового состава, оглушались зарубежным ансамблем с магнитофона и — чего еще надо? А подозрительная пара — юнец со стариком, — кому до них дело? Пьют и пьют, пускай пьют, мало ли…

Вот так все и началось. Для Саши Донца так началось, если искать конкретную и роковую отметину в его биографии. Само собой, были тому предварительные причины и соответствующая предыстория. Ясно, что кто-либо другой увильнул, возмутился, не пошел бы на сумасбродный риск. Но Саша… Не зря его приметил респектабельный субъект и не попусту ублажал в третий раз марочными коньяками. Саша влип, попался на крючок, сунул голову в петлю, хотя ничего подобного пока не подозревал. Напротив, он считал себя премудрым и хитрющим парнем, деловым человеком.

Их разговор, а точнее, сговор подходил к концу. С нагловатой, самоуверенной усмешечкой Саша кивал одурманенной головой: дескать, понятно, не маленький, чего там. А мужчина, подавшись к его уху, приглушенно, многозначительно толковал:

— И последнее. Слышь, малый? Больше ты меня не увидишь, никогда не увидишь, запомни. А если встретимся ненароком или чего-то еще, так я тебя не знаю. Не знаю, не знал и знать не желаю. И ты меня. Уловил? Это и мне, и тебе на пользу. Все равно ничего не докажешь.

— Да ладно, — развязно перебил Саша. — Все в порядке!

Он брякнул своим фужером по фужеру собеседника, глотнул, пренебрегая соломинкой, алкогольную смесь. Мужчина лишь пригубил, пряча в стекле недобрую ухмылку. Оглянулся привычно и умело, по-шпионски. Потом продолжил:

— Одним словом, я исчезаю. Меня не было и нет, запомни. Все команды — по телефону. Только по телефону. Все! Звонить буду в пятницу. Не получится в эту — перенесем на следующую. Пятница, с шести до семи. Жди. Сиди и жди. Уловил?

— Уловил.

— А чтобы не вышло накладки, скажу я тебе по-французски. Скажу: «Бонжур, малыш!» По-французски… Люблю Францию! Она мне всегда нравилась, хотя я там не бывал.

Прикидываясь мечтательным и душевным, смягчая жесткую прозу своей задачи, пожилой вдруг нелепо замурлыкал:

— «Ах, как бы мне добраться в эту самую Марсель…» Песню слыхал?

Затем он снова вернулся к делу, будто нехотя даже:

— М-да… Лирика… Значит, я скажу тебе «бонжур», а ты ответишь любое, условное. Ну хотя бы: «Семью семь — сорок семь».

— Сорок девять, — внес поправку Саша.

Мужчина опять ухмыльнулся.

— Силен! Прямо Лобачевский. Гаусс. Спиноза. Однако, дорогой ты мой Спиноза, отвечать будешь, как я велю. «Семью семь — сорок семь». Ясно?

— Ясно, — сказал Саша. — А почему?

— Чтоб дурака озадачить, — отрезал собеседник, но тут же добавил миролюбиво: — Шучу. Пароль есть пароль. Он должен быть нелепым и бессмысленным. Чтобы никому такое в голову не взбрело, ни с чем не совпало. Понятно? Впрочем, это не для обсуждения. Ты выполняешь и — получаешь. Никаких вопросов и самодеятельности. Профессионально! Я предусмотрел все.

— А деньги? — трезвея на миг, спохватился Саша. — Денежки тоже по телефону? Э, дядя! Не предусмотрел…

— Деньги — на месте, — последовал ответ. — Как сдашь товар, так и получишь. Мой человек вручит без всякого обмана, все сполна. Человек с тросточкой, запомнил?

— Да помню, помню, незачем повторять. Только вот ведь загвоздка… — Саша допил из фужера, посмотрел сквозь его пустоту на свет. — Одним нравится Франс, другим аванс. А для стимула…

Они взглянули друг на друга с недоверием, опаской, затаенной враждой. Дряхлеющий мужчина завидовал Сашиной молодости и презирал ее же — как состояние отваги на грани глупости, что, впрочем, на руку ему. Юноша, в свою очередь, мысленно издевался над стариком, который уже негоден для подвига, но при этом обладает наличностью и заставляет с ее помощью под свою паршивую дудку плясать. Да, их мимолетные взоры были красноречивы и стоили одинаково. Тем не менее предварительная спевка уже закончилась, выбор сделан. Разговор мог идти в открытую, начистоту.

Мужчина побарабанил пальцами по стойке, поиграл руками — будто умыл. После значительной паузы сказал столь же значительно:

— Аванс… Что ж, аванс — это хорошо. Тебе хорошо, малый. Мне тоже, кстати. За аванс всегда расплачиваются. Кто чем. Уловил?

— Поймал. На лету, — снебрежничал Саша.

И тут он осекся, внезапно пришел в себя. Глядя на пятидесятирублевку, которую выложил собеседник, парень вдруг трезво осознал, что все это не болтовня за рюмкой и не дерзкая фантазия, как представлялось сперва. Нет, все по-настоящему, реально и неосмысленный сперва шаг уже безвозвратно совершен. Ему стало душно. Ему стало страшно. Он невольно вобрал голову в плечи, воровато зыркнул по сторонам.

— Получай, — пододвинул купюру мужчина. — Получай, голубок, получай, — повторил ужасающе мягко и властно. — За мной будет двести пятьдесят, а за тобой…

— Порядок! — хрипло произнес Саша, сминая деньги в дрожащем кулаке. — Спасибо…

Это было начало, только начало. Но в таком вот начале крылся, возможно, позорный конец для восемнадцатилетнего юноши, Саши Донца. А респектабельный гражданин… Здесь не то, другой разговор, совсем другая история.

Большую часть жизни его звали Живоглотом. Разумеется, так его звали типы, подобные ему самому. Когда-то была у него мама, которая ласкала именем Костенька; были воспитатели и товарищи в детском доме, которые помнили нормальную фамилию и начало его человеческого пути. А вот сам он не помнил. То есть не хотел помнить, научился не помнить и глупо обманывать себя. Философствуя в тюремной камере, где все поневоле задумчивы и болтливы, винил Живоглот в неустройстве своей планиды жестокую войну. Это она смертоносно извела родителей, лишила куска хлеба, расплодила преступную беспризорщину и его на блатную житуху без выбора обрекла. Все — война, все — роковые стечения обстоятельств… Живоглот старался поверить этому сам.

Однако, изредка видя бывших детдомовцев, которые почему-то преуспевали с годами, он не смел им пожаловаться, зато врал напропалую, что работает инженером, растит детей, доволен жизнью и прочее. После таких встреч он дико запивал и скрежетал вставными зубами. На самом деле у него не было ни кола ни двора, а собственная жизнь временами казалась отвратительной и ненавистной, бездарно проигранной в состязании с милицией.

Живоглот… Живоглот — и только! Ведь это страшно — быть Живоглотом в пятьдесят без малого лет…

Изменить, самолично выправить искривленную биографию он никогда не пытался и не доверял это дело никому, кто пробовал перевоспитывать. Последний немалый срок осуждения и возраст направили мысль Живоглота в новое, изощренное русло. Нет, он не сдался, не покорился, хотя и проиграл. Он вышел на волю озлобленным и умудренным своими ошибками на стезе преступлений. Кроме лютой мести обществу праведников, а также великолепного загула перед смертью, — чтоб деньги рекой, и вино рекой, и женщины, и еда ресторанная, — не признавал Живоглот, иных целей и смысла существования. Вопрос состоял лишь в том, какими средствами всего достичь?

Детально планируя будущее, учитывал он неблагоприятность текущего времени: нет прежних профессионалов, блатная романтика уже не прельщает, как раньше, геройствующих парней. Однако мир не без дурака, готового клюнуть на мякину. Нужно только втереть искусительную монету той стороной, которая блестит. Надо также организовать дело до тонкости, на какую у молодежи нет ни ума, ни опыта, ни терпения. Когда-то, давным-давно выезжали на его горбу матерые: сидел за них и из-за них. Ну а теперь его пора. Пускай теперь хлебнут баланды молодые и дерзкие, которым это будет в новинку. Он сыт, а у них жажда. Жажда сверхнеобычного, запретного — вот и пускай…

Но прежде всего Живоглот обезопасил себя на случай вероятных столкновений с милицией. Работал ночным сторожем при гаражах, с отвращением женился на доходной старушке, продавщице пива. Нынче имел он законное жилье и положение, чем раньше напрасно пренебрегал. Нынче он думал: к нему не подкопаешься. А незаконное — про то знала лишь одна живая душа, кроме него. Этой «душе» Живоглот щедро платил. Платил за игру в любовь и тайное однокомнатное прибежище, за солидарность мировоззрения и за то, что позволяла себе платить, не брезгуя и не чинясь.

Закупленное благоденствие было насквозь фальшивым и мерзким, но Живоглот другого не хотел, не знал. Поддельные чувства, лживые мысли, нечестные деньги, накладные бороды и парики для перевоплощения при надобности… Там не было ничего настоящего, за исключением молодой хозяйки после настоящего развода с мужем. Даже пистолет, который там хранился, был чьей-то грубой самоделкой сдуру. Однако, по необходимости, он мог выстрелить два раза подряд.

Они встретились случайно и неслучайно в то же время. Живоглот много побегал, чтобы напарника сыскать. Целыми днями околачивался возле винных магазинов и вот наконец столкнулся с Василием, еле узнал. Радостных приветствий, добрых рукопожатий не получилось, разумеется. Помятый, весь какой-то пришибленный Василий покорно пошел за былым «уркой» по его повелительному кивку. Сели на скамейку в первом попавшемся дворике. И тут, верно оценив ситуацию, без опаски и промедления Живоглот завел деловой разговор.

Предложение тряхнуть стариной, хорошо заработать почему-то не расшевелило безвольного пьяницу. Выслушав все, он угрюмо молчал. Согбенная спина, дрожащие руки, подбородок в щетине… Нарядный, разутюженный Живоглот брезгливо поморщился. Взглянул на свои нервные белые пальцы, сомкнул их замком.

— Ну, телись, телись! — потребовал ответа. — Или цену набиваешь? Смотри не прогадай. Ведь полчаса забот — полтыщи в кармане.

— Остальное тебе? — поинтересовался затрапезный субъект.

Живоглот презрительно хмыкнул:

— Рассуждаешь… Давно ли мои портянки полоскал?

Василий вздохнул, поник еще больше. Хоть это было давно, очень давно — портянки, — но он, конечно, не забыл. И с каким наслаждением вцепился бы в горло негодяя, однако не смел ни тогда, ни теперь. Василий вздохнул еще раз, горько и обреченно. Потирая щетину подбородка, безразлично сказал:

— Ладно. Это я так. Сотни, тысячи, мне-то какое дело?

— Не понимаю, — с явной угрозой сказал Живоглот.

— Я тебя тоже, Костя. Странно выходит. Не по-человечески даже…

— Чего странного? Чего странного? Если про деньги, так мог бы сообразить. Не в одиночку верчу, не те годы, мой милый. Подели всю сумму на пять-шесть носов.

— Ну и хунта!..

— Не волнуйся! За это не беспокойся, — руки Живоглота заплескались в суетливой жестикуляции. Он руками доказывал, внушал, помогал речи своей. — Никто никого не знает, понятно. Специализация, научная организация труда! Каждый делает маленькое дельце, не преступление, а так — проступочек. Влипнет — других не потянет. Никто никого не знает. Свидетелей не соберешь.

Живоглот разохотился, разговорился, благо слушатель бывший уголовник, родственная душа. Красуясь собой и своей воровской смекалкой, живописуя хитроумные планы, не заметил даже, что Василию вовсе не интересно. Василий тем временем о винном отделе думал: наверно, открылся, пора бы туда поскорей. Правда, в перебой такой устремленности одолевала тревожная неоформленная мыслишка, даже не мысль еще, а, скорее, предчувствие: вот и попался, вот и пропал… Где ему, алкашу с двумя судимостями за мелкие кражи, против Кости Живоглота себя отстоять? Дальнейшее неизбежно, неотвратимо, как ни рыпайся. Встретились!..

— Погоди, — несмело начал Василий. — Постой, Костя, дай слово сказать. Не малолетка я, сорок восемь стукнуло. А ты со мной, будто… Ведь сколько лет прошло! Сколько лет мы не виделись?

— Ну, лет десять.

— Двенадцать, — уточнил Василий. — Видишь? Да за это время… В эти годы… Может, я перековался, навсегда завязал!

Разутюженный жулик издевательски рассмеялся, снял свои темные очки, оправил брючную стрелку на закинутой с форсом ноге. Он уже знал, что напарник готов. И он был спокоен, он упивался паучьей властью над этой запьянцовской мухой по имени Вася. А если тому охота подергаться, потрепаться для вида — пожалуйста, но до поры.

— Вот именно, голубок. Вот именно, дорогуша! — сказал Живоглот ехидно. — Ты тонко подметил, не малолетки мы. Для чего же темнить? Завязал, развязал… Кому вкручивать, Вася? Что называется совестью, бывает в жизни однажды. Как у девушек, хе-хе… И уж если ты потерял, то снова не нарастишь, запомни.

— Да может, у меня жена, дети! — пробовал противиться Василий.

— Возможно, — кивнул Живоглот.

— Двое детей! Старшая школу кончает, в институт хотит.

— «Хотит»? Ну так что? Пусть хотит.

— Я же растить, воспитывать обязан!

— Что-о-о? — Живоглот окинул потрепанную фигуру собеседника таким взором — не нужно и слов. Затем сказал: — Не ищи причин, Васенька, не надо. Если ты не крадешь сейчас, так не ради детишек, запомни. Сам ты их давно обокрал. И себя тоже — как это по телевизору толкают. Ну, а коль себя, коль жизни все равно нету, чего тебе терять? Уловил?

— Лечиться буду, — вдруг сообщил Василий.

— Лечись, бог навстречу.

— На работу устроюсь!

— Работай. Разве я против? Но у нас-то о чем разговор?

Василий не отозвался, только вздохнул со стоном. Его силы к сопротивлению иссякли. Противная дрожь перекинулась с рук на все тело. Он чувствовал нутром, что где-то уже скидываются, разливают, опохмеляются… Неужели не понимает проклятый Живоглот?

А тот рассуждал и рассуждал, мельтеша белыми пальцами:

— Да, Васенька. Дети не от совести рождаются, а сами. И не воруешь ты просто со страху, мой дорогой. Напугали тебя в тюрьме…

— Ну и что? — прохрипел пьяница. — Нехай будет так.

— А раз так, — удовлетворенно сказал Живоглот, — тогда разговор иной, без принципов разных. Тут надо думать, а не теряться со страху, голубок. Ежели с пьяных глаз — цап, граб! — ну и поплыли. А у меня — я ж объясняю — научная организация, случайность исключена. Вспомни о нераскрытых преступлениях.

— Ну?..

— Вот тебе и гну! А в колониях кого больше?

— Да ладно…

— Правильно! В основном они. Что это значит? Значит, они всегда горят. Сколько раскрытых преступлений, столько их и сидит. А нераскрытые — кто? Ты вникни, кто — нераскрытые? Это те, кого там мало, запомни. Это я, ты и другие ушлые старики.

— Вперед чего дашь? — задыхаясь, спросил Василий.

— Вперед? А ничего, ни гроша. Все на месте, из рук в руки.

— Дай хоть десятку, — испитая физиономия Василия мучительно покорежилась. Он приподнялся, готовый, кажется, на колени упасть. — Десятку, Костя! — Его губы синели. — Десятку, — голос срывался. — Ну, пятерку! Пятерку! Не видишь, ломает меня…

— Берешься за дело? — Живоглот встал со скамьи.

— Трешку! Дай трешку! По старой дружбе кинь на бутылку!..

— По дружбе? — зло рассмеялся Живоглот. — Это кто ж кому друг? Ты удавил бы меня, разве не знаю. По дружбе лапу сосут, а получают по заслугам, запомни. Берешься?

…Была летняя ночь — сплошная идиллия!

Полнотелая луна экстравагантно купалась в звездном небе, кокетливо туманилась, ныряла в декоративные тучки и снова сияла, светила во всю мочь. Умиротворенно звенели цикады. Неузнаваемые птахи тиликали. И плыла чарующая мелодия леса. А на пригорке одиноко торчал рекламный загородный домик. Вокруг цветы произрастали, как полагается. Словом, покой и благодать!

Но вот в самую распрекрасную минуту грянули выстрелы…

Кто-то истошно завопил, кто-то рухнул в потемках дома. Удары, грохот и треск! Опять выстрел! Снова леденящие душу крики… Потом они выпрыгнули через окно: один с чемоданчиком в руке, другой с пистолетом. Побежали и скрылись в кустах. И тогда в оконном проеме возник окровавленный человек. Он пальнул из ружья вслед грабителям и тут же замертво повалился…

А налетчики уже в машине, которая поджидала на дороге. Едва их приняв, она сорвалась и помчалась — помчалась по ночному шоссе, закладывая ошеломительные виражи, взвизгивая тормозами…

После этого они очутились в просторном и мрачном помещении с громадным креслом посредине. В кресле сидела женщина чрезвычайной красоты и с жуткими сатанинскими глазами. Она сказала:

— Итак?..

— О'кэй, госпожа! — ответил один из вошедших.

— Все здесь! — тряхнув чемоданчиком, добавил второй.

Женщина усмехнулась как сама смерть.

— Что ж… А теперь, — кивнула в сторону, — взгляните туда. То, что вы принесли, по праву принадлежит ему. Это он! Узнаете?

Грабители повернулись. Они повернулись и увидели молодчика с наведенным автоматом. Он был могучий, прекрасный, со смелым лицом. Он жевал резинку и, разумеется, улыбался.

Дальше творилось невообразимое. Детям до шестнадцати лет тут делать нечего. А от шестнадцати — в самый раз, только держись! Потому что градом сыпались пули. Взрывались, кувыркались, летели под откос шикарные автомобили. Шел беспрестанный мордобой с великолепными нокаутами, бросками через бедро и тому подобными вывихами. Ко всему прочему, по ходу дела мелькали соблазнительные пачки денег и груды ослепительной бижутерии, из-за коих вся заваруха, грохот и беготня…

В общем, фильм необыкновенный — кто понимает, конечно!

В должный момент он и она, прогуливаясь по берегу лазурного моря, запели что-то восточное, безразмерное, и тогда Саша Донец покосился на Борьку, который слева сидел. Борька обалдевал, страдал, кипел мужеством, ужасался. Челюсть его ходила ходуном. Саша глянул направо, на Игоря. Тот смотрел киноинтриги с усмешечкой, вроде бы даже иронической. «Умничает, — недовольно решил Саша, — делает вид. А может?..»

Додумать он не успел, поскольку на берегу лазурного моря показались четверо вооруженных. А герой гулял и пел там, извините, без штанов. Только в плавках — оружие на катере вместе с костюмом осталось. Героиня тоже в купальнике подпевала. Из чего стрелять? Как спасаться?

А эти мерзавцы уже нацелили свои пистолеты…

— А он-то, а он-то, он как тому врежет, бенц! — взахлеб тараторил Борька по пути домой. — Бенц, бенц! Ой, извините, — это прохожей старушке, задев ее нечаянно рукой.

Игорь и Саша, шагая рядом, тоже высказывались по поводу фильма, но никого не пихали при этом. А Борька в мальчишеском восторге незнакомого гражданина с разгона толкнул, потом гражданке на пятку наступил, потом еще что-то… Наглядно изображая киноудары, не внемля замечаниям о невоспитанной молодежи, он все кричал:

— Раз! Р-р-раз! Я-а-а! Вот была битка, четкая битка, правда? В наших картинах так не умеют. Не умеют у нас так, да? А тот, этот, как его? Ну, которого ранили исподтишка… Помнишь, Сашка? Лось, ты обратил внимание, запомнил?

Лось, он же Игорь по-настоящему, снисходительно рассмеялся:

— Помню, помню. Ты уже весь бок мне отбил, кончай.

По-баскетбольному рослый здоровяк, он имел основание подтрунивать над своим малогабаритным товарищем. Борька хоть и ровесник — оба пойдут в десятый, — но о таких, как он, шутят: мол, от горшка два вершка. А шума от него — ого! Откуда что берется?..

— Помнишь, как он со скалы?

— Хорошо, хорошо. Не надо встречных сшибать.

— Встречные, поперечные… Эх ты, флегматик. Я тебе про такую жизнь говорю, а ты…

— Про жизнь? — Игорь удивленно поднял брови.

— А что, — вставил Саша Донец веско, — разве нет? Есть чему позавидовать. Впечатляет. Но вообще-то мне больше драгоценности понравились. И валюта — такие пухлые, румяные пачечки.

Тут Борька снова заорал:

— Плешь! Барахло! Лучше всего он со скалы махнул!

А Игорь заметил:

— Ага, великолепно. Если б еще правдоподобно получилось, — и серьезно продолжил: — Пародия неизвестно на что и зачем. Одни трюки, жизнью там и не пахнет.

— Это для тебя, — с раздражением Саша сказал. — У тебя взгляд на жизнь копеечный. А там — миллионы. Да с такими деньгами…

И Борька его поддержал:

— Тебе не пахнет, Лось? Не пахнет, да? Ну и смотри в кино бытовщину. Смотри, как Петров два производственных плана дал, а Иванов недовыполнил, зато выступал в самодеятельности. Это?

— По-твоему, приятней дикие убийства смотреть?

— Да почему дикие? Какие дикие? Борьба за существование, за свою честь. Все в норме!

В разногласии и спорах, из коих должна была родиться истина, но не родилась, дошли они до дома, уселись на скамейке во дворе. Спешить некуда, чем-то заняться — не время, вечер уже наступил. И он был хорош, этот теплый августовский вечер. Для города хорош, для троих на скамье. Они даже приумолкли, притихли, зачарованные прельстительной обыденностью. Старый петербургский дом знакомо ограждал ребят шестиэтажной замкнутой громадой. Уютно горели разноцветные окна. Квадрат белесого неба привычным экраном висел над головой. И гуляла по асфальту самостоятельная, невозмутимая кошка.

— Там тоже была ночь, да? Путевая ночь, правда? И море. — Борька сладко вздохнул. Не слыша возражений, добавил: — А вы говорите.

Подначка не сработала, не ответили ему. Игорь, откинувшись на спинку, сосредоточенно изучал небосвод, Саша раскуривал сигарету. Молчание затягивалось, Борьку изводя. Он ерзал: просмотренный фильм не давал покоя. Игоря и Сашу кинодеяния также затронули, хотя и по-разному. Ведь известно: каждый видит и понимает лишь то, что склонен видеть и понимать. И вот тут необходимы пояснения.

Прежде, всего несколько месяцев назад, Саша Донец почти не знался с Игорем и Борькой. Прежде он водился с парнями постарше, а настоящих товарищей у него не было давно. В техническом училище занимался Донец, что называется, из-под палки и потому не ладил с коллективом. Когда же отмаялся там и приобрел с грехом пополам профессию электромонтажника, то и вовсе оказался в пустоте. Случайные знакомцы, с которыми выпивал или куролесил в парке со скуки, незаметно иссякли, запропастились куда-то. Впрочем, ходили слухи: Крот женился, Башка угодил в тюрьму…

В общем, начиная с весны затосковал Саша, почувствовал себя неприкаянно, гадко.

— Саша, Сашенька, — нередко поучала мать, — говорила тебе: подавайся в торговлю. Говорила, ну? Вон Сердюков твой — кум королю. А ты что? Ни рыба ни мясо. Монтажник, извини за выражение. Ну? И всякий день пятерку клянчишь. Хорошо?

И отец, человек ужасно деловой, занятой, нервный, бросал иногда в порядке эпизодического воспитания:

— Балбес! Я в твои годы матери помогал, сестер обеспечивал. Бездельник! Я в двадцать шесть лет уже машину купил…

В иной манере, но все о том же беседовали с трудным подростком и раньше, и в последнее время. Беседовали в «Инспекции по делам несовершеннолетних», изловив как-то на мелком бизнесе с жевательной резинкой. Потом — в училище, потом — на производстве, где Донец появлялся не чаще дождичка в четверг. А ему — что с гуся вода. Он даже гордился, что умеет жить безнаказанным лоботрясом.

— Плевать! — пыжился перед мальчишками во дворе. — Пусть как хотят, но до армии я бурлачить не намерен.

— Не работать нельзя, — наивно возражал Борька. — Заставят.

— Кого, меня? Эх ты, ковбой необъезженный! Только не меня.

— Почему?

— Потому что никого не боюсь.

— А милиция?

— У них оснований нет прижать. Документально числюсь.

— А там, где числишься? Выгонят и все.

— Ну да! Не имеют права. Год после обучения воспитывать должны, обязаны терпеть. И терпят до призыва, куда деваться.

Игорь с Борькой не восхищались Сашиной изворотливостью, но и не осуждали открыто. Его заботы их не касались пока, а дружба с этаким многоопытным парнем кое-что стоила, пожалуй. С того времени, как он снизошел до младших, они могли не страшиться столкновений с ребятами соседнего двора. К тому же у Саши Донца водились деньги и он запросто тратил на всех, давал взаймы, если надо.

В эти августовские дни, за полмесяца перед школой, оказались Игорь и Борька по разным причинам не у дел, то есть в городе, а их товарищи каникулярно отсутствовали. Вот и двинули в кинотеатр заодно с Донцом, тем более он раскошелился — чем плохо? А то, что нацеленный культпоход Саша затеял неспроста, откуда им было знать, как предвидеть? Не могли они предвидеть и того, чем завершится разговор после кино.

— Нет, я конечно понимаю, — сказал Борька, — лента кассовая, безыдейная. Только ведь мы в кино бегаем зачем? Нервы пощекотать, помечтать, вообразить — правда? В наше время… наш возраст такой — ничего не достается. Учись, учись, только и всего. А где сильные чувства, опасности, риск, борьба? Где себя испытать и понять, а? Понять, на что ты способен, чего стоишь, — нет, правда!

Он волновался, страдал, этот маленький щуплый подросток. А могучий товарищ — недаром Лось — сидел в спокойной, небрежной позе да еще и насмехался.

— Выходит, испытываешь себя в кино. И как — удовлетворен?

— Зануда! — крикнул Борька. — Неужели не соображаешь?

Здесь вставил целенаправленную тот, кто повзрослей:

— Познать себя можно только в поступке. — И хитро продолжил: — Те деятели наверняка узнали, потому и завидуем им.

Возник новый спор: имеет ли место зависть, насколько она разумна, как ее оценить. Опять каждый остался при своем индивидуальном взгляде. А потом Борька сказал:

— Удивительно выходит, мужики. Ведь ясно, все они там бандиты и прочее. Но когда смотришь на экран — сочувствуешь им. Так ведь, правда? И хочешь, чтобы они победили, отомстили, убили…

— Потому, что убиваемые еще гаже, — уверенно разъяснил Игорь.

— Дело не в этом, — начал Саша, но Игорь закончил свое:

— Именно в этом. Образы подчинены сюжету, сюжет — идеологии, а она — пропаганда насилия в красочном виде.

— Поехал! — сморщился Борька.

— Брось, — Саша сказал. — Ответь лучше по совести: согласился бы так пожить, как они?

— Как?

— Да так! Потому что на деньги можно купить все.

— Ну уж! — фыркнул Борька.

А Игорь насмешливо заметил:

— Ага. Заверните мне килограмм полукопченого счастья, отвесьте любви на пять рублей…

— А тебе большого и светлого надо? — тоже съязвил Саша. — Слона после бани, что ли? Так он не поместится в твою жалкую квартиру. Папа, мама, ты, сестра и слон… Ай, да зачем трепаться? Счастье! Взгляните на свои брюки. Мне стыдно было б надеть.

Не упуская из виду свою цель, произнес Донец бронебойную речь о тоскливой нелепости заурядного безденежья и всесилии рубля. Старая была песня, известная, но на мальчишек сегодня подействовала, озаботила отчасти. Оно, вроде, и так: у кого-то отличные джинсы, мотоциклы, а у них… Даже Игорь перестал иронизировать и спорить. Тем более когда злонамеренный искуситель напомнил о пятерке долга, которую тот никак не мог отдать. А еще Саша добавил:

— Вздыхаем, фантазируем, хотя ни на что не способны…

— Почему? — затронуто вскричал Борька.

— Ну, это как сказать, — Игорь возразил.

И Саша решился — самое время, дозрели мальчишки.

— Ты-то, ковбой, только и знаешь: бенц, бенц… языком. А ты, Лось, ищешь в морали оправдание своей трусости. Да не прыгайте, помолчите минутку. Если б не трусили, давно испытали б себя. Риск, мужество, сильные чувства… Будто все это лишь за океаном, а у нас невозможно. Ха, невозможно! Разуйте глаза, лопухи!..

— Ты о чем? — сдавленно бормотнул Борька.

— А конкретнее? — тоже напрягся всем телом Игорь.

И тогда Саша, сам в немалом смятении, процедил:

— Вон оно — большое и светлое. Перед носом. Тут вам и риск, и проверка натуры, и деньги, это факт.

Он кивнул в сторону автомобиля, который стоял в углу двора, давно мозоля глаза и воодушевляя.

Игорь и Борька уставились на «Жигули», словно впервые заметили. Потом Борька вспомнил:

— Машина Подольского из сорок второй квартиры…

— Ну и что?

— Ничего. Я так. И ты говоришь… предлагаешь…

— Экспроприировать, — непонятным тоном закончил Игорь.

— Прокатиться, — поправил Саша, — только прокатиться. Причем за хорошее вознаграждение. А кому, чего, куда денется колымага, я не знаю, знать не хочу. Прокатились и бросили. Потом подарочек от мецената, нежданчик. И что делать? Дают — бери, бьют — беги…

Борька посмотрел на Игоря, посмотрел на небо, на свои окна, где мама и Сережка-брат.

Борька посмотрел на «Жигули», опять на сосредоточенного товарища, на кошку посреди двора. И вдруг он глотнул побольше воздуха, выпятил челюсть и, холодея от мужественного решения, выдал с киношным акцентом:

— А что, шеф? Можно подумать. Игра стоит свеч…

— Треп, — сказал Игорь. — Нереально.

Саша Донец криво усмехнулся и вытащил из кармана куртки нечто загадочное, позвякивающее. Он подбросил предмет на ладони, как талисман, и тут же хотел спрятать обратно, только не спрятал. Борька вцепился в руку, зашептал с диким восторгом:

— Отмычки, да? Настоящие, правда? Саш, покажи! Дай подержать.

Упиваясь произведенным впечатлением, Донец великодушно сунул приятелям воровской набор, и те Стали его изучать уважительно и вдумчиво. Ключи всевозможной конфигурации и размеров, расплющенные гвозди, замысловатые загогулины из проволоки, отверточки и пилки по металлу были замкнуты стальным кольцом — на любой случай преступной практики. Эти орудия особого редкостного труда пахли тайной, бренчали погонями. В их символической стати крылись грозные опасности и сногсшибательный риск. Они взывали к действию своей уникальностью, приобщали к отваге скрытного мира сильных личностей, жгли мальчишеские пальцы холодным гангстерским огнем.

— Вот это да! — прямо задохнулся Борька. — Крутая штучка, правда? А эта!.. Интересно, что делают такой? А во еще, еще…

— Хорош, — сказал Саша, забирая обратно бандитскую гроздь. — Реальная вещь, я думаю. А ты как думаешь, Лось?

— И ты этим пользовался? — спросил Игорь.

— Неважно, — туманно ответил Саша.

— Дай я попробую, — всунулся Борька.

— Попробуешь, когда понадобится.

— Да нет, я по-другому, просто…

— Не игрушка, — Саша отмахнулся. И приступил к делу. — Вот эти — зажигание, эти — от дверцы. Надо подобрать и запомнить, какой куда. Один будет работать у машины, один — под аркой, один — возле парадной на всякий случай. И про окна не забывайте. Если что…

— Погоди, погоди! — воскликнул Игорь. — Рано ты начал распоряжаться. Если все это серьезно, давай подробней, что и как?

