Бояджиева Людмила Григорьевна

Сборник рассказов [искусственный сборник]

Людмила Бояджиева

Сборник рассказов [искусственный сборник]

1. Беседы под оранжевым абажуром

Приглашаются:

1. Жадины

2. Тем, кто не любит себя

3. Ворчуны

4. Хворые

5 Дочки–матери

6. Старики

Строгий разговор с жадными

«Жадина–говядина..» — дразнились мы в детстве и даже дрались с жадинам. А повзрослев поняли — дрались не зря. Скаредность, жмотство, скупость, выступающие в разделе библейских смертных грехов как «сребролюбие», очень и очень неприятный недостаток. О жадности говорят с брезгливостью, как о дурной болезни. С людьми скупыми стараются не иметь дело. Жадность, преимущественно мужская «болезнь». Женщина по природе своей — расточительница, превращающая абстрактные дензнаки в конкретные блага материального мира — вещи, продукты, путешествия, обучение, удовольствия. Мужчина — добытчик, обеспечивающий благосостояние слабого пола, детей, стариков, он должен быть бережлив. Только не путайте разумные траты с мотовством, а бережливость с жадностью и не старайтесь подменить понятия. Между щедростью и мотовством такая же разница, как между бережливостью и жадностью. Каждое из этих качеств легко определяется на уровне здравого смысла.

Жадность добытчика — большое препятствие к его семейному и личному благополучию. У мужчин–скаред шанс на успех у дам нулевой (если, конечно, дама себя уважает). Кабы слышало мужское ухо с каким презрением подружки обсуждают скупых поклонников и как вдохновенно восхищаются щедрыми: «представляешь, у него последняя сотня в кармане, а он всегда с букетом! А этот хмырь, весь упакованный, в такси меня сажает и ручкой машет: пока, детка! Сама, значит, свою поездку оплачивай. Перед таксистом стыдно! С таким каши не сваришь». Женщина чувствует инстинктивно — жадный поклонник — хуже женатика. Его сердце, его помыслы прочно заняты страстью, с которой конкурировать трудно.

Не надейтесь, что ваша прижимистость не заметна. Ее трудно скрыть, как дурной запах изо рта — ведь вы все время среди людей и регулярно попадаете в ситуацию, когда надо доставать кошелек. Полагаете, ваше мучительное расставания с купюрами не смущает окружающих? Думаете, а чего здесь, собственно, стыдиться, ведь человек я хороший, свои берегу, чужих нехватаю…

А вот и ошибка! Не может быть жадина хорошим. Судите сами. Жадность — это отсутствие уважения к себе, отсутствие любви и сострадания к ближнему, отсутствие подлинного интереса к чему бы то ни было, кроме накопительства. Жадность — атрофия подлинного интереса к жизни, душевной широты, открытости. Ибо жадина замкнут в себе, сторонится контактов и любых действий, могущих повлечь материальные затраты. Наконец, жадина, как правило, труслив.

Скупой рыцарь Пушкина, Плюшкин в «Мертвых душах» — жалкие, всеми презираемые персонажи, имена нарицательные, обозначающие крайнюю степень скаредности — всепоглощающую страсть накопительства.

А ведь шло постепенно: сперва проявила себя экономность, бережливость ради какой–то цели, бережливость незаметно переросла в прижимистость, прижимистость в скупость как принцип, наконец, скупость стала единственной страстью. Это уж, извините, летальный исход для души.

Жуткая картина, но и в ней есть свет. Дело в том, что на ранних этапах жадность «лечится». Умным и тактичным женщинам зачастую удается вырастить из скуповатого жениха щедрого и заботливого главу семейства. Меняются в лучшую сторону под воздействием коллектива чрезмерно экономные руководители. Методом забастовок удается даже изменить финансовую политику крупнейших компаний — сплоченный конгломерат жмотов. Иные же, особо пристально следящие за собой личности, заметив признаки «болезни», упорно сражаются с ней сами, активизируя силу воли. В качестве лекарства помогают выработанные «железные принципы». Допустим: регулярно, хочешь, не хочешь, тратиться на посильные подарки. В ситуациях, требующих вспомоществования на благо ближнего, расплачиваться по первому свисту. (Ибо сказано людям: «Да не оскудеет рука дающего») Не разделять приобретения на полезные и бесполезные. Четких критериев здесь нет, а вашими аргументами, убеждающим в ненужности траты, наверняка руководит скупость! Ну каков, скажете вы, толк в путешествии? Одни расходы и морока. Куда проще провести отпуск дома или на даче? И зачем нам новая мебель, новый пылесос, холодильник — старые еще не развалились. А чем плох свадебный костюм через 20 лет? Его же не носили!

Прекратите, сейчас же прекратите выяснять разумность трат и «переводить» удовольствие от приобретения в денежное исчисление!

Послушайте щедрых мудрецов, утверждающих, что деньги созданы для того, что бы их тратить. Поймите, ничто так ни дорого, как хорошее настроение, а радость и вовсе — бесценна! Радость от сделанного подарка, от нового удобного дивана, кофеварки, костюма, от улыбки благодарности на человеческом лице… Да от того, в конце концов, что вы нашли в себе силы с легкостью потратить деньги и перестали быть жадиной!

Серьезный разговор с теми, кто не любит себя

Как правило тех, кто не любит себя, не любит никто. Могут жалеть, сочувствовать, а любить… Любят других — уверенных, бодрых, несущих в себе ощущение надежности, перспективы.

Еще страшнее другое: тех, кто не любят себя, как правило не любит и жизнь. Они коротают свои дни кое–как, махнув рукой на собственную судьбу и судьба отвечает беднягам взаимностью, раздавая призы бодреньким, самоуверенным, не страшащимся испытать свои силы в бою. Другие взлетают на волне удачи, а затравленные своими недостатками серенькие мышки отсиживаться по углам. Да еще всеми силами отбрыкиваются от выпадающих им шансов изменить ситуацию. «Кому мы такие нужны? Синие чулки, гадкие утята, закоренелые холостяки, неисправимые неудачники… И не пытайтесь найти мне применение: этого я не умею, того не выношу, ничего не люблю, ничем не интересуюсь…не знаю, не могу, не хочу… Только не трогайте меня, не тащите с насиженного дивана, не заставляйте крутиться, обжигаться, набивать шишки, требовать, добиваться. Ведь я такой неприспособленный, со всех сторон — урод!»

Могу вам сказать по секрету — нет такого гадкого утенка, который не мечтал бы стать лебедем. Обратите внимание — самый чарующий момент в любимых сказках — Чудо преображения. Раскрепощение, освобождение от злых чар, раскрытие своего подлинного, неповторимого Я. Заклеванный на птичьем дворе нелепый утенок в один прекрасный момент взмывает в небо, поднимая на сильных крыльях свою лебединую стать. Затырканная, безропотная замарашка, превращается в принцессу, ту Единственную, которую полюбил самый лучший на свете принц. Ведь не за красивое же платье — за раскрывшиеся сокровища души и сердца.

А вот завораживающий момент: распахиваются двери и как майский ветер врывается в скучнейшую статистическую «кантору» очаровательная, лучащаяся радостью Женщина. Та, что еще вчера была пугалом, мымрой. Любовь как по мановению палочки превратила лягушку в Царевну. Правильно, в фильме «Служебный роман». В жизни, конечно, все происходит не так быстро. Но в каждой «лягушке», принижающей свои достоинства до уровня болота, умаляющей собственные внешние, душевные, деловые качества — дремлет царевна. В крайнем случае — Красна девица.

Только не убеждайте меня, что в вас лично — ничего хорошего не дремлет.

Неужели вы, повесившие нос под напором не возвышающих вас, не вселяющих бодрости обстоятельств, не помните, как однажды (ведь был же такой случай!) блистали очарованием, находчивостью, проявили недюжинную силу и предприимчивость. Говорили себе: ай да я, ай да молодец! А потом потеряли веру в себя и все ниже сгибались под тяжестью комплексов позволяя засосать себя сонному болоту. Сон самоуважения, парализующий волю, страшен: может не сойти никогда лягушачья кожа. Задохнется под ней царевна. Удел такого человека печален.

Еще одно напоминание не умеющим любить себя: разве может кто–то дождаться тепла, участия, любви от вас такого унылого, не расщедрившегося на души прекрасные порывы даже для себя? Самоуничижение — вид мрачного эгоизма, а кому приятно связываться с таким жутким типом?

Давно известно: человека воспринимают таким, каким он сам себя чувствует. Ощущает себя женщина интересной — и все тут! Сколько ни копайся в недостатках ее одежды или внешности, приходиться признать: что–то этакое в ней есть! Ореол уверенности, как гипнотическая завеса, защищает от любых негативных влияний «среды». А ведь как и полное пренебрежение собой, так и самолюбование почти не зависят от объективных факторов.

Сколько топ моделей и знаменитых актрис признаются в том, что считали себя неуклюжей уродиной. Потом появился тот самый продюсер, режиссер, мужчина. Появился и не только оценил невидимые миру достоинства, но и сделал их эталоном привлекательности. А если таковой не появился? Или появился, но не оценил? Такое бывает, увы, чаще. Счастливый случай вообще редко выпадает в жизненной лотерее. Это не повод признать свое поражение.

Только не говорите, что неумехи, не ссылайтесь на плохую комплекцию, дырявую память, крайнюю ранимость. Истинная причина ваших неудач в другом: вы не любите, не цените себя. Вы сдались, отмахнувшись: пусть другие, более умелые пробиваются, пусть другие устраивают свою жизнь. А у меня и так сойдет

Теперь попробуйте взглянуть на себя со стороны: — одеты кое–как, лицо кислое, походка вопит о неудачах. Жизненная позиция — самая пассивная. Ничего делать неохота — зачем? Все равно не справлюсь. Закоренелый страх руководит вами и прежде всего — лень!

Взгляните, взгляните повнимательней — неужели все ваше существо, таящее кладези тепла, энергии, обаяния, ваши душа и тело, созданные в единственном экземпляре, не стоят любви? Вашей, вашей собственной любви, прежде всего. Запомните, множество болезней происходит от небрежного, негативного отношения к собственной персоне. Вы знаете, что нужно протирать обувь, ухаживать за растениями. А кто позаботится о вашем теле? Кто осветит сумрак в вашей душе, развеет угнетающую тоску? Рассчитывать прежде всего надо на себя самого. Только не на доходягу, а на сильного человека. Кому как не вам взяться за раскопки, добывая из–под завалов самокритики живые ростки ценных качеств?

Спасайте себя, «гадкие утята»! Не сдавайтесь! Найдите в себе силы возродиться, подняться, встряхнуться и признаться: да я, собственно, все могу! Ничем не хуже других, преуспевающих, знающих себе цену. Не беда, если вы не пробьетесь в «звезды», не станете Начальником. Ваша жизнь решительно изменится — вы займете в ней по праву причитающееся вам место. И однажды заметите: так ведь я же лечу! Женщинам любого возраста лучше начать с внешнего преображения — побаловать себя–любимую приятной покупкой, новой прической, косметикой. Потом заставить тело совершенствоваться диетой, спортом… — да вы и сами все прекрасно знаете. Мужчинам же прежде всего надо забыть об удобном диване, пока его пыльные недра не растворили в себе мышечную и мозговую массу «человека мыслящего».

Шевелитесь. Еще не поздно! Спасайте свое неповторимое, созданные в единственном экземпляре существо. Любовь к себе — самая главная ваша обязанность перед миром, частью которого вы являетесь.

Наставление ворчунам

Позвольте, скажете вы, что за беда — ворчливость? Страшная беда, уверяю вас. Видели, как заедает тля живые побеги? Облепит густо–густо- не продохнуть. Глядишь — и крепенький такой кустик, весь в бутонах, — зачах. Сколько гибнет прекрасных чувств, прочных отношений, надежд и планов под гнетом мелких склок, нудных замечаний: «не так сделал, не туда пошел, положил не на место, опять задержался…» То не так, это не этак — вроде и мелочь, а тоска такая находит, хоть вешайся. И вешаются, а чаше — уходят. Семья рушится, причины ищут в изменах, в материальных проблемах, не сходстве взглядов на мир, а все куда проще — тля ворчливости заела. И что обидно, ни женщина, ни мужчина, страдающие ворчливостью, не считают это серьезным недостатком, опасным пороком требующим немедленного искоренения. Вот лишние килограммы — беда! какая жизнь с избыточным весом. Проблемы с потенцией — караул! А вот то, что муж слова доброго не скажет, не похвалит, стараний спутницы жизни не заметит, а все скрипит и скрипит: — опять борщ холодный, снова в ванной тряпки развешаны, уроки у дочери не проверены — ерунда. Не ерунда — самый страшный грех совместного проживания — убиение радости. Ведь каждым мелочным упреком, каждой пустяковой проблемой, раздутой до скандала, вы увеличиваете зону «холодного фронта» — затяжной дождливой облачности, отравляющих «погоду» в доме. И следовательно, сокращаете до минимума количество «солнечных дней». А ведь «лето» — пора здоровья, молодости благополучия — не резиновое. Глядишь — и пришли настоящие проблемы: супруг, не выдержав мрачной атмосферы, стал приходить поздно, принимать «релаксирующие» напитки или вовсе — нашел даму повеселее. Либо инфаркт какой–нибудь ни с того, ни с сего у него случился, вас настигла депрессия. С чего, спрашивается? Жили, вроде, нормально, дети растут, все в доме есть. Все есть, кроме тепла и покоя, в котором отогревается сердце.

В сказке «Снежная королева» Каю попал в глаз осколок дьявольского кривого зеркала и он стал видеть вокруг только плохое: в розе червя, у доброй бабушки — морщины. У вас, ворчуны, та же беда — вы не умеете или не считаете нужным замечать хорошее. Ведь если вещи мужа не разбросаны и пришел он домой вовремя, то о чем тут разговор? Вот если нет, смолчать нельзя — надо, скажите вы, приучать к порядку. Стоп! Вы на опасном пути. Все обстоит иначе.

1. Запомните твердо, что бы повторять и днем, и ночью, как заклинание: «Счастье — это отсутствие несчастья». То есть все, что происходит без настоящего горя имеет большой шанс, да нет, просто обязано стать счастьем. Обычно, это понимают на следующий день после тог как случиться непоправимое: потеря близкого человека, потоп, война. Понимают и ужасаются: «-Да почему же это вчера, когда не было всего этого ужаса, я не понимал, как был счастлив! Раздражался, расстраивался из–за какой–то ерунды!»

Кроме большого горя, поспорят со мной, бывают в жизни весьма неприятные вещи. Их что, тоже не замечать?

Здесь вступает в силу правило № 2: «учитесь отличать главное от неглавного». То есть «поднимать волну» имеет смысл лишь в тех случаях, когда и в самом деле, мириться с происходящим не возможно. Это касается вопросов серьезных, а не «школы перевоспитания». Как показывает жизнь, никого не надо перевоспитывать — дело мало эффективное, особенно методом упреков и мелких скандалов. Прямой путь к взаимной ненависти.

Ну а уж если вы, например, решаете, что не в силах мириться с вредными привычками мужа типа курения или неряшливости, то отдавайте себе отчет в том, к чему приведет ваша борьба. К большому взрыву и печальному результату.

3. Если желание высказаться подпирает, промолчите. Это совсем просто — закрыл рот покрепче, посчитал про себя до 25 и переключился на что–то более приятное. В свободное от перепалок время постарайтесь вытащить из глаза бесовский осколок: усилием воли сосредоточьтесь на положительных качествах критикуемого объекта. Неожиданно для себя, вы обнаружите, что их гораздо больше. Да, ваш муж не моет тарелку после еды, бросает носки где попало, пачкает раковину зубной пастой, но ведь туалет он за собой смывает! И хозяйственные поручения выполняет и деньги приносит. А какие у него глаза, когда его хвалят! Вспомните, когда вы хотели заполучить его в мужья, сколько ласковых слов говорили, как умели восхищаться малым, поддержать похвалой. И как он смотрел на вас!

Вывод: положительные эмоции и только положительные эмоции — основное «удобрение» совместной жизни. Возникают же они не сами по себе, а в результате победы самоконтроля над спонтанными позывами ворчливости. Попробуйте прямо сейчас — скажите близкому человеку что–то приятное и понаблюдайте за результатом.

Доброе слово и кошке приятно, а уж тому, кто живет рядом с вами оно просто необходимо. Если уж говорить по большому счету, то для этого вы и вместе — для взаимной поддержки и солнечной «погоды» в вашем общем доме.

Оранжевый абажур светит для хворых

Жизнь вообще очень вредно. Что бы ты не делал, срок сокращается. И выходит, что все существование человека есть сплошное хроническое заболевание с летальным исходом. Однако, мы рождаемся, живем, радуемся и ни о чем таком не думаем, пока не «прозвенит звонок». Настоящая болезнь начинается тогда, когда человек решает: «вот я и попал в черный список. Беда». Решил и сделал болезнь главной темой своей жизни. Упадническое настроение далеко не всегда зависит от степени серьезности заболевания. Один от изжоги или радикулита радости лишается. Другой инфаркт на ногах переходит — и не заметит. Причина, конечно, в характере, в резервах жизнестойкости, способности сопротивляться ударам. Но не только в них. Главное в том, есть ли в жизни человека интерес, дело, обязательства, способные так увлечь и захватить, что боли не замечаешь и от опасности отмахиваешься. «Отвяжитесь, болячки, у меня есть дела поинтересней!» — волшебное заклинание неунывающего человека, помогающее справляться как с мелкими хворям, так и со страшным диагнозом.

Людям тяжело больным, к которым принадлежу и сама, скажу — надежда все же штука очень живучая. Хоть и умирает она много–много раз вместе с нами при каждом новом наступлении болезни, но, глядишь — вновь трепещет крылышками. Не могу, к сожалению, причислить себя к сильным натурам, не страшащимся смерти. Правильно говорят: смелый умирает лишь раз, а трус — множество. Сколько же раз «умирала» я, побывав на самом краешке! И как боялась… Легко быть бесстрашным, не живя годами на волосок от «черты». А если приговор обжалованью не подлежит, если при каждой атаке болезни прощаешься с жизнью, страх заседает прочно. Он и есть самый злейший враг и надежды и веры и света, который все же, при любых обстоятельствах, отпущен каждому до конца его срока.

Как же не отчаяться попавшим в черные списки, как стать смелым, если силенок, как у воробья? Так ведь то тело немощно, а дух — крепок! Каждому подсказывает он свой путь, свой секрет сражения с отчаянием. Многие, даже атеисты, перед лицом обреченности обращаются к Богу, к вере. Тем, кому удается сделать это с открытым сердцем — намного легче. Хуже тому, кто взбунтовался, не сумел примириться с навалившейся бедой. За что? — спрашивает он. — За что карает судьба именно мне? Почему, когда мои сверстники разъезжают по миру, плавают в теплом море, наслаждаются концертами, магазинами, прогулками и даже влюбляются, мне осталась тумбочка, полная лекарств, холодный пот от каждого физического усилия, и ужас ожидания следующего приступа, который может оказаться последним? Где же любящий Отец наш, как допускает он такую несправедливость? Почему нагло ухмыляются в телекамеру убийцы и маньяки — здоровые, мордатые, а среди обитателей больниц полно чудесных, добрых, никому не вредивших людей?

Говорят: «Бог посылает испытания тем, кого больше любит». Не понимаю! Не могу смириться с такой «любовью»! И создаю свою версию. Ведь чувствую душой, каждой клеточкой своего существа, что есть некий Высший творец, создавший этот мир и меня, и каждого из нас — сестер и братьев. Но не для мучений, не для испытания «на прочность», а для любви и радости. А значит, есть и враждующее с ним зло. Зло уносит, коверкает жизни молодых, истребляет и уродует Землю. Моя болезнь — торжествующее зло и моя ответственность перед собой и Творцом — противостоять этому злу, сопротивляться из всех оставшихся сил. Как же сопротивляться затравленному болезнью, обреченному?

За окнами моей больницы простирался пустырь, на пустыре обитала стая собак, кормящихся у помойки пищеблока. Несчастные, замученные холодами, голодухой, преследованиями людей существа. Но вот пригрело пустырь апрельское солнышко и вижу чудную картину: среди сухого бурьяна, мусора и кустиков желтенького первоцвета нежится собачья компания. Драные бока подставлены теплу, зажмурены от наслаждения глаза, лишь чуткое ухо настороже, привычно контролируя опасность. Этакое блаженство и этакая злосчастная судьба! Не многие из них переживут лето, отстрелы и поимки санитарных служб, не всем удастся даже дотянуть до него. Но есть этот час — час весны и покоя и по нему ровняется сейчас вся собачья жизнь.

Вот и моя жизнь — круг покоя и благополучия здесь и сейчас. Печально, так ведь другого не дано. Но дана забота ближних, тепло друзей, дано дело, за которое хватаешься как за соломинку. И много–много такого, к чему привязались глаза, руки — моя любимая чашка, мой любимый плед, моя любимая картина с андерсоновским рождественским городком, любимые книги. И расчудесный, горячо обожаемый кот. Кто сказал, что все эти мелочи способны радовать меньше, чем полный удовольствий быт здоровяка? Глупец, ничего не знающий о жизни.

