Петров Алексей Станиславович

Адюльтер доктора Градова

Алексей Петров

Адюльтер доктора Градова

…Воодушевлённый первой публикацией своего рассказа в районной газете, доктор Градов стал писать много и быстро. Попытался было он следовать известному принципу «ни дня без строчки», но скоро понял, что не получится: слишком уж много сил и времени отнимала врачебная практика. Зато если уж садился за письменный стол — работал сосредоточенно и увлечённо. Он по–прежнему отдавал предпочтение юморескам, даже если и с рискованными шуточками. Градов делал их легко, за вечер, и это попахивало халтурой. Игорь был убеждён, что рассказ должен рождаться трудно, в муках. Конечно, совсем неплохо, когда первые строчки и абзацы ложатся на бумагу легко и свободно. Но потом, когда придёт пора подчищать огрехи, автор просто обязан ощущать неловкость за любую свою неточность и нескромность. Ему должно быть немного стыдно за то, что он, здоровый крепкий мужик — пишет…

Ирина в его опусах всегда выглядела насмешливой, ироничной, эмансипированной особой. Игорь часто писал от первого лица, — стало быть, для непосвящённого в тайны сочинительства читателя любое упоминание жены рассказчика имело безусловное касательство к супруге самого автора, то есть к Ирине Градовой. В жизни же было по–другому: «тираном» в семье значился именно Игорь, а не Ирина. Градов посмеивался над женой по любому поводу, будь то неправильно произнесённое слово, неточно поставленное ударение или неверно сформулированная мысль. А тихая, милая Ирина всегда спокойно сносила насмешки. В истории любви Игоря к ней, пожалуй, не было ничего примечательного, но, может быть, именно такие браки — самые крепкие.

Впрочем, Градов никогда не был пуританином. В студенческие годы, например, был эпизод, который надолго отложился в его памяти. Сблизился он как–то с одной студенткой. Катю — «Рафаэллу» в общаге все знали: стильная девчонка, раскованная, без комплексов. Поклонников она меняла довольно часто. Не устоял перед ней и Градов. Стал он захаживать к ней на огонёк. Пили чай или, скажем, «Котнари», болтали о том о сём, бренчали на гитаре. В общем, ничего особенного. Но однажды Кате пришла в голову шальная мысль сделать несколько «оригинальных» фотоснимков — там же, в комнате общежития. Катя быстро сбросила халатик и осталась в одном белье, бесстыдном и манящем, которое, судя по всему, подарили ей ливанцы из соседней комнаты. «Рафаэлла» была активисткой общежитского интерклуба. Многим арабам эта глазастая курносая блондиночка очень нравилась. Да и сама она, кажется, была весьма неравнодушна к ярким белозубым брюнетам из Ливана и Иордании, которые запросто расхаживали по этажу в длинных своих расписных тогах, по утрам варили на кухне ароматный кофе, а потом красиво курили «Мальборо» и громко спорили об Анваре Садате и Менахеме Бегине.

Идея сделать фото принадлежала Кате, но тогда Градов не придал этому решающего значения, о чём потом, в минуты безутешной сексуальной жажды, жалел. Катя профессионально позировала Игорю, умело принимая самые соблазнительные позы, покусывала ноготок мизинца, зазывно приоткрывала ротик и изображала на своём кукольном личике наивное изумление. Вожделенно поглядывая на обтянутый тонкими прозрачными трусиками круглый задок «фотомодели», Градов старался не суетиться, растягивал удовольствие, откладывал его на потом. Он думал о том, что у Кати, вероятно, это блядство в крови и что снимки получатся замечательные. В конце концов Градов подзавёлся основательно. И немудрено было: интимная подсветка комнаты, две широкие, поставленные рядышком кровати и похожая на итальянскую певицу Рафаэллу Карра Катюха в умопомрачительных шмотках, словно созданных для искушения мужиков… Но вдруг, в самом конце «сеанса», Игорю стало как–то не по себе, и скорей не по причине робости, а просто то ли гадливость возникла в душе, то ли глянул Градов на себя со стороны — словом, погас он, выпал из настроения. Опытная Катя, по всей видимости, угадала состояние своего фотографа и без обиды неуместной неторопливо оделась, с деланной печалью приблизилась к Игорю, по–киношному нежно провела рукой по его волосам, прильнула к нему в долгом поцелуе, зачем–то вдруг прижала своим язычком к его зубам жевательную резинку, которую весь вечер мяла зубками, потом отстранилась, вынула из фотоаппарата плёнку и пошла к двери. А напоследок обернулась и медленно, таинственно помахала Градову ручкой.

Градов влюблялся редко, но довольно серьёзно. Очень трудно было скрывать свои чувства от жены, но — скрывал. Он искренне верил, что мужчины, в отличие от женщин, изменяют не душой, но телом, а это не так уж страшно. Всерьёз увлёкшись другой женщиной — как правило, медсестрой («У каждого врача была в жизни хотя бы одна медсестра», — говаривал он), Градов, тем не менее, продолжал любить Ирину. Со своими временными подругами Игорь расставался тихо, мирно, продолжая хранить к ним тёплое чувство. Он и потом никогда не вспоминал их с досадой или неприязнью. Разрывом это не назовёшь: объяснений, слёз и тяжёлых батальных сцен не было. Просто рано или поздно возникали определённые обстоятельства (долгая разлука, болезнь, перегруженность работой), что вело к отчуждению, к последнему «прощай», чуть приправленному лёгкой дозой грусти, а после — к чувству облегчения и… новой вспышке любви к Ире.

Любвеобильный Шиков, товарищ Игоря по работе, изредка, в шутку, интересовался, какие женщины нравятся Градову, «чёрненькие или беленькие», на что Игорь всегда отвечал так:

— Это монопенисуально. Всякенькие. Блондинки делают меня нежным и романтичным, брюнетки будят во мне сексуального зверя, а шатенки толкают на смешные глупости.

Иногда же снисходил до ответа более конкретного:

— Мне, неуклюжему блондину, по душе изящные востроглазые брюнеточки с пушком над верхней губкой.

В свете вышесказанного тем более странным выглядит роман Градова с Ольгой. Внешность её не отвечала тому идеалу, который придумал себе Игорь. К сожалению, автору здесь не обойтись без портрета своей героини, однако это вряд ли даст ответ на вопрос, почему Градов влюбился болезненно и истерично, забыв обо всём на свете — влюбился так, как, пожалуй, никогда ещё не влюблялся. Ольга… Лёгкая, а потому очаровательная полнота в сочетании с правильными пропорциями тела, упругостью походки, утончённой грацией и идеальной стройностью ног, ещё не обезображенных синевой вен. Выразительные влажные глаза с чуть приметными штришками морщин, возникших то ли от постоянной готовности к улыбке, то ли от внимательного и немного насмешливого прищура, которую, очевидно, можно было бы объяснить слабой близорукостью. По–мальчишески короткая стрижка, возбуждающая самые порочные, полные нежности и страсти фантазии. Тонкие черты открытого лица, сразу почему–то напомнившие Градову о матери, отчего в душе возникла смутная горечь тревоги… он вдруг почувствовал себя совершенно одиноким, брошенным… Ольга, будучи старше Игоря, между прочим, на девять лет, смотрела на него тепло, улыбчиво, с плохо скрытым восхищением — так глядят иногда молоденькие учительницы на самого отпетого сорванца в классе, угадывая в мальчишке одновременно и черты героев своего недавнего ещё детства, и первые признаки мужской напористости, силы и надёжности.

Они познакомились на лесной турбазе, в маленьком тихом Славяногорске. Градова поселили в одном домике с Васькой Цыпкиным и Володей Подольским. Подружились быстро. У ретивых, оторвавшихся от жён мужиков всегда найдутся общие интересы. Ходили по кабакам, крутили с бабами. Иногда приятели Градова уединялись со своими подругами на всю ночь, на завтрак являлись не выспавшись, с чернотой вокруг глаз. Того же хотел и Градов, но шустрые говорливые бабёнки из вечерних кафешек не вдохновляли его на подвиги. Во время ресторанных попоек на его лице легко читалось разочарование жизнью и насмешка над мирской суетой.