— А что? Вам отщелкну по пятьдесят колов. Впечатляет? Вы таких денег в жизни не имели. И всего за то, что будете присутствовать, по сторонам глазеть. Если решаетесь, расскажу подробней. Между прочим, история, ситуация — ого-го! Ну, рассказывать, что ли?

— Рассказывай, — млея от необычности, выдохнул Борька.

— Давай, — сурово и деловито Игорь кивнул.

И Саша Донец, торжествуя в душе, заговорил с азартом:

— Ну, так слушайте, мужики! Есть у меня знакомый делец…

Он сидел в комнате, обставленной броско, но безвкусно. Сидел на тахте, покрытой ковром. Сам в барском халате, в каких-то импортных шлепанцах турецкого пошива, он блаженствовал здесь — в духоте, настоянной на французской парфюмерии, грязи, спиртовых парах. Он курил сигару и плевал на пол. Попивал наилучший коньяк, хотя предпочитал рядовую водку.

А она, молодая красивая женщина, восседала в кресле напротив и прихлебывала кофе без всякого удовольствия, просто так. Лицо усталое, бесстрастное, отупелое.

Не такая уж, видимо, радость принимать морщинистого уголовника, хоть и за подарки сумасшедшей цены.

Напевая, Живоглот виртуозно тасовал карты с обнаженными девами на них. Перетасовал, раскинул нечто вроде пасьянса — тюремное гадание, от которого не отвыкнуть никак. Пригляделся: хорошо выпало — приятные хлопоты, деньги, дамочка на сердце, шестерка в ногах у короля.

— Все уловила? — спросил он, перебирая колоду заново.

— Не-а, — меланхолически ответила женщина, — повтори-ка еще.

Живоглот в открытую посмеялся:

— М-да. Ты блещешь одной красотой, только красотой, моя дорогуша… Но напряги извилины. И налей мне еще стопарик. Мерси!.. Ну, так вот: когда машина пройдет второй круг, ты заверни в этот садик, найди моего человечка. Будет сидеть на второй скамейке, не спутай. В руках стариковская палочка, поняла? Спросишь его: «Не видели, здесь собачка не пробегала?». Он скажет: «Кошку видел, рыжую». Ясно? Рыжую кошку, а не собаку, голубка ты моя! И значит, все законно, действуй дальше.

Тут женщина вяло спросила:

— А если что не так?

— За тем ты и едешь, красавица моя, — отложив карты, пояснил Живоглот. — Ты мой глаз, понятно? Они — руки, ноги, а ты — глаз. Будет порядок — позвони из автомата. Только проследи до конца, убедись, что порядок. Ну, уловила, душечка моя?

— Кажется…

— Тогда давай вздрогнем.

Живоглот встал, налил в рюмки, церемонно преподнес одну своей даме, вторую взял сам. Воздев ее к потолку, он бодренько воскликнул:

— За то, чтоб дураки на свете не переводились! Будем!..

Персональное жилье Саши Донца было весьма живописно и современно — по его понятиям, разумеется. Одна из стен сплошь залеплена вырезками из зарубежных журналов: всевозможные красотки, суперавтомобили, дико мощные культуристы, реклама. На другой стене и даже над дверью под потолком — пачки от сигарет, этикетки вин, все иностранное. Кроме того, по необходимости, имелись в комнате журнальный столик, диван, секретер, где сиротливо притулились три книжки, зато победно топорщился транзисторный телевизор. Джинсы разных сортов висели на спинках стульев. В общем, сразу видно: жилье «фирмача». А на другой взгляд, понятно, что обитает здесь великовозрастный балбес без должного родительского присмотра, однако под чересчур щедрым их покровительством, увы.

Была пятница, условленный день. Борька и Саша сидели на диване и неотрывно глядели на телефон. Длинный провод тянулся от него под дверь, и потому неспокойно было Борьке. Вдруг Сашина мама войдет? Он это сказал, а Саша беспечно ответил:

— Пустяки! Я давно ее воспитал, она в мои дела не суется. И батя — он тоже рукой махнул, некогда ему…

— Чего? — не сразу понял Борька.

— Того. Он у меня бизнесмен. Делает деньги, новую машину купить собирается.

Телефонный звонок прервал сей выразительный поток пошлости. Донец едва не поперхнулся, пугливо съежился, замер. Борька, разумеется, тоже. Ребята уставились на аппарат, как на бомбу, готовую взорваться. А он звенел, звенел… Наконец, поборов малодушие, Саша поднял трубку. Борька прильнул к ней ухом и так, голова к голове, они услышали таинственного шефа:

— Але, але, вы меня слышите? Але!

— Да, — капнул Саша.

— Кто это? Кто говорит? Мне нужен Александр. Можно?

— Это я… Я… Я слушаю вас.

— Ты? Бонжур, малыш. Отзовись.

— Семью семь — сорок семь. Здравствуйте.

— Так… — трубка передохнула. — Так, так. Рядом никого нет?

— Рядом? Со мной?

— С тобой, да, с тобой! Ты что, русский язык не понимаешь?

— Понимаю…

— Я спрашиваю, тебя никто не слышит сейчас?

— Меня? Никто. Нет, никто. Здесь никого нет, говорите прямо.

Солгав так, Саша осмелел, потому что ничего страшного не случилось. Отстранившийся было Борька снова к трубке приник, не дыша. А она замогильным, казалось, гласом приказывала:

— Ты говори! Ты говори! Ты сам!..

— Про что?

— Ключи подобрал?

— Подобрал.

— Сигнализации, ловушек у него нету, проверил?

— Проверил. Все о'кэй.

— Ну что ж, голубок… Тогда сегодня?

— Вот это не знаю, — даже с каким-то удовольствием ответил Саша, — этого гарантировать не могу. Уже второй день колымага не маячит в доме.

— Хм… Как же он возвращается с работы? Или… Или темнишь? Может, ты передумал, а, мальчонка? Смотри!..

— Чего мне смотреть, куда смотреть? — уже совсем лихо сказал Саша. — Я авансов зря не беру. Я человек деловой. Фирма!

— Ну, добре, добре, — смягчился Живоглот. — Отложим на недельку. Все остальное без изменений. С шести до семи. Уловил?

— Добре. Уловил. Да! Забыл предупредить. Я, между прочим, не в одиночку работаю. Моя контора… В общем, пускай знает тот, кому сдавать, что в колымаге нас будет двое.

У Борьки перехватило дыхание, потемнело в глазах. Однако все получилось совершенно просто. Живоглот спокойно решил:

— Двое? Ну-ну. Тебе вертеть, а гонорар прежний, запомни. Больше вопросов нет? Тогда будь здоров, не кашляй.

— Чао! — сознательно обнаглев, бросил Саша.

Потом положил трубку с таким видом, будто разговор был самый обыденный, его привычная повседневность. Повернувшись к Борьке, который сидел обалделый, с разинутым ртом, Саша самодовольно и неуместно рассмеялся.

— Ну, ковбой, слыхал? Вот так-то! А ты не верил.

— Да-а! — восхищенно ужаснулся Борька. — Настоящий криминал… Эх, жалко, Лось отказался. Втроем было бы интересней, правда? До чего упрямый этот Лось!..

— Не упрямый, а трусливый. К тому же дурак. Разыгрывает показную порядочность, потому что кишка тонка.

Но нет, Игорь не струсил. И дураком, то есть неудачным психологом, оказался, скорее, сам Саша Донец. В тот вечер, когда во всех подробностях приобщил ребят к своему секрету, Игорь высказался прямо: все это бред и мерзость, он не желает участвовать и не советует никому. Мало того, что не советует, он даже категорически против подобной мысли. А ежели новоявленные гангстеры не откажутся от гнусной затеи, то он, Игорь, найдет способ им помешать.

— В милицию побежишь? — спросил тогда Саша с презрением.

— Не побегу, — ответил на это Игорь, — можешь не волноваться. Но ваша банда… Лучше не пытайся. И Борьку лучше не тронь!

Тут Борька почему-то обиделся, уперся:

— Не надо за меня! За меня не решай, не нуждаюсь. Подумаешь какой сознательный верзила! У меня своя голова на плечах.

— Нет у тебя головы. Тыква! Бестолковка!

— А у тебя-то? Вдолбили прописную мораль!..

В конце концов они поругались, расстались озлобленными и убежденными в тупости друг друга. Дома Игорь долго ворочался в постели, все не мог уснуть. Неужели угон действительно состоится? Неужели Сашка не выдумал, правду рассказал? Этот закулисный делец, телефонная связь, посредники, деньги… Если так, то история скверная. Почему Борька не понимает? Ну, а что при таком положении должен делать он, Игорь? Как помешать, как ему правильно поступить?

А Борька действительно не верил Донцу до последнего момента. Он не верил и не понимал того, в чем участвовал сам. Все казалось эффектной кинокартиной про то, как щуплый, но мужественный подросток вступил в гангстерский синдикат и геройствовал напропалую. Воображением грабил он банки, купался в роскоши, залечивал раны, полученные в рукопашных, и Таньку Смирнову влюблял в себя до умопомрачения. О, какая то была жизнь! Полная приключений, деятельности, риска… Это тебе не школа, не дачная праздность под присмотром родителей. Это такое!.. И почти реально, почти наяву. Ибо где-то существовал грозный шеф, имелись вещественные отмычки, был налицо партнер, планы, пароли, тайна…

Странно, однако ни разу не пришло Борьке в голову, что будущий поступок — банальная кража, потеря совести и чести, беда для кого-то и материнское горе в придачу. Возможные последствия, предусмотренное законом возмездие тем более не касались Борькиного ума. Ведь кодексы и тюрьмы придуманы для злодеев, а себя он таким не представлял. Одного боялся уязвленный своей физической хилостью мальчишка — неспособности. Он боялся стать посмешищем у Донца, трусом для себя самого. Поэтому его решение было бездумно бесповоротным. Главное — испытать свою волю, утвердиться в ощущении, что ты отважный малый. Ну и все остальное тоже отметина в обыденной жизни, как ни верти.

Но пока жизнь текла заурядно и скучно. Воскресным утром выбежал Борька из дому и долго слонялся по дворам, не зная, чем себя развлечь. Увидел малолетнюю сестренку Игоря, спросил, как там его товарищ, что делает, когда выскочит гулять?

— А он не выскочит, — радостно сообщила Марина. — Он с папой на озеро поехал. Он там поймает во-о-от таких рыб!..

Известие огорчило Борьку: почему Лось не пригласил с собой? Однако поразмыслить на эту тему не довелось, ибо его окликнули:

— Эй! Эй, ты! Эй, ковбой!..

— Привет! — крикнул Борька, подбегая к Донцу, который звал, не выходя из своей парадной. — Ты чего прячешься? Чего ты такой?

— Мастер звонил, — сказал Саша, озираясь по сторонам.

Его самоуверенная обычно физиономия была сейчас нелепо растерянной, встревоженной. Длиннющие волосы не причесаны даже.

— Мастер? — не в миг уразумел Борька. — Какой мастер?

— Да ты!.. Да ты что? — Саша вытаращил глаза. — Говорю тебе, вот только что звонил мастер. Тот! Ну, тот, не понимаешь? Велел брать колымагу сегодня. Дошло?

— Так ведь сегодня — воскресенье. До пятницы отложили.

— Отложили, отложили! — передразнил Донец взвинченно. — Говорит, обстоятельства изменились. К тому же он точно знает, что машина на месте. Приказано брать.

Они смолкли, как-то настороженно вперились взорами в злополучные «Жигули». Машина, действительно, стояла во дворе, хотя три дня до этого отсутствовала, к общему благу. А теперь вот — на месте. Стоит, черт бы ее побрал! И заказчик уже позвонил…

— Ну так что? — спросил наконец Борька, не очень вдумываясь.

— Ничего и луку мешок, — согнав с лица мрачную тень, расхрабрился Донец. — Сегодня так сегодня. Нам без разницы. — И подначил: — Или ты на попятную? Может, боишься, раскаиваешься, а, ковбой?

— Кто, я? — тоже напыжился Борька. — Ты меня с кем-то путаешь, Сашенька! Если сказал — железно. Уж я-то не подведу.

— Тогда подгребай к одиннадцати, самое время.

— Будь спокоен. Как штык!..

В назначенный час оба сидели на скамейке и демонстрировали словесно свою решимость и отвагу. Не трогаясь с места, Саша настойчиво твердил:

— Сделаем. Ерунда! Чего не сделать? Одно удовольствие…

— Конечно, — поддакивал Борька, весь дрожа.

И через полчаса:

— Запросто провернем. Вот покурим и приступим.

— Четко! Пусть только на первом этаже погасят свет.

Свет погас на первом и на втором, и еще по многим ячейкам шестиэтажного улья, но мальчишки все не могли отклеиться от скамейки, находили причины повременить. В глубине души Саша чувствовал: будь он тут один на один с автомобилем, никогда не осмелился бы к нему подступить. Однако рядом ерзал свидетель, и поэтому Саша выдавил в конце концов:

— Ну, ладно… Ну, все… Ну, встали! Выруби фонарь. Послушай в парадной. Потом стой под аркой. Встали, пошли!

Минута — вечность, вечность безвременья и страха. В голове пусто, в душе катастрофа, ураган. Ключи от машины… Спящие окна… Запоздалый прохожий… Отмычки, отмычки… Бесшумная дверца, зажигание, тормоза… Тихой мышью скользят «Жигули» под уклон… Господи, пронеси!.. Как дрожат руки… Но вот еще одно мгновение и…

По ночному городу в гиблом соответствии с фильмами, столь милыми Борькиной фантазии, мчит краденый автомобиль с двумя гангстерами на борту. Ленинградские улицы возникают, разворачиваются красочной перспективой в лобовом стекле. Навстречу бешено летят дома, огни, витрины, перекрестки. Шарахаются пешие простофили, не подозревая, какая необыкновенная машина промелькнула перед носом у них. Здорово! До чего здорово, казалось бы… А между тем ошеломленному Борьке ничего такого на ум не идет. Он беспрестанно оглядывается назад. Его бьет противная дрожь. Во рту сухо, как в пустыне Гоби, а по спине — Арктика, сплошной лед.

— Вот так надо, — внезапно произносит Саша. — Что, ковбой?

— Никто не гонится, — не узнавая голоса, Борька шипит. Расправив судорожно спружиненное тело, повторяет смелее: — Никто не догоняет. Нет… Никто… Удалось. Неужто удалось? — И вдруг орет: — Сашка! Сашуля чертов! Мы жмем, мы едем, слышишь ты?

Да, он ликует теперь. Он в безмятежном восторге и не скрывает этого, потому что сознает себя могучим, незаурядным с данной минуты. О, если бы все узнали! Эх, если б можно было похвастать, рассказать… Но ладно. Зато он сам теперь уверен. Он выдержал испытание. Он — личность, настоящий мужчина, дерзкий, отважный человек!

— Па-пара-папам, — заводит Борька нечто мотивное. — Удалось, провернули, па-пара-папам!..

— Удалось, — хмыкает Саша, разыгрывая невозмутимость бывалого. — А ты как думал, мальчонка? Это лишь на экране вылавливают и догоняют в два счета. А в жизни… Пусть попробуют нас.

Борька, несколько стихая, вторит:

— А правда, пусть попробуют. Да где им! Проворонили, тю-тю, — затем добавляет нелепо: — Жаль, нет погони. Может, еще будет, а?

— Знаешь, кто хуже дурака? — Саша уже способен насмехаться. — Дурак с воображением, вот кто. Тебе и перестрелку подать?

— А чего? Было б у нас оружие… Была бы чужая полиция… Где-нибудь в Чикаго, Сингапуре…

С этими словами он оборачивается, выпячивает ступенькой челюсть и открывает из пальца смертельную пальбу:

— Кх, кх! Пиу, пиу, пиу!.. Бенц! Шеф, дай газу. Заруливай в трущобы. Кх, кх!..

«Жигули» быстро несутся по набережной Фонтанки, сворачивают на мост, еще раз сворачивают и едут в обратную сторону — как велел Живоглот. Вот завершен условленный круг, и опять мелькают те же дома, те же повороты, перекрестки. Задержки перед светофорами ущемляют самоуверенность, портят настроение. Борька уже не дурачится. И у Саши больше нет охоты притворяться прожженным дельцом. Так они катят и катят, снова подавленные, настороженные, мчатся голову очертя в неизвестность свою.

— Сколько нам колесить? — не выдерживает Борька.

— До посинения, — зло отзывается Донец.

— Нет, правда, когда же нас встретят?

— Откуда я знаю? Сказано: гонять от Майорова до «Ватрушки», пока не остановит мужик с тросточкой. Я ж говорил. Спросит: «До «Ватрушки» не подкинете?» И ответ: «Хоть на край света». Такой пароль.

— А если не остановит? — уныло загадывает Борька.

— Замолчи! — взрывается Саша. — Вот заладил. Без тебя тошно. Управлять мешаешь. Врежемся в парапет…

И словно в подтверждение такой опасности машина внезапно виляет, чиркает колесом о поребрик тротуара. А это всего в двух метрах от решетки набережной, за которой не ахти река, но лететь в нее заодно с обломками метра три, да еще до дна метра два булькать, утопая. Поневоле притихнешь, задумаешься!..

— Молчу, молчу, — бормочет перепуганный Борька и тут же кричит: — Вон он, вон! С тросточкой! Стой, тормози!

Саша видит и сам: впереди топчется человек со стариковской палкой, голосует ею, чтоб опознали, потом выскакивает на мостовую, ждет. «Жигули» послушно подруливают, и тогда человек мгновенно ныряет в распахнутую дверцу на заднее сиденье.

— Пошел, пошел вперед, волосатик! — Это, наверно, Сашину прическу он имеет в виду. И еще он рычит: — На «Ватрушку» не подкинете?

— Хоть на край света, — ответствует Саша. — Не ори на меня!

Борька сидит ни жив ни мертв. Он не знает, восторгаться ему или паниковать следует. Автомобиль продолжает свой рискованный бег. Тем временем гангстеры продолжают деловую беседу.

— Так. Все правильно, — говорит взрослый. — Получи расчет.

— О'кэй! — говорит Саша. Не оборачиваясь протягивает бесцеремонную ладошку. — Давай, давай. Сколько здесь?

— Двести пятьдесят.

— Перелистывать не надо?

— Зачем? По себе судишь?

— По человечеству, мастер.

— Ух!.. — вдруг лязгает зубами принятый пассажир. — Ух и дал бы я тебе мастера! Возятся с вами. А ну стой, сваливай, накатались! Стой, говорю, ползучая мразь!

На этих словах и без того неприглядное обличье случайного сообщника искажается лютой ненавистью, становится вовсе разбойным и страшным. Он хватает Сашу за шиворот сзади, встряхивает его, как бобика, заносит кувалду увесистого кулака. Машина резко тормозит. Ребята прыскают из нее как ошпаренные. Мужик перебирается к рулю, хлопает дверцами, быстро отъезжает прочь. И когда «Жигули» уже далеко, Саша Донец расправляет плечи, кричит оскорбленно и смело:

— Сам ты мразь! Мразь ходячая. — Обращаясь к напарнику, добавляет: — Видал, громила? Матерый! Тяжеловес!..

— Да-а, — оторопело тянет Борька, — я как-то не представлял. С такими дело иметь?.. Ведь это же настоящий бандит, четко. Да-а…

Возвращались они рядом, но не вместе. Долгий пеший переход к дому Борька странно безмолвствовал, плелся понуро — весь в себе. Зато Саша был радостно возбужден и говорлив необычно. Он изрекал что-то заковыристое о благотворной роли денег, об исключительных личностях и вообще о смысле бытия. Помимо теоретических вывертов изложил Саша попутно и свои конкретные планы: какую «заморскую оптику раздобудет», как раздольно гульнет в ресторане с Лариской на те деньги, что столь удачно попали в руки. Однако в конце концов надоело болтать в одиночку. Он тряхнул Борьку за локоть:

— Ковбой. Э, ковбой! Чего ты молчишь?

— Да, конечно, — невпопад откликнулся тот и вдруг заявил с натугой: — А Игорь, пожалуй, был прав.

— Ты о чем?

Борька поднял глаза, захлопал ими, точно спросонок.

— Я? Я ни о чем. Просто думаю, вот и все. Гоняли, рисковали, нервы портили… А зачем?

Саша ухватил этакие сомнения на свой лад. Сказал:

— Я ж тебе полсотни отвалю!

— Полсотни. И только?

— А ты чего хочешь? Сколько ж тебе давать?

— Нисколько. Ничего я не хочу. Отстань ради бога!..

Озадаченный Саша глупо хмыкнул, надеясь и не веря в подобную бескорыстность. Тем временем ребята к дому подошли. Свернули под арку, ничего не подозревая. Для вида Донец уговаривать начал:

— Да ладно, не будь простоквашей. Скромность — ширма для бездарных, щедрость — признак дурака. На пару трудились. Ты заслужил свою долю. А я… а я… а я…

Как заезженная пластинка, как затухающее эхо, стал он вторить себе вдруг, замерев при этом в нелепой позе. Борька вскинул голову и увидел сперва деревянную физиономию Саши, а потом проследил за направлением его взгляда и сам, казалось, свихнулся тотчас. Только, в отличие от буксующего на фразе приятеля, Борька принялся безудержно икать.

И неудивительно… Любой на их месте обезумел бы наверно. Бред сумасшедшего! Мистика!.. Украденный автомобиль, как ни в чем не бывало стоял все там же в углу двора.

— Что это, что это, что это, — бестолково бубнил Саша. — Не может, не может, не может этого быть!..

Борька оглушительно хрюкнул, будто соглашаясь. Трепеща — вот уж верно, осиновыми листочками, — двинули они свои непослушные ноги к машине.

Как по болоту, как по минному полю, крались, ощупывая каждый шаг. Преодолев пыточное пространство, уперлись в колдовскую «колымагу», тронули недоверчивыми руками. Не пропала, проклятая! Саша пнул ногой — ничего не изменилось опять.

— Что за фокус, не понимаю? — слегка пришел он в себя.

А Борька тем временем все чаще и громче икал. Забыв осторожность, Донец яростно крикнул:

— Да замолкни, ковбой! Чего разорался? Перебудишь всех!

И тогда ошеломленный мальчишка залепетал сквозь икоту:

— Не верю, не верю. Это нереально. — И вдруг рявкнул в ответ на Сашину грубость: — Ты! Это ты подстроил, ворюга. Зачем? Ах ты, ползучая мразь!..

Вот так обернулось все. А как — непонятно. То есть молодым дебютантам преступления непонятно было, хоть плачь. Но ведь кто-то же это планировал, тонко задумал и выполнил. Интересно, кто?

Ни свет ни заря расплескался по двору настойчивый призывный свист. От него шумно сорвались голуби с карнизов, заворочались чуткие малыши в постелях и выглянул на него из окошка лохматый Саша Донец. Увидя внизу Борьку, он крикнул:

— Заруливай, жду!

На часах было только начало восьмого.

Борька влетел в квартиру так, словно за ним уже по пятам гналась милиция. Пробежал в Сашину комнату, и здесь ничуть не успокоился, не присел — все метался, дергался, натыкаясь на обстановку. Саша плюхнулся на свой неприбранный с ночи диван, следил за лихорадочным гостем с тупым удивлением. А тот бормотал:

— Все! Я рехнулся, чокнулся, правда? Я — д'Артаньян, Мюнхаузен, чайник, путевка в жизнь. Но ты первый, первый. А? Согласен?

— Что, первый? — вклинил вопросик Саша.

— Ты первый сошел с ума и меня заразил. Скажешь нет? Скажешь нет? Семью семь, ватрушка, тросточка, бонжур… А вот дважды два, дважды два сколько, по-твоему, будет?

После этих слов Борька остолбенело затих, стал к чему-то прислушиваться, вглядываться во что-то. Перед ним лукаво улыбалась импортная блондинка, скалился глыбоподобный культурист. Однако не эту пришпиленную к стене публику видел сейчас взбудораженный парень. Он пробовал, вероятно, заглянуть в свое мрачное будущее. Пользуясь сменой его настроения, Саша заговорил:

— Ладно, кончай, без тебя тошно. Я тоже всю ночь вертелся и думал, думал, голову ломал. Как получилось? Почему? Хочешь скажу?

Борька не ответил, но Саша все равно продолжил:

— А потому. Лось! Больше некому — Лось. Он до мелочи знал. Он и подстроил, помнишь — грозился?

— Нет! — встрепенулся Борька. — Лось тут, конечно, ни при чем. Ерунда какая! Ты просто не знаешь Игоря. Да он за друга!..

— Эх ты, ковбой, идеалист доверчивый! — презрительно перебил Донец. — За друга, за друга… Что такое друг?

Тут Борька вплотную приблизился к дивану, где Саша сидел, и воззрился на него, словно впервые увидел. Потом, все в какой-то гипнотической задумчивости, как бы дивясь открытию, произнес:

— Ну и рожа. Фу, до чего противная рожа у тебя. И настоящая бестолковка на плечах. Надо же, с кем я связался!

В иной ситуации Донец показал бы этому школьнику где раки зимуют. Но сегодня он только ругнулся вяло и спросил:

— Ну, а ты чего думаешь? Если не Лось, то кто же?

— Я больше не думаю, — ответил Борька. — Я законченный псих. Но я уверен, Игорь не мог и при желании. Что ж, по-твоему, профессионального бандита нанял? Денежки свои выложил? И по телефону: «Бонжур, сорок семь»… Да его и в городе не было, уезжал, ты знаешь.

Спорить дальше Саша не захотел — слишком абсурдно получалось. Но лежать вот так и ждать неизвестно чего было невмоготу.

— Что же нам делать? — простонал он. — Как теперь быть?

— Сдаваться, — обреченно подсказал Борька.

— Сдаваться? Очумел? Зачем сдаваться, когда машина на месте?

— А двести пятьдесят у тебя в кошельке…

— Кто видел? Кто знает? — подскочил на диване Саша. — Машина дома, не трогали машину, и все! Я, например, спал, родители подтвердят. У меня алиби, не докажешь. А ты!.. А ты!.. Да отойди ты от меня! Торчишь перед глазами как столб ненормальный!

Не пошевелившись, Борька ответил:

— Лучше за столбом, чем за решеткой.

— Сядь, не то врежу!

— Еще посидим…

— Ну, прошу тебя! Дышать нечем, воздуха не хватает. Отойди!

Изнемогая в отчаянии, Саша повалился на спину, укрыл голову подушкой. Борька сел на низенький стульчик перед зеркалом. Обычно это зеркало, стоящее на полу, служило здешнему моднику, чтобы джинсы и туфли оценивать снизу. Сейчас оно отражало сомнамбулическую Борькину физиономию, его тусклые, покрасневшие от бессоницы глаза. Борька скалил зубы, оттягивал веки, корчил гримасы своему зеркальному двойнику. Наконец проговорил:

— Нет. Нет, это не сон, не надейся. А все как во сне. Даже смешно, «Жигули» с неба свалились… И скоро за нами придут.

— Кто? — сбросил подушку Саша.

— Они. Сотрудники в штатском. Придут и заберут.

— Да как?!

— Молча и с удовлетворением.

— Не каркай! — в истерике завопил Саша. — Ведь нет же улик, нет! — Он вскочил на ноги, затопал ногами. — Врешь, ты все врешь! Чего тебе надо, гад противный!

— А правда, я — гад. — Борька тоже со стульчика встал. — Я гад, и пускай они приходят. Уж лучше скорей. Я сам себе улика, не хочу больше…

Тут его голос сорвался, слезами набух. Борька схватился за голову, завыл громко:

— Ой-ей-ей, ой-ей-ей, не могу! Не хочу, не могу больше! Мамочка дорогая!.. Товарищи!.. Страшно, страшно, умру!

И тогда приоткрылась дверь. Мамочка, — но не Борькина, а Саши Донца, еще не подкрашенная поутру, сонно моргающая, заинтригованно всунулась в комнату. Видя жуткий беспорядок, подушку на полу, она пырнула в спины ребят резким вопросом:

— Что здесь происходит? Ну!

Застигнутые врасплох, мальчишки вздрогнули, панически вскрикнули и едва не хлопнулись в обморок сообща. Нервы не выдержали. Ум за разум зашел. Или это был вопль пробудившейся совести?

Любая загадочная история загадочна потому, что некоторым ее участникам неизвестна какая-то сторона текущих событий. Саша с Борькой, хотя и заподозрили Игоря, однако не могли уразуметь его роли, отказались от мысли, будто возврат машины его заслуга или вина. А между тем так оно и было — ничего фантастического, никакой мистики, продуманный эксперимент.

В ту ночь, когда ворочался Игорь в постели без сна, являлись ему на ум всевозможные способы противоборства преступлению. Но, хорошенько представив каждый вариант, он с досадой понимал, что это не выход. Уведомить обо всем милицию Игорь не мог — не позволял путаный кодекс мальчишеской чести. Все же утром, не найдя ничего лучшего, он сел и сочинил такую записку:

«Товарищ Подольский!

Ваша машина мозолит кое-кому глаза. Не оставляйте ее во дворе, особенно на ночь. Не послушаете совета — нечего будет оставлять. Не думайте, я не шутник и не тайный доброжелатель. Плевать мне на Вашу собственность! Просто я не хочу, чтобы из-за нее кое-кто влип. И вообще, я не терплю мерзостей, вот и все. Подписаться не могу, уж извините. Прошу верить и не сомневаться. Все!».

Он положил свое предупреждение в конверт, запечатал, надписал и отнес в почтовый ящик адресата. Казалось бы, точка, выполнил гражданский долг. Тем не менее целый день Игорь маялся, изнывал, не в силах заняться чем-либо для себя, успокоиться совершенным. Как поступит владелец «Жигулей»? Что предпримет Донец, лишившись объекта кражи? А Борька?.. А закулисный злодей?.. Ведь письмом ничего не решено. Не может Подольский без конца машину прятать. Если даже он обратится в милицию, там могут не поверить анонимке. Так что же делать?

И в городе никого нет, с кем поделиться можно, спросить совета. Одна голова — хорошо, а две… Правильно, две! Почему, в конце концов, не доверить тайну и судьбы товарищей единственно приемлемому, заинтересованному человеку?

Не попадаясь Борьке на глаза, пробрался Игорь вечером в парадную, где сорок вторая квартира. Трепеща позвонил. Осипшим голосом спросил у женщины в дверях гражданина Подольского. Тот вышел — богатырский дядька, Игорю под стать, только лет тридцати.

— Здорово! — запросто сказал. — Тебе чего? Ты ведь с нашего дома?

— Ага, с нашего…

— Тебя зовут Лось? Ну, во дворе.

— Ага, но я к вам по делу, — сказал Игорь, сразу почувствовав себя свободно с этим гражданином.

Подольский прищурился, понятливо кивнул:

— A-а! Записка? Получил, получил. Твоя работа, что ли?

— Моя…

— Покупка? Проверочка на испуг?

— Нет, дело серьезное. В самом деле!

— Да что ты! — воскликнул владелец «Жигулей», ничуть не меняясь добродушной физиономией. — А я-то думал… Тогда погоди. Подожди внизу, сейчас спущусь. Знаешь, не хочу, чтоб жена слышала.

В ответ Игорь сказал, что во дворе им беседовать нельзя, причины тому есть. Договорились встретиться через полчаса на углу, подальше от дома. К этому углу Подольский подкатил в своих «Жигулях», посадил Игоря в кабину рядом с собой, тут же поинтересовался беззаботно:

— Ну, кому мозолит глаза? Рассказывай, Лось. Прости, как тебя?

— Игорь.

— Валяй, не стесняйся, Игорь.

— А что будет потом? — настороженно спросил он.

— Когда «потом»?

— После того, как расскажу. Я назову людей, а вы их сдадите?

Подольский странно усмехнулся:

— Значит, дружки… — и продолжил, став абсолютно серьезным: — Жена сдала бы, если что. А я… У меня контактов с органами нету. Были, наелся, теперь не с руки. Можешь не называть своих, коль боишься. Но тогда для чего пришел ко мне? Письмишко бросил, предупредил. Чего ты еще загадал, когда ко мне позвонился?

— Позвонил, — машинально поправил Игорь.

— Ну, позвонил. — Подольский тронул автомобиль с места, поехал не спеша. — Прокатимся по Неве, желаешь?

