Бояджиева Людмила Григорьевна

Чужой

Л. Бояджиева

ЧУЖОЙ

Пьеса в двух действиях с элементами танца–пантомимы

Герой пьесы — глухонемой юноша (Му — Му), воспринимает мир иначе, нежели его полноценное окружение. Он чувствует острее и глубже, но может выразить себя наиболее полно лишь через пластику. Он как бы существует в двух измерениях — реальной действительности и воображаемой, раскрывающейся в танце. Пластический двойник героя в пантомимических сценах выражает внутренний мир и дар глухонемого юноши, его особую — подлинно глубинную взаимосвязь с бытием.

В музыкальную ткань танца–пантоимы (метафора типа «все сущее в мире — едино») внедряются фрагменты реального бытия — диалоги, шумы, популярные мелодии, разрушая гармонию. Мироощущению юноши противостоит реальность с ее законом: «все в мире — враги. Чужие»

Действующие лица

Му — Му — глухонемой юноша 19–20 лет, говорит поставленным деревянным голосом, как выученные артикуляции глухие. Выражает себя через пластику, танец. Возможно два исполнителя — для драматической и пластической части роли.

Натали — 23–27 лет, передвигается в инвалидном кресле.

Роман — 33–37 лет

Клава — пожилая женщина, опекающая МУ-Му

Ксюша — глухонемая с поставленной речтью

Пьер (Петр) — хозяин Клуба «Дега»

Хозяйка клуба

Марк Бронштейн (Марлон) — менеджер клуба

Ларсик — балетмейстер клуба

Ведущий телепередачи

Бизнесмен, Инструктор по стрельбе, медсестры

Сын Бизнесмена

Начик и Рустам — представители кавказской и азиатской национальности.

Отец Михаил

Глеб и его компания.

ПРОЛОГ

Шум прибоя–дыхания, переходящий в звучание органа или оркестра. Танцор один на сцене в расплывчатом фантасмагорическом пространстве, в котором угадываются то ли надгробья, то ли больничные кровати. Сквозь музыку прорывается звуки уличной стычки — сирена, гудки, крики, шум драки. Звуки удаляются, растворяясь в волнах музыки.

На больничных кроватях смутно проявляются силуэты людей. Танцор ложится, отворачивается к стене, затихает. Люди на кроватях переговариваются.

Голос с кавказским акцентом (Начик): — Слушай, Рустам, у вас там что, совсем не пьют? И отец не пьет? И дед?! Вах! Страшно подумать, знаешь… Мрачно живете. А с женщинами как?

Голос со среднеазиатским акцентом (Рустам). — Для хорошей женщина много деньги иметь надо. Нет денег — не женщина, лахудра. Хорошая женщина дома — калым платить, жениться надо. Здесь в Москве мочалку снять можно. Э–э–э… табуном ходят! Бери — не хочу. Бери! Как, интересно, взять, когда на бабках пролет? Ну скажи, разве по–человечески без финансовых проблем нельзя?

Начик: — У местного спроси.

Рустам: — Эй, парень, как тут у вас мочалку без проблем снять можно? Начик не в курсе. Чего говорить не хочешь?(лежащий не отвечает) Спит. Если не помер.

Начик: — Немой он — как корова мычит «му–му». А ты за него, дорогой, Аллаху сильно молиться должен. Свою спину малый подставил. Убить могли — прут железный в твою башку прямым ходом шел.

Рустам: — Как молиться? Он русский. Крест на груди висит. Аллах не поймет.

Начик: — Ты постарайся, Аллах разберется.

Рустам: — Разберется… Я вот осмыслить не могу — зачем все так? Те лысые, целая кодла, набросились как шакалы и топтать чугунами по голове. Зачем бить? Зачем человек злой, как собака? Я фруктами торгую. Я маленький человек. У меня хозяин дела решает.

Начик: — А у них свои хозяева. Думаю, им сильно надо, что бы твоя башка или вот эта моя разлетелась на кусочки! Как арбуз. Им злость нужна.

Рустам: — Когда злости много, люди друг друга зубами рвать станут. Хозяевам богатеть легче. (стонет) Рука совсем как бревно — вот плохо. Ни отлить, ни попить. Работать чем, а? Воды дай, друг.

Начик: — Не друг я. Я — лицо кавказское. Ты — чурка. Он — Му–му. Мы все — никто. Чужие.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

В углу сцены выгородка, изображающая студию, в которой идет съемка токшоу «Родня».

Ведущий: — Тот, кто вырос в стране социализма, с детства знал: «человек человеку — друг, товарищ и брат». Хотя, никто особо на братскую любовь посторонних не рассчитывал. Но понимал, что в публичном месте, допустим, в гастрономе, соседу по очереди плевать в лицо неэтично. (обращается к гостью, одиноко сидящему на диване) — Расскажите, что произошло с вами, Семен Иваныч?

С. И. — Плюнули. В аптеке, у кассы. Дама вполне приличная, только сильно рыжая такая, страшная, как на рекламе. Прямо вот сюда, в очки.

Ведущий: — Но почему? Что сказала?

С. И. помявшись, смущенно: — Сказала — «козел вонючий».

В зале шум.

Ведущий: — А что послужило причиной конфликта?

С. И.: — Не знаю. Вернее, мазью я радикулитной вечером натерся. Ну, пахло, значит не совсем хорошо. Так плевать зачем? У нее у самой… одеколон, извините… я ж даже замечания не сделал.

Ведущий: — На подобных печальных примерах мы убеждаемся, что подлинным дефицитом нашего стремительно изменяющегося общества является терпимость. Терпимость к другому человеку, чем–либо отличающемуся от нас. Попросим прокомментировать ситуацию наших экспертов. У нас в студии отец Мефодий — настоятель церкви Успения Господня, Олексо — популярный певец, шоумен, культовая фигура молодежи и знакомый всем Роман Геннадьевич Сомов — председатель комиссии по толерантности при ЮНЕСКО. Роман Геннадьевич, зрители просят вас еще раз коснуться этой едва ли не самой опасной болезни нашего времени — нетерпимости к инакости, дефицита сострадания.

Р. Г.: — История человечества — история вражды и попыток примирения, история движения на встречу друг к другу — запада и востока, цивилизации и варварства, рас и вероисповеданий, городов и деревень, преодоления общественных, социальных, экономических различий…

Олексо (весьма экзотический транссексуал) перебивает: — Главное — различий физиологических! Противостояние полов, моногамия — велосипед моей бабушки. Не рекомендую ездить — горжетка протрется. Га–га! Наша фракция «Сексуальной глобализации» выступает за легализацию гомосексуальных браков, как это давно заведено в настоящем цивильном обществе. (напевает свой шлягер) «На Гаваях, на Гаваях обезъяны трутся в стаях. Чем мы хуже обезьян — есть у каждого банан…»

Из публики: 1. — Кастрировать сволочей!

2. — Было б кого! Банан у него! А ну покаж!

Ведущий: — Тишина в зале! Дадим возможность высказаться нашим экспертам, а затем слово получит каждый желающий. (Обращается к батюшке): — Отец Мефодий, мне кажется, позиция православной церкви точнее всего выражает подлинную суть проблемы — добросердечного отношения человека к человеку.

Батюшка: — Церковь не устает напоминать заповедь Отца нашего — важнейший закон выживания рода людского: возлюби ближнего своего, как самого себя.

Олексо: — Верно глаголишь, папаня! И мы об том же! Не сказано же: возлюби ближнего по половому признаку! Главное не кого — а как возлюбить. Как самого себя! Понятно же, русским языком сказано!

Из рядов зрителей поднимается мужчина в черной кожанке и в сопровождении двух таких же молодчиков (лимоновцы): — Что, товарищи, блевать не тянет? Привыкли видеть подобных уродов на своих экранах? Задолбали вас эти козлы. Удивляет, однако, свинское невежество глубоконеуважаемых экспертов: понятие цивилизация употребляют в хвост и в гриву. А кто вспомнил главный принцип успешно развивающегося общества? Напоминаю, товарищи, если кто уже забыл — ЧИСТКА! Вот пока инакие элементы не будут вычищены с нашей земли как зараза, труп, подчеркиваю, гангренозный труп родины будет гнить, собирая стаи воронья (тычет пальцами в экспертов и в камеру)

Шум в зале.

Ведущий: — Восстановим спокойствие, друзья, проявим терпимость друг к другу хотя бы в рамках нашей передачи. Многие хотят высказаться. (дает микрофон белесому мужчине из рядов зрителей в студии) — Представьтесь, пожалуйста.

Блондин: — Виктор, бизнесмен. Я вот что хотел сказать… Вообще я в церковь хожу редко. Ну, иногда потянет к светлому прильнуть, изнутри почиститься. Постоишь под сводами, подумаешь о разумном и добром, полегчает вроде. Зашел недавно. Стою, к возвышенному приникаю. Пристроился рядом гражданин. На меня поглядывает заискивающе, улыбается беззубым ртом, перегаром дышит — по всему вижу — на опохмелку его приспичило. Сбил он меня с понталыку. Совсем другой настрой пошел: аж кулаки зачесались — взять бы, думаю сучару, да вломить хорошенько, что бы под ногами не путался. И как такую мразь земля держит? Зачем в храм Божий пускают?

Олексо перебивает: — Ага! Вломить! Что бы не мешал тебе — чистенькому, имеющему горячую ванну и дантиста к Богу обращаться… На бабки Отца нашего всевышнего выставлять! А когда нищий алконавт Христа ради у тебя десять рубликов попросил — не дал. На спор — не дал!

Бизнесмен: — Не захотел я. Потому что, если бы я ему даже миллион отстегнул — безполезняк. Между такими как он и такими, как я — любовь, дружба и взаимопонимание не получатся. Он будет всегда ненавидеть меня за прикид, за тачку дорогую, за устроенную жизнь. А я его — за немытость, за нищенство, за нежелание вкалывать, стать человеком…

Батюшка: — Человеком, не порочащим Образ Божий, по подобию которого создан. Но вспомним главное — не телесными язвами противен Господу человек. Душою, чуждой милосердия и сострадания. Мы ведь в водовороте несовершенного бытия нашего душу редко рассматриваем. Видим — другой и это как призыв к вражде. Брит или длинноволос, плохо пахнет или слишком хорошо, выражения употребляет недозволенные, акцент пришлый имеет, выпил лишнего или же не выпил вовсе — причины к отторжению, вражде неисчислимы. Левша, правша, близорукий, дальнозоркий, богатый, бедный — иной. Не любим мы иного, друг друга не любим. Это и есть нелюбовь к себе. А следовательно — к Богу.

Женщина из зала: — Верно, себя не любим! Как же здесь ближнего возлюбить, когда от себя — от неустроенности, невезучести, затырканности своей тошно делается. Ни до кого дела нет. Хоть тресни. Вот я бабульку соседскую в Собез повела…Так померла она прямо в очереди. И всем без разницы!

Парень: — Ну, как так можно говорить? Когда на Рижской рванули, мы с ребятами на пункт пошли кровь сдавать — так там народу — прорва! Говорят, такие хвосты только во времен застоя были, когда за дефицитом давились.

Другая Женщина: — У меня мать прямо перед телевизором инсульт хватил, когда Беслан показывали. А что ей они — чужие вроде люди.

Блондин–бизнесмен: — Так надо убить, растерзать осетинских детей и подробно показать всем, что бы вспыхнуло между нами, дорогие вы мои, «родство»… Вспыхивает оно! И сострадание и злость аж за горло берут. Но проходит время и все возвращается на свои места: — своя рубашка ближе к телу.