Год назад у меня появился Доктор, который учит не сдаваться. Я никогда не видела его, но той любви и той силе сострадания, которая исходит их его книг, доверилась целиком. Это огромное облегчение — довериться другу, не чувствовать себя наедине с болью.

Не стану врать, что страхи и бунты совсем покинули меня. Но когда я думаю о тех, кто загнан болезнью в угол, когда вижу чужую беду — самую разную, коверкающую жизнь, или как сейчас — говорю с вами, я не боюсь и не бунтую. Я хочу помочь вам. Я даже почувствую себя счастливой, если от этих коротких слов прольется на твою жизнь, дорогой мой Человек, хоть капелька света.

Прошу тебя, не унывай! Постарайся создать свой маленький мир — мир на расстоянии комнаты, квартиры, вытянутой руки. Создать и беречь его. Это не так уж мало, поверь. Прими сердцем мудрость греющихся на солнце собак — великую мудрость всего живого: учись быть выше ужасов жизни и старайся выжить несмотря ни на что. Пойми, важно не то, чтобы иметь много, а то, чтобы того, чем владеешь, было достаточно. И кто решил, что лук, стройно поднявший поросль в стакане, важнее апельсинового сада?

И не так уж бессилен ты, если умеешь плакать и радоваться. Радоваться вопреки всему здесь и сейчас, в этой, еще удерживающей нас в своем тепле жизни.

«Дочки–матери» Попытка взаимопонимания

Да, у меня внуки, но я далеко не старуха. Совсем недавно я стояла в актовом зале школы, волшебно преобразившемся для выпускного бала — тонкая, трепетная, несуразная. Зеркальные зайчики, брызжущие от вертящегося шара, шуршащая тафта пышной юбки, растерянные близорукие глаза, взмокшие ладони… Он прошел по паркету — ошеломляюще элегантный в новом взрослом костюме, он опустил застенчивые глаза и смоляной чуб упал на вдумчивый лоб серебряного медалиста. Притаившаяся в начальном призыве Музыка пронзительно взвилась, заманивая в омут. По волосам прошло ледяное дуновение и сердце остановилось. «Маленький цветок»!

Танцевальные ритмы могут встряхивать, заряжать, разряжать, быть чувственными, спортивными, беснующимися. А иногда они наделены таким высоким колдовством, что чувствуешь как судьба проходит сквозь тебя, вроде рентгена. Случается нечто огромное, от чего можно умереть, отчего умирали и будут умирать, называя погибель страстью, любовью, роком. «Спутник в ночи», «Падает снег», «Естердей»..) Фрэнк Синатра, Адамо, Битлз, Элтон Джон… Музейная антиквариат, привязанность к которому выдает пуще морщин.

Вам, бесконечно юные, даю ценный совет. Ума не приложу, от чего будут балдеть ваши дети лет через тридцать, но умоляю, молчите о том, что торчали от Децла, Эминема или Киркорова. Вас не поймут.

Не поймут, отчего вы яростно худели и выматывались на тренажерах, сражаясь за мальчишескую узость бедер, округлую крепость икр. Не думаю, конечно, что повинуясь закону контраста, предметом восхищения станут коротконогие толстухи. Но внимание переключится на иную часть тела. Может, в моду вновь войдет талия?

В пору моего первого бала без талии ловить было нечего. То есть, прямо–таки на людях не появишься. Эталон фигуры — молоденькая актриса Людмила Гурченко и дамы света в фильмах с корсетно–стройным Жаном Маре. ((Блестящие аристократки и дерзкие куртизанки, осиный стан которых был почти прозрачен, почти не мешал рассматривать камины, букеты, позолоту умопомрачительных покоев эпохи Монте — Кристо.)) Девчонки затягивались до обморока. В широкий пояс для жесткости всовывали рентгеновскую пленку, накрепко пришивали крючки сантиметров на пяти дальше реальной возможности, выдыхали и… Талия должна была вместиться в обхват мужских рук.

У меня была такая талия. Да она есть, есть и сейчас! Только теперь это называется «область подреберья» в которой расположены печень, поджелудочная железа, селезенка, почки и всякая анатомическая дребедень, с каждым годом все наглее дающая о себе знать. Страшно подумать, чтобы затянуть поясам без приговора верховного суда и присутствия реаниматолога. Кстати, дамы исторического прошлого, применявшие мускулистую горничную для шнуровки корсета, на склоне лет — в тридцать с гаком, страдали патологической деформацией внутренних органов.

Как славно, что этой проблемы у вас нет, есть голенький животик, выглядывающий между топом и поясом. Поздравляю.

Ну что, скажите, путного может вырасти из особи женского пола, десять школьных лет носившей форму? Обвислое коричневое платьице, робко скопированное с облачения дореволюционных гимназисток. Фартук, белые манжеты, воротничок обязательны. Девиз: скромность, усердие, невинность. Проблемы: ожидание принца, прыщи, борьба за аромат чистоты и свежести даже после урока физкультуры. Да не было тогда тональной пудры и дезодорантов не было! Разумеется тот, с цыганистым чубом, шел не ко мне. Он покачивался с другой в сверкающей метели затемненного зала, не ведая, как стенает от боли моя душа, измученная обидой и тисками пыточного пояса.

Потом талии и невинность потеряли актуальность. Важнее стали колени и понятие «чувственность». Произошла важнейшая революция — впервые в новой истории женщина решилась задрать подол выше колен и тем самым без обиняков заявить о своей привлекательности! Сколько горячих диспутов сотрясало воздух, сколько родительских оплеух ждало дерзких защитниц мини. Но какое наслаждение вышагивать загорелыми длинными ногами по летним тротуарам под магнетическими взглядами ошеломленных джентльменов. Не прогулка, а акция протеста и самоутверждения. Это ж страшное дело — показать всем запрещенную к демонстрации часть тела! На экране телека голые ноги можно было увидеть лишь раз в год в передаче «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» в семь часов новогоднего утра. Выдерживали, высиживали и были вознаграждены — офигенно заграничный Карел Гоот фонтанировал шлягерами в окружении голенастого кордебалета! На страницах прессы голые ноги «носили» только наши чемпионки по легкой атлетике. Метательницы ядра в сатиновых трусах с мускулатурой мощного качка, конечно, давали представление об идеале, но не волновали воображение. К счастью, прорвалось в эпицентр культурной жизни фигурное катание. Страшно международное, страшно праздничное и чувственное зрелище. Полагаете, бывает и круче? Тогда мы не знали этого. Смутно слышали что–то про «Мулен руж», Недели высокой моды, конкурсы красоты, не пробовали гамбургеры, кетчуп, чипсы, не ведали о голых пляжах, секс–шопах и молчали, как партизаны, о «трудных днях».

Знаете чем красили ресницы ваши мамы? Мыльной ваксой, купленной в подземном переходе у цыган, которые делали «импортную» тушь из гуталина для обуви. Не приведи господи пустить слезу, утонишь в едких потоках. Вообще, усилия по совершенствованию внешности принято было скрывать, врожденные достоинства ценились особенно высоко. А потому все блондинки были только «натуральными» — о применении обесцвечивания не признались бы и на эшафоте.

Помню затылки дам в автобусе — все сплошь природного мышиного цвета. Моя отчаянная молодая мама решилась придать своим русым волосам манящий рыжеватый отсвет и с этой целью заперлась в ванной с таблетками красного стрептоцида. Названное лекарство помогало справиться с инфекционными заболеваниями и обладало побочным красящим эффектом. Применения таблеток в области парикмахерского дела относилось к области смелого эксперимента. Мама не выходила до вечера, приникшим к дверям домочадцам слышались горестные всхлипы. Она рискнула предстать перед нами в сумраках — огненная как Милла Йовович в «Пятом элементе». Все обмерли, к дедушке вызывали неотложку — он тяжело перенес случившееся с дочерью несчастье. Ведь показавшаяся в таком цвете на улице женщина имела веский шанс загреметь в дурдом с серьезным диагнозом. Такие были дикие времена.

Любить было принято возвышенно, отрываясь от повседневной прозы, читать стихи, дарить тюльпаны, водить в Консерваторию или театр оперы и балета. Продвинутые девушки предпочитали физиков, укрощающих атом и геологов, поющих у костров про «солнышко лесное». Ориентировались на романтизм и внутреннее содержание. А на что еще? Зарплата совслужащих в любом случае не радовала. Секса, как известно, в стране победившего социализма вообще не было.

На государственном уровне, замалчивались все вопросы, связанные с интимом и отношением полов. Скрываемое от глаз общественности женское тело, как и все потаенное, вызывало нездоровый интерес. Когда туристическая группа театральных работников оказалась в Италии, ночами все дружно приникли к телевизорам. Надежда отведать некий запретный плод под кодовым названием «эротика» лишала нас сна. Но все каналы оказали на редкость благопристойными. Оттянулись на рекламе: сидели всей группой — заслуженные, народные, Клеопатры, Джульетты, Цезари, Отелло и обмирали от стелящейся по шоколадному батончику патоки, от соблазнительницы, балдеющей в айсбергах искристой пены, и — о, дивное мгновенье — сладострастно примеривающей нижнее белье! Я решила тогда, что готова смотреть всю жизнь по «ящику» только рекламу — показательный вернисаж достижений иной, недоступной нам цивилизации. Реклама на Центральном телевидении — уму непостижимо! До такого мог бы додуматься лишь циничнейший агент ЦРУ. Как шарахнули бы эти отвязные девочки в кружевах по трансляции съездов с затяжными речами генсеков, как ударили бы прокладки с крылышками по «вестям с полей», отчетам свинарок и свекловодов, бойким комсомолкам, берущих повышенные соцобязательства!

Вам — выбравшим Пепси и Орбит, даже не снилось, что были времена, когда приобретение презерватива в аптеке приравнивалось по смелости поступка к покорению горных вершин, за просмотр по видаку «Эммануэли» сажали в тюрьму а счастливца, вернувшегося из зарубежья, жадно заглядывая в глаза, шепотом спрашивали: «ты видел стриптиз?»

Нынешний тайфун потребления способен сбить с ног. С рекламных щитов, с телеэкранов обрушиваются соблазны — наперебой предлагают себя еда, вещи, путешествия — глянцевый эталон образа жизни. Реклама разжигает аппетит и заставляет зарабатывать деньги. Кроме всего прочего, она подчеркивает возраст. Ты смотришь на мир изобилия и понимаешь, что все это великолепие предназначено не тебе. Не тебе отмывать волосы после репортажа в Сахаре, не тебе отрываться на дискотеке в белых легинсах, не тянуть из запотевшего бокала Кампари под южными звездами. И вовсе несимпатичными кажутся знойные мачо в парфюмерных парах, бритоголовые остолопы, не выпускающие из ухватистых рук пивные кружки. Признаюсь в страшном: мне нравится серьезный очкастый интеллигент, рассказывающий об импотенции, и ведущий раздела погоды на НТВ. Подозреваю, что такой выбор предопределен старомодностью и глубоко притаившейся завистью. А еще возбуждает зависть и чувство глубокой неудовлетворенности. Да, не все правда в манящих клипах, не все доступно, но ведь и доступного так много! Господи, да будь все это у нас тогда, в эпоху наивной и жадной молодости, жизнь сложилась бы иначе. Я вступила бы в нее во всеоружии женской неотразимости, я бы не писала письма в журналы, прося совета, не пряталась за спины более сильных, а бы сама стала кузнецом своего личного счастья. Зачем ждать волшебницу, когда под рукой сотни способов приблизиться к идеалу и масса возможностей продемонстрировать результат. В вашем распоряжении пластические хирурги, тренажеры, кварцевый загар, забавные игры с тату. Вы можете посещать курсы МИДа или Академию магии, пользоваться услугами бюро знакомств, туристических агентств или потомственных ворожей. Вас ждут добрые наставники, врачи, вдумчивые советчики. Есть выбор контрацептивов и не маячит за плотскими радостями перспектива бесплатного прерывания беременности, процедура столь унизительная, воровская и постыдная в условиях советского здравоохранения, что страшилки Стивена Кинга в сравнении с ней — сплошная «Санта — Барбара». В конце концов, у вас есть трусики «танго».

Я смотрю на задик дочери, вышагивающей по центральной улице Вены. Она здесь живет, получив право на освоение европейской среды изучением трех языков и завоеванием прекрасного мужа. Московской маменькиной дочке пришлось здорово потрудиться, искореняя лень, неуверенность в себе, закаляя тело и дух.

Она сбросила двадцать кг после рождения второго ребенка и обрела новое дыхание. Веселая, уверенная в себе, развернутые плечи и летящая походка. Были мнения, что и прежняя ренессансная комплекция с бело розовыми венецианскими телесами и золотом кудрей — то, что надо. Но, согласитесь, противно в двадцать лет носить балахоны и держаться подальше от пляжей и дискотек. Теперь она загорелая, поджарая, гибкая. Оказалось — так–то лучше. Рецепт совершенствования прост даже для заядлой гурманки. Ешь все что хочешь и сколько влезет (а в Вене есть чем побаловаться любителю пожевать), но только до трех дня. Потом забываешь о холодильнике, седлаешь велотренажер и вперед! Пятнадцать км на усиленном режиме в сопровождении любимых ритмов и бодрящего упоения силой собственной воли. А если пришлось отменно поужинать в ресторане или принять гостей, то на педали приходится подналечь подчеркнутый узкими брючками. Что это? Не может быть! Опасливо провожу рукой и вопросительно заглядываю в глаза: — Без белья?! — Мам, это преимущества трусиков «танго» — никаких лишних рельефов. Я тебе подарю. — Боже упаси!

Как же мы жили без «танго»? Без стрип–клубов, дискотек, Макдональдса, элегантных автомобилей, пейджеров, плейеров, как обходились без мобильников? Информацию о борделях подчерпывали из рассказов Куприна и слово «проститутка» использовали не для обозначения род деятельности, а в к качестве грубого ругательства. О девушках, сделавших берущих деньги за секс знали по расфуфыренным красоткам, фланирующим вдоль улицы Горького и вычитывали в рубрике «Их нравы», вскрывавшей язвы загнивающего капитализма.

Профессию выбирали по степени полезности обществу: космонавт, учительница, врач. Наиболее хорошенькие и продвинутые (этих ничем не удержишь) мечтали о киносъемках и приключениях.

Не рвались мои сверстницы и в фотомодели. Модели существовали в статусе манекенщиц при скромных домах моды, где демонстрировали одежду и снимались для журналов типа «Рукоделие», «Сделай сам», в которых приводились инструкции по вязке свитеров и прочему изготовлению пули из кабачковой икры. Нельзя сказать, чтобы увлекательно и престижно.

Промелькнула во французской кинокомедии информация о неких девушках по вызову. Они работают в агентствах, умны и образованы, при этом не носят белья даже в авиационных перелетах. А клиенты — миллионеры и шахи с дипломом Сорбонны, готовы к вечной любви и законному браку. Поахали и забыли. Модной профессия не стала, не было экономической и социальной предпосылки.

Я, например, хотела стать ботаником. Нет, не шизанутой интеллектуалкой, заплесневевшей от библиотечной пыли, а волшебницей, колдующей среди ванильных ароматов тропических теплиц. В дошкольном возрасте девочку привели в сухумский Ботанический сад. Она со слезами ушла, чтобы вернуться навсегда. К рододендронам, лилиям Виктория, лимоновым деревьям и банановым пальмам. Но сад перебили тигры. В цирке выступала дрессировщица Ирина Бугримова — редкая красавица, властная повелительница диких зверей! Тигры обожали ее и прямо стелили свои полосатые шкуры, падая штабелями под сверкающие сапожки! Потрясенные зрелищем, мы с Лариской отправили письмо в журнал «Юность», умоляя срочно ответить на вопрос: как стать укротительницей? Мы трепетно ждали, дрессируя Ларискиного кота. Нам не ответили, и мечта как–то увяла. Да ведь не сошелся же свет клином на тиграх?

На экранах появились голливудские «Три мушкетера». Как ловко «дрессировала» судьбу обольстительная миледи! Но где получить диплом авантюристки? Учебником стала художественная литература, изобиловавшая элегантными пройдохами в мужском варианте от Бендера до Феликса Крула. Кое что в технике покорения обстоятельств прояснилось.

Знаете, что коллекционировали тогда самые продвинутые юные леди? Фото киноактеров. Их продавали в киосках по семь копеек. Мордюкова, Рыбников Ларионова, Симона Синьоре, Жерар Филлип, Беата Тышкевич — старательно отретушированные, в основном черно–белые портреты. Заглядывая в осененные бархатными ресницами глаза кинозвезд, девушки не сомневались — вот они, подлинные счастливчики. На работе постоянное вращение среди Стриженовых и всяческих Лановых, в личной жизни — бесконечное купанье в лучах славы. Для них вздыхает далекий теплый океан, их венчают лавры международных фестивалей, принцы в длинных кадиллаках умыкают их на свидания. Поклонники, популярность, деньги… Нет, о деньгах мы не думали. Зачем они, если покупать нечего?

Ни кулинарных изысков, ни украшений домашнего быта, ни шмоточных женских радостей в госторговле не наблюдалось. Вообразите: все нужно делать самой. Пирожные из детской каши, люстры из пустых бутылок, дубленки — из сторожевых тулупов.

Сражение с иностранной фирмой давалось не просто — надо было держать руку на пульсе и напрягать творческий потенциал не слабее Коко Шанель. Знаменитый кинорежиссер привез журналы «Вог» — вздрогнуть и умереть. А потом закупить наперниковой ткани и строчить на столетнем Зингере обалденные эксклюзивные модели. Состязание юной малоимущей москвички Эллочка с миллионершей Вандербильд, запечатленное в двадцатые годы Ильфом и Петровым, стало символом эпохи «самопала». Но какие впечатления, эмоции, страсти! Я красила песца голубыми чернилами и обшивала им джинсовый сильно приталенный пиджачок. Пострадала ванна, руки, мебель, одежда, отношения с домочадцами и животными. Но когда появилась в самом центре модной тусовки, ощущение было непередаваемое. Шок, обморок, шестой элемент. И так каждый день! Ни дня без подвига.

Может, все эти ухищрения — красный стрептоцид, мелькание спиц, трехчасовая очередь за гедееровским бюстгальтером (пока достоялся, остались лишь на два размера меньше) — драгоценные трофеи, вырванные у плутоватой судьбы, закалка характера, прививка выживаемости? Признайтесь, вовсе неинтересно, когда есть все. И что еще хуже — все есть у всех. Скучно.

Теперь у нас появились вещи — все, что угодно для головы, для тела, для живота. Есть в чем и куда пойти. А музыка, видио, фильмы? Восторг, пир духа! Но почему тонущие в обвале звуков тусовки чреваты взрывами ярости, свеженькие, как у Барби, мордашки, омрачены печатью безысходности, скуки и все чаще, что бы хорошенько оттянуться, юным и благополучным требуются допинги? В чем дело, съел вы что–нибудь? Догадываюсь, где таиться отрава: обилие удовольствий, широта свобод несут в себе яд пресыщения. К нему привыкаешь, требуя увеличения дозы. Порог чувствительности снижается, а круг допингов, увы, ограничен. Курево, напитки, колеса — и ты уже в отстое. Секс, секс во всех вариантах, сплошной секс — тошнит. Вещи, развлечения, вещи, и снова лбом об стенку — обрыдло. Границы дозволенного отступают: свободней, рискованней, круче, еще круче… А дальше что? Все — по барабану. Ватная усталость, тупое осатанение. Может, иногда стоит волевым порядком сесть на «диету»?

Представьте: во времена Пушкина обольстительнице стоило лишь показать носок туфельки из–под трехслойного подола, чтобы героя охватила любовная горячка и он, в жару и белой шелковой сорочке писал при свечах нечто гениальное, а потом стрелялся с соперником на розовом утреннем снегу. Вздутая ветром юбка Мерлин Монро потрясла мир своим вопиющим эротизмом. Сейчас, чтобы задеть за живое, на киноэкране надо выпустить кишки, завернуть что–то криминальное, горяченькое вроде лесбо–педо–садо. И что же? Все гуще размазанные по асфальту мозги, свирепеют извращенцы–маньяки, звереют рабы основного инстинкта, но нам не страшно, не больно, не интересно. Снова та же стена — облом, завал, тупик.

Жалко, хоть плачь. Когда вспоминаешь рыдания зрительного зала над робким трепетом «Шербургских зонтиков», чувствуешь себя посвященной в тайну и рвешься поделиться ею. Ведь позади жизнь. Не такая, что бы ставить в пример, но несмотря ни на что — счастливая.

Возвышенного в ней было много, а в смысле земного — скромненько. Так много обещавшая в молодости, жизнь обманула — не додав миллиона алых роз, брызгов шампанского, сотен не сыгранных, захватывающих дух сюжетов. Не явились на сцену роскошные декорации, остались без дела опасные трюки, головокружительные интриги и пылкие страсти.

Однажды ночью случилось прозрение. Я вскочила с постели, что бы торопливо написать на тетрадном листе: «Большой вальс». Длинный роман про любовь от тоски и бессонницы. Том первый, глава первая, страница первая. Роман из трех частей был готов — возник сразу, будто всегда сидел в моих потрохах и требовал права на жизнь. Потом явились другие истории. В них оказались все несыгранные роли, все обитавшие в воображении миражи, не пережитые страсти, не востребованные умения. Явились по первому свисту суперблестящие герои, завертелся глобус, предлагая переместиться в любой манящий уголок.