Автопрогулка получалась долгой, как и весь последующий разговор. Сначала Игорь осторожничал, прощупывал почву — характер собственника. Однако в какой-то момент Подольский сказал:

— Да ладно, брось юлить! Не хуже тебя понимаю, чем это дело для пацанов обернуться может. А чтоб тебе легче в открытую, скажу наперед. Хочешь скажу? Сашка, такой лохматый хиппарь, — вот кому глаза мозолит, сто процентов!

— Почему вы так думаете? — поразился Игорь.

— Да вижу. Опять-таки опыт имеется. Этот Сашка пьет, спекулирует — своими глазами в Гостином видал. Не сегодня-завтра загремит под фанфары. Обидно. Жалко балбеса. А догадка моя еще потому, что из парней, твоих сверстников, он один баранку крутит. У них ведь в семействе машины: у отца, у старшего брата…

Ну, тут уж Игорь поведал Подольскому все, что знал, до мельчайших подробностей и с полным набором своих волнений. Суть их была такова: надо спасать ребят, защитить от самих себя, от матерого жулика, с которым связались. Милиция в данном случае бессильна.

— Ну, вызовут их, — убеждал Игорь, — а дальше что? Скажут, не знаем ничего, клевета, поклеп. Где доказательства? Доказательств нету. Вашу машину они, конечно, не тронут, побоятся. Но ведь она не единственная! Угонят в другом месте и концы в воду.

— Ох, вряд ли, — умудренно возразил Подольский. — Не таких чистоделов находят, вылавливают.

А у Игоря и на это готовая мысль:

— Находят, не спорю, согласен. Только что же хорошего? Тюрьма, испорченная жизнь. А главарь, между прочим, улизнет. Уж он-то!.. Чтобы добраться до него, нужно посредника найти. А посредника без помощи ребят не подловишь. Значит, все упирается в их желание, в раскаяние, в их совесть, которую надо пробудить. Понимаете?

Машина стояла. Подольский задумчиво курил и молчал. Он глядел в глубину переулка, невольно вспоминал свою не столь уж безупречную юность… Совесть? Раскаяние? Это приходит потом. А сперва — суд, вернее, подсудный проступок. Вот если бы мальчишки побывали сначала в шкуре преступника, испытали страх и позор, вот тогда…

— Есть один план… Риск велик… Психологический нокаут, стресс, — говорил тем временем Игорь. — Но я не вижу ничего другого, более действенного, что могло бы на них повлиять…

Подольский встрепенулся:

— Выкладывай, не тяни!

— Чтобы раскаяться, осознать, им необходимо прочувствовать зло своего дела. В общем, я предлагаю… то есть, на ваш взгляд…

— Ну?!

— Дать им эту возможность, — выпалил Игорь. — Пускай угоняют.

Вопреки его ожиданию, владелец машины не возмутился, не протестовал в крик. Он как-то странно помотал головой, ответил тихо:

— Я пять лет обрубщиком работал. Знаешь, что такое обрубка, Игорек? И жена вкалывала, брала работу на дом. Купили вот, — он хлопнул по сиденью рукой, — года не прошло. И ты хочешь…

— Вы извините, — перебил Игорь, — я ведь не досказал. Я не хочу, не настаиваю. Но во-первых, с машиной ничего не произойдет, не обязательно… Конечно, вы вправе по-своему решить… Машина — ценность, конечно. Только… Только на чаше, ей в противовес, две биографии, две судьбы, которые зависят от вашего решения.

Подольский протяжно вздохнул, усмехнулся:

— Оратор! Умеешь внушать. Однако не торопись, выкладывай — как там? — психологический стресс по порядку. Давай объясни мне свою задумку в полном разборе. Может, и правда?..

Обнадеженный Игорь выложил, объяснил. Поколебавшись в душе, стыдясь отказать, Подольский принял сомнительный план, загорелся идеей спасения заблудших. Для рискованной постановки понадобился третий энтузиаст, и они поехали в гости к давнему товарищу Подольского Петрову. Тот сначала слегка обалдел, возражал по-всякому целый час, но потом все же позволил себя уговорить и даже необходимые деньги вложил в эксперимент, сказав при этом:

— Черт его знает! Не жалко, лишь бы с пользой…

С четверга Подольский загнал машину в гараж, который находился где-то на окраине города. В субботу опять оставил ее во дворе, будто ничего не подозревая. Воскресным утром собрались заговорщики у Петрова и тот позвонил Донцу, с помощью паролей приказал брать «Жигули» немедленно. Вечером он же отправился к месту передачи, вооруженный опознавательной тростью. Что произошло дальше, нам известно. А вот в понедельник…

Прошло много-много дней. Миновали годы, жизнь кончалась незаметно и бесславно, а гнет содеянного все висел камнем на шее, тянул в какой-то омут, тянул и тянул — так чудилось Борьке, спустя час после утренней встречи с Донцом. Прибежав от него домой, Борька завалился в постель, полагая, что мама ничего не заметит. Но она, конечно, заметила, в их «братскую» комнату явилась, разбудила Сережку к завтраку, заговорила тревожно:

— Боря, Боренька, что с тобой, что происходит, не пойму? Ты куда бегал, зачем? Я же чувствую, — и так далее… А под конец, не добившись ответа, она пригрозила: — Ах так? Приду с работы — хуже будет!

Нет, подумалось Борьке, хуже не будет. Хуже просто не может быть. Бедная, бедная мама! Что, если узнает? Надо сматываться из дому. Надо сгинуть навсегда, насовсем… И он заплакал втихую, жалея себя, и маму, и брата Сережку, которого никто больше не отведет на киноутренник в воскресенье, не научит как следует кататься с горки на лыжах и вообще не защитит…

Тем временем мама ушла, а несчастный братишка, не зная пока своего несчастья, вернулся в комнату, канючить стал:

— Боря, Бо-о-орь! Вставай. Боря, Бо-о-орь! Пойдем на Зимний стадион, ты обещал два раза.

Боясь показать свое раскисшее лицо, Борька из-под одеяла пообещал в третий раз, только позднее, мол. Сережка поверил и отправился временно гулять во двор. Все вокруг стихло. Лишь бубнило радио за стенкой, бренчали посудой на кухне, а так — ничего. И тогда Борька расплакался в полную душу, не сдерживаясь. Ах как он плакал, как плакал!.. Без преувеличения, настоящие струи теплой соленой влаги лились по его щекам, лились и лились нескончаемым, неудержным потоком. И было это удивительно, и горько, и даже приятно, потому что в слезах крылось какое-то хорошее значение, и страх шел с ними на убыль, и вина тоже, и подступало бессильное забвение, безразличие, покой, покой…

Но тут раздались грозные шаги!

Борька вскочил, понимая, что это за ним. Борька метнулся к окну, к платяному шкафу, но поздно. Они вошли и, ни слова не говоря, кинулись, заломили руки, швырнули на пол. Потом стали заваливать чем-то мохнатым, черным, душным. Борька заорал в предсмертном отчаянии. Заорал и… проснулся.

Он был мокрый от слез и пота. Он сбросил с себя одеяло, глубоко задышал, радуясь воздуху и спасительному пробуждению. Несколько секунд его память не шевелилась, усталая, и Борька не мог сообразить, что с ним происходит и почему. Но затем — будто дубиной по голове — вспомнилось все. Он застонал под этим беспощадным ударом. Ужасно, ужасно! Мало того, сон оказался в руку. Кто-то сильно забарабанил в дверь.

— Войдите! — крикнул Борька, не увиливая. — Входите, я жду!

И тогда один за другим комнату стали заполнять вооруженные люди. Двое извлекли веревку с петлей, двинулись прямиком к Борьке. Он поднатужился:

— Ну, нет! Это чушь, ерунда, я сплю! Я опять сплю, надо проснуться, пока не вздернули по ошибке, — и проснулся…

Однако явь, сменившая жуткие видения, была не лучше для издерганного совестью парня. Перед ним совсем реально стоял участковый инспектор Журавлев и молча вглядывался в заплаканную физиономию.

— Я думал, ты придешь. Явка с повинной… Явка, заявка… А ты не пришел. Что ж теперь делать? Как маме твоей доложить? А на суде?..

Борька захлопал тяжелыми веками, которые отдыхали за истекшие сутки не более двух часов, замотал головой, поднялся, покачиваясь. Инспектор конечно растаял, а он прошел на кухню, нырнул под струю холодной воды… Когда очухался достаточно, то подумал вдруг: «Что, если и это бред? Кран, квартира, адские муки… гонка на «Жигулях»… Вот хорошо бы — наваждение и только. Значит, можно взять и проснуться. Проснуться по-настоящему. Вот хорошо бы, да где там!..».

Не найдя покоя в родных стенах, кинулся он стремглав на улицу, чтобы раствориться в толпе, спрятаться хоть на время от самого себя. Только и тут ничего не получилось. Прохожие мнились коварными хитрецами, которые нарочно делают вид, будто они обыкновенные прохожие. А в действительности они в любой момент — мерещилось Борьке — готовы указать на него пальцем, закричать во всеуслышание: «Глядите, глядите, это — вор!». И тогда он сгорит со стыда, перестанет существовать, наверно, а его место в мире займет пустая оболочка по имени Борис, которая незамедлительно и покорно отправится в тюрьму… И никто при этом не узнает, что настоящего Борьки давным-давно нет на свете, есть только видимость и все…

Как он вернулся к дому, как очутился снова у Донца, Борька не помнил, не заметил даже. А когда наконец все это осознал, то спросил:

— Который час?

— Счастливый, — хмыкнул Саша, — часов не наблюдаешь. Полпятого. Гастроном давно созрел.

— Ты спал? — пригляделся Борька.

— Да, малость.

— Счастливый! Совесть позволяет, да?

— Хорош, ковбой, — больше Саша не хотел нервничать, — закроем тему. Откроем кошелек. Есть ценное предложение: выпить для ясности. Ты посиди, погоняй маг, а я слетаю. О'кэй?!

Не дожидаясь ответа, он выскочил из комнаты и вскоре примчался с бутылочным звоном в полиэтиленовой сумке. На сумке, кстати, были изображены двое неузнаваемого пола, почему-то до середины раздетые. Они рекламировали джинсы и обнимались попутно, за что грошовый мешочек стоил Саше в свое время пять рублей. Вернее, его маме он стоил, как всегда.

— Ну, — возгласил Донец, приготовив все необходимое для попойки, — приступим потихоньку! Отметим боевое крещение, так сказать.

Борька не раздумывая взял рюмку, но промямлил невпопад:

— Правда. Чтоб отключиться. Просто…

Сразу выпил отважно и ловко, как никогда не умел. Не поморщился. Не стал закусывать Донцовыми деликатесами. Зато попросил налить еще. В ответ Саша предостерег:

— Не пепси-кола, не лимонад, чего ты! И вообще, выпивают с разговорами, с перекурами, понимать надо. На мою сигарету. Фирма! Оцени.

Борька покурил и тогда вторую рюмку опрокинул. Потом снова покурил и еще добавил сорокаградусной натощак. В результате стало ему хорошо — как будто бы. А может, и нет, он толком не понимал. Одно несомненно: голова опустела, испарились жгучие мысли, тревога отхлынула от сердца куда-то к ногам. Вот только плакать хотелось…

А Саша тем временем смачно уписывал продовольственный дефицит, добытый мамой по знакомству, и тоже выпивал, но — расторопно, умело, чтоб раньше срока не захмелеть чересчур. При этом, как полагается у взрослых и бывалых, он разглагольствовал душевно:

— Вот она жизнь, ковбой! Впечатляет? Полный стол, полный карман. Справедливость, честность, идеалы — неплохо. Но когда?

Борька мог возразить и возразил бы конечно, если бы слушал ахинею. Однако он не пытался даже, пропускал сквозь себя ненужные звуки, ощущая их только барабанными перепонками. А чтобы Донец не раскусил и не потребовал участия в беседе, Борька периодически поддакивал, машинально кивал.

— Было б у меня все, — изливался хозяин, — ах, каким благородным я стал бы, не передать! К чужому — ни-ни, это уж факт. Трудиться? Пожалуйста, будьте любезны! Только дайте мне заработок рублей на четыреста! И не впрягайте в монтажники, черт побери!.. Может, я капитаном дальнего плавания, космонавтом, укротителем тигров желаю. Поверишь? Да мало ли. Что там говорить…

Тут он торопливо разлил по рюмкам остатки из первой бутылки, долил из новой, из второй.

— Пей, веселись, — предложил Донец уныло.

Борька помотал отяжелевшим лбом.

— Пей! — прикрикнул Донец. — Все равно что-то наперекос поехало. Нету жизни, и это не жизнь. Глуши!

Проглотив очередную порцию зелья, оба молчали потом неестественно долго и тупо. Борька начал дремать потихоньку.

— Ты! — окликнул его хозяин. — Эй ты, школяр неучтивый!..

— Я? — вздрогнул Борька. — Я согласен, согласен. Давай пошли…

— Куда?

— К ним, куда же? К участковому Журавлеву. Руки вверх!..

— Опять?! — не на шутку рассвирепел Саша. — Ты снова, хлюпик несчастный!

В это время настойчиво, отрезвляюще загремел телефонный звонок. Обуздав себя, Саша сдернул рывком трубку, произнес:

— Да, — и следом гаркнул: — Ну я, я!

Вдруг глаза его полезли на лоб, губы скривились, задрожали. Трубка уже гудела отбой, однако ошеломленный Донец все держал ее возле уха. Наконец взглянул на собутыльника и прохрипел:

— Все… Пожалуй, ты прав… Не до хорошего, надо спасать шкуру…

Борька ничего не ответил на это. Борька блаженно спал.

По-своему понимая соотношение справедливости и правопорядка, сердобольные заговорщики условились ждать до вторника — во имя гуманности, ради последнего шанса спасти мальчишек от тюрьмы. Ну, а ежели они за целый день после угона не опомнятся, не отдадут себя в руки милиции добровольно, тогда уж нечего делать — придется вывести на чистую воду, как ни жалей, как ни верти. Но прежде стоит поверить, проверить их совесть. Неужто ребята настолько порочны? Неужто испытание мерзостной удачей, страхом, стыдом и временем не доведет до ума? Плохо, коль так. Досадно — зря старались энтузиасты. А хуже всего, настоящий преступник, подлинный негодяй и организатор может улизнуть в случае официального допроса неискренних ребят. Вот если бы сами, чистосердечно!..

Все утро понедельника поджидал Игорь на исповедь обоих злоумышленников или хотя бы одного Борьку — по дружбе. Однако не дождался, как нам известно. Младший гангстер совсем голову потерял и ни разу не вспомнил о товарище. Среди дня видел его Игорь из окошка: Борька вихрем промчался с улицы в парадную Донца. Волнуясь, теряясь в догадках, Игорь вышел во двор. Через какое-то время Сашку повстречал: тот мчался с бутылками и не пожелал Игоря заметить. Вот тогда-то он и решил посодействовать замыслу, подтолкнуть к искуплению твердолобых. Набрав телефон Донцовой квартиры, Игорь спросил:

— Саша, ты?

— Ну я, я! — последовал рычащий ответ.

— Бонжур, — сказал Игорь, меняя голос. — Семью семь — сорок семь, и два идиота в придачу. Все верно. Двоечник! Таблицу подучи…

Выслушав этакий намек, Саша наконец-то ужаснулся, растерялся до крайности. Никакая догадка не шла ему в голову, все казалось бредовой шуткой, если б не деньги, полученные вчера. Но одно он сообразил четко и несомненно: пора спасать свою шкуру, выкручиваться пора.

— Борька! Боря, Боренька! — пришибленно стонал Саша, взывая к спящему. — Проснись, друг. Вставай! Кто-то сказал «бонжур»…

— Что?

— Бонжур.

— Зачем? Почему?

— Не знаю.

— Чего ты не знаешь? — силился уразуметь одурманенный Борька спросонок. И вдруг все вспомнил, дико заорал: — Хватит! Не желаю! Повешусь! Лучше в тюрьму!..

На сей раз Донец не ерепенился, не спорил.

— Господи, да за что? — начал по-старушечьи причитать. — Боже мой, боже мой, никогда больше не сунусь! Верну деньги, только кому?

Вскоре вышли они из дому: Борька шагал решительно, торопливо, хотя и покачиваясь. Саша неуверенно плелся позади. Вопреки поговорке, что пьяному море по колено, оба захлебывались страхом, и только еще больший страх — страх продления страха — заставлял их двигаться навстречу хоть какому-нибудь концу. Однако благие намерения — еще не свершение. Раскаявшись мысленно, ребята не представили даже, как трудно обнародоваться дураком, подонком, трусом перед живыми честными людьми.

А во дворе — Игорь. Увидя его, мальчишки растерялись и стали сдавать к песочнице, где малыши.

— Ну, — бормотнул Борька. — Вот Лось. Он знает. Может, сначала ему?

— Давай, — согласился Саша обреченно.

— Нет, ты давай. Я не посмею. Он ведь предупреждал…

Тем временем Игорь сам направился к приятелям как ни в чем не бывало. И тогда Борька выхватил у какой-то кудрявой кнопки совочек и ведерко, стал одержимо изготовлять куличи. Саша Донец, загородив себя своей спиной, смотрел на Борькину продукцию с необычайным интересом.

Что они думали при этом, угадать невозможно. А могучий, незапятнанный Лось уже рядом…

— Привет! Как жизнь молодая? Чего это вы, в детсад играете?

— А?! — вздрогнул Борька.

— Мы заняты, мы заняты! — вскрикнул Донец.

Будто в доказательство, он присел на корточки и принялся подправлять песочную кулинарию напарника. Не поднимая глаз на Игоря, не находя нужных слов, Борька бубнил:

— Да, да, мы заняты, мы очень-очень заняты. Важное дело. Погоди…

— Опаздываем! — нашелся наконец Саша. Вскочив, потянул обалделого «пекаря» за собой. — Бежим, бежим! Ты разве забыл? Ждут!

Игоря так и подмывало спросить с насмешкой: где это ждут — в тюрьме, вытрезвителе? Но он сдержался, чтоб не сорвать искупления, которое, по-видимому, началось. Проводив до ворот взглядом паническое бегство неудавшихся гангстеров, Игорь и дальше проследил за ними тайком.

Лишь когда они скрылись в дверях опорного пункта милиции, он вздохнул с облегчением, улыбнулся довольно:

— Все-таки я молодец, правильно задумал! Теперь надо встретить Подольского, порадовать, переволновался человек…

Начало разговора было странным.

— Здравствуйте, заберите нас, мы угнали машину!

— Здравствуйте. Какую машину? Куда забрать?

— Куда полагается. Не знаете?

— Знаю. Но лучше идите, проспитесь дома. Поговорим после. Не стыдно? Это ты мальчишку напоил, Донец?

Саша открыл было рот, но Борька опередил его, повторяя:

— Мы угнали машину. Автомобиль «Жигули». Понимаете?

— Понимаю, — сказал инспектор, ничего не поняв.

— Ну так вот! Арестуйте.

— Кого?

— Меня, его!

— А где машина?

— Во дворе, на месте, у хозяина.

— У какого хозяина? Что ты морочишь голову! — рассердился инспектор Журавлев.

Дерзкий во хмелю мальчишка тоже рассердился:

— Ой, до чего бестолковый, а еще инспектор! Говорят вам, похитили «Жигули». Мы похитили, увели, правда-правда! Но теперь они дома, сами вернулись. А деньги у нас никто не спрашивает, не берет…

Пока он так тараторил, Журавлев встал из-за стола, приблизился к ребятам и, взяв обоих за локти, подтолкнул к двери:

— А ну-ка пошли! Разберемся в отделе. Артисты, тоже мне!..

…Сперва была комната, похожая на аквариум, какие-то шумливые типы плавали в ней. Потом — дежурный офицер, потом — кабинеты, кабинеты…

Повсюду Борька толковал о преступлении, однако милицейские товарищи, казалось, не понимали, не верили ему. Даже с помощью Саши ничего не получалось. А потом, сидя в коридоре, увидели ребята Подольского. Он внимательно оглядел их, сочувственно кивнул и прошел к следователю, чтобы все разъяснить.

И снова была пятница, последняя августовская пятница — злокозненный Живоглотов день.

В комнате Саши Донца кроме него и мамаши сидели два хмурых товарища в штатском, с неприязнью косились на живописные стены, поглядывали на часы. Борьку, хотя он и рвался, сюда не пригласили за ненадобностью.

— Может, выпьете кофейку? — лицемерно улыбалась хозяйка.

— Спасибо, не беспокойтесь, — холодно отвечали оперативники и отводили в сторону взгляд.

Саша помалкивал. Он помалкивал, страшно волнуясь втайне. Вдруг этот мастер, этот хитрый воротила откажется от своего замысла и не позвонит? Кто поверит тогда сомнительной правде раскаяния? Кто поверит, учтет…

И получится: вся вина за угон автомобиля в минувшее воскресенье упадет на него и Борьку. Причем на Борьку меньше. Основное по приговору достанется ему…

Шесть часов. Четверть седьмого, половина седьмого.

— Сейчас, — не выдержал Саша. — Вот скоро. Сейчас.

Он с надеждой взглянул на представителей власти: может, растаял лед? Но нет, не растаял. Двое сидели, как сфинксы, — бесстрастные, далекие, опасные. Они сомневались, не доверяли, Саша понимал. Он трусливо поежился, вздохнул и… задохнулся на взводе.

Ожидаемый звонок внезапностью сразил. Дрожащей рукой Саша снял трубку.

— Да, я слушаю, слушаю!..

— Сашу, будьте любезны.

— Я, я! Не сомневайтесь, это я!

— Бонжур, мальчонка.

— Семью семь — сорок семь. Здравствуйте.

— Что скажешь новенького?

— Товар на старте. Если на ночь не угонят, берем.

— Ша! Ясненько. В любом раскладе мой человек будет где полагается. После одиннадцати. Маршрут не забыл?

— Нет, что вы! От Майорова до «Ватрушки». Остановит мужик с палочкой. Спросит…

— Добре, добре! Без лишних слов, голубок. У тебя феноменальная память, хе-хе… Своего ковбоя впрягаешь?

— Да. Контора!..

— Ну, вроде все. Желаю удачи, как говорится.

— Спасибо.

— Ну, все.

— Все. О'кэй!

Медленно, с облегчением положив трубку, Саша поднял глаза и поразился: оперативников будто подменили. Один, совсем молодой, простодушный и гордый своей ответственной ролью, обратился к Саше примирительно:

— Кино! Даже не верится, настоящее кино. А до чего хитер твой шеф! Акула преступного мира… Но клюнул, теперь на крючке!

— Ладно, Тарасов, — сказал товарищ постарше. Повернувшись к Саше, продолжал: — Значит, такая вам инструкция, Донец. Во-первых, до одиннадцати из дому ни шагу. Во-вторых, когда выйдете во двор, вас встретит вот этот Тарасов под видом соучастника. Мало ли преступники захотят контролировать угон с самого начала? Так что ведите себя естественно, будто в настоящей краже, как в прошлый раз.

— Ой, — подала голос Донцова мама, — а это опасно?

— Об этом нужно было думать несколько раньше, — снова замкнувшись в неприязни, сказал оперативник.

А Василий влачился по затихающей улице и ругался, благо нет вблизи посторонних ушей. Кого он ругал? За что? Неизвестно. Живоглота ли, себя ли, собственную пропащую жизнь? Он спросил время, сказали: половина одиннадцатого. Он зашел во двор дома, где жила его обездоленная семья. Поглядел на окна, повздыхал. Потом слазил в подвал и достал припасенную стариковскую трость. Опираясь на нее — а ведь впору! — вышел он снова на улицу, к ближайшей остановке побрел, как на казнь. Потом сел в трамвай и поехал без билета. Три копейки имелись, но пожалел…

В то же время с другого конца города катила в такси, не жалея рублей, молодая особа, которую Живоглот называл своим глазом, красавицей, дорогушей.

Что ж, пускай так и будет — «Дорогуша», — ибо нет нужды в имени ее. Дорогуша курила сигарету за сигаретой, кусала крашеные губы, теребила сумочку на коленях.

— Опаздываете? — поняв попросту, спросил участливый шофер.

Она ответила, как облаяла:

— Да, да, да! Везите знайте! Пятерку кину. Тоже мне!

На этом попутная беседа, разумеется, прекратилась. Теперь Дорогуша могла переживать свое тайное без помех. И она провалилась в неурядицы, беды и заблуждения, как в гнилое болото, в пору кричать «караул!». Закричала бы, да нельзя, хуже будет, пожалуй. Ведь до чего докатилась, дура нескладная! Кто поверит? Сама не поверила бы год назад.

Все имела, хорошего мужа имела и будущее нормальное. Заелась… Мало показалось… А теперь что? Любовница противного старика, жулика, негодяя, да еще и сообщница его в придачу. Кошмар!..

Она вылезла из такси и пошла по набережной Фонтанки. Было пять минут двенадцатого на золотых часиках, которые, кстати, подарил Живоглот. Подарил!.. Как сразу не догадалась, чем пахнет? С них, с проклятых часов, все и началось.

Перейдя мост, Дорогуша снова пошла навстречу транспортному движению, чтобы издали видеть машины, их номера. Всякий раз набегающий автомобиль нужной окраски приводил ее в трепет, тем не менее Дорогуша успевала несвязно и неуместно думать при этом — полумысленно, полувслух рассуждать. Стенографически получилось бы: «Волга». «Волга». «Москвич», кажется… Двадцать три года — не старость. Ну и что — восьмилетка? Дальше могла… «Жигули», да не те… Швея-мотористка. Юлька институт кончила, а толку? Ни одного парня. Бедняжка! Если бы я любила Самойлова… Ой, боженьки, едут! Вишневая! Фу, цифры совсем другие. Мне надо шестнадцать — десять, а тут совсем сорок пять — шестьдесят два… Надо было сказать: «Не пойду, Костя». Что, если б сказала? Зачем ему пистолет? Еще «Волга». Все больше «Волги», «Волги»… Какая же я несчастная! С моими данными, с квартирой… Вот встречу парня — высокого, сильного, в голубых джинсах. Он ему покажет Францию. Ой, «Жигулёнок» вишневый! Неужели?.. Точно!.. Это уже они!».

И действительно, никакой ошибки: мимо Дорогуши проносятся те самые «Жигули». За рулем Саша Донец, на заднем сиденье — сотрудник угрозыска Тарасов. Переодевшись, взлохматив прическу для перевоплощения в образ напарника по угону, он умудрился к вечеру еще больше помолодеть. Как раз то, что надо. Совсем мальчишка! И волнуется он по-юношески темпераментно: подскакивает на месте, поучает водителя, старается заглянуть вперед. Видно, потому Саша спрашивает:

— Простите, у вас какое звание? Что кончали, если не секрет?

Оказывается, секрет. Увиливая, Тарасов отвечает:

— Хорошо рулишь, Донец. Права имеешь? Учился где?

— Когда-то во Дворце занимался. Но больше сам. У нас своя колымага с детства. Бати… То есть, я говорю, мой отец приучал к баранке с четырнадцати лет…

«Жигули» сворачивают, пролетают по мосту, сворачивают опять. Тарасов хмурится сурово и мужественно, включает радиосвязь:

— Я — «Калуга-четыре». «Калуга-четыре», слышите меня? Докладываю. Слышите? Пошли на третий круг. Никого нет. Похоже, никого и не будет. Слышите?

— «Калуга», «Калуга»! — голос из аппарата. — Не нервничать. Продолжайте курсировать, да помедленней вы там! Время есть, слышите?

— Вас понял, понял. Слушаюсь, товарищ капитан!

В сквере, угол Московского и Фонтанки, сидит, нахохлившись, Василий и думает с надеждой: «Вдруг опять не получится, не придется рисковать? Хорошо бы, как в прошлую пятницу. Тогда вынырнет сам Костя Живоглот, отвалит пятерку за напрасное беспокойство, и будь здоров — до следующего раза. А там снова какая-нибудь неувязка, еще пять рублей как с куста…»

Василий усмехается даже, веселеет немного. Но в этот миг:

— Не видели, здесь собачка не пробегала? — И дева стоит, пикантная гражданочка, откуда взялась?

— Кошку видел, — злобно отвечает Василий, — рыжую. Годится? Такую же напуганную, как ты. Да садись, не маячь!

— Полегче, дядя, — говорит гражданочка, присаживаясь. И продолжает деловито: — Машина тут. «Жигули» вишневого цвета, номер…

— Да знаю, знаю. Ты о главном давай. Деньги на бочку!

— Вот, пожалуйста. — Дорогуша вынимает из сумочки конверт. — Это им, а тебе на месте, по уговору. Костя сам отдаст, когда пригонишь. Запоминай, куда надо, сейчас объясню.

Василий прячет в карман хрустящий пакетик, и в то же мгновение его озаряет соблазнительная мысль. А что — взять и удрать с подарочком? Кому пожалуется Живоглот? Как разыщет, не зная адреса? Ведь за двенадцать лет один раз встретились случайно. Другого раза может и не быть…

— Значит, поедешь на улицу Тельмана, — говорит Тем временем Дорогуша. — Веселый поселок, знаешь? Вот… Школа там. Поставишь машину против школы, на противоположной стороне. Там такие деревья, вот… Вылезай, никого не дожидаясь. Как вылезешь, бросишь машину, иди к остановке на Дальневосточном. Знаешь? Понимаешь? Повторить?

— Не надо. Пока все ясно, дурочка…

— Сам дурак! — войдя в роль, дерзит Дорогуша. Она боится Василия, но ей нравится приказывать, повелевать. — Значит, будешь идти, идти, а Костя будет смотреть незаметно. Ну, это не твое дело. Ты по сторонам не глазей, вот… Он сам подойдет когда надо.

— А если не подойдет?

— Как это? Ты чего это? Костя сказал…

— Сказал! — хмыкает Василий. — Эх, дочка… Плохо знаешь его.

— Нет, что вы говорите такое?

— То самое. Машину хапнет, а нам — шиш.

Растерянная Дорогуша задумывается. Василий мрачнеет, кряхтит. Всевозможные подозрения заводят в его трезвеющей голове бешеную чехарду. И ему становится жаль эту красивую гражданочку, и тех, что в машине сейчас, и себя, конечно. Он почему-то с полной уверенностью предвидит: всем им крышка сегодня, казенный дом. Здесь вроде бы надо встать и расплеваться, пока не поздно. Однако Василий произносит:

— Ну ладно, чего уж теперь. Пошел…

— Я тоже пошла, — следуя указаниям Живоглота, хитрит Дорогуша. И добавляет непреднамеренно, от сердца: — До свидания. Не берите в голову плохое. Он не обманет. Ну, не может этого быть! Вот…

Василий, сгорбатившись, опираясь на палку вовсе не для блезира — ноги заплетаются, — переходит через дорогу к парапету. Он идет навстречу машине, которая вот-вот подкатит со стороны Майорова. А Дорогуша, не теряя из вида потрепанную фигуру, хоронится в телефонной будке на углу. И звонит, как приказано ей.

— Костя?

— Я!

— Костя, все устроила, не волнуйся. Машина крутится, хвоста нет. Твой вахлак приступил. Деньги ему отдала.

— Ты его видишь?

— Вижу как на ладони.

— А он тебя?

— Господи! Разве я идиотка?

— Нет, умница, умница! Следи дальше, понятно? Когда они разыграют и вахлак отъедет, позвони еще разок. Уловила, красавица?

— Уловила, — говорит Дорогуша, поморщившись. Но затем начинает восторженно чирикать: — Ох и силен ты, Костя! Крутой деляга! Настоящий эрудит! Сидишь там, а эти все по твоему слову. Да!.. Считай, в кармане «Жигули».

Повесив трубку, она поворачивается и видит за стеклом автомата мужчину в светлом пальтишке. Он жестикулирует нетерпеливо и требовательно. Вот некстати! Однако Василий уже совсем далеко, надо перебежать за ним до другой будки, что по ходу. Дорогуша так и поступает. Оно даже лучше. Теперь вахлак опять в поле зрения. А вон и машина ему навстречу, вишневые «Жигули»…

Шагнув с тротуара, Василий вздымает сигнальную палку. Автомобиль услужливо останавливается, задняя дверь нараспашку — будьте любезны! Однако предусмотрительный жулик отворяет переднюю, настороженно вглядывается: что за народ?

