Москвин Евгений Юрьевич

Падение [Сюрреалистический роман]

Евгений МОСКВИН

ПАДЕНИЕ

Сюрреалистический роман

От издателя

Рукопись, публикуемая ниже, была найдена в квартире человека, подозревавшегося в убийстве и скончавшегося несколько дней назад от сердечного приступа. Ее содержание повергло в шок всю нашу редакцию. Автор, по всей видимости, разрабатывал некое философское учение, которое так и не было найдено, — остались только эти записи

Рукопись не имеет названия, но мы взяли на себя смелость озаглавить ее. Текст публикуется полностью.

Глава 1

Вы всегда рассказывали мне сказки о морали и нравственности, эти два слова есть для вас высшая, непререкаемая ценность; ее вы ревностно охраняете, даже не подозревая, что кто–нибудь может разрушить все это неким новым замыслом.

Глубинный стук ваших сердец до самой смерти будет заглушать потусторонний скептицизм неповиновения, и вам действительно покажется, что вы достигли счастья в этом повседневном однообразном круговороте. Предсказуемость человеческой жизни (а не жизни вещи, предмета) — худший объект ревностных стремлений, а жажда обогащения — ее бессменный спутник; когда вы на самой вершине, страдания только усиливаются, ибо даже после этого хочется чего–то большего, а разум ограничивает воображение. Ваше ничтожное стремление вверх являет собой алогичную перспективу.

Чтобы заглушить страдания, вы шутите и улыбаетесь, не осознавая, что положительная эмоция никогда до конца не покроет отрицательную. В самый неподходящий момент последняя высунет свою острую гнилую мордочку на свет — все пойдет наперекосяк. Должно быть, после этого вы посчитаете, что жизнь кончена. Вы даже не вспомните о тех вещах, ради которых существовали.

Любое телодвижение рождается желанием или устремлением, они могут быть достижимы или нет. Вас охватывает неизбывная глупая радость, если все–таки удалось прыгнуть достаточно высоко; да, положительные эмоции есть верное лекарственное средство от сокрушительной тоски. При ином исходе вы будете рыдать и убиваться, пенять на горькую судьбу. И именно тогда возникнет резонный вопрос: неужели с самого начала нельзя было абстрагироваться от желаний, оставаясь сфинксом?

Когда вы говорите, что жизнь — не рулетка, какой смысл вы вкладываете в эти слова? Совершенно не тот, который присутствует в них на самом деле. Вам никогда не приходило в голову, что двухсторонняя монета, (два крайних результата некоего предприятия), на которой именно герб, и только герб, является положительным исходом, — это тоже рулетка, но только более удачная? Именно поэтому вы списываете на нее все свои действия, на самом–то деле руководствуясь только лишь самоослеплением. Это и есть ваша поверхностная вера в благоразумие.

Часы идут. Время уходит. Но только для вас, ибо трусливое желание убежать от старости — то, что не дает покоя вашему подсознанию более всего. Вы боитесь перестать чувствовать и мыслить.

Состояние человеческой души до рождения сходно с ее состоянием после смерти. До рождения мне было хорошо, так как я ничего не помню. Между тем, я уверен — что–то все–таки со мной происходило, я могу назвать это не иначе, как совершенным состоянием. К нему я вернусь снова после того, как физически умру.

Смерть — вот к чему должно стремиться человечество. Внутри трупа и под внешней оболочкой вещи протекают великие процессы, которые я уже давно стремлюсь понять и обрисовать.

Итак, вы желаете покоя, но вечный покой вас пугает; всю жизнь одно противоречивое самобичевание и гонка за страданием, надевшим личину счастья. Этот очевидный обман вам необъяснимо привлекателен; правда, после него уже не нужна.

Глава 2

Сегодня я ходил на выставку — посмотреть на глупцов, которые любуются картинами. Их рты полуоткрыты, нос шмыгает, глаза удивленно и вместе с тем радостно сияют «прекрасному явлению». Я смотрю на картины — они не вызывают во мне ничего, кроме равнодушия. Я подчеркиваю — они мне не неприятны; они для меня — то же, что пустые полотна.

Какая–то женщина оборачивается и смотрит на меня.

— Не правда ли, как красиво? — она кивает в сторону одной из картин, ее губы искривлены в улыбке.

Я морщусь и ничего не отвечаю. Отворачиваюсь и иду в другой конец зала. Она удивлена. Мне наплевать. Это еще одна разрушительная эмоция.

Паркетный пол поскрипывает, отдавая в ушах, мне приходит в голову, что сосуды, наверное, от этого розовеют. Они покроют ушные раковины тонкой тошнотворной сеткой, затуманят слух — навязчивая несвобода. Я все время твержу себе, что необходимо как можно меньше двигаться, но не всегда нахожу в себе силы это исполнить.

И зачем я сюда пришел? Еще раз убедиться в том, что я и так знаю?

В моей голове что–то шевельнулось, я оборачиваюсь к одной из картин. Цветок розы; прожилки между ребрами лепестков образуют узкий черный ниточный лабиринт; если кто–нибудь туда попадет, какое–нибудь насекомое, то уже вряд ли выберется. Я представляю себе, как оно, паникуя, бегает вдоль темнеющих рубиновых долек–лепестков в темном нутре цветка. Между насекомым и розой довлеющий контраст — бессмысленного движения и вечного покоя, нарушаемого лишь воображаемым ветром, который картина утратила. Она утратила все, кроме внутренних дум и телепатического общения с остальными предметами, и счастливо отдыхает в деревянной неге.

Я слышу повсюду осторожные вскипающие шепотки восхищения, перемешанные с мягкими шагами. Я смотрю на свои ноги — поверх ботинок надеты нелепые тряпичные музейные бахилы на завязках. (Какое глупое неприятное слово — бахилы!) Треугольные. Разваливающиеся. И тем не менее в них можно кататься по паркетному полу, как на лыжах по снегу. Эти бахилы похожи на недвижимый пыльный мешок с налетом ворса — от этой мысли мне становится немного легче; но все–таки бахилы нелепы.

Мне необходимо перекусить течение времени. Как бы было хорошо, если бы все замерло и остановилось. Ни одной эмоции, ни одного ощущения, ни одного чувства. Только мыслительная тишина и глубинное соляное озеро покоя. То самое совершенное состояние.

Паркетный пол скрепит, ко мне кто–то приближается. И чудится, будто внутри всего этого скрыта слепая ярость опаснейшего беспокойства — скрытое подводное течение. В памяти всплывают зеленые морские воды — черт, зачем мне все это нужно было когда–то?

Нет ответа.

Кто идет? Какой омерзительный старик в очках! Его внимание привлекла картина, около которой я стою.

Мне необходимо уйти, я не могу долго находиться среди людей. Они для меня — плывущие теплые гири с безвольно болтающимися конечностями.

Я отхожу от картины… Но что это за чувство? Робость! В высшей степени странно! Я взволнован. Необходимо немедленно это пресечь. Во мне не должно быть ничего, что роднило бы меня с этими большеглазыми гирями…

Я быстро шагаю прочь… Прочь от всего человеческого.

Глава 3

Я лежу в своей кровати и не знаю, сколько времени уже прошло. Маленький серо–белый рисунок на простыне, неподвижно уставившийся в мой левый глаз, похож на половину головы муравья. Я чувствую, как кадык скользит по подушке, точно резиновое колесо по льду; во рту какой–то странный привкус — точно щеки изнутри смазали йодированной солью.

В результате мне кажется, что на скулы мои давит некая окислительная реакция, отдающаяся в зрачках коричневатой плывущей пеленой; она старается заслонить солнечные блики, проникающие сквозь глаза в мои мозговые полушария, но — безуспешно; она — порванное сито–препятствие светового потока.

Оконная форточка открыта. Я живу на первом этаже, поэтому мне слышно все, что говорят старухи, сидящие на лавках и греющие на солнце свои морщинистые шеи.

— Сегодня ночью обещали северо–западный.

— Сильный?

— Исчё какой!

Многозначительный тон:

— Ого! Это к холоду… Опять придется запасаться меховой одеждой.

— Точно, к холоду, — подтверждает третий голос.

Шорох стопы — ею провели по наждачной бумаге неровного асфальтового полотна.

— Всякье случается…

— Но в прошлом–то году холода не было.

— Вот–вот. Значит, будет в этом.

— Да–да. Раз на раз не приходится.

Я уже перестал различать голоса, говорящие все это. У меня возникло такое ощущение, будто я только что прослушал какую–то одну длинную реплику. Мое восприятие зачастую работает весьма недвусмысленно. Как мне, черт возьми, избавиться от всего этого?

Я критикую все то, что связано с человеческой жизнью, по вполне объективным причинам. Вот ход моих рассуждений: как я уже упоминал, общество не является прогрессирующей системой, ибо любое развитие, усложнение есть, по сути дела, регресс — оно рождает бесконечную суету, массовые запрограммированные телодвижения и, следовательно, страдания, которые, однако, человек может почувствовать не сразу в силу своей очевидной недальновидности. Стало быть, и любая частичка общества, любая его функциональная ячейка, любое действие также вкладывают свою лепту во всеобщий процесс деградации. Чтобы это остановить, необходимо уничтожить общество, все процессы в нем протекающие. После этого то самое совершенное состояние воцарится само собой, ибо все люди будут мертвы. (Позже я более подробно раскрою сей замысел. Он, вне всякого сомнения, не должен быть реализован в одночасье — деградация общества достигла таких масштабов, что внезапное массовое убийство людей воспринимается не иначе, как великое зло).

Разговор, который приведен мною чуть выше, является опытным доказательством моей теории. Разумеется, то телепатическое общение, о котором я веду речь и которое будет протекать на Земле после умерщвления всего человечества, не имеет ничего общего с описанным разговором, ведь если бы не произошла эта «блестящая» дискуссия, ни одна сторона ничего бы не потеряла. А телепатическое общение вещей (будем, по крайней мере, так называть это в обобщении) представляет собой ценнейший компонент, величайшее совершенное нечто, позволяющее достичь истинного счастья. Без сомнения, в противовес сказанному кто–нибудь отметит существование более важных и интеллигентных дискуссий, которые могут вести, например, несколько ученых. Однако и здесь я разрушу все попытки оспорить мою теорию: следует помнить, что темы, которые обсуждают люди, различны по своей направленности, а способ общения — одинаково ничтожен. На самом деле я мог бы привести и разговор двух или нескольких ученых — и также развенчать его.

Я спрашиваю себя, не закрыть ли форточку, но сразу вспоминаю, что она сильно скрипит, а я не хочу сейчас слышать подобных звуков. После семи вечера — может быть, но не сейчас. Кроме того, чем меньше движений совершаешь, тем лучше — это убивает желания и устремления.

Я смотрю на потолок и замечаю несколько черных крупиц. Никогда не мог понять, что это, собственно, такое, как ни пытался. Потолок — это каменное небо, из которого изъят весь романтический дух, присутствующий в другом небе, настоящем. (Так, по крайней мере, вы его назовете). Для меня же настоящее небо — потолок с этими черными крупицами. Я смотрю на него, и в голове моей рождаются некие странные мысли, которые вряд ли можно описать обыкновенным языком — так, должно быть, мыслят предметы. И тогда, мне кажется, я начинаю постигать счастье, то самое, истинное.

Скоро я научу вас.

Вы боитесь этого, мои рассуждения кажутся вам сумасшедшим бредом? А что есть сумасшедший бред, сумасшествие вообще? «Это когда человеку плохо», — самый простой и банальный ответ. Никогда ничего нельзя утверждать, не проверив. Первый раз человеку всегда страшно прыгать с пятиметровой вышки, но потом, когда он проделал это несколько раз, у него останутся только положительные воспоминания… Однако этот пример рассчитан именно на вас, на людей, и он является приемлемым только в данный конкретный момент. В общем же случае все эмоции будут искоренены — никаких положительных или отрицательных воспоминаний и чувств, только сфинксовое состояние.

Трансформируем, видоизменим мой пример. Пловец прыгает с пятиметровой вышки и навсегда уходит под воду. Он тонет, остается существовать под водой в качестве предмета, строит свой внутренний мир… Ворвавшись один раз в полосу безумия, останьтесь там навсегда. Только тогда придет истинное осознание, плохо это или хорошо.

А за окном все слышится разговор старух. Шершавое асфальтированное полотно, раскинувшееся перед подъездом, истирает несчастные подошвы их ботинок; в лодыжках, должно быть, отдает слабо ощутимыми кровяными импульсами. Боже, как необходимо вам сфинксовое мышление, обретя которое вы перестанете называться людьми…

Глава 4

Когда в дискуссии люди приходят к соглашению, они, в какой–то степени, обмениваются руками и ногами, ибо два родственных осязания и мироощущения перемешиваются. Человек гордится тем, что умеет разговаривать; он убежден, что его речь гораздо более совершенна, нежели сигнальная система животных. Это кажется ему таким же очевидным, как много веков назад ему казалось, что Земля плоская. Подобное физическое усложнение речевых органов представляется ему безусловным прогрессом, эволюцией. При этом обмен конечностями, порождающий неявную беспринципность, является вещью второстепенной. Между тем, в этом и заключено противоречие, ведь человек не может жить, не вернув самого себя, с чужим телом, — в действительности, то, что было в самом начале, уже не возвратишь.

Маленький будильник, стоящий в моей комнате под столом, через пару минут заверещит — 9 часов вечера. Удивительно, как быстро летит время… Оно представляется мне песчаным облаком с тонкими мозговыми прожилками, копошащимися в нем; прожилки словно пробудившиеся черви — «великий разум», «великий дух человеческой истории», наполненный лишь алчной исступленной борьбой и двусмысленными лживыми жестами.

Я неслучайно поставил будильник на пол — не хотелось отягощать стол его постоянным давлением; можно положить на стол хоть тонну веса, главное ненадолго — тогда ему в любом случае будет комфортно. Но если какой–то предмет, хотя бы и очень маленький, будет стоять на столе постоянно, то это начнет походить на китайскую пытку. Именно поэтому я слежу за тем, чтобы большую часть дня стол пустовал. Мы, люди, обязаны заботиться о предметах — пока мы живем, мы их вечные рабы. Но рабство это мы можем и должны преодолеть. Когда умрем.

Я редко зажигаю электрический свет, сейчас в комнате темно. Я уже научился видеть, как кошка. Кошка. Кошки… Это слово вызывает во мне неприятное ощущение дисгармонии; в голове начинают появляться странные проблески дикого безумства.

В комнате стоит бесформенная темно–серая дымка. В моем воображении вдруг прорисовывается странный образ некой золоченой статуи в нелепой напряженной позе. Это мужчина. Руки его в героическом напряжении оттопырились назад, мускульные сплетения, похожие на разросшиеся ветви баобаба, вздулись, и кажется, что лоснящаяся кожа вот–вот порвется и опадет вниз непрочной промасленной тканью; колени его неестественно вывернуты в обратную сторону на угол — 90 градусов, противоположный тому, в который сгибаются ноги человека, когда тот принимает сидячее положение; стопы похожи на неподвижные старинные постаменты, покрытые пылью времен, они ровно застыли, плотно прикрепленные к полу таинственным заклинанием каменного амфитеатра, с трибун которого наблюдают бесстрастные лица–маски древних зрителей.

Что это?!.. Я ищу и не нахожу ответа. Потом ищу снова и опять тот же результат.

Я никогда его не найду. Необходимо немедленно отключить внутренний созерцательный компонент зрения. Его фокусы меня не только пугают своей повышенной эмоциональностью, но и рождают бесполезные ассоциации.

Между тем, эта золоченая статуя, вне всякого сомнения, что–то символизировала. Не то ли, к чему я так стремлюсь всем своим существом?

Мне начинает казаться, что мой лоб увеличивается в высоту; это щекочущее неприятное ощущение разливается вдоль локтевых мышц. Отвратительно.

Будильник верещит. Я вскакиваю и толкаю его ногой. Он замолкает. Хорошо бы, если вместо него там лежало трепещущее человеческое сердце.

Теперь я на улице. Я иду медленно, и руки мои спрятаны в карманы плаща. В одном из них как всегда находится податливый мякиш тряпичной куклы. Когда я думаю об ее поролоновых внутренностях, мне почему–то хочется купить гранатовый сок и вылить его на шероховатое изувеченное полотно асфальта посреди улицы. Сам не понимаю, какая во всем этом связь, но знаю, что подобное действие было бы вполне оправданным, — вот если бы мне захотелось выпить этот гранатовый сок, тогда бы я был весьма и весьма насторожен. Меньше человеческих желаний. Раз не умеешь превратить их в пустоту, замени на то, что все привыкли называть абсурдом.

Кукла — добрая штуковина. Я чуть вынимаю ее из кармана, так, чтобы была видна только голова. Это клоун. Нос — красная картофелина, мягкая шляпа в черно–белую клеточку — отполировать и получится шахматная доска; коричневые вышитые глаза уставились на меня, весело поигрывая ресницами, рот изуродован малиновой улыбкой, в которой, тем не менее, нет ни единой человеческой эмоции — это просто так, дотошная имитация того, чего никогда не должно быть, имитация, проделанная никчемной добротой. Кукла счастлива, но по–своему, ровно так, как счастливы все предметы. Я бы хотел залезть внутрь ее головы и жить там окаменевшим сфинксом, общаясь с мелкими поролоновыми пузырьками.

Я снова начинаю думать о гранатовом соке. Знаете, в звуке жидкости, ударяющейся о твердую поверхность, есть какое–то странное слепое равнодушие. Мне приятно думать об этом. Стоп. Опять нежелательная эмоция. Замкнутый круг — все–таки я еще человек.

