Петров Алексей Станиславович

Градский рядом

Алексей Станиславович Петров

Градский рядом

1

Это имя я впервые услышал лет тридцать назад. Мог бы, вероятно, и раньше, если бы я жил в Москве и был постарше. Но ко мне его музыка пришла в начале 70‑х годов прошедшего столетия.

…Родители с друзьями «накрывали поляну» на берегу Северского Донца, готовились к обеду, а мы, подростки, слонялись неподалёку и скучали. К этому моменту уже надоели бадминтон и волейбол, погоня за ящерицами, ловля кузнечиков и пытливое исследование чахлых стебельков травы. Взрослые решили перекусить. На таких пикниках что самое главное? Хорошо посидеть с друзьями. У взрослых свои радости. Расстелили на траве клеёнку, расставили посуду. В баночке томилась варёная картошка, присыпанная петрушкой и политая маслом. Колбаска была уже нарезана аккуратно, по–эстетски тонко. Огурцы, лук и помидоры составляли аппетитный и яркий орнамент. Поблёскивали золочёными боками дефицитные шпроты. В эмалированных мисках соблазнительно выставили свои прелести маринованные маслята, жареная курица, котлеты. Даже хлеб, обыкновенный батон, казался непривычно красивым. На мелководье охлаждалась и ждала своего торжественного часа бутылочка горячительного. Солнце припекало, но у реки было свежо. В чаще попискивала беззаботная пичужка.

Я залез в автомобиль и включил радио.

Песня увлекла, затянула в свой омут сразу. Бывают такие мелодии, которые запоминаются немедленно. Качество звука на средних волнах в допотопном автоприёмнике было ужасным. Никакого сравнения с сегодняшними УКВ и FM. Далеко не каждую строчку текста можно было понять с первого раза. А начало песни я, кажется, и вовсе пропустил. Неизвестная мне исполнительница пела под аккомпанемент струнного оркестра. Мелодия достигла кульминации на строчках «Где ж тот сне–е–ег? Ка–а–ак скользили лыжи…» Это была почти истерика. Сразу же после этого голос певицы стал угасать, вязнуть в еле сдерживаемых рыданиях: «Не смотри, не надо…» Я сидел, не двигаясь, околдованный, оглушённый. Это было как сон. «Сон — не жизнь. Снилось — и забыл…»

Сегодня мне кажется странным, что тогда я решил, будто поёт женщина. Говорю же, качество трансляции было таким, что легко можно было ошибиться. Мне показалось, что у певицы непривычно низкий голос… Как же он называется? Контральто, что ли…

Когда всё закончилось, дикторша сказала: «Песню Давида Тухманова «Жил–был я» исполнял Александр Градский». Фамилию, впрочем, я толком не разобрал, потому что сквозь треск радиопомех можно было расслышать далеко не всё. Но то, что пел какой–то Александр, я понял. Это была никакая не певица и никакое не контральто. Это был тенор, красивый тенор.

2

Вскоре появился диск с этой песней — пластинка Тухманова «Как прекрасен мир». Сегодня её называют первым «концептуальным» альбомом нашей эстрады. Две песни исполнил Александр Градский. «Джоконда» поначалу, что называется, не дошла (слишком уж непростой показалась мелодия, а текст — непривычным), но «Жил–был я»… Это был, несомненно, хит, который, словно заснеженная вершина горы, возвышался над остальным музыкальным материалом диска. Купить эту пластинку было непросто, особенно у нас, в провинции. Долгое время я попросту игнорировал остальные песни альбома, сразу ставил «Жил–был я». Слушал — и воображал себя певцом: брал микрофон от своей магнитофонной приставки «Нота», подходил к зеркалу и синхронно с Градским открывал рот, принимал эстрадные позы, гримасничал, напускал мелодраматического туману — жил–был я, жизнь не удалась, стоит ли об этом?.. Знал соль слёз, нежилые стены…

В журнале «Песни радио и кино» напечатали текст и ноты этой песни. Стихи Семёна Кирсанова. Какой такой Кирсанов? В школе не проходили… Видать, не прост этот Кирсанов. «Взгляд без глаз, окна без стекла…» В этих строчках мне чудились отголоски прозы Уэллса и Саймака.

С пацанами–одноклассниками иногда собирались у кого–нибудь на «флэте», слушали диски. Пластинку Тухманова, например.

— Что значит «Гас, как газ»?

— Ну, включили плиту, а газ кончился…

— С чего бы это?

— Да мало ли…

— Никакой это не газ. Имеется в виду газовый платочек.

— А причём здесь платочек?

— Он вспоминает её, на ней был такой платочек. Она ушла, остался в памяти этот платочек…

— Нет, это всё–таки какой–то бред. Тут что–то другое…

Спорили.

— Между прочим, у Кирсанова это стихотворение называется совсем не так, не «Жил–был я», — сказал наш начитанный очкарик Женька Дорошенко, долговязый сын хормейстерши из заводского клуба.

— А как же?

— «Строки в скобках»!

— Ну дела! Почему?

— У него там половина текста — в скобках. «Жил–был я…» И в скобках: «Стоит ли об этом?». Дальше: «Шторм бил в мол». И опять в скобках: «Молод был и мил».

— Зачем такие выкрутасы?

— Подсознание… — загадочно ответил Женька. — Мы ведь говорим одно, а думаем другое… И кстати: Градский немного изменил текст. Нет там никаких «нежилых стен»!

— А что же там?

— А вот что: «Знал соль слёз (Пустоту постели…)».

— Откуда знаешь, что там так написано?

— У мамашки четырёхтомник Кирсанова. Весь вечер я искал это стихотворение, а оно — под другим названием.

— Ух ты! Неужели это Градский изменил?

— Ну, или какой–нибудь редактор на фирме «Мелодия». Кирсанов ведь «про это дело» намекает… Такой текст не пропустили бы на диск: цензура.

— Зря не пропустили. Смотрите: «стены — опустелый» — не рифма, а «постели — опустелый» — рифма.

Вот так в наши сердца однажды постучалась поэзия. Не Пушкин с Лермонтовым — Кирсанов.

Одна фраза из «Джоконды», стихи которой написала Татьяна Сашко, вызывали у нас искреннее недоумение.

— А ну–ка расшифруй, что он там поёт.

— Где?

— Вот, сейчас, сейчас, подожди…

Слушали диск. Градский пел: «Про то и мудр: прийти убийцам в Эрмитаж…» Какая–то абракадабра.

— Что ещё за убийцы?

— Ни хрена не понять. А вроде бы четко выговаривает каждое слово.

— А что, оригинально: убийцы в Эрмитаже… Обалдеть!

Лишь через несколько лет мне удалось найти текст этой песни:

И я бегу от рук твоих, от глаз твоих.

Я должен, наконец, избавиться от них.

За коридором коридор, за этажом этаж,

Прадо и Лувр, Питти, Уффици, Эрмитаж.

Вот так! Никакие не «убийцы». Уффици!

В четырнадцать лет я написал рассказ о том, как впечатлительный юноша сходит с ума в музее возле портрета Джоконды. «Я бегу от рук твоих, от глаз твоих…» Нет никакого сомнения в том, что этот сюжет родился после песни Тухманова. Лет до восемнадцати я думал, что написал гениальный рассказ. А потом, когда понял, что заблуждаюсь, текст уничтожил.

Однажды мой приятель включил «Жил–был я» на полную громкость, забыв, что в соседней комнате спит после ночной смены отец. Когда Градский спел «Где ж тот пляж с золотым песком?..», разъярённый папаша ворвался в комнату сына, со страшным скрипом сорвал звукосниматель с диска, схватил пластинку обеими лапами и переломил её через колено пополам.

— Кончай этот рок–н–ролл! Надоело, — прорычал отец и поплёлся спать.

3

Голос Градского вернулся к нам с передачами местных радиохулиганов, которых мы называли «радиолюбителями». Они крутили свою музыку на средних волнах. Это были герои нашего времени, потому что вечно имели неприятности с милицией. Видимо, застукать этих отчаянных ребят было не так уж сложно. И если уж в дом являлись менты, то отбирали всё: радио, магнитофон, пластинки, передатчик, микрофон.

— На метре работает радиостанция «Чёрный август», — монотонно бубнили радиолюбители. — Всем, кто знает и слушает, маленькая музыкальная передача. Катюха из четвёртого ПТУ — персонально для тебя…

Так я услышал в первый раз песню «Синий лес». Голос узнал сразу: Градский. «Достать бы весь диск», — думал я. Понимал, что этого никогда не будет. Тогда на нашей эстраде были в чести другие песни и другие исполнители. Мы не сомневались в том, что Градского никуда не пропустят.

И вдруг на экраны выходит фильм А. Михалкова — Кончаловского «Романс о влюблённых». Полные залы зрителей. Растерянность в глазах и недоуменное пожимание плечами после сеанса. Нам, подросткам, в том фильме было далеко не всё понятно. Я имею в виду не сюжет. Раздражало то, что герои говорят стихами. Зачем это? Выпендрёж. Но мы с друзьями сходили на фильм по два раза. Потому что там пел Градский. И не только пел, но иногда и говорил вместо Евгения Киндинова: «И прошлым жить, по электричкам шляться и байки петь я не желаю! Довольно снега, довольно воспоминаний! Я жив, и я люблю, и я желаю драться за любовь…» Особенно понравилась песня «Загулял». Сергей, главный герой фильма, понимает, что любимая девушка вышла замуж и всё кончено — рвёт, рвёт себе душу, терзает струны гитары и собственные голосовые связки, корёжит его от горя, ломает, словно в столбняке. «Я от радости сгорю, как от огня, не осиной во сыром бору, а соломою да на ветру…»

В промтовары завезли маленькую грампластинку с музыкой из этого фильма. Но песни «Загулял» там не было. Поговаривали, что существует и диск–гигант, и там записан весь «саундтрек» фильма (впрочем, мы не знали тогда этого слова — «саундтрек»), есть даже «Загулял»… но где же это взять? До нашего городишка — тысяча километров от Москвы — вряд ли доедет. Правда, вроде бы есть этот диск у Пашки Шпачко с соседней улицы, но он жмотится, скотина, никому не даёт слушать, говорит, что пластинка запечатана и он пока не собирается её распечатывать. Что значит «запечатан»? Наверняка врёт. Это у буржуев диски запечатаны, чтобы тот, кто купит, мог слушать незапиленный свежак («право первой ночи»). А у нас грампластинки (боже, какое отвратительное слово!) продаются в тусклых конвертах и полиэтиленовых пакетах — «пылесосах», и любой может достать оттуда диск и послушать, даже ещё в магазине…

В журнале «Юность» вышла статья Аркадия Петрова «Метаморфозы Александра Градского». Очевидно, публикация её была приурочена к выходу на экраны фильма Кончаловского. Мы, наконец, увидели, как Градский выглядит. На снимке был он и актёры Смоктуновский и Киндинов. Я обнаружил эту статью случайно. Собирали макулатуру, стучались в квартиры, просили ненужную бумагу. Нам отдавали старые газеты и журналы. Всю эту печатную продукцию мы сваливали на заднем дворе школы и рылись в ворохе бумаг, искали что–нибудь интересное. Из журнала «Вокруг света» я выдёргивал только страницы с фантастикой и детективами. Позже это добро превратилось в переплётной мастерской в увесистый том, которым я дорожу и сегодня. Нашёл я в куче макулатуры и журнал «Юность», а там — статью Аркадия Петрова о Градском. «О молодёжи, запечатленной на киноленте, спел её сверстник, — писал музыкальный критик. — Спел, кстати говоря, все мужские песни картины («продублировав» на звуковой дорожке фильма таких артистов, как Евгений Киндинов и Иннокентий Смоктуновский), спел ясно, просто и достоверно. «Не скрою, — говорит режиссёр «Романса», — мы пробовали и других певцов. Но оказалось, что лучше всех исполняет песни Градского сам Градский. Причём у нас была своя сложность — песни эти должны, конечно, звучать профессионально и в то же время необходимо было создать иллюзию, что поёт герой фильма, простой парень, ну, скажем, водитель автобуса. Создать иллюзию непрофессионализма. Градскому все эти перевоплощения удаются легко. Потому что он талантлив разнообразно…»

В те годы ощущался большой дефицит в публикациях подобного рода. Никто ничего толком не знал о своих кумирах. Кажется, именно тогда, после этой статьи, Градский начался для меня по–настоящему.

4

Вскоре его показали по телевизору! Александра Пахмутова написала несколько песен для фильма «Моя любовь на третьем курсе» и доверила их Градскому. Одна из них попала в телепередачу «Песня года». Кто теперь помнит этот фильм? А песни Пахмутовой «Как молоды мы были» и «Яростный стройотряд» и сегодня звучат в радиоэфире. В то время пытались мы их и сами исполнять, аккомпанируя себе на гитарах. Но петь после Градского — занятие неблагодарное. Лучше его уже не получится. «…иное «прочтение» их трудно даже представить, — писал Аркадий Петров о песнях Тухманова «Жил–был я» и «Джоконда». — Молодой артист не просто поёт, он ещё и великолепно рассказывает сюжет — качество, которое встречается далеко не у всех эстрадных исполнителей!»