— На «Ватрушку» не подвезете?

— Пожалуйста! Хоть на край света, — лихо отзывается Саша.

Василий медлит, не решаясь. Который на заднем сиденье, молод, но не мальчишка все же. И морда у него какая-то чересчур ясная, патентованная — кажется прожженному знатоку.

— Э, хоть на край света! — напористо повторяет Саша. — Ну!..

— На край? — мрачно усмехается Василий. — А мне туда не пора, — и захлопывает кабину.

В тот же миг Тарасов оперативно кричит:

— Гражданин, гражданин, постойте!

Это слово подхлестывает Василия не хуже кнута. Если бы «товарищ» или еще как-то… А так — все ясно. Чутье не изменило. Но ему изменили, его подвели собственные пугливые ноги — сорвались, понесли неведомо зачем. Не беги, может, и выкрутился бы, ведь ничего такого не сделал. Однако он понимает это, уже улепетывая во всю доступную прыть.

Выиграв у Тарасова метров двадцать форы, бежит Василий к дому через дорогу и скрывается под аркой в темноте. Между тем сюда подоспели еще две машины: серая «Волга» и ПМГ. Из них тренированно выскакивают милицейские люди. Одни устремляются в погоню, другие действуют по плану, никуда не торопясь.

Видя такой оборот со своего поста в таксофоне, Дорогуша быстренько набирает номер и… Как раз на последней цифре в будку проникает непрошеная рука, ударяет по рычажку. Дорогуша мгновенно потеет. Оборачивается: мужчина в светлом пальтишке. Тот!..

— Что это значит?! — возмущенно вопит она.

— Пройдемте, пожалуйста.

— Нет, вы не хулиганьте! Мне надо звонить подруге.

— Будем звонить вашей подруге вместе. А пока следуйте за мной, гражданка. Вас давно ждут.

И вот она следует в сопровождении сотрудника милиции туда, где становится людно, несмотря на поздний час. Азартная группа вездесущих ротозеев уже тут как тут. Их просят разойтись, но они хотят знать все доподлинно, видеть главное своими глазами, чтобы завтра порассказать. И они видят: из ворот дома ведут под руки затрапезную личность, которая что-то бормочет на ходу, скулит.

— Ну, попросил подвезти, чего такого? Ну, попросил, а потом не схотел. Они мне не глянулись. Они сомнительные, — изощряется Василий, не подозревая, что напрасно. — Я испугался, испугался!..

— Так испугался, — говорит один из сотрудников, — на пятый этаж без памяти взлетел.

— Да. А чего, раз я алкоголик? У меня справка, я на учете состою. У меня мания преследования, все по медицине. Вы за мной, я от вас.

Вдруг Василий умолкает, пораженный, ибо видит Живоглотову красотку прямо перед собой. На ней лица нет, одна парфюмерия черно-белая. Не понимая бессмысленности уверток, она заученно кричит:

— Я впервые встречаю такого нехорошего человека! Вот…

Вокруг смеются.

— Не спешите, дамочка. Вам пока не предъявлено никаких обвинений. Еще успеете лгать, если захочется. Только зря.

А некая проницательная старушка из толпы замечает:

— Ишь ты, на воре шапка горит!

За короткое время по пути к милиции они передумали и пережили многое. Дорогуша всплакнула, размазав по щекам свою красоту. До нее все-таки дошло, что запираться бесполезно, когда два участника преступления уже пойманы на месте. А Василий даже с некоторым удовлетворением представил крах ненавистного Живоглота. Едва переступив порог милиции, он торопливо заявил:

— Прошу внести в протокол мое чистосердечное признание. Пишите скорей! Я, Плаксин Василий Григорьевич, готов частично искупить вину. Вот деньги. Вот еще тросточка, вещественное доказательство. А вот эта кошка рыжая — напарница преступника по кличке Живоглот. Записывайте, записывайте! Сейчас все расскажу.

— Нет, я сама! Я первая! — вклинилась Дорогуша. — Мое дело маленькое. Готова еще лучше искупить вину, вот!

Их развели по кабинетам, и скоро все стало ясно, все подтвердилось — что ожидали услышать сотрудники угрозыска. И стало ясно также, что времени в обрез, каждая минута на счету. Промедлишь, и тогда главарь банды насторожится, не подойдет к ворованной машине — не даст следствию весомых улик. Как докажешь, что он совратил Донца, втянул в кражу Василия и Дорогушу? Где потом искать остальных сообщников, покупателей, укрывателей краденого и свидетелей всего? И ведь это наверняка не первый случай, тюрьма давно плачет по рецидивисту. Взять его надо с поличным, на исходе организованного им преступления. Поэтому работники угрозыска решили не препятствовать Живоглоту до поры, лишь бы только не опоздать и не упустить…

Договорившись с Подольским, который присутствовал тут как потерпевший, используя рвение Василия и Дорогуши, оперативная группа приступила к делу, сколь необычному, столь же и будничному для них.

Живоглот читал. Да, представьте себе, он читал толстенькую потрепанную книжку и ухмылялся. Проза, кстати, была отнюдь не юмористическая, скорее, наоборот — «Преступление будет раскрыто», такое название, — но именно это забавляло отъявленного жулика, заставляло ехидно посмеиваться. Вообразив себя премудрым и неуловимым, Живоглот не допускал мысли, что его могут найти, рассекретить — скромного ночного сторожа при гараже.

Устроившись здесь, он обрел не только вольготное право читать во время работы, но и еще многие существенные выгоды. Во-первых, свободные дни — гуляй сколько хочешь. Во-вторых, почти незанятую служебную ночь с бесконтрольной возможностью отлучаться, имея при этом неплохое алиби. А главное, при гараже забыто пустовал по разгильдяйству ремонтный бокс, ключ от которого был у одного Живоглота. Чего же лучше? Лучшего придумать нельзя! Загоняй с вечера любую машину, и утром ее не узнает никто, перекрашенную, перекованную, с другим номером, конечно.

Около одиннадцати зазвонил телефон.

— Костя? Костя, это я, — пропищала Дорогуша. — Мне выходить? Или не выходить? Или, может, сегодня не состоится?

— Состоится. Я думаю, уже состоялось, — заверил он. — Опаздываешь, голубушка! Смотри, прозеваешь колечко с рубином…

Второй раз она позвонила через полчаса и порадовала: «Жигули» курсируют, подставной вахлак объявился. Он прикидывал прежде, прикинул и теперь, сколько времени уйдет на передачу автомобиля. Получалось, не более двадцати минут, если даже Василий не рискнет по первому кругу. Но вот прошло десять, пятнадцать, двадцать прошло, а телефон молчал, Дорогуша не подтверждала окончательной удачи.

— Неужто засыпались? — вслух бормотал Живоглот. — Неужто в колоде сбой? Эх, такую карту хлопнули!

За себя он не волновался, одураченных подсобников не жалел. Но было досадно и жалко упустить этакий куш после того, как потратил столько усилий. Ведь осталось немного, совсем чуть-чуть! Телеграмма заказчику: мол, жду не дождусь, утром — его полномочный представитель. «Здрасте, здрасте! Как доехали в прошлый раз? Хозяин доволен? Нынче тоже не сомневайтесь. Расчет пожалуйте. Сколько в пачке? Ясненько, уловил! Одна, две, три…»

Телефонный звонок внезапно все спутал, перебил. Телефонный звонок даже в мечтах не позволил обогатиться алчному уголовнику. Вздрогнув, он рванул трубку, откликнулся: «Але!» И услышал:

— Костя? Костенька, это я! Он отъехал, твой алкоголик. Давно отъехал. Слышишь, слышишь?

Невольно затаив дыхание, он говорит:

— Слышу. Тридцать две минуты прошло…

— Я знаю, знаю, — слишком поспешно тараторит Дорогуша. — Но Костя, Костенька! Но получилось так. Сперва получилось — вахлак не заметил. Второй раз была милицейская машина позади, вот. Они пропустили, переждали. А потом… Ты слышишь? А потом автомат проглотил две монеты. Пока меняла, пока другой автомат…

По какому-то наитию Живоглот вдруг спрашивает:

— Откуда звонишь?

— А? — теряется Дорогуша. — Я? Из автомата…

— Где он?

— Кто? Автомат? А здесь… на углу.

— Точнее!

— Что «точнее»?

— Отвечай, не задумываясь, где стоишь, что видишь вокруг?

— Ну… Ну, вот тут гастроном… газетный киоск. А зачем тебе?

Живоглот не отзывается. Прикрыв ладонью разговорную мембрану, он пронзительно вникает в шорохи на том конце проводов.

— Костя? — голос Дорогуши становится тревожным. — Костя! — и какая-то растерянность в нем. — Костя, Костенька, ну отвечай же!..

А он безмолвствует, вслушивается, вслушивается, ловя параллельный бубнеж, потрескивание, писки… Наконец звучат короткие гудки, и тогда Живоглот кидает трубку, стискивает пальцы, похрустывает ими, напрягая рассудок, обостряя подсознательное ощущение беды. Не удается! Интуитивная настороженность угасает, чуть теплится, угасла совсем.

— Да нет, показалось, — громко говорит он, бередя свою жадность. — Так упустить можно! Волков бояться — в лес не ходить…

Глотнув из плоской бутылки, которую носит при себе, он вынимает из портфеля самодельный пистолет и все остальное, нужное к случаю. Спустя несколько минут, решительный и наглый, выходит этот монстр из своего логова, направляется к месту, где должна покинутая машина его поджидать.

На улице Тельмана полночная тишь. Прогрохочет иногда многотонный грузовик, промелькнет поздняя парочка, звякнет гитара в глубине затемненного двора, а больше ничего, никого — окраина… Правда, на автобусной остановке топчутся трое: парень с девушкой, явно влюбленные, и еще, чуть в сторонке, чтоб не смущать молодых, скромный интеллигентный гражданин в очках и с профессорской бородкой. Гражданин мурлычет какие-то мелодии, задорно поглядывает туда-сюда, будто навеселе. И он замечает, он видит: на Тельмана появилась легковая машина, вишневые «Жигули»…

Автомобиль катит неторопливо, задумчиво как бы. Вот он притормаживает напротив школы и наконец замирает совсем на той стороне дороги, от автобусной остановки недалеко. Из кабины выходит невзрачный шофер, озирается, отодвигается бочком и вдруг топает прочь без оглядки. А машина брошена, машина пуста и незаперта… Однако заподозрить что-либо тут некому. Влюбленных как раз последний автобус подобрал. Интеллигент, не дождавшись своего маршрута, шагает теперь по направлению к Дальневосточному. Так что в районе покинутых «Жигулей» ни души. И тихо, сонно в этом районе…

Тем не менее невзрачный шофер Василий Плаксин идет, словно по раскаленной плите. Он знает, помнит: шуточки с Живоглотом опасны. Одна надежда — «моя милиция меня бережет», но где она сейчас, эта милиция? Василий дрожит, все дрожит у него внутри, изнывает от страха каждая клеточка тела… Вот он вынырнет, проклятый Живоглот! Вот он спросит, глянет!.. Ох, как бы не срезаться в последний момент…

— Покурить не найдется? — ударило в спину.

Он!.. А вокруг никого… Василий оборачивается в полной уверенности, но видит поспешающего следом очкарика с бородкой. У того незажженная папироса в руке. На секунду становится легче. Василий протягивает очкарику спички и… холодеет опять. Пальцы! Эти шулерские, нетрудовые пальцы… Живоглот молча прикуривает, ждет. Благодаря передышке, у Василия все же находится запасец стойкости. Лицедействуя дальше, он грубо бурчит:

— Ну чего, прикурил? Отдавай спички, чего зажимаешь!

— Не узнал? — довольный своим маскарадом, смеется Живоглот.

— Кого? Иди-ка ты!..

— Ша, Васенька! Ша, голубок!

— Костя?! Во, карнавал!..

— Ладно, — не хочет больше терять время Живоглот. — Получи свои бабки и прощай. Надолго прощай. Понятно?

С этими словами он лезет во внутренний карман, выхватывает пистолет и, оскалившись сатанински, тычет им в голодное брюхо сообщника. Тот чуть не падает замертво и без выстрела. А Живоглот, насладившись человеческим ужасом, говорит:

— Хе! Шучу. Но могу и без шуток, запомни. — Сменив пистолет на деньги, протягивает их: — На, бери. Бери, бери! Скажи спасибо, алкаш.

И полумертвый Василий униженно вторит:

— Спасибо, Костя. Спасибо, дорогой. Ох, спасибо…

Вот такая романтика, такая блатная героика. Не мешало бы все это Борьке и Саше Донцу поглядеть. Чего они жаждали? Славы, подвигов, острых ощущений? Ну, а если на месте Василия Плаксина пришлось бы себя испытать?

Ну а что Живоглот? Неторопливо, непринужденно, как заправский собственник, влезает он в кабину «Жигулей», поворачивает ключик зажигания. Поворачивает раз, другой, а мотор молчит, мотор ни в какую. Уже торопясь, лихорадочно дергает Живоглот ключ… Дергает, вертит, трясет, ломает!.. Потом вскидывает прозревающие, расширенные глаза и видит через стекло, в зеркале, со всех сторон видит: конец, приехал! От школы — напрямик ПМГ, сзади подкатывает серая «Волга». И даже пешие, как из-под земли, — вот они, вот — повсюду!

— Ах, ты, — в каком-то изумлении произносит Живоглот. — Василий… А я-то ему полтыщи. И она… Без нее не обошлось.

Затем он срывает фальшивую бороду, отшвыривает очки, вынимает пистолет и хладнокровно ждет развязки. Его землистая, морщинистая физиономия каменеет, сощуренные глаза решительностью полны. Оперативники уже возле машины. Заметив ищущее дуло, они пригибаются.

— Бросайте оружие! Сдавайтесь, Черепанов! Не усугубляйте своей вины! — кричат со всех сторон.

— Хе! И фамилию даже знаете? — скрежещущим смехом отвечает он. — Ясненько! Тогда тем более… — и сует пистолет в рот.

В ту же секунду через задние дверцы кабины врываются двое, обрушиваются на плечи Живоглота. Но как ни быстра и ловка их моторная реакция на любое движение преступника, он при желании мог бы спустить курок, причем не один раз.

— Не-е-ет! — хрипит люто. — Больше не дамся! Глядите, как блатные погибают! Застрелюсь лучше!

И не стреляется. А потом уже нечем — обезоружен, взят. И тогда, бессмысленно цепляясь за руль, за кресло, Живоглот меняет пластинку, начинает громко орать:

— Я француз! Я лорд! Не хватайте, меня ждут на Марсе! Где стакан жемчуга? Обворовали! Не хочу!..

Пядь за пядью теснят упирающегося бандита и наконец отрывают от машины. Тут уже проще: под белые руки, как говорится. Не обращая внимания на мгновенное помешательство, его ведут к другой, приспособленной для таких «французов» машине. Согнутый в три погибели, разъяренный, бессильный, обезумевший старик внезапно всхлипывает, роняет неподдельную слезу.

Да… И это неплохо бы видеть ребятам собственными глазами, особенно Саше — закономерный финал оголтелой привязанности к деньгам. А впрочем… Быть может, им уже хватит своих треволнений? Ведь не пропали же даром усилия Игоря, Подольского, Петрова. Они верили в спасительность рискованного эксперимента. Поверим и мы.

После всех происшествий ребята уклонялись от встречи друг с другом, не зная, как держаться теперь, как себя вести. Борька стыдился Игоря, Игорю тоже было неловко отчасти, Саша Донец просто боялся разговора начистоту. Но, живя в одном доме, они, разумеется, столкнулись ненароком. Саша с Борькой возвращались от следователя вместе, а во дворе оказался Игорь, будто поджидал.

— Смотри, Лось! — ахнул Борька. — Чего делать будем? Подойдем?

— Как хочешь, — ответил Саша. — Пускай лучше сам.

Они свернули к пустующей скамейке, уселись, на чужую инициативу положась. Зато Игорь не стал увертываться трусливо. Он подошел — невозмутимый, самоуверенный с виду. Он улыбнулся:

— Здорово, джентльмены удачи!

— Здорово, — робко и радостно Борька кивнул.

А Саша, кривя губы, гоняя во рту жевательную резинку, сказал:

— Если гора не идет к Магомету… — однако руку пожал.

— Злишься? — с огорчением спросил Игорь.

— Презираю.

— Дурак после этого.

А ты предатель. Бить тебя надо долго и больно. Да за такие…

— Не смей! — негодующим воплем прервал Донца Борька. — Опять за старое? Не смей! А если ты так, если так…

Тут он вскочил, шагнул к Игорю и заговорил умоляюще, торопливо:

— Бежим, бежим скорей! Не гляди на него, не обращай внимания. Ну, пожалуйста! Видишь, он все еще с поворотом. Он заразный, а ты прав. Да-да, прав, не думай! И не надо связываться с ним. Пусть он один — один-одинешенек — за все! Пускай подавится своей резинкой!..

— Ну, ты! — поднялся Саша угрожающе. — По головке захотел?

Не отвечая, ребята повернулись к нему спиной и пошли со двора без оглядки. Растроганный Борька закинул руку на богатырское плечо товарища, и они шли так, в обнимку, чего раньше не позволяли себе по причине излишней сентиментальности подобного. Но сегодня — другое дело, особый день. Сегодня мальчишки как бы заново знакомились, еще раз проверяли прочность дружбы своей, и жест быстрее, надежнее слова помогал им выразить себя.

— Ой, что было, что было! — взахлеб начал Борька. — Ты даже не представляешь. У них там целая банда. Всех поймали, даже покупателя нашли. Нам дали «подписку о невыезде», а потом…

Остальное Донец не расслышал. Глядя вслед уходящим, он видел еще некоторое время воодушевленные Борькины взмахи, внимательный профиль Игоря, солидарный товарищеский шаг. Но вот они свернули на улицу, пропали, не покосившись назад, не сожалея, наверно, об утрате ненормального, заразного приятеля. Что ж, можно понять…

Саша сел обратно на скамейку, стал тупо следовать взглядом за малышовой возней в песочнице, за всяким дворовым движением. Однако все наблюдаемое не доходило до него, не пробивалось в смятенное сознание. Один!.. Снова и как всегда один… Ну почему ребята не возразили, не поспорили, не завели объяснительный разговор? Потолковали бы и — лады. Скорее всего, он помирился бы с Игорем, признал бы свое поражение. Ведь не мог же он с ходу, как Борька: «Ты прав, а я кретин». Он сразу не мог, но они не поняли, не подождали. Теперь же, что делать ему теперь? Как выкручиваться из дурацкого положения?

Саша встал, опять сел, еще раз встал и сел, потом снова поднялся и шагнул даже прочь от скамейки. Но куда, куда ему идти? Саша яростно сплюнул комочек побелевшей жвачки. Не зная для чего, придавил резинку ногой и долго ее топтал, растирал, вминал в асфальт с каким-то брезгливым остервенением. В этом занятии он вдруг Лариску углядел. А когда углядел, рассвирепел еще сильнее. Под руку со взрослым мужиком она промелькнула, не поздоровавшись, не кивнув даже. Вот подлая! Ведь если разобраться, девчонка немало повинна в его беде. Подначивала: «Когда же в ресторан?» Просила: «Саша, достань такие очки, знаешь, французские «капли»». Теперь же, прослышав, что он влип, бежит мимо и знать не желает, изменщица!..

Скрипнув зубами, Саша опять к скамейке отступил, плюхнулся на нее, сгорбился, сжался. Хотелось плакать, ругаться, стонать. Почему так нелепо все в его жизни? Люди счастливы, водят компании, имеют закадычных друзей и подруг. А он?.. Он купить все это собирался. Заменил товарища собутыльником, работу — игрой в шикарную жизнь. А в чем шик? В лишнем рубле? Вон Борька с Лосем без гроша, но довольны, спокойны. И они, вообще-то, правы. Они…

Саша встал еще раз и больше уже не сел. Он шагнул, шагнул… Постоял, морща лоб, шумно дыша, точно загнанный. Потом медленно тронулся, дошел до середины двора и вдруг побежал, все быстрей, быстрей, увереннее. Не решив до конца, что скажет ребятам, с чего начнет, он бросился догонять их с тревогой и одержимостью опаздывающего к поезду.

ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ

Повесть

— Роман Андреевич, просьба. Выручи, Роман Андреевич, будь друг. Одолжи, если можешь, рублей двадцать на месяц. Одолжи, а?

— Хоть на два, — ответил тот, восхищаясь вольностью своего тона. — Бери, бери, не стесняйся! Бери, я даже рад.

Виктор сунул полученные деньги в карман, на любопытную фразу заимодавца не обратил внимания. А ведь странно, казалось бы, — чему он радовался, этот Роман Андреевич, раскошеливаясь? Не под проценты ссудил, не другу сердечную помощь оказывал — просто выложил свои кровные при первой возможности, только и всего. А между тем он не оговорился, не слицемерил, играя рубаху-парня. Вероятным секретом неподдельного удовлетворения был, по-видимому, следующий биографический момент: человек впервые за всю жизнь распорядился таким капиталом, причем из собственного кармана, надо учесть. Впрочем, его поразительная щедрость могла объясняться и другими причинами, разумеется. Какими? А для этого нужно знать, с кем дело имеешь, что за человек. Ну, так вот…

Роман Андреевич Волох, фотокопировщик второго разряда, совсем недавно перевалил рубеж восемнадцатилетия и звался не паспортно, а в быту и по дружбе обыкновенно Ромкой, не больше. Свое законное, весомое имя-отчество он сам пустил в ход при знакомстве с работниками цеха, чтоб посолидней было. Однако веселые сотруднички нашли это весьма комичным в сочетании с курносой, кругленькой, будто из-под циркуля, мордахой и вихрами вразброс, а потому закрепили за мальчишкой взрослое величанье на манер прозвища и вечной шутки. Ромка конфузился недолго. Осознав необидную, отеческую подкладку прозванья, он принял его с охотой, как и массу других примет рабочей карьеры, начавшейся три месяца назад.

Он вышел с фабрики, исполненный наивного тщеславия и гордости. Два месяца Ромка отбарабанил учеником — и, разумеется, не бесплатно. Правда, поделенный на две выдачи невеликий стажировочный доход составлял тогда довольно скромную сумму. Нынче же, став разрядником, он отхватил бешеные деньги, деньжищи: восемьдесят шесть рублей, не считая сорока в аванс. Так, может, само количество казначейских билетов ошеломило юного труженика, захлестнуло резонным торжеством? Ответить на такой вопрос Ромка не сумел бы. Однако если сказать за него, то, несмотря на гордые взгляды, какими он окидывал однозначную цифирь магазинных цен, невзирая на чувство крезовской мощи и власти, суть необычайного состояния духа заключалась вовсе не в том…

Испытывая потребность в пешей прогулке, Ромка отмахал несколько трамвайных остановок до фирменной кондитерской. На пути толкнулся и в другие торговые двери, но потратиться на повседневный ширпотреб не соизволил, не рискнул. Зато перед витриной с тортами, пирожными и прочим кулинарным изяществом у Ромки самовольно разбежались глаза. Он долго маялся, прежде чем выбрать из бисквитно-кремовых чудес двухкилограммовую клумбу, а приобретя ее, опять-таки страдал, теперь по причине габаритов и уязвимости покупки. В трамвае или автобусе в часы пик его великолепный торт наверняка смяли бы, травмировали, убили, как ни ухищряйся. Потому Ромка — шире шаг! — пустился пешком, презрев на время городской транспорт.

Идти было далеко, но сроки терпели: мать возвращалась со службы к шести, отец и того позже. Ромка же смену кончал в половине четвертого, так что для подготовки сюрприза имелся полный простор. Однако на этот день он намечал еще и посещение книжного магазина, где надеялся купить для Наташи редкостный сборник, о каком она мечтала всю жизнь. Ромка всю жизнь, точнее — года полтора, пробовал исполнить ее заветное желание, но раньше затея была не по карману. Другое дело теперь. Он ликовал, предвкушая Наташино изумление.

Дома Ромка водрузил торт на пьедестале коробки посреди пустого стола, полюбовался, приплясывая и потирая руки. Потом выбежал на улицу опять и вскоре очутился в той точке города, которая была известна ему понаслышке как центр букинистической торговли. В продаже искомой книжки почему-то не оказалось. Не унывая, Ромка заглянул во дворик по указующей стрелке: прием от населения там, в глубине. Сразу же замелькали вокруг библиофилы всякого сорта с тугими портфелями. И не успел юный покупатель моргнуть глазом, поразиться, как ему тут же крупно повезло. Откуда ни возьмись вывернулся малый, хоть без портфеля, но бойкого облика, руки в карманах кожаной куртки. Прицелившись к новичку, он прострочил скороговоркой:

— На продажу что-либо есть?

— Нет, — сказал Ромка.

— Приобрести желаешь?

— Да, — сказал Ромка.

— Что именно?

Довериться тотчас продувной бойкости малого он поостерегся, тем более у того не было никакой витрины при себе. Но этот ловкач обезоружил и убедил Ромку, признавшись без зазрения совести, что является профессиональным дельцом и что ему ничего не стоит мигом раздобыть любую книжку, какая вообще курсирует в городе.

— Цветаеву надо, — выпалил Ромка тогда.

— Большой серии? Найдется, — заверил профессионал. — А деньги?

— Найдутся.

— Постой минутку.

Он проворно шмыгнул в глубину двора, выудил там нужного человека, представил Ромке, сам тут же исчез. Человек таким же телеграфным образом осведомился прежде всего:

— Цену знаешь? Платежеспособен?

— Не беспокойтесь, — веско ответил Ромка.

— Жди, — сказал человек.

Минут через двадцать — в пору заподозрить неладное — они подошли вдвоем, извинились: мол, съездить понадобилось, — после чего новый делец увлек Ромку в закоулок, раскрыл портфель, благоговейно (по своим соображениям, конечно) вытащил книгу. Она была старательно упакована в газету. Развернули. Ромка взял трепетной рукой бесценный для него том, оглядел сохранность корешка и прочего, обласкал взглядом титульный лист, успел даже поймать в нищенском свете фонаря из середины:

Никто ничего не отнял,

Мне сладостно, что мы врозь…

— Сколько? — приступил он к главному, сильно робея.

— Не знаешь? Полста, — без тени робости хватил спекулянт.

Его шкурная решительность сыграла на руку Ромке. Озлобясь, он стал жестоко торговаться, уже не думая ни о какой морали, совести, неловкости, — с волками по-волчьи, раз на то пошло.

— Тридцать.

— С ума спятил? За Цветаеву!

— Тридцать.

— В крайнем случае пятерку скинуть могу…

— Тридцать!

— Да я сам за тридцать приобрел, парень!

— Меня не касается. Тридцать!

Стойко сражался он, да неумно: перегнул палку сгоряча. Деляга отобрал книжку и, ни слова не говоря, начал опять заворачивать в газету. Он не спешил, все так же благоговел над собственностью: нежно приглаживал обертку, старательно ровнял уголки. Это отступление было настолько медлительным, что Ромка запомнил газетные фотографии и заголовки отдельных статей.

— Бог с тобой, сорок, — все же сказал обладатель Цветаевой.

Ромка секунду молчал, книга нырнула в пропасть портфеля. И тогда он с горечью понял, что публику такого сорта все равно ничем не прошибешь. Вспомнил залпом подобные уроки прошлого, вспомнил Наташину мечту и свое состоятельное положение в мире, позволяющее уступить и начхать на этих рвачей.

— Ладно, — сказал Ромка, — согласен. Пей кровь!..

Деятель снова извлек книжку, но сразу не отдал, конечно.

— Деньги! Монеты гони!

Ромка отсчитал, презрительно сунул в алчные руки четыре десятки. Проверив честность суммы, торговец скабрезно хихикнул и вручил наконец Ромке упаковку, с которой глядела запомнившаяся физиономия шахтера-передовика. Затем протянул свою ладонь для пожатия — финал сделки. Казня себя за малодушие и вопреки нежеланию, Ромка тиснул подлую стяжательскую пятерню.

Несмотря на достаточную зрелость, Роман Андреевич Волох болезненно переживал подобные ситуации. Известная условность общения с людьми до сих пор угнетала его, раздваивала, принуждала к поиску идеального. В своих этических мудрствованиях он доходил даже до такого открытия: говорить «здравствуй» тому человеку, который тебе абсолютно безразличен, есть ложь. Правда, нося при себе эту никем не одобренную закорючку нравственности, Ромка все же здоровался с ненавистным дворником и другими лицами, коих не относил к разряду симпатичных. Иногда не замечал, а бывало, удрученно ловил себя на беспринципном смирении и решал впредь от него избавиться во что бы то ни стало.

К счастью, Ромка был личностью импульсивной и потому всяческие царапины в его душе рубцевались скоротечно. Вот и теперь светлые, радужные мысли быстренько застлали нечистый след «специалистов», и, мчась по улице с подарком за пазухой, Ромка уже видел распрекрасную картину встречи с Наташей.

…Он войдет. Она, как всегда, — комочком в кресле. Рядом торшер. Книга в руках. «A-а, это ты», — привычно скажет Наташа. «Полюбуйся, что я принес!» Она взглянет на Цветаеву и обомлеет. Потом протянет, не справившись с восторгом: «Ромка-а-а!..». А потом подпрыгнет, хлопнет ладонями (он знал этот жест), уставится на него влюбленно. А он скажет: «Пустяки! Я для тебя еще и не то могу».

Ромка вскочил в трамвай, уже не столь переполненный к этому часу. Кинул гривенник в пасть железного кондуктора, сдачу с публики собрать позабыл. Чтоб не мешали его фантазии, двинулся в уголок, отрешенно твердя:

Никто ничего не отнял,

Мне сладостно, что мы врозь…

… Наташа его, конечно, поцелует за такой уникальный дар. Слегка поцелует, просто клюнет губами: мама на кухне и вообще… Но ему будет достаточно. Он будет счастлив! Это — особый поцелуй, с другими не сравнить. Она скажет: «Ромка, ты — чудо! Ты — великий человек! Я тебя люблю, Ромка!». Разумеется, все полушуткой, со смехом, но он-то знает… И они пойдут пить в честь поэтессы Цветаевой праздничный чай с тортом. Тут уж Наташе не увильнуть. Его мама, конечно, порадуется, что невеста явилась. Ох, мама, мама!.. Она давно решила за них неотвратимую свадьбу, теперь не дождется — скоро ли?

Никто ничего не отнял…

— Выходите?

— Да-да, — очнулся Ромка. — Спасибо.

Гражданин по-хорошему рассмеялся.

— За что?

— Так, — тоже с улыбкой ответил Ромка. — Разве нельзя?

Дверь отворила, сверх ожидания, сама Наташа, что несколько спутало всю игру. Он протянул книгу в прихожей и пока раздевался, пока перемолвился с Еленой Николаевной, будущей тещей, нетерпеливая девушка безотлагательно вскрыла доставленную бандероль. Войдя в комнату, Ромка встревожился: Наташа не прыгала, не ликовала, а с каким-то удивлением глядела на него.

— Ромка, что это?

— Тебе, — обмирая от предчувствия, сказал он.

— Зачем?

Тогда он шагнул к столу и окончательно похолодел. Газетная обертка была та же, тот же формат и объем книги, но… Но все эти знакомые, памятные сочетания деталей венчала неожиданно чуждая, неуместная надпись: «Курс общей физики». Вот так!..

— «Никто ничего не отнял», — ошалело бормотнул Ромка и бросился вон.