«Михаил сказал мне…»

«…суть всего этого в том, что…»

«Не хочешь ли немного…»

«У этого чертового Березова полный распад лич…»

«Господи, да что ты на меня так…»

Я слышу весь этот проходящий мимо шепот, который издают шлепающие человеческие губы, и ничего не могу понять. Это хорошо, это отлично… Я уже вполне научился не понимать, абстрагироваться от реальности. Между тем, мое сознание будто бы расчленяется на две половинки, они похожи на продольно разбитую скорлупу; а подсознание выливается в кишечник — я чувствую голод. Нет, только не сейчас! Как совершенны предметы — у них никогда не появляется потребность в пище. И в воде. Им ничего не надо. Они совершеннейшие существа… Я тоже должен перебороть себя, по крайней мере, в этот вечер. Я должен.

Тем временем улицы сменяют друг друга, уплывая в пространственное небытие; гул машин, похожий на звук кипящего молока, становится тише. В темноте ночи проплывают светящиеся головы фонарей — расточительных стражников света.

Я уже совсем рядом с кладбищем, и меня одолевает привычное предвкушение снующего холода. Должно быть такое же чувство испытывают светляки, поедающие лунный свет. Трупный холод укрепляет любое человеческое равнодушие, ибо когда долго общаешься с мертвыми, забываешь о живых.

Глава 5

Я не люблю черных кошек — они нарушают темноту, существуя в ней инородным телом.

Один раз в детстве, когда черная кошка перебежала мне дорогу, я был в таком шоке, что не мог спать три дня. Я все время боялся, что меня настигнет карающая десница, горе поймает в свои когтистые лапы. А закончилось все тем, что утром четвертого дня я, измученный ожиданием беды, надел новую куртку, вышел во двор и специально со всего маха упал в грязную лужу. Все окружающие надо мной смеялись. Я разрыдался и ушел домой.

Я надеялся, что никогда подобного больше не повторится. Я ошибся. Но прежде прошло двадцать два года.

Была глубокая ночь, когда я возвращался с кладбища. Я зашел в подъезд; в темноте что–то неловко шевельнулось, и в следующую секунду я увидел пару сонно моргающих зеленых глаз. Это была черная кошка моей соседки со второго этажа — я сразу узнал отвратительное животное, которое, по правде говоря, уже сотни раз собирался умертвить, но все время откладывал сладостную расправу. В результате и поплатился. Я вскрикнул от омерзения, уродливое существо метнулось перед моими ногами и скрылось где–то в темноте под лестницей.

Все, все мои внутренности — кишечник, селезенка, печень — в момент начало лихорадить; они переворачивались и бурлили, словно брошенные в адскую центрифугу, перемалывались там, превращаясь в липкую однородную массу. Я думал, я надеялся, что это ощущение больше никогда не вернется, но… в одночасье оно снова схватило меня — так в одном из моих странных снов шкаф зажал своими полированными дверцами трепещущее и сопротивляющееся человеческое тело, желая сломать хрупкие кости, убить.

До квартиры оставалось всего метра два, но я с трудом преодолел их. Целую минуту не мог вставить ключ в скважину — так дрожали мои руки. Холод… это к холоду. Где я это слышал? Я уже не мог вспомнить. Кладбищенскому. Нет–нет, что–то другое. Это не было связано с кладбищем.

Внезапный щелчок — и дверь отворилась. Поначалу я даже не понял, что мне удалось открыть замок, и снова с ужасом вскрикнул — подумал, будто кто–то залез в квартиру, пока меня не было, и теперь отворил дверь изнутри, услышав мою возню.

В следующую секунду до меня дошло, что передо мной никого нет, и, переступив порог, я в бессилии упал на пол, в котором зияла глубокая черная яма сна.

Утром, очнувшись на полу, я с удивлением понял, что страх куда–то ушел. Я немедленно отправился на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. Утреннее солнце ослепило глаза, оставив горько–красный ромбовидный след на сетчатке. Я стоял под грязно–белым козырьком подъезда и ждал, пока страх возвратится, однако мое сознание так и осталось в равновесии. Должен признать, меня это сильно удивило — я никогда не мог вообразить, что уже настолько натренировал себя избавляться от нежелательных эмоций. Тем не менее, мой организм, по всей видимости, успешно перебарывал и застарелых монстров.

Впрочем, мое воодушевление длилось недолго — я уже обратил внимание, что в какое–нибудь положительное событие обязательно вклинивается непредвиденная мерзость, и сейчас из подъезда дома показался желтобородый прокуренный старик. Я его знал, он жил в квартире напротив. Помнится, его фамилия была Агафонов. По какой–то причине, старик сильно мною интересовался. Это вызывало во мне бурю раздражения, и сей раз тоже исключением не стал. Между тем, я всегда старался не выказывать по отношению к нему прямой недоброжелательности и просто держался на расстоянии — так проще всего избавляться от людей, которые тебе мешают.

Его ноги как всегда были обуты в старые пожелтевшие теннисные туфли, и их цвет странным образом гармонировал с бородой.

— Здрасте, молодой человек.

Разумеется, я не мог не ответить ему и поэтому обернулся и тоже поприветствовал.

Сквозь его темные усы почему–то проскользнула улыбка. Он приблизился и толстым шершавым пальцем прикоснулся к пуговице моего плаща.

— Чта это вы так тепло одеты? — проскрипел Агафонов.

— Ого! Это к холоду… Опять придется запасаться меховой одеждой.

Это я ответил? Не может быть! Нет–нет, старик продолжает стоять в той же позе — он ожидает ответа, следовательно, я еще ничего не говорил. Просто какой–то непонятный голос в моей голове. Откуда взялись эти странные слова? Нет, теперь лучше вообще ничего не говорить, а просто пожать плечами.

Я пожал плечами и чуть отодвинулся назад. Старик продолжал словесное наступление:

— Чта это вы все сидите дома и ни к кому не заходите?

— Например, к вам?

— Например, ко мне. Чта в этом, собственно, такого? — он развел руками — этакая искренняя пташка. Но нет, ему не обмануть меня — я привык к тому, что мое окружение, (та, по крайней мере, часть его, которая относится к людям), состоит исключительно из врагов.

— Не знаю… — я сделал вид, что замялся, — может, как–нибудь я зайду.

— Буду рад! — он шаркнул ногой.

— Сегодня ночью обещали северо–западный.

Опять. Нет, я и на этот раз ничего не говорил.

Я напрасно надеялся, что разговор окончен. Старик уставился на меня кривым прищуром и произнес:

— А чем вы зарабатываете себе на жизнь?

— Почему вы спрашиваете?

— Ну… люди интересуются, знаете ли, — он так вытаращил правый глаз, что мне показалось, будто сейчас он вывалится у него из глазницы.

Люди. Какие?

— Сегодня ночью обещали северо–западный. Сильный? Исчё какой! Ого! Это к холоду… Опять придется запасаться меховой одеждой. Точно, к холоду. Всякое случается… Но в прошлом–то году холода не было. Вот–вот. Значит, будет в этом. Да–да. Раз на раз не приходится.

Теперь я вспомнил, откуда взялись эти слова. Да, вспомнил. Как же я мог забыть? Блестящая подсказка, которую дало мне подсознание. Понятно, кого он имел в виду, когда сказал, что мною интересуются. Как все это ничтожно, трудно даже поверить!

— Кто интересуется?

— Соседи.

— Ну и что? — осведомился я равнодушно.

— Мы думаем, что вы писатель, это правда?

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Сегодня ночью обещали северо–западный! Сильный?! Исчё какой!!! Ого!!! Это к холоду!. Опять придется запасаться меховой одеждой! Точно, к холоду! Всякье случается! Но в прошлом–то году холода не было! Вот–вот! Значит, будет в этом! Да–да! Раз на раз не приходится! Но тут же взял себя в руки и сухо ответил:

— Нет.

После этого старик уже не наступал. Впрочем, наверное, он все–таки собирался, но, прежде чем придумал, какой следующий вопрос задать, я уже успел попрощаться.

Я решил сходить в магазин, и заодно прогуляться. Дело в том, что в голове моей появился один любопытный замысел, и сейчас я старательно обдумывал, могли бы подобные действия пойти на благо той великой идее, которую я вынашивал много лет и кою уже начал излагать на страницах этой книги.

Глава 6

Вернувшись из магазина, я прошел в спальню, достал свою покупку и выложил ее на стол. Это был рулон плотной фольги для мяса. Я смотрел на покатую лоснящуюся поверхность — у меня уже не было никаких сомнений, что мой план необходимо воплотить в жизнь. Более того, я готов был начать прямо сейчас. Но я убедил себя, что следует подождать второй половины дня.

В этой фольге теплилась жизнь, каждой частичкой своего тела я ощущал ее серебряные яркие брызги.

— Ты меня слышишь? — это был мой собственный голос.

Никакого ответа не последовало.

Я сел за стол и коснулся продолговатого рулона кончиком мизинца. Странное скользящее ощущение покоя.

Мне показалось, что в тишине комнаты фольга чуть скрипнула.

«Наверное, она пытается ответить и не может — так ничтожен мой способ общения, — решил я, — но все равно на всякий случай следует подождать».

Я отвел глаза. Черный квадрат стола, а на нем — полый цилиндр с толстыми стенками. Свет дня отражается в его выпуклом зеркале белесым эллипсом. Ниже стола — грязный линолеум пола с коричневыми свечевидными узорами. Мне пришло в голову, что было бы очень забавно заставить их зажечься и осветить этот двумерный сплющенный мир. Но как это осуществить? Наверное, с этим даже не справился бы пирокинез.

Тонкая продольная линия разреза делила линолеум на две широкие дорожки, чуть бугристые, с узкими холмиками–волнами. Вот оно — мое море, не пенящееся, не ревущее. Оно застыло, словно под тяжестью накопившейся соли.

Соляное озеро покоя.

Я подумал о бельевом шкафе, который стоял в дальнем углу комнаты, стоял и не двигался. Внутри него клубились какие–то тайные размышления, коими он постоянно обменивался с другими предметами. Я чувствовал это, но не мог услышать, о чем он с ними разговаривал, как ни старался.

Нет, я постоянно должен напрягать слух до предела. Если я смогу достоверно описать, как происходит общение между предметами, появится еще одно — главное — доказательство моей теории.

Я посмотрел на шкаф. Да, только теперь посмотрел, до этого я лишь думал об этом предмете, а свежий зрительный образ отсутствовал. Но я опять не ощутил ничего нового, я решительно не мог уловить тот внутренний поток мыслительных процессов, который в нем циркулировал.

Внезапная страшная боль в желудке — я вспоминаю, что ничего не ел еще с утра вчерашнего дня. Я бегу к холодильнику, гул которого доносится из кухни со странной объемной монотонностью.

Нет, все–таки я еще не стал вещью. Пока что.

Я завидую тряпичному клоуну, который по–прежнему лежит в моем кармане.

После каждого принятия пищи у меня начинают болеть колени. Я наблюдаю это явление уже много лет, но его закономерность мне так и неясна. Боль в этот раз настолько сильная, что мне приходится лечь на кровать. Опять около меня открытое окно, и шум улицы медленно просачивается внутрь моего черепа; я чувствую расслабленный вопль мозговых извилин (Сегодня ночью обещали северо–западный! Сильный?! Исчё какой!!! Ого!!! Это к холоду!. Опять придется запасаться меховой одеждой! Точно, к холоду! Всякье случается! Но в прошлом–то году холода не было! Вот–вот! Значит, будет в этом! Да–да! Раз на раз не приходится!) и засыпаю.

Глава 7

Когда я открыл глаза, долго не мог понять, где нахожусь; окружающая обстановка казалась мне серым неорганическим безвременьем, беззвучно нашептывавшим странный телепатический дух.

Я с трудом заставил себя подняться и тут же понял, что боль в коленях, наконец, прошла. Я вздохнул с облегчением и посмотрел под стол, на темнеющий циферблат будильника. 15:38.

Я отодвинул плотные шторы на окне, (разве я закрывал их? Я не помнил), и дрожащий дневной свет пыльными продольными лучами проник в комнату.

Рулон фольги продолжал покоиться на столе. (Похоже, я запамятовал, что необходимо было убрать его — как я уже говорил, стол не должен быть мучим постоянным давлением. Но теперь уже поздно — нужно просто начинать свою работу).

Почувствует ли что–нибудь этот рулон, когда я начну? Вряд ли. Совершенное состояние, которое было дано ему по рождению, точно какой–нибудь рыцарский титул, убережет его от любых эмоций. Он не будет кричать.

А кошки будут, — пронеслось в моей голове.

Я сходил на кухню и принес небольшой нож, разделочную доску, пакет молока и блюдце. Я чуть развернул рулон и отрезал от него прямоугольный кусок; затем осторожно разделил его на мелкие частицы, примерно по четыре квадратных миллиметра в площади. Фольга была плотной и получившиеся квадратики поскребывали своими острыми краями по лезвию ножа, точно проволока или точило.

Я взял блюдце и доверху наполнил его молоком; потом покрошил с десяток нарезанных кусочков фольги; они уже не блестели и застыли на белой поверхности, словно утопленная мошкара.

Я отправился на улицу и вернулся через час, неся за шиворот рыжего кота. Как только я опустил его на пол, он бросился под кровать и, забившись там, в самом темном углу, в колышущихся бесформенных кусках серой пыли, принялся недовольно мяукать. Я поставил наполненное блюдце рядом с кроватью и ушел из комнаты.

Когда через десять минут я вернулся, кот жадно пил молоко; окружающий мир был ему теперь безразличен. Глупое животное… но все–таки и оно находится на более высокой ступени развития, нежели человек.

Счастье любого животного располагается где–то посредине между человеческим и совершенным счастьем предмета…

…трупа…

Нет–нет, труп — это частный случай. Необходимо рассматривать общие категории. Сейчас кот был счастлив — ему перепало нежданное лакомство.

Вот именно: был. Теперь его счастье пошло на убыль — он уже перестал пить молоко и никуда не прятался, огненным клубком примостился у ножки кровати. Пройдет еще пять минут, и его состояние снова придет в равновесное безразличие. Дело, собственно, в том, что только счастье предметов постоянно, любое другое — быстро проходит.

Кот сомкнул веки, опустив в темноту желеобразные рубиновые шарики глаз. Он засыпал…

Через час я услышал первый протяжный стон. В желудке кота что–то происходило, бурлило горячо и настойчиво, жаркими пламенеющими всполохами. Поначалу он не мог понять, что с ним, потом заорал и, перевернувшись на спину, стал резко перекатываться с одного бока на другой, его шерсть приминалась холодеющей плоскостью пола, постепенно деформируясь рыжими комьями и продолговатыми жесткими колечками. Однако крайне неприятные ощущения, которые, как я представлял себе, должны были походить на боль в желудке у человека, который съел пригоршню стекловаты, не проходили.

Туловище кота начало рефлекторно сужаться и расширяться — рвотный рефлекс. Морда приняла мучительное тоскливое выражение, глаза выкатились, словно бы взору животного представилась некая ужасающая и смертельная угроза. Впрочем, эта угроза сейчас находилась в еще более опасном месте — на стенках его кишечника. Я вспомнил, как однажды моя мать, когда я был еще ребенком, порезала палец острым краем плотной фольги, когда заворачивала в нее мясо. От этой мысли мне стало так хорошо, что я снова возблагодарил свой гениальный ум за потрясающую выдумку. Между тем, я знал — кот, скорее всего, останется жив.

С одной стороны сей факт представлялся мне весьма прискорбным, с другой — это даже к лучшему, ибо я смогу насладиться местью и только потом до конца расправиться с ним, а затем таким же способом — с другими кошками.

Через две минуты кота вырвало. После этого ему, видно, полегчало, так как он снова примостился у ножки кровати и стал умывать перепачканную мордочку и усы. Но спустя полчаса все повторилось заново — правда, на этот раз рвота была менее болезненной.

После второго раза кот уже не успокаивался и с готовностью принялся ждать нового приступа.

Рвота не прекращалась примерно до полуночи. Удлинялась только периодичность повторения. Я обратил внимание, что крови было не очень много. Честно признаюсь, меня это совсем не радовало. В будущем необходимо было как–то усовершенствовать этот оригинальный способ отравления, чтобы усилить мучения. Кроме того, это усовершенствование должно было бы приводить к единственному результату — гибели.

Я принялся размышлять.

Глава 8

Я решил смачивать фольгу кислотой. В моих планах было, прежде всего, уничтожить кошек своих соседей, а потом уже — бродячих. Я знал, что соседские должны были умирать сразу, иначе все это могло вызвать неприятные подозрения их хозяев.

На следующее утро я купил литровую бутыль концентрированной серной кислоты и перчатки. После этого я направился из хозяйственного магазина в продуктовый. Там я взял три пакета кошачьего корма.

Вернувшись домой, я тщательно растолок корм в кастрюле, добавил туда кусочки фольги, предварительно вымочив их в кислоте, и все это перемешал. Затем подлил молока и еще немного кислоты. Аппетитно! Я отлил часть в блюдце и дал коту. На этот раз он долго не мучился — сдох через час. Однако агония его была, конечно, сильнее, чем в прошлый раз.

Первая квартира, в которую я решил отнести приготовленное мною лакомство, располагалась на втором этаже. Это была та самая квартира, в которой жила ненавистная мне черная кошка. Я оставил блюдце с отравой у двери, позвонил и тотчас же спустился по лестнице на первый этаж. Меня ни в коем случае не должны были видеть.

Вечером того же дня я услышал знакомые голоса, доносившиеся с улицы. Это были все те же старухи. Одна из них, хозяйка черной кошки, все причитала и готова была разрыдаться — ее питомца не стало пару часов назад.

— Ох ты, Господи. До чего–то хоройшия кошка было–то… Господи! Скоро, чую, и сама Богу душу отдам.

— Ну успокойся, успокойся, Алексеиха! Хватит!