Женщина: — Мы снова одни, мы ищем чужого — того, кто виноват в нашей паскудной жизни.

Режиссер кричит: — Отснято! Спасибо всем. (ведущему) Юр, через пять минут снимаем финал.(Гримерша приводит в порядок грим Ведущему)

Ведущий читает текст по листу: — «Вывод напрашивается сам собой — давайте все вместе попробуем сделать так, чтобы…» — кто написал эту хренотень? Язык же не поворачивается…

ГОЛОС на сцене: — Марлон, вырубай ящик.

Экран гаснет — то, что было студией — экран ТВ в помещении Клуба. Ресторан закрыт. В зале свои. На подиуме движутся танцоры. За столиком ВИП компания.

Марлон (Марк Брандбоген) — толстый менеджер с гигантским животом. У него за столом специальное место с овальной выемкой для чрева.

Яна и Поль — хозяева ресторана.

Поль — гуманитарий с претензией на духовность, утонченно–педерастичен.

Яна — бывшая бандерша, выдвинувшаяся в бизнес–вумен.

Ларсик — главный постановщик шоу. С претензиями на высший класс и постоянными потягушками с менеджером по поводу гонораров.

Выпивают, поглядывая на сцену. Среди танцоров выделяется неистовством пластичный высокий парень.

Марлон, выключив телевизор: — Все мозги проели! Давайте говорить друг другу комплименты! Тра–ля–ля-ля — друг другом восхищаться! А заказывать киллерочка, кишки по асфальту другану–конкуренту размазывать, подставлять, и всякие трюки с бабками проделывать в этой стране юродивых — низя–я–я! Сю–сю–сю-мусю — и ручки чистенькие, и коммерция как стеклышко — со всех сторон прозрачная. Процветаем, господа ангелоподобные! По ящику сплошняком «Кубанские казаки», а в ночных барах программы по сценариям «Ералаша» запузырить: «Кать, покажи мне французский поцелуй! Я ж тебе контрольную по арифметике дал списать…»

Поль, вздыхая: — Нравственное уродство и порождаемые им утопии неистребимы. Поелику — суть человека составляют, соединяя низкое и высокое. И высшая цель бытия — вытеснение низменного, устремленность в высь.

Марлон: — Человечество! Бытие! Нет, ты конкретно про нас скажи, что миром правит — милосердие или зависть? Вот тут, в узком кругу единомышленников — что сильнее? Гляньте на тушканчиков (показывает на ребят на сцене) да они нас с потрохами сожрать готовы, за то, что сидим и глядим, жрем — пьем, их судьбу решаем. А Ларсику моему — танцуну международного класса — в глазки загляните! Ах, милый мой, опасные у тебя глазки. Меня они, кормильца своего, ненавидят. (Ларсик пытается возразить) А за что? Да за то, что жиры деликатесами нажрал и вместо диеты — комфорт для тела обустроил — стол этот по фасону личного брюха заказал… Что по жизни удобней устроился, что жид поганый в общем и целом, а его — русака, лауреата каких–то сраных конкурсов, в холуях держу. Хавай свой блевотный шпинат, Тузик, у тебя легкая весовая категория — и по телесам и по кошельку. И я тебе, запомни, лауреат хренов, категорически не завидую. Марлон Брандо вообще людей любит.

Пьер (усмехается) — Умеет делать предложения, от которых они не в силах оказаться.

Яна: — Кликуха у тебя Марк Брандбоген клевая, кто понимает. Это американский боров, Крестный отец всенародных паханов, между прочим, от булемии представился. Обожрался–таки до смерти.

Марлон: — Верно говорят — толстяки добрые. И ваш покорный слуга потому и ест с аппетитом, что добр, дорогие вы мои, добр и милосерден. Вот в русле последних чаяний гуманизма способствую сближению наций. Гляньте — у меня в шоу и Украина, и Молдова, и Туркменистан и хрен знает какие там занюханные меньшинства пляшут. За деревянные. (Вздыхает) Набрал… дерьма. Эй, Панас с формами Параськи, под Сердючку косишь. Так у меня здесь не Золотой граммофон, не Золотая маска, и даже не борьба сумо.

Поль: — Ну как же — бери выше. Передовой фланг эротического авангарда. Платиновый фаллос.

Марлон: — Не надо упрощать! Помрет Марк Брандбоген, что вспомнят — за столом по фасону брюха жрал и голожопых «птичек» в «Лебедином озере» показывал. А большое искусство?

Поль: — Чего завелся, Мурлончик? Непонятость — удел гениев.

Яна: — Им всегда после смерти памятники ставят. Историческую память освежают.

Марлон: — Я художник! Я — ме–не–джер! Я сам знаю, кого что освежает. За это мне вот вы, господа хозяин и хозяюшка (кланяется Яне и Полю) шуршалово отстегиваете.

Яна (глядя на сцену): — Марлоша, что там у тебя такое длинненькое у занавески дрыгается? Интересненький мальчонка. Сплошной нестандарт. Похоже, под кайфом. Желаю взглянуть поближе.

Марлон манит пальцем парня: — Му–му, сюда топай. (тот не замечает, Марлон, сплюнув, тяжело взваливается на подиум и трясет увлекшегося танцора за плечо. Приводит к столику).

— Покажись хозяйке, Му–му. Яна Денисовна интересуется молодыми перспективными дарованиями.

Яна по хозяйски щупает ляжки парня, смотрит многозначительно: — Слабовато для перспектив. Ну если, конечно, позаниматься…

Му–му: (деревянно и нарочито внятно выговаривает текст) — Я не танцор. Я хочу учиться. Очень хочу. Мне надо стать хорошим артистом. Очень хорошим.

Яна: — Ой–е–ей, что это у нас лыко не вяжется? Да ты, голуба, поди ширяешься? (парню, брезгливо) Брысь, грязненький. (Марлону) Марк Ефимыч, куда смотришь?

Марлон: — Ой, мамочка ты наша зоркая, нюх теряешь. Не ширяется он. К тому ж, смеяться будете, господа присяжные заседатели, — трезвенник. Абсолютно нормальный урод.

Ларсик: — Осторожно, Марлон, он по губам читает. Эти глухонемые — настоящие отморозки. Чуть задень — звереют. Я, конечно, не Алла Духова и эти танцульеро не «Тоддес», так ведь хотя бы элементарному учить надо? Ха! попробуй такого тронь. Вон смотрите (показывает синяк у локтя) глухарь этот клешней ухватил! А что я сказал? Правду! Не верите? Демонстрирую. — (отходит для безопасности подальше от Му–му, поворачивает к нему лицо, что бы тот видел губы) — Говно ты, а не артист. Му–му мычащее. Андерстенд? Говном был, говном и останешься.

Му–му каменеет, но сдерживается. Марлон примирительно похлопывает его по плечу, выпроваживает на подиум, кричит, как всегда говорят с глухими: — Иди, иди, парень, работай. (хореографу) — Ты Ларсик, не перегибай палку. Не трави парня — он нам нужен. Я как бывший цирковой работник кишками чую: публика удивляться любит. Ты ей либо акробата об манеж хрясни, либо что б медведь кого прямо тут, при всем честном народе задрал — иначе облом! — напрасно зрителем денежки плачены. Такие иной раз попадаются жаждущие прекрасных впечатлений экземплярчики — мама моя! Не поверите, живую курицу за кулисы к клеткам с тиграми приносят. «Дай им птичку, говорят и, пусть разорвут, посмотреть охота».

Яна: — Ой, я бы на месте сдохла! У меня одна девуленька аборт левый сделала. Кровищи… Поль: — Тсс! Не углубляйся. Мрачная у тебя биография, интердевочка ты моя.

Яна: — Была девочка, да вся вышла. Дело это ресторанное на свои бабки подняла. Не без греха леди, но что б на мокрое…

Поль: — Старомодная ты барышня, уж извини, Януся. Молодняк ноне крепкий пошел — он музыку и заказывает. Ему экстрим с извращением подавай в патолого–анатомическом жанре, да погуще замешивай — адреналин выжимать надо.

Марлон: — Во все времена нервы пощекотать — для искусства наиглавнейшая задача.

Ларсик: — На ярмарках всегда уродов показывали. Говоря, до революции баба одна прославилась: гвозди задницей вырывала. Выносили, значит, ей доску, всю утыканную гвоздюльниками, мамзель задирала пачку, панталончики кружевные приспускала, прицеливалась и… Успех грандиозный. За генерала царской армии замуж вышла.

Марлон: — Уходит настоящее мастерство! Сейчас наши швабры другими местами работают.

Поль: — Вернемся к искусству. У меня принципиальные соображения по поводу новой программы. Правильно выламываться сейчас умеют все. Куда не плюнь — сплошной Фолибержер. А мы этого буйно–глухого слегка обработаем и выпустим. Он же на всю катушку выкладывается, как на показе у самого Григоровича или, уж скорее, Бежара.

Яна: — Дефект конструкции. Гудка нет, гармон, похоже, застоялся, вот весь пар в двигатель и ударил. Педриссимо?

Марлон: — Поймешь здесь — сплошной аномал. Вон как завелся.

Ларсик: — Может и пшик, а может и шик. У меня к нему личных чувств — как к гниде. Но врать не стану. Не простой дергунчик. Врожденный гений двигательной потенции.

Поль подходит к М-м, который в это время занимается на подиуме, кладет руку на взмокшую майку: — Раскаленная натура… Сними тряпки. (оглядывает загорелый гибкий торс с синяком вдоль ребер) — Драться любишь?

М-м: — Нет. Я не хотел, что бы его убили.

Поль: — Дружка?

М-м: — Нет. Просто человека. Он зарабатывать приехал. Рустам зовут.

Поль: — Здесь у нас никаких драк, понял? Здесь слушаться надо. И работать до посинения. Ясно говорю?

Яна: — Давай, покажи нам класс, горяченький.

М-м один на сцене, без рубашки. Музыка. Он нехотя начинает и увлекается движением.

Яна: — А Павлуша прав… Уж не знаю, как это называется в сферах высокого искусства… А мальчик сверкает! Драйв от него ломовой прет! Слабо вам так сверкать, господа самцы. Дозу вмажете, разок прокукарекаете и вырубаетесь. А тут… От музыки у чувака полный экстаз.

Ларсик: — Ха! Зачем ему музыка? Глух как пень. (выключает проигрыватель. В полной тишине идет фантастический танец. Ларсик и присутствующие хохочут)

М-М завершает танец, спускается со сцены, подходит к Ларсику: — Я не слышу. Совсем не слышу. А вижу хорошо. Смешно, если танцевать так, без музыки, да? Это вам тихо. Не знаю, какая она — ваша музыка. Моя музыка внутри. Все, что в мире есть самое главное — здесь, во мне. Много, много важного. Я хочу, что бы это понимали все. Хочу раздать свою музыку. Я могу так сделать… Это ты дерьмо, мужик, а я — я артист.

Ларсик включает музыку и дает ему в зубы. Подскакивают вышибалы. Драка.

Текст:

— Ты ему по яйцам вломи, что б с ориентацией разобрался.

— Морду, морду квась, красавчику. Уши заодно прочисть придурку.

— Эй, мужики, он же инвалид травмированный, не увлекайтесь.

Расступаются. М-м лежит избитый. Марлон ботинком поворачивает лицо.

— Живой.

Поль Марлону: — Ты все же поосторожней с чучмеками.

Марлон: — Он не чучмек.