Новую партию женщин привёл в домик неугомонный Цыпкин. Среди них была и Ольга. Вскрыли водочку, нарезали колбаску, выложили огурцы и яблоки. После первой же рюмки Васька стал травить похабные анекдоты, но в его исполнении они звучали настолько безобидно и наивно, что гостьи откровенно забавлялись, даже не пытаясь изображать негодование и смущение. Ольга тоже посмеивалась, но сдержанно, негромко, поглядывая на распетушившихся мужичков с лёгкой иронией. Казалось, что она с неподдельным любопытством ждёт дальнейшего развития сюжета.

Расшевелился и Игорь. В конце концов, ну сколько ещё можно корчить из себя скучающего dandy? Поначалу Ольга не произвела на него впечатления. Очень скоро по намёку одной из дам он узнал, что Ольге тридцать девять, она повторно замужем и у неё почти взрослая дочь. Но дело даже не в этом. Она показалась ему совершенно неприступной, чересчур серьёзной и для незатейливого курортного флирта абсолютно непригодной. Впрочем, Игорь немедленно отметил её яркую внешность египетской царицы и такую же ясновельможную осанку. И ещё — голос, в котором угадывались страстность и бурное прошлое.

По инициативе всё того же Цыпкина последовал традиционный поход в ресторан, уютно притаившийся на берегу полного таинственных шорохов Северского Донца. В тёплом воздухе плавали звуки саксофона. Музыканты исполняли «Влюблённую женщину» братьев Джибб. Издалека, со стороны пляжа, доносился сильно приглушённый музыкой женский визг. Вечер был наэлектризован чувственностью и вседозволенностью. Пахло тиной и лесной сыростью.

Уговорились с дамами бражничать в складчину. Успев поднабраться опыта и войдя во вкус, парни согласились на это охотно. Володя Подольский активно ухаживал за стройной, вертлявой шатенкой. Написанное на его лице выражение романтической мечтательности не слишком–то гармонировало с Володькиной фигурой атлета и плохо скрытой хитрецой в голосе. Очевидно, он считал, что для достижения быстрого результата надлежит строить из себя сказочного принца. Шатенка это хорошо видела, но подыгрывала ему.

Васька метался, не зная, на ком остановить свой выбор. Он много танцевал, про–износил рискованные сальности, строил глазки направо и налево, провозглашал громокипящие тосты за прекрасных дам-с, интимно шушукался с официантками относитель–но новых доз спиртного и смены блюд — словом, был гвоздём программы. Наконец он решительно сосредоточился на Ольге, недвусмысленно дав ей понять, что в этот вечер она должна принадлежать ему, но Ольга ответила Ваське ласковым равнодушием, причём получилось это как–то очень естественно и совсем не обидно: пара–другая дежурных фраз, шутливый подзатыльник, струйка табачного дыма, выпущенная прямо в лицо Цыпкину — и незадачливый ухажер, почёсываясь, отчалил.

И тут Игорь поймал на себе долгий взгляд Ольги. Компания в очередной раз бросилась танцевать, Градов же не очень любил это. Осталась за столом и Ольга. Она наколола вилкой колечко колбасы, надкусила и, улыбнувшись, посмотрела прямо в глаза Игорю.

— Может быть, всё–таки потанцуем?

— Конечно! — пьяно рисуясь, отозвался Градов.

Они задумчиво топтались вместе со всеми на узком пятачке перед музыкантами, и Градов чувствовал неизъяснимую уверенность, лёгкость. Неспешно лилась беседа, полная намёков и аллегорий. Чуть раскосые глаза Ольги излучали тепло и побуждали к отчаянным поступкам. Игорь уже не старался вести себя, как подвыпивший плейбой. Напротив, теперь он был само обаяние. Он предупредительно назвал свою партнершу «Ольгой Михайловной», но, встретив решительный протест, засмеялся, ляпнул не к месту «Оленька», а когда музыка смолкла, медленно наклонился и поцеловал Ольгу в шею чуть пониже уха, успев уловить изысканно–бесстыдный аромат французских духов и тотчас вспотев от этого запаха.

— Ты смелый мальчик, — усмехнулась она.

Реплика не выбила Градова из колеи. Ольга немного актёрствовала, но строгого насмешливого тона не получилось. Поцелуй отчего–то вдруг взволновал её. Игорь это почувствовал. Не прерывая беседы, вернулись к столу. Слова, лишённые теперь какого–либо значения, сиротливо зависали в воздухе — бесконтрольные и, в конечном счёте, ненужные. То была игра взглядов, жестов и интонации. Часто и возбуждённо прикладываясь к рюмкам, они не заметили, что Васька крупно повздорил с соседями по столику из–за нескромной фразы, брошенной ими в адрес Ольги.

— Как объявят конец, не уходи, — шепнул Цыпкин Градову. — Будет разборочка.

Васька отошёл с обидчиками в сторонку и о чём–то долго с ними препирался.

— Уведи Ольгу, — тихо сказал Игорю Володя. — Это всё из–за неё…

— Да–да, Игорёк, нам пора, — заявила она, нежно коснулась щеки Градова и, пошатываясь, встала.

— Предстоит драка, — возразил Игорь. — Я н-не могу…

— Вот уж глупости! — Ольга взяла Градова под руку. — Пошипят и разойдутся. Или я не знаю поддатых мужиков?

— Послушай умную женщину, — поддержал её Подольский и зубасто оскалился в улыбке.

В такси Ольгу совсем развезло. Она много и громко смеялась и звучно целовала ошеломлённого Градова прямо в пересохшие губы. Шофёр старательно изображал безразличие, но по его монументальному затылку Ольга поняла, что он с интересом прислушивается. Она тронула водителя за плечо.

— Ты, парень, не обращай на нас внимание. Мы шутим.

И с хмельной строгостью погрозила ему пальцем.

Потом вдруг успокоилась, закурила и задумчиво уставилась в окно.

— Ты что? — тихо спросил Градов и накрыл её ладонь своей.

— Всё нормально, — она потёрлась щекой о его плечо. — Доехать бы поскорей.

Ввалившись в домик, они уселись за столик друг против друга, и Ольга в новом порыве нежности стала целовать Игоря, вытягивая шею и положив свои ладони ему на щёки.

— Милый, смешной мальчик… — шептала она. — Ты даже не представляешь…

— Зачем ты зовёшь меня мальчиком? — высвободившись из её объятий, обиженно спросил Игорь. — Мне уже тридцать.

— А кто же ты? — улыбнулась Ольга. — Посмотри, посмотри вокруг.

Градов растерянно огляделся.

— Ну?

Ольга засмеялась.

— Дурачок! Ведь мы — одни! А ты… — она осторожно провела маникюрным коготком по его переносице, — ты такой робкий…

— Я? Я… — заволновался Градов.

Не найдя подходящих слов, он вдруг взял её на руки и отнёс на кровать. Ольга с любопытством глянула на него снизу вверх и усмехнулась.

— Ах, вот даже как?

Градов выпрямился и, несколько секунд постояв над ней с опущенной головой, медленно отошёл. Ольга села и обняла колени руками.

— Ну, вот видишь, — тихо сказала она.

Но Игорь нахмурился и не поддержал её игру.

Минут через сорок вернулись Цыпкин и Подольский. Градову стало стыдно: ведь, по сути, бросил ребят, а они защищали честь дамы, к тому же, между прочим, не своей…

— Как–то нескладно вышло, — начал было Игорь.

— Ерунда! — отрезал Васька. — Правильно сделал, что ушёл. Эти кобели уже сделали на Ольку стойку, а ты увёл.

— Дрались?

Цыпкин вяло почесался.