Я лежал в сумраке комнаты и не двигался, внимательно прислушиваясь. Старуха не сказала ни слова про еду, оставленную под дверью. Стало быть, у нее не зародилось никаких подозрений. Между тем, она была уверена, что ее кошка чем–то отравилась.

Я хорошо знал, в каких квартирах моего подъезда обитали кошки. У Павла Степановича Олейника, пятидесятилетнего мужчины, жившего на пятом этаже, их было целых три. На следующий день я подложил отраву под его дверь и тоже позвонил.

Спускаясь по лестнице, я встретил старика Агафонова, того самого в грязных теннисных туфлях. Он остановился и как всегда ухмыльнулся.

— Здрасте, молодой человек!

— Здравствуйте.

— Откуда эта вы?

Я уже прошел мимо него и обернулся. (В этот момент услышал, что входная дверь в квартиру Олейника отворилась. Сейчас хозяин посмотрит на блюдце и подумает, что очередная благодушная соседка принесла «какую–то вкуснятину» его пушистым питомцам).

— Проведал одного знакомого, — ответил я и сухо прибавил, — вы его не знаете.

— Когда зайдете?

— Быть может, на следующей неделе.

— Хорошо, жду.

«Да что ты ко мне прицепился? Старая мразь!» — в какой–то момент мне показалось, что лицо мое сейчас не выдержит и исказится гримасой ненависти.

Я вернулся в свою квартиру, чувствуя, что в груди моей все клокочет. Нет, мне явно следует избегать этого старика — он нарушает мое душевное равновесие.

Вечером я отнес отраву еще в три квартиры, а затем вернулся домой и принялся вскрывать сдохшего рыжего кота. Необходимо было завершить исследование как можно скорее — от него уже исходило зловоние.

На следующий день я услышал под своими окнами еще один разговор. В этот раз старух было уже пять.

— Просто наваждение какой–то!

— Ты об чем?

— У Олейника вчера все три кошки сдохли!

— Не может быть!

— Я ж тебе говорю, Алексеиха! И исче в двух али трех квартирах!

— У кого?

— Да я почем знаю? Не могу же я всего знать?

— Не к добру все это. Сначала у меня, теперь еще и у других, — это снова причитала Алексеиха.

— Жуть какая!

— Да уж! Но Олейник занял твердую позицию: иво кошек кто–то отравил.

— Как так?

— Да вот так! Вот так и все!

— И кто такое сотворил?

— Да я почем знаю?

— А он–то знает?

— Ничего он не знает. Откуда ему знать? Говорит, кто–то принес ему еду для кошек и поставил под дверь.

— И мне приносили!

— Да ты что, Алексеиха?

— Точно те говорю! Ох ты, Господи! Кто–то животных травит. Мучит их, безбожник! Что ж это такое делаитса!

Я понял, что о мертвых кошках говорит уже весь подъезд. Более всего меня волновали подозрения по поводу отравителя.

Глава 9

I

Я решил на некоторое время оставить домашних кошек в покое и убивать бродячих. Расправы над ними я устраивал по ночам, так как боялся, что меня могут увидеть.

Интересно, подозревал ли меня кто–нибудь? Возможно. Я вел затворническую жизнь и ни с кем не общался. Такое поведение всегда вызывает неприязнь. С другой стороны, любые подозрения следовало снабдить доказательствами. О том, чтобы подобного не произошло, я и заботился.

Бродячих кошек я убивал не сразу. Я стремился причинить им как можно больше мучений, хотел, чтобы они, страдая, хотя бы несколько дней оставались живы. Я перестал смачивать фольгу кислотой. Животных рвало, они орали что есть мочи, разрывая своими криками ночную темноту. Соседи, порой, просыпались и удивленно высовывали из окон свои уродливые круглые головы, чертыхались, но ни у кого так и не хватило смелости спуститься вниз и посмотреть, в чем дело. А на третий день было уже поздно — рано утром местный дворник обнаружил в окрестностях двора около двадцати кошачьих трупов. Все это, разумеется, были мои проделки — я решил больше не мучить голодных животных и снова подлил в корм кислоту, чтобы они, наконец, упокоились с миром и познали совершенное счастье.

II

Успокоился и я. Уже к вечеру я почувствовал к этой «войне с кошками» глубокое равнодушие. Я твердо решил на следующий же день начать писать мой философский труд.

А вот весь дом бесновался. Да–да, именно весь дом, а не только мой подъезд. Все–таки массовая смерть бродячих кошек возымела свой эффект — как ни как это было событие и, притом, весьма странное, учитывая то, что в существовании некоего таинственного отравителя уже мало кто сомневался.

Часы показывали 22:08, когда в мою квартиру позвонили. Подойдя к входной двери, я осведомился, кто это.

— Владимир Иванович.

— Кто?

— Агафонов.

— Что вам нужно?

— Пришел поговорить с вами.

Проклиная его каждой своей мыслью, я отворил дверь, но не стал его впускать.

— Я сейчас занят, мы не могли бы отложить разговор на потом?

Я заметил, что старик на этот раз уже не улыбается, а внимательно изучает меня. Должно быть его удивило, что и теперь я был в верхней одежде, (я редко снимал свой плащ; даже тогда, когда находился в квартире).

— Я толька на минутку.

— Ну хорошо, говорите, однако я не могу пригласить вас к себе.

— Эта ничего… я хотел спросить, слышали ли вы об этом наваждении?

— О кошках?

— Да.

— Слышал. У меня окно выходит прямо во двор — я поневоле слышу все, о чем говорят.

Он раскрыл рот.

— Ах вот как? Отлична, значит, мне не надо ни во что вас посвящать.

— Да. Это все?

— Нет, я хотел спросить, у вас есть кошки?

— Конечно нет!

— А-а, — протянул он, тараща на меня свои омерзительные глаза, — а та я хотел предупредить вас, чтобы вы были как можно осторожнее. Кошек кто–та травит, причем самым безжалостным и чудовищным образом.

— Да вы что! Какой ужас!

— Этова вы не слышали?

— Нет, — я выдержал паузу, — и есть подозрения, кто бы это мог быть?

— Пока чта нет.

— Жаль.

Я попросил его дать мне знать, когда еще что–нибудь выяснится, попрощался и захлопнул дверь.

III

Убийство — это хорошо. Убийство, будь то человека, животного или насекомого — это благо, ибо оно обращает живое существо в совершенство предмета. Я отдал бы все за то, чтобы в моих руках оказалось мощное атомное оружие. Однако только дураки мечтают о том, чего никогда не обретут. Я не могу собственноручно убить всех. Зато я в состоянии создать философское учение, которое найдет своих приверженцев. Мои сторонники помогут мне убедить людей, что все они должны умереть. Как же это сделать? Я намерен умерщвлять человечество постепенно. Сначала необходимо возвысить людей до уровня животных, а потом уже убить. Надо заставить их ходить на четвереньках, пить дождевую воду из лужи и т. д. И лишь когда, наконец, они привыкнут к своему новому положению — только тогда подбросить их еще выше — сделать предметами…

Человек создал театр для того, чтобы увидеть со стороны свое ничтожное бытие, проникнутое лишь самодовлеющими любовными страданиями и поверхностным высмеиванием того, чего, по мнению общества, не должно быть. Цель — исправить собственные ошибки, достигнуть некоего счастья, которое непостоянно и не может существовать в конкретных жизненных рамках. В результате человек сидит и созерцает, как по сцене передвигаются нелепые ничтожества, подобные ему самому, и со слезами на глазах лепечет, что перед ним шедевр драматического искусства.

Сейчас я в партере. Мой отсутствующий взгляд устремлен на сцену, где возятся фанатичные марионетки постановщика; я уже не различаю мужских и женских персонажей, ибо для меня они — единое мерзкое биополе замкнутых страстей.

Какая–то отвратительная старуха, сидящая справа от меня, вытирает слезы. Мне хочется взять ее за плечи и как следует встряхнуть, так, чтобы у нее наступило размягчение мозговых тканей. Быть может, тогда ее голова обретет мыслительные способности предметов, которые заменят человеческие.

Передо мной море затененных квадратных спинок кресел, из–за которых торчат волосатые шары голов, вертящиеся на упругих мышцах шей. Я знаю наверняка, что у кого–то из этих представителей человеческого рода слишком большой нос, у кого–то чересчур близко посажены глаза, у иного — неправильный прикус, и этот дефект непонятно зачем старается вылечить какой–нибудь никчемный стоматолог… Я скажу, чем вы все друг от друга отличаетесь… Ничем. Жалкие людишки, неспособные совладать с амбициями, захлестывающими вас практически каждую минуту.

На сцене кто–то упал. Опять нарочно. Хорошо бы он сломал себе руку, тогда снова появится хоть какой–то смысл в его жизни — конечность необходимо будет вылечить. Но актер целехонек. Все хорошо отрепетировано. Ради чего?

Иллюминация лежит на сцене белыми световыми пятнами. Тени актеров повторяют те же самые бесполезные движения, что и их хозяева. Даже в плоском мире теней свирепствует болезнь под названием любовь.

Глаза, везде глаза… пары глаз… в партере, в амфитеатре, на балконе… и в каждом взгляде горят нелепые страсти… даже темнота, чернеющая пелена залы не может растворить их.

Динамики выплевывают кипящую пену упругих музыкальных тактов, от этого звукового действа у меня начинает болеть желудок.

Нет, я не могу уйти отсюда, от этих жарких кричащих всполохов внешнего света, от этой дезориентирующей музыкальной полифонии, от этого тенистого леса кресел и человеческих конечностей, ибо я хочу понять все, следовательно, должен испытать всю боль (и в то же время ее не почувствовать).

Какой–то мужчина впереди начинает аплодировать, его темные перчатки рук сначала энергично плещутся в черном воздухе, но потом в мгновение ока исчезают за спинкой кресла; он понимает, что ошибся, ему неловко, но ничего уже нельзя исправить. У меня мелькает идея, что какой–нибудь тонкий психиатр смог бы довести этого мужчину до самоубийства — как раз отличный повод. Да, мне нужны люди, которые смогут понять мое учение, и среди них должны быть много психиатров–убийц.

Иллюминация чуть притухает, и тени актеров удлиняют свои ноги, в то же время растворяя плоские туловища и головы в беспредельной созерцательной темноте аудитории. Спектакль кончается, теперь можно отбивать себе ладони. Но я не буду аплодировать — чем меньше физических ощущений испытает мое тело, тем лучше.

Глава 10

Выйдя из театра, я долго ждал, пока оживленная толпа зрителей просквозит мимо меня, рассекая воздушные массы. Колонны театра, освещенные снизу, повисли надо мной, недвижимые и симметрические; их округлые продольные ребра рождали в моем горле какое–то странное сдавленное ощущение, затруднявшее дыхание и ломившее трахею. Слабые волны ветра отдавали водянистой ржавчиной.

Неясные лица афиш глубинными рядами смотрели из–за деревьев освещенного парка, пряча свои железнодорожные ноги в беспредельных движениях темноты.

Парк был огорожен высокими чернеющими прутьями забора, сквозь которые пробивался неоновый свет рекламных вывесок; входная калитка за моей спиной была распахнута; я обернулся и увидел, что она залита радужно–огненным пятном — Галицкий проспект.

Голоса людей:

«…Меринов опять хорошо сыграл…»

«…пойдем домой милый, а то Маша…»

«…он не сказал ей, что…»

«Чудесная ночь! Всю жизнь так и…»

«Как придем, надо будет посмотреть по…»

«У меня эти часы никогда не останавливались, идут уже…»

«…я там был очень долго…»

«…галерка постоянно переговаривалась.

— Да–да, им прямо не сиделось. Я думаю…»

«…Ким, в очередной раз, меня не подвел…»

«Посмотри, Даша, какая луна большая! Сегодня она явно наелась сыру и потолстела…»

Холодный порыв ветра разметал мои волосы, оголив ровную поверхность лба. Я почувствовал, как у меня начинают дрожать руки.

«Господи, да откуда же такое может…», «Раствори ее в воде и все…», «Мне нужно что–то другое, мне нужно…», «…взяться», «…получится. Я знаю», «…другой любви, мама!»

А мне не нужна любовь, ибо я влюблен в безразличие.

Огни улиц, тянувшиеся за театральным парком рядами несфокусированных пятен, трепетали в воздухе ромбовидными флагами. Радужно–белые краски и разноцветная пестрота неона ослепляли, их разбушевавшийся пожар отражался в глазах людей искрящимися световыми точками.

А монолитное здание театра все сияло, не двигалось; оно застыло в трепещущем сумраке ночи, расширяя своими колоннами черные пустоты человеческой жизни.

Дрожь в руках все не унималась. Я чувствовал, что мне необходимо выпить, иначе я просто не смогу сегодня успокоиться и нормально продолжить работу над своим философским учением. (Я писал уже вторую главу).

По пути домой я купил бутылку крепленого вина.

Глава 11

Войдя в комнату, я поставил бутылку на середину стола и, подойдя к окну, открыл форточку. Непромасленные петли сдавленно вскрикнули, но сейчас я вполне спокойно воспринял этот звук, — было позже семи часов вечера.

Я отправился на кухню за стаканом и штопором; когда увидел в прихожей свои черные ботинки, почему–то вздрогнул…

Мне необходимо было расслабиться. Я не употреблял алкоголь уже месяца четыре…

Легкий хлопок — бутылка открылась. Жгучий рубин вина заворочался в своей зеленой сводчатой келье. Я налил полстакана и, выпив залпом, откинулся на спинку мягкого кресла.

Вот так. Кое–кто заглушает этим страдания. Постоянно. Нелепые грязные свиньи. Пять миллиардов ошибок природы.

Я почувствовал, как в моем животе разливается приятная теплота. Неплохо… Я закрыл глаза, и быстрое биение сердца тут же улеглось, оставив свежие кровяные массы где–то в области шеи и головы; плавная волновая циркуляция отдавала в мочках ушей. На глаза накатила тонкая рдеющая пелена.

Лучше вообще ничего не чувствовать. Однако эти ощущения все–таки лучше любых нервов, следовательно, я выбираю их. Хотя бы.

Я налил еще вина и немного отхлебнул.

За окном шумели, волновались тени; оконные стекла чуть позвякивали, принимая на себя порывы разгулявшегося ветра. Мне казалось, что где–то в глубине двора слышатся человеческие голоса, но я не мог разобрать, о чем говорилось. (Да и не хотел, как всегда).

Резкий вкус влажного сахара на этот раз не сходил с моего языка, смешиваясь со слюной привычной стойкой терпкостью. В голове разливалась жгучая хрустальная нега. Я чувствовал, как белки моих глаз разделяются на тысячи кусочков красной сосудистой сеткой–мозаикой. Предметы в комнате утратили контуры, и мне казалось, что еще немного, и я смогу проникнуть в их внутренний мир, увидеть и раскрыть неподвижные тайны их душ.

Я допил второй стакан и прижал его коленом к подлокотнику. Вот так и жизнь прижимает ничтожное общество.

Порыв ветра за окном.

Я думал о ножках стола, которые сужались к своему основанию четырьмя усеченными конусами. В этом, на мой взгляд, скрывалась какая–то отчетливая и, в то же время, бесконечно далекая истина, преследовавшая только свои замурованные в глубины телепатического фактора цели. И я знал их, не подозревая самой истины.

Ядерная бомба. Нет, увы, невозможно. Любому человеку, так же как и всей механической сумме людей необходимо преподнести что–то постепенное. Другое вызовет яростный шок и будет восприниматься насилием. Общество осуждает террор. А между тем он есть великое добро.

Я должен, должен работать. Я создам великое неопровержимое учение и основные его пункты обязательно представлю на страницах этой книги. Разумеется, мой труд необходимо будет выпустить и отдельным изданием, я думаю, тираж составит не менее 5,5 миллиардов экземпляров. А может быть даже и больше.

Я налил третий стакан, и в бутылке осталась ровно половина, может быть, чуть меньше. Прежде чем выпить, я осторожно подошел к двери и выключил свет.

Я не оказался в полной темноте, как ожидал, — комната сохранила в себе отблески лунного озарения и расплывчатые огни уличных фонарей. Я хотел задвинуть штору, но передумал и сел на прежнее место.

Я залпом выпил третий стакан и застонал — нет, все–таки сказывалось то, что я пил нечасто, ведь теперь я опьянел совсем и уже не встану, просто засну в этом кресле. Черт! Мне начинало казаться, что я ускользаю от собственных страданий так же, как и все остальные.

По стеклу захлестал дождь. Я так и знал, я думал о дожде. Теперь нужно закрывать окно. Нет, не буду. Так делают люди, а я не хочу быть на них похожим. Но… в этом ли суть вертящихся в моей голове идей? Конечно, нет.

— …здесь находится…

Я широко открыл глаза.

— Кто это?.. Кто говорит?

Молчание.

Я был уверен, что это мне не послышалось и что этот странный голос доносился не с улицы. Следовательно, кто–то говорил внутри моей комнаты.

— Кто говорит?.. Нет–нет, я ведь слышал… — внезапное озарение пронзило мой мозг, — это был ты? — я пристально смотрел в темный угол комнаты, где стоял шкаф.

Снова ничего. Никакого ответа.

Я уже спал.

Глава 12

I

«Теперь у тебя появился шанс, и ты должен разобраться, разобраться во всем», — то была первая мысль, мелькнувшая в голове, когда я проснулся утром. Между тем, я с удивлением чувствовал, что почти все во мне против этого восставало, памятуя о том, что накануне я, вне всякого сомнения, был пьян.

— Нет, мне не приснилось… и не почудилось, — твердо, нет, скорее даже упрямо сказал я себе и резко встал из кресла, в котором уснул.

«Мне нужен… да–да, мне нужен один полезный прибор, но… где его достать?.. Кажется, я знаю…»

Я помнил, что один старик на 19‑й улице продает в своей лавке разные подержанные вещи. В полдень туда я и отправился.