Поль: — Все они тут эти… (брезгливо) — чучмеки.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Чердачная комната дворничихи Клавы, одинокой, пьющей.

За столом собутыльник Клавы Самсон Самогоныч и смешливая деваха Ксеня — уборщица (тоже плохослышащая с невнятной дикцией). За большим ободранным щитом с рекламой (изображение испанца, обнимающего Кармен), топчан. На нем избитый М-М. Клава, привычно поддатая, обрабатывает ушибы, смачивая бинт водкой.

Клава: — Скажи, Самогоныч, как друг скажи — нужен мне такой геморрой?

Самсон с сожалением нюхая бинт: — Да на хрен он тебе! Сколько продукта зазря на компресс пошло. Накладное дело и вредное. Газетку мокрую приложил — вот и оттянуло.

Ксюша: — А заражение в кровь пойдет? Нельзя. Антибиотик дорого стоит. (тетке) Давай я ногу забинтую. Вся синяя. Сильно, козлы, били. Почему у них балет такой? Как война.

Самсон: — «Спартак», думаю. Арам Хататурян написал, гений. Жестокая, скажу вам, вещь! Раз сто в щелку смотрел, когда под сценой на вахте стоял. И всегда — на взводе. А как пиками начнут в доски садить е-моё! — хоть вой — страшно. (крестится) Такое сильное впечатление! Рука сама к брандсбойту тянется.

Клава: — Знаем мы, куда она у тебя завсегда тянется.

Ксюша: — Я драки сильно люблю! Интересно смотреть! У нас на рынке вчера азека били. Он знаете что? Гнилой арбуз бабульке сунул! Она слепая! Пацаны прибежали, они за порядком следят. Азека били, весь товар по асфальту топтали. Их в милицию забрали. Это правильно? Справедливо?

Самсон: — А я о чем? Никакой справедливости нету. При Сталине всех бы в лагеря замели — и ментов, и азеков и бритых. Канал строить, лес валить — милое дело! Смотришь — сплошная дружба народов и выставка совместных хозяйственных достижений. А то моду взяли — автономию подавай всякому, что б они тут сколько душе угодно терракты устраивали. Сатанюки, прости, Господи.

М-м стонет: — Ой–ой, тетенька, жжет сильно!

Клава: — Какая я тебе «тетенька» — папаня твой Колян, кобель шелудивый, после Таньки ко мне перепихнуться по пьяному делу захаживал. А как Танька разродилась, и опосля стало ясно, что малец — ты то есть, с дефектом, он и вовсе исчез. Вот и стала Кланя тетушкой, унаследовала чужое добро! Кольку, само собой ветром сдуло — толи сел, то ли прирезали. Танька загуляла. А мы с тобой, глухарек, в интернат инвалидный пристроились. При тебе и состояла — параши мыла, здесь вон три подъезда выскабливаю, да еще, мало того, за те же шиши по окнам гоняют. С моей гипертонией. А хряснись я — что тогда от Клавки останется? — мокрое место на асфальте, да подсобка для новых кадров высвободится. (выпивает) Вон Ксюшка эстафету примет. Дело житейское.

Ксюша: — Спасибо, теть Клань, меня при ДЕЗе пристроила. Я к вам, как родная. Все интернатские — семья, правильно? Дядя Самсон, огурчики кушай. Свои, деревенские. Нитратов нет. Нитраты — плохо. Коровяк хорошо! (Самсону) Москва — мечта! В Москве жить хочу. В подвале место будет свободное. Или здесь. Тетя Клава помрет. Сто лет жить не будет, правда? Еле тилипается. Я Васютку из деревни возьму. Там его отец — плохой! Пьет много. Нельзя вместе жить.

Самсон: — Все одно — не убережешься — наследственность. Алканавтик от алканавта далеко не укатится. Мне–то война желудочный нерв сорвала. А сейчас разве успокоишься? В поликлинике рецепт выписать пол дня просидишь, да разговоров понаслушаешься — все нутро выгорит. Одно старье с воспоминаньями лезет — что да почем было. Бутелец — 3р. 67! Это ж страшно подумать! Ностальгия называется.

Клава: — Верно говорят, интересно жили. Вот 41 ый помню — немец под Москвой стоит, общежитие наше подшипниковое — 25 душ на колидоре и окна все льдом замерзлые. 18 часов у конвейера простоишь, так уломаешься — думаешь: все, хана — упасть не встать. Домой приползешь, патефончик поставишь: «Я возвращаю ваш портрет, я о любви вас не молю… в моей груди обиды нет, я вас по–прежнему люблю». Винегрета из шелухи наваришь, кто капустки кислой даст, кто луковку, а если еще селедочку на пайку выдадут — гуляй всем табором. Кофточка у меня была крепжоржетовая и брошь с красным камнем — с яйцо, не вру. Рубин, наверно, а сверкал, как брильянт. Дорогущая. Как плясать пойду — стаканы в шкафах дрожат. По всем комнатам!.. Жизнь во всем организме играет! Все ждали, как немца погонят, да кто с фронта вернется, да с кем судьбу сроить… А уж заживем–то! Заживем!.. Загадов было много. (убирает пустую бутылку, икает) Но не вот ентих. Не про такое загадывали.

Всхлипнула и вдруг заголосила: — Жениха моего на фронте убило, где схоронили не знаю, одна сиротинушка осталась никому ненужная…

М-м, ласкаясь: — А я? А я как же? Моя, моя тетенька. Мне нужна! Двор за тебя утром подмету. Окошки в подъезде помою. Я люблю окошки мыть. Чисто делается, светло и как летишь. Кругом — нет никого! Хорошо, когда никого. Только я и свет…

Ксюша: — Двое лучше. Вместе мыть будем.

Самсон: — Угомонись, девка, сын–девятилетка в деревне, а она кудри навьет и инвалидов совращает.

Ксюша: — Может у нас с Му–му детки родятся. Красивые, умные. Банкиры будут.

Самсон: — Во дура–то! Мало того, сами ущербные, на горбу государства сидят, так еще нищету глухую плодить мыслят.

Клава: — Не ущербные они! Может, лучше тебя, колченогий хрен, мыслят!

М-м: — Ты, тетенька, плохое не слушай. Мне верь. Стану я известным артистом, богатым. В большом доме жить будем. Костюм надену белый. Ботинки лаковые… Сядем в машину — длинную–длинную и поедем в интернат. Завучихе и воспитательнице нашей Вампирихе скажем «Здрасьте!» Пусть им стыдно будет. Зачем меня в кладовке запирали? Там крысы! Они от стыда убежать захотят, а мы им подарки дарить начнем. Вампириха плакать будет.

Клава: — Заплачет она… гестаповка. Если только подарком обидишь.

М-м. — Не обижу. Торт самый большущий куплю! Пусть ест. Она всегда в кабинете запрется и чужие гостинцы жрет. А потом в театр поедем. Ты будешь нарядная возле театра сидеть, конфеты шоколадные всем раздавать. На афишу большую показывать и говорить: мой племянник! Главный танцор!

Ксюша: — А я рядом стою в шубе красивой. Как Долина.

М-м: — Тут все расступаются — я выхожу из колонн театра… (показывает, как он выходит)

Самсон: — Дурак дураком, хоть в оглоблю и вымахал. Какие такие колонны для тебя расступаются? Ты парень, эти мысли брось. Не о таких фортуна заботится, она наглых любит, что б силком ее брали, а не попрошайками стелились.

М-м: — Я не попрошайка! У меня дело есть. Я богатый. Уже сейчас богатый.

Клава: — Ну прям весь дарами осыпанный! Колотушками. Был бит и будешь! (обнимает) — Дурья твоя башка, ну что дите малое.

Самсон: — Можа, по его по пожарному делу, хоть в вахтеры сунуть?

Клава М-М: — В больницу здешнюю дворником пристрою, пока на театре карьера не заладится. Что, голубь, рука–то метлу удержит? А как снег пойдет работы везде полно будет.

Ксюша, задумчиво: — Будет, будет… Всем мало не покажется.

Самсон: — Особливо — бабам. «Снегопад, снегопад, если женщина хочет…» (поют все вместе)

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Больничный сквер. Золотая осень. Чахлая клумба. Темный мраморный бюст какого–то медицинского светила прежних времен. Му–му со скамейкой обтер тряпкой бюст, граблями метет листья. На лице следы недавних побоев, настроение приподнятое. С любопытством следит за кружением осенних листьев, пытается повторить их движение. Все делает как бы танцуя. На дорожку внезапно выезжает инвалидная коляска.

Девушка кричит: — С дороги! Отвали, кретин!.. Кресло наезжает на танцора, девушка едва удерживается, с ее колен падает пакет, рассыпаются фрукты.

Д. — Совсем обалдел — под колеса лезешь? Ору, ору, — вот придурок! Это же не «мерс»!

Му–му торопливо собирает рассыпавшиеся фрукты: — Все собрал, извини. Не ударилась? Я не видел тебя. Ты сзади ехала. (Трет ушибленную ногу)

Д. подозрительно вслушиваясь в его речь: — Ну, с тобой все ясно… Ладно, ладно, гуляй, голубок. Лечись на здоровье, крышу латать надо вовремя, пока совсем не снесло (крутит у виска). Лады?

МУ-му (смеется): — Знаю! Ты думала я дебил! Лицо побитое, как бандит, да? Испугалась? Я не больной. Я здесь работаю. Убираю двор, вечером пойду палаты, уборные в хирургии мыть. Говорю плохо? Я глухой, понимаешь? (показывает на пальцах, морщится). Болит. Вчера меня били. Танцевать на сцене хотел.

Д: — Печальная история… вечером в балете, утром в туалете. Да еще с фингалом… Ты, не огорчайся, так часто бывает. Конфликт мечты и действительности. Вечный. Можно сказать — вечный двигатель прогресса. И, увы, разочарований.

Му — Му: — Я не огорчаюсь, нет! Совсем не больно. Даже смешно.

Д (кивает на его порванную штанину) — сильно травмировался?

Му — Му: — До свадьбы заживет. (выговаривает с гордостью, что знает такую фразу). А штаны я сам зашиваю. И стираю. Все умею. Самостоятельный.

Д: — (Протягивает ему фрукты) — Возьми себе. Тут самая дорогущая экзотика. Ты таких точно не ел. 20 баксов за штуку. Мура, если честно…. Ты что на меня уставился? На носу прыщ выскочил?

Му- Му: — Красивый нос. Как у принцессы. Я на губы смотрю. По губам понимаю, что говорят…(берет фрукты) Спасибо. Как тебя зовут?

Д: — Вопрос на засыпку… По–разному… Киска, детка, девочка… «ну ты же умная девочка…» «забудем обиду, киска…», «не отрывай меня от дел, детка…» Ната. Наталья. Натали.

М-М: — Натали… Ты похожа. Когда Пушкин ее видел, он сразу писал стихи. От восторга. Когда очень много чувств, их в себе держать нельзя. Надо раздавать — писать, танцевать…

Д: — Ты откуда знаешь?

М-М. — Чувствую… я многое чувствую. Про тебя обязательно напишу. Но не дам читать. Когда плохо, пусть будет в душе. Спрятано.

Д. — Верно, в душе бывает много спрятано. Особенно плохого.

М-м: — Тебе плохо? Ты родилась такая? У нас в интернате много инвалидов было. Больных. Я их жалел. Сильно болеешь?