…Ежегодный бал в Монако. Всемирный бомонд, пресса, мелькание знакомых лиц. «Привет, Лиз! Как дела у Майкла?» «Что пишут япошки о турне, Дэвид?» Принц сноб и зануда, хотя и метнул мне в качестве ненавязчивого презента мамину диадему образца алмазного фонда. Но вон тот, с магнетическим взглядом — известный маг, умеющий летать… На террасе одуряюще пахнет фиалками и оркестр по чьему–то смурному заказу затягивает «Маленький цветок». Маг оставляет назойливую герцогиню Йоркширскую и направляется ко мне. Поклон, смоляная прядь упала на вдумчивый лоб и я уже знаю, что он скажет, кладя руку на мою осиную талию: «- Наконец–то мы встретились, Мечта…»

… Я с ужасом читаю в «Двенадцати стульях»: «старуха зевнула, показав пасть пятидесятилетней женщины». А раньше и не замечала обиды, не сомневалась, а что еще можно показать в таком–то преклонном возрасте? Девочки, бодрые мои, не ждите, пока зубы можно будет демонстрировать только дантисту — улыбайтесь. Наш новый мир щедр к вам. Не дожидайтесь, пока кто–то решит, как вам лучше жить. Жить надо в полную силу, лучиться радостью во весь накал. И не презирайте «старух» за то, что не одобряют она трусиков «танго» и много чего из нынешней жизни не понимает. Просто у них было по–другому, но сами они — точно такие же, вечно ждущие тепла, радости, любви.

Дорогие Дочки — Матери, вы же все знаете сами: нет пропасти поколений, есть теснота совместного проживания и бремя бытовых проблем. От них и раздражительность, а на кого ее выплескивать, как не на ближнего? Только не это нужно вам, не такая «разрядка». Посмотрите друг на друга — руки, волосы, глаза — каждая морщинка, каждая жилка — родные…. Родные, люди — роднее некуда. Обнимитесь и подышите вместе, слушая как стучат два сердца. как тогда, когда одна была еще в животе, а другая таскала его, грузно переваливаясь на отекших ногах и с нетерпением ждала. Радости ждала. Так вот же она — радость!

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

Когда же это произошло? И не заметили! Только–только сдавали экзамены, танцевали «По переулкам бродит лето», «Ты моя мелодия»…, сидели с гитарами у костра, мчались на свадебной «Чайке», водили в садик сонного малыша… Торопились, торопились — одеться получше, вещами обзавестись, на работе не упустить, дома успеть. И все ждали — то отпуска у моря, то новой квартиры, то мебельный гарнитур, то прибавку к зарплате, то законного праздника — что бы стол накрыть и друзей принять. Мчались от события к событию — не замечая, как пролетает повседневная жизнь — сплошная суматоха, проблемы, заботы. Бегом, бегом — сил много, лет мало, а впереди… Все лучшее еще впереди — к нему и летим, проглатывая как невкусную еду «заевший быт». Далеко впереди маячило нечто глянцево–открыточное: большой стол в саду под яблонями, за ним большое семейство — выросшие дети, какая–то симпатичная крикливая мелкота — наверное, внуки, друзья, родные, слегка постаревшие, но такие милые родители… А еще, наверно, удобная квартира, интересные туристические поездки, прочное материальное положение и долгие, искрящиеся радостью дни. «Выбери меня, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня!..»

И вдруг… Батюшки мои — морщины, радикулит, давление, бессонница! Какой уж тут покой? Покой и не снится — сплошные заботы. У детей проблемы, в доме повернуться негде, все усталые, нервные, цены растут, старики ворчат, молодые торопятся, собаку вывести некому…

«Осень жизни как и утро года надо благодарно принимать…» «Ладно — примем, преодолеем!» — решаем мы, стискивая зубы и пытаемся раскидать навалившиеся проблемы. Уже не до праздников, не до путешествий — только бы концы с концами свести, учебу внукам оплатить, детям помочь…

И тут выскакивает из–за угла самая обычная и самая горькая беда, о которой знали, но и думать не хотели. Не ждали… Потеря близкого человека. Никого не миновала эта чаша, а словно ударила молния только в твое сердце, с тобой совершив несправедливость. Теряем ли престарелых родителей, безвременно уходящих спутников жизни или (ведь совсем не редко случается и такое) — детей, — наше горе самое горькое. Как справиться, за что уцепиться? И верно говорят — беда не ходит одна. Открывай ворота — снова потери, удары: болезни наваливаются со всех сторон, траты растут, кошелек худеет. А еще то, да се — только успевай затыкать дыры.

Ослабленная горем душа не справляется с тем, что раньше преодолевала без особого труда, что по юной своей легкости старалась не замечать, отправляя в дальний угол сознания. Не те мы стали, не те — от каждого пустяка за «валокардин» хватаемся. Поизносился наш оптимизм, порастратился молодой запал, наивная вера в «птицу счастья завтрашнего дня» увяла. Ослабел с годами иммунитет к жизненным удара. Больше ожесточения, разочарования, обид накопилось. И получается, что сваливается на человека уже, увы, не молодого, все разом: беды, болезни, нужды. «Пора золотой осени», как деликатно называют старость, оказывается вовсе не радостной. Маловато в ней «золота» — дожди проливные, непогода, заморозки, а то и сплошная темень. Ведь часто ждет человека в старости и самое страшное — одиночество, ненужность. И как понять — почему вдруг? Почему, за что ты получаешь все это вместо «заслуженного отдыха» — вместо той радостной картинки, что мерещилась в молодые годы в перспективе грядущих лет? За что сражают беды человека хорошего, не делавшего, вроде зла, трудившегося, все силы отдававшего работе, детям? Да вон только на руки посмотреть — разве те, что надевали в ЗАГСе обручальное колечко? Много им досталось. И сердцу много страданий выпало. И теперь — добивают невзгоды немощного, словно бандиты — силы отобрали, родных людей лишили… «Почему же меня? Не заслужил я этого! Не ждал!» — терзается каждый, получающий на склоне лет удары судьбы. Если уж награды — то по заслугам, если кара, то за тяжкие прегрешения. А не выходит связи, если кругом посмотреть: лиходеи благоденствуют, а добрые люди чуть ли ни с сумой побираются.

Самые умные мыслители ломали головы над этими вопросом, и решили, что не все дано понять человеку, не все можно объяснить нашим людским умом.

Выход один: не растравливать душу обидой на незаслуженные удары судьбы, на ограбившую тебя старость и принять реальность: пришла другая жизнь. Не такая, какую ждали, но иной не будет. В ней все другое — радости, горести, любовь. А главные участники — ваша память, ваше доброе сердце, ваша заполученная в сражении с невзгодами мудрость.

Оглянемся вокруг, подитожим без зла и ложных надежд то, с чем остались. Не густо, но и не совсем уж плохо. Ведь у большинства «золотая осень» и впрямь богата урожаем — дети, внуки, правнуки. Только прочь ворчание — «не такие!», «не так живут!», «не того от них ждали..» Не надо охов и ахов — умейте видеть хорошее и беречь его, как бальзам для своего сердца. Забежала внучка на чай — не ворчите, что редко о вас вспоминает, сами такие были. Лучше посмотрите, какие у нее глаза искристые, порадуйтесь ее радостью — она же и ваша, заслуженная. Так уж устроено, что молодости радость дается в изобилии, а старикам приходится собирать ее по крохам, как пчелкам. Но тем она дороже — добытая вашим помудревшим сердцем, научившимся отделять от шелухи дорогие зерна. Не гневите Бога жалобами, помните: рядом живут те, кому куда тяжелее — одинокие, забытые, затравленные болью.

Но нет таких тягот, что бы позволить себе сдаться, дать победить себя унынию, страху, обиде. Потому что в любом положении — вплоть до койки в больнице, до самого последнего мига есть живая душа, есть память, есть слезы. И есть то, что существует сейчас именно для вас: садик, цветок на окне, отблески вечернего солнца в стеклах, птичья возня, в кроне старого дерева, книги, песни в репродукторе… Стоит задуматься и понять — что всякая мелочь, ранее не замеченная в ярком букете вашей молодой жизни, драгоценна. Только кто станет радоваться стебельку осота, если рядом так дивно цвели розы? А ведь и над этой травинкой трудился Высший мастер, создавший нас с вами и всю Живую вселенную. В ней нет ничего лишнего, зряшного, нет неприметных спутников в вашей жизни. Надо уметь разглядеть их, осознать, как подаренную вам подмогу, почувствовать их важное место в новой жизни. Вот когда помогает нам главное нажитое «добро» — мудрость. А с нею — любовь. Не та жаркая, звонкая, что наполняла молодость. Иная — огромная, умеющую прощать, понимать, отстранять зависть, сожаления, обиду. И умиляться. Умиление — привилегия стариков.

У старости мало пространства, но много времени. Времени, для того что бы вспомнить все–все и заново передумать. С позиций вашей новой любви, вашей мудрости и честности перед своей так много испытавшей совестью. Может не все уж было так безгрешно? Может и обижали зря и не прощали? Да как прожить и не оступиться, не ошибиться? Постарайтесь мысленно провести «работу над ошибками», выправить помарки, попросить за них мысленно прощения у людей и у себя. Ведь закон бумеранга срабатывает рано или поздно в том или иной степени — содеянное зло, несправедливость, пусть малые, вернуться к вам.

Выправили ошибки, «написали» чистовик? Вы проделали большую работу — шаг за шагом осознали свою жизнь, все разложили по полочкам. Не надо больше растравлять раны, копаться в старых обидах, горестях, пережитых бедах. Ведь позади большая жизнь, а в ней были дни, которые память вернет с радостью, что бы вновь пережить, теплея душой, добрея. Те ваши праздники, да и те обычные дни, когда все еще были живы, когда не беды приходили, а пустяшные огорчения, когда ноги так и тянуло в пляс, и все еще было впереди.

А уж если у вас остались силы — всегда есть куда их применить, — вязать ли, стряпать, огород вырастить, немощному помочь. При добром сердце рукам покоя не будет. А при заботах черным мыслям разгуляться негде. Зато как дорога благодарность! Кустик, что у подъезда окопали, расцвел, котенок вылеченный на коленях урчит, соседка больная за покупку со слезой кланяется — и словно медаль на грудь повесили! И поверьте, люди добрые, не малая эта медаль, не пустяшная заслуга — Божьим миром ваше добро больше золота ценится.

Каждое утро я вижу в окно нашу соседку — маленькая, седенькая, с рюкзаком на спине, в любую погоду она отправляется собирать бутылки. В прошлом Людмила Ивановна — научный работник Университета, хозяйка большой семьи. Теперь у нее тесная комната, а в комнате восемь подобранных и вылеченных кошек. На их прокорм не хватает пенсии. А еще и бывшему коллеге надо помочь — одинокий старик, сердечник с тремя собаками, тоже приблудными, спасенными от гибели. Такая вот у Людмилы Ивановны получилась старость. А она не жалуется, всегда улыбается, рассказывая про своих кошек звонким молодым голосом.

Я смотрю на ее торопливые, озабоченные шажки, представляю голодных зверьков, высматривающих с подоконника свою кормилицу, единственную надежду, и всем сердцем понимаю — неиссякаемы любовь и добро на нашей с вами земле. И старость им не помеха.

ТЕ САМЫЕ ВОЛШЕБНЫЕ БАШМАЧКИ

У меня выразительные глаза, манящие губы и ноги с тонкими чувственными щиколотками. Только все это как бы в зачатке, не доведено до кондиции и, практически, пропадает зля. В чем виновата исключительно я сама — Екатерина Васильевна Нестерова. Так утверждает квалифицированный эксперт Лидон, Лидия Анатольевна, Ли — Ли (нужное использовать по ситуации).

Лидия Барлей — секретарь–референт генерального директора фирмы «Fantasy cruises–show», имеющей увеселительно–коммерческую направленность. Я — редактор журнала " Духовный собеседник», выходящего при содействии Московской патриархии. Нас объединяет очаровательный трехэтажный особняк, стоящий в глубине уютного арбатского переулка, вернее — его черная лестница, на которую мы выходим покурить — Лидон, поднявшись со второго этажа обалденного офиса, я — спустившись с чердака, где обретается наше богоугодное издательство. Вход в «Фантастическое круиз–шоу» — через сияющие бронзовыми стеклами двери главного подъезда, к нам — со двора, по этой самой скрипучей лестнице с полукруглым оконцем у широченного подоконника. За окном — повизгивающий качелями дворик, на подоконнике — полная бычков банка «Nescafe». У подъезда в переулке сияющие иноземным глянцем автомобили, из которых время от времени выпархивают господа и дамы, прибывшие, как мне отсюда кажется, с последнего парижского показа высокой моды. Опустив очи долу и аккуратно подобрав рясу, топает через мокрый дворик отец Никодим, возглавляющий редакцию нашего журнала. Он же регулярно поит коллектив чаем с сушеной малиной и ведет постоянную рубрику «Разговор по душам».

Если кто–то хочет почувствовать разницу между земным и духовным, пожалуйте к нам и лучше в 13.30, когда мы с Лидон занимаем свой пост у окна. Представьте: тощая дева типа великомученицы Варвары (журнальная репродукция иконы висит у нас на стене) со следами утреннего паломничества от города Мытищи до станции метро Смоленская и явно выраженным неумением скрыть скудный заработок, обтирает сутулой спиной выбеленную стену. Юбка гофрированная по щиколотку, пуловер акриловый, веселенькой серо–синей расцветки, русые волосы собраны в торчащий на затылке «кукиш». Рядом другая — благоуханная и свежая, словно косметический набор Christian Dior, с блестящей волной смоляных кудрей, падающих на тщательно оштукатуренную щеку. Сидит на подоконнике, высоко вскинув абсолютно фотомодельные ноги.

Это она пристрастила меня к сигаретам, а теперь использует перекуры для сногсшибательных откровений и поучительных нотаций. Если бы Лидия вела в нашем журнале колонку «Исповедь падшего», мы смогли бы, возможно, конкурировать с «Плейбоем».

— Фефела ты, а не святая. Ни смелости, ни чувства стиля. Засиделась в своей духовной пылище, чувство времени потеряла… На дворе эпоха плебейских вкусов, скорости и неуемного потребления. — Она с удовольствием затянулась «Данхиллом». — А следовательно… о чем я тебе бубню, Катя? Да проснись ты, чучело!

— О неуемном потреблении.

— Слава Богу, усекла! Это касается в первую очередь женщин: сексапил возведен в формулу «товар — деньги». Героиня конца ХХ века — стерва, оторва, дрянь. Ее притягательность замешана на пороке, цинизме, коварстве… Кортни Лав, Мадонна, Чиччолина, да та же Шарон Стоун…

— Погоди, запишу, — съязвила я. — Зря ты все же журфак бросила.

— Жур, но не фак… — Призывно рассмеялась Ли — Ли, услышав. как хлопнула внизу дверь. И тут же заявила, — Представляешь, всю ночь не спала — такой конь попался, совсем затрахал!

Она точно рассчитала эпотажный заряд, — мимо нас бочком протиснулся отец Никодим и, кажется, мелко перекрестился. То ли искушения боится, то ли от ужаса содрогается.

— Ты моего шефа уже достала. Любишь на публику работать. — Упрекнула я.

— Люблю! А чего же нам скрывать, когда есть что показать! — Лида подтянула на подоконник ноги, позволив мини вздернуться до трусов.

У Лидки всегда юбка зачаточная при вполне официальной блузке и даже, по настроению, массивных очках. Зато колготки и туфельки офигенные — чтобы на стол в офисе задирать. У них там роскошь и современные нравы. Диваны и кресла из белой кожи, ковер египетский, какие–то сумасшедшие пальмы в бронзовых кадках, на окнах витражи как в миланском соборе, цветная копировальная машина и компьютер супер — со всяческими прибамбасами. Даже воздух, — пропущенный через сплит–систему, — с запахом соснового леса или морской волны, ненашенский, иноземный.

Два лестничных пролета — и вы снова дома. Шкафы с пыльными папками вдоль стен, как в совдеповском домоуправлении, столы, заваленные журналами и рукописями. Потолки скошенные, чердачные, а в качестве элемента декора — прикнопленные репродукции духовного содержания. Здесь «Христос св. Иоанна на кресте» Сальвадора Дали, конечно, Эль Греко, Нестеров и, неизбежный Рублев. Все исполнено в качестве презента на скайнере и копировалке нижних соседей. Сумеречно, спокойно, мой старый друг компьютер–ветеран еще кряхтит, хотя иногда мне приходится бить его кулаком.

Совсем неплохо было бы заезжать сюда раз в неделю, как поступает большинство наших сотрудников. Но мое дело с 9.30 на телефоне сидеть и всех посетителей принимать, кого шеф на меня перекинул. Встаю в 6.30, полчаса на сборы, два часа в пути, — естественно, не в экипаже по Булонскому лесу и не в «опель–седане» по каннской набережной. Автобусом, дорогие соотечественницы, автобусом…

Прибегаю к 9, двери отопру, форточки открою, достану зеркальце и ахну: личико бледненькое, сиротское, взгляд сонный, затравленный, а ноги… Да что о них вспоминать — сунула в растоптанные туфли и под стол до конца рабочего дня не востребуются.

— У нас здесь хорошо, покойно, — охотно чаевничал со мной отец Никодим — человек молодой и образованный. — Да и вы, Катенька, славная, не современная какая–то.

— Слыхала уж, — кивала я, но Лидку не цитировала. У нас с отцом Никодимом разговоры серьезные, философского, общечеловеческого содержания.

… — А он на тебя запал, этот бородатый, — хихикала Лидка.

— Оставь. Лучше про себя расскажи. Как там «сексапил товар–деньги»? Практика подтверждает теорию?

— Да уж стараемся, себя, любимую, не обижаем. — Лидка тряхнула головой, распушив порыжевшие кудряшки. — Ну, как? Отблеск восходящего солнца. А ты чего такая кисленькая? Весну надо встречать в полном вооружении. «Утро года» — сезон гормонального праздника. Организм мужчины, измученный зимней спячкой в семейном кругу требует разрядки. Такого пропускать нельзя. Н-да… — Опечалилась Лидок, не заметив во мне ответного энтузиазма. — С фейсом помудрила бы что ли, с волосами… И к чему, спрашивается, с пеленок французский долбила? Не в коня корм. Тебе, поди, уже четвертак стукнул?

— Двадцать три, — поправила я и пожалела, зная, что последует реплика «А выглядишь хуже меня».

Чего бы ей, спрашивается, не цвести при всем тщательно скрываемом тридцатнике? — Собственная квартира на Страстном бульваре, в полном евроремонте и оснащении, приобретенная бывшим другом, слинявшим в Израиль. Почти новенький «вольво», зарплата — не моей чета, да и в желающих скрасить повседневность мадемуазель Ли — Ли отбоя нет. Все времена года, естественно, объявлены сезоном повышенной сексуальной напряженности. «На войне как на войне», — презенты, прогулки, казино–рестораны и снова — презенты, презентации, фуршеты. Контингент представительный. То один, то другой Черномор Лидочку после рабочего дня похищает. Мне с чердака все видно.

За окном мощный ствол старого ясеня с голыми еще, оплаканными дождем, ветками. Внизу — автомобили с плейбоями и гремящей музыкой. Но это ближе к вечеру. С утра же — все тот же синий «мерседес» главного Лидкиного шефа Михаила Михайловича, в коридорах — М. М.

Вообще–то М. М. находится в перманентных деловых вояжах и на родину заезжает не часто. Но если уж бывает, в офисе появляется с точностью до минуты. Только я займу пост у окна — и он подкатывает. Плащ нараспашку, гордо закинутый затылок, но не выстриженный, а с романтическими каштановыми волнами, которые он небрежно пробегает левой рукой. Пять ступенек к подъезду проскакивает легко, радостно, словно за стеклянной дверью сцена и зрительный зал, полный восторженного ожидания..

— Как тебе наш Майкл? Три года в Штатах надрывался, огромными бабками ворочал. Не успел прибыть, и уже пиф–паф, — революция! Сумасшедший размах — строительство туркомплексов на Гавайях, в Италии, лечебницы в Европе, лайнеры, сейнеры… У нас всех — кругленькие счета в банке… Но это перспектива, детка.

— А-а… — Протянула я, задохнувшись от восторга.

— Не думай, он не трепач. Мужик толковый. — Глаза Лиды, обычно подернутые томной поволокой в результате ночных работ над формулой «деньги–товар», сияли задором юной физкультурницы. Такие раньше уезжали по комсомольским путевкам на БАМ или, в крайнем случае, совершали в шесть утра оздоровительные пробежки по московским бульварам и садам. Щеки Лиды посетил натуральный деревенский румянец. И даже костюмчик выглядел как–то скромно, от «Шанель», наверно.

— Не говори… — Остановила я ее, — сама отгадаю… Гаррик предложил руку и сердце! Вовик?! Конкурс в телеведущие прошла?!!

— Холодно. Послала я их всех. Главное знаешь что? Вовремя изменить имидж. И образ жизни, естественно. Бассейны, тренажеры, сауна, минералка — и то без газа. С понедельника завязываю с куревом. Это тебе. — Она вытащила из пакета блок «Данхилл». — Травись. Тебе, видать, терять нечего.