Запомнилась глуповатая карикатура в «Литературной газете». Футболисты, обнявшись, уходят с поля, в руках у одного из них — гармонь. На лицах довольные ухмылки. Поют: «Первый тайм мы уже отыграли…» Строчка из песни Александры Пахмутовой.

5

После школы многие из нас стали студентами. Я поступил в столичный мединститут. В Москве выяснилось, что пластинка с фонограммой «Романса о влюблённых» — не дефицит. Во всяком случае, не такой, как в провинции. Этот диск я купил в магазине «Мелодия» на Калининском проспекте. Мы туда бегали каждую неделю.

После первого курса нас всех запихнули в студенческий стройотряд. Именно «запихнули», потому что летом хочется на море, а мы были вынуждены два месяца корячиться на строительстве нового корпуса французского посольства на Якиманке. Таскали в неподъёмных носилках бетон для французского кинозала и убирали мусор. Никакой романтики в этом не было. На работу приходили не выспавшись и уже с утра шатались от усталости. Всех нас — и москвичей, и приезжих — поселили в общежитии на улице Волгина. Несложно понять щенячью радость вырвавшихся из дома московских студентов. А мы, «иногородние», делили эту радость с ними сполна. Спать укладывались только под утро. Пьянствовали, слушали музыку, ухлёстывали за девушками. «Радостный звон гитар, яр–р–ростный стройотряд…»

Один из моих друзей, Мишка Александров, тогда уже был женат. Что–то у него с женой не ладилось. Они вечно ругались из–за какого–то пса, которого жена Александрова, похоже, любила больше, чем самого Мишку. Она периодически вычёсывала у кобеля шерсть и раскладывала её сушить на газетке под кроватью. Мишка ненавидел и этого пса, и его шерсть под своей кроватью. Поругавшись с женой, он возвращался в общагу в страшной депрессии. «Я когда–нибудь замочу этого кобеля на хрен!» Много пил и курил, быстро пьянел, а потом в подпитии включал диск Давида Тухманова «Жил–был я». Заглавную песню никогда до конца не слушал, останавливал после первой же фразы. «Жил–был я. Стоит ли об этом?» Вж–ж–жик! Мишка возвращал звукосниматель к началу дорожки и наливал себе новую дозу. Под симфонический зачин струнных он опрокидывал в себя очередную порцию «Агдама» и мелодраматично закуривал, не убирая ладони со лба. И снова: «Жил–был я…» Вж–ж–жик!

Иногда комсомольские лидеры нашего потока зачем–то пытались привлечь меня к работе в общежитском интерклубе. Собирались в большой комнате, усаживались в полумраке за столики по двое или по трое, интеллигентно пили кофе, читали стихи, пели песни и говорили о дружбе народов. Потом были танцы. Арабы усиленно кадрили русских студенток, а к концу вечера потихоньку уводили их наверх, в свои комнаты. Те же, кто оставался, снова усаживались за столики и пели песни — советские и зарубежные. Однажды один араб поразил меня тем, что исполнил совершенно незнакомую мне песню на русском языке (он её знал, а я не знал!) — спел со страшным акцентом, путая гармонию и заканчивая каждый куплет на совершенно невероятном диссонирующем септаккорде: «Мне нужьна жьена лючще или хужье, лищь быля бы жьенщина, жьенщина без мужа…»

— Это что ещё за хохма? — тихо спросил я у своей русской соседки по столику.

— Это Ибрагим из Иордании.

— Я не о нём…

— Разве не знаешь? Старая песня Градского.

— Старая? Гм…

Ибрагим пел с таким видом, будто сочинил эту песню сам.

6

Знаете, всё, что бы я ни делал, приписывается моему скверному характеру. Меня это устраивает — чем больше приставалы уверены, что у меня скверный характер, тем меньше они ко мне будут приставать.

Некоторые даже считают меня очень добрым, как это ни странно.

Из интервью А. Г.

В конце семидесятых годов в Москву вдруг приехал ансамбль «Бони М», а вскоре, следом за ним — Элтон Джон. Это сегодня нас не удивишь никакой заезжей звездой эстрады, а тогда ажиотаж был страшный. Билеты достались только «мажорам» и некоторым везунчикам, мы же с другом даже не дёргались. Однажды уже пытались попасть с ним в Театр Эстрады на концерт Чеслава Немена. Прогуляли занятия в институте, простояли в очереди часов шесть, промёрзли до костей, но так и не смогли подойти к кассе. Поэтому понимали, что московские концерты «Бони М» и Элтона Джона увидеть нам не суждено. К тому же пошёл слух, что билеты распространяются только через парткомы и горком комсомола. Но одному из наших, общежитских, всё же посчастливилось. Факт почти невероятный: парень прорвался «на лишний билетик», да ещё по дешёвке. Вернулся — и давай восторженно трещать по всем комнатам:

— Это обалдеть, мужики! Это надо видеть! А сколько в зале знаменитостей! Градского видел! Ходит по фойе, очки на нём в пол–лица, на шее пышный бант кадык подпирает, смотрит Градский на всех надменно, голову запрокинул…

— А голову почему запрокинул?

— Так ведь бант мешает!

— Ну а как музыка?

— Ну а что музыка? Музыка как музыка…

Мой товарищ Шурка Снетков как–то вечером забрёл в студенческую аудиторию в главном корпусе института, а там — толпа: пришли на концерт Градского. Никаких афиш, конечно, не было. Шурке повезло: злостный прогульщик, он был вынужден в этот вечер отрабатывать пропущенное занятие на одной из кафедр. Если бы не это, ни за что не побывал бы он на этом концерте. А тут прорвался через все кордоны, уселся чуть ли не в первом ряду (или на ступеньках в проходе, не знаю), Градского видел.

— Ну и как музыка, Шурка?

— Отпад! Голосина уникальный, глотка лужёная, владеет связками виртуозно — озноб, когда слушаешь. Представляешь, в одной из песен он голосом имитировал писк комара!

— Это как?

— А так! тоненько–тоненько — и–и–и…

Градский всегда был где–то рядом…

7

Я настолько уровень свой повысил, что меня невозможно повторить даже технически. Поэтому меня оставили в покое, и никто не пытается соревноваться со мной в том, что я придумал.

Из интервью А. Г.

Наконец появились новые диски. Первой ласточкой были его «Русские песни». Мои друзья эту пластинку активно не приняли, считали альбом капитуляцией перед властями, позорным заигрыванием перед всевозможными худсоветами (долгое время всё «народное» казалось нам навязанным нашими идеологами), я же упрямо доказывал, что диск не просто хорош — великолепен. Я был очень экзальтированным провинциальным юношей. «Русскими песнями» Градского восхищался искренне и до сей поры пребываю в полном восторге.

— Ну что там такого особенного? — смеялись надо мной мои приятели. — «Вы жертвою пали в борьбе роковой»… Революционные песенки.

— Да разве ж только это? «Не одна во поле дороженька», «Солдатушки, бравы ребятушки», «Таня — Танюша, Таня белая…», «Дарю платок»… Какие же это революционные песенки? Тут и танок–хоровод, и страдания, и плач по покойнику, и военный марш, и траурный гимн — вот сколько жанров.

— Это никакой не хард–рок, — безапелляционно отмахивались мои оппоненты.

— Да чёрт с ним, с хард–роком! — горячился я.

Очень быстро запилил пластинку так, что слушать её было уже почти невозможно. Пытался петь под гитару «Ничто в полюшке не колышется», но разве можно что–то исполнять после Александра Градского? Только если в доме никого нет — тихо, почти шёпотом, так, чтобы никто не услышал. Говорили, что последний номер в альбоме («Вы жертвою пали») Градский записал нарочно для того, чтобы ему разрешили выпустить этот диск, а песня «Ничто в полюшке» — вовсе не народная, её сам певец и сочинил.

Чуть позже появились в магазинах песенные сюиты Градского «Сама жизнь» и «Звезда полей». Композитор обратился к стихам Поля Элюара и Николай Рубцова. «Любимая, чтоб мои обозначить желания, в небесах своих слов рот свой зажги, как звезду…» «Небрежно так для летнего наряда ты выбираешь нынче жёлтый цвет…» Для нас, студентов, которые до скрипа затёрли альбом Тухманова «По волне моей памяти», такой выбор песенных текстов уже был не нов, но музыка Градского казалась чересчур уж заумной, непривычной. Вершиной сложности нам тогда представлялись альбомы «Пинк Флойд» и «Эмерсон, Лэйк энд Палмер», и мы почему–то ждали от наших музыкантов примерно того же. Но Градский, судя по всему, давно выбрал собственный путь. Откровенное музыкальное эстетство, авангардизм, элементы арт–рока перемежались с симфоническими вставками и компьютерным «звукописательством», а в тексты нужно было непременно вслушиваться, чтобы хоть что–то понять.

— «Рот свой зажги, как звезду…» Это смело!

— На что он намекает?

— Это не он, а Поль Элюар.

— Эро–о–отика…

Не скажу, что диски Градского расхватывались нами, как горячие пирожки. Хотелось чего–то более традиционного, попроще. Но до меня эти два альбома достучались быстро. Мелодии и аранжировки оказались въедливыми, я слушал диски снова и снова и всякий раз находил в них что–то новенькое. Но я уже не пытался афишировать перед друзьями своё восхищение, рискуя услыхать привычное «Наши всё равно не могут…» К тому же следующие альбомы Градского, написанные на стихи Пастернака, Маяковского, Саши Чёрного, Беранже, Набокова, Шелли, оказались ещё сложнее. Диски покупались нами уже автоматически, «для коллекции», но после первого же прослушивания отставлялись в сторону «до лучших времён». Та же участь постигла и рок–оперу «Стадион», которую мы ждали с большим нетерпением. Музыка этого двойного альбома, ей–богу, не ложилась на душу, мелодии не запоминались. Тогда нам казалось, что рок–опера — это непременно что–то вроде бессмертного «хит–парада» «Иисус Христос — суперзвезда». Но Александр Градский явно не пытался заигрывать с публикой: не понимаете? что ж, ваши проблемы, а я буду писать такую музыку, какую хочу…

«Русские песни» я продолжал слушать — и в Москве, в общежитии, и дома, когда ненадолго приезжал к родителям. Ритмическое и жанровое разнообразие этого альбома, исполнительское мастерство Градского, оригинальность аранжировок, изобретательный синтез стародавнего и сегодняшнего, глубина и гармония всего произведения в целом буквально завораживали меня, и мне почему–то казалось, что этот мой восторг должны разделить со мной все, кто находился рядом. О, как я ошибался! Однажды включил на полную громкость «Плач» из этого диска. Безутешные вопли над покойником и неподдельное кликушество скорбящих баб (позже я узнал, что все голоса записаны одним человеком — Александром Градским, никакой это не хор) звучали так натурально, что мои родители примчались из другой комнаты.

— Бог мой! что это такое? Кино?

— Нет, это он слушает пластинку, — сказал отец.

— Ужас–то какой!

— И никакой это не ужас, — возразил я. — Это подлинное искусство. Никто так не умеет, только Градский.

— Не всё то, что модно, можно считать искусством.

— Я бы не сказал, что это сегодня модно…

— Всё равно выключи! Невозможно слушать. Кошачий концерт какой–то, ей–богу.

Помнится, сцепился я тогда с родителям не на шутку: с жаром доказывал, что этот альбом — новое слово в музыкальной культуре, а исполнитель — если не гений, то, во всяком случае, совершенно уникальный музыкант. Родители скептически пожимали плечами: «Голос у него красивый, спору нет… Как же, помним, помним: «Как молоды мы были, как искренно любили…» Но эта спекуляция на фольклоре… тут уж извини!» Меня удивило и обидело то, что мои родители, хорошо знающие музыку, особенно классическую, отнеслись к диску Градского с таким пренебрежением. Но было уже ясно: далеко не каждый слушатель принимает и понимает этот альбом.

8

Нет смысла создавать вокруг своего имени мыльный пузырь, если люди и так приходят.

…если ко мне когда–нибудь в зал придут всего два человека, я спою сольный концерт. А потом просто перестану работать. Я могу зарабатывать другими способами.

Из интервью А. Г.