Д. — Болею… И родилась такая… Не сверху — изнутри неправильная… Эх, милый Пушкин! Проживешь с мое, сам допрешь, где больше болит — сверху или внутри. (смотрит на часы) Ого, загулялась принцесса травмированная. Пока. Не подставляй больше лицо врагу. Оно у тебя, между прочим, совсем не простое. Я не шучу — я профессионал. (показывает руками фотокамеру. Отъезжает, оборачивается, зовет, он не слышит, подъезжает:) — Эй! Как тебя кличут, танцор? Зовут как?

Му — Му: — Му–му. Это прозвище. Правильно — Саша. Александр.

Д.: — Пока, чудило, не пыли. (откатывается, оборачивается, смотрит, как он метет дорожку.) Эй, а знаешь, с каким кайфом я бы сейчас эту дорожку… Взяла бы — и чистенько чистенько вымела!

ПАНТОМИМА.

Пантомимический герой танцует. В музыку вклинивается разговор и звуки учебных выстрелов. В какой–то момент танцор уходит за занавес, на котором мечется его тень. На сцене трое: Инструктор по стрельбе, Отец — Бизнесмен из Пролога и его Сын.

ТЕКСТ:

Инструктор: — Кирюша, золотой ты мой! Что за дела, а? Нарочно в «молоко» мажешь? Тебя б в Афгане в момент на фарш провернули. На отца смотри — мишень изрешетил! Супермен!

Отец: — Я ему все темя проел: «в саване карманов нет, бабки с собой не возьмешь. Здесь, значит, есть резон подольше продержаться. А для того свою жизнь защищать надо. На охрану особо не рассчитывай. Она ж продажная. Свои руки не подведут».

Инструктор: — У него они, похоже, не из того места произросли. Что, Кирилл, курей крал? Вон как ручонки дрожат.

Отец: — впечатлительный пацаненок вышел, ерш его знает по какому такому заказу! Не по моему, точно. Нет, ты скажи, откуда такая хренотень в мозги пацану впаривается: «- не могу стрелять — у меня зла вообще нету!» — Так что, тогда, милый, джинсики скидывай, рясочку подпоясывай, да в монашки иди. Из обители, между прочим, по ночным клубам не ездят и блядей в кельи не водят. Дайвингом на Болеарах не балуются. Пост и воздержание. Вот оттого и зла нет — не хочется им ничего этакого.

Парень: — Можно я сегодня стрелять не буду?

Отец: — Иди, проветрись, слабак. (инструктору) Я его с утра тренировал против жалости. Дворнягу в переулке со свистом переехал. Только рыжий хвост под колесом дрыгался. Разнервничался малец, кулачками на батю махать стал… О чем сопли, спрашивается? — дворняга шелудивая. Никому не нужное барахло.

Парень: — Она живая… Была…

Отец: — Ненужная она, понимаешь!? Так мы тут со стволами и тренируемся, чтоб ненужных тварей поменьше на этой земле было. Развелось, понимаешь, хоть с АКМом ходи — такие хари!.. урод на уроде, чурка на чурке! Я б террористов этих…

Инструктор: — Да свои почище чурок бывают. Каждый друг–приятель так кругами и рыщет, высматривает, как половчее тебя урыть. У, суки!

Парень отцу: — Не тебе решать, кто нужный, а кто лишний.

Инструктор: (с брезгливостью смотрит на парня) — Отставить сопли! А ну стань ровно. Так, подбородок тяни и что б в позвонке злость хрустела… Лечь, встать, лечь, встать… Целься!.. врага видишь? Врага, басмача, говорю! Он не наш. Он даже не собака!

Отец: — Он твою кралю трахнул, мою фирму завалил, на бабки вывел… Да он всех поимел, террорист гребаный!

Инструктор: — Чужой он! Вникни — чу–жой. Ату, гада! Ну, жми!

Выстрел, матерок Отца: — Промазал.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Чердак. Тетя Клава считает пустые бутылки. М-М приходит с пакетом экзотических фруктов.

Клава: — Вот чудеса–то! В больничном саду выросли или стырил где с дружками своими?

М-М: — Подарок. Тебе принес. Самые дорогие!

Клава берет пакет, пробует что–то, морщится: — Это варить или жарить?

М-М: — Так есть. Экзотические!

Клава: — Тысяч пять стоят, думаю. Ну, ясно откуда гостинчик… Первый день на работе и вон какие знакомства завел. Краля твоя — персона на всю больницу известная. Ейный братец — олихарх что ли или еще чего хуже, деятель в правительстве какой, гонки устроил. Машину перевернул и девку изуродовал. Вот теперь совестью мается. Деньги всем сует, сторожей к девице приставил — во, хохоталки — с похмелья не опишешь! Пока вы в садике миловались двое мордатых в кусточках сидели, бдели значит. Так что руки не распускай, открутят.

М-М: — Она богатая?! Очень–очень? Нет… у нее глаза не такие. У нее глаза с жалостью.

Клава: — И хорошо, что не голодрань.

М-м: — Не люблю богатых. Они другие. Они могут хорошее сделать, но делают плохое. Почему? Жадные, хитрые, жестокие. Я когда машины мыл, мне один из тачки прикинутой вместо денег листки со своим портретом дал. Что бы всем раздавал. Еще пачку презервативов кинул. В ресторане этом тоже все богатые. Только они не танцевать учили. Издевались. (берет фрукты) Выброшу. Отравимся, станем жадными, злыми.

Клава: — Ну–ну, не балуй! Давай сюда. Авось богатством и впрямь заразимся.

М-М: — Не надо богатства! Чужого не надо. Сам работать буду.

Клава: — Много наработаешь, артист. Скорее на нары загремишь Вона тебя все время кто ни походя мутузит.

М-М: — Я все равно лучше всех буду.

Клава: — Мутузят и буду мутузить, как ты для них — урод. Это понять надо. В сторонке, самому с собой жить. Горюшко мое… А вот помру — кому такой нужен?

М-м: — Зачем плачешь?(достает из коробки) Смотри, платье красивое! женщина с восьмого этажа отдала. Совсем новое, модное. Надеть надо!

Клава (рассматривая): — Кримплен. Теперь такие не носят.

М-м: — Цветы как настоящие! Крепкое. (прикладывает к ней) Красиво! Ты в стекло смотри. У нас дома шкаф был. С зеркалом. Большим! Я хорошо помню! Мамка наденет платье, перед зеркалом кружится. Вся комната с ней кружится — стол, кровать, окно…. так вот кругом едут. Едут и звенят… Я тоже кружился вот так и смеялся, а потом упал на кровать и заплакал. Сильное счастье было… Не заметил, что из носа кровь течет. Кроватью стукнул. Постель запачкал. Мама сердилась, меня била. Потом жалела. По голове гладила…

Клава: — Вот жалостливая мамка и оставила тебя на государственное воспитание — выживай как знаешь. Ейный новый хахаль с убогоньким не хотел возиться. Такой интеллигентный мужчина в шапке ондатровой целый год ходил, а руку на Таньку поднимал. Однажды по животу саданул — выкидыш сделался.

М-м свирепеет: — Неправда! Неправда! Я знаю настоящую правду. Не было хахаля. Мама умерла. Ей там хорошо.

Клава (жалея его). — Ну, знамо дело — умерла Татьяна. Понятно, умерла. (крестится, отходит, говорит, отвернувшись от М-М:) — Такое дитятко заполучить — удавится только — сердце кровью изойдет. Ежели не сам, так другие все кишки выймут — как врага затравят. (роется в шкафу, достает что–то завернутое в тряпки.) — Глянь сюда, Саня! Вещь какая ценная! Брошка та самая — рубиновая. Всю войну хранила, от всех прятала. Теперь для тебя наследство держу. Ты смотри только — никому не говори. Если со мной что случится, вон там, в шкафу под бельем ищи. Продай верному человеку, чтоб не обжулили… Интересно, бриллианты красные бывают?

М-М не слушает, задумчиво улыбается, вскакивает, радостно кружится и падает на топчан: — Она не богатая! Она добрая. Красивая. Вся как праздник светится. Ее Наташа зовут. На–та–ли…

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

Снова сквер. Му–му ждет с букетом ярких листьев. Наташа незаметно подъезжает сзади. Выхватывает листья, подбрасывает вверх, подставив лицо. Жмуриться…

Ната: — Хорошо… Даже лучше стихов. Спасибо.

Му — Му: — Стихи тоже есть. Про клен и про рябину.

Ната: — «кисть рябны, кисть рябны — все желанья исполнимы меж людьми — да будет год любви!» или «Осень выкрасила клены колдовским каким–то цветом…»

М-м: — Хорошо как…

Ната: — Но их уже сочинили.

М-М: — Очень правильно сочинили. Колдовским цветом… Все колдовское, что объяснить нельзя. Гроза лиловая, роса на паутине утром сверкает, свет сквозь тучу лучом прямо к тебе тянется и ласточка в нем… Хорошо так, аж в груди болит и плакать хочется… Любить всех хочется, жалеть — ласточку, паутину, траву… И всех–всех — жуков, собак, листья, камни — всех–всех — своих!.. Объяснить трудно. Только танцевать можно.

Ната: — Интересная философия. А я думала тебе в интернате реально так все про жизнь объяснили. Что да как. Вот всех любить хочешь, тебя–то самого много любили?

М-М. — Мама любила. Она хорошая была. От жалости умерла. Мы во двор гулять ходили, я к детям бежал, хотел вместе играть. Мычу, мычу — тогда говорить совсем не умел. Детей родители дальше от меня тянут. Говорят: не играйте с ним, он плохой. Мама белая вся станет. Дышит тяжело и губы синие. Так и умерла от обиды.

Д: — Извини… Грустно. У тебя совсем никого не осталось?

М-М: — Я с теткой живу. И один очень хороший человек есть. Только я к нему теперь редко хожу. В деревне Чижи живет. Где наш интернат. Давно было. Новый год, праздник. Мне спонсоры подарок сделали — куртку красивую дали. Красная такая и буквы иностранные на спине. А они — ребята старшие — всю порвали и меня били. Директор сказал — я сам виноват. В кладовке запер. А я в окошко сбежал. Михаил меня в снегу нашел и лечил. Бред был, жар. Совсем ничего не понимал.

Ната: — Пневмония.

М-М: — Смотрю — передо мной свеча горит. Возле нее стоит женщина. Печальная, ребенка держит маленького. Прямо на меня смотрит. Грустно смотрит и плачет… Прямо из глаз капли текут! И я плачу. Думал, мамка меня нашла…

Наташа: — Икона Божьей Матери. Мироточение. Редкие чудеса.

М-М: — Верно! Ты все правильно знаешь. Отец Михаил пришел — он в церкви служит священником. Радоваться стал, креститься. Сказал, чудо случилось. У Божьей Матери слезы пошли — от меня смерть отступилась. Потом он со мной заниматься стал — учил разговаривать. Он раньше, когда церковь не работала, специальным врачом в интернате был. Счастливый я, раз Божья Матерь за меня заступилась и отец Михаил помог.

Ната: — Счастливый…А слышать ты лучше, похоже, не стал.

М-М: — Зачем слышать? Уши — маленькая дверца. Когда она закрыта — ты сам весь открыт! Все, что есть вокруг, что для человека создано — в меня входит. Во мне отзывается. Тогда я танцую — сам не знаю как. Отец Михаил говорит: «- Это с тобой Божий мир в беседу вступает»

Ната: — Верно… (Достает фотоаппарат) Я когда через объектив смотрю — другой становлюсь. И отношения у меня со всем, что вижу, особые возникают. Близкие, родственные или наоборот. Наверно, это моя беседа с миром. (она делает снимки в процессе их встречи)

М-М: — Только не пустая должна быть беседа — важная. О главном, о том, что всем знать надо.