Я обиделась, — Лидка не заметила моих новых духов и блузки — плод трехмесячной экономии. Вернее, я все это время ничего не отстегивала на хозяйство матери, преподающей в домашних условиях французский язык. Но дела у нее идут не блестяще, этой сейчас не ходовой язык, промахнулась на целый век старушка.

Блузку я приобрела, разумеется, на ярмарке, но далеко не самую дешевую. К тому же, если честно, ничем она не хуже Лидкиной, хотя у нее лейбл от Estee Lauder, а у меня — китайский.

— Как тебе духи? — Я приблизила плечо к ее носу. — Франция.

— Иран. — Слету установила Ли — Ли. — Надеюсь, тряпочку не за фирму всучили? — Она небрежно прикоснулась к очаровательным кружевам на моей груди. — Китай, сразу видно. Но ничего, тебе идет.

Я и сама знала, что идет. В понедельник прибыла к офису чуть позже и прямо на тротуаре перед зеркальным подъездом столкнулась с Михал Михалычем! Непосредственно нос к носу. Глаза от ужаса опустила, рванулась в сторону — и он со мной. Я в другую — и он туда же, будто танцуем, только я его туфли начищенные и вижу: шаг влево — два вправо. Засмеялся, легонько меня за плечи попридержал и в сторону отставил: «Простите, мадемуазель», — мягким таким баритоном в самое ухо! Я, наверно, с минуту стояла, нюхая воздух, — да, у шефа Лидок парфюм не иранского разлива.

После этого я все чего–то ждала, принюхиваясь к весеннему воздуху. И, действительно, в пятницу случилось нечто. Сижу за компьютером, статью «Узы христианского брака», что одна наша пожилая авторша чуть ли не на старославянском написала, правлю. Влетает Лидон — лично. Присмотрелась на меня оценивающе и присела:

— Дело есть. Можешь подзаработать. К нам партнеры пожаловали, по–английски вообще не рубят, французского переводчика не найдем. Пошли, там не сложно, светская, в общем–то, беседа.

— Да ты что? — Я задвинула свой стул поглубже, прячась за компьютер. — У меня словарный запас не тот.

— Тот. Они — негры. Ты им поулыбайся, а Зина кофе подаст, и все дела. Сто евриков.

— Что — сто? — Не поняла я.

— Господи, пока сообразишь, все другие схапают.

Выхватив меня из пыльного сумрака, Лида мгновенно переместилась в свой грешный, благоуханный рай. Здесь мягко светились лампы — не офисные, металлические, а под шелковыми колпаками, и весь интерьер дышал сладострастием трудного заработка, словно в фильме «Династия». Пахло кофе и коньяком. За нефритовым столиком улыбались четыре негра. А в главном кресле с достойной небрежностью хозяина восседал сам М. М. — глаза синие и на подбородке ямочка, как у Ричарда Гира. Повинуясь его жесту, я рухнула рядом на краешек дивана. Ноги подобрала, чтобы туфлями не позориться. И пошло…

Совру, если скажу, что видела что–нибудь, кроме его ботинок. Щеки пылали и поднять голову, да еще пялиться вокруг было решительно невозможно. Певучий уверенный баритон ласкал слух, превращаясь в моем переводе в беспомощный лепет с гнусавым прононсом. Да, блеснуть французским мне явно не удалось, хотя мать и считает, что полностью подготовила меня к прогулке по Елисейским полям.

— Могло быть и хуже, — вытолкала меня на лестницу Лида сразу после того, как гости отбыли. — За полчаса твоя месячная зарплата.

— Полчаса?! Мне кажется, мы сидели там вечность. Щеки красные?

— Ну, хоть не зеленые, как обычно. Спасибо, детка, Майкл в восторге.

— Правда? — просияла я.

Подмигнув мне, Лидка исчезла.

… Жизнь приобрела смысл: ласково стучал по карнизу дождь, томительно пахли тополиные почки, далекой волнующей нотой откуда–то из бунинских времен доносился скрип дворовых качелей.

М. М. регулярно подкатывал к подъезду и однажды даже поднял лицо, глянув в мою сторону. В четверг Лидия опоздала почти на час.

В обед звонок:

— Екатерина Васильевна? Можно вас на минутку отвлечь? — Лидкин голос с ликующими нотками. В последнее время мы виделись редко — она не курит, и мне на лестнице торчать не за чем.

Лидон ждала меня, вся гарцующая, как Фру — Фру перед скачками.

— Что случилось?

Лидка смачно чмокнула меня в щеку:

— Я провела ночь с Майклом! Это что–то… — Она закатила глаза и пала на подоконник.

— Да ну… — Я чуть не села. Голова закружилась и во рту почему–то стало противно, будто натощак «сникерс» съела. — Поздравляю… —

— Представляешь, — у него хата двухэтажная. Дом «Золотой ключик» называется. Три сортира, камин в гостиной, кухня — мечта! Двадцать пять метров.

— Семья большая?

— Холост. С американской мымрой развелся, — «обрубил концы». У него, между прочим, дом и яхта на французской Ривьере.

Я присела на ступеньку, держась за живот:

— Не успела позавтракать, тошнит. — Плакать захотелось страшно от радости за Лидку.

Думаете, похоже на зависть? Ошибаетесь, — чего не дано, так уж и не будет. Вот еду, например, в автобусе: давка, духота, гнетущая атмосфера терпимости, готовая разрядиться безудержной бурей. Мимо проскакивают куда–то очень торопящиеся иномарки. В иномарках представительные кавалеры и юные леди — томные–претомные, диски с записями перебирают и ни на чем остановиться не могут: повышенная требовательность. Даже глаз на притертый к ним автобус не поднимут, чтобы не видеть за мутным стеклом спрессованных серых лиц, — это, разумеется, от застенчивости.

Вишу я среди обреченных на общественный транспорт тел и думаю: «Бог в поле колосков не выровнял, как говорит отец Никодим, так не следует и человеку все делить поровну. Каждому свое». Лидии Анатольевне, значит, дом на Ривьере — весь в солнце, цветущих азалиях и шуршании средиземноморской волны, нежный муж голливудской стати с бархатным баритоном, а Катерине Васильевне — неограниченные просторы духовного совершенствования в трудах праведных и воздержании. Ведь это, по большому счету, невероятно красиво. До сих пор уважаю Золушку за бескорыстную помощь противным сестрам при подготовке к балу. Ведь как старалась! И не знала еще, что появится Волшебница и Принц достанется ей. Просто честно выполняла порученное ей судьбой дело. Невероятное, сказочное бескорыстие…

— Лидон, почему я такая нескладная? Серенькая, безынициативная. Не роковая! — Скуксилась я на ступеньке, шаря по карманам в поисках носового платка.

— Может, тебе в газету объявление дать? «Девица возвышенных чувств ищет мужчину, у которого все есть. Но нет самого главного».

Мой взгляд сквозь слезы, очевидно, получился очень жалостливым — Лида погладила меня по голове.

— Не всем же в королевы. Естественный отбор — кто смел, тот и съел. А у тебя аура какая–то хилая. — Она тут же засияла, вернувшись к своему. — Тебе даже не снилось, какое сокровище я хапнула! Нечто запредельное — нежен и щедр! Я, говорит, очень сказки любил, — в чудеса верил, а в соцреализм — нет. Вот теперь замки строю и с хрустальным башмачком ношусь — милым девушкам примериваю. — Щебетала Ли — Ли.

— И что, подошел? — Вскочила я.

— Ну это же аллегория. Или ты о чем, Кэт? — Подозрительно присмотрелась Ли — Ли и расхохоталась. — Очень подошел. Энергетика у Майкла невероятная! Только глянет — я сатанею. Нет, вначале столбенею. Ну, в общем, на месте плавлюсь.

— Понимаю, — кивнула я. Уж это мне было ясно.

… В тот день я покинула службу рано, не дожидаясь, пока М. М. увезет в синий московский вечер столбенеющую от страсти Ли — Ли. Но и дома не ждала меня тихая радость. В коридоре — дым столбом. Естественно — мать к тетке уехала, Петруша заседание худ. совета по месту жительства проводит.

Мой старший брат всегда бегал по двору с фотоаппаратом. Даже спал с ним. Не доучился на оператора, занялся видеоклипами. Только это так, одни разговоры, — ни спонсоров у них, ни клиентов, ни клипов. Нора в подвале с личной съемочной техникой, вывеской «Рекламное агентство СеРП» и постоянный кредит у матери. СеРП — это Сергей, Рафик и Петр. Они и заседали сейчас на кухне, голодные и талантливые..

— Слушай, старушка, кинь харч гениям российской рекламы, — подкатился Петя.

— Холодильник пустой. Скатерть–самобранка в стирке. — Я попыталась скрыться в своей комнате.

— Ты добрая, нежная, самоотверженная, не можешь спокойно сжевать в своем углу гамбургер, когда рядом три мужика от творческого напряжения пухнут.

— Картофель жаренный, — отрезала я прокурорским тоном.

— С луком, — смягчил приговор Петруша.

Я проследовала на кухню, никого там своим появлением не восхитив, и сгорбилась над раковиной с кучей картошки. За моей спиной полыхала неукротимая творческая дискуссия.

— Достань запись песни, надо раскадровочку под текст бросить. Барсукова в Москве?

— Зачем она–то? Не станет Ирка под колеса кидаться. Не те бабки.

— Слушай, старик, там вроде такие слова во французском припеве: «Люблю тебя, схожу с ума… Я пылаю от стыда, и снова признаюсь на коленях — я люблю, люблю». Правильно? Ну так надо весенний пейзажик подкинуть, но все размыто — сквозь слезы дождя. Стоит красивая такая, никому не нужная, ждет. А он мимо на тачке проскакивает.

— Кто он?

— Ее герой, которому она, значит, со стыдом признается.

— Да нет, я спрашиваю, сыграет кто? Может, Киркорова пригласим? А дублировать Барсукову — Патрицию Каск. — Язвил меланхолический Рафик.

— Ты все усложняешь, старик. Берем любую телку, чтобы все на месте было и, главное, — бескорыстие, преданность искусству… Ну, хоть бы ее, — брат по–хозяйски огладил меня сзади. — Блондинистый паричок, прикид барсуковский.

— Она и так блондинка, — уточнил Сергей. — А за рулем я. Белая «девятка» сгодится? Эй, Катюш, я почти что Клод Лелюш… сыграем, детка на пару? — Он встал рядом и положил ладони мне на талию.

Я отбросила нож, которым уже дочищала картошку:

— Пусти.

— Допустим. Временно отступаю, — чрезвычайно эротично дохнул Сергей в мою шею.

Кроме всего прочего, Серж считала в их компании актером, деловым мужиком, красавцем и бабником. Он всегда появлялся, обвешанный девочками, как собачий хвост репьями. Выползет небрежно из своей «девятки», а они на локотках виснут — в кинозвезды ломятся. Не подозревают, что «Лелюш» картошку на постном масле трескает. Иногда деньги у Сержа водились, и тогда он выкидывал коленце — то на Мальдивы не один махнет, то «вечерушку» устроит. Однажды человек двадцать в ресторан пригласил. Даже про меня не забыл. Вроде и глаз не положил, а когда домой подвез, — мы соседи, — я еще ремень отстегнуть не успела — прижал к креслу и такой поцелуй изобразил, — чуть не задохнулась.

— Идем ко мне. — Он стиснул меня до синяков.

— Пусти! — Взбрыкнула я, метя ладонью в красивое лицо.

Серж перехватил мою руку и горячо заглянул в глаза:

— Я не из тех, кого плеткой в постель загоняют. В женщинах люблю смирение, хрустальные мученические слезы и благодарность. — Он подрулил к своему подъезду. — Здесь у меня рабочий станок. Ну, однокомнатная хата с рабочим местом. На водяном матрасе пробовала?

Не помню, как вырвалась, доплелась до дому, трепеща от гнева. Подонок, развратник, гад! Потом все ждала, трепетала, трепыхалась, — может, это настоящее? А он и забыл! Словно ничего и не было.

… На огромной сковороде золотилась соломка, в затылок дышал Серж.

— Ведь я по тебе, недотрога, давно сохну. — Колючая щека с сексуальной недельной щетиной скользила по моей шее. Я обернулась, но он не сдвинулся, и я стояла, нависнув над плитой и прижавшись к нему грудью. Передо мной — глаза черные, цыганские, а патлы длинные, пшенично–выгоревшие. Под черной маечкой играют мышцы, и ухмыляется он так, словно давно вступил со мной в связь. — Подписывай контракт, Петруша. Я сам раскручу нашу куколку.

Под утро, когда все разошлись, брат объяснил: начинающая певица Барсукова расколола «спонсора» на съемки видеоклипа. Ирка училась в нашей школе и моя мать ей песенку французскую переводила, а заодно и Петьку в режиссеры подсунула. Певица теперь в основном в Бельгии прозябает, но решила на родине о себе заявить. Мне выпала честь стать дублершей будущей звезды в лирическом эпизоде — обрыдаться вслед уносящемуся в авто герою.

Съемки в клипе — большая ответственность. Хоть и понятно, что крупным планом меня снимать не будут, а не хочется с таким личиком перед камерой мелькать. Запаслась косметикой, шампунем осветляющим с необходимой формулой протеинов и стала потихоньку репетировать. Явилась на службу обновленная, вроде бы после какого–то личного события.

Но и в нашем арбатском доме кое–что изменилось. Раньше М. М. и Лидон, соблюдая конспирацию, приходили в офис раздельно. А здесь, смотрю, — Лидия Анатольевна из его автомобиля выпархивает и вокруг победно глазами зыркает, — каков, мол, эффект? Эффект убойный. В «Круизе» пятеро штатных дам, и все от М. М. без ума. Даже уборщица Людмила — кандидат искусствоведения, стала похожа на лицо фирмы Lancôme, если бы его гримировали, допустим, на Мосфильме. С лицом этим и пылесосила она по утрам на парадной лестнице стала, чтобы приход шефа не пропустить. А теперь, значит, он с Лидией Анатольевной на второй этаж под ручку прошествовал — ужас!

Звонок: Лидка меня к окошку вызывает. Спускаюсь, чтобы принять приглашение на бракосочетание, лучше, конечно, в Париж.

— Кэт, чудно выглядишь, загорелая, свеженькая! — Машинально прореагировала Ли — Ли на изменения моего имиджа и жадно закурила.

— Да нет… — Я запнулась, решив ничего не говорить Лидке о съемках. — В клипе буду сниматься, дублировать Барсукову, — произнес кто–то за меня скучным голосом. — Это молодая певица, ее сейчас мой брат раскручивает. — Я замерла, ожидая бурную реакцию. Лидка и глазом не моргнула, задумчиво достала из сумочки сигареты, закурив, протянула мне.

— Я завязала — по твоим стопам. А как же здоровый образ жизни?

— В понедельник брошу. — Лидка жадно затянулась. — Сорвалась! Такое пережила, — чуть в Кащенко не попала. Смотри, — она провела рукой по своим полыхающим медью кудрям и продемонстрировала мне пару волос. — На нервной почве. Сбрендить можно… Представляешь, в пятницу Майкл раскололся: показал мне билет до Канн — там, на французской Ривьере у него особняк и гостиница строится. Так он меня с собой пригласил. Не удивительно — мы уже неделю как муж с женой жили. Собирай, говорит, чемоданы, май лав, а я пока на пару дней в Германию по делам слетаю. Проводила. Сижу всю субботу, как Пенелопа, видак кручу. «Мое любимое старое кино», значит, ну «9 1/2 недель», «Дикую орхидею» — старье всякое про любовь. Они там все на лирическом взводе, а я одна, аж позеленела от тоски. Села к зеркалу, основательно над имиджем поработала, надушилась, белье черное кружевное, как из секс–шопа, прикинула, шпилечки… Сижу такая хорошенькая–хорошенькая, а на улице какой–то салют, люди гуляют уже поддатые. Меня — в слезы. Легла в койку свою шестиметровую и стала звонить, — ну, просто так, чтобы помнили. Никого! А кто на месте — с семьей.

Наконец, на Вольдемара наткнулась. Он свою жену отдыхать отправил, а какая–то телка его, видать, продинамила. Весь в страсти мужик — Меркури врубил, стаканом звенит — кайф ловит. Еду, говорит, жди. А уже полпервого. Приезжает. И как только от Рублевки до меня в таком бодуне дорулил, не понимаю… С порога как кинется — схватил в охапку, даже внешностью не полюбовался, сорвал что под руку попало и прямо в холле… — Ли — Ли понизила голос. — На всю катушку меня использовал. Еще и орал как резаный. Гад… Ну, ты его, Кать, видела, — амбал под два метра, мастер какого–то там хренового спорта, и по этому делу — маньяк. Групешник предпочитает.

— Лид… — Я толкнула ее, показывая глазами на поднимающегося отца Никодима. Лидка, как ни странно, притихла, я поздоровалась.

— Бог в помощь, — кивнул Никодим, и я впервые заметила, что профиль у него породистый и ресницы девичьи, загнутые.

— Ну, я пошла, мне с главным поговорить надо, — рванулась я следом

— Ты что! — Вцепилась в мой локоть Лидок. — Самое интересное впереди. Слушай: кобель этот никак уняться не может, а тут, как известно, «Осторожно, двери открываются!» Стоит на пороге М. М. в цветах и шампанском с отвисшей челюстью. Это я ему ключи от своей квартиры дала, владей, любимый, моим телом и очагом.

— Застукал?! — ахнула я.

— Нет. Успела Вольдемара в комнату втолкнуть и плащик с вешалки накинуть, пока он с дверью возился, — у меня же один замок кодовый и три таких заковыристых.

— И что?

— Пришлось ему сказать, что в комнате подружка, которой я помогаю личную жизнь устраивать. — Лида вдруг бурно обняла меня и горючие слезы смочили мой ангоровый шарф. — Помоги, ради всего святого, ты ведь такая добрая… — Ли — Ли ласково заглянула мне в глаза. — Скажи, что у меня в гостях была. Ну, выпила и увлеклась…

— Что?! Я… Ему… Да я не пью! Ни за что!

— За что, за что, девочка. Тысяча баксов за двухминутный эпизод, так только звезд оплачивают.

— Дура! — Я рванулась, пылая негодованием. Но Лидка держала крепко.

— Умоляю! Спаси мою жизнь. — Скользнув вдоль моей юбки, которую на всякий случай не выпускала из рук, Лидия Анатольевна пала на колени.

Через минуту я стояла перед М. М., изучая, по своему обыкновению, его все время куда–то торопящиеся ботинки. Шеф «Круиза» собрался на выход.

— Я подруга Лидии… Сожалею, что испортила вам вечер… Так… так… так получилось, понимаете? — Судорожно сглотнув, я подняла на него молящий взгляд, будто и вправду разрушила его семейное счастье.

— Понимаю… — Он сокрушенно вздохнул. Густые брови скорбно нахмурились, а синь в глазах стала непереносимой — такая красота и такая боль! Мне захотелось поступить по–лидкиному, — кинуться ему в ноги и рыдая, просить прощения…

… — Вам бы отдохнуть, Екатерина Васильевна. — Сообразил сразу же, увидав меня после визита к М. М. отец Никодим. — А лучше бы помолиться…

— Ложь во спасение — это грех?

— Лгать вообще дурно. Вот ведь вам сейчас тяжело? От несправедливости, верно? Ложь — это неизбежное унижение. К спасению всегда есть другой путь.

Я молча кивнула. Обсуждать случившееся не стала, — разве он такое поймет?!

… Петька круто взял меня в оборот. Они решили снимать эпизод в субботу из окна нашей редакции. Фонари яркие, дома старые, место тихое, перекресток, на котором должна стоять я, хорошо просматривается. Да и прогноз блестящий — непрекращающиеся дожди.

Накануне брат принес сумку с реквизитом.

— Давай, гримируйся, птичка. Глазки с блюдце, волосы распустить, сапожки, мини, курточка кожаная нараспашку.

— А это? — Я с удивлением вертела черный бюстгальтер. — Это зачем?

— Говорю: куртка распахнута, под ней белье, — занервничал Петруша. — Так у Барсуковой. Соответствуй. Сейчас начнем.

— Но ведь холодно на улице…

— Мне тоже не жарко по чужим чердакам шастать и за гроши выламываться. Живее, Серж в машине ждет.

… — Вот это да! — Остолбенел, увидев меня, Сергей. — Что ж ты до сих пор молчала?

— О чем?

— Что один к одному — Ким Бессинджер.

… На «съемочной площадке» в рыжем свете фонарей хлестал всамделишный дождь. У тротуаров набухли смачные лужи. Притихли спящие особнячки. Все выглядело тоскливо и вовсе не лирически.

— Здесь чернуху в самый раз снимать, — вздохнул Петруша и, взяв у меня ключи, полез на чердак. Оттуда, наполовину вывалившись из полукруглого окна, с камерой наперевес, установил кадр.

Рафик отметил мое место прилепленным к асфальту листом «Экстра М», поставил в подворотне маг с барсуковской песней — для настроения. Они эту «балладу» раз пять подряд записали. Серж на «девятке» скрылся, чтобы внезапно появиться на моем пути и жестоко промчаться мимо. К нему я ринусь, выпячивая грудь в кружевном бюстгальтере и едва держащуюся на плечах черную «рокерку».