Старик был чистокровным евреем, в больших очках и с седыми волосами, которые торчали вверх мелкими пушистыми кудрями. Его закуток был, можно сказать, классическим примером своего типа — магазином подержанных вещей — товар на многочисленных полках стоял в порядке, но без всякой систематизации. Среди поношенной одежды были понатыканы старые книги, детские игрушки и прочее. В спрятавшемся где–то динамике слащаво играло «How deep is your love…»

Когда подошла моя очередь, старик спросил:

— Что вам, голубчик? — мне показалось, что при этом у него даже не шевельнулись губы.

— Мне нужен… хм… стетоскоп.

— У меня этого нет, голубчик.

— Но вы же можете достать. Я слыхал, вы можете достать все.

— Я посмотрю, что можно сделать, — неуверенно отвечал он, и его очки чуть съехали вниз к кончику носа.

— Когда мне прийти? Завтра?

— Нет, сегодня вечером, голубчик.

— Так быстро?

— Да.

Разговор был окончен, старик уже обратился к следующему покупателю. Я медленно направился домой. Меня опять мучил голод.

II

Я вернулся в магазин перед самым закрытием. Посетителей уже не было.

— Вам привезли то, что я просил?

— Да, голубчик, — отвечал хозяин магазина, открывая кассу. Его голос приглушил звон монет. Видимо старик собирался заняться пересчетом выручки, — но у меня все равно этого нет.

— Что?!

— Я сказал, придется заплатить еще и за привоз, голубчик.

— Ах, да–да, я просто не расслышал, — я пошатнулся и взялся за голову, будто чувствовал в ней сильную боль или шум. Но ничего подобного на самом деле не было — то был просто рефлекс, механическое неосознанное движение.

— Что с вами?

— Ничего… — я обернулся и увидел, что в дверях стоит мой сосед, старик Агафонов.

Я тут же подошел к прилавку и, торопливо расплатившись, спрятал стетоскоп в карман.

— Здрасте, молодой человек! — послышалось за спиной, — я вот тут тожа решил зайти, купить кое–чта.

Я сделал несколько шагов в сторону двери и, ничего не ответив, вышел на улицу; чувствовал при этом пристальный взгляд Агафонова, щекотавший мне шею и позвоночник…

III

Войдя в квартиру, я, как всегда не раздеваясь, даже не снимая верхней одежды, прошел в свою комнату, подошел к шкафу и приложил стетоскоп к правой дверце. Внутри что–то происходило, я отчетливо это ощущал. Это не было дыханием или вибрацией. Нет! Это было просто… ЧТО-ТО.

Глава 13

Я решил ждать наступления ночи. Я знал, что опять услышу, чувствовал. Я сел в кресло; в глазах было ощущение песка, руки дрожали, испытывая внутренние млеющие уколы, которые кровяным жжением отдавали в костяшках пальцев. Все мое душевное равновесие летело к черту.

Я попытался вспомнить слова, которые услышал вчера. «…здесь находится…» Да–да, именно эти два слова. Я пристально смотрел на шкаф, продолжавший стоять в углу комнаты деревянным истуканом.

…здесь находится… Что?

Я заметил, что не могу описать голос, которым были сказаны эти два слова. Я говорил, будто он был каким–то странным, но сейчас я бы уже не согласился с таким определением, ибо я даже не уверен, что это можно было бы вообще назвать голосом. Скорее всего, это и было то самое телепатическое общение предметов, о котором я уже упоминал. А раз так, то в будущем мне следует избегать определения «голос».

Я подумал, что слишком светло, и надо погасить люстру.

Иначе они не заговорят…

Глубокая ночь. Я слышу монотонные плоские слова.

Шкаф:

— Сфинксовый снег. Льется. Текучесть. Вода.

Люстра:

— Хорошо. Ничто. Века. Пройду. Счастье.

Шкаф:

— Големы. Один голем. Сухие листья. Треск. Оружие. Ничто.

Люстра:

— Слово. Морфий. Эмпирическое сознание. Астат. Точка.

Шкаф:

— Раздвоенный сфинксовый снег. Раздвоенно льется. Раздвоенная текучесть. Раздвоенная вода.

Люстра:

— Раздвоенное хорошо. Раздвоенное ничто. Раздвоенные века. Раздвоенно пройду. Раздвоенное счастье

Шкаф:

— Раздвоенные големы. Раздвоенный один голем…

Я кричу:

— Нет–нет, вы должны меня слышать! Я хочу так же, я хочу!.. — и пугаюсь — крик разносится по кубовидным сводам комнаты, разрушает тишину, которая проникает с улицы вместе с лунными силуэтами деревьев.

Нет, меня никто не услышал.

— …Раздвоенные сухие листья. Раздвоенный треск. Раздвоенное оружие. Раздвоенное ничто.

Люстра:

— Раздвоенное слово. Раздвоенный морфий. Раздвоенное эмпирическое сознание. Раздвоенный астат. Точка…

Внезапно все исчезает в безбрежной темноте.

Нет, они меня не услышали. Но кое–чего я все–таки достиг, ибо теперь я действительно убедился, что телепатическое общение между предметами существует. Я и раньше безапелляционно утверждал это, а теперь еще и получил неопровержимое опытное доказательство. Я гений.

Мои глаза закрываются, и я проваливаюсь в блаженную черную дыру.

Глава 14

Можно смело утверждать, что именно после этой ночи моя теория, наконец, сложилась в единое целое, более не имелось никаких посторонних кусочков мозаики, которые я не знал бы, куда определить; конечно, мне еще следовало разобраться в том языке, на котором общались между собой предметы, возможно, даже научиться понимать его, однако все остальное представляло теперь для меня полную ясность. В результате я принялся работать не покладая рук, за день мне удавалось написать целую главу, а иногда и больше.

После этого неоднократно слышал, как предметы в моей комнате общаются друг с другом — сначала подобное происходило преимущественно по ночам, но потом я стал наблюдать это явление в любое время суток. Я знал, что мне не мерещится; у меня была неплохая возможность разгадать язык предметов, и каждый раз, когда я снова начинал слышать их телепатическое общение, я отрывался от своей тетради и старался разобрать каждое слово, представавшее моему напряженному слуху.

Я помнил, как после той ночи глубоко задумался над теми странными словами, которые мне удалось услышать. Что мне было делать? Я пытался понять тайное значение, которое они в себе скрывали.

Прежде всего, поражало меня то, что сами эти слова понять я мог. Вместе же они составляли набор, смысл которого был мне неясен совершенно. В первой части диалога каждое предложение состояло, по преимуществу, из одного единственного слова. При этом ничего связанного не получалось. Во второй части к каждому предложению–слову из первой прибавлялось прилагательное «раздвоенный» или наречие «раздвоенно». Падеж соблюдался. Первая часть диалога отделялась от второй одним единственным словом — «точка». Это и значило «окончание», «завершение».

То, что было услышано мною позже, мало отличалось от диалога первой ночи и явилось для меня вещью столь же непонятной. Таким образом, я продолжал недоумевать и, в конце концов, потерял всякую надежду разгадать язык предметов. Мне оставалось только наивно ожидать некоего внезапного озарения, то есть я надеялся, что разгадка каким–нибудь образом посетит меня сама собой.

А пока я продолжал писать главу за главой.

В моем понимании любой философ должен иметь образ жизни, соответствующий идеям, коих он придерживается или выдвигает. На мой взгляд, я совершенно не следовал этому разумному заключению. Я пытался изменить мир, но что я изменил в самом себе? Научился абстрагироваться от реальности (и то только лишь процентов на тридцать) и как можно дольше сохранять сфинксовое равновесие души? Этого было явно недостаточно, так что я принял решение испробовать на себе мою теорию, как только она до конца будет разработана и написана. Вместе с тем, сей полезный опыт не может продолжаться долго, ибо мне необходимо вплотную заняться поиском своих союзников. (Признаться, я до сих пор не представлял себе, как и где буду их искать, и это следовало обдумать в ближайшее время).

В одну из ночей я собирался снова отправиться на кладбище. Раньше я миллионы раз пытался услышать телепатию трупов, и всегда — безуспешно; однако теперь я знал, что удача улыбнется мне.

Я считаю нужным отметить еще один интересный факт. Мне представляется, что именно мое подсознание научилось воспринимать это самое телепатическое общение. Отсюда я сделал очевидный вывод: мне только казалось, что я слышу все это, между тем, общение воспринимал я, скорее всего, не слухом а какими–то частями своего мозга. Это замечание я намеренно привожу для чрезмерно скрупулезного читателя, который, возможно, вздумает обвинить меня в употреблении глагола «слышал» не по назначению. Однако я и дальше буду пользоваться им, ибо просто не могу подобрать иного слова.

Глава 15

Кладбищенское действо

Безмолвная ночь. Я неподвижно сижу на пушистом травяном ковре перед покосившейся могильною плитою; ее барельефные неровности сходятся неправильными концентрическими кругами. Забавное было бы совпадение, если этих кругов оказалось столько же, сколько прожил человек, лежащий под этой каменной плитой. Я ощущаю, как она скрыто давит на отключившийся мозг мертвеца холодным грузом человеческой памяти; скоро труп очнется, и я буду слышать его гулкие плоские речи.

Перед тем, как прийти сюда, я снова перечитал все, что было написано мною сегодня и вчера, главы пять и шесть моего философского учения. Не знаю почему, но я решил взять рабочую тетрадь с собой на кладбище, и сейчас она покоится в левом кармане моего плаща. Должно быть, где–то в глубинах моего сознания теплится многоликая надежда на то, что какой–нибудь недвижимый труп заинтересуется этой теорией, хотя, с другой стороны, возникает резонный вопрос: нужно ли ему это? Он уже достиг вершины, и моя книга не будет представлять для него никакой пользы. Впрочем, возможно я ошибаюсь, и они захотят как–то поощрить мои старания. Но нет, нет, это было бы уж слишком неправдоподобно, я — человек, и на это они никогда не закроют глаза.

Я оглядываю себя, оглядываю свой плащ; в лунном свете его осторожные складки отливают печальным хризолитом. Когда я чуть двигаюсь, чтобы размять затекшие ноги, плащ тихо шелестит, словно растекающаяся вода.

Я по–прежнему ничего не слышу. Я воображаю, как деревянные гробы, в которых обитают трупы, уставились вверх, в кажущуюся бесконечность шероховатой земли. Холодная поверхность надгробных крестов, пронизала ее, испытывая бессмертное трение покоя; та ее часть, которая скрыта землей, более уже не сияет под внутренними огнями верящих душ.

Деревья, растущие на кладбище, имеют причудливую странную форму. Они словно стражники–великаны стоят, дьяволоподобные, в притаившемся воздухе, в бесконечной недвижимой тьме. Ветви деревьев сплелись, образуя непонятные распластавшиеся фигуры, не знающие теоретических определений. В ясных зеленоватых участках, на которые разбито небо хитросплетениями ветвей, видны плоские и четкие силуэты крестов, деревянных и каменных. Вот она — театральная сцена того великого действа, которое начинает разыгрываться в следующую секунду, внезапно.

Сквозь землю проходят подрагивающие всесильные волны и…

— Тьма. Открытие. Кажущаяся тьма.

— Тьма. Кажущееся открытие. Тьма.

Я хочу заговорить, но тут же некая сила сжимает мои уста и замораживает язык — я продолжаю безмолвствовать.

— Кажущаяся тьма. Открытие. Тьма.

— Точка.

Третий труп:

— Женщина. Сознание. Мужчина. Безэмоциональная гряда.

Второй труп:

— Женщина — смерть. Сознание — смерть. Мужчина — смерть. Безэмоциональная гряда — смерть.

Первый труп:

— Точка.

Мне становится трудно различать, кто говорит. Кажется, участников разговора становится все больше.

— Шорох. Шепот. Сознание. Зонт. Трава. Смерть.

— Беззвучие. Беззвучие. Бессознательность. Ломать. Рвать. Внутригробная жизнь.

Что значило последнее словосочетание? Как это странно звучит — «внутригробная жизнь». Не загробная, а именно «внутригробная». Совершенное существование трупа внутри гроба. Так–так, я начинаю хоть что–то понимать.

Глупая мистификация выдумала образ мертвеца, встающего из гроба. Снова ожить — значит нарушить совершенство, в котором находишься. Нет, ничего подобного никогда не было и быть не может.

Слово «внутригробная» продолжает стоять в моем сознании упрямым истуканом.

Загробной жизни не существует. Существует внутригробная — вечная мыслительная нега трупа.

— Память. Вечность. Верность. Веки…

Внезапно меня озаряет некая странная мысль — я достаю тетрадь и начинаю быстро листать страницы. Я надеюсь, что они прочтут. Откуда ни возьмись в небе появляется ущербная луна. Нет, она не вышла из–за облака, я в этом уверен — небо абсолютно чистое и зеленовато–темное.

Я кладу тетрадь на надгробную плиту, страницы продолжает листать поднявшийся ветер. Я знаю, это трупы дали ему некий телепатический знак, и он появился. Они хотят прочитать. Все во мне благоговейно замирает. Должно быть, они уже читают.

Я делаю глубокий вдох, не отрывая взгляда от тетради, — воздух все еще отдает солоноватым озоном, два часа назад прошел обильный дождь. И, словно бы в ответ на это воспоминание о дожде, темный изумруд травы снова пробуждается, начиная ласкать мои колени последними капельками воды. Через пару минут трава иссякнет и окончательно вернет себе сухой остановившийся облик.

— Отсутствующая память. Отсутствующая вечность. Отсутствующая верность…

Теперь я понял. Они отрицают друг друга. Даже «внутригробная» жизнь являет собой борьбу…

Кажется, я сказал все, что хотел. Но нет, в мою голову врезается некое странное озарение. Мысли роятся. «Снег. Текучесть. Раздвоенный снег. Раздвоенная текучесть. Точка… Отвергнуть. Озарение. Падение. Металл. Длина. Падение. Не отвергать. Озарение — нет. Падение. Металл — нет. Длина — нет. Падение…»

Мое тело словно парализовало — более нет в нем ни чувств, ни осязания, ни мыслей… ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ МЫСЛЕЙ. Зато есть другие, которыми я так стремлюсь обладать.

Я уже очнулся. Что это было?

Глава 16

I

В течение следующего месяца я написал почти две толстые тетради рукописного текста. Моя работа была очень напряженной; я не только тщательно выверял каждую новую главу, но и пытался излагать свою теорию как можно более доступным стилем — все–таки она предназначалась широкому кругу читателей.

Однажды утром я обнаружил, что сбережения мои практически полностью иссякли; в результате мне на некоторое время пришлось вернуться в местную газету и написать пару никчемных публицистических статеек. Одна из них, кажется, называлась «Почему полезно заниматься утренней зарядкой». Полнейшая чушь.

Да, именно теперь, примерно на середине сего повествования я решил развеять дымку таинственности, которая нависала над моей личностью. Я был писателем и публицистом.

В предыдущих главах я старательно излагал идеи, переполнявшие мой рассудок, и так сконцентрировался на всем этом, что почти ничего не сказал о самом себе. С другой стороны, я вовсе не считаю, что совершил какую–то ошибку. Нет. Ибо в результате я смог более обстоятельно подготовить читателя к верному восприятию теории, нового замысла, который уже очень скоро будет детально изложен на страницах этой книги в виде ряда текстовых выдержек. Свой труд я так и назвал — «Новый замысел».

II

Пресловутый старик Агафонов продолжал часто попадаться мне на глаза; он пытался со мной контактировать. Я недоумевал — что ему могло быть от меня нужно? Как это ни удивительно, он начинал вызывать у меня неподдельный интерес. Более того, я замечал поразительную и в высшей степени странную перемену, происходившую во мне — глубокая неприязнь, которую я к нему испытывал, постепенно сходила на нет.

Что мне было делать? Раз внутри меня случились эти изменения, надо было извлечь из них выгоду. Я помнил о необходимости союзников, так что я поколебался, а все–таки решил завести с ним общение в пользу этого.

Я никак не мог понять, что такое случилось со мной? Было такое впечатление, что в голове у меня что–то обернулось другой стороной, негатив перевоплотился в позитив.

Прежде всего, я принял его давнее приглашение на чай, более того, сам напомнил ему об этом при встрече. Агафонов был рад и удивлен одновременно. Он вскинул брови. Поставить его в тупик, очевидно, было очень непросто, но он явно не ожидал такого поворота, из чего я заключил, что на сей раз мне действительно удалось это сделать.

— Конечна, молодой человек. Буду рад вас видеть у себя.

— Извините, если до этого обходился с вами не слишком вежливо. У меня были проблемы, которые теперь, наконец, удалось решить.

— Стало быть, сейчас освободились?

— Да, — я сделал кивок, — когда я могу зайти?

— Что если завтра?

— Вечером?

— Вам так удобнее? Договорились.

— Когда конкретно?

— Часов в шесть, — отвечал он, — устроит?

— Да. С удовольствием.

Агафонов улыбнулся, и мы пожали друг другу руки. Я заметил, что он так и продолжает недоумевать перемене, случившейся в моем поведении. Это меня, признаюсь, забавляло.

Я прекрасно понимал, что его интерес ко мне вовсе не плод старческого любопытства; очевидно, было что–то еще; мне нельзя было ни на минуту расслабляться в его присутствии (по крайней мере, пока). Я продолжал ломать голову, в чем же тут дело, но ответ так и не приходил.

Вечером следующего дня ровно в шесть часов я постучался в его квартиру. Войдя в чистенькую прихожую, я заметил, что дверь в единственную комнату приоткрыта. Комната была уютно обставлена старинной мебелью. У изголовья кровати виднелась сводчатая клетка с двумя серебристыми канарейками.

— Здесь очень неплохо, — заметил я.