Ната: — Эх, это как раз секрет главнейший и есть. Суметь выразить то, что в тебе спрятано. Что в тебе одном храниться, как драгоценность. Но для всех крайне необходимо.(горько усмехается) Это я так раньше думала. Наивная была.

М-М. — И теперь так думай! Всегда. Это правильно! Я хочу суметь сделать так, что бы свое раздать всем! Тогда все поймут, что я хороший и меня будут любить. Так отец Михал сказал.

Ната: — Отвези меня к нему. В деревню Чижи. Хочу в деревню. В Чи–жи, в церковку… там я снова стану хорошая. И меня будут любить.

М-М: — Ты хорошая.

Ната: — Нет, я злая. Ненавидеть научилась. Знаешь что со мной один добрый человек сделал — позвоночник сломал. Вез с вечеринки и перевернул тачку. Платье на мне белое, кружевное, как снег… Все в крови было, как в мясной лавке… С дружком на перегонки на шоссе ралли устроили. Сам, хоть бы хны, а я — калека. Уже две операции были и говорят, надо дальше чинить. Пытаться. Есть методики… не терять надежду. Впереди одни надежды и операции, операции… А бабки знаешь какие? Знаешь какие деньги и кто врачам платит?

М-М: — Родители? Государство?

Ната: — Тот, кто перевернул машину. А вот его я ненавижу больше всех. Ненавижу. Аж пальцы леденеют.

М-М. — Это не правильно — ненавидеть… он тебе плохо сделал и сам мучается. Больше чем ты. Я знаю.

Ната: — Ты случаем, не ангел? Вон глазища какие — жалостливые. Не жалей меня. Были б деньги — иностранные сцецы меня вылечат. А денег у него — на всех хватит.

М-М: — Тебя обязательно вылечат! Иначе нельзя! Ты очень красивая. Я таких не видел. И ты добрая, хотя и богатая. Так редко бывает. Это правда.

Ната, усмехаясь: — Вот экстрасенс — прямо насквозь видишь.

М-М: — Это просто — людей видеть. Надо про них хорошо думать, тогда ошибок будет мало.

Ната: — Теперь понятно, почему у тебя синяки не проходят. Ошибки боком выходят. А скажи, что я сейчас думаю.

М-М: — Ты — светлая. Только на дне темно. И ты в эту темноту сама ныряешь. Себя топишь. Сердишься на себя.

Ната: — Сержусь. Запуталась вся…Злючая, потерянная… (постепенно впадает в истерику) Жить хочу… НЕ ХОЧУ!.. Эх, разве ты поймешь? Я ж нормальная была! Все мужики оборачивались — балдели прямо: богиня! А теперь кто? Обломок! Незачем мне жить! Такой незачем!

М-М пытается взять ее руку: — Неправда! Неправда!

Ната: — И что я перед тобой здесь выступление устраиваю! Что бисер мечу? Кому жалуюсь? Зачем, скажи, зачем ты мне вообще нужен? Чудак недоделанный! Святоша глухонемой! Славная, ах какая славная пара: — урод и парализованная принцесса!

М-М: — Не понял… Ты быстро говорила. Я ничего не понял!

Ната: — Вот и хорошо… Ладно, прощай, добрячок. И не карауль меня больше. Я завтра выписываюсь. (уезжает)

М-М бросается за ней.

Она: — Стоять! Ты мне не нужен. Не–ну–жен!

М-М, держась за сердце: — Не больно… Совсем не больно… Мама говорила, я должен жить с каменным сердцем. Жить глухим — больно. Боли нет, когда сердце каменное. У меня стало каменное. Ты не убила меня.

Ната быстро приближается к нему, хочет обнять, но резко отстраняется и уезжает прочь.

М-М остается один, повторяя: — Не–ну–жен… Ненужен… Живой… Зачем я живой?

СЦЕНА ПЯТАЯ

Чердак. М-М моет окно на чердаке. Заходит компания ребят.

Глеб — говорящий. Старше и важнее других — главный.

Рустам — тот, что был в прологе.

Фарид — подросток с дудочкой из его аула

Глухонемые.

Глеб, осматриваясь: — Шикарно обустроился. Пентхауз намыливаешь. (садится за стол, брезгливо заворачивает липкую клеенку. М-м спешит протереть стол.)

М-М: — Я не буду. Ларек грабить не буду.

Глеб: — Да ладно, забыли. Его уже без нас грабанули лохи поганые. Не нужны нам приключения на жопу. Здесь, Му–му, дело совсем иное. Законное и можно сказать — святое.

Рустам: — Вот пацаненок из аула. Сирота. На дудке в метро играет. Худой, видишь? Деньги у него отбирают. А что он может? У него очки — бинокли! Родился такой, почти ничего не видит.

Глеб: — Уж я этому шкету объяснял, что бы не рыпался. Операцию ему не потянуть, самому не выжить. Ему только с нами общаком держаться. Может и выгребет.

Фарид: — Мне нельзя быть слепым. Сестренка маленькая. Никого больше. Работать надо… Просить хочу… Му–му… Рустам говорит, здесь в ауле на картинке женщина есть, чудеса делает. Отведи к ней. Я веселую песню играть буду. Для всех — радость давать, да? Сильно женщину благодарить.

Глеб: — Вчера по ящику церковь в Чижах показывали. Это ведь там твой спаситель Михаил пашет? Так у него икона чудотворная оказалась. Большая ценность.

М-М: — Есть такая икона. Богоматерь плачет. Когда кому–то особенно тяжело. Батюшка Михаил говорит — заступница за всех скорбящих.

Рустам (объясняет другим): — Заступница — точно! Там история такая вышла. Сын у нее глухой или слепой родился. Его много мучили, убивали совсем. Он научился слышать и видеть душой. Стал богом. Душа лучше ушей и глаз — она всю правду знает. Жалеет… Давно дело было. В старину.

Фарид: — Когда человек мусульманин — русская женщина лечить может?

Глеб: — А это ей без разницы. Человек — человек он и есть.

М-М: — За всех скорбящих заступается.

Глухонемой: — Мы все скорбящие. Жить хотим. Как люди.

Глеб: — А значит, им и помогать. Не на дурь, не на тачку бабки вымаливают. Здоровья просят. Давай Му — Му, собирайся, в церковь поедем.

Заходит Клава: — Это куда снова мальца подбиваете? Чуть под суд не подвели. Вот перед Богом клянусь — по тебе, Глебка, давно нары плачут. Хорошее ли дело — мелкоту да убогих совращать.

Глеб: — Так то давно было — глупый был, одумался. Вот лечением хворых заняться решил. Грехи замаливаю.

Клава: — Лечи, лечи, милок. Только без парня моего орудуйте.

Глеб: — Зря ты так, бабуля. Жалости у тебя нет. Ни к другому, ни к своему. Ты на них посмотри — как им к этой жизни пристроиться — затопчут. На наркоте сгниют. А если уж Бог за такое берется — как надежду не поиметь? Свои же недочеты мужик исправляет. Значит, и твоего Сашку подлечить может. Его, может, давно в Большом театре ждут. Ну хотя бы с одним ухом.

Клава: — От тебя — зараза одна. Мягко стелешь, да жестко спать.

Глеб Му — Му: — Ну че, братан? Едем исцеляться?

М-М: — Сразу нельзя. Я должен у отца Михаила спросить. Он икону бережет. Только хорошим людям показывает.

Рустам: — Так мы ж хорошие!

Глеб Му — Му: — Короче, мычалово, сколько за навод хочешь?

М-м: — Что говоришь!?… Уходи. Все уходите. Вы нехорошо думаете. Вам икона помогать не будет.

Глеб: — Ой, смотри, чувак, ломаешься много. В ментуру только свиснуть — порыщут они и найдут, что надо. Дурь, я думаю, здесь у вас по всем углам затырена. Не отвертишься, чистенький. Подумай. Хорошо подумай.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Снова больничный сквер. Моросит дождь. Одиноко сидит в кресле Наташа. Тихо выбирается из мокрых кустов замерзший М-м.

М-М: — Я знал — ты придешь. Всю неделю ждал. (Достает из–под куртки ветку рябины) Смотри, рябина. Красивая, как ты. Радостная.

Ната: — Угу. Спасибо (берет ветку). К профессору Хачатурову на консультацию приезжала. Одна побыть хочу. Одна, понял?! Прощай. Ну, чего застыл? Уходи, а? Прошу же!

М-М: — Нет. Это неправда. Ты не хочешь. Я не уйду….Что он сказал? Профессор?

Ната: — Надежда умирает последней.(истерически смеется, вытирает слезы, собирается уехать)

М-М не пускает: — Ты плачь. Здесь в уголке хорошо. Я тоже… тоже здесь плакал. Когда… (смутился от ее взгляда, меняет тему) Ты сегодня здесь спряталась. А я тебя все равно унюхал. Шел по запаху от самого корпуса (закрыв глаза, принюхивается к ее волосам) Запомнить хочу.

Ната: — Лекарствами провонялась. Больницей, хлоркой, наркозом, клизмами, болью, злостью… Проклятьем своим…

М-м: — От тебя праздником пахнет. Радостью. Весной, сосульками! И еще когда елка, мандарины, звезды, снег блестит и подарки буду. Я всегда елку ждал! Только не всегда получался праздник.

Ната: — Уж точно! Что ж тебя дружки так ненавидели, добренький?

М-М: — Они меня не понимали. Думали — директору жалуюсь. Я водку пить не мог. Говорить научился — они только руками умеют. Меня Му — Му прозвали. Мычу, как корова. Смеялись. И еще… девчонки с ними в лес ходили. Веселые, вино пили, меня целовали… А я убегал. Все надо мной смеялись… Потом плохое говорили… Не надо про них думать. На держи. (дает ей метлу)

Ната: — Это зачем? Для полета? Увы, не ведьма.

М-М: — Мести дорожку вместе будем — ты оттуда, я отсюда. Ты же хотела. Я помню. Делай так: едешь потихоньку, листья сгребаешь… Нет, лучше я тебя везти буду, а ты подметай — у нас комбайн получится!

Хохочут, дурачатся, она роняет метлу, наезжает на нее, едва не переворачивается. Он подхватывает, оказывается у ее колен. Берет рябиновую ветку. Заминка.

М-м: — Ладно, слушай. Только не смотри на меня. СТИХИ: «Весной она цвела. И солнце яркий цвет в свою впитала гроздь. Настали холода и залил красоту холодный, злющий дождь. Но чудо не отменно — упала гроздь живым огнем на теплое колено. И в радости своей вдруг понял она, что для того жила и рождена была… Что б ты ходить могла…» Плохо, но правда. Танцевал и сочинил. Вообще, это танец.

Держатся за руки и за ветку, смотрят друг на друга.

Наташа: — Ты влюблялся?

М-М кивает: — Да. Очень сильно. Один раз. Уже 18 дней. Я хочу, что бы ты была счастлива.

Ната: — Попробую… Слушай… Давай сбежим. Там дыра в заборе.

М-м: — А за ней пустырь! Нас никто не найдет!

Ната: — Никто! Это будет наш пустырь.

ПАНТОМИМА. Скорбный танец под завывание сирен.

На сцене донорский пункт. Конец смены. Еле стоит на отекших ногах пожилая медсестра Тимофеевна. Другая на записи — Нина. Два кресла для доноров.

Нина: — Там я в ведро пакеты с кровью бракованные выкинула. Не перепутай.