— Дрожишь? — Посочувствовал Раф, прежде чем покинуть кадр. — Хлебни, а то микроба схватишь. — Он протянул мне пластиковую флягу. — Да не бойся, горячий кофе.

У меня действительно дыхание перехватило от жара:

— Коньяк?

— Спирт. Мастерски разведенный самогоном. Еще два глотка без разговоров. Теперь творческий процесс хорошо пойдет.

Рафик исчез. Я осталась одна с непередаваемой легкостью бытия во всем теле, согретом «кофе». Мои длинные влажные волосы, пахнущие дождем, трепал ветер. Любовно ласкала ноги поднимающаяся выше колен лайка узкого голенища. Я чувствовала себя легкой и дерзкой, как улетающая на шабаш ведьма. Я была вечной возлюбленной и портовой девчонкой, знающей что почем, откровенной шлюхой и ведьмой, колдующей на золоте и разбитых сердцах…

Из–за поворота сверкнули фары белого автомобиля, я рванулась навстречу, как на свидание с Единственным счастьем… «Же теме…», — всхлипнула Барсукова на заезженной кассете. Взвизгнули тормоза, посыпалось разбитое стекло, что–то тяжелое шарахнуло меня в бедро и отбросило на тротуар… Холодный асфальт под горящей щекой, разорванная до пояса юбка — хорошо! Я знаю, он изменится, он по–настоящему полюбит меня, глубоко и самозабвенно. Будет сидеть на кухне и следить своими горящими цыганскими глазами, как я жарю ему картошку. Нет! Серж станет знаменитым, не хуже Лелюша, мы поедем в Канны, чтобы забрать золотую пальмовую ветвь… Сквозь опущенные ресницы я видела, как убегали от меня, лежащей под дождем, два автомобиля: белый и темный с желто–красной полоской габаритных огней. Веселые огоньки, как в парке аттракционов, — вначале удаляются, а потом возвращаются вновь…

Я попыталась поднять голову — задним ходом прямо на меня двигался автомобиль. Желто–красная праздничная гирлянда мигала совсем рядом. Хлопнула дверца, кто–то склонился надо мной, наступив сияющими ботинками прямо в лужу.

— Ты как? — Рука осторожно отвела от моего лица мокрые волосы.

— Бьен.

— Встать можешь.

— Сова. — Я села, сжимая идущую кругом голову.

— Какой–то подлец вылетел прямо на меня, разбил фару, попытался удрать, толкнул тебя и смылся. Догонять я его не стал… Попробуй подняться. — Мужчина распахнул дверцу и помог мне принять вертикальное положение.

— Тре бьен! — Пошатнувшись, я рухнула в кресло.

— Голова болит? Едем в Склиф! — Спаситель прижал к моей саднящей щеке носовой платок. Я переместила его к носу — ну что за аромат, — Париж! «Же теме… же теме…».

— Ты здорово набралась.

— Категорически не пью. В больницу ехать отказываюсь.

Я с вызовом повернулась к нему. Непокорные каштановые пряди, подбородок с ямочкой, синие внимательные глаза. И тут я поняла, что пьянство — великолепная штука!

… Отбросив мои мокрые вещи, он укутал меня в свой махровый халат. Жарко потрескивал камин, на столике дымился чай, распространяя восхитительно–лечебный аромат малины. Он сидел рядом, в рубашке с засученными рукавами и болтающейся «бабочкой». Он был похож на того единственного, которого гордая принцесса ждет всю свою жизнь.

— «Же теме…», — бормотала я, не в силах вспомнить ни одного русского слова.

— Насколько я понял твою песенку, — это вольный перевод Пушкинского «Признания»: «Я вас люблю, хоть я бешусь, хоть это труд и стыд напрасный. И в этой глупости несчастной у ваших ног я признаюсь…», — почти пропел завораживающий баритон.

— Верно… Куда лучше звучит. Какая же я дура…

— Ты «славная девушка, верящая в спасительную ложь. Но ложь — всегда унижение». — Он протянул мне дымящуюся чашку.

— Да… так говорил отец Никодим.

— Кому отец, а кому брат. Я ему по–родственному мансарду под редакцию отдал. Вроде как бы к небесам поближе… А знаешь, что он еще про тебя сказал? — «Таких не соблазняют. На таких женятся.» Сообразительный, а ведь старше всего на пять лет… Да ты чай–то пей. И называй меня, пожалуйста, Мишей. О, кей? — Он закинул ногу на ногу, продемонстрировав совершенно босые ступни.

— А где ботинки? Я их узнала еще там, в луже. Но не поверила. — Я улыбалась, раскачиваясь на волнах сказочного опьянения.

— Верно: ждала дружка, а подвернулся нервный забывчивый тип, оставивший в офисе очень важные для поездки бумаги.

— Знаю, ты в понедельник в Канны летишь. — С мучительным наслаждением я пробовала на вкус это ни с чем не сравнимое короткое «ты». В следующий раз он не узнает меня, столкнувшись у подъезда, а я не решусь оторвать взгляд от его обуви.

— Ботинки промокли. — Приподняв мой подбородок, Миша посмотрел мне в лицо. Время остановилось. Из серого кокона высвободились и расправились радужные бархатистые крылья. Чуть вздрогнули и, описав вольную дугу, они подняли бабочку в солнечный воздух, — я окунулась в синеву его глаз, расцветая от счастья.

— Так значительно лучше. — Оценил он мой внезапный расцвет. — Тебе придется, Катерина, выбрать другие ориентиры, помимо моих ботинок. Во–первых, я не собираюсь ходить по собственному, хоть и ривьерскому, пляжу в обуви. А, во–вторых, … ну, как–то неудобно, когда ослепительная красавица и классная личная переводчица все время смотрит мне под ноги.

КРАСНЫЕ ПЕРЧАТКИ

Звонок раздался в тот момент, когда она взялась за дверную ручку, собираясь выйти из дома.

— Маргарита Сергеевна? — Коротко и внимательно глянул приличный молодой человек. — Получив утвердительный кивок, он протянул элегантный саквояж, с которым обычно путешествуют дамы, имеющие драгоценности. — Получите.

Она открыла рот, но ничего не успела сказать — лестничная клетка опустела, в руке с короткими, покрытыми телесным лаком ногтями, дрожал баул. Рита сразу поняла, от кого пришло послание: сердце бешено заколотилось, пастушки на старинном гобелене дрогнули и расплылись в сизом тумане.

Щелкнули золоченые язычки, упруго открылась крышка. В бархатном ароматном нутре оказались лишь две вещи — пара длинных красных перчаток и миниатюрный пистолет. К ним прилагалась записка, исполненная на компьютере, без обращения и подписи. Пробежав послание, Рита опустилась в кресло и перевела дух. — Наконец это случилось, раздумывать и сомневаться теперь некогда.

Спрятав баул в обувной шкаф, она сожгла записку в кухонной мойке. Мощная струя воды смыла корявые черные хлопья.

Через двадцать минут Маргарита Сергеевна вошла в массажный кабинет частного оздоровительного центра, где уже два года вела прием пациентов.

— Вас ожидает госпожа Крутицкая, — сообщил по селектору строгий голос регистраторши.

— Пригласите через пару минут, — попросила Рита, одевая поверх свитера и узкой юбки темно–синий халат–кимоно с эмблемой клиники. Не глядя в зеркало, прошлась щеткой по коротким волосам и посмотрела на свои руки: они уже не дрожали.

Косметический массаж — процедура скорее эстетическая, чем лечебная, не требующая особой выносливости и силы. Хотя именно этими качествами Рита обладала с избытком. Учась в мединституте, она собиралась стать хирургом–ортопедом, отдавая избыток энергии спорту. Особенно любила Марго стрельбу и лыжи. В ту пору она была похожа на резвого подростка — мальчишеские стрижка и фигура, бледное, не тронутое косметикой лицо.

Лишь к тридцати годам Марго нашла новый женственный стиль, и все сразу заметили, что она похожа на Лайму Вайкуле — высокие брови над прозрачными светлыми глазами, сочный, красиво изогнутый рот, рассыпчатая солома прямых волос, что–то тягуче–прибалтийское в неспешной речи.

К этому времени Марго уже успела развестись, вырастить шестилетнего сына и получить диплом массажистки. Хирургом она так и не стала.

— Можно? — В кабинет вола изящная брюнетка. Черные блестящие волосы под маленьким фетровым беретом, надетом набекрень с кокетливым вызовом, облегающий черный костюм, высокие, туго зашнурованные ботинки.

«Вероятно, дизайнер или актриса», — сразу же решила Марго и предложила, — Разденьтесь за ширмой и располагайтесь в этом кресле.

— У вас отличное лицо и шея, — подвела она итог осмотра полулежащей пациентки. — Мне кажется, сеансы массажа проводить нецелесообразно, тем более, в вашем возрасте.

— Мне двадцать семь, выгляжу я, конечно, на восемнадцать. Там, в приемной, написали: питательная маска, тонизирующий массаж. Сделайте тонизирующий.

Девушка завязала волосы предложенной косынкой и, закрыв глаза, опустила затылок на подголовник. Очистив лицо от косметики, Рита нанесла зеленоватый крем.

— Ой, зачем так много мажете? — Крутицкая уставилась на Риту дерзкими цыганскими глазами. — Хм… Видать, толку от ваших масок не много. Могли бы и получше выглядеть, доктор. Ведь вы всего на два года старше меня. Стасик сказал, недавно тридцатник стукнул. — Пациентка села. — Меня зовут Лина. Не слыхали? Стасик ничего не рассказывал? Ой… И что ко мне бегает, и предложение делал, не рассказывал? — Она захохотала, голубая простыня обнажила маленькие, острые, торчащие в разные стороны груди.

«Истеричка», — машинально поставила диагноз Рита.

— Я специально на тебя пришла посмотреть. — Сняв косынку, девушка вытирала ею лицо, выглядевшее фантастически в мазках зеленого крема «Авокадо». — Он сказал, ты скучная, жалкая. А мне кажется, — нормальная баба, только блеклая.

Удалившись за ширму, Лина быстро оделась.

— Приятно было познакомиться, Марго. Ты мне не соперница. Но запомни вот что, — она шагнула к Рите, дьявольски играя черными глазами и ресницами. — Не трогай Стаса, пожалеешь.

— Успокойся. — Крутанувшись на высоком вертящемся табурете, Рита повернулась к сопернице спиной. — Зеленый свет тебе, девочка. Действуй… Только сотри аккуратней крем — всех пациентов распугаешь.

Выдержка и хладнокровие сильно помогали Рите в спорте и, наверно, пригодились бы за хирургическим столом. Только вот в личной жизни, вероятно, больше ценится яркое пламя страстей. Вот тебе и Стасик! Вот они, — признания, клятвы, комплименты — «женщина–тайна», «шкатулка с двойным дном». Оказывается, «блеклая и скучная». Рита с наслаждением представила лежащий в бархатных потемках баула пистолет. Может, провидение само подсказывает выход?

Она машинально обслуживала пациенток, думая о том, что должно произойти завтра, ухитрилась изображать любезную улыбку и даже поддерживать беседу.

Женщина, лежащая в ее кресле, уже завершала десятисеансный курс. Было очевидно, что ей во что бы то ни стало требовалось сбросить десяток лет.

Небольшую подтяжку Медее сделали год назад за рубежом, с тех пор она неусыпно следила за своей формой. Типичная крепенькая, ладная украинка «под пятьдесят» с дипломом инженера–строителя превратилась в тридцатилетнюю «потомственную ясновидящую» с греческим происхождением и классическим именем. Дела у Медеи шли хорошо.

… — Риточка, я так вам благодарна… — Губы на лице, покрытом слоем шоколадной маски, беспрестанно двигались — ясновидящая любила и умела поговорить с дамами. — Ваш скепсис неуместен. Мы, женщины, должны проявлять солидарность. Я лично не прибегаю к радикальным методам, но для вас готова сделать исключение. Приходите в любое время — мы в корне переменим ситуацию.

— Простите, Медея, разве у меня что–то не так? — Руки Риты ловко и нежно работали над шеей и подбородком клиентки.

— Я говорю о привороте! — Со свистом прошептала ясновидящая. — Кому же это помешает? Сантехнику, и то теперь чуть не три раза в год меняют, а с одним мужиком живут по несколько лет. Отчего? — От безысходности! Но вам я помогу. Видите ли, дорогая, я сразу почувствовала, у вас пониженный энергетический фон. бытовые проблемы, однообразие повседневности, отсутствие острых ощущений. Вот они — причины старения. С этим надо бороться.

— Спасибо, Медея. Предпочитаю более радикальные методы.

— Ах, я просто физически ощущаю ваше недоверие! Естественно… Перед гибелью леди Ди с Додди посетили знаменитую прорицательницу и получили радужный прогноз… Какой позор! Но ведь аферистов везде хватает. Даже в правительстве.

— Мне известно — у вас прекрасная репутация. Только…

— Отбросьте сомнения, дорогая! Помните, я говорила вам про известного певца М.? Он приходил советоваться по поводу личной жизни. Мужчины у меня бывают не часто. А этот — прелесть! У нас сразу установился контакт и я сказала: вы скоро встретите свою судьбу. Узнать просто — женщина вашей мечты будет в красных перчатках!

— Помню, помню. Смелое предсказание — сейчас эта деталь туалета не так популярна, как, допустим, коричневая сумка.

— Хм! Я могла бы упомянуть сумку, длинные ноги, духи Ив Сен — Лорана… Но я сказала правду, то, что запечатлено в его карме. И что бы вы думали? Да, да, дорогая, он встретил ее! Сейчас они отдыхают на Канарах.

— Вы волшебница, Медея. — Завершив сеанс, Рита сдернула покрывало. — И выглядите восхитительно. Непременно обращусь к вам, когда обстоятельства прижмут к стенке. А пока — все о'кей! — Она светло улыбнулась.

— Главное — честность перед самой собой, — посоветовала напоследок прорицательница, пронзив Риту взглядом оберштурмфюрера Мюллера.

Рабочий день окончился. С ломотой в висках Рита опустилась в кресло. Теперь можно было целиком сосредоточиться, продумать детали предстоящей операции. За дверью деликатно покашляли и тут же в кабинете появился сияющий Тигран Саркисович с пластиковым пакетом в руке.

— У меня прием закончен, — полушутя, но твердо сказала Рита, снимая халат.

— У меня тоже! — Обрадовался гость и достал бутылку вина. — Получил в презент целый ящик. Одному виноделу две недели все кости перетряхивал, позвоночник вправлял. Остался страшно доволен.

— Ты виртуоз, Тигран. Но, извини, у меня Павлик с мамой на даче. Хочу добраться туда пораньше.

— Перестань! Завтра Суббота, можно немножко расслабиться? — Растопырив руки, Тигран преградил Рите отступление. Его белозубая улыбка сияла, под тонким пуловером угадывались щедрые плоды ежедневного общения с тренажером.

— Дошла, наконец, очередь и до меня. Одна что ли неохваченная в коллективе осталась? — Рита побросала в сумку флакончики и тюбики.

— Обижаешь! — Смородинные глаза влажно сверкнули. — Ты — крепкий орешек. Но фантастически привлекательная.

— Врешь, дорогой. Я — блеклая, безынициативная, уступчивая.

— Глупости говоришь, женщина! — Гость без приглашения сел к столу. Репутацию красавца и бабника он заслужил не без основания, — отказов у Тиграна Саркисовича не было. — Ты — хитрая. Специально показываешь: мне кавалер не нужен. Когда женщина одевается броско, красится, она заявляет: я хочу тебе нравиться. Ты молчишь, а у самой полная сумка косметики, я заметил. Значит, ты только на работе тихоня. — Он принялся открывать бутылку.

— Не надо, — остановила его Рита. — Честное слово, я спешу. Иногда я употребляю макияж, но не для «кавалеров» — для себя. Хочу себе нравиться. А вообще, ты прав, я женщина серьезная. — Вручив красавцу бутылку с вином, она выпроводила его за дверь.

В самолете, взявшем курс строго на юг, Рита попыталась вздремнуть. Ночью ей это так и не удалось — нервы начали барахлить. Вот уж не думала, что так легко сломается: бессонница, отсутствие аппетита, тревога. А ведь считала себя чуть ли не Матой Хари — циничной, расчетливой, хладнокровной. Все, действительно, шло очень легко, открывая заманчивые перспективы. Четыре года назад Рита разошлась с мужем, человеком довольно состоятельным. Экономическая ситуация резко изменилась. Зарплата терапевта в районной поликлинике позволяла жить впроголодь. Ей, Павлуше и матери–пенсионерке теперь пришлось перебраться в разряд социально неустроенных граждан. Для женщины, привыкшей к благополучию, комфорту, широким затратам на «себя — любимую» это было противно и обидно до тошноты. Работа массажистки едва поправила положение. Но общественный транспорт вместо шикарной машины, оптовые рынки вместо салонов и фирменных универсамов вызывали отвращение.

Как раз в момент особо острого материального кризиса Риту разыскал Ильичев — ее бывший спортивный тренер.

— Хотел узнать, как у тебя жизнь складывается, Марго. — Он окинул ее ласковым прищуренным взглядом, за который получил кличку Ильич.

— Хреново. — Она загасила бычок. В тот период она много курила, причем нечто вонючее и дешевое. А волосы демонстративно не подкрашивала — не идет «идеальная голова» к замызганным кроссовкам.

— Вижу, понимаю, помогу, — коротко, по–ленински сформулировал тезис Ильич.

Работа оказалась доходной и увлекательной. Ильич с группой своих бывших спортсменов–учеников трудился в некоем частном детективном агентстве. Где, как и на кого он работал, спрашивать не полагалось. Рита уяснила лишь главное для себя: Ильич — не бандит, не воюет с честными бизнесменами. Лишь помогает уладить мирным путем острые теневые разборки. А зачем ей вгрызаться в подробности? К чему вникать, кем был тот первый «клиент», которого она, разыграв девушку по вызову, завлекла на частную квартиру и угостила хорошим вином. Квартира оказалась великолепной, клиент — нагло–самоуверенным и толстым, а в вине находилось заботливо подмешанное «фирмой» снотворное. За простейший эпизод Рита получила хорошие деньги и вновь почувствовала себя человеком. Она лишь волновалась, что Ильич забудет про нее.

Он не забыл. Получив подробные инструкции, Марго вылетела на фешенебельный горный курорт. Там познакомилась с ищущим приключения богатым джентльменом, очаровала его высоким классом лыжного мастерства, затерялась в горах, и вышла со своим изрядно притомившимся кавалером к заброшенной сторожке. Там беднягу уже ждали люди Ильича, а Марго, вернувшись в Москву, обнаружила на своем счете веселенький гонорар.

С тех пор скромная массажистка время от времени выполняла отдельные поручения, и так вошла во вкус «второй профессии», что стала для Ильича просто незаменимой. Мучила ли ее совесть? — Ничуть. Жертвы сами липли к ней и попадали в искусно расставленные сети. Возможно, кто–то из них пострадал зря, кому–то пришлось совсем туго, но сочувствия они не вызывали. Мужчины Рите до сих пор попадались противноватые. В самом лучшем случае от них за версту разило самоуверенностью богатенького самца, покупающего себе игрушку. Это очень напоминало Рите бывшего мужа, сбежавшего к шестнадцатилетней шлюхе, и она мстила ловеласам с неподдельным увлечением.

Единственной чертой, за которую Марго никогда не переходила, было посягательство на жизнь. Рита не убивала и не помогала в уничтожении. Она принимала участие в игре, ставкой в которой были деньги, репутация, бизнес.

Последнее задание Ильича потрясло ее. Некая Анджела Литовцева должна поселиться в заказанном люксе маленькой гостиницы на южном курорте, завязать знакомство с определенным мужчиной и в тот же день убрать его. Формулировка «убрать» в приложении к пистолету означал лишь одно — Марго становится киллером. Весь день она колебалась и, вероятно, заявила бы Ильичу об отказе, но явление цыганистой любовницы Станислава спутало карты. Конечно, Стас ничего не обещал ей, конечно, он — актер, человек необузданных творческих фантазий… Но три года вместе, три счастливых, блаженных года, за которые Рита впервые поняла, что означает любить и быть любимой!. Измена больнее, чем физические мучения. Трудно жить, ощущая себя преданной. Здесь существует лишь одно лекарство — месть! Растравляя свежую рану, она поняла, что теперь способна на все. Продумав в деталях задание Ильича, тщательно собралась и покинула дом, не забыв трижды сплюнуть через левое плечо.

Отель «Магнолия» располагался в парке, спускающемся к морю. Ничего похожего на привычные гостиницы и пансионаты. Скорее, шикарная частная вилла, приведенная в полный порядок заботливыми хозяевами. Здесь всего десять номеров, один из них — люкс. Госпожа Литовцева, прибывшая из Москвы с маленьким багажем, получила ключи на бронзовом брелке–печатке с оттиском распустившейся магнолии. Она выглядела элегантной, сдержанной и даже в черных очках — утомленной. Продемонстрировав достоинства двухкомнатных апартаментов, горничная в платье времен Шерлока Холмса удалилась. Рита распахнула дверь на балкон и полной грудью вдохнула особый, эвкалиптом и лимоном пахнущий воздух. Послеполуденное солнце не было ярким — легкая молочная дымка заволокла сливающийся с морем небосклон, смягчила тени, приглушило малиново–алое буйство бегоний на клумбе под балконом. В Москве еще срывается порой мокрый снег, а здесь в глянцевой темной листве старых деревьев белели тугие бутоны, давшие название гостинице. Прохладные, пахучие, обещающие скорое сказочное цветение, стрекот цикад, метеоритное порхание светлячков в чернильном сумраке. И любовь…

Полежав полчаса в ванне, полной бурления лавандовой пены, Рита села перед тройным туалетным зеркалом. С минуту пристально вглядывалась в свои серые глаза, отыскивая там в желтых авантюрных искорках нерешительность, но обнаружила расчетливый азарт игрока. «Вперед, Анджела!» — сказала она себе и обольстительно улыбнулась.