— Квакнули по сто пятьдесят грамм водяры, — сказал, — ударили по рукам и разбежались.

— Что–то по тебе не видно, что всего по сто пятьдесят, — заметил Градов.

— А он немного отвлёкся, — осклабился Володька. — Приклеился к какой–то тёлке. Так что пришлось ему за двоих пить…

— Ну, а дамочка как — ничего?

— Динамо, — сплюнул Цыпкин и начал укладываться.

Ольга оскорблённо пожала плечами и ушла. Васька подмигнул Игорю.

— Всё путём? Успел?

— Ты же интеллигентный парень, — протянул Градов с досадой.

— Зачем же, я шофёр, — возразил Цыпкин.

— Ну так что же?

— Всё нормально, Игоряша, — осадил его Васька миролюбиво. — Отдыхай.

С утра пораньше ворвалась шатенка.

— Мальчики, — сказала она, — а головка–то бо–бо…

— А вот мы её сейчас и полечим, — весело отозвался Подольский.

Он открыл бутылочку и усадил шатенку к себе на колени.

— Вовка, это алкоголизм, — хмуро заметил Цыпкин.

— Кстати, — сказала шатенка ехидно, — ты бы, Игорёк, поддержал хрупкую женщину. Ольга с утра вся никакая.

С деланной игривостью Градов вышел из домика. Игорю не очень–то нравилось, что события цинично развиваются на глазах у чужих.

Ольга была одна — всё в том же вечернем платье. Она лежала уткнувшись лицом в подушку.

— Ты жива ещё, моя ста… старушка? — неловко сострил он, шагнув в комнату.

При свете дня ситуация, лишённая своей непредсказуемости, выглядела совсем иначе. Игорь не знал, как себя вести.

— Отвали, — глухо отозвалась Ольга.

— Вчера ты была совсем другой…

— Вчера? А что было вчера?

Ольга вяло приподняла голову.

— Неужто не помнишь? — не поверил Игорь.

— Нет…

— Совсем–совсем? Ты всё–таки припомни…

Ольга повернулась на спину, забросила руки за голову и недоумённо посмотрела на гостя. Градов заметно смешался. «Притворяется, что ли?» — пронеслось в его голове.

— Так что же такое особенное случилось вчера?

— Ты вспомни, вспомни, — с глупой настойчивостью повторил Градов.

— Ну, кабак. Ну, танцевали… Это помню.

— И всё?

Градов неуверенно переминался с ноги на ногу, не решаясь сесть. Ольга посмотрела на него подозрительно.

— Слушай, — наконец спросила она, — я вчера тебя… целовала?

Градов понял, что она напряжённо ждёт ответа.

— Вот так номер! — удивился он. — А ты забыла?

Ольга зачем–то поднесла ладони к лицу, внимательно и тяжело глянула в них, а потом, густо покраснев, обняла голову руками и снова уткнулась в подушку.

— Боже, какой ужас!

— Ты что, в самом деле… — начал догадываться Градов.

И осёкся. Возникло неловкое молчание.

— Ты уж извини, — подала, наконец, голос Ольга. — Много выпили…

Она вздохнула и медленно села в кровати.

— Кошмар!.. Ах, я старая дура!

И сокрушённо покачала головой.

— Ну, какая же ты дура ста… старая…

Градов чувствовал себя крайне неуютно. Диалог не клеился, и едва только появился самый пустячный повод, Игорь поспешно сбежал.

— Вот и ладно, — заметив вопросительный взгляд Васьки, процедил он, когда вернулся к себе. — Всё встало на свои места.

— Не понял: что там у тебя встало?.. — сострил Цыпкин.

Вечером компания собралась в домике парней. Включили приёмник, поймали голос Патрисии Каас. Дамы оживлённо защебетали о пустяках. Градов вызвался учить приятелей игре в нарды. Простоватый Васька никак не мог сообразить, кто куда ходит. Увлёкшись, разгорячился Игорь, раскраснелся, стал сердиться.

— Да не так, голова ты садовая! С горы по одной бери. Э, нет, шесть в ряд не ставь, пока я тебе за спину не забежал… «Почему, почему»… Правила такие!.. Всё равно нельзя!.. Да ты в другую сторону иди, против часовой…

Случайно подняв голову, он заметил внимательный взгляд Ольги. Встретившись с Игорем глазами, она улыбнулась.

— Ты что? — не понял Градов.

— Да так… Просто хорошо. — Она немного помолчала. — Слушай, а ты правда гинеколог?

— Ну.

— Вот уж никогда бы не поверила.

— Почему?

— В двух словах не объяснишь. Не похож.

— Я тебе оставлю адрес. Приезжай — убедишься.

Цыпкин заржал.

— Могу себе представить…

Ольга шутливо погрозила ему:

— Эй, ты не очень–то представляй…

Утром всей компанией ходили на пляж, по вечерам — в кино. Иногда, поддавшись уговорам приятелей, Градов рассказывал о своей работе — честно, без прикрас, порой с болью и раздражением: о неудачных операциях, о взятках, об абортах по знакомству, об ошибках, бессоннице… Его слушали с интересом. Для непосвящённых такие рассказы — неплохое развлечение. Не меньше других получал от этого удовольствие и сам Игорь. Он старался отвлечься, вернуться мысленно в Щукин — туда, где есть дом, жена, сын, работа…

Как–то вечером, когда Володька заперся со своей шатенкой, а Цыпкин унёсся в неизвестном направлении, Градов покосился на Ольгу и с наигранным равнодушием произнёс:

— Пригласила бы в гости, что ли, а то я теперь бездомный.

И многозначительно кивнул на дверь своего домика, где Подольский с подругой предались приятному разгулу.

Ольга заглянула Градову в самые зрачки.

— А может, не нужно, Игорь?

Он не нашёл подходящих слов и только пожал плечами.

Вечером от ресторана решили воздержаться: поджимали финансы. Собрались у ребят. Возбуждённая обильной выпивкой, Ольга была весела, дурачилась, острила, подначивала Ваську, а если танцевала — то только с Игорем. За столом они сидели рядом, и Градов чувствовал, как холодеет его затылок и колотится сердце, когда Ольга как бы невзначай притрагивалась к его локтю, а её обтянутое капроном колготок колено обжигало его бедро.

— Алё, ребятки, курить — на улицу, — предупредил Подольский, заметив, что Ольга потянулась за сигаретой.

Вышли на воздух. В пряной тишине вечера шуршали сосновые кроны. Из домика долетали приглушённые голоса. Высоко над головой мерцали звезды. Игорь заметил, что у Ольги дрожат пальцы.

— Что это с тобой?

Он осторожно тронул её руку. Ольга долго молчала. Время от времени огонёк сигареты освещал опущенные её ресницы. А потом вдруг —

— Я люблю тебя, Игорь…

Она произнесла это просто, искренне. В этот миг нельзя было не верить ей. Затем задумчиво, словно прислушиваясь к своим чувствам, добавила:

— И я тебя… хочу.

Голос её вдруг сорвался. Медленно подняв глаза, она печально улыбнулась. Еще недавно эта чуть надломленная женщина казалась такой неприступной…

— Оля… — хрипло выдавил он, — я… мне…

— И хватит, — вдруг успокоилась она, — и больше не будем об этом. Ничего умного ты не скажешь.

— Но я… Ольга…

Она сделала шаг и резко обернулась.

— Ну что, что «Ольга»? Милый, смешной мальчик… Эх ты…

Градов приготовился было сказать что–то глубокомысленно–благодарное, он уже набрал для этого воздуха в грудь, но она остановила его, невесело усмехнулась и, словно забавляясь, дернула его за нос.

— Пошли в дом, — сказала со вздохом. — Как–то глупо всё… Забудь. Ни к чему это… ни тебе, ни мне. Обязательно забудь, слышишь?

Её глаза влажно блестели, а в голосе чудилось раздражение.

— Обещаешь?