Тимофеевна: — Откуда столько бракованных? Все ж чисто было?

Нина: — Черномазые из Университета косяком понабежали. А потом эти — на пальцах объяснялись — глухонемые. Кто их знает, что у них за кровь?

Тимофеевна: — Глупости мелешь, Нинка! Человеческая кровь! Какая ж еще?

Нина: — А может с дефектом. Они ж не такие как мы, правда? (в двери заходят двое — Бизнесмен и его Сын)

Отец: — Можно?

Нина: — Фамилия? C правилами забора крови ознакомились? (В сторону двери кричит): — Вер, предупреди там — это последние. С ног валимся. (Вошедшим) — Фамилия?

Отец: — Федюшины. Ничем таким не болели. Не негры. Слух нормальный.

Тимофеевна (Нине): — Вот уж наплела, дурында! Креста на тебе нет. Перед людьми стыдно.

Нина: — Оба что ли Федюшины?

Сын: — Семейная акция. Потрясены взрывом в метро. Правда помочь хотим — мы ж здоровые…

Тимофеевна Отцу: — Ложись, милый, расслабься. Ручку вот сюда клади. (трет глаза)

Отец: — Вы поаккуратней, доктор! Инфекцию не занесите. Вид у вас нездоровый. Глаза красные. Грипп типичный.

Нина: — Да не бойтесь! Она вторую смену отстаивает. Плачет все время. (Тимофеевне) — Ладно, Тимофеевна! Без разговоров — возьмешь у Федюшина кровь и домой.

Тимофеевна (Отцу) — Кулачком работай! (Нине) — Не могу домой. Как подумаю — приду, а он меня у двери не встречает… Не пойду.

Нина (занята Сыном, объясняет) — Уж не знаю, зачем столько горя на человека сваливается… Зачем последнее отбирать? Внука у нее в Чечне…Кеша один остался… Песик, знаете, уж такой умненький! И жутко преданный. Еще б, она ему каждое утро перед сменой котлетку в кулинарии брала. По 10 р! А он у подъезда ждал. Осторожный — сядет и вынюхивает ее издали. Никогда улицу не переходил…

Тимофеевна: — Не велела я ему, мало ли лихачей поддатых ездят… Он бы и не пошел… Да ко мне пьянь местная привязалась — попрошайки. Кеша и кинулся хозяйку защищать…

Нина: — Так этот гад в иномарке, представляете, даже не затормозил. Наоборот — увидел собаку — газанул сильнее… как таких земля держит!

Тимофеевна: — Спасать меня пес ринулся… Защитник! А сам то? В чем душа держалась. Старичок, морда совсем седая. Один хвост богатый — рыжий, прямо как у лисы. (Отцу) — Ну вот, сынок — согни руку–то и полежи малость. Голова не кружится?

Нина Сыну: — Ой, побледнел–то как, милый… Глаза закрой… Может, нашатырек дать? Мы его тут «Шанель» называем. Ну ладно, Федюшины, вы последние. Отдыхайте.

Сын: (шатаясь встает) — Я лучше пойду.

Нина: — Отца подожди. Тебя ж качает — подержишься.

Сын: — Только не за него. (уходит)

СЦЕНА ШЕСТАЯ

Пустырь на краю города. Жидкий лесок. Му — Му бегом возит по тропинкам кресло с Наташей. На поляне кружит.

Ната: — Господи, совсем сдурели!

М-М: — Хорошо сдурели! Сейчас — все настоящее. Все возможно. Говорить, петь, летать. Хочешь танцевать со мной? Это просто! Вдохнул глубоко, оттолкнулся и полетел. Не бойся. Никогда не бойся радоваться. — подхватывает ее на руки, кружит. Музыка.

Шепотом стихи-ДУЭТ

Он: — Да, так бывает, бывает, поверь — бывает…

Хрустальный дождь, хрустальный смех,

Она: — на розах тает теплый снег

и среди звонкой тишины

мудрейший вздох морской волны витает…

Он: — Не явь, не сон, а счастья звон

и бабочек стокрылый лет

прогонит зиму, хмурь и лед.

Печаль за синий лес уйдет — растает.

Она: — А дом, смотри, и карусель и тот балкон и эта ель — летают!

Оба: — И тайну тайн, в который раз, улыбка губ, сиянье глаз,

как в небо вправленный алмаз — нам доверяют.

В волшебный миг, в заветный час: все в этом мире для любви, а он рожден для нас.

Все в этом мире для любви, а он рожден для нас… для нас. Для нас.

Наваждение проходит. Пустырь, строительный хлам. Колесо коляски застряло в кирпичах. Идет дождь, М-М закрывает Нату листом картона.

Ната: — Капли стучат по листу, как по крыше. Кап–кап… Совсем стемнело. В окнах зажигаются огни. Люди собираются ужинать. Хорошо иметь дом. Теплый и с большой собакой. Иди поближе — промокнешь.

М-М, присаживается рядом, прячась под картон: — У нас будет дом. Обязательно. Собака — самая несчастная. Мы ее подберем, ладно?

Ната: — Но никто не подбирает нас… Никому не нужны.

М-М: — У меня тетя. У тебя брат.

Ната: — Роман мне не брат. Он мой хозяин.

М-М: — Он… Он любит тебя?

Ната: — Не любит и никогда уже не сумеет полюбить. Он собственник и знает толк в хороших вещах. Сломанная игрушка ему не нужна. Через два дня после того, как меня упрятали в больнице, его секретарша говорила со мной по телефону таким голосом… Я поняла — она теперь первая леди. Знаешь, я хотела умереть. А сейчас хочу…, угадай, что?

М-М, теряясь: — Н-не знаю…

Ната, вплотную подкатываясь к нему, закрывает глаза: — Если сию же минуту не поцелуешь меня — умру!

М-м, целует благоговейно, молча… Она отворачивается.

М-М: — быстро поворачивает ее лицом к себе: — Зачем?

Ната: (внятно артикулируя): — Анастезия. От жалости к себе… к тебе… И еще… Еще что бы знать: мир не обманул меня, когда обещал подарки. Ты — мой подарок… (Долгий поцелуй)

Появляется Роман с охранниками.

Роман: — Вот она где, елы–палы! Девочка! Ты в себе? Что за выходки? Похоже, нужна консультация психиатра. (пытается обнять ее, она отстраняется). — Не обижайся, малышка, я страшно испугался. Всю больницу на уши поднял. Ребят загонял. (Охранникам) — В машину даму, богатыри!

Ната: — Не трогайте меня! Не хочу, не хочу уезжать!

Роман: — Ну успокойся, детка… У меня был долгий разговор с профессором и я уже договорился с клиникой в Айове. В понедельник летим в Штаты.

Ната: — Я никуда не полечу. Никому больше не верю. Профессор сказал… Надежда только на чудо. Я остаюсь здесь.

Роман: — Что значит здесь? Собираешься жить на улице?

М-М. — Она будет жить у меня.

Роман только теперь обращает внимание на Му — Му: — Пфф… Больничный Ромео. Сколько тебе надо, что бы ты никогда больше не путался у нас под ногами?

М-М: — Я и Натали будем жить вместе.

Роман: — Где? На помойке? В дурдоме? Я кое–что узнал о тебе, парень. Заработки дворника и пенсия инвалида у нас в стране вполне… солидны. Но представь, это небесное создание вовсе не золушка. Носки она не штопает и молнию на новых фирменных джинсах не чинит — выкидывает не глядя. (Наташе) Сказать ему сколько стоят твои шмотки? Описать, какая у тебя ванна? А сколько в доме каминов? Объяснить, что для приличного существования этой милой девочке нужна КУЧА бабок. КУ-ЧА!

Ната: — Но это не главное! Не главное!

Роман Наташе: — Главное — нищенствовать на чердаке, экономя пенсию на мороженое. Даже если ты начнешь ходить, бегать… Ты не сможешь одеваться на рынке в Коньково. И сменить джакузи на умывальник с отбитой эмалью не сможешь!

М-М: — У нас будет все. Я добьюсь, у меня получится… Чудо будет!

Роман: — Извини, парень, ты не совсем … гм…в курсе. Наташе может помочь операция. Она стоит больше, чем ты сумеешь заработать за всю свою жизнь, если даже уберешь свалки по всей России. А у меня эти деньги есть. И я сделаю все, даже если имеется один шанс из ста.

Ната Роману: — Прекрати играть в милосердие! Мне ничего больше не надо! От тебя не надо!

Роман: — Успокойся, детка. Ты много перенесла. Понимаю, тебе тяжело. Постарайся взять себя в руки. Посмотри на него. (Кивает на Му — Му) Он не игрушка. Он всерьез намеревается оттащить тебя к себе в норку и лечить пылкими чувствами. Оставь парня, не морочь ему голову. Она у него и так, похоже… Не самое сильное место.

Му — Му Наташе (он напряженно следил зав разговором, не все понимая): — Он прав… Я… Мне нельзя… Я не имею права. Без денег…не имею.

Наташа приближается к Му — Му, говорит раздельно, чтобы он понял: — Ты лучше всех. Плохая я. У нас ничего не будет. Ни дома, ни собаки. Только мечты. Понимаешь? Прости, забудь. Я, я сама буду все помнить. Понимаешь — все… Все, что было нашим (Быстро целует его, с колен падает ветка рябины)

Охранники увозят Наташу, все уходят. Му-у поднимает оброненную ветку рябины.

падает в траву, нюхает след от ее кресла. Идет дождь, темнеет.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Чердак. М-М читает. Приходит Пьер.

П. — Можно войти, хозяин? Здравствуй, Александр. Узнал? (смотрит книгу) — О! Пастернак. Лирика волнует? Любовь?

М-М: — Петр Зиновьевич… Директор клуба… Садитесь.

П.(с осторожностью присаживается на табурет) — Ах, только по художественной части. В бухгалтерии всегда был слаб. Я искал тебя. Мне крайне неприятно за мерзкий инцидент в ресторане. Что за скоты! Но я не думал что ты бросить танец. Ведь у тебя талант. Своеобразный талант. Поверь, я знаю в этом толк. Я продюссирую труппу Нового балета. Сейчас набираю коллектив. Видел, как ты танцевал у Марлона. Это не танец. Это вообще недопустимо, невозможно. Это за гранью. За гранью, как бы тебе сказать… за гранью внутреннего откровения. Крайняя обнаженность души. Душевный стриптиз. Души неординарной, одаренной… Ты понимаешь, что я говорю?

М-м: — Я буду танцевать в театре?

П. — Пока до этого далеко. Надо учиться. Надо много работать над собой. Повзрослеть, научиться разбираться в людях, понять, что тебе надо. У тебя есть приличная одежда? Где ты вообще живешь, моешься?

М-М: — Здесь… Вещи часто отдают жильцы. Постиранные. Я хожу в баню. Это одежда не подходит известному актеру. Но…у меня сейчас нет денег. Тетя Клава в больнице. Ей надо много лекарств.

П: — Так… Давай сделаем вот что: у меня большое жилище, слишком большое для одного. Яна ведь со мной не живет. Жилище надо содержать в чистоте. Ты возьмешься за хозяйство, а буду учить тебя манерам, культуре поведения. Подберем приличного хореографа. Посмотрим, что выйдет… А может выйти и звезда труппы. Открытие театра весной. Ну как?

М-М: — Начинать прямо сейчас?

Поль: — Машина внизу. Не раздумывай, мальчик. Ты же здесь пропадешь, пока какие–нибудь подонки не воспользуются твоей наивностью. Это яма, голубчик. Волчья яма. Только ты — ягненок.