Преображение — любимейшее занятие женщин, творческий акт самоутверждения. Разве кто–нибудь из московских коллег узнал бы Риту в соблазнительной красавице высшего класса — холеной, сдержанной, наглой? Женщине с ленивым медленным взглядом и блуждающей на губах загадочной полуулыбкой?

Она тряхнула головой, отбрасывая назад прямые, тяжелые волосы, подстриженные до мочек ушей, поблескивающих овальной рубиновой капелькой. Вопреки пристрастию к загару, Марго подчеркнула макияжем матовую бледность, на фоне которой горели потаенным огнем умные глаза и маняще алели чувственные губы. Женщина для ценителя, знающего толк в редких дорогих вещах.

Короткое платье из плотного трикотажа цвета черной крови облегало плоский живот, узкие спортивные бедра, оставляя открытыми маленькие, острые колени и сильные прямые ноги. «Крепенькая породистая лошадка. Без ренессансных изысков, но оч–чень обещающая», — сказал про нее как–то один опытный мужчина. «Совсем неплохо», — оценила свое отражение Рита, закутавшись в мягкую фланелевую накидку. Затем медленно, со знанием дела надушилась и натянула тонкие тугие перчатки.

В ресторане «Магнолии» собирались отдыхающие из соседних отелей. Здесь образовался своеобразный клуб гурманов и эстетов. Две–три пары танцевали под тихий дуэт фортепиано и скрипки, за несколькими столиками ужинали дамы и господа, будто явившиеся сюда из кинофильма «Убийство в Восточном экспрессе». Во всяком случае, искусно воссозданный интерьер возрождал атмосферу первых десятилетий века с ретро–ностальгическими всхлипами по набриолиненным карточным шулерам, томным, усыпанным стеклярусом кокаинисткам, дымным бензиновым авто, хрусталю, бархату, декадансному сладострастию и утонченным авантюрам.

— Бокал «Бордо» и сочный ростбиф. — Сделав заказ, Рита еще раз скользящим взглядом обежала присутствующих. Его здесь не было. Не появился «клиент» и через час, когда на столике Анжелики дымилась чашечка кофе. Оставив ее, она вышла на террасу, кутаясь в алую накидку, закурила черную папироску в тонком мундштуке. Нежно и томно пела скрипка, над темными кустами проносились летучие мыши, едва слышно вздыхало за черными кипарисами море. Марго слышала тяжелый горьковатый запах своих духов, ощущала в складках фланели приятную тяжесть пистолета и знала — она доведет дело до конца.

— Не возражаете, если я покурю возле вас? — За спиной Риты, скрипнув плетеной лозой, опустился в кресло мужчина.

— Этот вечер не способен испортить даже батальон, смолящий «Приму». — Рита обернулась — у столика с пепельницей сидел он — «Черный Бим с белой отметиной», как назвала про себя Рита клиента, прочтя инструкцию Ильича. Над левым ухом в крутых смоляных завитках ярко белела седая прядь. Он тут же поднялся и представился:

— Дуглас Асхаров. Прибыл сюда вчера. Смешно?

— Анжелика. — Рита протянула руку. — Тоже довольно претенциозно. Моя мама, вынашивая дочь, читала французский бестселлер Анны и Сержа Галлон.

— А мой дед–киноман сходил с ума по Дугласу Фербенксу.

— Но вы, скорее, похожи на Гарри Каспарова.

— Иногда путают. А вы — на прибалтийскую певицу, которая так изящно изображает «Ночью на Пикадилли». — Дуглас прислушался. — Кажется, звучит «Путник в ночи»… Позвольте вас пригласить? Я непременно должен протанцевать эту мелодию с дамой в красных перчатках.

Войдя в зал, Рита с неподдельной томностью положила руки на плечи партнера и отдалась танцу. Это была одна из ее любимых песен.

— А что же случится после? После танца с незнакомкой в перчатках?

— Злые силы будут повержены. Я вновь стану свободным, счастливым, везучим в картах и в любви. — Он значительно заглянул в Ритины глаза.

— Все это у вас уже есть. Не сомневаюсь.

— Кроме свободы, — вздохнул Дуглас. — Может, это не так уж плохо?

— Не вижу обручального кольца. — Рита оперлась подбородком на алую перчатку, обхватившую черное плечо. Ее щеки касалась твердого, тяжеловатого подбородка Дугласа. — Или вы хотите свободы от капитала?

— Вначале деньги радуют, как средство завоевания материального мира, способ удовлетворения капризов. — Губы мужчины касались ее волос, возможно, преднамеренно. — Но скоро наступает пресыщение. Отвоеванная территория перестает доставлять наслаждение — то острое, пьянящее, за которое стоит бороться.

— Как надоедает женщина, с которой прожил несколько лет.

— Вроде того. Поэтому я не женюсь.

— Боитесь пресытиться или потерять власть?

— И то и другое. Боюсь пожалеть о потерянной свободе и боюсь быть брошенным, — серьезно сказал Дуглас. — Вы знаете, что такое энтропия? Говоря попросту — всеобщий закон разрушения. «Портится все, что может испортиться. Портится даже то, что не может испортиться», — так сформулировал его ироничный Курт Воннегут. Но мне совсем не смешно, когда разрушение и тлен убивают любовь.

— Прекрасный монолог. Вы физик, художник?

— Пресыщенный, высокопарный болван… — Ладонь Дугласа скользнула вдоль позвоночника Риты. По ее коже пробежали мурашки. — Мне приходилось обольщать и обольщаться, очаровывать, обманываться десятки раз. Но я все чего–то жду. Анджела… Сегодня мне страшно везет…

Танец кончился. Зажегся свет в большой хрустальной люстре.

— Не хотите пройтись к морю? — предложил Дуглас.

Они шли по пустому парку, освещенному розоватыми низенькими фонарями. Среди кустов еще не расцветшего олеандра журчал фонтан в виде прозрачного кувшина, наполненного голубой, светящейся изнутри водой. Дуглас деликатно держал спутницу за локоть, скрытый в мягкой красной фланели, и молчал.

— Не понимаю. Вы производите впечатление человека, у которого масса завистников. Зависть и ревность — опасные противники. И вместо того, чтобы сидеть в бронированном автомобиле, вы бродите в темных зарослях глухого парка с совершенно незнакомой женщиной.

— Ну, не такой уж он глухой. — Дуглас огляделся. — Кроме того, есть множество хитростей, леди. Посмотрите, какое море! — Взобравшись на валун, он протянул ей руку.

Рита не успела полюбоваться лунным серебром, слету оказавшись в объятиях. Поцелуй был головокружительно долог. Отстранив Риту, Дуглас осмотрел в ее бледно–мерцающее лицо.

— Разумеется, меня охраняют. Но этот поцелуй вне обзора секьюрити..

— Украден у охраны? — Марго уперлась ладонями в его грудь, избегая близости. У нее кружилась голова и бешено пульсировала кровь в пылающем теле.

— Ворованное — вообще сладко. — Его сомкнутые на Ритиной талии руки скользнули вниз, мягко очерчивая бедра..

— Признаюсь, мне нравится нелегальный секс, — с вызовом посмотрела она в затуманенные желанием глаза.

Было ясно — еще секунда, и ласкающие ее тело руки «Черного Бима» нащупают пистолет. Надо действовать немедля. Выстрел заглушит шум прибоя, алая накидка на черной подкладке, надетая наизнанку, скроет ее до пят. Аэропорт, рейс в Одессу, оттуда — в Москву. К обеду она сможет обнять сына. Надо лишь опустить руку в потайной карман, где спрятан маленький тяжелый убийца. Сейчас, сейчас она сделает это… Прямо в сердце — незаметно и совсем не больно. Он даже не поймет, что умер. Лишь одеревенеют ласкающие ее шею горячие губы… Сейчас…

Закрыв глаза, Рита сбросила на камни накидку. Да провались все пропадом! Пусть будет эта короткая любовь под крупными частыми звездами, на прохладном камне, леденящем воспламенившуюся кожу. Пусть насладится ею мужчина, живущий последние, восхитительно страстные минуты… Он так горяч, нежен, жаден, словно уже чувствует над собой власть страшного слова «последний»…

Скрипнув зубами, Дуглас закинул лицо к звездам, затем, прижавшись к ней, шепнул:

— Что же вы медлите, Анжелика? Возьмите. — Он протянул ей пистолет. — Эта вещица оттягивала ваш карман. Я догадался обо всем сразу же. Но не мог отказаться от наслаждения.

Марго отпрянула, сжав холодный металл. Несколько мгновений они смотрели друг на друга под усыпанным алмазами небом. Женщина — с ненавистью и болью. Мужчина — с наслаждением победителя.

— Я действую быстрее, Анджела. — В руке Дугласа блеснуло лезвие. — Оно так легко, так быстро пронзит эту теплую, трепетную шею. Как в фильме «Семья Принци». Я выбрал финальный кадр — Николсон убивает Кетлин Тернер.

— А я — этот. — Отшвырнув пистолет, Рита размахнулась и отвесила звонкую пощечину. — Ты дрянь, Стас! Для меня ты — мертвец!

Она рванулась в кусты, он настиг, сбил с ног, повалил на мягкую, фиалками и хвоей пахнущую землю. Затрещало по шву узкое платье. Рита затихла, вновь отдаваясь предавшему ее мужчине, по ее лунно–серебристым щекам текли слезы…

— Это ничего не меняет, — сказала она, когда Стас затих, часто дыша, на ее груди.

— Дуреха… — Он блаженно откинулся на спину. — Все меняет, все! Вздохи прибоя, звезды в ветвях эвкалипта, женщина в красных перчатках… О, как я хочу ее… — Станислав зажал ладонью Ритин рот. — Скандалистка Лина — моя помощница. Мы вместе кончали актерский. Я хотел, чтобы ты на минуту стала ревнивой мегерой…

— Кретин! — Высвободившись, Рита села. — А я, сочинив себе легенду беспощадной киллерши, так вошла в роль, что чуть не подменила присланную тобой игрушку настоящим пистолетом. Вдруг вспомнила, как чувствовала себя королевой в тире. О, до чего же мне хотелось влепить пулю в эту каменную башку! — Рита коснулась губами черного завитка, прилипшего к влажному лбу Стаса.

— Пожалуйста, только не в голову! Она еще неплохо соображает. Здорово я все организовал? Мысль пришла после того, как ты рассказала о своей клиентке–ясновидящей.

Рита рассмеялась:

— Медея забывает, что уже не раз использовала этот прием. Кстати, с певцом М. ей, наконец, повезло: он встретил свою даму в красном. Но ведь это моя идея!

— А сценарий мой. И режиссура. Не зря кончал ГИТИС. И все еще стонут, что актеры сейчас никому не нужны.

— Уж если мир — театр, а мы — комедианты, то не хочется быть бесталанным и скучным… Ведь я неплохая партнерша, господин Шекспир? Вы оставите меня в своей труппе?

— Подумаю. Ты сорвала роль, Марго. — Стас поднялся, приводя в порядок вечерний костюм. — Люкс оплачен до понедельника. Я надеялся провести тут пару дней с беспощадной, коварной Мата Хари. У меня обнаружилась страсть к опасным чертовкам.

— Заметила. — Рита отряхнула подол разорванного платья, стянула и отбросила в кусты перчатки. — Заниматься любовью в туфлях и чулках — куда ни шло. Но в перчатках… Это хуже, чем контрацептив.

— А мне показалось, ты увлеклась…

Стас заботливо укутал ее накидкой и обнял за плечи:

— Забудь о киллершах в красном. У меня вертится новый сценарий. Знаешь, кем ты будешь в следующий раз?

Они в обнимку, как влюбленные подростки, брели среди темных деревьев. Рита снизу заглядывала в лицо своего спутника, прижавших к его плечу. В ее движениях сквозили восхищение и преданность.

— Попробую угадать. Сироткой, лилипуткой, депутатом?

— Не скажу. Это против правил. Кроме того, следующее представление состоится не скоро. — «Черный Бим с белой отметиной» тяжко вздохнул. — Я угрохал на этот спектакль прорву денег. Декорации… — Он махнул рукой окрест. — Реквизит… — Блеснул перед ее глазами кинжалом… Костюмы… И все без каких–нибудь спонсоров… Кстати, детка, ты в курсе, сколько стоят хотя бы эти самые перчатки?

Маг и Мечта

— Мы с тобой друзья, Грег, — вызвав в кабинет начальника службы охраны, Девид Филд пригвоздил его знаменитым «Магнетическим взглядом».

— Надеюсь, — Грег расположился в кресле у кофейного столика. — Службу в полиции бросил ради тебя. А ведь меня считали сыскным виртуозом, фанатом.

— Теперь ты фанат Магии. У моего аттракциона мировая слава, приятель. Да и скучать со мной не приходится.

— Защита самого привлекательного и неординарного мужчины на Земном шаре от обезумевших поклонниц — увлекательная задача, — без улыбки согласился Грег.

— А конкуренты, шантажисты, грабители, шпионы, чрезмерно любопытные энтузиасты? Вокруг моего шоу ситуация не менее острая, чем в театре военных действий. — Девид ослепительно улыбнулся большим ртом. О его неотразимости ходили легенды. Женщины всех возрастов буквально сходили с ума, стоило лишь Магу выйти на авансцену и сказать: «Добрый вечер, друзья!» Но Грег отлично знал, сколько холодного расчета, бескомпромиссной требовательности скрывалось под маской романтичного, стихийно–вдохновенного волшебника.

— Что–то стряслось? — Грег заметил веселую тревогу в смоляных глазах шефа.

— Вчера… Ты же был в зале. Ничего не заметил в номере «Грезы мансарды»?!

— А… — разочарованно потянулся Грег, примчавшийся по срочному вызову шефа прямо из теплой постели. — Неплохая девушка. Срочная замена? А что с Николь?

— Стоп, стоп, стоп… — Флавин выставил перед собой крупные узкие ладони. — Все эти вопросы я как раз собираюсь задать тебе. Замены не было. Николь спит до сих пор у себя в номере.

— Кто же оказался твоей партнершей? И куда делась эта крошка — как ее там?

Маг развел руками. Грег ожидал, что между пальцами проскочит электрический разряд, или из манжет черного пуловера повалят мыльные пузыри, но ничего подобного не произошло. Стало ясно — Маг юморить не настроен.

— Сосредоточься, Грег, — Флавин сел напротив, склонился и сообщил:

— Со мной сыграли скверную шутку!

— Х–м–м… Смешно. Чистый трюк?

— Блестящий! Меня обвели вокруг пальца!

Загадочно хмыкнув, Флавин собственноручно включил кофеварку.

— Постараюсь обрисовать ситуацию честно и беспристрастно… Сцена изображает заброшенный чердак. Над сундуком со старым хламом я произношу слова о романтических воспоминаниях, любуюсь забытой фотографией… Свет медленно гаснет, публика погружается в лирический транс. Я окутываю пустое кресло на помосте белым покрывалом, потом срываю шелк и вижу… Вижу Ушедшую любовь! Потерянную Мечту, Грег!

— Господи, я столько раз любовался всем этим, что мог бы поколдовать не хуже тебя: в кресле оказывается Николь — обольстительная простушка. Джинсики, футболка, белокурый хвостик — студенточка юных дней. Вы изображаете телодвижениями пылкие отношения.

— Мы танцуем, дубина! Мы снова вместе! Выпорхнув из прошлого, девушка прижимается к моей груди…

Разлив кофе, Флавин застыл с кофейником:

— Я слышал, как гулко билось ее сердце. Не менее ста ударов в минуту! Я скользнул ладонями по ее щекам, заглянул в лицо… боже, Грег! Это была не Николь! На секунду мне показалось, что в моих объятиях Клаудиа, и я схожу с ума… Но разве Девид Филд похож на Гамлета, которому мерещатся призраки?

— Чрезвычайно! — заверил Грег. — Загадочен, романтичен, смел и нежен одновременно… Не знай я тебя получше, попался бы на эту удочку — черный прикид, раздуваемые ветром локоны… Увы, дружище, призракам ты не по зубам. Не сомневаюсь — твой рассказ точен «от и до». Как протокол патологоанатома.

— Я сам через пару секунд понял: меня решили обыграть на моем же поле, подменив партнершу! Катастрофа! Ни разу еще постороннему не удалось прорвался за кулисы. А уж на сцену во время представления — абсурд! Надо было немедля пресечь эту провокацию! Я был готов подать знак опустить занавес и хотел уже произнести одну из фраз, заготовленных на случай срыва номера.

— Не надо… — прошептала она, удерживая мои руки. — Я не враг. Пожалуйста, потанцуй со мной.

Флавин прищурился, восстанавливая происшедшее. — Прошептала с акцентом и посмотрела прямо в глаза… Ты знаешь, Грег, я не из слабонервных, но тут — сдался! Девчонка увлекла меня за собой — в мечту, в те сумасшедшие дни…Ведь я не забыл Клаудию.

— Двигалась она хорошо, — бесстрастно констатировал Грег.

— Здорово! А когда ее руки касались меня, я чувствовал трепет. Не дрожь, не вожделение — трепет!

— Понятно… — неуверенно отреагировал Грег. — Девушка тебе понравилась. Выходит, вы довели номер до конца. И ты вновь остался один на один с опустевшим креслом! Это не может сделать даже самая распрекрасная плясунья без специальной подготовки!

— Но она исчезла, Грег.

— Кто–то помог ей выполнить трюк. Кто–то обязательно должен был видеть ее, Флав.

— Никто. Я говорил с ребятами, занимающимися аппаратурой. Ты их знаешь — это надежные люди.

— Выходит, танцевавшая с тобой крошка пропала… — Грег озадаченно присвистнул, производя расчеты в уме: — Похоже, скоро в прессе появятся сенсационные сообщения — «Великий Маг попал в впросак!» С полным описанием всех прелестей виртуозного розыгрыша. Да… Скверная шутка, Дев… Какого черта ты все же не прекратил выступление и не скрутил лапки этой авантюристке?

— Волшебник попал в плен собственных иллюзий. — Девид печально улыбнулся. — Голубой полумрак, романтический чердачный хлам и старое–престарое танго… Клянусь, все это так живо напоминало мне начало романа с Клаудией… Помнишь, Грег, как сторожил двери парижской мансарды, пока мы… пока мы танцевали танго… — Девид закрыл глаза и покачал головой. — Я не такой железный, как ты думаешь, старина. Ведь все тогда было не просто так — нас посетила настоящая, трепетная, невероятная любовь… Редкость, Грег, редкость… Потом все стало пышнее, ярче, уверенней. Мы привыкли к чуду. И оно исчезло… Но вчера на меня навалилась такая тоска! Я сдался. Я обнимал ее и был почти счастлив…

— А теперь бесишься от допущенной ошибки.

— Нет, Грег! Я в восторге от заварившейся каши. Мне бросили вызов — я должен достойно ответить.

* * *

Целый час перед вечерним выступлением Маг провел в своем кабинете, отменив все визиты. Но известий от незнакомки не было. Не дали результатов и поиски Грега.

— Я на нулях, Дев, — сообщил он. — Визиты, посылки, телеграммы. Кто–то оставил у служебного входа две сотни чайных роз. Но все не то, дорогой мой. Девчонка сыграла чисто… Сегодня ее схватят, если ты надумаешь повторить с Мечтой лунное танго, — он невесело хмыкнул.

— Постой… — Флавин печально покачал головой. — Ты ничего не понял. Она не появится больше. Поверь — я знаю толк в сценических эффектах. Такие вещи не происходят дважды.

— Похоже, ты загрустил, Маг. Обожаешь приключения!

— Угу. Пусть соберут розы и сложат в левом углу сцены. Добавь еще пару сотен алых. Что–то потянуло старого хитреца на лирику.

…В зале погас свет, вступила фонограмма, лучи прожектора сошлись в центре сверкающего занавеса, перед которым должен был появится Маг. Участники шоу скрывали изумление — вместо Первого концерта Чайковского звучала леграновская «История любви». Флавин пренебрег черным бархатным камзолом, он вышел к зрителям в широкой белой рубашке, распахнутой на груди. Улыбнулся залу, кивнул на груду цветов и объявил: — Сюрприз.

Затем накрыл розы своим «волшебным» платком и торжественно сдернул его. Цветы остались на месте.

— Они не могут исчезнуть. — Глаза Мага победно сверкнули. — Ни одно колдовство в мире не может уничтожить любовь и признательность. Эти цветы предназначены той, которая подарила мне радость воспоминаний.

Восторженные аплодисменты затопили зал. Каждая из присутствующих женщин была уверена, что Маг говорит о ней. И лишь одна — юная, прелестная, вспыхнувшая горячим румянцем, поняла Мага правильно.