— Уже забыл, — ответил он и бережно коснулся ладонью её волос.

Мягкие, солоноватые губы Ольги неуверенно отозвались на его поцелуй. А потом она медленно отстранилась и, не глядя на Градова, пошла к домику.

На следующее утро Ольге вдруг срочно понадобилось лететь в Ленинград к какой–то своей тётушке. Это походило на бегство.

— Но как же так?.. — расстроился Игорь.

Ольга не дала ему договорить.

— Я всего на три дня. Другой возможности не будет. На всякий случай — телефон у Нельки. И вообще… хватит с тебя.

К вечеру Градов затосковал, занервничал. Он уже не мог думать ни о чём другом. Недопетая песня оставляет после себя ощущение дискомфорта. Игорь злился. Он чувствовал себя обманутым и боялся, что Ольга вернётся к нему холодной и равнодушной.

— А ведь ты, парень, того… втюрился, — чутко уловила шатенка. — Так вас! Знай наших.

Она откровенно веселилась.

— Что же делать, Нелька? — взмолился Градов, сам не ожидая от себя такого порыва.

— Ох и глупый! — она подмигнула. — Раз оставили телефон, значит неспроста…

— Ты думаешь?..

Нелька покачала головой.

— С кем приходится работать… Собирайся, да поживее, а то ленинградская тётушка скоро уляжется в постельку, и мы ей помешаем.

Аппарат междугороднего телефона–автомата оказался прямо в холле, без кабины. Было очень шумно, а в трубке трещали какие–то помехи. Разговор не клеился, громко не скажешь то, что хочется — шёпотом. Видно, Ольга поняла это. В её голосе не было ни тени насмешки или досады. Она говорила Игорю что–то ласковое и ужасно глупое, а Градов отвечал ей невпопад, не договаривая фразы. Ему казалось, что все вокруг слышат его. Рядом возбуждённо переминалась с ноги на ногу Нелька.

— Слушай, — сказал ей Градов, повесив трубку, — пошли в бар, что ли. Пересохло…

— Ох уж эти мужики, — усмехнулась шатенка. — Тебе бы сейчас уединиться да стишки сочинять, а ты — «в бар». Всё Ольке расскажу.

— Ну и пожалуйста, — весело отозвался Игорь. — Завтра же позвоню и предупрежу её о твоих гнусных намерениях…

…Самолёт должен был прилететь в середине дня. С утра пораньше Градов помчался в Донецк, в аэропорт. Игорю нездоровилось. Болели суставы, слезились глаза. То ли перегрелся на солнце, то ли простудился. Он очень боялся, что подхватил грипп. Ему казалось глупым кутаться летом в курточку, но Васька Цыпкин настоял.

— Ещё скопытишься где–нибудь в дороге, — сказал.

Забавно: он, кажется, переживал за Градова. А может, просто радовался, что Игорь уезжает на целый день: видно, с новой зазнобой дела у Васьки обстояли как нельзя лучше, а Володьку можно было запросто сплавить куда–нибудь.

Самолёт запаздывал. Градов несколько раз прошёлся по аэровокзалу, заглянул во все киоски, прочитал от корки до корки «Комсомолку». Сунулся был в справочное бюро, но там ничего толком не объяснили. Очень болела голова — где–то в области переносицы. Почувствовав озноб, Игорь опустился в жёсткое деревянное кресло и запахнулся поплотнее в свою курточку. Несколько раз проплыл мимо милицейский патруль. Стражи порядка подозрительно глянули на Градова. Игорь поёжился. Болела спина, руки. Он никак не мог найти удобное положение в кресле. Вскоре явилась уборщица. Игорь чуть приподнял ноги, чтобы не мешать ей мыть пол, но, заметив тяжёлый её взгляд, нащупал в нагрудном кармане пачку «Столичных» и пошёл курить. Выйдя из здания, Градов угодил в сильный сквозняк и сразу замёрз. Беспокоила мысль, что можно прозевать объявление диктора о прибытии самолёта. Пришлось напрягать слух, но радио портачило и мешало эхо. Самолёты приземлялись каждые десять минут, это нагоняло тоску. Всегда так, когда мысли об одиночестве и дальних дорогах…

Градов увидел Ольгу сразу. Она шла ему навстречу и улыбалась.

— Я, кажется, прозевал твой самолёт, — сказал он, отнимая у неё чемодан. — По–моему, не объявляли.

— Ты, верно, не понял. Мой симферопольский…

— Как это?

— Летит дальше, в Симферополь.

Она озабоченно коснулась его лба.

— Что–то выглядишь неважно.

— Болею, — тускло ответил Градов.

— Нашёл время.

Она ободряюще взъерошила ему чуб.

— Пошли скорее в автобус.

Но он вдруг остановился и поставил чемодан на асфальт.

— Ты чего?

— Привет, — тихо сказал Градов и поцеловал её в лоб.

На секунду Ольга прижалась к нему, а потом, обняв за талию, повлекла к автобусной остановке.

В дороге Ольга рассказывала Игорю о Ленинграде — дороговизна, пустые прилавки, продукты по визиткам, в Эрмитаж уже давно не протолкнуться, там теперь всё больше иностранцы, — но вконец ослабевший Градов почти не слушал её. Его мутило. Болели суставы.

— Э, да ты совсем плох, Игорёк, — заметила, наконец, Ольга и умолкла.

На турбазе сразу уложила его в постель, напоила чаем, аспирином и пошла в Славяногорск за молоком. К вечеру температура поднялась под сорок, Градов окончательно расквасился. Стал донимать его сухой кашель, заныла грудная клетка, заболело горло, отчего процесс глотания сделался мучительным. И, как нарочно, рот переполнился слюной — горькой, вязкой. Пришлось сплёвывать в банку. Градов старался делать это незаметно и быстро: было неловко перед Ольгой. К ночи Игорь забылся — всё вокруг закружилось, зазвенело… Володя с Васькой улеглись в постели, но Ольга не ушла. Она включила ночник и села вязать. Изредка, сквозь забытьё, Градов ощущал на своем лбу осторожное прикосновение её прохладной руки — и пытался что–то сказать, называл её Ириной, советовал ложиться спать. Позже, уже далеко за полночь, он вдруг очнулся и поднял голову. Склонившись над вязанием, Ольга плакала — тихо, украдкой, быстро смахивая ладошкой слёзы.

— Ты что это, мать? — прохрипел Игорь.

Ольга вздрогнула.

— Какая я тебе мать? — Она встала. — Ты лучше попей. Тебе нужно побольше пить. Лучше меня ведь знаешь.

С большим трудом Градов сделал несколько глотков.

— Аспирин, — приказала она.

Тяжело дыша, Игорь приподнялся, проглотил таблетку и рухнул на подушку.

— Может быть, всё–таки врача? — встревожилась Ольга.

— Не надо, я сам врач. Это грипп.

— Грипп? Летом?

— Ну, что–то вроде того…

Он задохнулся в кашле и судорожно схватился за грудь.

— Что, плохо?

— Что–то лёгкие… того… — Градов прижал ладонь к рёбрам. — Как бы не пневмо–ния… Придётся, кажется, принимать антибиотики.

— Вот поменьше бы курил! — вдруг разозлилась Ольга. И вернулась к своему вяза–нию.

— А сама–то!..

— Я уже старая, мне можно.

Игорь провалялся два дня. На третье утро проснулся холодный, мокрый от пота и почувствовал, что полегчало. Он даже попытался было подняться, но тут быстро, без стука, вошла Ольга, и пришлось спрятаться под одеяло. Как все выздоравливающие, Градов вдруг стал замечать, что одет не совсем подходяще.

— Оленька, — позвал он притворно слабым голосом.

Она участливо наклонилась к нему.

— Что, совсем худо?

Не дав ей опомниться, Градов быстро обнял её и привлёк к себе. Немного отупевшая от двух бессонных ночей, Ольга растерялась.