— Толька так кажется, — отозвался старик, — если бы не было этих канареек — вообще умер бы с тоски.

— Да что вы. У меня нет и этого.

— На вы молоды.

Я неопределенно махнул рукой.

— Я бы не сказал, что замечаю это.

Я подумал, что сейчас он скажет нечто, вроде: «Зря. Все проходит и не возвращается», — однако услышал совершенно иной ответ:

— И правильно. Любому человеку это только вредит.

Я бросил на него короткий удивленный взгляд и пробормотал:

— Вы правы, — и медленно снял уличную обувь.

И тут произошло то, что никак не вязалось с приятным удивлением, охватившим меня после его необычного ответа, — мое тело пронзил короткий невротический укол, — я понял, что остаточное восприятие все еще вырабатывает дискомфорт, когда я общаюсь с этим человеком. В свете того, что я надеялся в будущем найти в нем сторонника своего учения, такие ощущения меня не радовали. Но я решил не обращать на них внимания — скоро они должны были исчезнуть.

— Проходите. Чай гатов.

По привычке я не стал снимать свой плащ, и вошел в комнату прямо в нем. Приборы были уже расставлены. Аромат свежего чая, рождаясь на кухне, распространялся по всей квартире.

В кресле, стоявшем около окна, лежала развернутая газета.

— Свежее издание? — спросил я, когда старик принес серебряный поднос, на котором дымился пузатый чайничек.

— Да. Как всегда одна и то же. Насильники и душегубы… Кстати, ведь мы так толком и не познакомились. То есть, как зовут меня, вы, должно быть, помните, а вот что касается вас…

Я назвал себя и добавил, что такое редкое имя дала мне мать. Отец этому долго сопротивлялся, он вообще не любил что–то выделяющееся из общей массы. Выпив немного горячего чая, я добавил:

— Сейчас его уже нет в живых. Он умер пять лет назад.

Лицо старика приняло скорбящее выражение:

— Я вам очень сочувствую.

Я пропустил его соболезнования мимо ушей, ничего не сказав.

Полминуты мы сидели молча; слышно было только канареек, которые резвились в своей клетке.

Я спросил:

— А что еще написано в этой газете? Только о насилии?

— Нет, разумеется. Но на первых страницах — да. Эта для них самое важное.

— Для кого для них?

— Для редакции. Я говорил а тематике этого издания. Хотя, возможна, и она здесь ни при чем, — заметил Агафонов, — просто публицисты пишут ровно то, что от них хотят услышать.

— Вот здесь я с вами согласен, — я покивал головой, — знаю по себе.

— Так вы писатель?

— Писатель, публицист… — я вздохнул, будто говорил о чем–то весьма прискорбном, — в общем, вы не ошиблись.

— Я никогда не ашибаюсь, — старик хитро подморгнул мне и отпил из чашки.

Я внимательно посмотрел на него. Он был похож на кота, которому досталась изрядная порция селедки.

— Разве?

И вдруг он сказал:

— У вас какие–то проблемы?

— В смысле? Проблемы какого рода?

— Относительно издания, — он поставил чашку и наклонился вперед, — вы ведь что–то пишете, я прав?

— Ну…

— Ну что?

— Да, вы правы. В очередной раз.

— Я могу помочь вам.

— В чем? В издании? — такого поворота я никак не ожидал!

— Почему бы и нет. Только прежде мне нужно прочитать это. Хорошо?

— Конечно! Нет проблем. Но это не совсем обычная вещь. Философский трактат. Однако я хочу распространить его по всему миру, так почему бы мне не дать его и вам?

— По всему миру? Вот как? Очень интересно! Это рукопись?

— Да.

— Она у вас с собой?

— Нет, в квартире. Но я могу сейчас принести ее.

— Хорошо.

Я сходил в квартиру и вернулся с тетрадью, на обложке которой крупными буквами было выведено: «Новый замысел. Теоретическая часть». Я протянул ее Агафонову.

— «Новый замысел»?

— Ну да, — я взял чашку. Пока меня не было, чай уже успел остыть, — когда вы прочитаете?

— Сегодня. А завтра мы поговорим с вами.

Далее он принялся рассказывать про издание. Выяснилось, что раньше он работал в одном крупном издательстве, и у него сохранились связи. Я не мог поверить в собственное везение!

Он заварил еще чаю. Я вкратце рассказал Агафонову, о чем была моя книга. Это вызвало у него интерес и, по какой–то причине, ни капли удивления. Я спросил у него, что он обо всем этом думает.

— Пока я не могу сказать вам, — ответил он уклончиво, — мне нужно прочитать все полностью. Обсудим это завтра.

— Ну что ж, пусть будет так, как оно есть, — я допил чай и посмотрел на часы, — сейчас мне придется уйти — я должен продолжать свою работу, но я зайду завтра, возможно, даже с утра и тогда мы все обсудим, — и ко всему этому я присовокупил, — я действительно хочу услышать ваше мнение.

Когда Агафонов открыл мне дверь, и я вышел на лестничную площадку, он спросил:

— Скажите, а вы дали мне всю рукопись?

— Нет, есть еще, но оно пока не дописано. Я принесу вам, как только закончу.

Он ничего мне не ответил, а только ухмыльнулся и притворил дверь.

Глава 17

«НОВЫЙ ЗАМЫСЕЛ. Теоретическая часть.»

Стр. 3–4

«…Ниже приведены основные положения, снабженные некоторыми пояснениями.

Мир, все, что нас окружает, разделяется на четыре ранга. Перечислим их:

Ранг 1. Люди (или человеческое общество)

Ранг 2. Животные (или животный мир)

Ранг 3. Растения (или растительный мир)

Ранг 4. Предметы.

Ранги перечислены в прогрессивном порядке, т. е. от самого низшего к самому высшему. Прогресс этот касается, прежде всего, сущности и внутреннего мира объектов, входящих в ранг. Человек находится на низшей ступени развития, ибо он в своем поведении наиболее подвержен эмоциональному компоненту, присутствующему в его сознании. Растениям и предметам эмоции не присущи. Между тем, именно предметы, а не растения находятся в зените совершенства. Ведь именно они наделены глубинным долголетием.

Но, безусловно, не только долголетие является критерием приведенной классификации; данная теория содержит множество других критериев, которые будут описаны ниже. Однако долголетие все–таки один из основных критериев прогресса и совершенства. Самым же главным является наличие или отсутствие эмоционального компонента. Между тем, если опираться только лишь на это, получается всего два ранга. (В первый из них, низший, войдут человеческие существа и животные, во второй — растения и предметы). Подобное, естественно, не вполне приемлемо и выглядит слишком упрощенно.

Каждому описанному уровневому рангу соответствуют свои неповторимые характеристики общения и взаимосвязей. (Здесь уже имеются в виду не внутренние, а внешние факторы). Различие общения в мире предметов и мире людей вполне очевидно. Многие могут возразить, сказать, что общения между предметами не имеет места. Это глубокое заблуждение, которое автор смог установить опытным путем.

Высшим непререкаемым благом является счастье.

На первый взгляд, данное положение роднит учение со многими другими (едва ли не со всеми), однако это именно только «на первый взгляд», ибо то, что всегда являлось объектом человеческих стремлений, полностью здесь отрицается. Дело в том, что человек всегда стремился лишь к относительному счастью, счастью, возвышающемуся и довлеющему над страданиями. Абсолютного же счастья, которое позволило бы уничтожить страдания, он не видит и не осознает. Автору, следует раскрыть понятие истинного, максимального счастья. Дело состоит в том, что находится оно в стороне, противоположной той, куда стремится человечество и история его массовой деградации (так мы будем именовать то, что в настоящее время считается великим развитием, НТР и техническим прогрессом).

Стр. 11–12

Как достигнуть человеку абсолютного счастья и совершенства? Ответ вполне очевиден: стать вещью. Однако в силу своих физиологических особенностей человек не может не испытывать эмоций. Не может он и начать думать так, как делают это предметы. Именно поэтому существует только один вариант достижения цели — смерть. Труп автоматически приобретает статус предмета. К сожалению, в настоящее время человек, сводящий счеты с жизнью, не является примером для всех остальных. Деградация общества имеет слишком крупные масштабы, в результате и убийство им порицается. Вывод из всего этого очень прост — человечество необходимо умертвить постепенно. Раскроем эту мысль. В свете Нового замысла перед каждым из тех, кто не захочет умирать сразу, должен быть поставлен выбор одного из двух путей. Первый — более сложный и заведомо достижимый только лишь наполовину — это есть стремление к миру предметов. Следует отметить, что мир предметов отличается, прежде всего, отсутствием всех потребностей, присущих человеку. Так как человек, в свою очередь, абстрагироваться от этих потребностей не может (в силу своих физиологических особенностей), ему приходится рассчитывать только на подражание предметам (с разной степенью эффективности). Американский ученый Маслоу разделил человеческие потребности на пять категорий. Самыми первыми и необходимыми являются физиологические. Удовлетворив их, человек переходит к дальнейшим. Автор сего учения соглашается с данной классификацией, но все остальные положения, (связанные преимущественно с прогрессом человечества), вызывают у него жесткое неприятие. Классификация Маслоу упоминается здесь в следующих целях: любой человек может абстрагироваться от дальнейших категорий, выделенных американским ученым, то есть отказаться от достижения «более высоких» потребностей. Не исключением здесь является и потребность в общении, ибо, как уже говорилось, оно никоим образом не похоже на то, которое существует в мире предметов, так называемое телепатическое. <…>

Человеку следует меньше двигаться, меньше размышлять и стараться не общаться с окружающими. Естественно, половые контакты должны быть строго запрещены, так как это может привести к появлению новых людей. Человек должен слушать предметы, пытаться ощутить их телепатическое общение и возможно даже научиться ему при жизни. Индивидам, которые выберут этот путь, но не будут справляться с выполнением необходимых требований, рекомендуется удалить некоторые участки мозговых полушарий. <…>

Мир вещей действительно наделен неким телепатическим компонентом, с помощью которого они общаются друг с другом. Описание этого процесса общения читателю следует смотреть ниже. <…>

Второй путь — это так называемое счастье в малом. Действительно, человеку до времени своей естественной смерти было бы достаточно достигнуть уровня животного мира и на этом остановиться.

Человечество до сих пор наивно полагает, будто животные находятся на более низкой ступени развития; «пасть до уровня животного» — крайнее осуждение какого–либо «неблаговидного» поступка, порицание, господствующее в обществе людей. Это невероятная, бессмысленная и вздорная позиция. От нее человеку следует немедленно отказаться, если он желает хоть немного приблизиться к великому счастью и благу. Если он избрал второй путь, поведение животного должно стать для него эталоном. Между тем, вся флора и фауна, которая нас окружает должна быть уничтожена, по крайней мере, на 99 %, ибо задача человека состоит еще и в том, чтобы оказать помощь животному миру в достижении совершенного состояния, т. е. в переходе от ранга 2 к рангу 4. Оставшийся один процент послужит примером для тех людей, которые изберут второй путь.

В том случае, если какой–то человек не захочет выбрать ни первый, ни второй путь, его следует немедленно умертвить.

Стр. 26

…Важным аспектом представляется мне правильное понимание того, почему вообще появился человек. Ответ на этот вопрос однозначным быть не может. Однако полезно сделать ряд предположений. Во–первых, присутствие человека, по справедливости, не имело только лишь негативные результаты — своей деятельностью он разнообразил мир вещей, создал предметы, которых в природе до этого не существовало и до сих пор не существует на других планетах. Стало быть, вот оно, логичное предположение — человека сотворил сам мир вещей, чтобы он действовал ему в услужение и разнообразил его. Человек наказан тем, что он человек, и ему необходимо избавиться от этого наказания, то есть умереть. В данный момент мир вещей настроен против него, в том смысле, что вещи, возможно, даже желают того, чтобы технический прогресс продолжался, ибо это поможет им дальше разнообразить себя.

Нам необходимо остановить это. Остановить своей смертью (а не восставать против предметов), вступить в их ряды.

Глава 18

Я зашел к Агафонову на следующее утро. Когда он открыл мне, в левой руке его виднелся небольшой прозрачный пакет с кормом для канареек, а в комнате слышались радостное птичье повизгивание и короткие взмахи пушистых крыльев.

— Вы прочитали?

Старик хитро прищурился.

— Рад видеть вас снова, — и тут же лицо его стало очень серьезным, — я тут кое–чта приготовил… несколько фотографий, которые вас заинтересуют.

— Это имеет отношение к нашему вчерашнему разговору?

— Конечна. Проходите в комнату.

— Но вы же прочитали мое учение? — не отставал я.

— Да, и мы скоро это обсудим, — ответил он и глазом не моргнув, — а сейчас я хочу показать вам фотографии.

— Что за фотографии? — нетерпеливо осведомился я.

— Фронтовые.

— А-а, — протянул я неопределенно.

— Я ведь воевал. В Великой отечественной. Проходите… Так–так, вы апять не снимаете плащ.

Я ухмыльнулся:

— Вчера вы не обратили на это никакого внимания… На этих фотографиях… ваши друзья?

— Не толька, — он склонился над клеткой. Канарейки радостно и нетерпеливо защебетали, — но в основном — да. Просто я хочу, чтобы вы поняли, почему я делал то, чта делал.

Я сел.

— А что вы делали?

— Любая война — это убийство. И каждый делает на ней одна и та же — убивает. Только одни убивают за убеждения, которые навязало им государство, а иные, и здесь я уже говорю конкретно про себя, — за свои убеждения.

— И каковы же были ваши?

— Вы действительна хотите эта знать?

— Ну да.

— Извольте посмотреть несколька фото. Сейчас вы все поймете.

Агафонов подошел к кровати и откинул подушку. Под ней лежал небольшой фотоальбом.

— Вот, вазьмите. Что там, на первом развороте?

— Фотография солдат.

— Да–да. Это снято, когда наш взвод остановился близ Берлина. Я второй слева. А вот еще одно фото. Этот парень — официант из одной забегаловки, где мы часто любили проводить время и выпивать.

Я поднял взгляд на старика.

— И что же? — мое лицо приняло скучающее выражение.

— Я хочу рассказать вам одну историю. Эта, можно сказать, история моей жизни. Мне было 12 лет, когда моя мать умерла ат рака. Отец притащился на ее похороны в стельку пьяный — он уже тогда пил беспробудно, месяцами. Я никогда не забуду его, стоящего в дверях часовенки, где проходили похороны, с бутылкой водки в руках. Он кричал, ругался, перемежая свою непотребную брань молитвенными словами. А потом прошел на середину помещения, встал на колени перед священником и сказал… чта любил мою мать, но даже это никогда не поможет избавиться ему от того, с чем и она, пытаясь изменить его, так долго боролась. Боролась, пока не умерла. Он слишком увяз в этой терпкой болотной тине. А я тоже кричал, кричал и плакал, захлебываясь слезами. Я помнил, как он бил мою мать каждый раз, когда приходил домой в таком же состоянии, в каком был сейчас. И никогда не слышал я от него доселе ни слова а любви к ней.

Только после этого я понял, по–настоящему понял, как тяжко ему было. Если до этого я лишь ненавидел его порок, а вместе с тем и его самого, и даже пытался драться с ним, когда он избивал мать, то теперь… я ощутил всю ту любовь, каторую тайно испытывал к нему, любовь сына к отцу. Я подошел к нему и обнял. Люди, которые присутствовали на похоронах, это были в основном друзья и близкие, безмолвствовали, то ли пораженные этой необычной картиной, то ли просто опечаленные ею.

После похорон мой отец стал пить еще больше. Ранее мы жили на заработки матери, теперь пришлось идти работать мне. Вместо занятий в школе я бежал на перекресток продавать газеты. Часть заработанных денег я отдавал отцу, он их пропивал и практически ничего не ел. Напившись, он обычно шатался по улицам или паркам и орал какие–нибудь безумные дикие песни. Дома, (если только можно назвать темный барак, в котором мы жили, этим словом), ан появлялся редка, примерно раз в три дня, и то лишь с одной целью — апять выклянчить у меня денег.

Однажды ночью он пришел домой босой. Я спросил, куда подевались его ботинки, хотя и так знал ответ. Он даже не помнил, кому отдал их.

— Сколько ты выручил за них? — спрасил я. В моих глазах блестели слезы.

— Полбутылки, — он стоял на пороге и покачивался, глядя куда–то вниз.

В ту ночь я не пустил его домой, а пинками выгнал на улицу. Было лето, так что я знал — с ним ничего не случится. Я сидел у окна и слышал, как он кричит на весь двор: «Эй, вы, большевистские сволочи! Я не хочу с вами жить!» Его голос разрезал ночную тьму. Вдруг… все стихло. Я спустился вниз, посмотреть, что случилось, но он просто спал, растянувшись на скамейке у подъезда. Сон пришел к нему так же внезапно, как приходит смерть к здоровому человеку — его сбивает машина, и он мгновенно умирает. Я склонился над отцом. Я плакал, гладил его волосы и молился, молился о том, чтобы он умер, ибо только так он мог бы избавиться от порока, который поглотил его целиком и полностью. И… я понял, что должен помочь ему. Хоть как–то. Прошло два дня, и я… отравил его. Да, я отравил его и до сих пор не жалею об этом. Я знаю, что теперь, где бы он ни был, ему гораздо лучше, и он благодарит меня.

Известие о смерти моего отца удивления ни у кого не вызвало. Все знали, он человек пропащий, и рано или поздно что–нибудь с ним должно было случиться, так что сошлись на версии, будто умер он от сердечного приступа.