Унылый, пришибленный, даже без вымышленных сцен возмездия, какими обычно преследовал злодеев после собственного конфуза, шел Ромка домой. Оглядываться на безотрадный эпизод не хотелось, тем более впереди предстоял еще один кляузный момент. Вялые раздумья хороводились в его голове по многократно истоптанной теме: как и что сказать отцу и матери, чем все объяснить? «Скажу, потерял, — прикидывал Ромка, взбираясь по лестнице. — Нет, лучше скажу: одолжил на длительное время одному другу. Нет, это хуже… Или не хуже? А может, все-таки признаться? Пожалуй, надо сказать, что…»

Он так и не решил, с чем предстанет перед родителями. В поисках удобной версии он не принял в расчет самого главного, а это, если б не забыл, могло избавить от лишних сомнений и потуг. Речь здесь идет о простом Ромкином неумении врать. Он как-то не задумывался, что искусство лжи — великое искусство, основанное на врожденном таланте или многотрудных репетициях, а бездарному дилетанту, который от случая к случаю шьет белыми нитками свои незамысловатые легенды, нечего надеяться на успех. Наташа не раз говорила при безобидных, конечно, обстоятельствах: «Ромка, ну не пробуй обмануть. Не пробуй, не пытайся — зря! У тебя же все на лице написано. Ты — лакмусовая бумажка, Окунать можно для выяснения правды, да-да!». И это было действительно так.

Тем не менее он переступил родимый порог, обремененный тремя проблемами: удастся ли притвориться, стоит ли и если стоит, то как? На всякий случай взбодрился для вида, сказал навстречу взглядам от обеденного стола:

— Ого! Уже пируете. Без меня?

— Целый час ждали, — благодушно ответил отец. — Где пропадал? Уж не свернул ли куда с получки?

— Да ну, ты знаешь, я не склонен.

— Знаменитый торт раздобыл!

— Фирменный.

— Так садись скорей. Умылся хоть?

Мать, понятно, тоже прежде всего похвалила кондитерский сюрприз, вслед за тем осеклась, чутко и непостижимо уловив сыновье расстройство. Полетели пристрельные вопросики о Наташе, работе и прочей повседневности, и Ромка довольно долго ухитрялся балансировать, не прибегая ко лжи. Баз тонкостей, наобум, но в цель угодил отец.

— Домой-то сколько принес? — поинтересовался.

— Восемьдесят шесть получил, — на секунду вильнул Ромка, припадая к тарелке с супом.

— Молодцом! — отец уважительно покрутил головой. — Скоро больше меня станешь выколачивать. — И опять: — Ну, а домой-то сколько донес для первого раза?

С набитым ртом и совсем по-детски он прошамкал:

— …надцать.

— Что?

— Восемнадцать осталось, — пришлось наконец сказать.

Сперва было только взрослое недоумение, потом изнурительная пытка перекрестным допросом, а в результате — полное, бессильное Ромкино признание своего банкротства с правдивым перечнем всех причин. Отец хмыкнул, присвистнул, опять закрутил головой, но как-то неопределенно. Мать запричитала очень определенно:

— Господи! Я уже костюмчик присмотрела. Ну, если бы потерял, на дело потратился, нам твои деньги не нужны. А он за здорово живешь прохиндеям подарил! Где были твои глаза? Зачем ты полез в эту дырку? И тот твой напарничек, Виктор, — отдаст он теперь, жди!

— Вот уж напрасно, — вмешался отец. — Нельзя так говорить, не зная человека…

— Ты бы молчал! — вдруг повернула свои залпы мать. — Ты-то! Кто резиновую рухлядь вместо лодки купил? Кто выкинул тридцатку за подыхающую собачонку? Можешь радоваться, сын в тебя уродился. Остается только мне, раз все семейство шальное, заказать парик, черно-бурую шапку, сапоги чулками, платформы…

— И пожалуйста, — со смехом одобрил отец.

Мать взбеленилась окончательно:

— Ты еще зубы скалишь? А вспомни!..

Ромка не впервые попадал в водоворот семейного раздора. Ущербные для их бюджета чудачества отца на поприще охоты-рыболовства и в самом деле заслуживали упреков, что и говорить. Кроме упомянутого щенка особой, неизвестной породы, который бесславно скончался, и надувной лодки, которую невозможно починить, были еще подвесной двигатель, болотные сапоги, оленьи рога, птичьи чучела, не имевшие в доме никакого употребления. И видимо, не зря в этот вечер виноватили больше Волоха-старшего, нежели сына, ибо по всем статьям оказывался он зачинщиком родовой непутевости: не мог, например, два года получить сто рублей, одолженные закадычному приятелю всего на три дня.

— Горе мне с вами, — вздохнула мать, изведя весь припас обличений. — Ох, горе!.. Что бы вы делали без меня, простофили несчастные?

Дальше застольный разговор потек обычно. Ромка допил чай, покрутился по хозяйству — вынес ведро, ботинки почистил на завтра. Потом, объявив о своем намерении проветриться перед сном, благополучно улизнул во двор.

Во дворе на бессменной скамейке — сами, казалось, бессменные, декоративные — сидели четверо парней при одной гитаре, ходившей из рук в руки. То были местные виртуозы особой стати. Не владея инструментом, не страдая излишком слуха, они умудрялись изо дня в день, вопреки общественному мнению и непогоде, варганить достойную дива программу из куплетов Высоцкого и прочих экс-шлягеров всех времен. Бывало, Ромка присоединялся к этому квартету, но в последнее время утратил интерес. Их дружба, если она и была, закономерно расслоилась, дорожки взяли разное направление, когда он работать пошел. Вставал Ромка а шесть, спать ложился рано, что не соответствовало образу жизни «кустарей» (от слова «куст», где их прибежище), а кроме того, появилась масса других причин для идейного, так сказать, разлада. Он подходил к ним теперь только, чтоб не сочли зазнавшимся. Вот и на сей раз.

— Привет, бездельники!

— Здорово, мастер! Сигаретами богат?

— Не-а…

— Что так? Мама получку отбирает или не зарабатываешь на курево?

— Не угадали. Проще. Бросил я курить.

— Да ну! Последнюю из пачки?

— Зачем? По-настоящему бросил. У нас на фабрике не раскуришься. Работа сдельная. К тому же, кругом фотопленка, химикаты…

«Кустари» для чего-то посмеялись, брякнули струнами, снова Ромку поддели — с другой стороны.

— Слыхал, гегемон? Галка-беленькая, которая тебя отшила, замуж собирается. Слыхал?

— Знаю.

— К интеллигенту — своя машина у него.

— А мне-то? Пускай идет.

— Пролетариат, выходит, не в моде. А тот, между прочим, — двадцать восемь лет. Такая мозоль, — округло показал над животом руками. И еще спросил: —Ты-то все с Наташкой или как?

Ромка не ответил. Они ударили в инструмент, отработанно гаркнули: «Где же ты, любовь моя, Наташа!..».

Обведя пошлую четверку странным взглядом, Ромка вдруг неожиданно для себя и с интересом спросил:

— Не надоело? Только честно.

Те опешили, поперхнулись, а он, не дожидаясь ответа, легко зашагал прочь. Вскользь подумал: «Эх, бедолаги! На фабрику бы вас…».

Вот немного посидели,

А теперь похулиганим!.. —

опомнившись, взыграли «кустари», на что Ромка лишь усмехнулся снисходительно, тут же и забыл.

Потом он долго околачивался против дома Наташи, зная определенно, что не встретит ее в этот час, не уповая ни на какую случайность. Единственной целью Ромкиного променажа была неоднократно подтвержденная такими прогулками под заветным окном надежда угомонить переполох души. Ему всегда становилось хорошо и покойно тут, где в немногих метрах над его головой обитала совместно с родным и самая лучшая в мире девушка. Стена — вернее, малый ее участок — для Ромки не существовала; он сносил ее зачарованным глазом, как инженер Гарин своим пресловутым устройством, и видел во вскрытой прозрением комнате все, что хотелось ему. Даже сейчас, в этот скверный, муторный вечер, волшебное свойство не изменило Ромке.

…Вот Елена Николаевна, приятная женщина, снует в меховых шлепанцах, верша незаметные хозяйственные дела. Мишка, Наташин брат, одолевает за письменным столом твердыни школьных наук. Сама Наташа читает, и кончики каштановых волос опутали, окольцевали тонкие пальцы. Он знает все ее позы, все движения и неподвижность. Он видит: Наташа перелистнула страницу, задумалась — взглядом поверх книги, голова к плечу. Скорее всего, ее волнуют сейчас не вымышленные образы, а его, Ромкино, состояние. Он ведь сбежал, толком не объяснив, что стряслось. Он даже крикнул: «Не приходи ко мне! Потом!». А что «потом»? Почему «потом»?..

Озябнув до предела, за которым не согревала даже юношеская любовь, Ромка вздохнул, деревянно замаршировал к дому. Гасли витрины, исчезали половики света на асфальте, монументальней становились фигуры постовых. С приближением ночи приближался и завтрашний день, полный новых и давно длящихся забот, главнейшая из которых — размолвка с мастером. Лишь на какое-то время книжные аферисты, денежный ущерб, материнские упреки и тому подобные зарубки отошедшего дня затмили собой в Ромкиной голове основное. Теперь же, несколько отстранясь от эпизодических волнений, он снова раздумывал все о том же, о самом важном — о работе своей. И если б можно было просеять вороха Ромкиных мыслей сквозь некое чудодейное сито, в нем обнаружились бы после тщательной перетруски два наивесомых зерна — символа его текущей жизни: работа и Наташа. Только это: Наташа и работа. У кого что, а у Ромки именно так.

Он еще не опаздывал, но приближался к тому времени, когда нужно спешить — язык на плечо, и потому волновался, по примеру окружающих. Те, в очереди к автобусу, который все не подходил, привычно бранили водителей общественного транспорта, а также товарищей, ответственных за перевозку населения по утрам. Ромка переживал крупнее: «бить или не бить?», толкать или позволить затолкать себя, оставаясь нелепо благородным?

Начав курсировать этим маршрутом совсем недавно, он все еще не притупил наблюдательного глаза и стыдливости в событиях обыкновенных и незаметных для большинства. Он видел: бурная деятельность локтями, напор и оскорбления сплошь да рядом венчали пассажирскую удачу.

Порядочная устраненность из хамства обрекала на двойной конфуз: к работе не успевал, злу невольно способствовал непротивлением. Ну и как же тут следовало поступать! Что делать-то!

Автобус подкатил. Люди, не вспоминая этических норм и правил посадки, атаковали обе тяжко разверзшиеся двери, в проеме которых жалась до отказа уплотненная пассажирская масса. Спин, рук, а в особенности голов было так много, что они не оставляли надежды благополучно к ним прибавиться. Ромка, в числе нескольких не сильно ретивых мужчин, подчинился своей непробивной участи, проводил тоскующим взглядом красные огоньки…

Через проходную он пролетел пулей, в цех ворвался буквально за секунду, и мастер участка Фролов, здороваясь, демонстративно глянул на часы.

— Король, — сказал с укоризной. — Не торопишься, да. А запасец иметь не мешало бы, Роман Андреевич.

— Поспешишь — людей насмешишь, — ответил Ромка с улыбкой.

Но мастер такого юмора не понимал.

— То-то, не спеша, запыхался!

— Я не запыхался. Я всегда так дышу. Энергично, темпераментно.

Фролов с раздражением отмахнулся, кинулся встретить упреком еще одного «короля». Ромка прошел мимо ретушерских и монтажных столов, за которыми уже начинали копошиться пунктуальные работники. Не распахивая дверь (охраняли темноту), а лишь узенько и привычно ее приоткрыв, он шмыгнул в свое копировочное помещение. Пока переодевался, все думал: прав ли Фролов, милицейски карауля утренние секунды подчиненных? Ведь в середине смены хоть пять минут сиди без дела, хоть десять — никто слова не скажет. Виктор и совсем часами гуляет по фабрике, свистит. С одной стороны, понятно: работа сдельная, всяк относительно волен. Но уж коль так, зачем же преследовать капельную проволочку на старте дня? Нелогично это…

— Здорово, Роман Андреевич! — крикнул Виктор, входя с пачкой картонных конвертов под мышкой. — Работу получил?

— Нет еще. Сейчас пойду. Я мигом.

Виктор стал разбирать содержимое пакетов: смежное задание, исходный материал предстоящих трудов. Это были пленочные диапозитивы. А сами пакеты — технологическая карта, заказчик, исполнитель, образец этикетки, схема расчета копировок, — словом, руководящая канцелярщина пропечатана на них. Когда Ромка увидел такую документацию впервые, она почудилась ему зряшной и неодолимой премудростью. Теперь же хватало беглого взгляда, чтобы оценить суть работы, даже ее сложность или выгодность, которая выпадала, кстати, в соответствии с настроением мастера Фролова. И, между прочим, эту вышестоящую волю Ромка с некой поры заподозрил в несправедливости, но пока молчал.

Он подошел к столу Виктора, полюбопытствовал, что выпало тому на сегодня. Оказалось: многокрасочные растровые наклейки для одеколона, шоколадные обертки — лучшей сдельщины и придумать нельзя. Надеясь и сам получить лакомое задание, Ромка отыскал мастера, принял от него свою порцию картонов, просмотрел тут же и спросил:

— Только штриховые?

— А ты что хотел? — ответно спросил мастер.

По его тону можно было понять без труда, что претензии начинающего копировщика на первоклассную работу попросту неуместны, поражают Фролова и даже злят. Однако Ромка простодушно сказал:

— Я хотел бы растровые. Я делал. Я уже умею. Виктор хвалил…

— Послушай!.. — голос мастера высоко взвился. — Послушай, Волох, ты не на рынке! Там ты можешь выбирать картошку покрупнее, молоко пожирней, а здесь… Неужели мало заработал?

— Вы не так поняли.

— Это ты ничего не понимаешь в производстве!

— Мне простительно, какие мои годы.

— Вот и бери задание, приступай.

— Но я должен повышать уровень мастерства?

— Ты прежде всего должен быть исполнительным, корректным по отношению к начальству и вообще. Вопрос исчерпан. Всё!

Фролов обрубил разговор, отгородился от настырного юнца собственной спиной, после чего Ромке не осталось иного, как удрученно вернуться к себе в помещение и лишь мысленно доказывать свою правоту, теперь — неизвестно кому.

Для толкового восприятия дальнейших событий придется в какой-то мере копнуть производственную почву, на которой произрастал и набирался жизненных сил юный пролетарий Роман Волох. Начнем с того, что его фабрика, фабрика офсетной печати, десятилетиями снабжала не только свои город, но и многие другие тысячами видов наклеек, оберток, ярлыков для всевозможной потребительской продукции. Веселые красочные бумажки неиссякаемым потоком изливались в покупательские массы, с рекламной заманчивостью и точностью определяли содержимое коробок, консервных банок, бутылок, и Ромка, задумываясь иногда о достоинствах своей работы, представлял картину мировых потрясений, какие последовали бы по исчезновении его предприятия. Это было смешно и ужасно — в мальчишеской фантазии. Люди сыпали вместо сахарного песка соль, манку, крахмал, пекли блины из стирального порошка, ломали головы над безымянными жестянками, и, наконец, обезумев от истощения и неразберихи, опрокидывали в рот прозрачную жидкость, которая могла оказаться как минеральной водой, так и водкой или уксусом — с тем же успехом. Ерунда, конечно, выдумка… Однако сей умозрительный гротеск опирался, как ни верти, на реальную этикетку. Ромкина фабрика приобретала в его глазах особую значимость, и он по-настоящему гордился, что стоит у верховья столь необходимого государственного дела.

Впереди Ромки были только создатели этикетки — художник, фотограф, ретушер, но они корпели над единичным образцом, а многотысячное движение «Кильки в томате» или «Пива жигулевского» открывал именно он. Его профессия называлась еще «размножитель», станок — «множительный». С его помощью Ромка плодил десятки, сотни копий оригинала, расчлененного при съемке через фильтры на составные краски. Ромкина продукция — фотопленки плакатного формата — шла в гальванический цех, где изображение овеществлялось на металле. Потом в новом качестве заготовка длила свой путь еще и еще, претерпевая по ходу массу различных метаморфоз, чтобы в конце концов стать красивой картинкой, фантиком. «Кто знает, — сожалея, думал Ромка, — сколько раз вертится рисунок и какого он стоит труда, прежде чем попасть в руки покупателя, а затем — в мусорный ящик?!»

Немалую сложность составляла и сама специфика фотодела: наглухо зашторенная комната, темень, чуть подсвеченная преисподними огоньками красных фонарей, химические растворы, бесперебойное топтание на ногах возле машины и монтировочного стола. Однако молодого размножителя нисколько не смущали тяготы труда, а скорее воодушевляли даже. Ему было известно, что людей такой профессии по всей стране гораздо меньше, нежели академиков, генералов, не говоря уж о простых строителях. Как тут не воодушевиться, не возгордиться? Само собой…

— Гасим? — спросил Виктор про общий свет.

— Гаси, — сказал Ромка, — я выйду.

Две множительные машины занимали одиу большую комнату, через дверь находилась смажная с ней комната поменьше, в которой стояли ванны с проявителем, закрепителем, проточной водой. Свет был одинаково недопустим ни на какой территории, и потому, чтобы не задерживать напарника, Ромка убрался со своими арифметическими выкладками, закончил их в цехе. Полученные, исходя из размеров одной копировки, колонки цифр на листке обозначали точки отсчета по направляющим линейкам, координаты каждого снимка в общем строю печатной формы. Возвратясь к себе, Ромка прилепил возле индикатора с делениями цифровое руководство к «Свиной тушенке», с удовольствием начал трудовую смену, обычный день.

Гул машины, приладки, беготня к реактивам и обратно, звон сигнальных часов, мгновенные фотовспышки под колпаком, лязг гидравлики, замена негативов, заготовка пленки, опять неумолчный гул и лязг; за «тушенкой» последовали «Сказки Пушкина», сигареты «Новость», потом запорол одну краску — пришлось повторить, и вот уже Виктор про что-то вопрошает назойливо, кажется, про обед…

— Чего? — оторвался Ромка от кнопки пуска.

— Столовка закроется, иди.

— Ага. Достукаю один ряд…

— Закроется, говорю!

— Ну и пускай, черт с ней.

— Не сходи с ума. Все деньги все равно на заработаашь.

— А при чем тут они?

Пленку все-таки дошиб, вздохнул счастливо. Помчался вниз — столовая и правда оказалась полузаперта придвинутым к двери стулом. Надеясь в глубине души, что свойский персонал сжалится, он помаячил перед стеклом растерянной физиономией и в конце концов был допущен к остаткам обеда. Кроме серебра за него пришлось платить вымученными ответами на расспросы удивленных поварих и уборщиц: как это — не успел? Когда возвращался в цех, на лестнице, где заповедник перекура, задержал законно отдыхающий Виктор.

— Посиди, — хлопнул по лавочке рядом с собой. — Посиди, дай пище рассосаться. Не зря ведь придуман обеденный перерыв.

Сидеть не хотелось, ноги сами бежали к машине, но Виктор как-никак два месяца обучал его своему ремеслу, да и вообще — пройти мимо радушного приглашения старшего товарища Ромка не посмел.

— Смотрел вчера футбол по телевизору? — точно о погоде заговорил Виктор. — Ну наши и пролопушили! Сколько моментов было, да?

— Не смотрел, — признался Ромка.

— А что?

— Да так. Я не очень-то увлекаюсь.

— Хм! Чем же ты увлекаешься тогда? Девушками?

— Нумизматикой.

Виктор оторопел, то ли перед незнакомым словом, то ли гадая, на какой волне вести разговор, чтобы вернее приблизиться к цели. Тая от напарника подспудную свою задачу, он запинался на следующих вопросах, усиленно курил, однако не бросал дипломатии.

— Ты, помнится, один у родителей?

— Один.

— И не было братьев, сестер?

— Не было.

— В армию скоро призовут?

— Весной, наверно.

— Отец-то кем работает, я забыл?

— По ремонту металлоизделий.

— А мать?

— На гардинно-тюлевой фабрике бухгалтером.

— Вот видишь, какие дела, — нелепо обронил Виктор, измаявшись на подступах.

Нет, этот заход ничего ему не давал, как и другие попытки завлечь Ромку на стезю доверительности, ведущую к цели. Ромка покосился на часы. И тогда, самого себя стесняясь, но не видя вспомогательной щелки в беседе, Виктор начал раскрывать карты, которые, он понимал, тут же могли быть биты, причем без козырей. Однако что прикажете делать, если животрепещущий вопрос не терпел отлагательства?

— Ты скажи, — туго выполнил Виктор, — зачем ты вкалываешь?

— Как? — не уловил Ромка.

— Ну, без перекуров, про обед забываешь, сверхурочно остаешься. Все деньги не заработаешь, а пуп надорвешь.

Ромка вспыхнул: опять та же петрушка!..

— Да не из-за денег я, — попытался пояснить. — Почему все заладили: деньги, деньги! Неужели только ради них трудимся? Мне просто нравится работать, хочется сделать больше. И если я все же учитываю получку, то лишь потому, что она показывает, на что я способен, оценивает лично меня. А если бы мой труд все знали и уважали по числу приладок и копировок, то и на деньги наплевать…

Ромка говорил еще долго и не очень понятно для напарника. Он философствовал, распаляясь, и ненарочно уводил от основной темы, из-за которой затеян муторный разговор. Хорошо, из цеха вышел начальник, на минутку встал перед ними.

— Волох, и ты курить начал? — улыбнулся служебно.

— Да нет, — опередил Виктор ответом, — он не курит, просто со мной за компанию сидит. Отдыхаем, значит.

— A-а! Ну отдыхайте, отдыхайте. Как у вас вентилятор? Не жарко? Новая пленка поступила? Профилактику провели?

Кивнув заранее известным сообщениям, начальник сошел по лестнице, и Ромка подумал продлить свою речь, но оказалось — сбился с мысли. Виктор тотчас использовал эту заминку.

— Все ясно, — сказал, — и я с тобой согласен, Роман Андреевич. Смысл жизни… Духовные ценности… Но ты при этом вот что пойми. Я бы тоже мог вкалывать как черт, а почему-то не вкалываю.

— Ленишься, — в сердцах буркнул Ромка.

— Нет, — Виктор чуть не обиделся, поскольку предвидел такой выпад, — я не ленюсь. Тут есть одна загвоздка, один странный фокус. Если я начну расшибаться в лепешку, знаешь, что у меня получится?

— Что?

— Рублей четыреста, вот что! И даже больше. Ты по своей работе суди. Только обучился, а уже сто тридцать выгнал. А я десять лет на фабрике, вдвое быстрей тебя могу. И без брака. Вот и прикинь…

Ромка прикинул, почувствовал неладное, но глубже в производственные дебри не проник, оттого и снаивничал на правах новичка:

— А чего? Пускай платят четыреста. Чем плохо?

— Да кто же такой заработок пропустит? — воодушевился целенаправленностью спора Виктор. — Существуют фонды, отдел труда и зарплаты, нормировщики… Будь уверен, четыреста в месяц не дадут.

— То есть как — не дадут? Если честно трудился…

— А так. Расценочки в гору, потом кувыркайся.

— Вот чего ты боишься! — осенило Ромку. — Значит, потихонечку, полегонечку, по малым расценочкам…

— Да ведь первый в трубу вылетишь! — перебил Виктор.

— А мне четыреста не обязательно.

— Ста не получишь!

— За меня не беспокойся, проживу.

— Пойдут дешевые заказы или простои, что запоешь?

— Арию Ленского.

— Все шуточки! — поражаясь, воскликнул Виктор. — Но ведь не тебя одного касается, Роман Андреевич! Легко геройствовать, когда папа, мама, один сынок в семье. А ты подумай! Нас в две смены четверо на станках, и у каждого, кроме тебя, старики, дети…

По лестнице ходили вверх и вниз посторонние работники, заставляя Виктора периодически умолкать. В моменты вынужденных пауз он суетливо чиркал спички, подносил огонь к дымящейся папиросе, и Ромка, заметив это, усомнился в бесспорности своих взглядов, тоже нервничать стал. Ведь и правда, при невыгодной сдельщине да по взвинченным расценкам хорошего заработка не получится. И выходит, люди недоедят, недопьют, малышам шоколадку не купят из-за его чрезмерного рвения и ненужной принципиальности, которая предательством отдает.

— Что же ты предлагаешь? — спросил он Виктора в панике.

— Думай сам, — горестно и дипломатично ответил тот. — Но еще учти: тебе сейчас все в охотку, дорвался до станка. А ведь долго без обеда, без отдыха не протянешь. По любой научной организации труда работаешь ты неправильно, себе и другим во вред. Знаешь, автомобили на испытаниях делают рывок предельной скорости? Потом ни один так не ходит, само собой. Вот и ты сейчас — рывок у тебя, глупое чемпионство. А по нему установят норму. Думай сам…

Ромка думал. Думал весь остаток смены и даже после, возвращаясь домой. Но сколько он ни вертел эту простенькую на вид и вместе с тем язвительную задачку жизни, как ни раскладывал ее на составные части и не складывал вновь, результат был один: замкнутый круг. Такие казусы умственного бессилия случались и прежде, но то «мировые проблемы» или же сугубо личные неразрешимости. Там Ромка в конце концов мог положиться на бездоказательное чутье, мог заблуждаться, или отсрочить ответ самому себе до момента прозрения. Здесь же, в конкретной и коллективной обстановке, уповать на подсознание, оттягивать вывод, от которого зависели многие, он не смел и потому яростно, без передышки грыз и грыз этот первый свой житейский орешек.

Эх, Ромка, Ромка! Где было взять опыта и рассудительности, когда не только орешки, но семечки бытоявлений часто приходились ему не по зубам? Порой, угодив в мимолетную передрягу, которая затрагивала его честность и честь, он выводил скоропалительную огульную формулу: трудно, почти невозможно быть порядочным в человеческом коловращении. Жизнь предлагала на выбор два варианта: противоборствовать всем и всему, оставаясь при этом в дураках, или пособничать, процветая, повсеместной скверне и обману. Третьего было не дано, на Ромкин максималистский взгляд. В самом деле кошмар какой-то! Лишь огромный запас оптимизма выручал юного мыслителя из его надуманных бездн. Спустя некоторое время первая же добрая улыбка рассеивала угрюмые Ромкины построения. Возможно, потому оплеухи и затрещины удручающих происшествий ничему не учили Ромку, а горький опыт не западал впрок. Но отчего так, если в корень смотреть? Из какого же он теста, этот неотступный Роман Андреевич Волох? Для уяснения причин его относительной необычности заглянем мимоходом в Ромкино прошлое, в недалекое еще детство…

Чебурашка тогда еще не был изобретен, и потому никто не замечал Ромкиного сходства с ним, не воспользовался подходящим прозвищем — звали Румыном. Приземистый, белобрысый, с большущими, как бы навечно удивленными глазами на чересчур круглом лице, курносый и с развесистыми ушами, долго казался Ромка многим сверстникам никчемным мальчишкой третьего сорта. Отсюда, пожалуй, могли проистекать некоторые особенности его биографии и характера — довеском к предписанному природой, судьбой.

— Икона ты, на тебя молиться надо, — язвительно рассуждал записной остроумец класса и демагог Сережа Гусев. — Поразительно, как в наш век тебе удалось сохранить эту наивность, эту веру в людей? Я тебе завидую! Святая простота… Я был бы счастлив, умея так приятно заблуждаться. Легко тебе жить, Румын. Но, понимаешь, завидуя и почитая, я ни за что не согласился бы оказаться в твоей шкуре. Непорочность должна воплощаться в идолах, но не в людях. Рядом с тобой мы, полнокровные, чувствуем неловкость, какую-то вину. Мы готовы тебя возносить, проверять тобой свои поступки, как эталоном, но ангельской участи твоей мы не хотим.

— Мы, мы… Полномочный представитель, — пробурчал тогда Ромка, подозревая, однако, что Гусев по-своему прав. — А уж так ли ты хорошо меня знаешь?

— Знаю ли я тебя? — переспросил остроумец. — Вопрос риторический, — ответил. — Человек не способен познать даже самого себя. Между тем существует условное человековедение. Мы понимаем друг друга схематично. Но этих схем вполне достаточно, чтобы утверждать: я знаю. Ты, Румын, схема простейшая. Есть люди широкого диапазона страстей, пороков и добродетелей. У тебя все в одном направлений. Одноклеточный ты, чего ж тут не знать? Только, чур, без обиды!..

Дальше, окончательно уничтожая приятельские отношения с Ромкой, Сережа заявил, идя на поводу своего красноречия:

— Чтобы ощутить себя личностью, нужно на что-то опереться. Будь объективным, Румын. Ты не блещешь ни внешностью, ни силой, ни интеллектом. Чем тебе жить? Только благородством, нравственной чистотой. Не имея других средств утвердить себя, ты обречен быть высокоморальным парнем. Как евнух — безбрачным. Как баран — травоядным. Но баран, учти, не убивает других животных вовсе не потому, что жалеет. Добродетель — состояние вынужденное. Понятно я говорю?

Оставим на совести Гусева его заимствованные где-то суждения, как это сделал и сам Ромка. Правда, к концу откровенной беседы у него здорово чесались кулаки и ком обиды распирал горло, однако в семнадцать лет, полагаясь на умственную мускулатуру, юноши по возможности избегают мальчишеского способа решения проблем. Ромка отстранился тогда, не подав вида, зато после и руки своей Сереже больше не подавал. А тому и горя мало, такой он был сверхчеловек, такая личность!

Превозмочь вероломный удар остроумца помогла Ромке Наташа. Выслушав отчаянный его пересказ, а затем сбивчивые соображения, что по логике Гусева не осудишь — все честно, в открытую, — она, не мудря, сказала:

— Судят в таких случаях не по логике, а сердцем. Я давно чувствовала, что Сережка подонок. Он в девятом классе передо мной разные сексуальные теории развивал. Словами не возразишь, нет слов — прав. А от сердца, от глубины души так и влепила бы по физиономии!

— А может, влепить? — освобожденно вздохнул Ромка.

— Во-первых, не за что. Во-вторых, бесполезно. В-третьих, он тебя сам изобьет, — практично прикинула Наташа. — Плюнь и забудь.

Роскошный совет! Только как ему следовать? Случайное надругательство Гусева дольше всех прочих душевных невзгод помнилось Ромке, тем не менее отошло оно в прошлое без кровопролития, возраст урезонил в конце концов. Но то было уже в десятом классе. А если окунуться в глубину Ромкиных лет, взять под наблюдение середину школьного детства, то…

Из многочисленных его драк по самым различным причинам, среди которых бывали классические — за малыша вступился, кошку защитил, — приведем примером хотя бы такой рядовой скандал. На шестом году обучения облюбовал Ромка в кабинете физики свободное местечко — от учительской кафедры в отстранении, возле окна к тому же. Расквартировался, довольный, рядом Савушкин сел, ничего себе парень, хоть и двоечник. А тут Феоктистов — силач, спортивная гордость школы и так далее — подошел, хлопнул Ромку по спине.

— Мотай отсюда! Я это место забил.

— Когда же забил? Первый раз пришли, — удивился Ромка.

— Ну и что? Забил. Спроси у Витьки.

Двоечник Савушкин был вдобавок тщедушен, возразить силачу не решился. Феоктистов поднажал на Ромку, вытеснил в проход и портфель его отшвырнул следом. Что было делать? Отступить, поджав хвост, пересесть за другой стол, коль такое дело? Многие хилые и разумные мальчик и, давно усвоившие свою ступень в ребячьей иерархии, без шума смирились бы конечно. Но Ромку никогда не устраивала такая планида, и посему голову очертя кинулся он в гиблое сражение. Он налетал на Феоктистова жалким петушком, дубасил упругие плечи, а тот одной рукой, даже не впадая в азарт, небрежно шмякал Ромку об стенку, сколько и как ему хотелось. Неравный поединок пресекла вошедшая учительница.

— Волох, в чем дело? Где твое место?

— Вот мое место, — пропыхтел он.

— Это мое место, — сказал Феоктистов.

— Неправда! Ты меня спихнул!

— Сядь к Потаповой, — сказала учительница.

— Это несправедливо! — крикнул Ромка.

— Ты меня слышал, Волох? Сядь куда говорят или покинь кабинет.

— Несправедливо, несправедливо! — с пылающим лицом и во всеуслышание бормотал Ромка, подчиняясь на время авторитарной силе.