А потом началась перестройка, и Градского стали иногда показывать по телевизору. «Раз в два месяца меня выпускают на экран, — позже скажет музыкант, — но только для того, чтоб потом сказать: «Разве мы Градского зажимаем? Показывали его, показывали». Концерт 1995 года пробивался в эфир около двух лет! Александр великолепно играл на гитаре и пел песни собственного сочинения — всё больше на политическую тематику. «Мы не справились с эпохою, потому что нам всё по …» Здесь он заменял нецензурную лексику эвфемизмом «всё равно», и публика многозначительно переглядывалась и усмехалась: понятно, понятно… «Разбей свой телевизор, отключи на кухне радиосеть, видеоплёнки — в союз писателей, пусть подрочат всласть нашу власть говорить, что хочешь, при полном отсутствии прав…» Вовсе не казалось, что не хватает аккомпанирующей рок–команды или оркестра, потому что именно так, в таком сопровождении и нужно было петь эти песни — «авторские», улично–бунтарские, бардовские в подлинном значении этого слова.

Ах, время наше сучее,

Летучее, ползучее,

И прочее жульё,

И партии разучены,

И рукава засучены –

Готовы под ружьё.

Колонны перестроены,

Удвоены, утроены,

Штабные штабеля.

И на вершине случая,

В тоске благополучия

Цепные кобеля.

Почудилось, что это уже другой Градский: мастерство и раскованность те же, но темы песен новые. Откуда же мне было знать, что у Александра и десять, и двадцать лет назад были в репертуаре и такие песни тоже — ироничные, сердитые, ядовитые? (Например, «Песня о дураках», «Птицеферма», «Баллада перемен», «Памяти Джордано Бруно», «Песня об иносказательности», «Песня о мещанах».) Ведь до недавнего времени — ни одного концерта Градского по телевизору… Откуда же мне было знать? «Нет, — думал я, — как–то всё это не то. К чему весь этот обличительный пафос? Зачем он пересказывает в своих стихах ставшую вдруг модной газетно–журнальную публицистику? Прожектор перестройки… Такой голос, такой талантище — и вдруг простоватые мелодии и «туристические» аккорды гитары, усложнённые, главным образом, благодаря особому исполнительскому дару музыканта, у которого, очевидно, руки великолепно заточены под этот инструмент. Слушать, конечно, интересно, кто ж спорит. Но тот Градский, который когда–то спел «Жил–был я», «Джоконду» и «Я — Гойя», мне всё равно дороже и ближе. А это… это горланить у костра на поляне».

Я помню впечатление от того концерта: удивление и любопытство, вот, пожалуй, и всё. И вдруг в финале — опять мороз по коже и радость от того, что тебе открылось вдруг нечто новое: Александр спел «Романс Неморино» из оперы Доницетти «Любовный напиток». Я ведь никогда не слышал, как Градский исполняет классические оперные арии. А тут ещё и музыка Доницетти — мелодия, знакомая даже тем, кто никогда не интересовался оперой: только абсолютно равнодушный ко всему человек не видел фильм Никиты Михалкова «Неоконченная пьеса для механического пианино», где то и дело звучит именно этот романс. И вот «Una furtiva lagrima…» в исполнении Александра Градского — яркое завершение всего концерта, который, кажется, тем и запомнился в первую очередь: изысканным и неожиданным финалом.

9

Уже даже не помню, что натолкнуло меня на мысль написать очерк о первых рок–музыкантах СССР. Я ведь не был знаком ни с одним из своих героев. Советская «электрогитарная» музыка для меня началась с «Весёлых ребят», а о том, что в нашей стране было до них, я понятия не имел. Но в 90‑х годах было выпущено несколько книг на эту тему, которые оказались и в моей домашней библиотеке тоже. К тому же, со школьных лет я коллекционировал газетные и журнальные статьи о популярных музыкантах, а моя «виниловая» и плёночная фонотека была довольно обширной. Вся эта информация требовала какого–то выхода. Я уже довольно давно писал для некоторых газет Тамбовской области, а когда не получалось своё, занимался такого рода, с позволения сказать, «публицистикой», то есть организацией доступного мне материала (не только на русском языке, но и на польском, украинском, английском) в более компактные публикации на ту или иную тему. Так возникла идея постоянной газетной рубрики «Кумиры двадцатого века». Я написал о Джоне Ленноне, Вуди Аллене, Поле и Линде Маккартни, Алене Делоне, Франсуазе Саган, Пабло Пикассо, Сальвадоре Дали, Жорже Сименоне и Грете Гарбо. А потом, обложившись книгами и газетными статьями, взялся сочинять большой очерк о советских рок–музыкантах. План этих записок сложился как–то сам собой, а готовый материал, «первоисточник», был всегда под рукой. Мне оставалось сделать только занимательную компиляцию, придать ей «литературный» вид и попытаться не запутаться в хронологии событий. Я старался не утомлять читателя скучным анализом музыкальных произведений, всеми этими порядком надоевшими рассуждениями «о блюзовых и социальных корнях рок–н–ролла», болтовнёй о пентатонике, синкопах, мажорах–минорах, мелизмах и прочих премудростях. Меня интересовали, главным образом, люди, их совместная работа, их дружба или же, напротив, конфликты и ссоры, их отношение к творчеству, желание найти возможность высказаться, борьба с идеологической рутиной, взлёты и неудачи.

Я вовсе не считал, что занимаюсь пустым делом — переписыванием того, что уже написано. В конце концов, как, например, создал свою «Историю России» С. М. Соловьёв? Не думаю, что он был свидетелем всего того, о чём написал. Вероятно, это был кабинетный учёный, который сумел так организовать и переосмыслить доступные ему сведения, полученные из других документов, что эти многочисленные тома и сегодня оказываются безусловно полезными для любого, кто интересуется прошлым своей страны.

Короче говоря, через месяц очерк «Первые» был написан. Я подобрал в книгах и журналах подходящие фотографии и отнёс свои записки в районную газету Мичуринска «Наше слово». Ответственный секретарь сначала взялся за голову: материала ведь не на один номер. Потом всё же согласился печатать, преподнёс это как серию очерков о советских рок–музыкантах. Вся публикация вышла в восьми номерах газеты. Естественно, нигде, кроме Мичуринска и, может быть, Тамбова, замечена не была, потому что где же ещё читают газету «Наше слово»?

О Градском в тех очерках я написал в первую очередь. О том, как в начале 60‑х он пел в бит–ансамбле польских студентов МГУ «Тараканы». О том, как он вместе с Турковым, Донцовым и Дегтярёвым организовал группу «Славяне» и иногда поигрывал в командах «Скифы» и «Лос — Панчос». О его учёбе в Гнесинском институте. О создании «русскоязычной» группы «Скоморохи», в которой, кроме Градского, играли Буйнов, Полонский и Шахназаров, а позже — Лерман, Фокин, И. Саульский. О «первой советской рок–опере» «Муха — Цокотуха». О недолгой «подработке» Градского в некоторых ВИА. О сольном творчестве Александра, о его работе в кино, об альбомах, которые он записал… В общем, что нашёл в книгах, о том и рассказал. Очерки были напечатаны в 1999 году, а через два года я переехал из Мичуринска в Москву.

10

Но незадолго до этого перед нами открылась ещё совсем недавно казавшаяся невероятной возможность самим записывать музыкальные компакт–диски. Нам казалось, что это чудо! Мало того, что можно было спокойно копировать в домашних условиях лазерные CD — мы поняли, что теперь умеем оцифровывать виниловые диски!

Новость принёс мой товарищ, инженер Сергей Тарабрин. Сначала я не поверил. Совсем недавно, кажется, мы читали в журнале «Мелодия» о сложном технологическом процессе записи компакт–дисков, о том, как дорого стоит изготовить такой диск и какой стерильный — прямо как в секретных космических лабораториях — режим в цехах, где делаются эти СD. И вдруг оказалось, что скопировать и оцифровать музыку может любой желающий! Сколько лет прошло с тех пор, как появились пишущие дисководы для компьютеров? Лет десять? А согласитесь, сегодня этот мой восторг выглядит уже смешным. Как быстро мы привыкаем к новому…

— Неужели мы можем превратить в лазерный компакт любую мою виниловую пластинку? — сомневался я.

— Конечно, — пожимал плечами Сергей.

— Классику, Кобзона, джаз — всё, что угодно?

— Глупый вопрос.

— Но ведь у меня на антресолях и в шкафу залежи хорошей музыки…

— Вот именно: залежи. Залежались там у тебя горы винила…

— А я думал, что скоро выброшу всё на помойку — вот только сломается мой «Арктур» и не на чем будет крутить…

— Зачем же выбрасывать? Эти диски ещё сослужат службу.

— Ну, так давай же поскорее сделаем компакт!

— Какой, например?

Я думал недолго.

— Есть у меня альбом Градского «Русские песни»…

— Почему именно это?

— Понимаешь, оказалось, что «битлов» и «криденсов» теперь — как мусора. В любом музыкальном магазине — полные собрания сочинений. А диски Градского нигде не могу купить. Дефицит.

— Не может быть!.. Впрочем, тебе виднее. Я его почти никогда не слушал.

— А я с ним, кажется, даже ходил одними дорожками.

— Это как?

— Всегда опаздывал на его концерты, узнавал о них только на следующий день. Или вот — странное совпадение: ещё в школьные годы написал песню «В полях под снегом и дождём» на стихи Бернса, а позже — «Жёлтый цвет» на стихи Рубцова. А потом узнал, что и у Градского есть песни на эти тексты…

— Не вижу ничего странного. Просто случайность.

— Альбом «Русские песни» — это, наверно, лучшее, что создано на фирме «Мелодия» за последние лет двадцать пять! Во всяком случае, в первой тройке, по–моему…

— А что же ещё у тебя в этой тройке?

— «По волне моей памяти» Тухманова.

— Это понятно. А ещё?

— Не устаю слушать Жанну Бичевскую, когда она поёт песни Окуджавы.

— Ну, каждому своё…

Мы соединили проводом проигрыватель с компьютером и начали запись. Скрипело так, что я то и дело морщился и с надеждой поглядывал на Сергея и его компьютер.

— Это можно как–то очистить от шумов?

— Попробуем…

Ах, эти компьютерщики! Им легче сделать, чем объяснить и показать. Я изнывал от нетерпения.

— А знаешь, в компакт влезет ещё какой–нибудь диск, — сказал Тарабрин.

— Добавим «Звезду полей»! — воодушевился я. — Получится отличная подборка.

— Включай винил.

— Опять ждать, пока всё запишется? О господи!

— Не спеши. Всего ведь сорок минут.

Потом мы прослушали полученную запись. Скрип, конечно, никуда не делся. Сергей задумался.

— Конечно, — пробормотал он, — при наличии хорошей техники и некоторых программ можно было бы удалить весь этот шумовой балласт, но у нас ведь по–прежнему каменный век…

— А этот твой… — я заглянул в экран монитора, — Sound Forge — не умеет этого делать?

— Чёрт знает, что он умеет. Вот, смотри.

Он показал на записанную кривую.

— Видишь, высокие резкие пики? Это щелчки винила.

— А их можно как–нибудь убрать? Ну, скажем, как некоторые буквы из текста…

— Разве что вручную.

В те годы ведь в программе Sound Forge не было функции Vinyl Restoration. Сергей стал вырезать щелчки курсором мышки. Вместе с ненужными пиками исчезала и соседствующая с ними полезная звуковая информация. Качество записи не стало намного лучше. Грубые щелчки пропали, но оставался ровный гул проигрывателя и шипение грампластинки. У нас явно не хватило знаний и умения. В конце концов, Сергей сказал:

— А что если вообще удалить высокий диапазон записи? Ведь именно там щёлкает и потрескивает громче всего.

Он включил какие–то фильтры, убрал высокие частоты с помощью эквалайзера, потом на уже записанной звуковой кривой обозначил новые границы диапазона частот. Скрип пластинки почти исчез, но запись стала глухой и тусклой.

— М-да, — пробормотал Тарабрин. — С «Русскими песнями» не вышло, а вот «Звезда полей» получилась вроде бы ничего…

— Знал бы Градский, что в глухой провинции, в пригородном селе уездного Мичуринска два седеющих чувака, вместо того, чтобы отдыхать перед работой, колдуют до утра с его дисками…

Я был страшно разочарован. Эта запись даже отдалённо не напоминала студийную. Но диск мы всё равно записали. Позже я сделал обложку и положил компакт в свою коллекцию. Но слушаю его редко, потому что с виниловым диском никакого сравнения.

11

В Москве я влез в литературный «тусняк». Как раз в это время восстанавливался интернетовский сайт «Точка зрения», и я попросился к ним. Меня сразу назначили одним из редакторов отдела прозы. Да, сайт с первого же дня стал редактируемым: команда «диспетчеров», таких, например, как я, внимательно читала каждое присылаемое на «Точку зрения» произведение и старалась отбирать самое лучшее. Было ясно, что нужно заботиться о популярности сайта, чтобы хоть как–то выдерживать конкуренцию с другими литературными «порталами» и электронными библиотеками. Я позвонил основателю «Точки Зрения» Алексею Караковскому:

— Слушай, у меня есть одна вещичка… Давай её напечатаем у нас.

— О чём?