А через месяц грянула Вторая мировая. Мне было уже семнадцать, и меня призвали. Там я увидел еще больше страданий. Я чувствовал, как после совершенного убийства, что–то во мне перевернулось. Абалочка осталась прежней, а все остальное… я боялся этого, а потом… перестал бояться. Убив один раз, я не мог уже более остановиться. И я убивал. Снова и снава. Убивал тех, кто страдает. А страдали все. Убив всех немцев, которых только способен был убить, я принялся убивать своих. Смерть окружающих людей, особенно тех, которые были близки мне, действовала на меня, как наркотик — хотелось увидеть ее еще раз и еще… Все эти ребята на фотографиях погибли ат моей руки: адного я задушил, когда тот спал, других двух застрелил, официанту из забегаловки подсыпал отраву… Мне нравилось это делать. Я знал, чта избавляю их от страданий. А страдали они, прежде всего, от других смертей, которые представали перед ними, от остекленевших глаз, черепов, пробитых пулями и наполнившихся дождевой водой, ат страха, чта можешь в любой момент напороться на мину… нет, лучше всем им было сразу умереть. И я убивал их, убивал потихоньку, как делают это самые жестокие и безумные подлецы. Я убивал даже детей… Меня так и не поймали. Да и кого можно поймать на войне за убийство?

Своего атца я убил, потому чта не было во мне больше сил видеть его страдания. Я любил его. А потом… тоже убивал от неизбывной любви.

— Вы убиваете до сих пор? — осторожно спросил я.

— Иногда, — отвечал Агафонов с таким обыденным видом, будто речь шла об игре в футбол, — мне не дано видеть жизнь, и я не хочу видеть страдания. Да, война давно закончилась. С тех пор было еще многа других войн. Но я понял адно: в сущности, человеческие страдания никак с этим не связаны, они есть всегда. Так что… я буду продолжать убивать.

— Вы поможете мне? — спросил я почти шепотом.

— Да, — просто ответил он.

Его настрой не мог меня не радовать. Но, между тем, я понимал, что ему следовало прочитать еще и практическую часть моего учения. Я сказал ему об этом.

— У вас ана с собой? — осведомился он.

— Да, еще не дописанная, но… — я протянул ему тетрадь, — я хотел сказать вам кое–что. Ваш рассказ, вне всякого сомнения, очень любопытен, и я рад, что мы таким странным и неожиданным образом нашли друг друга, но в ваших рассуждениях я все–таки не усмотрел многого от своего учения. С другой стороны, вывод, который вы сделали примерно на середине своего жизненного пути весьма и весьма правилен: страдают абсолютно все, и при жизни от этого никак не избавиться. Это очень хорошо, что вы продолжаете убивать людей, однако я никогда не советовал бы вам довольствоваться малым. Если довольствуешься малым, то получишь и соизмеримые результаты, то есть тоже небольшие. Кроме всего прочего, нас могут поймать и тогда все великие замыслы мигом накроются. Как же быть? Вот над этим я как раз и думаю. Во–первых, необходимо искать больше союзников. Когда наша численность будет велика, мы захватим власть в стране. И тогда наши руки будут развязаны, вы не находите? Какую–то часть населения мы уничтожим, а остальным внушим основные положения «Нового замысла». Уничтожить всех мы не можем, во–первых, чисто технически; во–вторых, в перспективе существует задача повести за собой еще и другие страны, а они–то уж точно испугаются, если мы умертвим слишком много людей. Вот вам основная мысль. Мы будем работать над ее развитием, уточнять и дополнять, пока не просчитаем все до мельчайших подробностей. Что скажете?

Агафонов отвечал:

— Ну чта же, вы говорите вещи, которые уже сами по себе наделены глубоким смыслом. Я прочитаю вторую тетрадь и сразу же займусь поискам сторонников.

— А издание?

— Эта само собой разумеется, — старик закивал головой, — сначала издание, потом распространение. Все по порядку. Без спешки, но и не затягивая. Только тщательно продумывая каждый следующий шаг, мы сможем добиться своих великих целей. Между тем, есть кое–что в ваших словах не совсем мне ясное. Вот вы говорите, к примеру, что тем, кого мы не уничтожим, необходимо будет внушить идеи Нового замысла. Но как конкретно вы собираетесь это сделать?

Я пожал плечами.

— Вот то–то и оно, — сказал Агафонов.

— У вас есть предложения?

— Не предложения, но идеи. Вы твердо убеждены, что всех людей необходимо умертвить постепенно. Это верно. Но я добавлю к этому еще кое–что: и в Новый замысел следует вводить их постепенно. Люди слишком дорожат своими жизнями. Нам не следует об этом забывать. Даже те требования, которые вы изначально выдвигаете, то есть заставить людей вести образ жизни, характерный для животных, не найдут отклика, а только лишь противодействие и восстание оппозиции. Из всего этого следует, что первоначальная наша задача такова: во–первых, заняться распространением этого философского труда, во–вторых, захватить власть в стране, предварительно запасшись большим количеством сторонников. Как мы их найдем? Очень просто — прежде всего, через распространение книги и разного рода объявлений о ее продаже.

— Это будет иметь большой результат?

— Большой — нет, ибо идея весьма и весьма нова, кроме того, необычна. Зато о нашей организации будут знать. Захватив власть, необходимо будет осуществить своеобразный финт, обмануть людей, установить режим, который лишь отдаленно будет похож на Новый замысел. Поначалу. Общество будет убеждено, что его жизни ничего не угрожает. И тогда–то мы и начнем потихоньку убивать людей. Естественно, делать мы будем это, прикрываясь человеческими законами. Наш авторитет будет повышаться и потом… — он не договорил и лишь многозначительно взглянул на меня.

Глава 19

I

Подойдя к своей квартире, я с удивлением заметил, что под дверь подсунута какая–то записка. Я поднял ее и развернул. Это оказалась телеграмма из другого города, в ней было всего две строчки — все ясно и четко: «Ваша мать серьезно больна ТЧК Нее рак ей осталось жить несколько дней ТЧК Она хочет видеть вас ТЧК Приезжайте немедленно ТЧК»

II. Шахматное действо

Вечер я провел в шахматном клубе. Сотни фигур передвигались, заслоняя полированные клетки круглыми вписанными основаниями. Тренер, точно большой корабль, осторожно лавировал в узких проходах между столами, поскрипывая лакированными туфлями кремового цвета.

Белые шнурки. Белые шнурки на его туфлях. Белый и кремовый, кремовый и белый. Почему не белый и белый или кремовый и кремовый? Каждому человеку присуща эта способность — что–то не доделать до конца. Тонкие губы тренера шевелились, а кадык дергался, словно он проглотил мелкоголовую пешку; карие глаза сверкали самоуверенностью.

Иногда он подсаживался ко мне и что–то подсказывал, закуривая дорогую сигарету. Я не обращал на него никакого внимания; я снова слышал, как разговаривают вещи, теперь это были шахматные фигуры. Я уже не испытывал никакого удивления, ибо привычка пожирает великое открытие.

Я делаю ход пешкой, перемещаю ее с черной клетки на белую.

— Веер желания.

Шорох мягкой подкладки внизу, приклеенной к основанию фигуры.

Я играю белыми. Черная пешка противника, стоящая на С-5, отвечает:

— Желаний нет.

Мой противник хмурит кустистые брови и потирает большим пальцем жесткие усы. Руки его покрыты обширным волосяным покровом. Волос на его теле так много, что мне кажется, будто и внутри он состоит исключительно из них. Должно быть, он еще очень давно абстрагировался от собственных внутренностей — кишечника, сердца, почек…

Шахматные фигуры начинают разговаривать только тогда, когда до какой–нибудь из них дотрагиваешься. Сейчас это делает двенадцатилетний мальчуган, сидящий за соседним столом наискосок. Его ферзь двигается через весь квадрат доски — вдоль одной из его сторон. Сколько клеток пройдено, столько и слов:

— Верность. Прах. Гегемония. Желание. Эмпирик.

Вражеская ладья:

— Предательство.

Вражеский слон:

— Плоть.

Вражеский ферзь:

— Гнет.

Вражеский король:

— Безэмоциональная гряда.

Вражеская пешка:

— Эмпирик, — она съедена.

В дальнем углу залы расплылась навязчивая смесь дыма и бирюзы — бар с напитками.

Тренер ворочает колоннами своих кремовоботиночных ног, поднимается из–за нашего стола и идет к другим игрокам — наша партия более не доставляет ему удовольствия.

Слышен разговор двух игроков, сидящих позади меня:

— Сейчас закончим и выпьем отличного вина.

Ход слоном с F-4:

— Мята. Портал. Партер.

Белая пешка В-2:

— Мяты не существует.

Белая пешка H-3:

— Портала не существует.

Белая ладья Н-8:

— Партера не существует.

— Идет. Кто проиграет, тот и угощает.

Ухмылка.

— Договорились. Но какое вино мы будем пить?

На лицах двух собеседников свирепые отблески хохочущих эмоций.

Ход белой ладьей через все поле:

— Лак. Профиль. Ажурные берега. Песок. Заступ. Смерть. Слово.

Черная пешка В-7:

— Застывший лак.

Черная пешка Н-5:

— Недвижимый профиль.

Черная ладья:

— Штиль.

Третья черная пешка:

— Камень.

Черный конь:

— Равнина.

Черный ферзь Е-8:

— Жизнь.

Черный слон:

— Нет, — съеден.

Я оборачиваюсь к своему столу. Мой противник покручивает усы.

Я чувствую, как вибрируют его глаза, и предвижу скорую гибель его фигур.

Тренер продолжает цокать лакированными ботинками, переходя от стола к столу. Кипящий рельеф лица его подернут розовой пеленой улыбки. Я бы согласился поместить на шахматную доску вместо двух белых слонов — две его скулы. Возможно, это принесло бы удачу.

Ясовсемзапуталсявшумахсвоейголовы.

Яощущаю, какмоимозговыеизвилиныподергиваются,

словночетырехугольныестволыпустынногомолочая.

Зрачкимоихглазкакбудтоменяютсяместами–нанесколько

секундзрениепотухает. Моераспластавшеесяаморфное

сознаниерисуетневедомые, ноясныесилуэты.

Мой противник молчалив. Я всегда удивлялся тому, как сильно мы подходим друг другу. У него никогда не появляется охота со мной разговаривать, так что я всегда сажусь играть именно с ним. Скоро он опять отдаст мне партию.

Белая пешка делает ход, гонимая его волосатой рукой:

— Свет. Бирюза.

Мой ферзь:

— Гаснущий свет.

Мой слон:

— Гаснущая бирюза.

Иллюзорный, горький склон моего правого мозгового полушария озаряется внезапным соображением, появление которого я уже давно предчувствовал.

Мой ферзь:

— Цветы. Порох. Двоякая трактовка. Лев. Бред.

Его пешка:

— Цветы завяли.

Его ферзь:

— Прах.

Его слон:

— Очевидное заключение

Вторая пешка:

— Скрытый лев.

Его король:

— Бред. — Мат, падение!

Я должен уходить.

Глава 20

Я постучал. В прямоугольнике дверного проема появилась незнакомая высокая фигура — моим глазам как будто представилась широкая двухцветная картина темноты и резкого сияния.

— Кто вы? Что вам нужно?

Поначалу я опешил. Но потом тут же приказал себе сохранять душевное равновесие.

— Я друг Владимира Ивановича Агафонова. Вы, должно быть, его родственник или человек как–то с ним связанный…

Мужчина прервал меня:

— О ком вы говорите? Я живу здесь один уже пять лет.

— Не может быть!

В середине моего лба рождается тонкий промельк:

«Он лжет мне… они завладели моими рукописями и теперь хотят избавиться от меня, присвоив себе мою будущую славу… или они хотят… УНИЧТОЖИТЬ мою теорию!»

Я увидел, как дверь передо мной медленно закрывается.

— Нет–нет, стойте подождите!

Мужчина остановился. Я до сих пор не мог разглядеть его лицо, скрывавшееся в тени за плоскими очертаниями света, но знал, что теперь он вопросительно глядит на меня.

Мне нужно задержать его во что бы то ни стало. Иначе все, ВСЕ потеряно. Жалкие мошенники! Теперь я понимаю… они использовали меня!

— Я не мог ошибиться квартирой!

— Я уже сказал вам…

— Вы лжете мне… — произнес я не очень уверенно.

— Знаете что, господин…

Пока он говорил, я почувствовал, как моя правая рука сама собой сжалась в кулак.

— …убирайтесь отсюда куда подальше, — он качнул головой, и мои глаза ослепил свет эллипсовидной светло–зеленой люстры, на миг появившейся за его монолитным силуэтом.

Я прошипел с ненавистью:

— Вам не удастся обмануть меня… — и ногой заблокировал дверь.

Три часа назад я убил человека… и ничего не почувствовал. Думаю, во мне было больше жалости, когда я издевался над кошками… но и ее не было. Ничего не было! Это хорошо, это просто отлично, учитывая тот факт, что мне придется убить вас всех.

Я замечаю, что после совершения преступления человек начинает мыслить абсолютно по–другому. Прежде всего, видоизменяются логические ходы и ассоциативность. Они становятся такими же неожиданными, как порядок движений танцующей сороконожки.

Я тщательно обыскал квартиру старика… если она вообще когда–нибудь ему принадлежала. Клетка с канарейками исчезла; вся обстановка переменилась. И не было ни одной вещи, которая сохранилась бы с момента моего последнего визита. Даже мебель была абсолютно другая.

Я не нашел своих рукописей. Вернее сказать, я не нашел их в этой квартире.

Когда я снова оказался дома, что–то подсказало мне откинуть подушку на своей кровати… обе рукописи лежали там.

Старик Агафонов существовал только в моем воображении. Я подозреваю… что у меня шизофрения.

Глава 21

24‑е августа, 2:00 АМ

Моя комната была похожа на больничную операционную. Белесые волны электрического света громогласно трепетали в неподвижной атмосфере, пропитавшейся человеческой кровью. Труп лежал на двух сдвинутых столах, один из которых я принес из кухни. Между трупом и столами был постелен большой кусок полиэтилена, его края угловато свисали к полу.

В голове покойника зияла крупная дыра, похожая на жерло кипящего вулкана. Две тоненькие ниточки, красная и белая, были будто наклеены на края вскрытой черепной коробки — это твердая кость утопала в липкой пленочке крови. В глубокой емкости черепа виднелось рубиновое месиво мозга.

Вскрытие было закончено. Должен признать, я спонтанно принял решение провести его. У меня не было подходящих инструментов, кухонный нож и тесак, которые я использовал при вскрытии животного, разумеется, не годились; благо я вспомнил о столярном наборе, давно валявшемся без применения под кроватью. В основном меня интересовал человеческий мозг. Я сделал обширную анатомическую запись.

«НОВЫЙ ЗАМЫСЕЛ. Практическая часть»

Стр. 1

«Вторая часть данного философского учения будет содержать ряд практических замечаний к уже изложенному. Также в конце этой тетради имеются некоторые методические материалы, а также результаты ряда анатомических исследований животного и человека.

Для человеческих существ характерно постепенное привыкание к новым условиям. Именно поэтому до умерщвления индивиды, выбравшие второй путь развития, должны приучить свой организм к реализации поведенческих характеристик животных. Проще всего ориентироваться на домашних животных, ибо за последние несколько столетий человеку удалось получить от них необыкновенно важный, наглядный и необходимый, в данном случае, пример поведения. В частности, человеку следовало бы начать ходить на четырех ногах, (опираясь на полную стопу), пить дождевую воду из луж и канав и прочее… После умерщвления подобные вещи ему, конечно, уже не пригодятся, однако так легче организаторам Нового замысла будет подготовить его к физическому концу.

Теперь подробнее расскажем о том, кто будет входить в состав организаторов Нового замысла. Это будут, прежде всего, люди, которых выберет сам автор данного учения, люди нужные и надежные, свято преданные идеям сей великой теории. После реализации Нового замысла, когда человечество прекратит свое существование, каждый из организаторов обязан совершить самоубийство…»

25‑е августа, 4:00 АМ

Я быстро шагал по узкой тропинке леса. На востоке среди густых еловых ветвей пробивались вулканические флаги восхода. В правой руке я крепко сжимал небольшую лопату, мои туфли осторожно зарывались в коричневые еловые иголки. Еще одно дело было закончено.

Глава 22

25 августа, в 6 часов вечера я получил незапечатанный конверт; на обратной стороне его было приклеено несколько новогодних блесток и конфетти. Внутри конверта лежала записка, пропитанная мятным ликером. В ней было всего несколько фраз, каллиграфически выведенных старой перьевой ручкой: «Завтра, в 9 часов утра приходите в городское УВД. Я вас буду ждать. Адрес: 14‑я улица, дом2, комната 41. Приносите с собой, прежде всего, самого себя. Следователь Плевров».

Прочитав это, я сразу понял, что дело плохо, но все–таки решил навестить следователя, ибо мне очень хотелось получить у него разрешение посещать шахматный клуб и далее.

На следующее утро я уже стоял около массивной дубовой двери, окрашенной в бирюзовый цвет. Вокруг ручки ее был обмотан стетоскоп… тот самый, который я купил у старика–еврея. Между тем, это событие меня нисколько не удивило — я только в очередной раз убедился прозорливости правоохранительных органов. Из самого центра двери на меня уставилось два близко посаженных глаза — две цифры, 4 и 1.

Вдоль узкой желтизны коридора туда–сюда сновали толстенькие карлики милиционеры, то и дело задевая бритыми головами мои бедра. Их маленькие ручки крепко сжимали ровные стопки бумаг, которые были похожи на монолитные деревянные постаменты.

Я постучался в дверь. Моментально под нее подсунули записку, которая опять была пропитана мятным ликером. Я наклонился и осторожно поднял ее. «Вы опоздали. Приходите завтра в это же время».

— Но я не опоздал! — удивленно воскликнул я — и тут же дверь бесшумно отворилась.