— Ты… ты с ума сошёл!

— Знаешь, — жалобно произнёс он, — така–а–ая слабость…

— Слабость?

— Ага. Двумя руками согнуть не могу…

— Ах, пошляк! — Ольга захохотала. — Лежи, лежи… слабак…

После обеда Градов поднялся и вышел на воздух. Сделав несколько глубоких вдохов, он задрал голову. Вверху, под самым, казалось, куполом неба умиротворяюще шуршали сосновые ветки. Быстрый, суетливый росчерк — пробежала белка. Прямо к ногам упала наполовину изгрызенная шишка. Где–то вдали, в лесу, отозвалась кукушка.

— Здорово, — вздохнул Градов. — Нужно один раз сдохнуть, чтобы как следует научиться замечать всё это.

— Ох, как я перепугалась, — Ольга опустилась рядом с Градовым на лавочку. — Гляну на тебя — и всё внутри холодом… У тебя было такое лицо, Игорёк…

— В науке это именуется «маской Гиппократа», — хитро прищурился Градов.

— Как это?

— Ну, когда пациент готовится концы отдать, у него заостряются черты лица, вваливаются глаза, резко обозначаются скулы…

— Не городи чушь! — рассердилась Ольга.

Она раздражённо дёрнула плечом, поднялась и подошла к колонке, чтобы вымыть руки. Потом вернулась и нежно впечатала мокрую свою ладонь Градову прямо в лоб.

— Не пори ерунду, — повторила Ольга. И, немного помолчав, поинтересовалась: — Кстати, Гиппократ помер от гриппа?

Тут уж Градов не выдержал и расхохотался.

— Ага, подавился соплями…

— Мальчишка ты, совсем мальчишка, — она покачала головой.

— Это только с тобой…

Он обнял её за талию.

— Ты что? — удивилась Ольга.

Градов поднял глаза по–собачьи преданно, вопросительно.

— Люблю тебя… — сказал он. — Очень трудно перешагнуть через барьер, как это ни странно…

Она внимательно заглянула ему в глаза.

— Ты вправду хочешь этого? Почему?

— Глупый вопрос. — Градов пожал плечами. — Вполне естественно… зов генома…

Он резко поднялся.

— Какой вздор мы несём, Оленька! Неужто непременно нужно называть вещи своими именами?

Она рывком сорвала полотенце с веревки, вытерла руки и пошла к домику. Но, сделав несколько шагов, обернулась и почти неслышно, одними лишь губами, произнесла:

— Минут через двадцать Нелька уйдёт на пляж.

— А если нет?

— Вот дурачок… Уйдёт!

…Когда Градов вошёл в комнату, Ольга сидела на кровати в излюбленной своей позе — обняв одно колено руками. Она неотрывно следила за дверью, и этот обжигающий взгляд заставил Игоря остановиться в нерешительности.

— Запри, — тихо приказала она.

— Оля… — выдохнул Игорь неуверенно.

— Чшшш, сумасшедший мой, — прошептала она. — Не нужно ничего говорить…

Он обнял её и с леденящим восторгом почувствовал, что под халатом у неё нет никакой одежды. Он ощутил ладонью тепло её тела, но это не прибавило ему сил. Трудно и аритмично дыша, он целовал её и, слабея от запаха её духов, шептал её имя. Она задёрнула гардины и сама расстегнула ему рубашку, потом, застенчиво отвернувшись, сбросила халатик и юркнула под одеяло. Градов медленно разделся, мучаясь оттого, что каждое движение, каждый жест стали вдруг казаться ему пошлыми и неуместными в своей излишней откровенности.

— Ну, иди же! — взмолилась Ольга. — Глупый… глупый…

Он лёг рядом, накрылся одеялом, прикоснулся к ней и почувствовал, что она, дрожа от возбуждения, прижалась к нему и затаилась. Бедра её покрылись гусиной кожей. От этого прикосновения в голове Градова загудело, застучало в висках, зазвенело в ушах…

— Оля… я… я люблю… тебя…

— Милый, смешной… малыш… — запрокинув голову и закусив нижнюю губу, стонала она, прижимая его голову к своей груди.

Градов задыхался… Потом он вдруг испугался, что всё кончится слишком быстро, и замер.

— Что с тобой, Игорь?

Она тяжело дышала. Громко и болезненно стучало его сердце. Он закашлялся.

— Что–то не так? — она открыла глаза.

Он лежал, стиснув зубы и уткнувшись в подушку.

— Игорёк…

Градов быстро сел.

— Это всё от аспирина… — сказал он.

Она осторожно коснулась его руки.

— При чём тут аспирин, глупый ты мой?

Она постаралась произнести это как можно мягче, но, поняв это, Градов ещё больше рассердился.

— Всё при том же! Ингибитор синтеза простогландинов…

— Чего? Нет, ты и впрямь сумасшедший, — она тихо засмеялась.

Но ему было не до смеха.

— Да, и вправду чушь несусветная, — едва слышно произнёс он и стал одеваться.

Ольга закрыла лицо ладонями.

— Ах, какая я идиотка!

Испугавшись за неё, Градов быстро подошёл к кровати… и услыхал смех. Ольга смеялась истерично, со всхлипами и тяжёлой одышкой, вздрагивая всем телом.

— Ничего, ничего, Игорь… сейчас пройдёт…

— Ты извини, — мрачно выдавил Градов, — тут дело не в тебе. Ты… ты самая удивительная женщина в мире… Это правда, Оля. Я люблю тебя, понимаешь?

Он вздохнул и отошёл к окну. Она притихла. Помолчали. Потом Ольга виновато посмотрела на поникшего Градова и улыбнулась.

— Ну, брось! Всё чепуха. Просто ты устал. Пройдёт, Игорёк. В первый раз почти всегда ведь — неудача…

Градов не отозвался. Ольга встала, накинула халатик, подошла к окну, обняла Игоря за шею.

— Всё будет хорошо. Ты славный парень… Слышишь?

Она успокаивала его, как ребёнка. Градов молчал. Она погладила его по голове.

— Ну, будет… А хочешь, я сейчас угадаю твои мысли?

Он сумрачно глянул на неё. Успокоившись, Ольга уже вполне владела собой.

— Ну.

— Ты думаешь о том, что… — начала она загадочно, словно сказку, — что… мм… вот: «Эх, я кретин бездарный! Не смог трахнуть бабу!» Точно?

И засмеялась.

— Угадала?

— Ладно, хватит, — вяло усмехнулся Градов. — Не будем больше об этом.

— Конечно, не будем. А я ведь говорила: ни к чему это. А ты, глупыш, не поверил. Тем более, если после болезни. Тем более после аспирина… ингибитора… — её стал душить смех. — Старших нужно слушать!

— Что ж, отложим. Ненадолго, — решительно заявил Игорь.

Она ещё пуще захохотала.

— Ах, ты мой неугомонный!

В её глазах выступили слёзы. Изнемогая от смеха, Ольга согнулась и прислонилась к стенке.

— Господи! что же это?..

Наконец, успокоившись, она осушила глаза платком и сказала:

— Ладно, пошли на пляж.

Спрятавшись за дверцу шифоньера, она быстро оделась. Градов подошёл к ней и взял её за плечи.

— Погоди.

— Что ты, Игоряша? — тихо спросила она.

— Я люблю тебя, слышишь? Никого так не любил, как тебя.

— Не лги себе. Это тебе только кажется.

— Боюсь, что это правда: никого, никогда…

— Я тоже… очень–очень… Но сейчас мы всё–таки пойдём на пляж.

Она легонько, как несмышлёное дитя, поцеловала его в висок.

— А вечером, — добавила Ольга, — что–нибудь придумаем.