— О первых рок–музыкантах СССР. Не скажу, что выдающееся литературное произведение, но в качестве справочного материала обязательно будет привлекать внимание посетителей Интернета. Программы–поисковики выведут всех желающих на известные имена: Кузьмин, Барыкин, Градский… Посещаемость нашего сайта может увеличиться.

— Отлично! Присылай.

— Есть маленькое «но». Очерк слишком большой. Нет смысла публиковать всё за один раз.

— Не вопрос. Шли по кускам.

— И ещё название… «Первые». Менять уже не хочется. Но по заголовку не поймёшь, о чём речь.

Алексей придумал добавку к названию: «Очерки истории отечественной рок–музыки». Вскоре весь материал был напечатан на нашем сайте. И тут я заметил, что количество читателей моей странички на «Точке зрения» стало быстро расти. Проанализировав статистику посещаемости, я понял, что публика ходит, в основном, на эти очерки.

А потом я получил электронное письмо от неизвестного мне Владимира Тыминского, который просил моего разрешения опубликовать очерки на организованном им сайте «Синегория», посвящённом творчеству Александра Градского. Такая вежливость к автору (то есть ко мне) меня приятно удивила: обычно я находил свои сочинения на разных сайтах совершенно случайно. Разумеется, я согласился и был обрадован предложением Тыминского.

Откуда же мне было знать, что последует за этим?

В предисловии к «Первым» я предупреждал читателя о том, что написал свой очерки с помощью книг «Рок в Союзе, 60‑е, 70‑е, 80‑е…» А. Троицкого и «Рок из первых рук» Н. Добрюхи, а кроме того, в тексте честно называл и другие «первоисточники». Понятно, что я, как и С. М. Соловьёв когда–то, написавший «Историю России», не был свидетелем того, о чём рассказывал, но считал необходимым назвать авторов, на публикации которых я опирался в работе. Очерки были напечатаны на сайте Градского. И там это моё предисловие прокомментировали так:

«Журналист (открывая книгу): «В книге «Рок в Союзе» написано, что…» Градский (перебивая): «Кто автор книги?» Журналист: «Артём Троицкий». Градский: «Можете закрыть книгу».

Мне почему–то стало неприятно: не люблю снисходительные «фи» в адрес автора какой бы то ни было книги. Врождённая деликатность, понимаете ли, господа. Сразу же вспомнились слова художника Ильи Глазунова в адрес своих критиков: «Вы думаете, что напишете лучше? Берите кисточку и делайте…»

12

Интернет всё–таки здорово сближает людей. Уверен в этом потому, что именно благодаря Сети у меня появились десятки новых друзей, приятелей и просто хороших знакомых.

Однажды я получил письмо от музыкального продюсера Андрея Горбатова, который руководит собственным концертным агентством «Живая Коллекция» и работает с Александром Градским. Оказалось, что Андрей много делает для сайта «Синегория» и там прочитал мои очерки о первых рок–музыкантах. Мы стали с Горбатовым переписываться с помощью электронной почты. Выяснилось, что он, его жена Ирина и их друзья собирают материал для будущего музея певца. «А где будет этот музей?» — спросил я. «В музыкальном театре, который Градский строит возле станции метро «Добрынинская». «А когда откроется этот театр?» «Примерно через год». Потом Андрей спросил у меня, где были напечатаны эти очерки прежде. Я ответил, что в провинциальной газете. Номера газеты сохранились у меня в одном единственном экземпляре, но я могу предоставить для будущего музея ксерокопии, если нужно. Я был уверен, что ксерокопии у меня есть. Горбатов попросил меня отдать ему ксерокопии. Мы договорились о встрече. Он как раз улетал куда–то со своим концертным коллективом — кажется, в Сибирь. А я жил недалеко от Павелецкого вокзала, поэтому прийти на встречу с Андреем, который ждал электричку до аэропорта в Домодедово, было тем более несложно.

Днём раньше, покопавшись в своих бумагах, я понял, что некоторых ксерокопий нет. Я написал Горбатову такое письмо:

«Андрей!

Оказалось, что у меня есть не все ксерокопии. Кое–какие из них я отдал в «Комсомольскую правду», куда три года назад пытался устроиться на работу, когда бросил медицину и приехал в Москву. Они прочитали мои работы (не только эту, и другие тоже) и сказали, что мне ещё надо поучиться (видимо, У НИХ), как писать. Я‑то рассказывал о творческих людях, об исторических фактах, о музеях, улицах и памятниках, а им, судя по всему, было бы интереснее, если бы я написал, как возле этого памятника задрала лапку собачка. Специально за ксерокопиями я туда не поехал, потому что там надо заранее договариваться, пробираться через кордоны охраны и так далее. Пишу это затем, чтобы ты не подумал, что я сболтнул, а теперь пошёл на попятную.

Но как раз сегодня мои родственники уехали в Мичуринск. Вернутся послезавтра и, я надеюсь, привезут эти газеты. Я сделаю ксерокопии и тебе позвоню. Если же газеты потерялись, я обязательно свяжусь с редакцией «Нашего слова», выпрошу экземпляры для вашего музея и сообщу в скором времени».

Мы встретились с Горбатовым на Павелецком вокзале. Вероятно, я с самого начала не всё понял: Андрей ждал от меня не ксерокопий, а газетных оригиналов. Что–то сохранившееся я, кажется, всё же ему отдал, а недостающее обещал отыскать очень быстро. Через месяц я поехал в Мичуринск и в редакции долго рылся в старых подшивках. Но тут выяснилось, что незадолго до моего приезда у газетчиков случился пожар и кое–что сгорело. Найти свои публикации мне не удалось.

Оставалось только одно: распрощаться, если это потребуется, с собственными экземплярами газеты, где были напечатаны «Первые». Но мы больше не возвращались к этому вопросу. Очевидно, Андрею было достаточно полученных ксерокопий.

— Интересно, Градский вообще интересуется тем, что о нём пишут? — спросил я у Горбатова. — У вас на сайте «Синегория», например, собрано много статей о нём…

— Александр относится к Интернету скептически.

— Неужели он никогда не заглядывал на свой сайт? Поверить не могу!

— Однажды я принёс ему в Козицкий переулок полную распечатку текстов с этого сайта. Просидели с Сашей часа два. Он с удивлением перебирал листы бумаги и, кажется, был в полном в восторге.

— И что же он тебе сказал? Как отозвался о вашей работе?

— Он ответил коротко и вполне «по–градски»: «Ох…еть!»

13

Одних людей Интернет сближает, других — разобщает.

Года через два после моей публикации на сайте Градского я случайно обнаружил там отзыв об очерках «Первые», подписанный Олегом Кочетовкиным. Вот эта заметка:

«По поводу Очерков истории отечественной рок–музыки Алексея Петрова (я сначала не разглядел, подумал, что это Аркадий Евгеньевич Петров, обрадовался раньше времени). Ничего, кроме досады. Все, использованные Алексеем, источники мне хорошо известны. Алексей добросовестно их воспроизвёл, даже ошибки (что АГ с Вл. Полонским пошли служить в «Самоцветы», где Полонский и остался — ошибка Евгения Фёдорова, автора книги «Рок в нескольких лицах». На самом деле пошли они в «Весёлые ребята», АГ отслужил один сезон, если даже не одну гастроль, а Владимир барабанил в «Весёлых» до 1975 года, после чего перешёл в «Самоцветы».).

Главная же ошибка, на мой взгляд, в том, что АГ ставится на одну ступень с буйновыми, намиными… они ещё и какие–то счёты к АГ предъявляют… Дело не в моём благоговейном отношении к АГ. Я вовсе не считаю себя ни психом (выражение АГ), ни градским сумасшедшим (как называет всех нас Ирина Горбатова). Знаю, люблю и пропагандирую самую разную музыку. А дело в том, что весь этот ВИА-рок (опять же, на мой личный взгляд) сегодня не представляет даже музейной ценности. Нечего тут хранить, вспоминать, передавать следующим поколениям. Убогонькая местечковая субкультура. Субкультура непроветриваемого (из–за всяких железных занавесок — как снаружи, так и в собственных головах) чулана. Мы в нём жили, по нему, конечно, можно ностальгировать. Но ностальгирование дело интимное. Я бы даже сказал постыдно–интимное, не стоит его широко транслировать.

А Градский не принадлежит этой местечковой субкультуре. Он явление КУЛЬТУРЫ. Настоящей, полноценной, большой…

Впрочем, понимаю, что разница эта не для всех очевидна. Жизнь у нас такая, нелёгкая».

Мне оставалось только руками развести. Кто же спорит, что Градский — явление культуры? Как раз об этом я и пытался написать. Но удивительно, как автор этого отзыва умудрился лягнуть меня почти каждой строчкой. «Ничего, кроме досады»… Вот так: мы писали, мы писали, наши пальчики устали, несколько десятков страниц написано, но — ничего кроме досады… Кочетовкин неприятно удивился, что я не Аркадий… «Алексей добросовестно воспроизвёл источники, даже ошибки…» Разве это открытие? Для читателей не секрет, откуда я брал сведения для своих очерков. О. Кочетовкину, очевидно, нужно было ещё раз сказать об этом: Петров переписал, он не сам придумал, а сам он ни черта не знает.

И главный упрёк: «…поставил АГ на одну ступень с буйновыми, намиными…» Но если они начинали с одной ступеньки, неужели же нужно было об этом умолчать? Кто кем стал в итоге — это уже вопрос второй… Но тогда, в самом начале пути, кто же мог знать, что позже Буйнов, талантливый и обаятельный музыкант, начнёт петь простенькие эстрадные песенки? Кстати, и об этом было написано в предисловии к моим очеркам: «Сегодня они поют о каком–то капитане Каталкине, или, скажем, о провинциалке на эскалаторе метро, или, например, о самой красивой девушке Балашихи, или о бабушках–старушках, у которых «ушки на макушке», а ещё жалобно просят не сыпать соль на рану и спрашивают: «Зачем звонишь, когда мы все уснули?» (ну, не так, но примерно так)… А раньше всё было совсем иначе! Раньше эти молодые, азартные люди тянулись к лучшим образцам поэзии и без устали экспериментировали со звуком, пытаясь внести живую струю в каноны музыкальной гармонии, сегодня же — беззастенчиво рифмуют «любовь — кровь — вновь», «ты — цветы», «моя — твоя», и мелодии их опираются только на три «блатных» аккорда (впрочем, без них ведь никуда не деться…), а чтобы это не было так заметно, пускают в ход самые изощрённые и лукавые методы современной аранжировки и последние электронные технологии. Когда–то к рок–музыке тянулись, как к духовному оазису (и не только к рок–музыке — ещё к творчеству первых бардов с гитарами, лучших кинорежиссёров периода «оттепели», художников–авангардистов, поэтов–шестидесятников, новых театральных «современников» и «таганцев»…), сегодня же… уж лучше бы эти ребята пели по–английски, что ли… Когда–то они могли существовать на жалкие тридцать–пятьдесят копеек в сутки, сегодня — ездят на самых дорогих иномарках и покупают особняки в Майами. Теперь они именуются просто и без затей: артистами российской эстрады, — а раньше назывались гордо и по–робингудовски романтично — первыми рок–музыкантами Советского Союза…»

По мнению же сетующего на «нелёгкую жизнь» О. Кочетовкина, я поставил «буйновых и наминых» на одну ступеньку с великим АГ… Ну ясно, не всем дано понять, какое это кощунство. Разница между Градским и «буйновыми» «не для всех очевидна»… И всё это написано как–то снисходительно, в несколько строк, нехотя — да знаю, мол, знаю «все эти источники», фигня всё это: и Троицкий написал фигню, и Добрюха, и Фёдоров, не говоря уж о каком–то Петрове, который, к сожалению, не Аркадий…

В общем, остаётся только повторить за художником Глазуновым: «Берите кисточку и делайте сами».

14

Гуляя по Интернету, случайно нашёл форум, где были упомянуты мои очерки. Незнакомый мне Павел дал ссылку на сайт «Точка зрения» и написал следующее: «Давно зачитываюсь материалами Алексея Петрова о ВИА 60–80 годов. Посмотрите, это интересно. Называется «Первые (очерки истории отечественной рок–музыки)» — в четырёх частях. Кажется, он же писал о нарушении авторских прав Ольги Куланиной со стороны В. Добрынина».

Собеседник ответил ему так: «Спасибо большое, уже читаю! Частично ознакомился (продолжаю читать), интересно. Жаль только, что А. Петров в своих очерках не упоминает одного из первопроходцев советской рок– и поп–музыки Сергея Попова («Жар–птица», «Алиби», его песни пели такие известные в 70‑е года группы, как «Красные дьяволята», «Окна», «Кентавры»). Ровесник Градского (1950 г. р.), Сергей Попов уже в середине 60‑х играл в самодеятельных ансамблях и писал свои песни. Некоторое время играл в группе «Ребята» с Малежиком, эту группу А. Петров упоминает, но о С. Попове почему–то ни слова…. Между прочим, один из его ранних хитов «Водовоз» пели наминские «Цветы».