М-м. — Мне надо собрать вещи. Надо проститься с тетей.

Поль: — Ни каких тряпок! Ни с кем не надо прощаться. Пойми, тебе предстоит все начать заново… Зачем пугать больную, как я понял, женщину? Потом позвонишь, когда устроишься. Пришлешь подарок. Твоя тетя вздохнет с облегчением. Прошлое останется позади.

М-М: — Нет. Со мной. Всегда останется со мной.

П: — О! Здесь, я вижу, сердечная драма. Прекрасная и коварная леди? Ладно, ладно, не будем бередить рану.

М-М: — Раны нет. Мне не больно. Только вот здесь — пусто.

ПАНТОМИМА. СНЕГ

Роман и Наташа дома. Сидят в разных углах комнаты. Молчат. Звучит шлягер Адамо «Падает снег». На сцене танцор.

Ната (переводит песню): — «Падает снег. Ты не придешь сегодня вечером. Падает снег — мы не увидимся, я знаю. И теперь я слышу твой любимый голос и чувствую, что я умираю… Тебя нет здесь…»

Роман: — Спасибо за перевод. Но французский я знаю. Знаю даже, чей голос тебя околдовал. (Пародирует Му — Му) «Мы будем жить вместе. Я все сумею сделать…»

Ната: — Ты злой. Что бы выбраться туда — наверх в лидеры — обязательно надо быть жестоким, да? Даже если ты лидер по гуманизму и толерантности?

Роман: — Особенно лидеру по гуманизму. Любовь надо защищать с мечом в руках.

Ната: — Любовь надо защищать любовью. Любовью к другому, непохожему на тебя. Иному. Роман: — Разве я спорю? В Библии прямо указано: любовь — великий труд. Любовь к ближнему — самая тонкая материя! Ближний–то ох, какой противный бывает! А ты его возлюби со всей чистотой и пылкостью! Он будет лгать, ненавидеть тебя, дурно пахнуть — а ты постоянно трудись над охраной и защитой своего чувства!

Ната: — В рамках ЮНЕСКО у тебя, возможно, и есть успехи. Но в приделах одной, отдельной личности — меня то есть — увы! Не сохранил и не защитил. Не получается у тебя.

Роман: — У него получается? Я же понимаю, ты снова о своем мычащем герое. Есть категория женщин, западающих на юродивых и святош. Настасья Филлиповна, к примеру… Ореол мученичества — это так красиво.

Ната: — Ты никогда, ничего не понимал про других! Не таких, как ты.

Роман: — Ну конечно! Я слишком полноценный, что бы претендовать на душевную утонченность. Высказывания о сострадании и милосердии со стороны теннисиста и мастера спорта по дайвингу попахивают фальшью. Но я бы отдал руку, ногу, позвоночник… что бы ты…Что бы ты стала прежней.

Ната: — Прежней я уже не буду и мы никогда не будем счастливы вместе. Ты знаешь сам. Отпусти меня.

Роман: — Перестань думать об этом. И не надо больше поднимать эту тему, ладно?

Ната: — Зачем я тебе такая, Роман? Упиваться своим благородством, вывозя жену на тусовки в инвалидном кресле? Лучший пиар молодому функционеру, делающему карьеру. «Ах, он такой сильный, такой добрый, красивый… А она… Что она теперь может, бедняжка…Крест на всю жизнь…»

Роман: — Злость не делает тебя сильнее.

Ната (смотрит в окно): — А зима — веселее…

ЗВУЧИТ дуэт с Сашей:

Он: — Да, так бывает, бывает, поверь — бывает…

Хрустальный дождь, хрустальный смех,

Она: — на розах тает теплый снег

и среди звонкой тишины

мудрейший вздох морской волны витает…

Он: — Не явь не сон, а счастья звон

и бабочек стокрылый лет

прогонит зиму, хмурь и лед.

Печаль за синий лес уйдет — растает.

Она: — А дом, смотри, и карусель и тот балкон и эта ель — летают!

Оба: — И тайну тайн, в который раз, улыбка губ, сиянье глаз,

как в небо вправленный алмаз — нам доверяют,

В заветный час, в волшебный час: все в этом мире для любви, а он рожден для нас..

СЦЕНА ВТОРАЯ

Квартира Поля. Канун Нового года. Нарядная елка, свечи, стол.

Поль: — Сегодня есть повод отметить наше… содружество. Вроде, все идет совсем неплохо. В мае — открытие нашего театра. Ты с успехом даешь выступления в клубе. В хорошем, между прочем. Да и вообще — я могу гордиться своей Галатеей.

М-М: — Галатея — женщина.

Поль (значительно): — Она — творение и возлюбленная мастера.

М-М: — Мне заплатят в клубе деньги?

Поль: — Зачем тебе? Я ни в чем не отказываю тебе, мальчик. Хочешь приобрести авто?

М-М: — Мне надо много денег.

Поль: — Сколько же? (нарочито открывает сейф достает пачки)

М-М: — Кучу.

Поль смеется. — Да ты не прост. А я не жаден. (подходит к нему, нежно обнимает).

С теми, кого люблю. Помни, у тебя есть друг. Помощник. Близкое сердце. Я одинок — я сделал ставку на тебя и не отступлю. На твоей афише мелкими буквами написано мое имя. Мелкими–мелкими, почти незаметно… Но все будут знать, что ты — мой.

М-М (отшатываясь): — Ты не понял… Я не могу. Не хочу. Я благодарен тебе. Ты мой друг. Очень хороший друг!

Поль: — Не только друг. Возлюбленный. Пора понять это, невинный мой малыш… (Идет в наступление).

М-М, схватив со стола бутылку, запрыгивает на подоконник и распахивает окно: — Не подходи!

В окно заметает снег. Затемнение.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Комната тети Клавы. Идет уборка. Разбросаны вещи. Сын Ксюши прикрепляет к стене фото из журналов. Самсон Самогоныч достает из коробки брюки, прикладывает.

С. С: — И откудова у Клавки мужские портки?

Ксюша: — Жильцы для Му — Му давали.

С. С.: — Мой размер. Чистая шерсть. Фирменные. Босс.

Ксюша, прибираясь. — Такую бабу водка убила. Ты, дед, помогал.

М-М, сбежавший от Пьера. — Здравствуйте… Тетя Ася где? В деревню уехала?

С и К переглядываются.

Ксюша: — Где пропадал, актер? Смотришь как дурак. Совсем понятия нет?(перекрестилась) — «В деревню, в деревню уехала…» В дальние края. Инсульт у нее был. Подсобку мне дали. Васька в школу физкультурную ходит. Обои модные поклею, занавески вешаю — кавалеров по Интернету искать буду.

М-М стоит ошеломленный.

С. С: — Слушай, малый, ты б за бутыльцом сгонял. Помянуть следует.

М-М не шелохнется.

С. С.: — Эх, глухарь — хуже бревна! Она ж ему как мать была… И ни в одном глазу. Ну, никакого понятия!

М-М молча идет к двери.

Ксюша догоняет, дает ему сверток: — Здесь вещи Клавы. Книжки твои. В платье криплиновом похоронили… Красивая лежала, только лицо покривело… Три тыщи она для тебя отложила. На поминки потратили… Ты сюда больше не придешь?

М-М мотает головой.

Ксюша: — Самогоныч, у него язык совсем не говорит. Заболел или от ментов сбежал. (Му-МУ) — Почему молчишь, артист? На концерт пригласи. Я платье надену с бусами… Вспомнила…(приносит брошку Клавы) — Твоя драгоценность. Наследство. (прикалывает брошь ему на куртку)Алмаз вырви глаз!

С. С. — Натуральное стекло. Но очень большое. Мерзейшее заблуждение. Как и вся наша жизнь.

Ксюша: — Клава тебе телефон записала. Передать просила. Вот. На–та–ша. (дает кусок обоев) Не потеряла!

М-М на пальцах показывает «Спасибо». (уходит)

С. С. — Похоже у него мозга за мозгу совсем заклинила. На кой тебе такой иждивенец сдался? Ты бы, девка, ко мне пригляделась получше. Пенсия, пайки ветеранские. А главное — пожарный — он завсегда в цене. Особливо в такое огнеопасное время.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

М-М идет по заснеженным, украшенным к Новому году улицам. Светятся ларьки, все что–то продают. Он садиться на лавку в сквере. Рядом девочка с елкой. Он, снимает брошку тети Клавы, незаметно прикалывает к елке. За девочкой приходит мама, обнаруживают брошку.

Мама: — Это еще от куда?

Девочка: — Красивая какая! От Деда Мороза, сразу видно. Не понимаешь — Новый год же! (уходят)

Му — Му сидит, спрятав лицо в шарф.

За ларьками Рустам и Начик убирают товар.

Текст:

— Слушай, Начик — тут у тебя история вышла…

— Чего еще?

— Кошка котят принесла — три штуки. Один совсем белый. Молоко сосут. А она–то сама как балерина — худющая. Куда убежала?! Кис–кис! Смылась, стерва. Меня боится. Как не бояться, если каждый прибить норовит.

— Зверек мелкий, кто его защитит. И зачем ему плодиться? Чего б хорошее размножалось — так нет. Считай–пересчитывай — одни расходы.

— Заведено так. Каждая тварь жить хочет. Вон — копошатся, пищат, мать ищут.

— Я тебя предупреждал, зачем кошку кормил? Сильно жалел: — беременная! беременная! Бабушка твоя беременная… Неси теперь, куда хочешь.

— Куда хочу? Мне это надо? Я что — отец?

— А я не Березовский какой–нибудь, санитарам платить! У нас продукты лежат, инцидент поднимут. Скажут: зараза всякая в пищеточке… Знаешь, сколько стоит зараза в Москве со стороны санитарной инспекции? А я и знать не хочу. Убирай зоопарк.

— Может, в подъезд отнести, к батарее поставить? Дети возьмут. Маленькие такие. Теплые.

— Совсем больной! В подъезд! Давно тебя не били? Так сейчас башку свернут, что чужой дом загадил. А детишки с наркотишкой этим тепленьким шкуру снимут. Москва…

— Слушай, я не знаю… Мне что, больше всех надо!

— Эй, может это я тебе должен? Может, ты мне работу дал? Ты мужчина или нет? Под мост спустился, в воду бросил — все дело.

— Злой ты стал, Начик! Не добрый.

Берет коробку. Выходит на аллею, видит сидящего на скамейке парня. Тихонько оставляет коробку рядом.

СЦЕНА ПЯТАЯ

Зал Клуба в новогоднем убранстве. Закончилось выступление Му–му. Восторги публики, прожектора, цветы.

В кулисах к переодевшемуся Му–му подходит Поль с забинтованной головой. Му — Му держит коробку с котятами.

Поль: — Я, конечно, мог в милицию заявить по поводу нанесенной травмы. Но, думаю, дело семейное, сами с тобой разберемся. Вот деньги. Как ты просил — КУЧА. За выступления гонорар, аванс за праздники. Плюс подарок от себя лично. Кто старое помянет… (кладет пачку денег в коробку) Когда–нибудь ты поймешь, что такое порядочные человеческие отношения. И какие они могут быть разные.

М-М: — Твоих — не пойму. Долг отдам.

За столиком в зале сидит Ната, машет ему. Эффектная, в вечернем платье: — Автограф, маэстро!

М-М: — Приехала… приехала… Не верил. Танцевал — в зал не смотрел. Боялся.