Я оказался в небольшом кабинете с массивными дубовыми сервантами, до верху набитыми пластмассовыми детскими игрушками. Во всю длину левой стены раскинулся массивный железный стол, за которым восседал худой следователь в милицейской форме и конусовидном клоунском колпаке. Щеки его были густо намазаны гримом, нос — весь в блестках. Выбивавшиеся из–под колпака черные волосы были покрыты бриолином и, оттого, лоснились под светом зеленой люстры на потолке. На столе высилось несколько громадных стопок бумаг, наполовину опорожненная бутылка малинового ликера и блюдце с кошачьим кормом (оно стояло перед следователем; вероятно, до того, как я вошел, он ел из него).

В дальнем углу кабинета на подстилке спала небольшая черная собака, у которой были ампутированы задние лапы. Рядом с ней валялся маленький новогодний колокольчик.

Следователь глядел на меня и улыбался. Пару минут он ничего не говорил. (Он смотрел на меня и поначалу улыбался одними глазами, но потом и губы его растянулись в шутовской улыбке).

Наконец, он произнес:

— Вы все сделали правильно. Все правильно отгадали. Иначе я бы не пустил вас сюда.

— Зачем нужны были подобные уловки?! — воскликнул я удивленно, — тем более, что я догадался о них случайно.

— Так и нужно было, — эхом откликнулся он, — никогда не старайтесь сделать что–то правильно и хорошо — все обязательно сорвется. Забудьте об этом и просто плывите по ничтожному течению человеческой жизни.

Я сказал:

— Ничтожность нашего существования — вещь вполне очевидная. Но свободно и счастливо плыть по течению возможно только в облике предмета.

— Точно. Однако ваша философия… — он запнулся.

— Что?

— Я не вижу в ней глубины. Все в ней слишком туманно. Вы, в конечном счете, не говорите конкретно, что и каким образом необходимо осуществить для установления нового миропорядка, Нового замысла. Как? Как вы собираетесь действовать, чтобы захватить власть? Население Земли пять миллиардов. И вы думаете, что все они вас послушают?

— Не «вас», а «нас»!

— Вас будет много?

— Ну да.

— Замечательно. БУДЕТ. Но вы почему–то по–прежнему один. Единственный ваш союзник существовал только в воображении.

Я весь съежился и чуть отступил к двери.

Он усмехнулся.

— Вам некуда бежать. Но я ничего вам и не сделаю… Кстати, мы ведь так и не познакомились. Моя фамилия Пверлов.

— Что? Я думал…

— Я знаю. А еще вы были уверены, что на моем столе будет стоять бутылка мятного ликера, а вовсе не малинового. И это далеко не все.

— Чего вы добиваетесь? — спросил я напрямик.

Следователь внезапно разрыдался, но через полминуты рыдания его плавно перешли в гомерический хохот. Прошло добрых пять минут, прежде чем веселье его, наконец, улеглось. Он порывисто встал из–за стола, подошел к собаке и погладил ее. Та даже не пошевелилась.

— Она мертва?

— Вовсе нет, — отвечал он серьезно, — просто крепко спит. Завтра вы должны явиться в это же время, но только в 42‑ю комнату.

— И кто меня будет ждать?

— Я не знаю его имени. Хотя он мой лучший друг.

— Хорошо, — я понимающе кивнул, — я только хотел спросить о шахматном клубе.

— Спросите у него, — Пверлов прищелкнул языком.

Щелчок… я тут же почувствовал, как возвращаюсь из глубин сновидения в обычный мир.

Это было странное путешествие…

Глава 23

Утром 26‑го августа я проснулся от не очень громкого, но уверенного стука в дверь. Кто–то пришел, хотел войти в мое жилище, вторгнуться. У меня жутко болела голова; я миновал светающую синеву коридора и осторожно прислонился к холодному лбу деревянной двери; каждая часть моего тела существовала как бы по отдельности, жила своей самостоятельной жизнью.

— Кто это?

— Я из милиции. Ваш сосед пропал. Мне необходимо задать вам пару вопросов.

Вот черт! Наверное, он говорил подобную фразу тысячи и тысячи раз. И многих вгоняла она в жуткую панику, удивление или неприятный текучий озноб. Но я не из их числа. Никому не удастся запугать меня, ибо я твердо убежден в том, что человеческая жизнь не представляет никакой ценности.

Я отворил дверь. Передо мной стоял мужчина лет 35-ти в прямоугольных очках и длинном синем плаще, надетом поверх серого костюма. Только перепачканные в грязи ботинки портили его чересчур респектабельный вид — видимо ночью прошел дождь.

— Входите, — я попытался изобразить доброжелательную улыбку, и… тут же понял, что, должно быть, совершил ошибку. С чего я вообще решил, что естественнее всего в данной ситуации будет улыбаться? Какое невероятное заблуждение. Однако что сделано, то сделано.

Мужчина вошел в прихожую.

— На вашей двери нет звонка, — заметил он. Только теперь я мог в полной мере оценить всю глубину и звучность его тембра.

— Ну это ничего. Так что случилось?

— Я уже сказал, пропал ваш сосед… Если вы торопитесь на работу, то вам придется задержаться на некоторое время, — последние его слова были вызваны, очевидно, тем, что на мне была верхняя одежда.

— Нет проблем, — я пожал плечами, а затем соврал: — но я действительно собирался уходить.

Я снял плащ и повесил его на вешалку у двери. У меня, наверное, был такой вид, будто я в чем–то пытался извиниться.

Мы прошли на кухню.

— Из какой квартиры исчез человек?

— Из той, которая прямо напротив вашей.

— Видите ли, я смутно представляю, о ком вы говорите, — эхом откликнулся я и пояснил, — я практически ни с кем здесь не общаюсь и никого не знаю.

— Вот как? Стало быть, вы не знали жильца из квартиры напротив?

— Нет, не знал.

— Но ведь вы все равно должны были его видеть и здороваться с ним, — не отставал следователь, — не так ли?

— Все возможно. Но я редко выхожу.

Я поймал себя на том, что старательно разглядываю своего собеседника. Щеки и подбородок его были гладко выбриты, волосы не просто темные, а черные, точно смоль; тонкие губы довершали его бесстрастный облик.

— Так он пропал?

— Да.

— Какой ужас! — я вскинул брови, — и давно?

— Его никто не видел уже пару дней, — с этими словами следователь описал мне внешность пропавшего.

— Нет, я вообще никогда не видел этого человека, — если не считать дня убийства, я говорил ему чистую правду. Я заметил, что он очень удивлен моим словам, но всеми силами старается это скрыть, сохраняя бесстрастность. Меня это позабавило.

Он сказал:

— Но этот человек жил рядом с вами более пяти лет. А сколько живете здесь вы?

— Не помню. Года два.

— И вы хотите сказать, что за все это время ни разу не видели его?

— Совершенно верно.

Воцарилось осторожное молчание, которое я прервал только по истечении двух минут.

— А кто вас вызвал?

— Другие соседи. Вы и их не знаете? — не удержался он.

— Не могу сказать точно. О ком именно вы говорите?

То, что он сказал мне, не было ответом на вопрос:

— Хорошо, пусть так. То есть вы ничем не можете нам помочь? — последние слова были скорее утверждением, нежели вопросом.

— Нет.

Следователь поднялся.

— Что ж, в таком случае мне пора… Кстати, моя фамилия Березов.

Березов? Где–то я уже слышал ее…

Посмотри, Даша, какая луна большая! Сегодня она явно наелась сыру и потолстела… Нет–нет, еще раньше. Я старательно копался в своей памяти, но так ничего и не смог обнаружить. Но какая разница? Неужели где–то закралась некая таинственная связь? Связь чего–то с чем–то. Чепуха!

Я назвал себя.

— Да–да, мне уже сказали, как вас зовут. Я буду держать вас в курсе дела.

Только после того, как он ушел, я начал вникать в смысл его последних слов, на которые поначалу просто не обратил внимания. Кто ему сообщил мое имя? И что значит «я буду держать вас в курсе дела»? Нет, он не может подозревать меня, это просто невозможно! С другой стороны… кто–нибудь из соседей мог сообщить ему о своих подозрениях… относительно меня? Ну естественно, меня здесь мало кто любит. Между тем, Березов не похож на человека, который будет слушать необоснованные сплетни. Готов спорить, он придерживается лишь фактической стороны дела.

— Факты. Туман. Труп. Человек.

— Это опять ты? — я пристально посмотрел на шкаф.

И тут… произошло нечто весьма странное и непредвиденное. Ноги сами собой потянули меня к кровати… я лег и снова провалился в сон.

Глава 24

Сорок два. Какое странное число! Мне кажется, что оно каким–то образом контролирует поток моего сознания. Я, вероятнее всего, стал марионеткой под блестящим ниточным дождем, который, колеблясь, стекает с ловких рук молчаливого кукольника — числа 42.

Я отворяю плоскую плиту двери. В комнате нет ничего, кроме окна и большого стола, за которым сидит лысый плюгавый человечек в цивильном костюмчике. Он похож на клерка.

— Вы пойдете искать меня там, куда не пишут письма?

— Что?

— Значит, не идете? Это зря. Игра в бильярд хорошая штука.

— ЧТО?

Человечек остается недвижим, и только губы его шевелятся:

— Ну что вы молчите? Садитесь на стул.

Я недоуменно смотрю на него.

— Но… на какой?

— Ну не хотите садиться и не надо. Меня все так обижают! А еще я люблю облепиховое варенье. Оно помогает в самых тяжелых делах. Недавно я отдал все варенье жене, хотя оно ей и не было нужно. Спросите у меня, как мои дела.

Я судорожно сглатываю. Он повторяет:

— Спросите меня, как мои дела.

— Как… ваши дела?.. — выдавливаю я.

— Разве я вас это просил? — человечек высовывает язык и начинает дразнить меня; язык у него синий, как у мертвеца, — вы видите, какой он?

Я киваю и таращу на него глаза.

— Это все из–за облепихового варенья. Оно мне так опротивело, что я наконец–то умер. Людей убивать нехорошо. Вы и есть облепиховое варенье.

— Я никого не убивал.

— Чудесное подтверждение того, что вы плохо играете в бильярд.

Все свои фразы он проговаривает так быстро и безэмоционально, что я едва могу разобрать смысл. Кроме того, смысла, как такового, нет.

— Послушайте… — я намеренно запинаюсь, чтобы следующие мои слова звучали как можно более вкрадчиво, — я не понимаю, о чем вы.

Он качает головой, качается и все его тело.

— Вам нет места среди людей.

— Я и не хочу быть среди них.

Пауза. Внезапно лицо человечка яростно краснеет — это удивительно контрастирует с прежним его бесстрастным поведением. Следующие слова он гневно выплевывает, точно это какие–то страшные ругательства:

— Сфинксовый снег! Льется! Текучесть! Вода!

Я смотрю на него так пристально и с таким удивлением… и мне начинает казаться, будто глазницы мои расширяются до размера теннисных мячей.

— Не расширяйте так свои глазницы, — говорит человечек. Его гнев уже прошел, — все равно этот стол мне не ответит, — в словах его слышится обреченность, — он никогда не отвечает. Вероятнее всего, он не хочет со мной разговаривать. Но я не могу проговорить какие–либо слова абсолютно без эмоций, то есть так, как, собственно, надо. Собственности у меня, к сожалению, немного. Наверное, «собственно» здесь говорить и неуместно, собственно. Черт, опять это «собственно», вредное слово. Оно опять точит мое сознание. В этом есть какая–то странная легкость майского полевого шмеля, — всю эту бессмыслицу он тараторит, проговаривая на одном дыхании, — вы читаете книги?

— Да.

— Что? Я не расслышал, — он начинает яростно курочить ушную раковину, точно это пластмассовая детская головоломка.

— Я сказал — да.

— Вот так бы сразу. С шахматным клубом ничего не получится. Знаете почему?

— Почему?

— Ни–че–го, — повторяет он вкрадчиво, по слогам, — знаете почему?

На этот раз я ничего ему не отвечаю.

— Так–то лучше. Вы должны задавать меньше вопросов, тогда получите больше ответов

— Да, но я говорил не про это. Я говорил про мысленное общение.

— Я вообще не понимаю все эти ваши кажущиеся тетради, исчезающие в одном месте и появляющиеся в другом. Пойдите прочь… прочь в 43‑ю комнату. Только завтра пойдите прочь, а сегодня просто растворитесь за дверью. Вы мне не подходите. Вы не подходите людям, — с этими словами он достает из кармана пиджака большой армейский револьвер и стреляет себе в висок.

Я кричу и просыпаюсь.

Глава 25

I

Два дома. Полуразрушенные, белого кирпича… они уже давно необитаемы, только зыбкие безликие тени забираются по ночам в их сдавленные внутренние помещения и… растворяются в облезлых стенах с приходом сверкающего рассвета. Эти два дома, склонившие друг к другу ржавые неровные остатки крыш, похожи на странные древние кубовидные мумии, от которых веет зовущей бесконечностью истории. Отсыревшие оконные проемы, скрывая в своих деревянных контурах острые ребра разбитых стекол, смотрят друг на друга пустыми темными глазницами, из которых то и дело посвистывает ветер.

На улице пасмурно, погода начала портиться еще вчера вечером, и теперь с минуты на минуты из нутра серых облаков хлынут прямые дождевые потоки.

Я был на этом краю улицы несколько дней назад, глубокой ночью, я направлялся в лес, чтобы зарыть труп. Странно, тогда мне показалось, что этих домов здесь и не было вовсе — видимо, я просто не обратил внимания на их скрывшееся в широком океане ночи раздвоенное Я.

Два дома. Раздвоенный один дом.

Я довожу свое сознание до черных мук исступления, стремлюсь понять странный язык вещей. Тщетно. Мне уже кажется, я никогда не смогу постичь монотонное волшебство его сущности.

В речи вещей есть скрытое значение, которое, кажется, уже готов уловить, однако оно ускользает от моего напряженного слуха за какую–то неясную долю секунды.

Раздвоенный один дом.

Нет, что–то в этом определенно есть. Я бы назвал это тайным смыслом. Раздвоенный один дом может предвидеть все, и он был осведомлен посредством некоего природного импульса, что я буду стоять здесь посреди улицы в этот самый день и час.

Внезапно воображению моему представляется миропорядок, который должен установиться после повсеместного распространения Нового замысла. Некоторая часть людей будет умерщвлена. Остальные две части выберут первый или второй пути развития. Но все люди будут продолжать находиться в скрытой взаимосвязи.

Все, все будет находиться под контролем организаторов Нового замысла. Этот контроль будет носить всесторонний характер, но прежде всего — психологический.

Я представляю себе миллионы людей, ползающих по земле без одежды и питающихся естественной природной пищей, пьющих только живительную дождевую воду. Иные застыли в удобных позах, в таких, в которых они могут просуществовать, не двигаясь, днями до того, как им снова придется открыть рот и получить скудный паек.

Раздвоенный один дом.

Я еще не знаю, не могу разгадать тайного смысла этих трех слов.

Я начинаю потирать руки, чувствую, как их пробирают внутренние всполохи кровяного пламени. Ногти меняют свой цвет с бледно–розового до багрового, точно хамелеоны.

У меня странные шершавые ладони — я давно это заметил. А фаланги пальцев на тыльной стороне опоясывают кожу морщинистыми тройными сплетениями.

Я пристально смотрю на свою правую руку. Она чуть дрожит. Вероятно кровь, циркулируя в ней, омывает внутреннюю сторону кожи, (которая, конечно, гораздо более гладкая, чем внешняя), и задевает какие–то нервные рецепторы.

Раздвоенный один дом.

Раздвоенный один дом.

Должно быть, внутри этих домов все еще сохранились скудные остатки поломанной мебели, грязные люстры, которые более не могут излучать свет и домашний уют. Между тем, все эти предметы продолжают обмениваться телепатическими репликами, тайно взаимодействовать, общаться, утопая в циркуляции отсыревших воздушных потоков.

Раздвоенный один дом.

Раздвоенный один дом.

Раздвоенный один дом.

Эти навязчивые три слова вертятся в моей голове, не давая покоя.

Почему я пришел сюда? Сегодня утром я ощутил некий импульс в своем подсознании — иначе я не могу описать. Это было похоже на таинственное прозрение, внезапно посещающее гениальный ум. Я получил указание прийти сюда. Но от кого оно исходило осталось для меня загадкой, которую, как мне кажется, никогда не удастся разрешить.

Я пристально смотрю на маленький участочек воздушного пространства, разделяющий крыши двух домов. Умозрительная ассоциация — два человека в широкополых шляпах, исполняющие долг второго пути. Замершие.

Думаю, телепатическое общение этих двух домов основывается на полном взаимопонимании.

Но в данный момент я ничего не слышу.

II

Я веду затворническую жизнь и практически ни с кем не общаюсь, однако даже мне известно, что об этих двух домах в окрестностях ходят недобрые слухи. Пару месяцев назад я услышал разговор двух старух, они судачили, стоя около моего окна. Первая старуха рассказывала о том, что все люди содрогаются, когда проходят мимо них, — так они ужасны; она никак не могла взять в толк, почему дома до сих пор не снесли, «этакий развалившийся ужас». А ведь и двадцать лет назад, присовокупила она, дома выглядели точно так же. Другая старуха отвечала ей, что зло никогда не меняется, всегда остается одним и тем же. При этом она, должно быть, качала головой, как делают это все ей подобные мешки с костями. Но тут я услышал нечто такое, что заинтересовало меня гораздо больше.

— Говорят, лет пять тому назад, — прохрипела первая старуха, — прямо на тротуаре, против этих домов нашли юношу…

— Мертвого?!

— Ну а какого же есче?

Далее начались беспорядочные причитания и всхлипы второй, после чего она спросила:

— Чего ж ево… убили что ли?

— Да не, непонятно вообще, от чего умер. Просто как будто упал замертво и все тут!