Что касается спора поэтессы О. Куланиной (с которой я знаком) с композитором В. Добрыниным, то здесь закралась ошибка: я лишь упомянул, что об этом конфликте написали некоторые журналы, и рассказал я об этом потому, что опубликовал в Интернете очерк об Ольге Куланиной. В остальном же парни правы: ни слова я не написал о Сергее Попове — попросту ничего о нём не знал до посещения этого форума.

Получил я упрёки в неточности и от других людей. Но эти отзывы, скажу прямо, меня обрадовали и даже приободрили. Потому что их написали Юрий Валов и Александр Лерман. Когда я в своей богом забытой глуши сочинял свои очерки, даже не подозревал о том, что позже их прочитают некоторые мои герои, которое давно уже не живут в России. Видимо, не напрасно я взялся за эту работу, коль уж такие легендарные и уважаемые музыканты уделили внимание моим запискам…

Юрий Валов написал вот что:

«Просматривая Ваш сайт [имеется в виду сайт А. Градского. — А. П.], я нашел несколько неточностей и несоответствий действительности, по крайней мере, в той части, где говорится обо мне.

1. «Гитарист Юрий Валов (настоящая фамилия — Милославский)»

Моя настоящая фамилия — Валов.

2. «Позже Валов и В. Кеслер играли в университетской команде «Челенджер».

В команде «Челенджер» никогда вместе не играли, играли вместе в группе «Ребята» (1966–67 гг.).

3. «Хотели пригласить к себе Градского, но тот отказался».

Подобной ситуации, что–то не припоминаю.

4. «А когда он стал студентом юрфака МГУ, попал в «Скифы»

Когда я стал студентом юрфака МГУ (1966 г.), я играл в «Ребятах», а в 67 г. в «Скифах».

5. «…«Скифы», которую сегодня многие называют группой–звездой 60‑х. В ансамбле играл и другой известный музыкант — Николай Воробьёв…»

Николай Воробьёв в «Скифах» никогда не играл, а играл в «Ребятах».

Прошу Вас всё это привести в соответствие.

С уважением, Юрий Валов, 16.06.05

А вот замечания Александра Лермана:

«С большим интересом прочитав Ваш текст, хотел бы поправить несколько неточностей.

1. Я родился и вырос в Москве, а в Вильнюсе некоторое время учился в университете.

2. Мои главные музыкальные источники — это русский песенный фольклор (непосредственно от матери, по стилизациям Глинки, Римского — Корсакова, Чайковского и других, а потом и по записям фольклорных экспедиций Консерватории и Гнесинского института).

С благодарностью и наилучшими пожеланиями, Александр Лерман, 19.08.05».

Первое замечание А. Лермана относится к абзацу, где я писал следующее: «Он вырос в Вильнюсе, и в нём всегда чувствовалось чисто европейское воспитание. В Москву Лерман приехал, когда ему было 17 лет. Хорошо знал немецкую культуру и литовскую музыку. Почти никогда не выпускал из рук книгу, даже на гастролях их возил пачками — по искусству, по культуре Востока, по истории. Очень любил изучать языки. Отличался умом и тактом. «Пел он классно, — говорит А. Барыкин, — и если бы не избрал другую профессию — лингвиста, как он это сделал сейчас на Западе, — то был бы прекрасным музыкантом. Если бы он вырос в Москве, не уехал бы. Бился бы здесь всю жизнь и, в конце концов, стал бы священником… Настоящим! Однако он вырос в западной культуре, и поэтому здесь у него не было ощущения Родины… Сегодня Лерман не эмигрант, он настоящий американец!»

Второе же, очевидно, оспаривает высказывание Александра Буйнова: «Его музыка — какая–то живая смесь ирландского, еврейского и русского, но с сильным российским акцентом. Другие тоже пели, но чаще всего это был какой–то тупой и холодный официоз. А у Лермана была фольклорная, а значит, живая струя».

Говорю же, я ничего не придумывал, когда писал эти очерки, а лишь повторял то, что уже было сказано до меня. Поэтому мне остаётся лишь с благодарностью принять к сведению замечания этих музыкантов и внести изменения в текст.

15

В 2004 году я на короткое время стал безработным и решил обратиться к Андрею Горбатову. Я написал ему такое письмо:

«Андрей!

У меня к тебе нескромный вопрос. Какую функцию ты выполняешь в команде А. Градского? Это твоя официальная работа или ты работаешь «на общественных началах», просто помогаешь из любви к искусству?

Почему я об этом спрашиваю. Дело в том, что мне с некоторых пор осточертело то, чем я сейчас занимаюсь (перекладываю бумаги с места на место и работаю с финансовыми документами в коммерческой организации). Собираюсь поискать себе что–то более подходящее, более творческое, что ли. Вот я и подумал: а не набирает ли Градский для своего нового театра сотрудников и не пригожусь ли я ему в каком–нибудь виде?

Понятно, что у меня нет опыта продюсерской работы, но чем чёрт не шутит. Может быть, нужны ему люди, которые, во–первых, всячески поддерживают его и понимают его творчество. Во–вторых, имеют музыкальное образование (правда, всего лишь музшкола, но там я был далеко не последним учеником) и два года театральной студии. В-третьих, знание английского, польского, украинского, неплохие способности к обучению и самообразованию. В-четвёртых, со всякими там модемами, факсами и принтерами общение довольно–таки свободное. Есть опыт режиссёрской работы на самодеятельном уровне (у меня диплом, как это ни странно, «актёра народного театра» — это я к тому, что подобное занятие мне вроде как не чужое). Опыт работы в газете, 300 публикаций в провинции и в Москве, ведение собственных рубрик. Четыре книги собственной прозы и две книги переводов. Опыт редакторской работы в литературе и журналистике. И даже опыт сочинительства музыки (в студенческие годы был чем–то вроде «барда», написал полсотни песен, выступал перед студентами). Ну, и не считая такой мелочи, как высшее медицинское образование.

Может быть, всё это несерьёзно звучит, но вот такая визитная карточка.

Вот я и подумал: а вдруг в театре Градского понадобится кто–то вроде меня — что–нибудь «по работе с населением и средствами массовой информации», или «архивариус–библиотекарь», или «литературный секретарь», или какой–нибудь «атташе по культуре» (шучу, конечно — но что–то вроде того; я ведь не знаю, какие там должностные единицы требуются). К нему самому я вряд ли отважусь обратиться (мы не знакомы), но у тебя об этом спрашиваю — так, на всякий случай.

В идеале–то мне лучше всего работать в каком–нибудь издательстве — с текстами, с авторами, готовить книги, сборники, альманахи, придумывать новые литературные серии и проекты — это то, к чему у меня лежит душа. Но всегда мне казалось, что интересно работать в театре (играл в юные годы на сцене, да и как музыкант доморощенный выходил на сцену, и поставил три спектакля в театре, который мы сами организовали в провинции). Всё это мне очень близко, потому что это творчество, а не скука смертная.

Вот такой странный вопрос к тебе. Может быть, ты что–то знаешь об этом?»

Андрей ответил мне, что в 2005 году театр не откроется, поэтому этот разговор следует отложить: «Не я это решаю. Когда будет достроен театр, поговорим об этом твоём предложении».

Вскоре я пошёл на собеседование к директору научного книжного издательства, которое выпускает книги по медицине, и директор мне сказал: «Будешь у нас главным редактором».

И я стал главным редактором книжного издательства.

16

Я всегда мерил эти вещи так: если мне с женщиной хорошо не только сейчас, но и через час, два, три, если я не хочу, чтобы она уезжала… Вот такое в моей жизни было всего четыре раза, и всё.

Из интервью А. Г.

Александр Градский был женат трижды. В моём очерке о первых рок–музыкантах СССР есть фраза: «Первый брак Градского был неудачным и распался через две недели». И однажды в Интернете я получил такой комментарий к своим запискам: «Его первой женой была моя мать. Про быстрый распад брака — чистая правда. Мой отец был в «Скоморохах», с Буйновым в «Весёлых ребятах»… где только ни играл в эти годы… Интересно читать, как пишут сейчас о том, в чём принимали участие твои собственные родители». Это написала Наталия Май, преподаватель музыки, музыкальный критик, член Союза писателей.

Я, конечно, сразу же разыскал Наталию, чтобы поговорить о том, о чём она так коротко написала в своём комментарии.

— Выходит, ваш отец — музыкант? — спросил я.

— Папа получил фундаментальное музыкальное образование. Он знаком со многими героями ваших очерков.

— Да, я это уже понял. Если он играл в «Скоморохах» и в «Весёлых ребятах», значит знает Градского, Слободкина, Бергера, Лермана, Шахназарова… Верно?

— Лерман дружил с моей мамой. У них была общая студенческая компания. А что же касается отца, то он в конце концов ушёл в академическую музыку, стал писать симфонии, квартеты. Эстраду бросил. Когда–то записал пластинку на стихи Евгения Евтушенко, и это дало отцу возможность получить второе музыкальное образование, композиторское, и вступить в Союз композиторов, да и вообще изменило всю его жизнь. А в молодые годы их всех объединяла «одна пламенная страсть» — битломания…

И тут до меня дошло!

— Господи! Наташа! Получается, что ваш отец — Глеб Май?

— А что тут удивительного?

— Да ведь я думал, что «Май» — это ваш псевдоним!

— У меня фамилия немецкого происхождения, только и всего.

— А альбом Глеба Мая «Исповедь» я слышал ещё лет двадцать назад. У меня есть виниловый диск, а недавно я его оцифровал. Захотелось снова послушать, а купить лазерный диск не смог.

— Отец учился в Суворовском училище и играл на флейте в духовом оркестре. Летом оркестр училища повезли в Артек обслуживать праздничные мероприятия в связи с юбилеем пионерской организации. В поезде отец познакомился с Александром Лерманом. Отцу тогда было шестнадцать лет.

— Удивительное стечение обстоятельств, если призадуматься… Мир и впрямь тесен.

— Туда же выехал оркестр специальной музыкальной школы имени Гнесиных. Отец познакомился в купе с виолончелистом Лерманом, контрабасистом Михаилом Кикшоевым, скрипачом Александром Юдовым. Все они были одноклассниками и уже в то время пытались создать группу «Ветры перемен».

— Не слыхал, как они поют. А теперь, наверно, уже и не услышишь…

— Они втроём пели песни «Битлз» очень слаженно. Например, полифоническое «Good day sunshine».

Едва прозвучало это название, в моей голове автоматически включилась «запись»: «I need to laugh, and when the sun is out, I`ve got something I can laugh about». Когда–то я тоже перенёс эту болезнь, которая называется «битломания». И мы с друзьями тоже пытались создать группу: пели на свадьбах и в школе на танцах. Два гитары, барабаны, и я — на писклявой «ионике»… Звучало довольно лажово.

— Отец был в восторге от этих ребят. В то время живое пение «под битлов» на таком профессиональном уровне было большой редкостью. Когда приехали в Артек, отец много времени проводил вместе с музыкантами из Гнесинки. И много полезного почерпнул у Лермана.

— У Лермана очень красивый голос. Помню, как он солировал в песне «Весёлых ребят» «Варшавский дождь». Но, как я понимаю, это было уже позже…

— Отец говорил, что когда слышал в исполнении Лермана песню «Friday of my mind» из репертуара группы «Easybeates», ему казалось, что он присутствует при живом оригинальном музицировании этой команды.

Я лишь плечами пожал: никогда не слышал «Easybeates», и мне трудно представить себе, как мог бы Лерман исполнить эту песню…

— В Суворовском училище отец играл в ансамбле «Вельможи», который пользовался большой популярностью. Лерман приезжал с друзьями в училище, чтобы послушать эту группу. А когда отец поступил в консерваторию, Лерман позвал его в свой коллектив «Ветры перемен». Но что–то у них тогда не сложилось… Вскоре Лерман оказался в «Скоморохах» у Градского. Правда, ненадолго. А когда ушёл, Александр Градский пригласил отца в свою группу вместо Лермана.

— Странно, что я ни разу не упомянул имя вашего отца в своих записках. А вернее, ни разу не упомянули эту фамилию в тех «первоисточниках», которыми я пользовался…

— В «Скоморохах» отец играл на рояле, на флейте и пел. Чуть позже он перешёл в ансамбль «Коробейники» и там снова встретился с Александром Юдовым. Они окончили консерваторию в одно и то же время.

— Где–то я слышал эту фамилию — Юдов.

— Он был музыкальным руководителем группы, аккомпанирующей Алле Пугачёвой.

— Точно! На дисках тогда писали: «Ансамбль под управлением А. Юдова».

— К сожалению, Александр Юдов недавно умер… Уже скончался и Михаил Кикшоев. После окончания консерватории он много лет работал в известных симфонических оркестрах.