Неудивительно, что большинство Ромкиных учителей, знакомых лишь с наружным слоем ребячьих отношений, без сомнения характеризовали его как личность упрямую и агрессивную. Ну посудите сами: на следующем уроке физики Ромка опять занял спорное местечко, не считаясь с феоктистовской мощью и санкцией преподавателя. Опять был бой, опять физическое посрамление, отмеченное шишкой на лбу. Только и в третий раз перед началом урока Ромка овладел исходным рубежом. Силач и спортивная гордость в конце концов капитулировал, духом устав.

Подобным столкновениям Ромка счет потерял, пока не пробился из сословия разнородно неполноценных, затурканных мальчиков к вершинам школьного благоденствия. Все вдруг сочли его психом, и даже самые могучие и озорные одноклассники предпочитали не связываться с Ромкой, уступали в конфликтах с ним. Тут-то и выявилась неожиданная подспудная черточка его натуры: став как бы равным среди сильных, которые, верховодя, полагали своим долгом воздействовать на мелкий школьный люд посредством периодических затрещин, Ромка ни разу никого нарочно не обидел, не притеснил. Упрямство и агрессивность будто выветрились из характера, он утратил к потасовкам всякий интерес. Слава психа в сплетении с миролюбием, само небывалое чиноположение выдвинули его радетелем обездоленных. А поскольку таковых всегда оказывается большинство, то незаметно для себя Ромка стал совестью класса, заступником и ударной силой, когда требовалось.

— Румын, — подходил к нему один потерпевший, — чего Соловей книгу не отдает? Второй месяц. «Тайны войны». Зажилить хочет, я чувствую. Ты уж скажи, скажи ему, Румын!

Другой, этакий верзила, глядя на Ромку сверху вниз, просил:

— Вправь ты мозги Козловскому, или он у меня допросится! Это уже не шуточки, а просто подлость за моей спиной. Помоги!

По окончании восьмого класса Ромка внезапно вырос, словно гриб под дождем, чуть не на вершок. Счастливый, не замер в достигнутом успехе, а заметно и неуклонно набирал недостающие сантиметры длины и потом. Как все замухрышки, он усиленно, хоть и тайно физкультурничал, что тоже принесло свои результаты. Короче говоря, уже в девятом классе Ромка выравнялся по всем статьям, за исключением только внешности, пожалуй. Так же врастопырку торчали уши и светлые волосы лежали охапкой соломы. Но это обстоятельство мало трогало Ромку. Как ни странно, девочки относились к нему всегда с благосклонностью, возможно потому, что он не был опасным врагом в раннем детстве, а позже — коварным донжуанством никому не угрожал. Они говорили Ромке без тени кокетства:

— Ты чудесный мальчишка, Рома, с тобой можно дружить.

А дружил он по-настоящему с Наташей, начиная с шестого класса дружил. В девятом, когда все поголовно стали влюбляться, точно вирусом пораженные, когда каждый, глядя на других, пробовал хоть к кому-нибудь воспылать, только они двое не шелестели записочками, не назначали ложных свиданий, не прятались по углам. Словом, на этом фронте было у Ромки успешное спокойствие. Но в мире существовали, помимо того, родители, двор с «кустарями» и мир сам по себе — огромный, неохватный для юношеского разума, то прекрасный, то злой. Тут Ромка, томясь от постоянной распри дум и эмоций, терпел чувствительный урон в случайных схватках и открытиях и, кстати, не предвидел всему этому успокоительного конца.

Родитель, Андрей Романович, не ущемлял сына чрезмерной опекой, не рыскал дотошно по его дневникам. Напротив, он непедагогично говаривал иногда, с глазу на глаз конечно:

— Мне твои пятерки — не главное, запомни. Знаю я медалистов-сволочей, знаю бывших неуспевающих, которые людьми стали. Что пятерки? Ты мне лучше свой ум, душу в простоте покажи.

Мать, услышав однажды подобное, рассердилась, заспорила, и Андрей Романович для виду осадил назад, хотя втайне остался при своем мнении. Также и по другим пунктам отцовского наставничества было не все в порядке, если строго судить. Как-то десятилетний Ромка попробовал жаловаться, что его бьют, и в ответ услышал:

— Брось нюни распускать! Сегодня он тебя, завтра ты его, и вмешиваться не подумаю. Он сильней? Чудак, побеждают не силой вовсе. Ты, главное, не гнись! Кровь из носа, зуб вон, а ты сражайся, если правый. Вот послушай, как было на фронте…

Отец рассказывал не героические истории, а про то, как топал с гноящимися мозолями, как много часов хоронился под трупом лошади, чтоб уцелеть. Своеобразная эта педагогика лишь исподволь формировала Ромку, а на текущий момент не дарила хвастливой радости, легендарных примеров и образцов. Он верил, что отец — герой, но не знал почему. Утереть нос дворовым слушателям оказывалось нечем. Андрей Романович ушел в армию в призывном возрасте и с сорок третьего до пятидесятого года выслужился только до старшины, хотя получил два ранения, не говоря о прочих подвигах, которые не назывались, но угадывались в разговорах отца с боевыми друзьями. Они наезжали погостить или навещали Волоха проездом — полковник с Украины, директор завода из Горького, — и Ромка видел, как они уважали отца. Но что толку?

Сам Андрей Романович, видимо, чересчур прямолинейно шагал по жизни и не только не гнулся, а скорее настырно вытягивался верстовым столбом, потому и не помещался ни в каких учреждениях обычных габаритов. На памяти Ромки отец трижды менял работу. Сберечь взрослые секреты от сына в четырех стенах восемнадцатиметровой комнаты стало невозможно, когда он подрос.

— Ах ты, гордец несчастный! Дон-Кихот плешивый! — корила мать при очередном домашнем переполохе. — Ты подумал, как жить будем, на какие шиши? Нет, ты подумал?

— Перезимуем, — храбрился отец. — Уж как-нибудь протянем. Не мог же я оставаться на должности, раз мне не доверяют.

— Да почему же не доверяют? Кто тебе сказал?

— С меня высчитали, будто с жулика.

— А с кого еще прикажешь? Ты завхоз. Семь стульев пропало? Пропало. Уплатил бы потихоньку.

— Уплачу. Но работать у них не буду. Что я, стулья домой унес?

— Унес, унес… Заладил! Да другой-то на твоем месте…

— Ну баста! — вдруг решительно грянул отец, и у него задергалась щека, угрожающий признак.

Мать, обомлев, умолкла, а Ромка вышел из комнаты, чтоб не услышать большего, почтение к родителям в целости сохранить.

Потом Андрей Романович ездил в экспедицию, потом электросварщиком работал. Последним местом, куда устроился наспех и вынужденно, стала мастерская по ремонту металлоизделий. Зарабатывал он теперь не шибко, но был, как ни странно, доволен. Мать — нет.

— Умные люди на твоем положении… — заводила она не раз.

— Халтурщики это, рвачи, хапуги — вот их ум! — кипятился Андрей Романович. — Их ум за счет совести разжирел! Человек старый чайник несет, замок испорченный в ремонт — не богатей, видать, перебивается только. А ты… А мне с него шкуру спускать, что ли?

Посещая иногда полуподвальное заведение отца, Ромка бывал свидетелем его непрактичного доброхотного произвола.

— Сколько с меня? — спрашивал клиент, забежавший ради секундного подпила ключа или другого пустяка по слесарной линии.

— Да ничего, — улыбался отец.

Люди не сразу понимали копеечную щедрость мастера, топтались в сомнении, ждали подтверждения бескорыстности. Зато потом, удостоверившись, светлели, улыбались ответно, произносили традиционное «спасибо» не только голосом, но и чувством. Отец подмигивал Ромке:

— Видал? Такого за рупь не купишь. Эх!..

Когда Волоху-младшему пришла пора обосноваться во взрослой жизни, он не кинулся на штурм вузовских дверей. Наперекор матери, которая лелеяла мысль протолкнуть сына в инженерное звание, Ромка внезапно решил податься в рабочий коллектив. Отец, конечно, одобрил:

— Давай, давай! Нет почетней должности, чем рабочий. Захочешь потом учиться — учись на здоровье. Но прежде, чтоб человеком стать, надо понять труд физический, да и вообще…

Лишь узнав, что и Наташа, будущая невестка, не ломится в институт, а в швейное производство ученицей настроилась, да еще сочтя за аргумент, что нынешний пролетарий по заработку инженера перещеголять может, мать дала свое неохотное благословение Ромке. Так стал он рабочим — фотокопировщиком, размножителем печатных форм.

Обычно они улыбались при встрече, едва завидя друг друга, и чем короче становилась разделяющая их дистанция, тем шире, глупее, до обоюдного смущения расползались счастливые губы — хоть маскируй платком. Но сегодня Ромке не надо было запирать свои чувства на засов наружного равнодушия. Потолкавшись у входа в ателье, он дождался Наташу понуро, улыбка не получилась сама собой. Видя это, и она загасила свою тревогой, но сказала шутливо:

— «Печальный демон, дух изгнанья…». Опять физику приобрел?

— Ничего особенного, — невпопад ответил он. — Просто надо обдумать. Понимаешь, палка о двух концах…

С места в карьер, спеша, будто прижатый регламентом, поведал Ромка о разговоре на производстве, затем в панике умолк. Не очень поняв, Наташа спросила:

— И что же? Ты что-нибудь придумал?

— Придумал, конечно.

— Так в чем же дело?

— А вот в том. Как ему скажешь такое?

— Какое?

— Ну — не согласен. Мол, хочу работать изо всей силы. Да ты уж сама знаешь, что у меня на душе.

— Верно, — подтвердила Наташа, — могла бы и не спрашивать. Ты у нас неотступный, неподкупный, несгибаемый… лом. Чур, без обиды! А как сказать? Наверно, с пафосом… Ой, гляди-ка! — перехватила себя на полуфразе. — Гляди: чучело, вот так да!

Мимо двигалось загадочное в смысле пола существо без шапки и с кудрями по плечам, в женской дохе и с мужской походкой. Наташа обалдело провожала его взглядом.

— Ах как интересно, — с обидой буркнул Ромка.

— Но ведь и правда, — веселым голосом подначила она.

— Что ж, переключимся?

— Не злись, продолжай.

— Кто о чем, а грязный о бане…

Наташа остановилась.

— Гениально. А дальше?

— Дальше некуда, оглобли не пускают.

— Ну говори, говори.

— Что говорить? Старая-старая сказка. Чужую беду руками разведу. Даже в такой трудный для меня день пялишь глаза по сторонам! Эгоистка ты после этого.

Наташа вздернула нос, приспустила ресницы, губы поджала.

— Когда осознаешь и будешь в норме, — высокомерно отчеканила, — придешь с извинениями. Адрес тот же. Пока!

Он осознал тотчас, хотел было извиниться, но упрямый язык заколодило во рту. Надеясь на несбыточное (знал по опыту прежних размолвок), Ромка метал вслед уходящей Наташе бессловесную телепатическую мольбу: остановись, ну оглянись хотя бы! Помчаться вдогонку не пожелали своенравные ноги. Наташа не бросила повода к замирению — не повернула головы. И когда ее вязаная красно-белая шапочка перестала мелькать в бесцветном столпотворении десятков шляп и лиц, когда крайний момент оказался потерян, Ромка в сердцах произнес:

— В самом деле эгоистка. Покинуть сейчас!.. Нет, пусть сама осознает, придет первой. Почему всегда я? Разве это любовь?

— Вы мне? — задержался на бегу какой-то гражданин.

— Себе, — недружелюбно зыркнул Ромка.

— Бывает, — сказал еще гражданин. — Простите, не хотел…

Непредусмотренный конфликт выбил Ромку из колеи, он затомился: что ж теперь делать? На грех или на удачу столкнулся вскоре неподалеку от своего дома с Галкой-беленькой, которую поминали «кустари». Думал прошмыгнуть мимо, но она окликнула:

— Привет, Румынчик! Что это тебя не видно?

— Работаю, — буркнул он.

— Все работают. Я тоже работаю и гулять успеваю.

Он слегка заинтересовался:

— Где? Кем?

— Неважно, — отмахнулась Галка. — Не по призванию, как говорится. Но деньги имею дай бог! Ты про себя лучше скажи. А, Румынчик?

Ромка не ожидал от этой встречи ничего хорошего, потому что прежние отношения с Галкой мнились ему чем-то нечистыми, лицедейными, с вероломством внутри. Она причалила к его жизни в неопределенный, вздорный период. Тогда он был в продолжительной ссоре с Наташей, предполагал расстаться навеки, не слушая лепета непереболевших чувств. Но время поставило все на свои места. А Галка — эпизод, как и он для нее, — сама говорила. Вот и замуж выходит…

— Видела Таньку, — тараторила тем временем она, — закачаешься! Какие у нее сапожки! И сумочка ручной работы…

Нет, не было резона Ромке вновь навстречу сомнительной дружбе идти. Однако и улизнуть от простого общения он не осмелился. А тут его еще и осенило вдруг.

— Постой-ка! — ошарашил он Галку внезапной живостью. — Скажи честно: ты пошла бы против напарников по работе, если б тебе за это в месяц добавочных сто рублей?

— Ни за какие деньги! — воскликнула она, зная наверняка, чем угодить Ромке.

— А если б тебе хотелось вкалывать от души, а они просят бездельничать. Как тогда? Только честно.

— Не понимаю, — Галка состроила лукавые глазки. — Видимо, это большой разговор. Хочешь, зайдем ко мне. Посмотришь, как я теперь. Своя келья, родители потеснились. Зайдем? И поговорим.

Ну кто на его месте не пожелал бы профланировать с девушкой, причем весьма красивой и модной? Кого напугало бы многозначительное приглашение быть гостем в изолированной келье старой знакомой? А вот Ромка опять располовинился, забуксовал, смутясь.

— Вообще-то я занят сегодня…

— Дурашка! Ведь ненадолго, — уже в спортивном азарте пленяла Галка. — Или ты боишься своей Наташи? Неужели она…

— Идем, — сказал Ромка. — Ничего я не боюсь, идем.

Он бывал здесь и раньше, но теперь Галкина комната претенциозно видоизменилась. Сидя на низкой тахте перед карликовым столиком, Ромка высматривал приметы прошлого и не находил их ни в антураже, ни в самой хозяйке девичьего райка. Мебель-то, мебель! Откуда выкопала? Парфюмерии целая батарея. На стенах — шикарная чеканка, картина абстрактная, экзотические маски из черного дерева, кажись…

— Нравится? — ревниво спросила Галка.

— Ничего себе. Будуаром пахнет.

Она рассмеялась:

— А ты его нюхал, будуар? — И небрежно, точно само собой, предложила церемонию. — Сперва по коктейлю. Сейчас я такой сочиню — закачаешься, Румынчик!

Пока она производила алкогольную мешанину возле бара, где, множась в зеркалах, толпилось нахальное полчище бутылок, Ромка украдкой вглядывался в наружный, перекроенный облик приятельницы. Да, изменилась, это уж точно… Веки в «живописи», лакированные ногти, пепельная прическа, хотя недавно беленькой была. И обмундирована непривычно: джинсовая сверху донизу, на ногах то ли обувь, то ли подставки, чтоб роста набрать.

— Ну вот, — смакуя роль светской дамы, воскликнула Галка, — готово! Коктейль «Гризли». По рецепту одного моряка.

Она подсела на тахту совсем рядышком, нарочно касаясь Ромкиного плеча. Он хотел отстраниться, но не решился обнаружить свое смущение, зато всякую словоохотливость потерял. А Галка тормошила:

— Ну, Ромочка! Румынчик! Ромашка!.. Так о чем говорил на улице? Кто просит бездельничать? Я ни грамма не поняла.

— И не поймешь, — Ромка шумно вздохнул.

— Почему?

— Мы никогда друг друга не понимали.

— Зачем же за двоих? — усмехнулась Галка. — Я о себе такого не сказала бы. Для меня ты — открытая книга, Румынчик. Потому и любила тебя — за простоту, доброту…

Откинув питейную соломинку для коктейля, Ромка залпом осушил бокал, чтобы не торчать тут без конца, а заодно и в пику Галкиной манерности. Он уже раскаивался, что вовремя не сбежал от этой ненужной, неловкой импровизации с нею. Из головы не выходило: Виктор, Наташа, «рывок», «думай сам»… Так для чего же он здесь? Зачем прохлаждается зря, когда на работе сплошная неразбериха, а Наташа ушла в обиде?

Под боком щебетала красивая модница, но Ромка не слушал ее, изнывал. Она закурила импортную сигарету, включила магнитофон, в котором ожила простуженная нерусская певица.

— Потанцуем, Ромашка?

— Нет, ни к чему.

— Робеешь? Стесняешься, да?

— Нет. Просто у меня есть Наташа.

— Одно другому не мешает, — хихикнула Галка.

И тогда он заорал:

— Дура! Я ведь ее люблю! Понимаешь ты?!

— Хам! — не осталась в долгу девица. — Работяга! Псих!

Ясно, что после этого Ромку как ветром сдуло. Пристыженный, помчался он неизвестно куда, проклиная свою неустойчивость, бесхарактерность и еще какие-то изъяны души, которым не мог подобрать точного названия.

Без своего ведома очутился он перед изученным фасадом: серая старина с полуколоннами и рельефами античных масок над бельэтажем. Вот и сейчас, постояв под ним, побродив близко, он получил отпущение грехов, необходимое спокойствие и трезвость. Будучи тут как бы случайно и по привычке, он мог, не отвлекаясь больше, обдумывать вновь и вновь предложение Виктора, ситуацию в цехе и себя самого, причем все это словно за двоих: сам и Наташа в собеседницах. Получалось удачнее прежнего: окончательные решения выстраивались чинным рядком, сдавали свои позиции разнородные возражения.

— Ромка! — Наташин голос. Он чуть не прошел мимо, углубленный в себя. — Ромка, ты куда?

Она все знала, и он знал, что она знает, но тем не менее оба сделали вид, будто встреча случайная.

— Брожу, — сказал он со вздохом.

— Побредем к булочной?

— Все равно. Давай.

Они в самом деле брели, как за гробом, еле переступая, потому что дорога до магазина была коротка, а молчание затянулось, и каждый боялся, что отпущенного времени не хватит для замирения. Его и правда не хватило. Уже с батоном в сетке, который так и не выручил, Наташа промолвила у своих ворот:

— Ну ладно, пока. Я думала, ты хочешь что-то сказать…

— А я думал, что ты, — ответил Ромка.

— Я — да. Но если б ты начал.

— А вот если бы ты начала!..

— Тогда — что?

— Тогда и мне молчать не пришлось бы.

— Но ведь я уже начала, не замечаешь? — рассмеялась Наташа.

— А говоришь: «Если бы ты», — улыбнулся и Ромка. — Значит, тебе не требуется мое начало. Давай продолжай.

Они проболтали еще немного в той же манере, видя заранее исход, но не в силах пренебречь правилами согласия. Потом, истратив запас уловок, Ромка наконец конфузливо признал:

— Я тогда нахамил…

— Ой, что ты! — счастливо перебила Наташа. — Это я виновата, я сама. Я не почувствовала…

Спустя минуту, обосновались они на подоконнике в парадной. Щедро грела батарея отопления, полумрак и затишье лестницы настраивали на душевное откровение и вообще… Все по тому же проклятому Ромкиному вопросу Наташа высказалась:

— Знаешь, я хочу посоветовать. Никак не отвечай своему Виктору на провокацию. Постой, не перебивай! Делай дело молча и как велит совесть. А когда на тебя надавят, если решатся в открытую, ты и скажешь: так, мол, и так. Это твой метод. Ты ведь, Ромка, пружина…

— Спасибо, что не лом, — вставил он.

— Да погоди ты! Я знаю: нажмут на тебя — отбросишь. Не нажмут — будешь маяться, комплексовать. Сколько раз так бывало…

— Ну да! — он даже привскочил в запале. Меня не трогают и я не трону? Моя хата с краю? По-твоему, я за других никогда не вступался, так?

— Я этого не говорила, Ромка. Просто не могла такого сказать, помня тебя по школе. И все же: хоть за другого, хоть за себя разве ты действуешь не как пружина?

— Дурацкий пример…

— Грубиян! А пример в норме, графический, так сказать. Кого-то обижают и тем самым давят на твое благородство, честь, совесть. Теперь доволен?.. Ты спружиниваешь. Ну пускай — взрываешься, стреляешь, в общем, даешь отпор. Но для того чтобы решиться, тебе всегда нужно давление извне, сильное давление. А на работе у тебя действуют мягко. На работе… Там есть другая опасность, — между прочим.

— Не стесняйся, — подзадорил он, потому что Наташа приумолкла осторожно. — Говори, давай, давай!

— Уверен ли ты в своей прочности, Ромка?

— То есть?

— То есть не сломаешься ли, когда по большому счету пойдет? Вот запретят тебе самовольничать…

— Кто запретит?

— Ну, твой Виктор, твой мастер.

— К начальнику цеха обращусь.

— А если и он?

— Комсомольская организация…

— А если и там?

— К директору…

— А если…

— Да перестань! — не стерпел столь нехороших допущений Ромка.

И посулил с разгону: — Кто бы там ни был, все равно не подчинюсь!

— Уволят, — Наташа не унималась.

— Пускай попробуют! Не уйду.

— Как это?

— А вот так. Увидишь. Я прав, и потому…

— Но прав ли, еще неизвестно. Получается, ты один идешь в ногу, остальные невпопад?

— Ну и что? И такое бывало на свете.

— Уверен?

— Уверен.

— Ах, Ромка! Ромка! — с восхищением и некоторой грустью воскликнула Наташа, исчерпав мыслимые напасти. — Тебе, Ромка, надо бы революции совершать.

Проболтали они ужасно долго, даже батон ощипали наполовину, прежде чем сумели разойтись. Для Ромки это лестничное бдение было важно тем, что укрепился в выборе своей производственной политики, утолил терзания души. Ложась спать, он без тяготы думал о работе, благодарно о Наташе, а когда вспомнил Галку с ее антуражем, намеками — то теперь уже в насмешечку, иронично и легко.

Смена, другая прошли в благополучном Ромкином усердии, он крутился у станка как белка в колесе и ликовал. Виктор помалкивал, хотя все видел. Однако наступил момент обещанной угрозы, и судьба в образе мастера Фролова попыталась подставить ножку прыткому новичку.

— Волох, сказать, сколько ты заработал в последнюю неделю?

— Скажите, — ответил Ромка. — Страшно интересно!

— Так вот, голубчик, — почему-то с укором произнес мастер, — заработал ты пятьдесят шесть рублей.

— Ого! Так вы меня поздравляете?

— Дурачком прикидываешься?

— Зачем? Я и так…

В повышенном тоне мастер начал:

— Действительно, ты не видишь дальше собственного носа! С чем поздравлять-то? Со снижением расценок? С увеличением нормы? Ты вообще-то соображаешь хоть что-нибудь?

— Прежде всего я соображаю, что не обязательно орать на меня, — сказал Ромка, погасив улыбку. — А еще соображаю, что хорошая производительность труда никогда и нигде не считалась провинностью до сих пор. По-вашему, иначе?

Мастер Фролов как на столб налетел. Черт возьми, а юнец-то зубастый не бестолково! Грамотный, хитрюга, знает, где подкусить. И значит, будет с ним не так просто, с ним надо ухо держать востро…

— Послушай, Роман Андреевич, потолкуем серьезно, — в подобающей манере заговорил Фролов. — Не надейся спровоцировать меня на безответственные заявления, такой номер не пройдет. Я не могу быть против высокой производительности, сам понимаешь. Но за счет ухудшения качества продукции — разве хорошо? При полном соблюдении технологии ты не должен выколачивать за неделю по полсотни.

— Но ведь выколотил, — резонно возразил Ромка.

— Выходит, я что-то недоглядел.

Фролов помолчал, обдумывая дальнейшую тактику: уговор или натиск? Ромка сам облегчил затруднения мастера, сказав:

— Кстати, со мной уже толковали серьезно.

— Кто, Виктор?

— Неважно. Я к тому, что вам не стоит напрягаться. Могу объявить сразу: буду работать так, как найду нужным. Хоть на двести процентов, хоть на тысячу. Все! Благодарю за внимание, работа не ждет.

Он испугался своей храбрости и тут же сбежал к себе в комнату, однако с ощущением и видом победителя. Предполагая, что Фролов это дело так не оставит, завалит грошовой никчемностью, Ромка целый день решал ходы самообороны: готовил объяснительные речи для начальника цеха, общего собрания, для всего трудового народа. Каково же было его удивление, когда на другое утро Фролов неожиданно расщедрился на растровые заказы.

— Возьми-ка, Волох, вот это, это и вот это еще, — вручил долгожданные конверты. — Хотел попробовать — давай. Только без прикидки не размножать, ни-ни! Сделай одну-две копировки, принеси, посмотрим сначала. Все понял? Ну, иди.

Ромка кивнул, тщетно подавляя обуявшую его радость, полетел на рабочее место проворней, чем когда-либо. Незамедлительно изготовил исходные негативы, на чем, казалось, уже «собаку съел». Ну что там: заложить на стекло в контактной установке кусок пленки, сверху позитивы, потом крышкой прижать, воздух откачать, потом дать внутри свет, извлечь, проявить, закрепить, высушить этот полуфабрикат — вот и все. Пока негативы сохли в шкафу, Ромка успел отщелкать одну штриховую работу. С трепетом посвящаемого взялся он за растровую недоступность, сделал на станке несколько проб, пригласил мастера оценить их качество.

— Не пойдет, — едва глянув на стеклянный стенд, где лепились подсвеченные снизу пленки, сказал Фролов. — У тебя темнее, неужели не видишь? А вот и пятна. Сравни с оригиналом, убедись.

— Не спорю, — сказал Ромка, вздыхая.

— Зачем же звал меня? Мог бы и сам понять, что брак.

Подавленный и злой на себя за то, что поспешил призвать свидетеля оплошки, сдернул Ромка со стекла пробы, ушел молчком. Поразмыслив, снял новые копии с укороченной вспышкой, проанализировал результат на собственный взгляд. Опять чернота! Особенно замечалось это по синей краске, которая должна была стать на рисунке ровненьким небосводом, а не станет, понятно… Растровый снимок в отличие от штрихового создает в конечном итоге полутона, мягкий переход расцветок этикетки из одной в другую, что достигается мельчайшей, почти неразличимой сеткой полосок. На Ромкином позитиве эти полоски получились жирней, чем нужно, а в некоторых местах даже слились в пятно. Преступно оглянувшись, он быстро смахнул улики своего неумения, засунул их поглубже в мусорный ящик, припорошил обрывками пленок и бумаг.

Вплоть до обеда он провозился с проклятыми пробами: делал в третий, в четвертый раз на самой мизерной экспозиции — и все плохо.

Виктор тем временем, высвистывая концерт популярных мелодий, заведен но обхаживал свой агрегат. Он пробовал вмешаться в Ромкину беду:

— Ну чего? Не получается, Роман Андреевич?

— Получится, — ответствовал Ромка, — пустяки. — И был доволен, что полумрак прячет от Виктора его раздосадованную физиономию.

Спустя полчаса товарищ домогался вновь:

— Ладно настырничать! Что у тебя там не идет? Давай помогу.

— Делай свое дело, не мешай! — уже не владея собой, отрубил неудачник и добился-таки отступления Виктора насовсем.

На грех, после первого месяца ученичества Ромка имел неосторожность заявить, что освоил технику размножения под корень. Сам он верил тому, ибо шефствующий Виктор не утаил ни мало-мальского секрета профессии, теория которой уложилась бы в брошюрку из пяти страниц. Виктор тогда усмехнулся, спорить не захотел, однако он-то знал, какой пуд соли надо съесть, чтобы провозгласить себя квалифицированным копировщиком. Теперь и Ромка это почуял, но звать на помощь было совестно. Вот и складывалось: уже обед подступил, а растровая работа ни на шаг не продвинулась, хоть убей!

— Не пойдет, — говорил мастер с показной горечью, — нет, не пойдет. Лучше того раза, но все равно недотянул, Волох. Может, отдашь задание кому другому. А?

— Благодарю вас, — «корректно по отношению к начальству» отказывался Ромка, а затем опять маялся, потел.

В этот день он сдал готовым для монтажа всего один заказ — «Басни Крылова». Ночью клетчатая лисица разговаривала с ним на непонятном языке. Ворона, дробясь на десятки зеркальных отражений, сидела в воздухе (черная краска), хотя и с контуром сыра в клюве, но без опоры — невесомая будто. Тем не менее — утро вечера мудреней — встал Ромка со сна бодрым и решительным: положил себе сегодня растровую неподатливость во что бы то ни стало обуздать. Явившись на работу, для начала свершения обратился к Виктору с повинной:

— Ты прости, я вчера зарывался. Злость взяла и вообще. Все-таки объясни мне, пожалуйста, почему то слабый, то сливается растр?

— Что ж, давай покумекаем, — безотказно откликнулся старший товарищ, нисколько не чинясь.

Вдвоем они просмотрели диапозитивы, контактные негативы, вчерашние пробы, и Виктор в силу своего уменья растолковал, что к чему. Правда, воспользоваться его советами было трудно, так как навыки дошлого спеца, войдя в плоть и кровь, не разлагались на азбучные детали, не укладывались в точные фразы руководства. И все-таки Ромка выудил несколько вполне конкретных указаний к работе.

Он обернул лампочку в колпаке машины бумагой, свет вспышки сделался мягче, первые же пробы удались. Торжествуя, даже злорадствуя тайком, Ромка утер нос мастеру Фролову.

— Пойдет, — сказал он, не выглядев никакого дефекта. — Пожалуй пойдет. Что ж, запускай, Роман Андреевич.

Победа была не окончательной, только малый ее плацдарм, но теперь уж Ромка не тужил. Между прочим, и мастер остался доволен. После устрашающего заработка на прошлой неделе набежало копировщику Волоху за эту всего двадцать два рубля.

Не следует думать, что Сергей Иванович Фролов — тридцать лет, среднетехническое образование, стаж работы на фабрике четыре года — воевал с Ромкой из личных или консервативных побуждений. Став мастером участка при солидном опыте жизни, войдя в коллектив, который обладал давними трудовыми традициями, он не свихнулся на чреватый конфликтами путь «новой метлы», а почел своим долгом охрану существующего порядка. А Волох, этот крошечный шпиндель в отлаженном механизме, топорщился и встревал меж притертых частей цехового устройства, затевал смуту и подрыв выверенных норм. Так что же с ним цацкаться, коль не желает понимать пользу? По мозгам его, по мозгам!

Вместе с тем непредвзято рассматривая Ромкино посягательство на исконный ритм фоторазмножения, Фролов даже восхищался, загадывая будущий взлет производительности. Но текущий момент не имел предпосылок к тому, кроме неопробованной инициативы новичка. В государственном смысле игра, возможно, стоила свеч. А как протолкнуть у себя рискованное начинание? Ведь это — снижение расценок, сокращение штата, перестройка работы всего участка со спадом показателей на неопределенный срок. Если же перейти на повременную оплату, то где гарантия, что народ станет столь же ревностно трудиться, как при сдельщине? А качество? А технология? Волох наверняка насилует машину против всяких законных правил. Допускает брак — от поспешности. Осложняет монтаж пленок — от неточности. С какой бы позиции ни смотрел Фролов на мальчишеское ударничество, все ж, положа руку на сердце, видел его неуместным, отчасти вредным и поэтому не мог потакать.

Удачный маневр с растровым заданием лишь временно ослабил напряжение невидимой борьбы. Истекший месяц принес Ромке сто двадцать рублей, что вполне устраивало и его самого и хитроумного мастера. Однако тот же месяц вооружил юного копировщика потенциальной силой сноровки в любом наисложнейшем заказе. И вот, не успел оглянуться оплошавший руководитель, как ударила, будто из засады, неистребимая Ромкина требовательность.

— Дайте работу, — атаковал он Фролова. — Дайте еще работу! Ну хоть какую. Не слоняться же мне руки в брюки. Ну?..

— Все сделал? — ужасался мастер. — Да не может этого быть! Нету больше работы для тебя. Вечерней смене осталось, не отдам ведь…

— Почему?

— Потому что они тоже кушать хотят.

— Все ясно, — зловеще ронял Ромка и шел гулять экскурсантом по чужим цехам, что в общем-то было не бесполезно, только имело свой предел интереса и совести: в рабочее время как-никак.