Вечером же было совсем по–другому. Они уже не психовали и не горячились, не захлёбывались ненужным многословием, не ставили перед собой задачу во что бы то ни стало блеснуть, произвести впечатление — они дарили себя друг другу такими, какими и были в сущности своей, и были счастливы этим. Они вели свои партии уверенно и умело, это был на удивление слаженный дуэт. Бурные всплески сменялись минутами расслабленного затишья, наполненного лишь громким дыханием, совершенно бессвязным шёпотом и сладким запахом пота, и тогда чудилось им, что сил уже совсем не осталось, сердца их не выдержат, остановятся. Но это им только казалось. Всё возвращалось к своему началу.

— Милый, милый мальчик… — бормотала Ольга. — Зря я называла тебя… мальчиком…

И был момент, который намертво впечатался в память Градова и ещё долго не давал ему покоя. Лицо Ольги исказилось гримасой муки, тело её, лишившись вдруг своей гибкости, выгнулось, одеревенело, и она хрипло вскрикнула:

— Больше… не м-могу!

Что–то в горле у Ольги влажно клокотнуло, последний звук оборвался на самой высокой ноте, Градову показалось, что дыхание Ольги остановилось, и он, перепугавшись, стал трясти её и звать, пока не почувствовал облегчённо глубокий её вдох.

— Ты меня совсем измучил, — еле слышно произнесла она, с трудом открыв глаза. — Напрасно, напрасно я называла тебя мальчиком…

…Последние их дни были полны счастья, горечи и горячечного бреда. Одержимые любовью, они не замечали ничего вокруг. Их полное равнодушие к окружающим граничило с пошлостью и вызывало недоумение и почти суеверный ужас даже у видавших виды товарищей Градова. Ольга врывалась в домик и, на ходу расстёгивая верхнюю пуговицу блузки, коротко приказывала ошеломлённым соседям Игоря:

— Мальчики, быстренько оставьте нас вдвоём минут на сорок: надо поговорить…

Иногда Ольга задерживалась у Градова на всю ночь. Они с опаской прислушивались к ровному дыханию спящих (или притворяющихся) друзей Игоря и мучительно контролировали свои движения, каждый жест и вздох, стараясь не допускать предательского скрипа кровати. Понимали, что в чужих глазах выглядят глупо, юношеский их задор до неприличия смешон, но мысль о том, что отпущено им слишком мало, всего несколько дней, подстёгивала их, возбуждала в них пароксизмы печали, отчаянной бесшабашности и иссушающей душу и тело нежности. Иногда Градов терял самообладание в самый неподходящий момент: у стен славяногорского монастыря, в кафе, на пляже, чаще же — в кино… Они брали билеты на последний ряд, и, едва выключался свет, Игорь усаживал Ольгу себе на колени и, шаря рукой по её упругим бедрам, отчаянно осыпал её шею и лицо быстрыми злыми поцелуями. Ольга слабела, прижималась к Игорю, тяжесть её тела провоцировала Градова на ещё более безрассудные действия. Достигнув последнего рубежа, за которым уже начиналось полное помешательство, Ольга всё же находила в себе силы отстраниться от Игоря, поправляла юбку и громко шептала ему «глупый… сумасшедший…», вызывая заметное оживление у сидевших впереди зрителей.

Рано или поздно всему приходит конец. Предстоящая разлука пугала их, и, обманывая самих себя, они клялись друг другу в преданности, обещали, конечно, писать — часто, подробно… словом, полностью отдались панике и отчаянию.

Володя и Васька уехали раньше, расцеловав на прощание Ольгу и обняв Игоря. Градов нарочно отложил свой отъезд, чтобы остаться с Ольгой, но когда в домике стало тихо и пусто, Игорь вдруг почувствовал себя осиротевшим, обездоленным, словно капитан на мостике тонущего корабля. Проводив парней до порога, Ольга медленно опустилась на голые пружины кровати, уткнулась лицом в свёрнутый матрас и расплакалась — в голос, по–бабьи, быстро вытирая слёзы ладонью.

— Что ты? Зачем это? — бесцветно произнёс побелевший вдруг Градов, не поднимая головы. — Не надо, Оленька…

— Ведь это финиш, Игорь, больше этого не будет, никогда не будет, понимаешь?

— Всё обязательно вернётся…

— Ты… ты и сам не веришь в это, — воскликнула она так, словно один только Градов и был виноват во всех её несчастьях. — Ведь не веришь же?

— Не нужно об этом, — попросил Игорь. — И без того тошно.

Он подошёл к ней и попытался обнять, но она оттолкнула его, встала, отступила к окну и, уткнувшись лбом в стекло, сказала:

— Ничего ты, Игоряша, не понимаешь. К твоему сведению, мне почти сорок лет.

— Я давно знаю это.

— Давно?

— Ну да. С первого же дня.

Ольга недоверчиво посмотрела на Градова и, убедившись, что он не врёт, снова отвернулась.

— Как это ни печально, молодость прошла, — горько усмехнулась она. — Впереди сплошной туман…

— Но ведь у тебя же семья, дочь, — вырвалось у Градова. — Нельзя же так…

— Семья? Что ты знаешь о моей семье?

— Да, собственно, ничего…

— Вот именно. И лучше бы тебе не знать…

— Что–нибудь не ладится? — Градов старательно прятал глаза.

— Не ладится? — Ольга с удивлением прислушалась к своим словам. — Как думаешь, Игорь: вечно убегающий куда–то по вечерам муж, глупые его упрёки и подозрения, грязные намёки соседей и сочувствие родственников — это, по–твоему, «не ладится»? Постоянные скандалы в семье по малейшему поводу, наглые сослуживцы мужа с сальными глазками, полагающие, что имеют право на плоские шуточки и пошлые анекдоты — это «не ладится»? Нудная, изматывающая работа и назойливые ухаживания начальника отдела — а это как? Скука смертная… секс, как по расписанию, раз в две недели — и это, по–твоему, «не ладится»?

— Ну так разведись.

— А дальше?

— Ну, не знаю…

Она опять заплакала.

— Он… сказал, что заберёт дочь, если…

— Но она ведь уже не маленькая…

— Всё равно заберёт, запретит мне видеть её…

— Оленька! — взмолился Градов. — Я больше не могу это слышать.

— Да, извини. Сейчас, — она поспешно вынула из сумочки «косметичку», — сейчас буду в порядке… ведь у нас с тобой целая ночь… Подожди минутку.

Несколько точных движений — и Ольга подняла глаза, улыбнулась.

— Ну, вот и всё. Как будто отлегло. Забудь, ничего я тебе не говорила.

И подмигнула Игорю. Градов облегчённо засмеялся.

— Блеск!

— Знаешь, — сказала она, — мне кажется, что лучше, чем сейчас, у нас уже не будет. Слишком уж я люблю тебя. Так не бывает. Может быть, это и хорошо, что мы скоро расстанемся…

— Ольга!

— Чшшш, любовь моя последняя. Не нужно больше слов…

В ту ночь они не сомкнули глаз до самого утра. Они упивались друг другом, дурачились и плакали, шептали милые глупости, а потом подолгу молчали, осторожно и удивлённо касаясь друг друга кончиками пальцев — словно в первый раз…

Когда начало светать, Градов ненадолго забылся, Ольга же так и не уснула. Она устало вглядывалась в постаревший вдруг, обострившийся профиль Игоря и, затаив дыхание, прислушивалась к тиканью своих старомодных часиков, лежавших на тумбочке рядом с кроватью. Потом она поднялась, причесалась и сказала:

— Пора, Игоряша, пять утра.

Собрались быстро. Градов заботливо свернул постельное бельё — так, чтобы не были видны следы минувшей ночи — и отнёс его дежурной кастелянше, вернулся в домик, подхватил чемоданы, шагнул к двери, потом обернулся, заметил под кроватью свои изношенные кроссовки, которые в последнее время служили ему домашними тапочками, и вопросительно посмотрел на Ольгу.

— Оставь, — махнула рукой она. — Времени больше нет.

Они вышли на шоссе и остановили такси.

— Мне в Донецк, в аэропорт, — сказала Ольга.