— Сегодня, наверно, большая удача — найти записи группы «Ветры перемен». Если, конечно, такие записи вообще существуют. Где–нибудь в Англии давно бы выпустили ретро–диски с записями таких групп. А у нас… Где сегодня можно послушать «Ревенджерс», «Славян», «Соколов», «Грифов», «Скифов», старых «Скоморохов»?

— Наверно, какие–нибудь записи сохранились в частных коллекциях…

«И, скорей всего, нуждаются в тщательной реставрации, словно это иконы, — подумал я. — Сегодня это уже история, но, мне кажется, мало кто понимает, что эти записи нужно обязательно восстановить, сохранить, растиражировать… Недавно обнаружил в Интернете записи «Оловянных солдатиков»! Интересно…»

— Последний раз отец видел Лермана в середине семидесятых годов в составе ансамбля «Весёлые ребята». А потом Александр уехал за границу навсегда.

— А где ещё, кроме песни «Варшавский дождь», можно услышать голос Лермана? Голос Бергера слышу, Барыкина тоже… А где солировал Лерман?

— Когда Лерман работал в «Весёлых ребятах», пел почти всегда, но это было ансамблевое многоголосное пение.

— Представляю себе этот подбор голосов: Бергер, Петерсон, Фазылов, Лерман, Градский, Алёшин, Барыкин, Малежик, Пугачёва… Вот это хор! Все ли они пели вместе, в одно время — вот вопрос… Скорей всего, нет.

— На Лермане держался репертуар «Весёлых ребят» до тех пор, пока не пришла Алла Пугачёва.

— А когда попал в ансамбль ваш отец?

— В начале восьмидесятых. Павел Слободкин пригласил его на должность музыкального руководителя, аранжировщика и звукорежиссёра. Потом отец ушёл из ансамбля и вообще из эстрады, целиком посвятил себя сочинению симфонической и камерной музыки. В это время и была написана рок–поэтория на стихи Евтушенко «Исповедь». Писал отец и музыку для кино: «Детский сад», «Похороны Сталина»… это по сценарию Евгения Евтушенко. Ещё — «Круг обречённых», телесериалы «Горячев и другие» и «Чёрная богиня», документальный фильм «Принцип Калины», мультсериал «Волшебные холмы»…

— А что ваш отец говорит о Градском?

— Вряд ли расскажу вам что–то новое… В ваших записках всё это есть. Градский был человеком разносторонних интересов, увлекался не только музыкой, но и литературой, политикой, был очень эрудированным парнем. К тому же оказался хорошим организатором и администратором, занимался финансовыми вопросами. Никогда не боялся приглашать в группу сильных музыкантов, конкуренции не опасался — наоборот, подпитывался творческой энергией от своих партнёров по сцене, и отец говорит, что это, несомненно, очень положительное свойство Градского. У Александра уже тогда были видны не только профессиональные, но и личностные качества, которые производили мощное впечатление на людей.

Первую мою жену звали Наташа. Мы были молоды и относились к этому несерьёзно. Наш брак продлился полторы недели. У нас с Наташей был роман, потом он стал затихать, и нам показалось, что если поженимся, то всё вернётся. Когда мы поняли, что у нас ничего не получилось, — разошлись. Сожаление по этому поводу было, но трагедии никакой.

Из интервью А. Г.

Я немного помолчал, размышляя, удобно ли спрашивать о том, о чём я собирался спросить.

— А когда же Градский познакомился с вашей мамой?

— В начале семидесятых годов, в Алуште. Мама училась в МЭИ. Студенчество в те годы — это совершенно особая, интересная жизнь: гитары, стройотряды, походы, студенческие лагеря, концерты рок–групп…

— Это мне известно: я стал студентом примерно в то же время, в середине семидесятых. Главными нашими музыкальными кумирами (кроме «Битлз», конечно) были «Пинк Флойд», «Лед Зеппелин», «Дип Пёпл», «Криденс», Элтон Джон, «Машина времени», «АББА», «Бони М», дуэт «Баккара». Такая вот разновкусица…

— Да, мама рассказывала: увлекались «битлами», «роллингами», слушали «Би Джиз», «Локомотив ГТ». Пели песни под гитару, делились музыкальными записями. Студенческие компании объединяли ребят самых разных профессий и интересов.

— Я знаю, что в энергетическом институте был очень известный в то время клуб. Там играли и «Скоморохи», и «Машина времени»… И, кажется, даже одновременно.

— В самом МЭИ, между прочим, тоже было много групп и ансамблей. В основном пели «под битлов», но были и довольно оригинальные. Например, «Искатели», которые исполняли студенческие песни. Ну, а кроме того, существовали ещё студенческие спортивные лагеря под Алуштой и в подмосковной Фирсановке — там тоже выступали музыканты.

— Кстати, у меня есть очень, как мне кажется, редкая запись — концерт Александра Градского в Алуште в 1978 году. Качество звука, конечно, никудышнее, но можно составить впечатление, как это было.

— А что он там исполняет?

— «Наш старый дом», «Птицеферма», «Джордано Бруно», «Испания», «Заповедник»… песен шестнадцать. Не знаю, о том ли мы времени говорим.

— Мама окончила институт раньше, в семьдесят втором. Обычно в Алушту приглашали играть какой–нибудь популярный ансамбль. В семидесятом году, например, там играла группа из МЭИ «Скорпионы». И приехал туда поработать Градский, он как раз поступил в Гнесинский институт. Музыканты жили в отдельной палатке и выступали перед студентами.

— Сколько же ему было тогда?

— Лет девятнадцать. Мама вспоминает, что худощавый, с огромными зелёными глазами и прекрасными каштановыми волосами, Градский потряс студентов своими вокальными данными. У него уже тогда был «вагнеровский тенор».

— Судя по записи, он, наверно, пел только собственные песни?

— А вот и нет! Западные тоже исполнял. И поэтому за ним всегда тянулся шлейф скандала. И до него тоже музыканты пели песни «Битлз» и «Роллинг Стоунз» — где–нибудь в конце представления, на «бис». Всё сходило с рук. Но исполнение битловского репертуара певцом с такими вокальными возможностями придавало ситуации фатальную идеологическую неотвратимость, за которой обычно следовала расплата: громкие разборки у руководства. Характер у Градского неуступчивый, «прогибаться» он не умел. Мог послать кого угодно, даже в микрофон во время концерта. Естественно, он был кумиром целого поколения молодых людей, которые сами «послать» не смели.

Миннелли вдруг говорит: «Если ты русский, скажи мне durty words!» То есть, мол, скажи мне грязные слова на русском языке. Я её отматерил, она как закричит: «Да–да, Барышников мне то же самое говорил!» Это было очень весело…

Из интервью А. Г.

— Ваша мать как–то была связана с этими концертами? Допустим, помогала их организовывать или, скажем, оформлять соответствующим образом…

— Что вы имеет в виду?

— Ну, не знаю… Конферанс, подпевка, акробатические этюды…

— Шутите? Вовсе нет. Они с подружкой занимались оформлением лагерных альбомов и стенгазет. Хорошо рисовали, писали красиво. У мамы общительный характер. Наташа Смирнова дружила со всеми…

— Наташа Смирнова?

— Так зовут мою маму. Она вообще не была фанаткой Градского. Они с ним были просто друзьями из одной студенческой компании.

— Интересное время: вот так, запросто, в одной компании с музыкантами, которые потом стали легендами… Да и время было легендарное: сегодня оно кажется романтичным, необыкновенно одухотворённым, полным творчества и значимых событий… Неужели это только кажется? Неужели же «ностальгирование» и впрямь занятие «постыдно–интимное»?.. Да нет, неправда. Человек, не помнящий прошлого — пустышка… Теперь даже трудно вообразить себе, какими были эти музыканты в молодости, много лет назад. Чем они дышали, чем увлекались помимо музыки? Почти никто не пишет об этом, и мало кто вспоминает…

— Ну почему же? Моя мама вспоминает… Мы говорили с ней об этом. У неё сложились интересные, почти литературные характеристики тех, с кем свела её судьба в молодости. Полонский — очень добрый, порядочный, необыкновенно артистичный… золотоволосый принц из сказки. Буйнов: колоритный брюнет, весёлый, склонный к розыгрышам и каламбурам. Любил розыгрыши и Шахназаров: низкорослый, безмерно обаятельный, с мягким спокойным характером… голубоглазый Лель. Саульский — приятный талантливый мальчик из интеллигентной семьи. Фокин… как все гении, человек из другого измерения… глаза лани, самоуглублённость — выдающийся барабанщик! Лерман: прекрасные вокальные данные, писал стихи, знал историю разных стран, литературу, хорошо разбирался в религии, говорил на нескольких языках и постоянно изучал новые. Необыкновенно одарённый, красивый человек.

— Глеб Май, — подсказал я.

— Глеб Май… Складный, подтянутый, с военной выправкой: семь лет Суворовского училища и одиннадцать парадов на Красной площади бесследно не проходят. Всесторонне образованный, талантливый композитор.

Я опять ненадолго замолчал, а потом спросил:

— И что же, Градский и Наташа Смирнова — дружили, дружили, а потом — как вспышка молнии, любовь с первого взгляда, бурный роман?

— Никакой «вспышки» вообще не было. Эта история с женитьбой — скорее импульсивный поступок, ошибка, которую они быстро исправили. Просто им нужно было оставаться друзьями.

— А что, этот брак и вправду длился две недели?

— Две недели — это, скорее, в переносном смысле. Брак длился чуть дольше, несколько месяцев. Как бы они успели так оперативно развестись? Градский всё время был в разъездах, она его почти не видела.

— Он, судя по всему, человек бескомпромиссный и резковатый…

— Понимаю, на что вы намекаете… Нет, он ни разу ничего плохого о моей маме и этой женитьбе не сказал. Однажды он высказался примерно так: «Я дружил с девушкой, а думал, что люблю. И женился потому, что хотел удержать дружбу». Он всегда хорошо относился к моей матери.

— Градский — композитор необычный (чувствуется хорошая школа) и, мне кажется, не для всех понятный.

— Когда–то он учился на курсах композиции у Тихона Хренникова. А потом вступил в Союз композиторов.

— А как стал профессиональным композитором ваш отец?

— Я говорила уже, что он окончил консерваторию. Первым крупным его сочинением была рок–поэтория «Исповедь».

— Может быть, вы что–нибудь знаете о том, как создавался этот альбом?

— Конечно, знаю. В 1978 году отец работал в ВИА «Лада». Их музыкальные программы вёл известный чтец Сергей Чистяков. В его репертуаре было много стихотворений, в том числе и Евгения Евтушенко. Однажды Чистяков предложил Глебу Маю сделать музыкальное сопровождение стихотворения Евтушенко «Одиночество». Им обоим этот замысел показался очень удачным. Созрела идея создать большое музыкально–поэтическое произведение. Сергей сделал литературную композицию на стихи Евтушенко. Чистяков надеялся, что Глеб Май просто придумает инструментальное сопровождение. Но у отца вдруг возникла идея сочинить ораторию. Работал очень быстро и легко. Получилась что–то вроде поэтории. В то время было известно только одно сочинение этого жанра. Я имею в виду «Поэторию» Родиона Щедрина на стихи Андрея Вознесенского.

— Я, кажется, слышал это: «Поэтория» для симфонического оркестра, чтеца и женского голоса. Вокальную партию исполнила Людмила Зыкина.

— Сначала руководство Росконцерта приняло решение о сценической постановке поэтории Глеба Мая силами ВИА «Коробейники». Но потом что–то не получилось. Отец решил действовать самостоятельно. Нужно было найти Евтушенко. Это оказалось очень сложной задачей. Отцу помог знаменитый бард Виктор Берковский. Он прослушал рабочую запись «Исповеди» и дал Глебу Маю домашний телефон Евтушенко. Но поэт не сразу согласился на встречу. Прошла полгода. В феврале 1980 года Евтушенко вдруг пригласил Глеба Мая к себе в Переделкино. Там композитор показал эту запись поэту и его друзьям. Евгению Евтушенко она сразу понравилась, и он спросил, чем можно помочь Глебу Маю.

— Чем же тут можно помочь? Нужно записать диск, только и всего, — пожал плечами я.

— В то время это было так же сложно, как, например, опубликовать свою книгу. Тогда ведь было как: если записал диск, значит ты суперзвезда.

— Это я знаю.