Облазив фабрику сверху донизу, вдоль и поперек, заведя попутно массу знакомств, Ромка начал понимать, хотя не признавал оправданным, вольное блуждание Виктора в часы простоев. Обширное здание предоставляло праздношатающемуся юноше всяческие соблазнительные отвлечения: библиотеку и актовый зал с бильярдом, секреты гальваники и автоматику печатного дела. Всему этому легко было поддаться, и, пожалуй, Ромка поступил бы соответственно, если б не затеял своей кампании сгоряча. Однако смириться теперь стало невозможно, факт компромисса казался изменой самому себе, и потому уже с полдня Ромка подкрадывался к мастеру, напоминал:

— Я кончил. Что прикажете делать?

— Подмети помещение, — оборонялся Фролов.

— Подмел. Еще чего?

— Помоги девушкам в архиве.

— Три дня помогал, больше там не нужен.

— Ну тогда… Ну тогда… Да отстань ты ради бога! — истощившись, вопил мастер и сам бежал от Ромки со всех ног.

Однако Фролов при этом отнюдь не дремал, после того как убедился в сокрушительной настойчивости молодого подчиненного. Из восьмидесяти трех рублей, которые причитались Волоху за полмесяца, пятнадцать должны были осесть в бухгалтерии — на основании законных актов о браке, повлекшем недопустимый расход фотоматериалов в количестве стольких-то погонных метров. Ромка пока этого не знал, не предполагал и других мер пресечения себе в отместку. А они назревали — Фролов не дремал. Производственная схватка двух абсолютно уверенных в своей непогрешимости упрямцев переходила в новую, ожесточенную фазу.

Как-то Виктор сказал в конце смены:

— Эх, Роман Андреевич, жалко тебя… Помяни мое слово, съест тебя мастер, зря связался.

— Подавится, — снебрежничал тогда Ромка, — я костлявый. Глотку порвет — я колючий. — Но, поняв неслучайность товарищеского предупреждения, тут же спросил: — А за что?

Виктор заглянул в ботинок — переобувался домой — и, не показывая из-под челки лица, промямлил неопределенно:

— Я тебе говорил…

— Что говорил?

— Ну, не лезь на рожон. Работай как заведено.

— Плохо заведено, — не смолчал Ромка на сей раз.

— Не тебе судить. Но я даже не об этом, — Виктор томился. — Ты-то рубишь сук, на котором сидишь сам. Докажешь, что четверо копировщиков цеху не нужны, кого уволят в первую голову?

— В Советском Союзе безработицы нет.

— Ага. Только ведь на трех или двух копировщиков и монтажа такого не оставят. А там женщины по двадцать лет работали, другой профессии не имеют… И еще: вдруг потом волна заказов, нас меньше — весь цех в трубе.

После этих слов, нахлобучив шапку на брови, Виктор поспешно удалился. Ромка послал ему вслед мысленную ноту: мол, протестую, не виноват в неповоротливости учреждения!.. Однако душа не облегчилась, нехороший осадок запал внутрь, и тем труднее было Ромке на следующий день, что никто не воевал с ним в открытую. И все же час от часу он ждал какого-то коварства от Фролова и, по-видимому, дождался бы вскоре, если б случайно не заболел.

Путь к больничному листу оказался весьма извилистым и долгим, но его начало, его предопределение сложилось тут же, на фабрике. Ромка работал в вечернюю смену, жал, как всегда, а Виктор, как всегда, посвистывая, ушел прогуляться в неизвестном направлении. Вернувшись из отлучки через полчаса, он со смешком сказал:

— Там в клубе наши артисты выкаблучивают. Сбегай посмотри. Тамарка старуху изображает, Крошкин за немца шпарит. Цирк!

Ромка прикинул, сколько сегодня будет порожнего времени — хоть как, не меньше часа! — потому и позволил себе досужий променаж.

Двери клуба, он же актовый зал, на втором этаже были заперты, но едва Ромка подергал ручку, они волшебно растворились перед ним. Молодой человек, озабоченный и гордый своей ролью привратника, шикнув на всякий случай, впустил его без лишних слов.

На сцене разворачивались какие-то события, по всей вероятности — драматические, ибо пятеро артистов стояли и топтались, изображая страшный испуг, недоумение и тому подобные эмоции посредством вздернутых бровей, а также приоткрытых ртов. Впрочем, один сидел на стуле с бильярдным кием в руке и говорил без паники скрипучим, под старика, голосом:

— Может, во сну встренулись ненароком. Вот креслице стоит мягонькое… и креслице снилось не раз. На нем еще подпалинка снизу есть.

— Никакой подпалинки там нет, — возразила печатница Надя, известная Ромке тем, что в столовой всегда без очереди примазывается, — вы ошибаетесь.

— Есть, дочка, есть…

Тут действующие лица еще немного поспорили, а потом старик передал одной женщине кий, который звался «батожком», обругал Петю-гальваника «мушиной чахоткой» и с ним вдвоем опрокинул клубный стул. Все поглазели — обещанной подпалинки и даже обивки там, кстати, не оказалось, после чего скрипучий пояснил:

— Тебя, дочка, на свете не было, а вещь эта в конторе Николая Сергеевича Фаюнина стояла.

— Стоп! — вскакивая на сцену, закричал бездействующий дотоле парень, в котором Ромка сразу угадал режиссера. — Стоп! Реакция, реакция! Талановы поражены. Дырка в кресле — не дырка. Это символ! Это эффект, внезапность, выстрел! А вы смотрите, как на домашнего кота. Фаюнин преображается мгновенно. Он теперь не Лазарь, а хозяин! Он доказал. Вы чувствуете, Фаюнин? А вы, Кокорышкин, подлец…

— Да ладно, — обидчиво прервал режиссера Петя-гальваник.

— О господи! — схватился тот за лоб. — Я же не вам — персонажу…

— И всё равно.

— Что все равно? Вы — подлец, подхалим, трус, неудавшийся карьерист. Что вы чувствуете, узнав хозяина?

Петя замялся, не умея перевоплотиться в мерзавца, и режиссер долго ему объяснял это дело, причем с такой убежденностью, будто все на собственной шкуре испытал. Лицедейство в конце концов возобновилось, и хотя, несмотря на игровой трагизм, было оно забавным, комедийным, Ромку теперь больше интересовал руководитель труппы, а не его постановка.

И действительно, парень выглядел очень творчески, почти талантливо, поскольку имел при себе трость, берет и даже потухшую трубку в зубах. Ромка внезапно увидел цепь: искусство, вдохновенный юноша, интеллигентная семья, обширная домашняя библиотека… Чем черт не шутит? В ущерб работе он проторчал на репетиции еще минут двадцать, а когда наступил актерский перекур, подошел к молодому режиссеру и, запинаясь, проговорил:

— Мне, знаете… Мне, я хотел бы… Ну, в общем, не могли бы вы мне уделить несколько минут?

— Пожалуйста, — благосклонно кивнул творческий человек. — Ради бога, если буду полезен! Сейчас? Здесь?

— Нет, потом. Я сейчас работаю, кончу в половине двенадцатого.

— К сожалению, мы раньше. Но меня можно видеть тут два раза в неделю. Выберите подходящий день, и я к вашим услугам. Согласны?

— Миша, Миша! — потребовали режиссера что-то не поделившие артисты.

Он извинился, приятно улыбнулся Ромке, отошел к беспокойной самодеятельности, припадая на правую ногу, опираясь на творческую трость. Ромка, в свою очередь, стремглав помчался к станку.

На следующей неделе он специально прикатил вечером на фабрику, подоспел под занавес театральных занятий. Немного потомился, выжидая, когда самые отъявленные артисты отстанут от Миши-режиссера, потом пристроился к нему в коридоре. Вместе прошли проходную, и на улице новый знакомец спросил:

— Вам куда?

— Все равно, — сказал Ромка. — Да мне недолго, я вас провожу.

— Тогда махнем в центр, — запросто предложил Миша, — у меня там деловая встреча. Не возражаете?

Ромка с готовностью согласился и подменил запланированный короткий разговор удлиненной программой общения с интеллектуалом. Сели в автобус, никто не мешал. Ромка завел речь об искусстве, но вскоре попутная беседа потекла в другом, упрощенном русле, в чем был повинен тактичный режиссер, ужаснувшийся дилетантским лепетом фотокопировщика. Не замечая такого поворота, Ромка внезапно распахнул себя перед Мишей: о своей профессии, о рабочих конфликтах с жаром заговорил. Миша слушал великолепно. Несмотря на тросточку в руке и трубку в кармане, он товарищески вникал, поддакивал, переспрашивал.

— Ну а что вас все-таки привело ко мне? — неназойливо поинтересовался, когда вышли из автобуса. — Вы, вероятно, хотите попробовать в нашем театре? Угадал?

— Нет, — легко и бездумно ответил Ромка. — Я уже в туристы на фабрике записался. А к вам… Я по другому делу, в общем.

— Внимательно слушаю.

— Не удивляйтесь только!..

— Смелей, смелей, — разрешил Миша, и тогда Ромка спросил:

— У вас богатая библиотека дома?

— Как вам сказать? Неплохая. А что?

— И Цветаева имеется?

— Увы, не имеется.

— А нет ли у вас, в вашем кругу таких знакомых, которые имеют и могли бы продать? Мне очень надо! Помогите, пожалуйста.

Миша теперь понял, что перед ним не скрытое дарование, а страждущий иного плана, однако это не огорчило: не Ромка, так другие найдутся, мир велик. Ощущая себя всеохватным режиссером, то есть устроителем любых эмоциональных порывов и судеб, он охотно поискал в памяти и нашел:

— Есть! Вам повезло. Володя Кукушкин. Как раз тут мы его и можем встретить, он часто бывает в этом кафе.

Они вошли, постояли в очереди к сипящему автомату, взяли по чашечке кофе, притулились — торчмя, на ногах — за высоким столиком в тесном соседстве с прочими потребителями бодрящего напитка. Миша то и дело кивал знакомым бородачам, а Ромка, волнуясь, все спрашивал: не этот ли, верно ли Цветаева еще в целости, и кто он будет — обладатель столь редкого сборника? Отвечая, Миша и успокаивал и тревожил.

— Володя — интеллигентный человек, — повторял. — Он младший научный сотрудник где-то. Вряд ли ему захочется расстаться с такой книгой. Зачем? Состоятельная семья, деньги не нужны. Впрочем, если вы предложите ему хороший обмен…

Потом явился человек, которого ожидал Миша, — тоже творческий, по Ромкиному заключению: в желтом, как светофор, пальто и с пышными бакенбардами прошлого века. Познакомились. Потом Ромку слегка забыли. Миша и этот скульптор вели недоступный чужому понятию разговор о какой-то вакансии в какой-то студии, о дерзновенном новаторстве Александра Шейдина. Ромка давным-давно выпил свой кофе. Удивляясь, как завсегдатаям удается растягивать мизерную порцию на любой срок, он испытывал при том позорное смущение над белым донышком опустевшей чашки.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал Ромка Мише виноватым голосом.

— Что ж, если торопитесь, — чутко отозвался тот. — Кстати, я могу дать номер телефона Володи. Позвоните. Авторучка есть?

Ромка не ответил. «Неужели?..» Ромка завороженно смотрел в зал. По проходу, разбрасывая зоркие взгляды во все стороны, медленно двигался «специалист», то есть жулик, околпачивший Ромку у книжного магазина.

— О, вот удача! — воскликнул вдруг Миша. — Не надо никакого телефона. Володя, Володя! На секундочку сюда.

Кукушкин подплыл, неузнавающим взором скользнул по Ромке, поздоровался, не тушуясь. Миша с улыбкой кивнул на своего протеже:

— Роман Волох, простой рабочий, прошу любить и жаловать. У него к тебе дело, Володя. Если в силах, пойди навстречу, пожалуйста…

— Не нужно, — надтреснуто перебил Ромка. — Этот тип уже ограбил меня однажды. Не узнаешь, гад?!

Последовало замешательство: какая-то блондинка в ужасе отшатнулась от столика, оранжевый скульптор забарабанил пальцами нервный ритм. Шокированный Миша — увы, заблуждаясь, — стал уверять Ромку в недоразумении, которое, по его режиссерским понятиям, было несомненным и даже обидным для Володи. Лишь сам Кукушкин ничуть не покоробился и, чисто глядя в лицо гневного обличителя, чистым голоском произнес, будто пропел:

— Позво-о-ольте! Но я вас вижу впервы-ы-ые!..

— Ладно, — сказал Ромка, с трудом удерживаясь ради общественной благочинности, — напомню. — И кинулся вон из кафе.

Он постоял неподалеку от выхода, дождался «специалиста». Тот, не увиливая, не страшась, спокойно подошел к нему.

— Чудак! Ну зачем ты шумишь? Кто тебе поверит? И какой смысл?

— Выходит, узнал? — тупея от наглости жулика, спросил Ромка.

— Разумеется. Не каждый день встретишь такого лопуха.

— И тебе не стыдно?

— Что? — Кукушкин рассмеялся. — Милый мой, если деньги — зло, проклятие рода человеческого — существуют, и не по моей вине, то умно ли рассуждать о средствах, какими они добываются?

— Подонок! — выдохнул Ромка и сжался в ком напружиненных мускулов, готовый мгновенно отразить удар и тут же перейти в атаку. Только рано он изготовился. «Специалист» просто ответил:

— Это не хуже, чем кретин.

— Почему же там, в кафе, не признался?

— Не в моей выгоде.

— А теперь?

— А теперь есть небольшой резон. Хочу, чтоб ты понял: возникать тебе не следует. Я могу рассердиться, и тогда будет нехорошо.

— Кому будет нехорошо? — на лету, как рыцарскую перчатку, подхватил Ромка необходимую завязку действий. — Мне, что ли? Мне?!

— Да уж не мне, — сказал Кукушкин.

— Поколотишь?

— Ну что ты! Я такими делами лично не занимаюсь.

— А я занимаюсь, — Ромка шагнул вплотную, сгреб врага за грудки. — Желательно испытать? Ну!..

— Один момент, — не меняя тона, ответил Кукушкин. Без гнева или страха, вообще без всяких эмоций он отодрал, как случайный репей, Ромкины пальцы, обернулся назад, окликнул кого-то из группы у входа в кафе. — Серж! Серж, будь добр, подойди на секунду.

Подвыпивший и коренастый парень лениво подтащился на зов, обмерил Ромку сонными глазами. Кукушкин сказал ему:

— Вот, юноша имеет охоту побоксовать. Сейчас меня бить будет.

— Пускай бьет, — зевая, сказал увалень, — только не здесь. Как-то неприлично и опасно — при народе. Дворик нужен для этого.

Дворик был под боком, война объявлена по всем правилам, и когда они очутились в необходимых полутемных условиях, Ромка без лишних слов съездил жулику по щеке. Тот презрительно мотнул головой.

— Плохо. Разве так бьют? Сережа…

Плечистый Сережа заслонил «специалиста», встал перед ним ширмой, не вынимая из карманов рук, но — угрожающий, тоже надменный и, без сомнения, такой же прохвост. Поэтому, не долго думая, Ромка устремился на него: двое так двое, не отступать же! В слепой ярости он даже не проследил, как безрезультатно просвистели его воинственные удары. Переродившийся увалень уклонился от одного едва заметным нырком, другой принял на подставленную ладонь, третий отвел в сторону опытным взмахом. А потом он приложился в свою очередь, да так!.. Видимо, бывший профессионал. Ромка кубарем отлетел в кучу грязного снега. Вскочил, ринулся вновь, и опять… а затем еще… а после того совсем…

Короче, избили Ромку умеючи, жестоко. Избили так скорее не по лютости своей, а потому что было не отвязаться от противника, пока держался вертикально. На беду, малонаселенный дворик не подкинул Ромке кричащих милицию свидетелей, никакой случайный прохожий не пособил ему встать. Отлежавшись, он сел, утер истоптанным снегом расквашенное лицо, просидел бесконтрольные пять, а может, и десять минут, после чего только пришел в себя и поднялся.

Заплетающиеся ноги вывели его на проспект. Тут сияли витрины и фонари, поспешные горожане мчались к неведомым ему и не очень далеким пешеходным целям. Автомобили и прочие колесные устройства коллективного назначения развозили во все концы других горожан — с пространственным устремлением. Что-то происходило, к чему-то велось… Ромка глядел на бесперебойную суету людей и механизмов — глядел и не понимал, глядел и поражался, как выходец из тайги или джунглей: куда, зачем? У него было такое впечатление, будто протекли годы с тех пор, когда видел в последний раз данную точку земли. Нечто подобное он испытывал по возвращении из пионерлагеря или иной летней отлучки, но сейчас — глубже, разительней. Все обступившее Ромку, мельчающее перед ним как будто оставалось прежним и одновременно томило странной, неопробованной новью. Он видел всех, его не замечал никто. Он, кажется, знал всех, его считали посторонним. Но Ромка чувствовал, что разъединительная препона, которой не подозревал раньше из-за ее необъятности, теперь истончилась в пленку, в хрупкое стекло, надави только — лопнет. И тогда шагай прямо к жизни через брешь в отчужденности, и все тогда увидят тебя и поймут, и ты наравне с этими неведомыми до сих пор соплеменниками побежишь, охваченный уже известным порывом, и станешь хозяином домов, реклам, автобусов, морали, человеческих душ во всей их несметности, как и они — многообразное скопление сущего мира — овладеют тобой целиком, чтобы растить и заботиться о тебе, чтобы жить сообща в любви и согласии…

Да, несомненно в Ромке что-то свершалось, как в насиженном яйце. Он еще не мог подобрать толковых слов и не искал их пока, отвлекаемый первоочередной заботой. Лицо горело и саднило, набухало синяками прямо под рукой, и с ним нужно было что-то делать. Взглянув на часы, Ромка решил спрятать побитую физиономию в потемках кино, коль еще есть возможность взять билет, не ошеломляя кассиршу. Идти домой или к Наташе в таком плачевном виде он не рискнул и даже не знал наперед, как все-таки покажется. Кино давало время подумать об этом.

Весь сеанс, последний, десятичасовой, Ромка пощупывал опухоли на скулах и под глазами, прикладывал мокрый платок и пятаки на изувеченные места. Разные соображения, главное — о работе, куда в погромном виде, безусловно, не было ходу, также затмевали собой кинодействия, а посему Ромка проморгал всю их суть. Когда вспыхнул свет и глубокомысленно настроенные зрители увидели, выходя, его обличье, он понял, что процесс созревания синяков достиг отвратительного расцвета. Зато, вровень с кровоподтеками, вызрела и жесткая, бесповоротная идея, как следует поступать, чтобы не подвергаться домашнему разносу и кромешному позору на фабрике.

На одной из улиц Ромка мимолетно глянул на витринное зеркало «Парфюмерии» и обомлел. Вот это отделали! Его решение окрепло окончательно: только так, иначе никак…

Недалеко от дома был обширный сад, весь заснеженный, промерзший. Ромка перелез через забор, галопом устремился в темную, по-ночному вымершую глубь. Так бегал он туда-сюда по аллеям до тех пор, пока не взмок от обильного пота. Затем, распаренный, задыхающийся, скинул с себя пальто, пиджак и завалился на ледяную скамью.

Утром у Ромки обнаружилась великолепная температура, которая превысила своим значением синяки, спасла от неприятного дознания в какой-то мере дома и полностью — на работе. Никто не заподозрил расчета в совпадении: ни врач, ни родители, ни Наташа. Она была допущена к больному лишь неделю спустя, когда многоцветно-изменчивая раскраска физиономии, пройдя все фазы, осталась легкой желтизной да синью под глазами — как естественный результат общего недомогания.

Тем не менее заводить тайну от Наташи, кривить душой даже в таком сугубо личном деле Ромка не хотел. Он рассказал ей все подчистую, и девушка, хоть с упреками в бесшабашности, но солидарно пережила историю, вознаградив своего героя еще одним признанием в любви, а также поцелуями тех обожаемых черточек лица, по которым прогулялся свирепый кулак. Однако, несмотря на обоюдное удовлетворение, дальше беседа пошла кувырком, Наташа милосердным тоном, как и подобает говорить с болящими, обронила невзначай такую фразу:

— А знаешь, во всем этом есть утешение, урок.

— Вот именно! — неваляшкой привскочил Ромка с постели. — Я как раз собирался тебе объяснить. Когда я вышел из того двора, огляделся кругом, со мной что-то случилось. Я даже не понял сразу. А тут ворочался шесть дней, обмозговал. Конечно, это не открытие. Ведь сколько раз я решал не вмешиваться в бессовестность посторонних — и вмешивался. Сколько постановлял себе: не проходи мимо! — а потом проходил… Ну и что получалось? В одном случае тумаки, в другом — угрызения совести. Как же тут быть?

— Накрыться одеялом, — перебила Наташа, — дует от окна.

Охваченный искренностью, Ромка не обратил внимания на ироничную реплику, позволил себя укутать, продолжил речь из одеяльного кокона:

— А точно! Урок не прошел даром. Они вколотили в меня убеждение. Теперь я знаю: могло бы быть так, что никто меня пальцем не тронул бы. И на работе не возникла бы свара, если б я не колебался. И еще…

— Не совал бы свой курносый нос куда не надо, — подсказала Наташа с покровительственной улыбкой.

— Постой! — Ромка не сразу понял. — Ты это о чем?

— О твоем печальном уроке.

— Ну и что?

— А то. Надеюсь, ты угомонишься. Хватит налетать на ветряные мельницы и прошибать головой каменные стены.

— Да нет! — Ромка нетерпеливо, и опять-таки не принимая Наташиной шутливости, затряс вихрами. — Да нет же, совсем не то! Я как раз о противоположном толкую. Ты слушай! Польза урока такая: не будь посторонним, не будь клопом, не прячься в щель. Понимаешь? Истина старая, но теперь я прочувствовал, уразумел. Если б тогда, когда меня облапошили с книгой, я не махнул рукой, то и драки наверняка не случилось бы. Ведь чем они сильны, подонки? Тем, что всегда активны по-своему. И побеждают они потому, что их не трогают, отмахиваются от них. Ты сравнивала меня с пружиной? Допустим. И верно: пружина отталкивает лишь при воздействии на нее. При сильном воздействии, хорошо. Ну, а если чуть-чуть? Слегка надавили…

— Ну да, — уже с горечью усмехнулась Наташа, — как те двое на тебя…

— Обожди, — Ромка ее не слушал. — Все мы реагируем на крупную подлость и не желаем связываться по пустякам. Они, все эти жулики, хулиганы, разные подонки, они учитывают, знают, как надо действовать, чтоб не нарваться на отпор. Сегодня тихой сапой заняли одну ступеньку, завтра другую, и глядь — от них уже деваться некуда!

— Не преувеличивай, Ромка.

— Да зачем, — он вошел в раж. — Нисколько! Ты только вдумайся, присмотрись. Существуют два лагеря, условно — добро и ало. Между ними постоянная война, но почему-то всегда атакует одно зло, а добро лишь обороняется. Согласна? В лучшем случае добро отбивает атаки, пресекает продвижение зла. Я промолчал потерю сорока рублей. Я молчал на работе. И что же? С отвоеванных позиций всякая шваль ломится дальше! Разве не так?

Наташа премудро вздохнула, поглядела на Ромку с высоты восемнадцатилетнего девичьего опыта, который обычно намного опережает мальчишеский, соответствующий по годам.

— Да укутайся же, Ромка! И во-первых, это в сказках ясно, где зло, а где добро. Про тех аферистов я не говорю, хотя — себе дороже связываться с ними. А на твоей работе… Ты ведь сам признавал, что мастер старается ради людей. Признавал?

— Наташа, — сказал он трагическим тоном. — Наташа! Когда-то мы поклялись быть честными до конца дней! Неужели забыла?

Клятва действительно имела место в их биографии и «конец дней» упоминался, хотя они не представляли его ни малейшим образом в применении к себе. А прозвучала она по случаю прекращения трехмесячного раздора. В тот вечер девушка поняла окончательно, что не может существовать на свете без этого курносого бунтаря. Он, оказалось, тоже во всех закоулках души изведал свои чувства к ней, тоже был счастлив благополучным финалом. И чтобы впредь не делать глупостей, то есть не ссориться ни под каким предлогом, они произнесли тогда много пылких клятв, среди которых была и эта: о пожизненной честности.

— В чем ты меня обвиняешь? — потускнев, спросила теперь Наташа. — Я соврала, насплетничала, укрыла бандита? Чем я нечестна? По-твоему, подставлять бока и лоб колотушкам, вылетать с работы, как твой отец, — только это честность? Да если на то пошло…

Он откинулся на подушки, натянул одеяло до глаз. Все, разговор продолжаться не может, это ясно. Обидно, Наташа не поняла… Нет, просто он сам не нашел верных слов, ударился в путаную философию. А надо не рассказывать, надо действовать, вот и все! Тогда и Наташа усвоит, и другие люди. Поступки не нуждаются в словах, убеждают своим результатом. Точно! Действовать, действовать, действовать, пока цел!

— Ромка, ты что? Ромка, тебе плохо? — встревожилась Наташа.

Он молчал. Он кусал губы и шумно, яростно дышал…

Действовать в каком-то особом смысле сразу по выходе на работу Ромке не потребовалось. Первым же утром Фролов отшиб охоту к вражде, обезоружил добротой.

— Роман Андреевич! — хорошо улыбаясь, заговорил он. — Выздоровел, Роман Андреевич? Ну, молодчага! Наконец-то… А мы тут за тебя переволновались: в городе эпидемия, да… А посмотри, чего я тебе приготовил. Во, пятнадцать контактов — один только заказ! И еще горлянки по двести тридцать четыре штуки. Надо же нагнать упущенное. По бюллетеню тебе пока гроши.

Ромка, хоть и поблагодарил за отменную работу, но с натугой: что-то ему не нравилось в такой уступчивости Фролова. Однако никаких подвохов, никакого прижима со стороны мастера не последовало и потом в течение девяти дней до конца месяца. В пору было вообразить, что консервативный руководитель спасовал, решил не препятствовать юношеской инициативе, нашел компромиссный и не касающийся Ромки исход. Относя эту перемену за счет личной неколебимости и правоты, Ромка уже начал лелеять проекты агрессии (не все злу нападать!), которая, по замыслу, и Виктора и других копировщиков должна была вовлечь в самоотверженную отдачу фабрике — без долгих перекуров, без дураков. Однако от замысла до свершения большая дистанция…

Шли первые, затишные дни месяца — с обертками вафель, печенья, с конфетными коробками на две краски и тому подобной дешевизной. Радоваться было нечему, но и роптать Ромка не собирался. Как мусорщик, он греб всю эту отринутую квалифицированными копировщиками ерунду, заполнял ею обедненные смены, чтоб не скучать в ожидании лучших заказов, не слоняться по этажам зря. И вдруг досталась шикарная работа: малюсенькая заклеечка к папиросной коробке, табачный листок трех цветов, тысяча восемьсот копировок на одной только пленке. Такой завидный наряд Ромка впервые отхватил.

— Смотри, — сопроводил Фролов свою доброту настойчивым упреждением, — будь внимателен как никогда. Здесь не десяток передвижек, не сотня, как понимаешь. Одну-единственную влепишь криво — день работы насмарку. Так что…

— Понял, понял, — сдержанно сказал Ромка, хотя готов был подпрыгнуть до потолка. — За это не беспокойтесь. Переделаю, если что.

В их комнате Виктор посмотрел задание, посоветовал без зависти своему бывшему ученику:

— Изготовь цепочки, Роман Андреевич. Знаешь? Оно верней будет и побыстрее. Попробуй, хороший способ, испытай сам.

Цепочка снимков и правда имела большое преимущество перед обычным способом размножения. Вместо того чтобы двигать фотоколпак тысячу восемьсот раз, штампуя с одиночного негатива, можно было сделать промежуточный, состоящий из тридцати кадров ряд, и тогда что ни вспышка — три десятка копий, как одна.

Эта явная выгода очаровала бы любого работягу, но Ромке пришлась не по душе. Он знал, что мастер не любит разбираться, каким приемом выполнен заказ, и, поскольку налицо многосотенное число копировок, он так и зачтет их, а не фактические девяносто. Не стремясь к тому, Ромка невольно оказался бы приписчиком, очковтирателем, жуликом, получил бы незаслуженные деньги — по закону, но не по совести. Кроме этого щепетильного соображения им руководило еще и другое: способ Виктора в отместку за скорость требовал добавочных контактов, то есть двух долговременных операций с бездельным перерывом между этапами готовности цепочки. Сам Виктор не терялся в ожидании — покуривал на лестнице или куда-то исчезал. Ромка давно уже не курил и потому отчасти избрал сложный вариант выполнения печатной формы — так объяснил бы всем.

И вот, смакуя редкостность работы, он приладил с помощью окуляров на монтировочном стекле уникальную заклейку. Потом отмотал от рулона пленки нужной величины, распластал одну на подъемной плите машины. Подогнал на исходный рубеж колпак, зарядил его рамами — с негативом и прессующей, зажал их пружиной, задвинул колпак… Словом, он проделал привычные манипуляции, предшествующие размножению, с той только разницей на сегодня, что в приподнятом состоянии духа и с большей ответственностью.

Кстати сказать, механизм фотокопировки ничуть не сложен. Оператор штурвальным управлением выводит колпак, похожий на танковую башню, к расчетной точке плиты, дает кнопкой пуск, по которому она поднимается вместе с пленкой, прижимается к раме, где негатив, после чего там — вспышка лампы, затем обратный ход платформы, новое перемещение по направляющим линейкам — и так далее, так далее… Кому другому нехитрое действо могло бы представиться автоматической нудью, терпимой лишь за хорошие рубли. Но восторженный Ромка, ничуть не страдая от монотонности труда, сумел даже опоэтизировать этот неинтересный процесс, приукрасить выдумкой, расцветить постоянным удивлением и страстью.

Припадая к увеличительным линзам для приладки негатива, он ощущал себя то снайпером на войне, то наблюдателем у перископа подлодки. Баранка перемещения колпака оборачивалась для него штурвалом лайнера, индикатор со стрелкой — секундомером, ведущим счет последних мгновений перед стартом в космос. Полутемная комната, багровые пятна подсветки, гул мотора, пусковая кнопка и относительное одиночество в работе — все это способствовало причудам Ромкиного ума, окрыляло каждую мелочь рукотворчества сопутствующей фантазией. Но даже без мальчишеских ухищрений сама основа труда завораживала Ромку, как шамана былых времен, своей прелестью сильных телодвижений, чувством власти над подчиненной материей. До чего здорово было слушать напряжение мышц, когда перекидывал с места на место грузную, килограммов на двадцать, раму! Каким совершенным и восхитительным казалось человеческое существо — пускай Роман Андреевич Волох, в частности, — умеющее созидать, творить нечто из ничего, пускай даже простейшую этикетку!

Игнорировать букву технологических правил Ромка научился быстро, поскольку видел тому наглядный пример. Владея машиной, как собственной пятерней, Виктор легко успевал отпустить и закрепить стопор, передвинуть колпак в момент холостого хода платформы, на чем экономил три-четыре секунды, которые требовались при последовательности тех же операций. Противозаконное совмещение их с движением подъемной плиты в один присест вообще-то грозило ошибками, браком, но Ромка рискнул втихомолку. Тогда еще Фролов не вел учета испорченным пленкам, и потому, пройдя на свой страх курс подпольной рационализации, Ромка вскоре смог работать со стремительностью Виктора. Но его и это не удовлетворило, не ограничило в темпе. Он пытался напрочь избавиться от последних крох нетерпения, свести цикл копировки лишь к полезному действию, без перебоев На выжидательную стойку возле машины, имеющей свой ритм.

Нынешнее задание как раз было пригодным для Ромкиного эксперимента. Передвижка по линейке составляла ровно один сантиметр, то есть четкий оборот стрелки индикатора без дополнительной координации в микроделениях. Прогнав полный ряд из шестидесяти снимков, он набил руку на данный размер, ускорил со второго ряда и без того скоростной темп копировки. Всецело положась на твердость пальцев, на машинальность движений, Ромка не прибегал к стопору, не давал положенного хода платформе вверх и вниз — короче, эксплуатировал агрегат со сверхмаксимальной нагрузкой. Озверелый рев мотора, бесперебойное кружение стрелки, бешеная частота вспышек под колпаком — наконец-то достиг! — ввергли преступного размножителя в кипучее блаженство. Это было — как штурм, рискованный бросок в неприятельский тыл, как отчаянный рейд в неизведанное и недостижимое!..