— А мне на автовокзал, — добавил Игорь.

— Сначала, конечно, на автовокзал, — кивнул головой таксист.

Автомобиль тронулся с места.

— Слушай, — сказал Градов, — но ведь и в Донецке есть автовокзал…

— И, между прочим, не один, — жёстко ответила Ольга.

В этой фразе прозвучало многое: и немалая разница в возрасте, и лучшее, чем у Градова, умение контролировать ситуацию, и безусловная решимость покориться судьбе и больше не трепать себе нервы.

— Но я могу и из Донецка добраться до дома.

— Мы же договорились, Игорёк: ты со мной не поедешь. Ни к чему нам это индийское кино…

Она обняла Градова и прижала его голову к своей.

— Просто мне хотелось побыть с тобой ещё немного, — чуть слышно произнёс он.

Больше они не проронили ни слова до самого автовокзала.

— Приехали.

Голос шофёра вывел их из оцепенения.

— Как, уже? — удивился Градов. — Так быстро?

— У нас не Париж, — пожал плечами шофёр.

Игорь вздохнул, повернулся к Ольге.

— Иди, — тихо приказала она, побледнев от волнения.

— А ты… выйдешь?

— Нет, не могу.

Она вдруг порывисто обняла Градова, горячо зашептала прямо ему в ухо:

— Не забывай, Игоряша, помни… помни меня, помни, любимый…

— А самолёт когда? — поинтересовался как бы между прочим таксист, прикуривая сигарету.

Ольга выпрямилась.

— Ну, всё, Игорь. Иди же, наконец.

Градов быстро поцеловал её в губы и вышел из автомобиля. Прежде чем захлопнуть дверцу, он еще раз нагнулся, глянул Ольге в глаза и произнёс ровным бесцветным голосом:

— Но ты всё–таки не исчезай. Без тебя мне будет трудно…

Она торопливо кивнула, желая побыстрее закончить этот изматывающий разговор.

Автомобиль сердито загудел, заворчал, Градов отступил на шаг, Ольга обернулась и помахала ему, изо всех сил стараясь улыбаться. Машина быстро набрала скорость и когда, наконец, исчезла из виду, обессиленный Градов вынул из кармана пачку «Космоса» и, жадно затягиваясь, закурил, прислонившись к стволу акации и закрыв глаза.

***

…Когда понадобилось Градову строить домик на садовом участке, пришлось доктору окунуться в трясину блата. Оказалось, что самое сложное — раздобыть лес. Градов посвятил этой проблеме весь свой отпуск. Долгое время ничего не получалось. Наконец дня за три до конца отпуска удалось–таки Градову «выйти» на энергичного лесника Ко–лю Фирсова. Тот пригнал грузовик, Игоря посадил в свой «жигуль», сунул в багажник бензопилу (не поскупился, между прочим) и весело заявил:

— Сделаем.

Они приехали на делянку и принялись валить сосны. Работа спорилась, дышалось легко, свободно, тишину тревожил только шорох хвои да треск веток — это сосна, словно нехотя, медленно падала на сухую, осыпанную иголками землю.

— Слышь чего, — подал вдруг голос лесник, ловко обрезая сучья, — ответь мне вот на какой вопрос: почему у нас район — Щукинский, а центральная райбольница — Доброжатвинская?

— Просто нашу ЦРБ называют так — потому что она расположена в селе Доброжатвино. На самом же деле она тоже Щукинская… Щукинская центральная районная больница.

— А чем она отличается, скажем, от Потаповской?

— Потаповская — это участковая.

— Это как?

— В сельской медицине главная больница — ЦРБ. Кстати, там не только лечат, но ещё и управляют местным здравоохранением в сельской местности. Есть там специальная бухгалтерия, экономисты, кадровики, медицинские аналитики…

— А в городе откуда управляют?

— Из горздравотдела. Но там не лечат…

— А в участковой?

— В участковой лечат, но проще… Ты в армии был?

— Ну.

— Ну вот. Участковая больница — это что–то вроде прифронтового медпункта, а ЦРБ — уже медсанбат. Ну, а областная больница — это тыловой госпиталь. Райбольнице подчиняются несколько участковых больниц, в нашем районе их шесть. Туда обычно старенькие бабушки ложатся на зиму — чтобы не топить печку и не таскать из колодца ледяную воду. Простейшую врачебную помощь там оказывают, конечно, тоже, если надо. Вскрыть чирий на заднице можно и в участковой больнице, а вот резекцию кишечника сделают только в ЦРБ.

— А что такое ФАП?

— Фельдшерско–акушерский пункт. Там вообще нет врачей, одна только медсестра или акушерка. Там ещё проще помощь: прививки, уколы, измерение давления, наблю–дение за больными… Это что–то вроде палатки полкового фельдшера совсем рядом от передовой… А почему ты спрашиваешь?

— Да как–то вдруг задумался об этом. Путанная какая–то структура у вас.

— По–моему, очень даже стройная. Вот если бы только всё работало, как надо… Но мне кажется, что ты совсем не об этом хотел спросить. А, Коля?

— Угадал, — Фирсов озадаченно почесал небритую щёку. — Ты мне ответь по совести вот что: когда с пациенткой возишься, на бабу… того… встаёт? Если, к примеру, она на кресле…

Градов пожал плечами: слишком уж типичный вопрос задал Коля Фирсов, многие почему–то интересуются этим.

— Только честно скажи, а то мы с мужиками поспорили как–то…

Игорь ухмыльнулся.

— Ты представь, Коля: больная испуганная женщина, кровь ручьём льётся, железки какие–то дурацкие торчат… Захочется ли?

Иногда, глядя на своих пациенток, Градов удивлялся даже: кто с ними, чёрт побери, спит? Ну, в самом деле: чернота под ногтями, шершавые потрескавшиеся пятки, катыши грязи в складках жира на животе, запах… о! это особая статья!.. а ещё интел–лект на уровне табурета… Не все такие, конечно, но если уж женщина — замарашка тём–ная, то какой же у неё муж?

…Однажды в роддом поступила известная в Щукине Дарья Негорюшкина. Нога этого создания никогда не ступала на нашу грешную землю: церебральный паралич у Дарьи, руки–ноги тоненькие, сантиметров по сорок длиной, а голова крупная, как у взрослого человека, шея мощная, короткая, переходящая в уродливую грудную клетку. Говорить Даша не умеет, мычит только. Есть у неё опекунша — старуха–богомолка, которая пешком в Загорск ходит молиться, её предсказаниям многие верят. Их вместе в палату и положили — Дашу и бабусю–опекуншу.

Зачем положили? Беременной оказалась Даша, пришло время рожать. Нашёлся человек, женился на ней. Работал он когда–то в школе, толковым, говорят, был преподавателем, да случился у него сдвиг на религиозной почве, прикипел он душой к церковной общине, вот его к Даше старшие и «прикрепили» нянькой. Возил он её на прогулки и в церковь, а однажды не вернулись они. Бабка–опекунша всполошилась, кинулась искать, прибежала к нему домой. Вышел он к старухе голый, весёлый и сказал:

— Даша отныне — жена мне.

Сказал — и гордо голову вскинул, сухой стриженый очкарик с бездонным взглядом и слегка асимметричным лицом…

В ЗАГСе их не расписали, церковь тоже обвенчать отказалась, пришлось искать священника на стороне, приплачивать солидно.

В роддом он принёс её на руках. Посмотрите, мол, рожает она, кажется. Акушерки на него накинулись: ах ты, дескать, такой–сякой, не совестно ли с инвалидкой–то? А он — жене:

— Ну-к, скажи, Дашутка: хорошо ль тебе со мною?

Закивала радостно Даша, засветилась вся, «ха–а–оу-у-у» промычала. Хорошо, мол.