— Отец завёл речь о записи диска на фирме «Мелодия». Через две недели ему позвонил Евтушенко и сказал, что отца ждёт руководство фирмы «Мелодия». Диск записывался с мая по август 1980 года. Рок–поэторию исполнила группа «Аракс» с солистом Алёшиным. На гитарах играли Голутвин и Рудницкий, на ударных — Хащенко. Отец взялся исполнить партии флейты и клавишных. В записи принял участие струнный ансамбль Большого театра. Текст читал Евгений Евтушенко. Пластинка была выпущена в свет лишь через три года…

17

Через несколько дней я написал письмо своей знакомой в Днепропетровск и рассказал о том, что работаю над новым очерком об Александре Градском и музыкантах 70‑х годов. Пересказал и историю создания альбома Глеба Мая «Исповедь». И вскоре получил такой ответ:

«Это удивительное совпадение! Дело в том, что я уже шестой год слушаю легенды о знаменитом и неуловимом диске Глеба Мая «Исповедь»! Узнала столько, что и самой захотелось послушать. На фирме у нас есть сотрудник, Саша. Он меломан, коллекционирует музыкальные записи. У него архивы, как у Плюшкина! Чего там только нет! Вот только вкусы у нас с ним не всегда совпадают. Ну так вот: Саша много раз рассказывал мне о том, что был у него в юности такой замечательный альбом «Исповедь», единственный и неповторимый. А теперь найти эту пластинку или лазерный диск он никак не может. Почему–то, дескать, ни один человек не догадался оцифровать «Исповедь» и поделиться записью с народом в Интернете. Далее обычно следовали жалобы на то, что это невосполнимая утрата и что диск, вероятно, потерян для истории безвозвратно. Он считает, что если в Интернете нет этого альбома, если за столько лет он там не появился, значит, ни у кого эта пластинка не сохранилась. Я тоже пыталась отыскать «Исповедь» в Интернете (как всегда, увлеклась очередным чужим увлечением). Захотелось удовлетворить своё любопытство и, чем чёрт не шутит, вдруг хорошему человеку сюрприз сделать получится. Но найти эту запись не смогла. И тут как раз приходит Ваше письмо…»

Я немедленно отыскал запись «Исповеди» в своей фонотеке. У меня музыкальные «архивы» тоже не маленькие. Пару лет назад я оцифровал пластинку Глеба Мая (как, впрочем, и многие другие), а полученные МР 3-файлы записал на лазерную «болванку» и отложил до лучших времён. Позже очистил запись от шума и треска, но получилось не слишком удачно: в некоторых фрагментах голос Евтушенко звучал так, словно это говорит робот. Видимо, вместе с шумами я удалил из композиции реверберацию, объём и окраску звука, эхо, тонкие нюансы интонации и всё живое, что там было.

Пришлось снова браться за работу. Восстанавливал запись почти до утра. На сей раз получилось вроде бы лучше, хотя тоже, конечно, не студийная работа.

После этого я написал короткое письмо Наташе Май, рассказал о том, как я попытался восстановить запись «Исповеди» для своих друзей из Днепропетровска. «Передайте отцу, — написал я, — что его диск помнят, ищут и даже оцифровывают по два раза. По–моему, абсолютно ясно, что есть необходимость сделать в Интернете сайт Глеба Мая: биография композитора, встречи, люди, письма, фото, друзья, коллеги. Хорошо бы найти ранние записи: «Вельможи», «Скоморохи», «Лада», «Коробейники», «Весёлые ребята», «Аракс», «Исповедь». Многих заинтересуют и позднее творчество Глеба Мая: симфоническая музыка, камерная, экспериментальная, музыка для кино и т. п.».

«Алексей, — ответила мне Наташа, — лазерный диск «Исповедь» поступил в продажу в 2005 году и продаётся в магазинах студии «Союз». Если бы я вам сказала об этом раньше, вам не пришлось бы возиться с реставрацией записи…»

Через несколько дней я получил в подарок от Глеба Мая компакт–диск рок–поэтории «Исповедь» с автографом композитора. В буклете, который прилагался к альбому, я нашёл короткую информацию о группе «Аракс» и рассказ Евгения Евтушенко о том, как создавался этот диск.

«Однажды мне позвонил неизвестный мне композитор Глеб Май и сказал, что он написал на мои стихи композицию в стиле рок, черновую запись которой он хотел бы мне проиграть, — писал Е. Евтушенко. — Честно говоря, я несколько насторожился, а может быть, даже и поморщился.

У меня были и прежде случаи, когда некоторые мои стихи перекладывали на нечто рокообразное, но, как правило, произвольно корёжили не только сам текст, но и смысл. […] Хотя у меня нет никакой предвзятости ни к какому стилевому направлению, иногда приходилось видеть, что наши некоторые исполнители рок–музыки обращают внимание гораздо больше на телодвижения или на голосовые модуляции, чем на исполняемые под музыку стихи.

[…] Но когда Глеб Май проиграл мне магнитофонную запись, я был поражён, несмотря на то, что запись была весьма далека от совершенства. Прежде всего меня приятно поразило то, что сама композиция была составлена по всем законам напряжённой психологической драматургии. Были взяты стихи разных лет, посвящённые любви, и хотя у меня самого они не соединялись в одно целое, благодаря тонкому пониманию смысла стихов, все они, часто очень умно и тактично сокращённые именно для этой музыкальной пьесы, сложились воедино.

Получилась исповедальная история любви, которую мы иногда теряем из–за нашей собственной небрежности, невольно превращаясь в предателей собственных целомудренных высоких чувств. Композиция без какой–либо ненужной скучной дидактики подводила к мысли о необходимости такого же бережного отношения к любви, как к ребёнку, которого надо учить ходить.

[…] Возможно, в этой композиции есть свои просчёты, но одно для меня несомненно — своей работой Глеб Май доказывает широкие перспективные возможности соединения поэзии с музыкой в стиле рок».

18

24 мая 2003 года в Москве выступал Пол Маккартни. Недели за две до концерта я понял, что не пойду на Красную площадь. Билеты на «приличные места» стоили очень дорого. Было заранее известно, что сцену для музыканта установят возле собора Василия Блаженного. Значит, «приличные места» — это где–то между Спасской башней и мавзолеем. Но даже за билеты в «стоячем партере» (в районе Исторического музея) нужно было заплатить как минимум долларов шестьдесят. Прямо скажем, не бог весть какие деньги для тех, кто всю жизнь мечтал увидеть Пола Маккартни. Но что можно разглядеть из «стоячего партера»? Оттуда до сцены — метров двести. «Ну к чёрту, — решил я, — не пойду».

За час до концерта что–то заставило меня всё же подняться с дивана и поехать на Красную площадь. Вместе со мной засобиралась и моя тринадцатилетняя дочь.

— Напрасно на что–то надеешься, — сказал я ей. — Мы вряд ли попадём на этот концерт.

— А ты зачем едешь?

— Хочется посмотреть на это столпотворение. Тоже, должно быть, яркое зрелище…

— А что, будет столпотворение?

— Обязательно! Это же… — в первый момент я даже не нашёл точного определения, — это Пол Маккартни! Сорок лет ждали его концерт у нас в стране! Но я уверен, что сегодня нас не пустят дальше памятника маршалу Жукову. Хотя… — тут я задумался, — и оттуда видно собор Василия Блаженного…

Но я ошибся. Нас не пустили дальше Охотного Ряда. Манежная площадь была оцеплена военными и милицией. Я без энтузиазма щёлкнул пару раз затвором фотоаппарата, направив объектив на толпу, жмущуюся к железным барьерам ограждения. Потом мы пошли вдоль Охотного Ряда в сторону «Детского мира». Я уже ни на что не надеялся. Несколько раз поинтересовавшись ценой билета у спекулянтов, я больше не обращал на этих людей внимания. Но где–то возле магазина «Арбат–престиж» моя дочь подошла к неприметной даме, стоявшей у стены дома, о чём–то с ней поговорила несколько секунд и вернулась:

— Папа, она предлагает за пятьсот.

— За пятьсот… чего?

— Рублей.

— Ерунда! Ты не поняла. Наверно, долларов.

— Да нет же, она сказала, что за пятьсот рублей.

— Но ведь это… это дурдом! Билеты стоят в три раза дороже.

— Убедись сам.

Я подошёл к женщине и понял, что моя дочь права: «спекулянтка» предлагала нам билеты в «стоячий партер» за треть цены. Вот такой бизнес по–русски.

Как ни странно, у меня в кармане нашлась именно та сумма, которую просила эта женщина. (Я ведь не надеялся попасть на Красную площадь!). Но до последней минуты, пока мы не прошли все кордоны конной и пешей милиции, я не верил, что билеты настоящие. И только на Красной площади понял, что случилось чудо: кто–то поднял меня с дивана за час до концерта, дал мне в спутницы мою дочь и вывел нас на женщину, которая неизвестно по каким причинам продавала билеты на концерт Маккартни за бесценок. Это похоже на сказку про цветик–семицветик или про волшебную палочку, на холяву доставшуюся Незнайке. Только я ничего доброго для этой загадочной дамы, продавшей нам билеты, не сделал…

Через несколько дней я буквально за одну ночь написал большой рассказ ««Yesterday» над Спасской башней» и вскоре опубликовал его в Интернете. О чём этот рассказ, описывать здесь не буду: его легко отыскать в Сети и прочитать. Важно другое: вскоре я стал находить свой рассказ на неизвестных мне сайтах. В Интернете это случается сплошь и рядом, я уже говорил об этом. Написанную мной пьесу, например, я обнаружил в виртуальной библиотеке провинциального народного театра. О том, что они хотят опубликовать мою пьесу, меня в известность не поставили. Но, думается мне, ничего необычного в этом нет: Интернет — большая свалка текстов и другой информации, свободно доступной любому, «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё»… Удивило же меня то, что ссылка «Информация об авторе», которую я обнаружил возле свой пьесы, привела меня к такой таинственной фразе: «Данных об А. Петрове нет». «Ищут пожарные, ищет милиция»… но данных нет. Видимо, мою рукопись этот театр обнаружил во время раскопок Трои или в гробнице Тутанхамона…

Свой рассказ о московском концерте Маккартни я нашёл на сайте «Mike99's Reg» (понятия не имею, что это такое). Материал был озаглавлен так: «Концерт Маккартни в Москве — лучшие моменты жизни… (наши люди пишут)». Фамилия автора (и даже имя с отчеством) были указаны, поэтому я, разумеется, не в обиде. Раз уж текст попал в Интернет, значит принадлежит всем и каждому. «Гуртове — чортове», как говорят у меня на родине. Точный перевод этой фразы дать затрудняюсь. Ну, допустим, «То, что общее, то дурное».

Кажется, на этом сайте (а может быть, на каком–то другом, где тоже обратили внимание на ««Yesterday» над Спасской башней») рассказ был проиллюстрирован снимком: Александр Градский и Андрей Макаревич на фоне кремлёвской стены. Они тоже были там в тот вечер.

«Градский по–прежнему где–то рядом», — подумал я, когда увидел этот снимок.

19

В те дни, когда я искал новую работу, Андрей Горбатов предложил мне билеты на «юбилейный» концерт Александра Градского: по случаю своего 55-летия певец собирался выступить в концертном зале «Россия».

Я отправил Горбатову электронное письмо: «Мне бы хотелось, конечно, побывать не этом концерте, но билеты, небось, будут дорогими, а я сегодня безработный. Куда мне сейчас ходить по концертам?..» «Хорошо, достану недорогие», — ответил Андрей. «У кого достанешь?» «У Саши». «У какого Саши?» «У Градского». «Как? Каким образом?» «Иногда заезжаю к нему по делам».

Есть же такие люди: заезжают к Градскому по делам…

Вскоре я получил новое письмо от Горбатова: «Градский нашёл для тебя недорогие билеты. Заезжай ко мне на проспект Вернадского. Меня, скорей всего, не будет. Возьмёшь у моей жены Ирины».

«Ну, то, что эти билеты именно для меня, это вряд ли, — подумал я. — Что ему, Градскому, за дело до меня? Он наверняка не знает о моём существовании. Но ведь есть же у них, наверно, какие–нибудь билеты по льготным ценам — для своих сотрудников, например».

На проспекте Вернадского чёрт ногу сломит. Вроде бы всё просто: есть точный адрес — иди и найдёшь нужный дом. Но оказалось, что «проспект Вернадского» — это гектары территории не только вдоль улицы, но и далеко в глубине дворов. Сложно даже определить, где чётная сторона улицы, а где нечётная, потому что если стоишь у входа в метро, то таблички на доме, который почему–то построен в двухстах метрах от проспекта, не видно совершенно. Чтобы сориентироваться, пришлось сделать несколько марш–бросков сначала в одну сторону, а потом в другую. Долго мне не могли помочь и встреченные прохожие. В подобных случаях мне всегда не везёт: обращаюсь к абсолютно некомпетентным людям. «А что там, в том доме?» — всякий раз спрашивали они. Не объяснять же им, что это всего лишь жилой дом и там живёт администратор Градского. Я искал дом Горбатова около часа. Ирина, жена Андрея, отдала мне конвертик с двумя билетами, а на конверте было написано: «А. Петрову».