И ко всему этому она добавила, что потом его мать сошла с ума.

— Он, должно быть, посмотрел на эти дома и увидел что–то… что–то настолько страшное!.. — голос второй старухи задрожал и в испуге замер. Она так и не смогла подобрать нужных слов.

Если все это правда хотя бы на половину, мне полезно было бы заняться обследованием этих домов. Я мог бы установить с ними телепатическую связь и, если повезет, добиться от них помощи в реализации Нового замысла, в частности, в умерщвлении людей…

III

Внезапно я увидел, что в узком проходе между домами появилась человеческая фигура. Через несколько секунд я узнал в ней того, кого мне хотелось видеть сейчас меньше всего — Березова, следователя, приходившего ко мне пару дней назад.

— Здравствуйте, — подойдя ко мне, он держал себя ровно так, как в прошлый раз, но я знал, что через минуту услышу от него какие–то новости, — я почему–то чувствовал, что встречу вас здесь.

Меня поразили его слова, но я не подал виду. Он произнес:

— Вы, должно быть, еще не слышали?..

— О чем?

— Мы нашли пропавшего мужчину. Вернее его труп.

— Какой ужас! — я изобразил удивление и испуг, — от чего же он умер?

— Его убили.

— Кошмар! Меня всегда пугала внезапность, с которой смерть настигает человека, — я покачал головой, — сегодня ты есть, а завтра тебя нет.

— Мне необходимо поговорить с вами.

— Со мной?

— Да, и как можно скорее.

— Но зачем? Я даже не знал его.

— И тем не менее мне кажется, вы могли бы принести пользу следствию.

— В таком случае, я к вашим услугам.

— Отлично. Быть может, нам лучше пойти куда–нибудь… Например… — он указал на противоположную сторону улицы, где поблескивала на солнце вывеска кофейни.

— Вообще–то я не хожу в такие места.

— А что тут такого?

— Ну…

— В любом случае, никогда не поздно начать.

Я подумал, что проще всего согласиться. Любое мое непонятное действие в данных обстоятельствах могло вызвать подозрения.

— Хорошо, — я кивнул.

Глава 26

— Этого мужчину ударили по голове чем–то тяжелым, возможно даже серебряной статуэткой, которая находилась на столике возле входной двери.

— В его квартире?

— Да. Тогда это означало бы, что убийца не планировал преступления заранее. А потом, после убийства… — следователь запнулся. Мне казалось, он старается подобрать нужные слова.

— Что?

— Видите ли… есть основания полагать, что это очень необычное преступление. Над мужчиной была проведена хирургическая операция.

— В каком смысле?

— В прямом. Его черепная коробка была вскрыта. Между тем, операцию делал не врач, ибо хм… убийца, кто бы он ни был, использовал для этого чуть ли не… столярные инструменты. Вот так–то.

Воцарилось молчание.

— И что вы думаете? У вас есть подозреваемые?

— В принципе да. Но… не все сразу. Сначала я расскажу, как был обнаружен труп. Его нашли в местном лесу. Дети, которые забрели туда по случайности.

— Боже мой! — воскликнул я, — для них это ужасное потрясение!

— Да… Убийца зарыл труп под деревом. Лес не очень велик, и ему пришлось выбрать место недалеко от тропинки, где по воскресеньям гуляет очень много народа. На самом деле было неизбежным, что рано или поздно преступление обнаружится. Тем более, труп был зарыт на не очень большую глубину. Естественно, преступник проделал это ночью, однако все равно в его распоряжении имелось не так уж много времени. В результате он так и не смог тщательно скрыть следы своего злодеяния.

Я спросил:

— Установили, когда произошло убийство?

— Да. Это был вечер 23‑го августа, — и тут же следователь присовокупил, — а рано утром 24‑го соседка видела, как вы возвращались откуда–то с улицы. В вашей руке была лопата.

Я побледнел. Но тут же поклялся, что буду держать себя в руках.

— Ах, вот оно что! Стало быть, вы подозреваете меня, — это был не вопрос, я говорил утвердительным тоном.

— Да, — кивнул следователь.

— Ну что ж… — лихорадочные мысли в моей раздувающейся голове, — я думаю, что соседке просто это привиделось. Старым людям свойственно выдумывать всякие небылицы.

— Да–да, я знал, что услышу нечто подобное.

Я возмутился и развел руками:

— Послушайте, я не убивал этого человека. Богом клянусь! Кстати, у меня нет лопаты.

— Я намереваюсь обыскать вашу квартиру.

— Пожалуйста. Вам нужен на это ордер? Можете действовать и без него. Мне нечего скрывать.

— Замечательно. Тогда, может быть, прямо сейчас?

Я кивнул, и Березов, подозвав официанта, затребовал счет.

Глава 27

Березов обыскивал мою квартиру часа два, не меньше, но так ничего и не обнаружил. (Разумеется, я заблаговременно уничтожил все, что так или иначе могло вызвать у него подозрения, а рукопись зашил в подкладку своего плаща). Но никакие мои предосторожности уже не могли переубедить Березова — по выражению его лица, по острым огонькам, мелькавшим в его глазах, я понял, что он продолжает подозревать меня. Его порядком удивило, что в моей квартире не было ни телевизора, ни телефона.

— Вы где–то работаете?

— Да, в местной газете.

— Стало быть, вы репортер? — он еще больше удивился.

— Не совсем, — уклончиво ответил я, — просто пишу статьи.

— Какого рода?

Я пожал плечами.

— На разные темы.

На прощание он опять сказал, что будет держать меня в курсе дела, и добавил:

— Теперь, когда я напал на след, уже не отступлюсь. Я обязательно поймаю преступника. Обязательно. Я чувствую, это не тот случай, в котором меня постигнет проигрыш. Он вообще редко меня постигает.

В ответ я промолчал.

Ровно через день я написал заключительный абзац в своей рукописи и поставил в нем точку. Итак, работа была закончена. Но я не мог начать заниматься ее распространением или расклеиванием идеологических листовок — на хвосте у меня сидела милиция. Должен признать, последний разговор с Березовым произвел на меня весьма и весьма гнетущее впечатление. Он был уверен в моей виновности и задался целью во что бы то ни стало найти доказательства — это я уже понял. От всей его внутренней силы и харизмы веяло именно этим. А человек, настроенный так решительно, по обыкновению, добивается того, чего хочет, как много препятствий ни стояло бы у него на пути. Тем более, Березов был талантливым следователем.

Теперь хочется рассказать о листовках — моей новой замечательной идее. Я долго думал над тем, как воплотить в реальность Новый замысел и принял решение в перспективе организовать клуб сторонников учения. Об этом клубе и должно было быть написано в идеологических листовках. Поначалу вступление в него должно было происходить чисто на добровольной основе; потом я планировал переформировать этот клуб в тайное общество, главной целью которого станет захват власти в стране.

Размышляя так, я по–прежнему оставался абсолютно один и был похож на того, кто пережидает сильный дождь под парусиновым навесом.

Нет, пройдет некоторое время, я избавлюсь от легавых и обязательно найду себе союзника, который окажет мне помощь и коим должен был стать никогда не существовавший Агафонов. Это было странное, непонятное и необъяснимое видение! Впрочем, нет, все–таки я был в состоянии объяснить. Мой мозг жаждал заполучить как можно больше сторонников, и воображение создало одного. Теперь я должен был найти настоящего. Каким–то образом. Между прочим, следовало это сделать еще до организации клуба. Именно этот человек помог бы мне на самом начальном этапе. Однако когда я приходил к такому заключению, тут же некий внутренний голос подсказывал мне, что я могу быть в любой момент арестован…

Вот такой круговорот мыслей циркулировал в моей голове. И еще одно чувство присутствовало. Все тот же безликий Агафонов, плод моей фантазии, был прав, когда говорил, что убийство — это как наркотик. Убив один раз, хочется еще и еще. А потом… желание убивать становится непреодолимым влечением. Мне действительно хотелось убить еще парочку людей.

Однако в сложившихся обстоятельствах позволить себе такую роскошь я, естественно, не мог. Меня одолевали напряженные думы, которые в результате ни к чему не приводили.

Я чувствовал, как туманную пелену моего самодостаточного существования прорезал зовущий прожектор действия, я был готов встать на путь выполнения Нового замысла прямо сейчас, однако руки мои были связаны, я каждый раз возвращался к подвешенному состоянию.

Нет, я решительно не хотел просто ждать, я боялся, что это может затянуться слишком надолго. С другой стороны, оставалось ли мне что–нибудь другое?

Я воображал, как приду в книжное издательство и передам им рукопись на прочтение. Нет, лучше не отдавать им оригинал, а сделать копию — так безопаснее. Они прочтут ее и, скорее всего, откажут в издании. Я прекрасно осознавал, сколь новы мои идеи. Что делать дальше? Идти в другое издательство? Нет, надо определенно отыскать какие–нибудь связи… Черт, легче сказать, чем сделать. Может, попробовать заручиться поддержкой газеты, в которой я время от времени подрабатывал? Весьма сомнительно.

Я продолжал размышлять… и бездействовать, размышляя…

Глава 28

Прошел еще день. Березов так и не приходил. Я осознавал, что до смерти боюсь ареста. Ведь если он произойдет, все мои планы рухнут в одночасье. Что мне было делать? Я выходил на улицу и часами шатался по городу или же проводил время на кладбище. Я перестал слышать телепатическое общение, но так и не хотел признать наступление кризиса. Нет, не в моей теории. Во мне самом.

Мне определенно надо было кого–то убить. Это пошло бы на пользу не только лично мне, но и Новому замыслу. Хотя… во втором случае она была бы микроскопическая.

И тут еще одно подозрение зародилось в моей голове. Что если за мной наблюдают? Люди Березова или сам он. Подобное было бы вполне логичным, ведь они твердо убеждены в моей виновности. Нет, в таком случае об убийствах следует забыть. Определенно забыть.

Возвращаясь вечером домой, я увидел любовную парочку, обжимавшуюся у дверей подъезда. Пара выстрелов или ударов стилетом, и их тела плюхнулись бы наземь, точно бурдюки с картошкой. Меня тошнило от одной мысли, что эти двое ничтожеств придут к себе в теплую квартирку и займутся сексом. Везде одна любовь и размножение! Ну уж нет, скоро я продиктую вам свои правила!

Войдя в квартиру, я почувствовал, что меня немного клонит в сон. Интересно, почему мне так и не приснился 43‑й кабинет? Почему суд над сновидцем так и не достиг своего логического завершения? Или… ну конечно! Все закончится тем, что меня арестуют наяву! Вот она, разгадка! Все мое тело так и задрожало и задергалось при одной мысли об этом. Нет, этого не может быть! Я не могу быть арестован. Все мои великие идеи превратятся в прах. Это недопустимо.

Бежать.

Черт возьми, что за глупая мысль? Куда?

Хорошо. Если я останусь здесь… мне необходимо защищаться. Как?

Нет ответа.

Я могу убить некоторых, но не могу убить всех. Вот то–то и оно.

Боже мой, как же я собираюсь осуществить свой великий замысел, если одно ничтожное упоминание о противниках вызывает у меня страх?

Но я ничего не могу поделать с собой.

Да, несколько дней назад я думал, что очень неплохо умею владеть своим телом и рассудком, что могу процентов на пятьдесят абстрагироваться от эмоционального компонента. А что теперь? Куда все это исчезло?

Оно растворилось в темноте прошлого. Скоро и я растворюсь в ночной тьме.

Бежать.

Черт возьми, что за глупая мысль? Куда? Зачем?

Хорошо, если я останусь здесь… мне необходимо защищаться. Как?

Нет ответа.

Я могу убить некоторых, но не могу убить всех.

Боже мой, как же я собираюсь осуществить свой великий замысел, если одно ничтожное упоминание о противниках вызывает у меня панический страх?

Но я ничего не могу поделать с собой.

Да, несколько дней назад я думал, что очень неплохо умею владеть своим телом и рассудком, что могу абстрагироваться от эмоционального компонента. А что теперь? Куда испарилось все это?

Темнота прошлого. Скоро и я растворюсь в ночной тьме.

Бежать.

Черт возьми, что за глупая мысль? Куда?

Хорошо, если я останусь здесь… мне необходимо защищаться. Как?

Нет мне ответа.

Я могу убить некоторых, но не могу убить всех. Да.

Боже мой, как же я собираюсь осуществить свой великий замысел, если одно ничтожное упоминание о противниках вызывает у меня панический страх?

Но я ничего не могу поделать с собой.

Да, несколько дней назад я думал, что очень неплохо умею владеть своим телом и рассудком, что могу абстрагироваться от эмоционального компонента. А что теперь? Куда все это исчезло?

Оно растворилось в темноте прошлого. Скоро и я растворюсь в ночной тьме.

ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ДА ЧТО СО МНОЙ ТАКОЕ?!

Мысли вертятся. Одни и те же. Они ходят в моей голове кругами.

Что… я уже ничего не могу сообразить.

Что это?

СТУК В ДВЕРЬ.

Это Березов. Это точно он. Кто бы еще это мог быть? КТО?!

Арест.

Бежать…

Ну уж нет. Никогда.

Никогда.

Я скажу им все. Я скажу им…

Я пробираюсь к двери сквозь безбрежные пустоты коридора.

Глава 29

I

НОВЫЙ ЗАМЫСЕЛ. (Последние страницы)

«…Результаты анатомических исследований, приведенные чуть выше, окажут неоценимую помощь врачам, которые будут удалять некоторые участки мозговых полушарий у людей, не проявивших особого желания и способностей к достойному и качественному выполнению Нового замысла, претворению в жизнь идей сего великого учения. Прооперированные, скорее всего, тут же возвысятся до уровня животных, обретут большинство их поведенческих характеристик.

Теперь следует подробнее остановиться на описании миропорядка, который воцарится на Земле после умерщвления человечества. Главная его характеристика — телепатическое общение предметов. Описание этого великого и счастливого явления читатель найдет на странице 7 «Практической части». Все будет недвижимо. Весь земной шар застынет в безэмоциональной неге. И только телепатические слова, многозначные мысли без конца и без края. Каждая из них будет обладать скрытым совершенством и абсолютной правотой. И в то же время вот он, противоречивый феномен — эти мысли будут зачастую отрицать друг друга. Как такое может быть? Не следует забывать, что в мире предметов существуют самые разнообразные парадоксы, объяснить которые можно только следующим образом: поскольку сам четвертый ранг — абсолютная совершенство, то и каждая его деталь — истина».

II

— Ваша мать умерла, — произнес пожилой человек, стоявший в дверях, — ваша мать умерла вчера, вы даже не приехали навестить ее перед смертью.

Я до сих пор не мог поверить в реальность того, что происходит. Что я не ошибся. Что я до сих пор на свободе.

— Похороны назначены на завтра, и я попросил бы вас немедленно отправиться со мной в другой город.

Я внимательно вглядывался в этого человека. Мускулистая фигура, средний рост, гладко выбритые щеки и подбородок. Серый костюм довершал его солидный респектабельный облик.

— Не–ет, — протянул я медленно, как будто во сне, — это вряд ли возможно.

Он кивнул головой и приблизился ко мне.

— Я знал, что услышу это.

— Кто вы? — осведомился я.

— Я был ее лечащим врачом и близким другом. Она много рассказывала мне о вас. Ваша мать болела уже довольно долгое время, и мы постоянно общались. Ее состояние с каждым днем ухудшалось, а когда ей остались считанные дни, я сказал ей: «В каких бы вы не были отношениях со своим сыном, он не чудовище. Он не может им быть. Он обязательно приедет к вам, стоит только сообщить ему о том, как вам плохо». И она, наконец–таки, разрешила мне написать вам. Но… вы так и не приехали. Почему? Что она плохого вам сделала?

Я пожал плечами.

— Ровно ничего.

— Тогда в чем же дело? — взгляд его сиял печальным недоумением. Врач продолжал стоять на середине прихожей, залитой сиреневым светом пасмурного вечера.

И тут я сказал страшные слова — страшные, по крайней мере, в его глазах.

— Мне было все равно, умрет она или будет жить.

Врач побледнел. Внутри у него, казалось, что–то оборвалось.

На глаза выступили слезы. Он прошептал:

— Я любил вашу мать. Боже мой, боже мой… за что? За что? Она рассказывала, каким вы были любящим сыном, когда вам было двадцать. Но что, что произошло?.. Боже мой… я знаю ответ. Ваша мать поведала мне обо всем… вас постигла… любовь. Любовь страшная, безумная, слепая и… неразделенная…

— Замолчите!

— Нет! — воскликнул он срывающимся голосом, отчаянным, словно проломившимся под тяжестью великого груза.

Я почувствовал, как мое тело вдруг все обмякло, мне показалось, я сейчас потеряю сознание. Я покачнулся.

— Нет ничего в мире, что было бы дороже человеческой жизни, слышите? Тем более жизни матери, — его слова гулким эхом пронзали мой затуманенный слух, — ничего!

— Все это чушь, — проговорил я слабо, однако с упрямством, — никуда я не поеду с вами.

— Теперь я бы не позволил вам, даже если бы вы и захотели, — сказал он. Голос врача был уже абсолютно спокоен. Минутный порыв пронзил этого человека огненными стрелами и… сошел на нет так же быстро, словно его и не было, — вы развенчаны. Откройте мне, я хочу уйти.

Я выпрямил спину и повиновался.

Закрыв за ним дверь, я представил себе, как он выходит из подъезда моего дома, а затем его фигура медленно удаляется, растворяясь среди безликих деревьев, в сгущающихся сумерках печального летнего вечера.

Но я так и не подошел к окну, чтобы посмотреть на это.

Content

Москвин Евгений Юрьевич Падение [Сюрреалистический роман]

Евгений МОСКВИН ПАДЕНИЕ Сюрреалистический роман

От издателя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29