Сделали ей кесарево сечение. После операции тяжелейший паралич кишечника случился. Живот раздуло, перистальтика прекратилась. Лёгкие у Даши и так недоразвитые, а тут ещё кишки их прижали. Задыхается Дарья, орёт от боли. Уж врачи лечили её, лечили — всё без толку. Что ж, решили, видно, не судьба, не должны такие рожать, помрёт, наверно.

День мучается Даша, другой — доходит, словом. А Володе Сарычеву, молодому доктору–гинекологу, стало вдруг жалко её — хоть плачь. Решил он ещё раз попробовать. Надел «водолазный» костюм: резиновые перчатки, клеёнчатый фартук, — намешал «электролитов» в произвольных пропорциях (магний, калий, кальций) и всё это в кишечник ввёл. Покрутился, подождал — вроде ничего нового — и домой пошёл.

На следующий день приходит — что такое, в самом деле? Тихо в отделении, не кричит никто! Бабка–опекунша докладывает: всё нормально, ночью кишечник заработал.

И пошла с этого дня Даша на поправку. А недели через три её выписали.

Из роддома вёз Дашу муж — торжественно, неспешно, в инвалидной коляске. А рядом гордо шла бабуся с ребёнком на руках.

— …Э, так у тебя, стало быть, наоборот, наверно, — смекнул Коля. — Поди, ни одна бабёнка теперь не вдохновляет…

Вот привязался, в самом деле!

— Да с чего ты взял? Всё у меня нормально.

— Да как же «нормально», когда чуть что — железки с кровью мерещатся?

— Ничего мне не мерещится. На работе я кто? Врач. О деле думаю и больше ни о чём… А на улице, случается, повстречаешь бывшую свою пациентку, о которой никак эдак особенно не думал, приглядишься — ого! а девочка–то классная!

— Ну и подвалить к ней легче, конечно, — обрадовался лесник, — раз уж между вами было что–то такое интимное…

— Да нет, — пожал плечами Градов, — то, что было, забывается быстро. Всё как бы заново воспринимаешь, словно в первый раз её видишь. Моя работа научила меня ценить женскую красоту. Ведь что такое красота? Почитай, например, Ефремова, у него об этом хорошо написано. Прежде всего это здоровье, благополучие тела. Белые зубы, правильная осанка, чистая кожа, влажные глаза — с женщиной всё в порядке. Инстинкт подсказывает тебе, что с этой самкой можно получить здоровое потомство… Ну а если уродина — тут уж извините… Хотя, конечно, врачи обязаны подавлять в себе эту неприязнь.

— И часто в тебе возникает эта самая… неприязнь?

— Редко, но бывает…

***

Камерный оркестр играет Гайдна. Виолончели, скрипки, группа духовых. Одухотворённые лица музыкантов без малейшего признака отрешённости и излишней глубокомысленности. Исполнители молоды, а потому живо реагируют на происходящее — сидят полукругом и внимательно следят друг за другом. В этих взглядах можно прочесть обожание и усмешку, печаль и настороженный интерес, а порой гордыню, стремление отличиться, блеснуть. Изредка кто–нибудь из музыкантов берёт на себя роль солиста, и тогда партнёры смотрят на него вопросительно и ревниво. В едва тронувших губы улыбках угадывается всеобщая влюблённость и плохо скрытое желание.

В оркестре много женщин. Одеты они вызывающе экстравагантно: у этой шляпка с вуалью, а у соседки большой бант на голове, там элегантное декольтированное платье или, что вовсе удивительно, фрак и галстук–бабочка… Туманный взгляд предельно беззащитен: женщина рождает прекрасную мелодию, — и ты почти физически чувствуешь, как музыка льётся из–под пальцев исполнительницы.

Кажется, что музыканты ведут оживлённую беседу, но смысл её понятен только им, ибо это перекличка звуков, жестов, улыбок…

Вот совсем ещё юный исполнитель, ему лет шестнадцать. Он в любовном экстазе терзает виолончель, ритмично покачивая склонённой к инструменту головой. В его глазах — восторг обладания. Соседка–скрипачка украдкой наблюдает за ним, изредка облизывая губы, пересохшие от предощущения близости — это граничит с распутством.

И во всём этом шабаше нескромных намёков и изящной пошлости безраздельно властвует дирижёр. Глаза его закрыты, углы рта опущены, тонкие пальцы мелко дрожат, увлажнённый лоб чист и высок. Лицо дирижёра дышит страстью и пороком.

Удивительная, волшебная оргия под музыку Гайдна…

— Игорь Николаевич, вы просили истории температурящих.

— А, да–да. Спасибо, положи на стол.

— Вы болеете?

— А что такое?

— Всё дежурство с кровати не поднимаетесь. И телевизор у вас целый вечер бубнит какую–то филармонию.

— Болею, Инночка…

— Грипп?

— Хуже. Запри дверь.

— Зачем?

— Сейчас увидишь.

— Ого! Я пошла…

— Подожди. Сядь сюда.

— Работы много, Игорь Николаевич… Зачем вы запираетесь?

— «Работа, работа…» Спят уже все.

— Я лучше пойду…

— Подойди ко мне, сделай одолжение.

— Не нужно, Игорь Ник… Ой, я сейчас закричу…

— И опозоришь мою седую голову.

— Ну уж седую… Глупую — это точно… Ну, хватит, Градов, пошутил и будет.

— Перестань царапаться!

— Ух! Раньше не замечала за тобой таких порывов.

— Потому что это со мной в первый раз.

— Так я тебе и поверила. Пусти! Не хочу.

— Сейчас захочешь. Мне ли не знать, как устроена женщина?

— Вот наглый какой!

— Нет, просто темпераментный…

— Между прочим, это изнасилование…

— Кто кого насилует, непонятно… Не надо так, щекотно ведь!

— Хоть свет выключи, а то вдруг мамаша какая–нибудь услышит…

— Анекдот: «Включите свет: темно дышать!..»

— Подожди, я сама, а то потом ни одной шмотки своей не найду… Вот бешеный какой, не мог подождать немного…

— Ты только не шуми, а то мамаша какая–нибудь увидит…

— Кровать у тебя… скрипучая…

— В следующий раз… смажу… как следует…

— …баламут…

— …нельзя так… говорить доктору…

— …можно… теперь можно…

— Тссс… тихо… тихо…

…Ольга, как только я увидел тебя в первый раз — понял, что ты предназначена мне — мне и никому больше. Может быть, это голос прошлого? Возможно, моя прабабка была такой же в молодости, как ты. Наверно, мы уже жили когда–то вместе и умерли, держась за руки, а теперь вот опять живём — я тебя сразу узнал.

Какая удача, что мы встретились вдали от дома! Нам не пришлось лгать и прятаться, изворачиваться, дурачить тех, кто согласился тащиться за нами всю жизнь. Разве виноваты они в том, что наши души и тела вспомнили друг друга?

Я никогда не сумел бы признаться тебе в своей любви, если бы ты не сделала шаг мне навстречу. Наверно, тебе стало жалко меня. Любовь женщины начинается с жалости. Сначала в женщине просыпается мать, а уж потом любовница.

Нелепо, что наша песня оборвалась на самой звучной ноте. Мы наказаны за то, должно быть, что предали своих близких. Но мы не предали свою любовь и сполна вознаграждены за это.

Любовь наказуема… Нас пьянит ощущение власти, а любовь даёт возможность подчинить себе другого человека. Влюблённый зависим от того, кого любит, и в этой паре тот, кто больше любит, больше страдает. Тяжелее всего наказывает тот, кого любишь больше всех…

До последнего своего дыхания я буду мечтать об этом: ворваться к тебе в комнату, запереть двери на все замки, задёрнуть шторы на окнах, сорвать с тебя и с себя одежды и гулять, гулять по твоей коже, задыхаясь от ужаса и восторга.

Я тебя никогда не разлюблю, потому что никогда больше не увижу…

Content

Петров Алексей Станиславович Адюльтер доктора Градова

Алексей Петров Адюльтер доктора Градова