Весь вечер Девид был в ударе — он ждал сцены в мансарде, вопреки всему, надеясь на повторение чуда. Прежде. Сем сорвать с кресла струящееся покрывало, под которым уже обозначилась женская фигурка, он на секунду замер, чувствуя как затаилось сердце. Взвившись парусом, белый шелк соскользнул на пол — в кресле сидела Николь…)

…После выступления Флавину предстояло совершить прогулку по Москве, посетить прием в элитарном актерском клубе.

— Я бы, на твоем месте, послал все к черту, — строго предупредил Грег. — Совершенно очевидно, что вчерашнее отлично подготовленное внедрение постороннего элемента в твой номер было лишь началом враждебной акции.

— Уймись. Ты все еще бредишь мифами о КГБ и везде видишь шпионов и террористов.

— За это я получаю хорошие деньги. Мне не хотелось бы терять щедрого хозяина.

— Уговорил, виртуоз сыска, я остаюсь и лягу спать в бронежилете.

Зазвонил телефон. Маг торопливо поднял трубку. Его лицо осветилось победной улыбкой. Он выразительно глянул на Грега, подмигнул и сказал собеседнику с усталой отрешенностью: «О, нет, я принимаю ваши условия».

— Получилось! — бросив трубку, Флавин поиграл в воздухе гибкими пальцами. — Звонила она. Назначила встречу — через полчаса ее автомобиль будет стоять у километражного столбика на Киевском шоссе. Прошу вас не беспокоиться, господин комиссар, я еду один.

— Еще чего! — буркнул Грег, зная, что спорить с Девидом бесполезно. Он недоуменно пожал плечами, будто нехотя соглашаясь с приказом. Но уже знал, что не выпустит шефа и эту чертову шантажистку из поля зрения.

Все разыгралось, как по писанному. Не доезжая метров двести до указанного места, Флавин покинул предоставленный ему Роллс — Ройс и одиноко пошел под сеткой дождя вдоль обочины к виднеющемуся вдали автомобилю. Грег, ведущий наблюдение с почтительного расстояния, видел, как отворилась дверца спортивного автомобиля, высокая фигура Мага втиснулась на сиденье. Машина сорвалась с места.

— Не возражаете, если я отъеду вон к тому леску, и мы поговорим? — спросила у Флавина сидевшая за рулем девушка.

— Для этого я здесь. — Он заметил ее хорошенький профиль, взлохмаченные длинные волосы и снова подумал, что она удивительно похожа на Клаудию. — Вас специально выбрали на эту роль по причине сходства с мисс Шиллер? Удачно. Я был сражен.

Остановив машину, девушка повернулась к нему:

— А вы, Девид, вблизи еще лучше.

— Польщен. Прелестная преамбула к деловой беседе. Сколько вы хотите за это?

— За что? — удивление девушка выглядело чрезвычайно искренне. Под светлой курткой ярко белел джемпер. Белая шелковая косынка наброшена на плечи. «Малышка решила играть в невинность», усмехнулся про себя Флавин и сказал:

— У меня мало времени, мисс. Во сколько вы цените вашу информацию? Плачу наличными. И удваиваю гонорар за имя вашего пособника. Кто помог вам попасть на сцену и подменить Николь?

— А с вами приятней танцевать, чем разговаривать. Могущественный Маг страдает манией преследования?

— Вы не заметили толпы поклонников у моего отеля? А рвущихся на сцену зрителей? Не догадываетесь, скольким конкурентам и завистникам грезится моя позорная безвременная кончина?

— Боже мой, ведь я беседую более, чем с королем… — она прищурилась от удовольствия. — Я танцевала с самим Властелином Магии!

— Удачные торги. Вы изящно набиваете цену. Сколько стоит подписка о вашем молчании за танец с Властелином?

— Если я даже начну трезвонить направо и налево о нашей встрече — мне все равно никто не поверит. Оставлю сказочный трофей для тайных мемуаров, которые оставлю вот здесь. — Она прижала ладонь к груди, где громко стучало сердце.

Девид тряхнул головой, отгоняя вновь окутавшие его чары — голос с приятным акцентом, длинная шея, высокие скулы, подчеркнутые светом фонаря, изящно выгнутая спина… Его ладони помнили, как тонка ее талия и упруги бедра… А под маечкой на сцене не было белья, лишь горячая, нежная грудь… Достав из внутреннего кармана куртки, Девид протянул девушке блокнот.

— Пишите: «Все, что я когда–либо заявлю или заявляла о Девиде Филде — вымысел, не имеющий никакого отношения к реальности». Поставьте число, подпись.

Старательно повторяя за Флавином, она написала текст. — Простите, я совсем плохо пишу по–английски. Там масса ошибок.

— А что за подпись?

— Это мое настоящее имя Мила Грос. Если читать вместе, получается Милагрос, что по–испански означает Мечта.

Девид спрятал блокнот. — Сколько я должен?

— Наслышана о вашем богатстве, сэр. Но у вас не хватило бы денег, чтобы оплатить мое предательство. Помогавшего мне человека не назову — поверьте, он сделал это не из корысти.

— Сказочная страна! Здесь предают совершенно бескорыстно. — Флавин с любопытством наблюдал за девушкой. Если она авантюристка — то высокого класса. Как мило удается ей разыграть прячущееся под бравадой волнение. Вот убрала колено, нечаянно коснувшееся Флавина, отстранилась к двери, тряхнув волосами, насупила прямые брови:

— Никто вас не предавал. Мне помог друг… Клянусь, ваш сотрудник был полностью уверен в моей безвредности для шоу и лично для вас.

— С кем вы репетировали номер?

— Я разучила его по видеокассете. В технике подобного трюка я немного разбираюсь. Надо было только вовремя попасть в нужное место и отделаться от вашей партнерши. Как это произошло — останется моей тайной.

— Черт! В чем же тогда дело? Чего ради вы затеяли это представление?

— Великая честь прикоснуться к живому Магу. — Она легко пробежала пальцами по его темным волосам. Готовлю себе воспоминания на старость. Возможно, ничего более значительного со мной уже не произойдет. Я — актриса. Мой дед был знаменитым иллюзионистом, я помогала на манеже с трех лет. Теперь с цирком покончено. Я выхожу замуж и собираюсь растить детей… Наш танец на сцене и ваше лицо, Маг, останется праздником всей моей жизни… Спасибо, что уделили мне время.

— Со мною много приключалось всякого, но встреча с Мечтой, пожалуй, самое странное приключение, — Флавин посмотрел на нее именно так, как глядел на зрителей с афиш — притягательными, обволакивающими глазами супермена и показал пальцем на свою щеку, что означало — «целуй!». Девушка медленно и нежно прикоснулась к указанному месту и прошептала:

— Я хочу сделать вам подарок, Маг…О, нет! — Она опять рассмеялась. — Я не предлагаю вам себя. Возьмите это, — девушка достала из сумки скрученные в трубку листки. — Здесь описан трюк, который я уже никогда не осуществлю. Женщина–иллюзионист — это не серьезно. Мне никогда не переиграть вас, Девид.

Поцеловав руку, державшую свиток, Филд распахнул дверцу.

Подождав пока он выберется из приземистого «порше», девушка сказала:

— Спасибо за розы, Маг. Красные были великолепны.

— Значит я не ошибся — белые прислали вы.

— Вы никогда не ошибаетесь, маэстро.

— Удачи, Маг! — Включив мотор, Мечта чуть улыбнулась на прощанье незабываемыми губами Клаудии.

* * *

Милла держит на коленях пухленькую девочку. В зелени газона рассыпаны крошечные маргаритки, разбрызгивая радужные струи, вертится поливалка. Весеннее солнце искрится на поверхности бассейна, скользит по шоколадной черепице затейливых крыш розового особняка. Растить маленькую дочку ей помогает мама, муж щедр и заботлив, но сердце еще помнит манеж и азартный выкрик: «Алле!»

«Алле, Мечта!» — сказала она себе. Подхватив малышку, решительно вошла в дом и включила видеомагнитофон. Кассету ей принесли вчера без всяких комментариев и сопроводительных записок. Только одно слово на корешке: «Милагрос».

Она увидела на экране Девида. Он стоял посреди альпийской лужайки в широкой, распахнутой на груди рубашке и был похож на сказочного волшебника. Ветер перебирал длинные волосы, за спиной в алмазной снеговой россыпи серебрились горные вершины.

«В детстве я любил лежать в траве и наблюдать за крошечными насекомыми, — он сел среди ромашек, протянул перед собой ладонь с замершим на ней кузнечиком. — Я старался представить, как видят мир муравьи, пчелы, качающиеся в венчике цветов… Когда я вырос, решил, что моя невеста будет похожа на бабочку — вот такую…» На экране вспорхнула великолепная белоснежная бабочка — сетка жилок в полупрозрачных крылышках, изумрудный глаз, чуткое дрожание усиков. «Я долго искал ее. А потом стал Волшебником и понял — я могу создать свою мечту сам!»

Милла не отрываясь смотрела, как Девид Филд превращал туго спеленутый кокон в нежную, ослепительно белую бабочку. Она оживала, расправляя шелковистые крылья, сбрасывая оцепенение слепоты. Вырвавшись из плена, сказочная летунья протянула руки создавшему ее Магу и они воспарили к свету! Голубой воздух поднимал влюбленных над луговыми цветами, полями, озерами, над толпящимися вокруг церквей деревушками и холодным величием горных вершин…

Мила замерла, стиснув ладони: мелькнуло и пропало в золоте развевающихся волос лицо Бабочки — лицо Милагрос. Флавин принял дар — он осуществил трюк, придуманный русской девушкой…

— Смотришь сказки, детка? — подошел и обнял за плечи муж.

— Ты знаешь, я — фантазерка… — Мила выключила телевизор. — Иногда такое придумаю — смешно рассказать.

— Смешно? — он заглянул ей в глаза, — но почему ты плачешь?

ОДНАЖДЫ ДВЕСТИ ЛЕТ НАЗАД…

В городке Оденсе, что расположен на острове Фиония в мрачной гамлетовской Дании под самый новый год произошла удивительная история. Случилось это, как и положено чудесам морозной вьюжной ночью… Впрочем, кто теперь вспомнит, в каких погодных условиях явился в Оденсе 1805 год. Очень уж далеко отнесло нас от тех времен и событий. Но приглядеться можно. И стоит, право, стоит все–таки вспомнить…

…То была холодная, вьюжная и злющая ночь, словно новому году приходилось развернуть на узких улочках батальные операции, беря город штурмом. В переулках буянил ветер. Он куролесил что есть сил: то стремглав ухался на промерзшую каменную мостовую, разбрасывая к стенам домов поздних прохожих, то, вздымал снежные облака к острым черепичным крышам, кувыркался там, неистово вертя флюгерами, потом вдруг нырял в печные трубы и завывал в них протяжно и дико.

У маленького чердачного оконца, розовеющего теплым дрожащим светом, шутник задержался, завистливо кидая в промерзшие стекла пригоршни снега и корча страшные рожи, которые, впрочем, из комнаты вовсе не было видно. Разве только щеглу в полукруглой клетке и двум слонам, что стояли на подоконнике. Но щегол спал, сунув голову в теплый подкрыльный пух, а слоны со срезанными спинами были всего лишь цветочными горшками. В одном из них рос лук–порей, в другом кустик розы — совсем маленький, заботливо подвязанный к сухому прутику. Единственный глянцевый бутон дремал, оберегая туго скрученное великолепие готовящегося к своему празднику цветка. Лук и роза были огородом и садиком молодой семьи, поселившейся в коморке после венчания в начале сентября. В коморке, сказала я? Помилуйте! Возможно, в дворцовых покоях понаряднее и уж куда просторней. Только зачем они, эти пыльные пристанища моли и скучных портретов, когда в маленькой комнате под крышей так жарко и весело пляшет огонь в очаге, так дивно пахнет печеными яблоками? И не только яблоками, уверяю вас. Можно не сомневаться, что в чугунке, среди шипящих в жиру картофелин томится позолотившаяся утиная тушка. Оторвав от нее страждущий взгляд, приглядимся к резным полкам, шкафчикам, подставкам для домашней утвари. Что за умелец заплетали это деревянное кружево! Каким парадным жаром горят начищенные медные бока сковородок и чайников! До чего весело, словно нарядный хоровод толстобоких молодух, глядят с высоты тарелки в цветастых синих «сарафанах»! Но самое удивительное в этой комнате — притаившаяся за занавеской кровать. Для ее изготовления пошел помост, на котором недавно стояли печальные останки графа Грампе. Уцелевшие на досках полоски черного сукна еще напоминали о траурной церемонии, а крепенькие дубовые доски пророчили надежному сооружению долгую жизнь. Все это великолепие сделали проворные руки двадцати двух летнего башмачника, только что получившего звание мастера, женившегося на горячо любимой девушке и «свившего» здесь, в грошовом обиталище бедноты, столь достойное похвалы и даже зависти, семейное гнездышко.

Светловолосая женщина в праздничном батистовом чепце сидела у очага с латунными шариками на решетке и улыбаясь смотрела в огонь. Под крахмальными складками платья обрисовывался округлый животик и, будто оберегая его, лежали поверх холщевого передника покойные руки. Отблески огня играли на новом серебряном колечке, в стекляшках дешевых сережек и драгоценной влаге слез, прячущиеся в светлых голубых глазах. Слезы умиления — будь благословенна ваша благодарная чистота! Женщина сладко всхлипнула. Добрый Боженька, спасибо за счастье! За твой дар жить и давать жизнь. Любить и быть любимой. За великую благодать сидеть у огня в теплыни и покое своего дома, перемежая мечты дремотой…

От церкви св. Марка, что у моста, донеслось 11 ударов — до окончательной победы нового 1805 года остался один час. Внизу хлопнула дверь, заскрипела под торопливыми шагами лестница — он как всегда прыгал через две ступеньки — этот длинногий неуклюжий паренек, юный муж, торопившийся к своей единственной женщине. Дохнуло морозной свежестью и он вырос в дверях, растопырив руки, что бы обнять бросившуюся к нему жену. Рукава куртки, да и штанины были явно коротки, делая похожим этого юного семьянина на переросшего свою одежонку подростка. В прямых русых прядях таял снег и даже с кончика большого носа одна за другой падали капли. Правой рукой он прижал к своей груди ее милое, порозовевшее лицо, левую — с мешком из вылинявшего полосатого штофа — поднял высоко над головой. В мешке что–то щелкало и тихо вздыхало: “ — уфф–уфф…»

— А ну–ка взгляни, малышка, на мой подарок! — Он развернул полосатую ткань и поставил на стол затейливый домик. Сам отошел, с улыбкой наблюдая за произведенным впечатлением, а женщина опустилась в кресло и тихо выдохнула: — Это… Это для нас? Правда!?

Это был не замок, не лесное жилище гномов, ни ларь или шкатулка. Нечто особое, вобравшее в себя все сразу от земли, неба, творений человеческих рук и фантазии. Лица прелестные и страшные, животные и птицы, сказочные плоды и дивные цветы — да много чего еще можно было рассмотреть в покрывавший «терем» деревянной резьбе. Из центра резных кущ строго смотрело око циферблата с движущимися по нему ажурными стрелками. А под циферблатом находилось окошечко, как сцена в маленьком театре и там что–то нежно звенело.

— Корпус я сделал сам. Четыре месяца по ночам резал. Кривой Карлос нашел на пожарище у оврага погибшие часы, механизм починил, он же умелец. А я выпросил. Он добрый — сказал — для семьи вещь совершенно необходимая. Что за дом без часов? Что за Новый год без трезвона! Вот, вот сейчас! Тише! Сейчас ты увидишь представление!

Внутри резного дома что–то зашипело, напряглось — на сцену выехал крошечный гном и поднял ручки, в которых блеснули совсем настоящие, только малюсенькие — ни больше гроша — литавры. Гном размахнулся пошире и…

От торжественного звона женщина вздрогнула. Ее улыбку сменил испуг. Но тревожный взгляд, устремившийся к мужу, тут же потеплел, в глазах вспыхнул восторг. Она взяла его большую — в мозолях и свежих ссадинах ладонь — и положила на свой живот.

— Ой! Да, это же его пятка! Чувствуешь? Пинается! Наш малыш, похоже, собрался плясать!

Пока 12 гномов кружили в хороводе — а их появилось ровно столько и как раз в положенное время — все настойчивей заявлял о себе скрытый во тьме материнского лона ребенок. Он тогда уже рвался что–то сказать, объяснить. Увы, права голоса он пока еще не имел. Зато в эту ночь много говорили другие. И, вопреки обыкновению праздничных дискуссий, вовсе не чепуху.

Вьюга утихла и новый год щедрым победителем вступил в свои владенья. Сколько драгоценных камней, алмазов, серебряной канители развесил он по деревьям и фонарям притихшего города! Покончив с уткой, праздничным пирогом и вдоволь нацеловавшись, супруги спали. Под старой, доставшейся в наследство периной, нарядно выстеганной новыми яркими лоскутами, прильнули друг к другу доверчивые молодые тела, а за окном, заглядывая в комнату, висела большая зеленая звезда. То ли от тепла очага, то ли от важности праздника, розовый бутон раскрылся, выпустив нежные лепестки алого цветка. Роза высоко подняла нарядную благоуханную головку, словно барышня, попавшая на первый бал и отвернулась от грубого, вульгарно пахнущего, изрядно общипанного к столу порея. Щегол проснулся бодрячком. Ероша перья, он прыгал с перекладинки на перекладинку и восклицал: — Здравствуй, здравствуй, Новый год! Новый год!

— Что–то нам он принесет, принесет… — иронично проскрипел сапожный нож, остро отточенный и висевший на специальном крючке, чем несказанно гордился.

— Могу прояснить… — молвила звезда столь светским тоном, что в ее причастности к высшим сферам можно было не сомневаться. — У нас наверху кое что известно. В начале апреля здесь родится мальчик. И знаете, там (она даже мигнула!) уже решено — Он будет поэтом.

— Поэзия — это то, что помещают в самом конце газеты, а потом выр–р–р-езают! — проявил осведомленность нож, налегая на режущее «р». — Суета сует и томление духа. Не для народа. Народу необходимо полноценное питание. Когда в руках есть ремесло — суп и кусок хлеба обеспечен.

— Помимо того морковь и сколько угодно лука, — обрадовался порей кулинарной теме.

— Господа! Фи! Разве можно быть такими прагматиками, когда речь идет о человеческом призвании! О радостях духа, взлетах ума? Такое впечатление, что люди появляются на свет лишь для того, что бы регулярно набивать животы и удобрять почву. А красота? — сделавшись из алой пунцовой возмутилась роза. — Я не пожалею всех своих лепестков, что бы этот малыш никогда не проходил мимо прекрасного! — Она героически тряхнула головкой и нежные шелковистые лепестки осыпались на подоконник. Царский дар.

— А голос! Неужели еще не понятно, что для благополучия в этой жизни важнее всего громкий голос! — Щегол выдал такую затейливую трель, что, зашипев, вспыхнул едва тлеющий огонь в очаге.

— А-пчхи! — Чихнул он, подняв тучу пепла. — Если кто–то полагает, что — будь ты башмачник, поэт или певец — можно обойтись без огня, тот слишком переоценивает влиятельные связи и собственную — кхе–кхе — пронырливость. Лед — он и в бокале с вином — лед! Обман и разжижение. Кхе–кхе! Огонь в груди — вот, господа, та главнейшая сила, без которой зачахнет в ненужности и унынии самое ценное дарование. — Шипя и кашляя как завзятый курильщик, прохрипел огонь.

— Да от вас, милейший, одна морока и пожары. Вспыльчивость и лихорадка. Характер! Нет ничего важнее характера! Напор и несгибаемость! — нож дугой выгнул боевой бок и едва не соскочил с крючка.

Всем захотелось высказаться по поводу разбавления вина и роли характера в биографии великих людей. Раздался такой гвалт, что стоит удивляться, как он не разбудил башмачника и его жену. А затем мерно ударили часы. Только три раза. Но воцарилась такая тишина, что все и всё, что было в комнате и за ее приделами — сугробы на улочках, коты на крышами, опушенные инеем ветки деревьев, золоченый крест и петушок, венчавшие шпиль церкви и даже высочайшая звезда услышали тихое заклинание часов:

— Все знать, все знать… все видеть, все понимать… Любить, любить, любить…

— Он будет королем! — провозгласил высунувший бородатую голову из резной листвы пан. — Он перехитрит время.

….Много, ох много раз пробегала с тех пор по кругу неугомонная стрелка. Родившегося в чердачной комнате мальчика назвали Гансом Христианом. Все, щедро обещанные в новогоднюю ночь Гансу Христиау Андерсену дары, пришлись впору. Он запоем читал, бес конца фантазировал, легко сочинял, много и с любопытством путешествовал, описывая в книжках то, что видел в дальних странах. Взрослел, умнел, старел. Рядом трудились и старились верные часы. Однажды они даже закашлялись и умолкли. Тогда в комнате появился часовой доктор, похожий на аиста в очках, поковырял блестящими щипчиками в механизме. И вновь побежала стрелка, закачался маятник, настаивая на своем: «- Все знать, все видеть… не забывать, не забывать. Любить…»

Ганс Христиан так и поступал: все видел, ничего не забывал и знал даже про такие удивительные вещи, о которых другие и не подозревали. Например, ему точно было известно, что все сущее в этом мире — одна семья, созданная Творцом для радости. Он любил своих неисчислимых сестер и братьев — улитку, куст репейника, фарфорового пастушка, вороньи стаи, домовых и троллей, облака и листву, горошины, камешки, оловянных солдатиков, русалочек, принцев и бедных студентов, перышки, хлебные крошки, пыль на стекле — ну, короче — все–все. От понимал их язык, обычаи, характер, никогда не терял зоркости взгляда и жара пытливого сердца. Он, как никто другой, подмечал прекрасное в обыденном и пылко преклонялся ему — этот особенный человек. «Да вы умеете заметить жемчуг в любой сточной канаве, мой друг!» — сказал ему как–то известный писатель.