— Роман Андреевич! Роман Андреевич! — еле пробился к его сознанию тревожный голос Виктора. — Что ты делаешь?

— Работаю! — в упоении крикнул он.

— Нельзя так!

— Почему?

— Не по правилам! Никто не делает…

— Ха-ха! Значит, я новатор, первопроходец.

— Да ведь пленку запорешь!

— Не бойся. Это мы еще поглядим.

Несколько секунд, за время которых так перемолвились, а Ромка при этом сдвинул колпак на следующий ряд, не поменяли, конечно, ничьих убеждений. Виктор хотел было продлить агитацию, но своенравный ученик загрохотал машиной, отключился от всего. Когда же снял и проявил готовую пленку, сам пригласил старшего товарища:

— Вот теперь давай-ка посмотрим. Иди сюда!

Посмотрели. На разный лад удостоверились: все точно, хорошо. Глядя на это организованное в тридцать колонн полчище фотокопий, Виктор озадаченно произнес:

— Да-а… Ты даешь, Роман Андреевич!.. И все же я не советую. Очень большой риск.

Торжествующему Ромке подобная острастка померещилась завистью — глубже вникать было некогда, ни к чему. Как одержимый, он поспешил к завершению недальновидного подвига, снова с головой в работу ушел. На обед не отлучался, третью краску дошибал уже в присутствии сменщиков, за пределом своих рабочих часов. Ошеломленные коллеги как-то дико разглядывали рекордсмена копировки, о чем-то шушукались. Но Ромку ничто не отворачивало теперь от праздника в себе. Развесив пленки для просушки, он любовался ими, как сентиментальный папаша своим детищем, как художник шедевром живописи, и даже не втихомолку, а у возможных недоброжелателей на виду.

— Нет, какой же я молодец! Больше пяти тысяч копировок за день. А кто-то не верил… Кто-то считает новичком…

С еще не отзвучавшими фанфарами в душе предстал Ромка перед мастером поутру, покалывая того насмешливыми и гордыми взглядами.

— Видел твою работу, Волох, — обыденно сказал Фролов. — Неплохо, неплохо, претензий нет. Но записать в наряд все одной сменой я не могу, сам понимаешь. Выполненный обычным способом заказ стоит больше двадцати рублей. Придется отметить, что размножал цепочками…

— Не придется, — перебил Ромка, еще ничего не понимая, — цепочек не было. Спросите хоть у Виктора, он подтвердит.

Мастер не удивился, тона не изменил и, хотя доподлинно знал сверхъестественную Ромкину правдивость, однако сказал:

— А я говорю — были. Были цепочки — и спрашивать не стану, не мудри. Я с карандашиком посидел, специально все высчитал. Наш станок при минимальной экспозиции способен дать столько копировок за тринадцать часов. Так это — станок! Это — теоретически. А человеку — тебе, Волох, — еще приладки нужно делать, контакты…

— Ну и что? — вклинил Ромка обиженный выкрик в ледяную речь мастера. А тот уравновешенно продолжал:

— … Контакты, пленки проявить, нарезать. А еще передохнуть хотя бы пять минут в час. Короче, такое задание не может быть выполнено быстрее, чем за две, а то и за три смены. И не вкручивай мне!..

Ни слова не проронив — он и не смог бы, горло перехватило от бешенства и досады, — Ромка бросился прочь, выскочил с покореженным лицом на курительную площадку. Там Виктор и один ретушер кадили последними перед началом работы папиросами.

— Что с тобой? — заподозрили разом неладное.

Он не ответил, сбежал стремглав вниз, прошел по чужим цехам, вернулся в свой по другой лестнице. За эти минуты созрело решение, и Ромка вынужденно толкнулся в конторскую дверь.

Начальник был на месте — удача. Он сидел за письменным столом и сотрясал над ворохом бумаг бутылку кефира, прежде чем ее почать. Увидев юного копировщика, он без обычной приветливости сказал:

— Волох? Что там у вас происходит? Брак… Нарушение трудовой дисциплины… Пререкания с мастером… придется объявлять вам выговор в приказе. Такой молодой, образованный парень и…

Нет, это было превыше Ромкиных сил — кошмар какой-то! Не отступая никогда в любой угрожающей стычке, тут он вдруг панически, без звука попятился, пихнул дверь спиной, вывалился из конторки и побрел по цеху точно пьяный. Боясь расплескать свое горе в неосторожном столкновении с народом, он ушел на чердачный закуток, сел там под железной дверью на камень площадки, скрючившись, носом в колени. Может, он плакал… Может, шептал те бранные слова, которые застряли в горле перед лицом вопиющей несправедливости… А может быть, Ромка, пришибленный, но не разбитый в прах, советовался со своим грустным уединением, сочиняя сюжеты мести или оправдательные тезисы?

Только час спустя приплелся он в темень копировочных комнат, прошмыгнул к персональному столу, притаился за ним, безмолвный и неподвижный. Виктор тоже безмолвствовал по-своему: не свистел мотивчиков, прислушивался, когда позволяла машина, к Ромкиному скорбному существованию. Прошло минут десять, Ромка не кидался работать, и это настолько озаботило напарника, что он прервал размножение посреди заказа, спрятал подготовленные пленки в рулон, включил свет.

— Ну чего, Роман Андреевич? — встал над душой ученика.

— Ничего…

— Да ладно! Что я тебе — враг? Фролов насолил, наверно?

— Ага, — сказал Ромка, следя за голосом: не предал бы.

— А чем? Опять в брак пустил?

— Выговор мне влепили.

— Поня-я-ятно, — протянул Виктор и ободрил вроде бы: — Ну и тварь же он, Фролов!

Не видя причин скрывать руководящую подлость мастера, поддержанный участием напарника, Ромка окрепшим голосом заговорил:

— Пускай выговор, черт с ним в конце концов! Если придирчиво смотреть, то, может, и по заслугам. Хотя, ты же знаешь, пленки и подчищают, и вклейки делают на монтаже. Вера Ивановна сама удивлялась: чьи-то идут, мои Фролов не пропускает. Малейшая неточность — исправить легко, а он — в брак. Но дело даже не в том… Дело не в этом… Поверишь ли, он мне вчерашнюю заклейку не хочет записать в наряд! Вместо пяти тысяч копировок всего двести семьдесят признает. И еще говорит, что я вкручиваю!..

— Постой, — опешил Виктор, — Да не может этого быть!

— Вот-вот! И я ушам своим не поверил…

— Но ведь это грабеж! К начальнику ступай.

— Был…

— А он?

— Не знаю… А у Фролова расчет на бумажке.

— Какой расчет?

— Ну, производительность станка. Дескать, я изготовил цепочки.

— Черт возьми! — вдруг загорелся правдолюбием Виктор. — Да он что, совсем обнаглел? Ну, Фролов!.. Ну, Роман Андреевич!.. Не думай, у меня пока что совесть мохом не обросла. Хватит! Довольно!

С такими восклицаниями он свирепо взъерошил свой чуб, круто развернулся, зашагал из комнаты с самым решительным видом. Про что был разговор в конторке и какой, Ромка точно не узнал, однако мог догадаться по сообщению напарника: в его, пострадавшего, пользу.

— Я ему выложил все как есть! — энергично рубя воздух ладонью, шумел Виктор. — Да и сколько можно терпеть? Пускай знают мое личное мнение. Фролову лишь бы показатели сохранить. А уж если на то пошло, я потяну с любыми расценками! Я тебя обучал, значит, в ответе за тебя. В общем, иди к начальнику, вызывает.

— Не пойду, — сам не ведая, почему так, вымолвил Ромка.

И не было в его отказе ни решительности, ни испуга, ни смысла какого-нибудь — безразличная вялость его охватила. Уговорам Виктора он не внял, к работе даже не приступил, сидел, как на вокзале без билета да еще и без точного направления, куда ехать. Зато разгоряченный напарник теперь уняться не хотел — помчался снова с кем-то спорить.

И тогда Ромка придвинул бумажный листок, озаглавил его, спотыкаясь авторучкой, на имя начальника цеха ППФ тов. Грошева Михаила Александровича. Потом задумался — глаза в потолок, прямо как Ванька Жуков, тоже бедолага. Звук открываемой двери переполошил его донельзя: со шпионским проворством сунул свою тайнопись под конверты заказов, поворотился на людей затравленно, вроде бы даже с ненавистью на курносом добродушном лице. Ну, кто еще там, чего надо?!

Поплутав среди складок входной светомаскировки, выпростались из черной материи сразу трое: Виктор, Фролов и товарищ Грошев собственной персоной. Ромка поневоле встал.

— Что же вы не сказали, по какому вопросу, — заговорил начальник, подойдя. — Странно, Волох, мне это странно. Я для того и поставлен…

Он популярно объяснил значение своей должности применительно к интересам трудящихся. Тут же, по ходу и без дипломатии, выразил надежду, что все образуется, ибо Ромкины завихрения проистекают из благих в общем-то побуждений, нетрудно понять. Однако потворствовать им все-таки невозможно, и потому пусть он мужественно примет нагоняй, сделает выводы, а что касается остального, то вот сейчас и выясним.

— Смонтируйте вчерашнюю заклейку, — распорядился под конец начальник. — Смонтируйте, я хочу сам посмотреть.

Не догадываясь, к чему клонится дело, но воодушевясь хорошим предчувствием, Ромка расположил из стекле негатив, перебросил раму с ним под колпак машины. Виктор занял место, изготовился к работе. Мастер Фролов напомнил обговоренное, видимо, условие эксперимента:

— По пятнадцать два ряда. При полном соблюдении. Давай!

При полном соблюдении, то есть крепя колпак стопором до пуска машины, а не на ходу, и выжидая при этом лишние мгновения раскачки, Виктор отбил тридцать снимков за три минуты пятьдесят секунд.

— Вот видите, — угодливо растолковал начальнику полученный результат мастер Фролов, — четыре минуты. А на тысячу восемьсот передвижек понадобится в шестьдесят раз больше — четыре часа. Так что в одну смену, считая приладки, проявление, перекур, и двух красок не сделаешь. Видите?

— Хорошо, — сказал начальник. — Давайте, Волох, теперь вы. Продемонстрируйте свой метод, не стесняйтесь.

Трудно даже вообразить, что испытывал в этот миг Ромка. С одной стороны, он должен был продемонстрировать вопиющее нарушение технологии, свою возмутительную греховность; с другой — блестящий, почти невероятный успех, основанный на мнимом грехе. Предполагая во вмешательстве начальника хотя бы частичное оправдание себе, а может, и победный поворот в затяжной войне с мастером, он встал у станка на пределе как физических сил, так и духовных. Понадобилось неимоверное напряжение, чтобы не дрогнула рука, чтобы захолонувшее сердце не сбило с ритма. И вот по сигналу он приступил…

Что и говорить, такой виртуозной работы, такого угрожающего рева машины не знали ни мастер, ни начальник цеха, — это наверняка. А когда, проявив пленку, все четверо убедились в безошибочности копировок, что вроде бы снимало главное опасение — скорость не повредила качеству, — Ромка просиял. Однако Фролов заявил, не смущаясь:

— Раз на раз не приходится. В таком темпе можно и не успеть с передвижками. И без стопора — никакой гарантии. Ну да вы сами видите, Михаил Александрович, — повернулся к цеховой власти.

— Вижу, — согласилась власть, — понимаю. И мое решение будет такое: подпишите Волоху наряд. А вам, — строго взглянув на Ромку, — я запрещаю столь варварски обращаться с машиной. За нее золотом уплачено. Так вы ее разболтаете в один год.

После мгновенной радости при первой фразе начальника тем сильнее огорчился Ромка под конец. Хотя огорчение — даже не то слово. Его потрясло, уничтожило, опять лишило речи такое указание.

— Почему — варварски? — вступился внезапно Виктор за онемевшего ученика. — Почему все на Волоха? Нет уж, раз такое дело, то я молчать не буду. Давайте и мне выговор, всем нам.

Тут он заговорил начистоту о проволочках разного рода и нерентабельной, по его слову, медлительности станка. Начальник на это ответствовал, что исключения недопустимы — от них легко дойти до ручки, поскольку границ дозволенного не определить. И еще говорил, что машина немецкая, уникальная, поправок не потерпит. Тогда Виктор весьма своевременно вспомнил заморскую «нимфозорию» и туляка Левшу, а вслед за тем и конкретные предложения внес: поставить стопор на автомат совместно с пуском, мотор же снабдить редуктором — или как там? — короче, штуковиной для более быстрого подъема платформы.

— Ну вот что, — рассердился в конце концов поприжатый начальник, — подобные вопросы не решаются с бухты-барахты. Существуют… — и тут он перечислил кучу отделов и совещательных лиц, а закончил все это приказом: — Самовольничать запрещаю. Категорически!

Ромка хоть и слышал повеление, как и все предыдущие, однако ничто уже не внедрялось толком в его опустевшую голову. Все стало гнусно, безразлично, убитый язык лежал во рту, как в гробу. Он попробовал работать после обеда и не смог — все из рук валилось, шло через пень-колоду. К концу смены он дозрел в бесповоротном решении на отцовский манер: уйти, громко хлопнув дверью, раз они такие. Плюнуть и уйти. Навсегда!

Свое заявление он положил на стол начальника с мрачной гордостью — будто черную метку пиратскому капитану. Положил и мгновенно исчез. Руководящий недруг успел только заикнуться об отступном месяце, а все прочее, что вознамерился произнести — жаль ведь было терять столь ревностного работягу! — увы, осталось при нем.

Оставив за спиной фабричную проходную, Ромка вздохнул полной грудью, почувствовал, казалось, покой и легкость убежденного вероотступника, преодолевшего опасный рубеж. На улице он вкрапился незаметным корабликом в поток прохожих, поплыл по течению бок о бок с толпой. Появились мыслишки, соображения о случившемся. Нет, а правда, какого черта ему надо? Зачем, действительно, противопоставляет он себя всем и всему? Ведь вот же: попробуй беспрепятственно, без пинка и тычка, пресечь или задержать эту людскую лавину — попробуй! И пожалуйста, Наташа была права…

— Э, постойте! — вслух ошеломился Ромка и встал сам посреди тротуара как монумент.

Две девушки впереди него обернулись недоуменно, сзади налетел какой-то скоростной гражданин и толкнул Ромку в доказательство его же теоретической выкладки: не препятствуй! Но он ничего не заметил. Он вдруг с отчаянием перенесся на новую, нежелательную сейчас точку зрения, с которой увидел, как тает, эфирно улетучивается кратковременная легкость, оставляя после себя пустоту. Ну конечно! Легкость — это ведь и есть пустота. Что может быть легче пустоты, какого-то объема, не содержащего в себе ничего? Только не обремененный ничем индивидуалист живет припеваючи. Только пустое, легковесное вещество всегда плывет по течению. Так разве к этому он стремился?

Обескураженный внезапной сменой настроения, он прошел мимо автобусной остановки, углубился в самого себя.

Заявление он подал уже не в аффекте, не импульсивно, было время подумать. Тем не менее мальчишеская лихость — громко садануть дверью — сыграла значительную роль. Поставленный перед выбором: уйти или покориться, Ромка не нашел в себе согласия на работу вполнакала; так же и увольнение, полюбовное только с виду, ничуть не устраивало его. То и другое, как ни верти, казалось позорным проигрышем. Но к уходу с фабрики при равенстве поражений шел малый довесок, этот самый дверной грохот и треск на прощанье. Видимо, потому и сбежал Ромка запросто, а едва прикоснулся к последствиям поступка, к его оценке, тут же и угодил в собственный силок.

Ведь что получалось? Получалось — он сдался, опять отступил парад натиском зла. Это после громких возгласов о принципиальности и тому подобном в спорах с Наташей! На лучше ли было сражаться до конца, погибнуть, то есть уйти не по личному желанию, чем завершить битву так — сухим из воды?

Внезапная и явная угроза его мальчишеским идеалам — изменил раз, почему бы не два? — первоначально ужаснула Ромку, чуть не запутала вконец. Но потом он трезво обмерил фронт моральной порухи, решил, что фабрика — частный случай, всей его жизненной линии не в силах погнуть. Тут и момент для проверки представился. Когда подошел к своему дому, окликнули его «кустари», они же «уголовники» — таков их юмор, поскольку дом угловой. Они торчали возле витрины с винно-водочными изделиями, соображали «на троих». Четвертый парень, припомнил Ромка, давно уже не мелькал в этом сообществе, и потому, поздоровавшись, он спросил:

— Чего не в полном составе? Откололся от вас Андрей?

— Пашет, — небрежно пояснили «кустари», затем повели разговор о деле: — Дай мелочишки, Румын. Нам не хватает.

— Нет у меня мелочи, — правду сказал Ромка.

— Ну дай тогда рубль, — не растерялись просители.

— А не жирно ли будет? — Ромка сказал.

— Жмешь?

— Зачем? Просто не желаю способствовать.

— Ох ты! Смотри какой стал!

— Я и был, — возразил на это Ромка, — только вы не замечали.

«Кустари» презрительно зафыркали, надумали поддеть:

— А в дружину ты не записался?

— Пока нет, но скоро запишусь.

— Ну, раз так, мы тебя боимся. До того боимся, что видеть не можем. Уйди-ка ты с наших глаз!

На том и расстались, обозленные взаимно. Их дорожки все дальше разбегались врозь.

Придя домой, Ромка попробовал почитать в ожидании скорого ужина, однако и это не удавалось никак. Снятые зрением печатные слова оставляли на страницах книги свой прямой смысл, а в бездну Ромкиной потерянности сыпались одни безголосые буквы, растворялись там зря. Усталость и лень, незнакомые прежде, исподтишка овладевали им, и было странно это, необъяснимо.

Мать, забегая с кухни за всякой хозяйственной всячиной, уже нащупала сыновье расстройство, уже забрасывала камушки вроде бы ненарочных вопросов, но Ромка увертывался пока.

Воображая сцену признания, он заранее досадовал, огорчался, потому что предвидел: мать станет ссылаться на то, как живут другие, не захочет ничего понимать. Отец, хоть и поддержит, да только на свой лад («Главное — не гнись!»), сводя многие тонкости общественного и морального свойства к ломоподобной непримиримости. В общем, как ни верти, ожидать умиротворения и легкости от семейной беседы не приходилось. Потому он так и не выдал себя, не обмолвился про увольнение, отодвинул лишнюю неприятность на потом.

Когда поужинали, Ромка сразу собрался к Наташе. Спускаясь по лестнице — лифт опять не курсировал, — он расслышал внизу смешки и какую-то возню. Оказалось: его бывшие приятели все-таки «сообразили» на углу и теперь с гитарой и бутылкой вина оккупировали теплый подоконник парадной. Перед ними конфузилась девушка, Лариса из сорок восьмой квартиры, ее не пропускали домой. Слыша шаги над собой, «уголовники» сперва притихли, но увидели Ромку и продолжили кураж как ни в чем не бывало, даже с большей прилежностью.

— Ну глотни, глотни хоть разочек, — совали Ларисе емкость, именуемую у них «фаустом». — Что, игнорируешь? Презираешь? А зря! Мы ведь тебя любим, королева! В доказательство можем поцеловать.

Шестнадцатилетняя музыкантша вполне могла презирать эту братию и вообще, и за прошлое: ей не давали проходу всю жизнь. Ромке, честно говоря, Лариса тоже не очень-то нравилась, ибо в детстве шастала по двору с фасонистой нотной папкой, никого не замечая и задирая нос. В ту пору будущие кавалеры попросту лупили девчонку снежками, отбирали и потрошили главный предмет ее зазнайства, пускали ноты по ветру, да мало ли что… Теперь же, превратившись в «уголовников», эти трое невольно заигрывали по зрелости лет и домогались ее благосклонности иным хулиганством — на взрослый, как говорится, манер.

— А что, ты еще ни разу не целовалась?

— Пустите, нахалы!

— И не пила из горлышка?

— Ну дайте же пройти!..

Без слов и при захолонувшем сердце Ромка силой отстранил парней с пути следования Ларисы. Та стремглав пронеслась наверх, сразу хлопнула дверью, ничуть не озаботясь участью защитника, который остался один против трех. А они тем временем проговорили зловеще:

— Так, так… Рабочий просит. Что ж, пойдем ему навстречу. Заодно проверим, что крепче: голова или бутылка? Это надо узнать…

Удовлетворить свою любознательность им, однако, не пришлось. С улицы как раз подоспели двое: мужчина и женщина, оба твердых устоев и проникновенного ума. Хотя «кустари» приняли созерцательный вид, пережидая помеху, а Ромка не позвал на помощь из гордости, эти двое бесстрашно заподозрили свару.

— Ну-ка разойдитесь! — потребовал мужчина.

— Немедленно разойдитесь! — прикрикнула женщина. — Сейчас вызову милицию по телефону. Вот петухи!..

— И вообще, — сказал Ромка, — уматывайте из нашей парадной. Мотайте отсюда под свой куст.

Он даже пожалел, что никакого сопротивления с их стороны не последовало. «Кустари», прихихикивая, приговаривая: «Ой, страшно! Ой, дружинник завелся!» — протопотали вниз и не дождались Ромку во дворе для надлежащей расправы. Впрочем, это не удивило его.

Поощренный немаловажной победой, явился он к Наташе с тем, чтобы откровенно изложить события дня, укрепиться в отчаянном решении, найти забвение в поддержке любимой, которая все, конечно, поймет. Ведь это — Наташа! Недаром она — единственная. Ромка не сомневался, что на сей раз они отлично поладят, поскольку девушка сама намекала про увольнение с фабрики и вообще…

— Ты? Вот хорошо! — чем-то возбужденная, воскликнула Наташа, едва он возник в дверях. И на ходу в комнату, не теряя секунды, она продолжала с каким-то восторгом: — Знаешь, у Марка Твена!.. Сейчас прочитаю, послушай. Я случайно наткнулась и подумала… В общем, ты послушай, а потом…

Распахнув книгу на специальной закладке, Наташа нашла:

— Вот! «Все жители Новой Англии в течение многих лет покорно выстаивали а вагоне поезда всю дорогу, не позволяя себе ни единой жалобы вслух; и такое положение длилось до тех пор, пока эти бесчисленные миллионы не произвели на свет одного-единственного независимого человека, который встал на защиту своих прав и заставил железнодорожную компанию снабдить себя сиденьем». Ну, тут еще всякие размышления в том же духе. Ты понимаешь? Понимаешь, Ромка?!

— Не понимаю, — ответил он, хотя почуял нечто к себе причастное.

Тогда Наташа усадила его а кресло, примостилась на подлокотнике в тесной, волнующей близости — мама отсутствовала, брат в телевизор глядел, — обвила Ромкину шею нежной рукой и, теребя хаотичную прическу на буйной головушке, залепетала проникновенно:

— Не хитри, мужчинка! Все-то ты понял, я знаю. Ну и ладно, пускай так и будет, я мирюсь. Наверно, я — слабая трусиха — из тех, которые стоят в вагоне, если вокруг и все стоят. А ты…

— И что же? — заметно волнуясь, спросил Ромка.

— А то. Не перебивай! Я ведь не кончила. — Наташа попридержала ерзающего «мужчинку» на месте, склонилась низко лицом к лицу. И были ее глаза в этот миг на редкость сияющими, покорными и требовательными одновременно — такими на популярных артистов, растущих детей и предельно возлюбленных только глядят. — Я не кончила, Ромка! Послушай… Я вот что хочу сказать… Пускай ты будешь бунтарь. Пускай на тебя вечно валятся шишки, коль без них ты не можешь. Я согласна. Я приготовилась к этому. Уж как-нибудь справимся сообща. Я хотела оспорить твою стихию, лишить тебя воздуха, в котором ты летаешь и дышишь. Я не имею права оспаривать. Не хочу больше! Потому что… Во-первых, я тебя люблю. А во-вторых… Во-вторых, Ромка, может, ты и есть тот человек, который рождается раз за много лет…

Запаса было пятнадцать минут, и потому Ромка не галопировал привычно, а шел от автобуса к фабрике прогулочным шагом, незорко разглядывая при этом бугристый, в наледи тротуар, бровку снега вдоль него с провалами поперечных следов, языки расшарканных ребячьей забавой каточков. Раза два, взыграв по старинке, он проскользил тропой малолетних пешеходов, но без внимания, механически, ибо весь в предстоящее был погружен.

Вчера он даже не подумал, как будет работать целый месяц после скандального дезертирства. А вот теперь думал. И казалось Ромке, что люди начнут судачить напропалую — дескать, зазнайка, рвач, капитулянт. Здравый резон спорил: да начхать им на тебя, невелика фигура! Однако сопротивляться душевной червоточине было трудно, стыдливое опасение не поддавалось логике, тем более что к нему пристраивались и другие причины, осаждавшие совесть и честь. Ведь ни дома, ни у Наташи он так и не открылся, робея. Даже странно: дело сделано, а словесную точку поставить не мог. Но рано или поздно все выяснится конечно, и тогда уход с производства потребует аргументов, а к тому же…

— Здравствуй, Роман Андреевич! — вдруг сбили его с мысли.

— Привет, — оторвал он глаза от земли.

— Чего ежишься? Замерз, что ли?

— Так… Ничего…

Монтажистка Галя приравнялась к Ромкину ходу, затеяла попутный, стометровый разговор. Отстать или ускорить шаг, чтоб отвязаться от сотрудницы, было бы неприлично тут, перед самой фабрикой. На этой короткой дистанции у родного предприятия люди всегда сливались, как ртутные шарики, топали к проходной парами, группами, даже малознакомые не пробегали друг друга — так уж велось. Ромка, хоть и дернулся сперва, но сразу опомнился, взял себя в руки, ругнул свои сдавшие нервишки. Ну не глупо ли?.. Он так и так направляется в цех на всеобщее обозрение — с какой же стати чураться Гали за пять минут до того. Тем более, может, она и не знает про вчерашнее — откуда ей знать?

Однако Ромка ошибся. Монтажистка сразу же задала вопрос:

— Зачем это вы вчера носились как чумовые?

— Кто? — опешил Ромка.

— Да вы. Мастер, Виктор, ты сам и начальник тоже. Говорят, Фролов тебя обижает. Говорят, рекорды ставишь, а он не дает.

Ромка пожал плечами, не зная, как ответить. А Галя и не нуждалась в ответах, спрашивала лишь для завязки своих же сообщений. И оказывается, она была в курсе событий, следовательно, весь цех тоже был в курсе, чего Ромка вовсе не ожидал. Из многоречия попутчицы — строчила не хуже швейной машины — он, вслушиваясь и угадывая, пытался выдернуть главную завитушку дела: известно ли массам про его заявление и как они понимают этакий протестующий факт?

— Ой, ну ты просто мальчишка! — трещала Галя. — Кто же сцепляется с начальством в одиночку? Да будь ты хоть трижды прав… И для чего тогда профсоюз, фабком, уж если на то пошло? Ты обращался к Богданову? Сидишь, как бирюк, в своем закуточке. Я, конечно, не думаю, что ты увидел, победил. Я, конечно, Фролова знаю: человек грамотный, честный. Но ведь на всякого мудреца… У нас, например, тоже на него накопилось. И пробисты жалуются, конечно. Не понимаю, чего ты дожидаешься? Иди к Богданову, Огурцовой. Не пойдешь — они сами к тебе придут. Коллектив — сила! А уж если заварил кашу, то конечно…

Тут Ромка и Галя попали в человеческую речку, которая вливалась в проходную, и речка растащила их, понесла отдельно через плотину турникета. Ромка опередил доброжелательницу, помчался по лестнице, обуреваемый новым шквалом разноречивых мыслей и чувств. Правда, он не мог их разграничить, не мог суммировать все это: Наташино мнение, Галино, реальную обстановку, приказы начальства, собственное настроение, что-то еще… Короче говоря, он не знал, как поведет себя дальше. Одно томило: «Теперь уже поздно. Заявление. На попятную — нет уж! Смириться — ни за что!..».

Со страхом и наугад, будто в омут, нырнул Ромка в цеховую дверь. Но первые же физиономии подействовали успокоительно: они поворачивались ему вслед, как подсолнухи, на них было любопытство без тени ехидности или вреда. Ромка шел через цех обрадованный и смущенный.

— Волох! — заарканил его на ходу возглас Фролова. — Волох, подойди, возьми задание сразу. Переоденешься потом.

И когда он приблизился, мастер, благодушно осклабясь, спросил:

— Сказали, ты заявление нацарапал. Да?

Ромка молчал.

— Оно, вообще-то, к лучшему, — продолжил Фролов задушевно. — Все равно тебе здесь не работать. Надеюсь, ты понимаешь, не обижаешься на меня? Между прочим, я на тебя злости не держу, не думай. Хороший ты парень, могу на прощанье сказать. Вот только жизни не разумеешь. Ну, с годами пройдет. И еще посоветую тебе на прощанье…

— Довольно, — перебил наконец Ромка с окаменевшим лицом. — Не надо советов. Прощанье откладывается. Вы тоже хороший человек, и я не хочу с вами расставаться. Еще поработаем!

— Но ведь ты заявление подавал?

— Аннулирую! — выпалил Ромка. — Считайте, что его не было.

Ошарашенный мастер выпучил глаза, разинул рот для возмущенных криков, но не посмел при народе. Зато через мгновение он негромко и злорадно произнес:

— Ну уж дудки!..

А Ромка не услышал его.

Он сам стоял теперь, ошарашенный внезапностью своего протеста, не веря языку и ушам, не понимая, откуда что взялось, и не представляя последствий решительного слова. Вероятней всего, жизненный импульс задремавшей Ромкиной принципиальности дала отнюдь не безобидная фраза «с годами пройдет», а также назойливое, издевательское «на прощанье». Разумеется, ненароком слетевшие слова мало что весили в своем абсолютном значении. Только в этой ситуации и только для Ромки с его разорванной на две части убежденностью стали они как бы лишней гирькой сверх критического противостояния весов. «С годами?» Так говорят все, погрязшие в измене своим юношеским идеалам. «С годами?» Это — чтобы оправдать себя и приумножить армию себе подобных отвратительной мудростью предательства. «Пройдет». А что придет? Умение приспособиться, извернуться ради выгоды, в любой конфликтной заварушке соблюсти свои шкурные интересы и бессердечный покой? Ведь именно это предполагала в будущем Ромке фроловская пропаганда. Такого подлого удара по самолюбию вынести он не мог. Да и не в одном самолюбии дело. Ромка взрослел…

— Дудки! Дудки! — шипел мастер упрямо. — Твою бумажку я тебе просто не верну. Она подписана. Я настою на увольнении! А не желаешь по собственному — вылетишь по статье.

— Ну, насчет этого мы еще посмотрим, — вдруг совершенно спокойно ответил Ромка и твердой рукой взял картонки заказов.

Когда он предполагал и вычислял свое грядущее, как астролог, то ничего не получалось — путаница одна. Теперь, не думая, не совещаясь с логикой и не терзаясь, он знал, он просто знал, как надо поступить. И было странно ему самому и непонятно даже, откуда выискалась полная уверенность, эта волевая, приказного порядка команда действовать мастеру наперекор.

— Еще посмотрим, — повторил Ромка и, совладав с остатками бури в себе, с ее наружными приметами, пошел в рабочую комнату.

Там он переоделся, а затем, не прикоснувшись даже к сменному заданию, не просмотрев его, как обычно, встал и отправился к пробистам, где трудился комсомольский секретарь.

Content

Кузьмин Николай Петрович Где найдёшь, где потеряешь (Повести)

Николай КУЗЬМИН ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ

ЕГО ИМЯ Повесть

САЛАГА

АЛЕКСЕЙ — ЛЕХА

ПОКА НЕ ПОЗДНО Повесть

ГДЕ НАЙДЕШЬ, ГДЕ ПОТЕРЯЕШЬ Повесть