Н: — Ты позвонил… Мне захотелось увидится. Правда. Садись. (он садится рядом) Если честно, еле поняла, что ты мне в трубку промычал. Му — Му! Хорошо, догадалась.

М-М: — Волновался… Ты совсем пропала.

Н.: — Я когда в Москву вернулась, подругу послала тебя искать. Не нашла. Мой телефон твоей тете передала. А ты не звонил. Так долго…

М-М: — Ты была…

Н: — В Америке. В жутко продвинутой клинике с кошмарно опытными врачами и обалденной техникой…

М-М смотрит на нее с надеждой. Но она поднимает скатерть и выкатывает коляску.

Н.: — Чудо не произошло. Но я научилась жить такой. Сделала новый фотоальбом. Про то, как рождаются дети. Маленькие — а впереди счастье… Еще про больницы. Про надежду. Там есть и ты. И наш пустырь. И рябина. Вот. Потом посмотришь. Это мой подарок. (кладет на столик фотоальбом)

М-М: — И у меня подарок. Он надевает ей рябиновые бусы. — Это из той рябины. Помнишь? Она не засохла, потому что ч много смотрел на нее. Оказывается, я не могу без тебя. Без тебя мой танец умер. Люди хлопают. Они ничего не понимают. Что–то закрылось внутри. Мир не хочет беседовать со мной. Я не знаю, как жить. Я потерялся. Как они (ставит коробку с котятами) Прошу тебя, возьми. На время. Мне сейчас совсем не куда их нести.

Н.: открывая коробку. — Здесь деньги. Много!

М-М: — Я заработал. Ты будешь жить в новом доме. Там, где хотела. Помнишь — деревня Чижи?

Ната: — И котята! Один котишка совсем белый! (берет, прижимает) Дурашка, ты еще не знаешь, как трудно быть другим — хоть в чем–то отступать от стандарта. Я буду тебя беречь.

М-М: — Спасибо.

Ната, перебирая пачки денег: — Дорогие котятки — с таким приданым. (грустно смотрит на М-М) Дом в Чижах? Ты смешной. Где деньги взял?

М-М. — Мало?

Ната: — С тобой пошутили. Это напечатано на ксероксе, видишь. (Она кивает на Поля) — Петр известный шутник, гадкий. Наверно, ты его обидел, а он не сумел простить. Эй, ну нельзя же так огорчаться… Даже губы дрожат… Ты станешь известным и заработаешь… Заработаешь настоящие.

М-М: — Заработаю…Это потом. Потом… Это долго. Сейчас важно другое. Тебе нужно чудо. Мы едем. К отцу Михаилу. Сейчас же. Я предупредил его.

Н.: — Не надо, Саша. Ничего не надо. Я…(еле двигая губами) Я вышла замуж. За Романа.

М-М — трясет ее за плечи: — Не вижу, не понимаю, что ты говоришь? Смотри на меня! Повтори!

Н. — Я не хочу, что бы ты понял! Не могу.

М-М: — Повтори.

Н: — (повторяет прямо ему в лицо): Мой муж — Роман.

М-М: — Не понимаю! не понимаю! Совсем не понимаю!

К столику подходит взволнованный Роман.

Роман: — Ты ведешь себя странно, Наталья. Исчезла, даже не предупредив! Если бы Виктор не сказал, что довез тебя к клубу…Прости, мы так не договаривались. Понимаю, тебе трудно, но твои поступки… Это невозможно. Я становлюсь психопатом!

НАТА: — Ты сам дал мне шофера и сказал, что я свободна в передвижении. (Смеется) Тачка вместо ног! (выкатывает кресло) — Я уезжаю с ним.(кивает на стоящего в стороне Сашу)

Роман: — Добрый вечер, Александр. Видел афишу вашего выступления. Поздравляю. Это большой успех особенно для человека с ограниченными возможностями. Пожалуй, я смогу устроить тебе гастроли в Европу по линии общества инвалидов. Заходи со своим менеджером. Обговорим подробней. (протягивает карточку. К Наташе) — Нам пора, милая. Ты переволновалась.

НАТА: — Представление окончено. Тебе больше не надо беспокоиться обо мне. Ты не станешь психом. У тебя вообще все будет ОК. Прощай. Виктор вернет машину.

Роман: — Отлично. Будем считать, что это твое решение.

СЦЕНА ШЕСТАЯ

В машине Наташа и Му — Му. Слышны голоса.

Ната торопливо заклиная: — Все будет хорошо, правда? Все будет хорошо! Я знала, знала… я знала, что сбегу. Что мы сбежим. С тобой. Я и ты.

Му — Му: — Я не вижу, что ты говоришь. Здесь темно. (поворачивает ее лицо к себе) Что ты сказала?

НАТА: — Люблю тебя. (прижимает свои губы к его) — Так лучше. Мы будем говорить, губами… Лю–блю те- бя…

Му — Му: — Люблю… Ты — главная. Ты — жизнь. Ты — радость. Ты все… Не оставляй меня. Пожалуйста, никогда…

НАТА: — Никогда…

СЦЕНА СЕДЬМАЯ

У церковной ограды недалеко от деревни Чижи. Ночь. У стены обломки кирпича, На стене ветер колышет листы каких–то бумаг. У костра греются Рустам, Глеб, Фарид, парни. Появляется Му — Му с Натали..

Глеб: — Ну ё-моё! Обождались! Рустам сказал, ты сюда собрался. Весь день ждем-с. Эге, на рыцарь с дамой. Похоже, прибыли на исцеление. Ладненько, пора начинать. Попика твоего щас доставим для душевной беседы. Он к тебе расположен, пообщаться настроен.

Приводят отца Михаила

М-м о. Михаилу: — Я не с ними. Сам приехал. Хочу помочь очень хорошему человеку. В монастыре жить буду. День и ночь молиться. Всю жизнь, до конца. Просить Божью Матерь о чуде.

НАТА, опасливо оглядываясь: — Извините, батюшка… Мы в другой раз придем. (тянет Му — Му)

Глеб: — Э, чего это в другой? Давай чудо, отец. Видишь, народ жаждет.

О. Михаил: — Чуда удостоиться надо. Жизнью праведной, делами своими. Любовью к ближнему, к миру Божьему.

Глеб: — Не гони пургу, отче. Тащи свою чудотворную. Проверим ее в действии. Вот слепец — невинный отрок. (подталкивает Фарида) За что страдает? Зрение бы восстановить надо, коль создатель не постарался — увечного в мир прислал.

О. Михаил: — Делам Господним не мы судьи. Только чудо насилием не сотворишь.

Глеб (морщится): — Откровенно говоря, батяня, нам чудо по фигу. Объясняю для бестолковых: у тебя товар — у нас покупатель. Иконка здешняя хорошую славу поимела. Скупиться не будем.

Рустам Глебу: — Так ведь… Ты сказал парня лечить едем… Зачем покупать?

Глеб: — Тебе, чурка, вообще за падло к нашему Богу примазываться. Аллах рассердится.

О. Михаил: — Поезжайте с миром, люди. Недоброе дело затеяли. Одумайтесь. Буду за вас Бога молить.

Глеб: — Вот спасибо, отец, осчастливил! Не за наставлениями сюда притащились. Давай, волоки свою бесценную доску, пока у меня настроение доброе. (парням) Проводите батюшку и глядите в оба, что бы нашел, что надо. Мне фуфло подсовывать не советую.

М-М: — Пустите его! Он правду говорит: нет чуда без веры.

Глеб: — Ты не все понял, мычалово! Не за верой мы сюда притащились. За мирскими утехами. (парням) Привяжите урода к дереву.

Ната: — Вы же бандиты, бандиты! Мрась! Разбогатеть захотели? Так я вам заплачу! Я все отдам. Вот, вот (снимает серьги кольцо). Отпустите его.

Глеб: — Маловато ваши брюлики, мадам, против чудотворной потянут (парням) — Отвезите даму в кусточки, позаботьтесь, что бы вела себя потише. Пока мы здесь с Сашенькой разберемся. Костерок раздуем. И ежели через двадцать минут товар не будет тут — (подняв головешку объясняет о. Михаилу) — Сгорит мученик. Дошел расклад, святоша, или раскумекать? Запалим парнишку безвинного и поглядим, как тут у вас чудеса делаются. Пусть чудотворная выручает.

М-М привязывают к сухому дереву.

О. Михаил: — Отпустите его. Будет вам икона (уходят)

Рустам: — Дурак я! Шайтану верил! Друга подвел. Прости, Му–му, гад я.

Глеб: — Заткнись, чурка! Зачем в святом месте шумишь? (бьет, Рустам остается лежать у дерева)

Освещение меняется. На кирпичной стене видны какие–то листы изнанкой к зрителям. К стене движется вереница людей в масках с автоматами.

ГОЛОС из динамика: — Решение Суда Высшей справедливости за равнодушие, жестокость, за подлость, тьму и мерзость, приговорены к высшей мере наказания Люди:

По очереди каждый из солдат называет себя, снимает маску и становится к стене, отбросив оружие. Здесь оказываются все действующие лица, кроме Наты, Клавдии и О. Михаила.

К приговоренным выходит слепой паренек с дудочкой. Играет перед строем. К нему присоединяется вначале Марлон, потом Самогоныч и т. д Танец становится общим. Шутливым и трагическим одновременно (типа финала «8,5»).

Раздается резкий гудок машины, темную сцену освещают яркие фары. Хоровод исчезает. Прежняя мизансцена: дерево, к дереву привязан М-М. О. Михаил с иконой. Глеба держат под руки охранники Романа. На кресле выезжает и останавливается на отдалении Ната.

Роман Нате: — А не простой я парень, малышка. Проследил за вами, просек ситуацию, успел пресечь беспредел! Причем — чисто из гуманных соображений, по зову бескорыстной души. Полный хеппи–энд. Я дам тебе развод, гуманитарная общественность и благотворительные фонды устроят вам с Му — Му пиаровскую свадьбу, а в Голливуде снимут фильм. Финал потрясает: солнечное побережье, влюбленный глухонемой атлет бережно вносит в синюю воду свою драгоценную ношу — парализованную возлюбленную… «Оскар», господа! Выжимайте носовые платки. Банкет! Торжественный банкет. И счастье, счастье!!!

Му–му снимают, кладут на кирпичи.

Ната держит его голову: — Он спит. Какие холодные руки! (дышит на его руки) Теперь все будет как там. Как в нашей сказке. (Кладет ему на грудь рябиновые бусы) — Рябиновые бусы. Там в лесу это было красиво. Здесь — как кровь. (Роману) Почему рядом с такими, как ты, все превращается в кровь? (Му–му) Саша! Все получилось, Саша! Мы убежали! Ты и Я! Роман соображает, в чем дело, кивает охранникам, Нату увозят.

Листы на стене переворачиваются — это крупные фотографии Наты и Му — Му в больничном саду.

О. Михаим над М-М: — Сердце не выдержало. У него с роджения было слабое сердце.

Рядом с мертвым М-М садиться слепой с дудочкой и Пластический двойник. Фотографии больничных свиданий Наты с М-М осыпаются, как листья.

К О Н Е Ц

Content

Бояджиева Людмила Григорьевна Чужой

Л. Бояджиева ЧУЖОЙ Пьеса в двух действиях с элементами танца–пантомимы

Действующие лица

ПРОЛОГ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

СЦЕНА ШЕСТАЯ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

СЦЕНА ВТОРАЯ

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

СЦЕНА ПЯТАЯ

СЦЕНА ШЕСТАЯ

СЦЕНА СЕДЬМАЯ