Уже первые сказки Андерсена принесли ему славу Величайшего Поэта. Маленькими изданиями сказок зачитывались до дыр, книги с картинками раскупались в пять минут, стихи и песенки из этих сказок заучивались детьми наизусть. А критики смеялись! Смеялись и незнакомые люди, встречая на улице нелепого чудака — они ведь лучше умеют оценить достоинства головного убора, нежели головы под ним.

Ну разве не смешон остроносый бледный господин в обвислом черном сюртуке с большим носовым платком в руках да еще с неизменным цветком в петлице? А шляпа? Ох, эта невообразимая шляпа — о ней придумывали анекдоты!

Андерсен был худ, носат, редкостно некрасив, хронически беден и… несказанно счастлив. Ведь он знал, что гадкий утенок превращается в лебедя и носил в своей душе могучие белоснежные крылья царственной птицы. Как завораживающе прекрасен был он, расправляя их, как дивно умел летать. Там — в своем сказочном измерении. А здесь — в скромном шутовском бытии — благоговейно прятал под обликом гадкого утенка свой радостный дар — видеть, помнить, любить.

Он жил один. Родители упокоились на тенистом кладбище под сенью желтого розового куста, цветущего густо и пахуче. Однажды под новый год совсем немолодой и очень уставший сказочник оказался в своей комнате в родном городе. За окнами взлетали фейерверки, превращая иней на стекле в цветные витражи, с площади доносились бравурные пассажи оркестра. Он зябко запахнул сюртук, зажег подсвечник на письменном столе и обмакнул перо. Взгляд привычно устремился в резные дебри часового терема, бледные губы растянулись в улыбке:

— Доброго вам здоровья, крестники… Э, видать сердчишко не только у меня пошаливает — он перевел запоздавшую стрелку. И часы в благодарность разразились звонким боем и выпустили на сцену самого вертлявого гнома. А потом и остальную «труппу». Теперь зачастую маленькие актеры забывали проявляться в положенное время или выскакивали все разом, толкаясь и сваливаясь друг на друга. Носатый старик высвободил запутавшихся гномов и они юркнули в свое тайное закулисье.

— Все знать, все видеть, ничего не забывать, — благодарно откликнулись часы.

— Любить и прощать! — добавил сказочник. — Так и живу. — Он подмигнул часам голубым хитрым глазом и почувствовал, каким ледяное дыхание коснулось его лица. Такое состояние он испытывал всякий раз, ступая в страну Фантазии. В этом состоянии соединялись легкая тревога, неизвестно откуда приходящие потоки слов, внезапное ощущение своей поэтической силы, власти над человеческим сердцем. Как будто со звоном отлетала крышка старого волшебного сундука, где хранились невысказанные мысли и дремлющие чувства, где было спрятано все очарование земли — все ее цветы, краски и звуки, душистые ветры, просторы морей, шум леса, муки любви и детский лепет. И воспоминания.

Торопливо макая перо в чернильницу, Андерсен писал.

Вот из морозного тумана забвения выплыло лицо его матери — не опухшие от слез глаза измученной нищетой прачки, а яркие девичьи, доверчиво распахнутые и грустные.

«В самый канун Нового года — в пору холодную и темную — брела нищая девочка с непокрытой головой и босая. Снежинки садились на ее белокурые локоны, красиво рассыпавшиеся по плечам, но она, право же, и не подозревала о том, что они красивы… Девочка нашла уголок за выступом дома. Тут она съежилась и села, поджав под себя ножки. Ей стало еще холоднее, а вернуться домой она не смела — ей ведь не удалось получить ни гроша, продать ни одной спички… Ручонки ее совсем закоченели. Ах, как бы их согрел уголек маленькой спички… Девочка робко вытащила одну спичку и…чирк! Как спичка вспыхнула, как ярко она загорелась! Девочкам прикрыла ее рукой, и спичка стала гореть ровным светлым пламенем, словно крохотная свечка…»

Невеселая новогодняя сказка? — Быль. Его маленькую маму отец выгонял из дома, заставляя попрошайничать. Но девочка стеснялась просить милостыню и целые вечера просиживала под мостом. Твой сын помнит о тебе, Девочка со спичками…

Твой одинокий Ганс Христиан… Свеча на столе сказочника вспыхнула и погасла. По стенам комнаты разбежались цветные зарницы фейерверка.

— Господин Андерсен! Да где же вы, господин Андерсен! — нетерпеливо колотили в дверь. — Все уже давно ждут вас. Там целая толпа.

Он вздохнул напялил мятую выцветшую шляпу и пошел смотреть на свой памятник. Тот самый, что граждане города возвели своему великому соплеменнику. При жизни! Бедняку, лишенному титулов и орденов. Кроме одного — неизменного и бессмертного — Короля сказок.

«Жизнь моя настоящая сказка, богатая событиями, прекрасная! Если бы в ту пору, когда я бедным, беспомощным ребенком пустился по белу свету, меня встретила на пути могущественная фея и сказала мне: «Избери себе путь и дело жизни и я, согласно с твоими дарованиями и по мере разумной возможности, буду охранять и направлять тебя!» — и тогда жизнь моя не стала бы лучше, счастливее, радостнее…» — ни мало не лукавя говорил Король самого волшебного и доброго из королевств.

Он не утратил жажды счастливого творения своего чудесного мира до конца. Вернее, он всегда обитал в нем, вспоминая о видимой стороне бытия лишь от случая к случаю и пренебрегая его законами — почестями, славой, приметами житейского благополучия. В ящике его письменного стола друзья нашли листки с текстом новой сказки, начатой за несколько дней до смерти и почти законченной. Он умер в одиночестве, следя слабеющим взглядом, как тревожно ерошит перья щегол в клетке, а бледная роза осыпает лепестками навсегда затихшие часы его жизни.

Денежный мешок

Зациклились все: олигархи, олигархи… Призрак бродит по Европе — призрак олигарха. Цепями из 24- каратного гремит и все экстрадиции в Хилтонах дожидается — от страха трепещет… Мне что — я весь тут. Я — человек маленький. Категория ДМ. Нет, не дебильный мудак. И дойче марки здесь непричем. Скорее уж евро. Денежный Мешок. Слышали? Ну почему если мешок, то непременно пыльный? Хороший мешок, крепенький и набит под самую завязку. Во! Именно, именно в этом смысле — неприлично богат. Если спросите конкретно, сколько и где лежит — не скажу. В конце концов — все относительно. Жирный бычок для какого–нибудь подмороженного бомжа равноценен лихой гульбе у «Распутина» господина упакованного. А теплая батарея под тихой лестницей… Это уже — по степени высокого наслаждения — сплошной экстаз — Большой симфонический оркестр, солирует Слава Ростропович. Или допустим, Волочкова с Чайковским на берегу Женевского озера… Тут, конечно, еще понимать надо, иметь, так сказать, эстетическое воспитание. Так ведь и бычки надыбать в конкурентной борьбе не каждому дано.

Нет, нет, нет! Я вас путать не собираюсь. Прямо так, без всякого вмешательства генпрокурора уточняю собственные масштабы: с легкостью плевка я могу заполучить все, что захочу. То есть — тьфу! И в дамках. Завидуете, думаете, ни хрена себе, пруха… А про скуку подумали? Что у меня от достатка такого руки опускаются и временами даже обидно: если все могу получить, значит, не умею хотеть по настоящему. Размаха нет — кишка тонка. Как говорили в старину: «со свиным рылом в калашный ряд»… Это если врожденное недомогание по части интеллигентности, а проходимость танка… Нет, ко мне никакого отношения не имеет. У меня образование крепкое — шарикоподшипниковый техникум. И школа ритуального танца. На свадьбах мальцом подрабатывал…

— Вы ж о жизненных трудностях спрашивали? Так вот. Весной жена узнала, что надо покупать старинные замки в Провансе. Купили еще и там. Недорого взяли…тр–пр–тр у. е. Вложили столько же, чтобы привнести в музейную реликвию домашний уют. Думаете — шале — ох–ох–ох! А вы поживите, я посмотрю. С террас сквозит, лепнина офигенной ценности в виде перхоти мамонта в сервиз Людовика там какого–то жутко Великолепного так и сыпется. Фейсы каменных богов, что в парке выстроились, — как один — вылитая моя бывшая жена Люська под омолаживающей маской «лучше на нас, чем в таз» — рецепт для экономных хозяюшек использовала. Как принцип безотходного производства. Нет, зря вашего брата журналюг шугают, много ценного пишете. «Очистки любых овощей смешать с опивками чая и объедками белковых продуктов…» Представьте, действительно кухонные помои выносить надобность отпала, и Люську я практически зреть перестал. Анонимная личность без личности. Причем, заметьте, глазок не видать, а рот только в щелочку открывается, чтобы шипеть. Поймите правильно — лирическими воспоминаниями я не маюсь. А тут, против шале целая аллея этакими физиономиями уставлена — млеют братаны под историческим бременем голубиного помета. Ну, отмыли мы каменюки. Один оказался Брежневым. Вроде как бы в простыне. После сауны, что ли… Но с орденами. Уж не знаю, как попал и почему в таком параде, — не ко мне вопрос. Знали люди, что делали. Золото вон их до сих пор ищут. В чучеле Брежнева башлей партии не оказалось — сам лично в обстановке строгой секретности кувалдой в муку покрошил… Наладили, значит, садовый дизайн. Потом устраняли архитектурные недоделки, долбили насквозь три этажа, протягивали коммуникации. В смысле сантехники в шале этих, предупреждаю, если кто еще не купил, условия «две звезды» — одна точка общего пользования в конце коридора. Система сортир. Правда, кресло с дырой посередке солидное и подлокотники бархатные с гербами золочеными. Это у них хорошо придумано, чтоб руки в процессе не вытирали. Мы идею нарушать не стали, только в кресло нормальный унитаз вставили, в пандан гербам. Потом целое дело провернули — каскадные пруды чистили. Тоже, извините, антисанитария полная и без всякого понятия… Ну, ладно, два ящика патронов и «калашников» — это везде можно найти. Но, вы извините, тридцатитомник «Дополненной и расширенной истории КПСС», двести экземпляров «Малой земли» в сафьяновых переплетах на арабском языке и пятнадцать трехлитровых баллонов соленых огурчиков… Все, конечно, с полной ответственностью в контейнеры их нержавейки упаковано. Надпись на трех языках: «Хранить вечно». Это в озере под окнами шале — смекаете? Если уж аристократы, то чего ж всякое дерьмо в воду кидать? А уж экологию развели — полная свалка. Ну, пиявок и лягушек, а заодно огурчики у меня оптом взяли. Наши ребята — у них ресторан на Тверской в полном соку. Теперь вроде в шале нормально стало, жить можно. Супруга моя сама дизайнеров консультировала. У нас тут не выставка достижений дикого предпринимателя. У нас изысканная простота. Позолоченных унитазов нет. Литые, цельные. Татка говорит — «почти как дома». Таточка — супруга моя, кисонька… Какой баран придумал, что жена богатенького — непременно корыстная, тупая телка. Танюша уютная, домашняя, щебечет на трех языках и заботливо растит пацана Борьку у мамани в Семипалатинске. К тому же бескорыстная и прекрасное любит — за уши от рояля не оттянешь. Через распахнутые окна большой гостиной в парк частенько вырываются виртуозные пассажи си–бемоль минорной части этюда Шопена и мне не трудно представить, как хороша Татка за белым Бехштейном — тоненькая, спинка балетная в струночку, рассеянный взгляд доброй феи. «Там–там–тарам… Та–ра–ра-ра–ра–ра рам…» Возвышенно так, почтенно, словно в Колонном зале лежу… Три лучших живописца Европы рисовали ее портреты, украсившие известные галереи мира. Фамилии… фамилии как–то не врезались. Кликухи солидные, не шестерки в культурном мире, прямо скажу — авангардисты крутые, культовые фигуры. Должны они мне были за спонсорство. Вот и говорю — отрабатывайте, мужики, лучшие галерейщики ждут ваши шедевры, икру мечут. Не буду же я Таткин портрет в глухомань какую–нибудь пристраивать, знаю что почем. Вначале ерепенились, лучше, говорят, на нары, чем реализмом заниматься. А как Татку увидели, кисти в руки и пошло–поехало — не остановишь… вдохновение! Только потом сказали: опустил ты нас, глазуновщик гребаный… Если б вы еще знали, как Татьяна готовит! Господа местные паханы на наших званых обедах пальчики облизывали. В самом прямом смысле. Эта высшая степень признательности в кругах местной аристократии — сунул персты в рот, закатил глаза «се манифик!» А чего, спрашивается, в борще руками копаться?.. Правда, ложки им тогда положили маленькие — кто ж знал, что десертные.

Позвольте, спросите вы, как можно: с такими тонкостями — и при деньгах? Гений прекрасного и злодейство корыстолюбия — две вещи несовместные, подденете, вдумчивый вы мой. Да еще напомните: история, мол, свидетельствует, что в основе каждого солидного капитала заложено преступление. Во! В самую точку попали! Открещиваться не стану: заложено… А кому, интересно, надо, чтобы преступление совершалось вовсе бессмысленное и накоплению денег не способствовало? Немотивированное, от балды: прибил и сбежал, награбил и пропил, замочил, кинул, крутанул, а зачем, не подумал. Так просто, в избытке сил и свободного времени. Вот вы говорите: олигархи. У них–то как раз принцип есть: чтобы всем было хуже, а себе лучше. Это ж политическая программа! Если хотите — манифест истребления родины. Благодарность такая за близкие отношения с властью…

Меня, между прочим, властные структуры на гребень не поднимали, коробки из–под ксерокса носить не поручали. Сам в люди выбился.

Основатели унаследованного мною бизнеса ухитрились хапнуть бесхозную, то есть — тогда еще — народную собственность. Расхитили что можно, перегрызлись за барыши и мною прикрылись — надо кому–то отвечать перед законом. Скромняга–хиляк бухгалтерский с физиономией Пьера Ришара — самая подходящая фигура на скамье подсудимых. А я шариками пошуршал, подшипниками подвигал и сумел перевалить ответственность на вражьи головы. Подставил, короче, по всем показателям. Над трупами супостатов поднялся и начал все заново. Гляжу с высоты кресла хозяйского — и аж дух захватывает. Такие проекты в голове зреют, такие просторы открываются. А потом — все шире и шире размах, все пуще мысль предпринимательская играет, рука в бою крепчает, дух в испытаниях смелеет и нули показателя личной стоимости как тараканы множатся. Спрашиваете, ехидный вы мой, а дальше–то, после первоначально–грабительского этапа закладки фундамента капитала, игра велась по–честному? Без заглатывания конкурентов, без слезиночек потерпевших, без подлянки, хамелеонских пресмыканий в инстанциях, без вступления в порочные коррупционные связи? И так–таки никто мне по совести в личность не плюнул? Все было: плевали, утерся. Стреляли — стоял. Потому что смысл в своей войне за капитал видел. Потому что знал — дело мое правое, основам материализма соответствует. Вот если, допустим, запретить в джунглях их основой закон: «хочешь жить, умей кусаться», то никаких джунглей не будет. Будет перерождение сильных видов в слаборазвитые. Растительный гуманизм в форме миражной демократии и все в полном дерьме, на социальное обеспечение рассчитывают. Письма слезные президенту пишут: помогите не умереть заслужонному человеку!

А вот я такой–разэтакий дотаций и кредитов от государства не прошу, в чужие карманы, блин, не заглядываю. И пользу всем приношу, ну прямо как пчелка. Думаете, колбаса, соки, овощи к Новому году — из госказны произрастают? А ваши креслица, в которых так уютно глядятся отечественные сериалы — сами собой слепились? Нет, не сами, а благодаря вложению частных инвестиций в захиревший мебельный комбинат. Уж будьте уверены — и сериал, что вас так захватил, и чаек, который от волнения прихлебываете, и даже торт «Причуда» — явились из одного «флакона». И только не воображайте, что переоборудование допотопной фабрики или мясокомбината и выпуск достойной продукции требует меньших усилий, чем всенародные авралы освоения целины или строительства БАМа. И уж не мечтайте, идеальные вы мои, принципиальные — капиталец с неба не валится. Труд, риск и еще раз- труд. И еще раз — риск. И еще раз труд… Горячая голова и мозолистые, само собой, не чистоплюйские этакие руки. А где, спрашивается, монумент героическому российскому предпринимателю, которого и отстреливали, и мочили, и кидали, и в нравственные его ценности с особым смаком плевали, над совестью человеческой надругивались? Нету. И вот что иногда так прямо до слез обидно — народное признание, сострадание к нам, кормильцам — отсутствует. Отсутствует, меня не обманешь. Сострадать–то надо убогим и сирым — так вы считаете. А тут — мешок! Нет, я не горячусь. Я даже иногда думаю, может, прав народ: зачем жалеть, сострадать если у него — мешка этого — денег полно? Если сам выкарабкается? Допустим, сунули прошлой зимой бомбу в мой автомобиль. Шофера — дядю Сережу — разметало в куски. Мне оторвало ногу по самые… Ладно, ладно… Над чем рыдать? Я же богатенький: оперировали дважды — у нас и в Германии. Жизнь спасли, приладили протез отличный, от натуральной ноги не отличишь. В теннис играю. Это есть такая компьютерная игра. Можно не вставать с кровати.

Потом партнеры мои по пустякам разнервничались — подкараулили Татку у подъезда и плеснули в лицо кислотой. Не ослепла она, в лучшей клинике Швейцарии зрение на двадцать процентов восстановили. Ну, красота внешности, допустим, не та, так ведь я ее не за экстерьер люблю. На фортепианах она и без глаз играть может. И вообще, думаю я, в конце концов — здесь же радоваться надо! Случись такое с обычным гражданином, с вами, допустим, тьфу–тьфу, вы бы уже на кладбище отдыхали, а супруга подслеповатая у шереметьевской трассы стояла. А у нас все путем — денег–то чертова прорва… Только мозги выламывай, что с ними, проклятыми, делать… Детский дом, что ли, в Крыму отгрохать. Для голубоглазых девочек–сироток. Или дворец спорта «Инвалид — трудовые резервы». Поймите же, соотечественники, не олигарх я по крови своей, чтобы назло из принципа индивидуально жиреть. О вас всех иногда прямо со слезой думаю. Вот, думаю, какой народ опустили лень и халява. Пуще СПИДа измором берут.

— Что еще там?! Никуда я не пойду! Видите, с человеком из газеты беседую. Сказал же — занят. Бумаги горят — черт с ними. Люди ждут — не опухнут. Ну и что, что химикаты?.. С милицией без базара встречусь. Да погодите хватать! Дайте же договорить! Тише, тише, Шопена не заслоняйте! Эх, как это у него это выходит — прямо в душу лезет…ти–ра–ра–ри, ти–ра–ра–рара… Трепетно так прохладную длань свою на мои жаркие раны прострет и рыдает… Надо мной братан Фредерик убивается… Оставьте, не надо банку цапать! Сбережения у меня в банке… Пу–сти — те! Вытряхнусь, вытряхнусь сам. Не можете вы вместе с крысами живого человека морить!

— Это кто тут человек?! — высокая, нарядная в тухлом пару сырого подвала подбоченилась, словно Кармен. — Расплодились, как тараканы, одна зараза от вас, господа–товарищи бомжи.

Инженер–смотритель ДЕЗА сорвала со стенки журнальную страничку, на которой среди зелени старого парка, в лучах закатного солнца поднимались башенки замкового строения.

— Твои, что ль, фамильные владения, Мешок? Вот и мотай на юга, культяпку прогрей.

— Почему ж это всегда так выходит, Ираида Эдмундовна, как приличный человек попадется — травите. — Одноногий со знаменитой физиономией Блондина в черном ботинке связал в узел нехитрый скарб. Кивнул собеседнику:

— Пошли, Журналист, в мусоросборнике покемарим — тепло, сытно. Добра — немеряно. Эх, психология несчастная — совковая! Не любят у нас богатых.

Content

Бояджиева Людмила Григорьевна Сборник рассказов [искусственный сборник]

Людмила Бояджиева Сборник рассказов

1. Беседы под оранжевым абажуром

Строгий разговор с жадными

Серьезный разговор с теми, кто не любит себя

Наставление ворчунам

Оранжевый абажур светит для хворых

«Дочки–матери» Попытка взаимопонимания

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ

ТЕ САМЫЕ ВОЛШЕБНЫЕ БАШМАЧКИ

КРАСНЫЕ ПЕРЧАТКИ

Маг и Мечта

ОДНАЖДЫ ДВЕСТИ ЛЕТ НАЗАД…

Денежный мешок