Оказалось, что это билеты на откидные сидения. В некоторых театральных и концертных залах есть такие странные выдвигающиеся в проход между рядами полочки для тех зрителей, которые не желают или не могут покупать билеты за 30–40 долларов или дороже. На откидных местах нет спинки, поэтому долго там не усидишь. Но нам с женой повезло: мы вовремя заметили свободные сидения получше и перебрались туда.

Выяснилось, что в этот день Градский давал «пробный» концерт, чтобы, очевидно, обкатать программу и наладить звук. Или это вообще такая традиция: по случаю юбилея выступать по два дня кряду. В зале было много свободных кресел, и никаких звёзд эстрады и кино я среди зрителей не заметил. Основные торжества, очевидно, была намечены на следующий день.

Прежде чем продолжить свой рассказ, хочу сказать, что через два дня на сайте «izvestia.ru» (видимо, и в газете тоже) появилась статья–отчёт о концерте, которую автор озаглавил по сегодняшней моде бойко: «Стадионный смотритель». Она начиналась так: «Певец и композитор Александр Градский вот уже много лет демонстрирует публике, что с гениями общаться — это вам не бланманже кушать. Не пощадил он и собравшихся на концерт, посвященный его 55-летию». Кто же автор этого материала? Перепечатку статьи я обнаружил на сайте, созданном В. Тыминским и его друзьями. Она сопровождалась таким примечанием: «Публикация не подписана, но уж очень напоминает она стиль «деликатного» и «оченьмузыкальногокритика»…… (здесь названа фамилия).

Что ж, коль уж не подписано, то и гадать не будем. Своё повествование о том, как певец «не пощадил» в тот день своего зрителя, продолжу в дуэте с этим «деликатным критиком» (назовём его так).

20

В свое время я давал по 4–5 концертов в день по два с половиной часа в трехоктавном диапазоне. Это очень тяжело физиологически. Ни один певец в мире не делает концертов с такой вокальной нагрузкой. Ни о-дин в ми–ре — беру на себя смелость это сказать.

Из интервью А. Г.

Градский выступал два с половиной часа, но потом выяснилось, что это только первое отделение, во время которого практически одновременно работали на сцене два оркестра, детский хор из Клина и джазовый ансамбль Игоря Бутмана.

Александр вышел в сопровождении композитора Пахмутовой, и их, конечно сразу узнали, встретили аплодисментами. Но Градский, вероятно, усомнился в том, все ли зрители поняли, кто стоит на сцене.

— Если вы не знаете, как выглядит великая Александра Пахмутова — может быть вы приехали из Кинешмы, — то вот она, перед вами, — сказал он.

«Едва выйдя на сцену, Градский немедленно повёл себя как Наум Коржавин в известном довлатовском апокрифе, — прокомментировал это высказывание «деликатный критик». — Сперва он безо всяких предисловий усомнился в способности пришедших зрителей воспринять без подготовки его сложные сочинения. Затем пригрозил, что публике сегодня придётся нелегко. Затем обидел разом целый город, а заодно и всех собравшихся в зале, сообщив: «Вообще–то те, кто находится на этой сцене, в представлении не нуждаются, но откуда я знаю — может, вы из Кинешмы приехали». Даже с учётом приехавших из Кинешмы в зале было совсем немного людей, и г-ну Градскому стоило бы быть с ними полюбезнее, но не для того он выбрался на сцену, чтобы миндальничать с публикой».

Александра Николаевна села за рояль, и Градский исполнил «Как молоды мы были». Эту песню публика, конечно, ждала: хит незабываемый, — но дальше началось нечто неожиданное. Градский запел арии из опер, русские романсы, итальянские народные песни, эстрадную классику вроде «Strangers In The Night» и даже «Шоу должно продолжаться» Ф. Меркьюри. Девчонки из хора во время всего концерта просидели не шелохнувшись, выпрямив спины и сложив ладони на коленях (благородные девицы!), а когда приходил их черёд выступать, поднимались по знаку своего руководителя и пели. Какие песни из репертуара Градского подходят детскому хору? Оказывается, многие. Например, «Синий лес» или та же «Show Must Go On» прекрасно звучат в хоровом исполнении.

«То, что вечер обещает быть непростым, было понятно и без предисловий: на сцене теснились большой симфонический оркестр, оркестр народных инструментов, детский хор и джазовый ансамбль Бутмана, — написал «деликатный критик». — Первым же номером Градский исполнил прославивший его «Первый тайм» и, расплевавшись таким образом со всеми обязательствами перед залом, принялся толкать вперёд неподъёмную многочасовую программу, наполненную его любимыми сочинениями и составленную без малейшей оглядки на слушателей. Тут были оперные арии, песни разных лет, симфонические сочинения, вокальные циклы, хиты из репертуара Queen и Фрэнка Синатры, а также просто любимая музыка певца, которую он с удовольствием послушал вместе с залом. Вообще–то резонно предположить, что, придя на концерт Градского, слушатель хочет услышать именно Градского, а не Бизе и не увертюру Верди к опере «Сила судьбы». А Верди и Бизе он лучше послушает в другом месте и не с таким чудовищным звуком».

Бутман и его коллектив выступили прекрасно. Джаз в живом исполнении звучит совсем иначе, нежели с диска, и в тот вечер нам предоставилась возможность ещё раз убедиться в этом. «А сейчас Игорь покажет вам мою любимую вещь из его репертуара», — объявлял Градский, скромно усаживался на табурет в центре сцены и слушал. Так продолжалось всё первое отделение: споёт три песни и отдыхает, сидит, слушает. А в этом время вокруг него играют оркестры и поёт хор.

Спустя некоторое время зрители стали потихоньку уходить: пришли ведь на Градского, а он предложил им Бизе и Мусоргского. Публике показалось, что это скучно. Тут ведь нужна особая музыкальная подготовка. Да, на сцене работали великолепные музыканты — но это нужно было суметь почувствовать, понять.

«Но мнение публики здесь едва ли кого волновало: в расчёт брался только идеальный слушатель, счастливо и тихо внимающий всему, что происходит на сцене, и досконально знакомый с обширной дискографией композитора, в которой есть и музыка к балетам, и рок–оперы, и вокальные сюиты, и киношлягеры. Именно к нему обращался юбиляр — не трудясь даже объявлять названия композиций и только указывая год создания».

«Идеальный слушатель» — это, очевидно, сказано о таких, как я. То, что происходило на сцене, казалось мне интересным и вполне в духе Градского. Певец всегда был непредсказуем — и десять лет назад, и двадцать, — таким остался и сегодня. Но (надо ли это скрывать?) я всё равно надеялся, что Александр в конце концов исполнит «Жил–был я», «Джоконду», «Романс Неморино» и что–нибудь из «Русских песен». Я смотрел на грузноватого длинноволосого певца, расхаживающего по сцене своей тяжёлой, слегка «подагрической» походкой, и думал: «Ну вот, не прошло и тридцати лет… Я долго шёл к этому. Градский был всегда где–то рядом — и вот он стоит передо мной, и, если призадуматься, этот факт так же значителен для меня и необычен, как и то, что за короткое время, с тех пор, как я переехал в Москву, мне удалось поездить по свету, увидеть египетские пирамиды, французский город–крепость Каркасон, корриду в Барселоне и музей Сальвадора Дали в Фигерасе… Всё тот же голос, упругий и звонкий, и снова мороз по коже, и опять восхищение перед неувядающим талантом этого музыканта…»

«Большую же часть времени на сцене имел место броский вокальный аттракцион, настоящие легкоатлетические упражнения для голосовых связок. Действительно, когда один человек с лёгкостью перекрывает пару–тройку оркестров и хор в придачу, это впечатляет. Градский с видимым удовольствием закладывал такие пассажи, что будь на сцене бокалы — непременно бы полопались. Было в этом что–то от мазохизма и жовиальности русской бани: выныривая из очередной арии, он явственно покряхтывал, улыбался, поёживался и покрикивал: «Побыстрей, ребятушки, поинтенсивней! Нам до одиннадцати успеть надо!».

Что казалось совсем не к месту — так это строгий концертный костюм Градского, словно у филармонического баса, собравшегося петь романсы Даргомыжского. А ведь всегда Александр представлялся этаким хиппарём: бант вместо галстука–бабочки, джинса, космы, гитара. «Воображаю, как ему сейчас там неловко двигаться во всём этом», — думал я. Но, присмотревшись, понимал, что ошибаюсь: Градский чувствовал себя вполне свободно; сам вёл концерт, представлял музыкантов и объявлял номера, которые они исполняли; сам регулировал громкость своего микрофона, выполнял работу звукорежиссёра и при этом ещё умудрялся петь.

Однажды, видимо, перекрутил какой–то регулятор: загудело, зафонило. Оркестр уже начал вступление, но Градский попросил остановиться и повторить. Но — опять то же самое: заартачилась аппаратура. Александр что–то сказал музыкантам. Было ощущение, будто мы попали на генеральную репетицию. Оставалось только расслабиться и наблюдать, что же последует за всем этим дальше.

«С голосищем Градского не справлялись микрофоны, колонки трещали и скрипели, как деревья под натиском урагана, и каждый заход на фортиссимо — а он случался в среднем каждые полторы минуты — слушателями ощущался буквально физически, телом: грохотало так, словно на «Россию» пикировал «мессершмитт».

Градский сказал зрителям:

— Ребята, я не хочу исполнить эту вещь плохо, поэтому мы сейчас исполним её хорошо.

Снова что–то покрутил в своём агрегате. И с четвёртого раза спел–таки нормально. Публика наградила его бурными аплодисментами.

«Вообще–то самых блистательных результатов Градский достигает, когда поёт тихо, — в конце концов, в его песнях множество тончайших нюансов, которые попросту затаптываются этими кавалерийскими наскоками, — продолжает «деликатный критик». — И уж точно «My Way», равно как и «Strangers in The Night» предназначены не для того, чтобы проверять на прочность барабанные перепонки зрителей. Эталонные их исполнения отличает именно что сдержанность — качество, временами осеняющее Градского–композитора, но совершенно незнакомое Градскому–певцу. С другой стороны, именно эта душевная прожорливость и желание обнять голосом все существующие на свете музыкальные жанры и сделали Градского таким, каким мы его знаем: певцом с неуёмной фантазией, фантастическими вокальными данными и ещё более фантастическим самомнением. Помноженное на размах, которого не видела даже привыкшая ко всему сцена «России», оно дало совершенно необыкновенные плоды, уважать которые следует просто за сам факт их наличия».

Когда ему долго аплодировали, он говорил:

— Концерт обширный, минимум до одиннадцати часов, так что хлопайте покороче: хлоп–хлоп — и в кусты.

«Не случайно юбиляру оказался так близок другой любитель гигантоманских постановок, оперных арий и возведённого в абсолют дурного вкуса — Фредди Меркьюри: блестяще исполненное «Show Must Go On» как нельзя лучше это продемонстрировало. Градский вполне мог бы собирать стадионы: всё его творчество буквально вопиет о тысячах и тысячах слушателей, готовых потерпеть ради встречи с прекрасным. И то, что в зале собралась ничтожно малая их часть, говорит лишь о том, что слушатель — в массе своей — дурак и не понимает собственного счастья. Остаётся надеяться, что к следующей круглой дате г-н Градский как–нибудь исправит это досадное недоразумение».

Александр предупредил, что день рождения у него завтра, поэтому сейчас не будет никаких речей и поздравлений. Но цветы ему всё равно несли. Наконец оркестранты поднялись для прощального поклона. «Ну вот и всё, — подумал я. — До «Джоконды» дело не дошло, а жаль…» Мы решили уже, что пора уходить, но тут Градский сказал:

— Отдохните минут десять, а потом начнём второе отделение.

На часах было начало одиннадцатого.

21

В перерыве ко мне подошёл Андрей Горбатов.

— Почему ты здесь сидишь?

— А где мне сидеть?

— Есть места получше.

— Мы и так уже перебрались с приставных…

— Пошли к нам. У нас освободились места.

— Куда «к вам»?

— В первый ряд.

Публики в зале немного поубавилось. Ушли, в основном, те, кого спугнули Бизе и Верди и кто ожидал услышать одни только шлягеры. Остальные зрители, несмотря на поздний час, терпеливо дожидались второго отделения концерта.

Мы устроились на двух крайних местах в первом ряду, и мне даже удалось вытянуть ноги. «Ну вот, рядом со сценой, удобно, комфортно — спасибо Андрею… И до Градского теперь совсем близко. Ближе уже не будет».

Но оказалось, что будет… Слева от нас отворились двери, уводящие куда–то в служебные помещения, и оттуда вышел никто иной, как сам маэстро Александр Борисович Градский. Его сопровождала молодая хорошенькая дама. Они остановились в дверях и неспешно и как–то буднично, словно это дома или где–нибудь на светской вечеринке, обменялись несколькими фразами, тепло улыбаясь друг другу. Они не обращали никакого внимания на публику в зале, да и многие зрители, кажется, не заметили появившегося вдруг рядом с ними юбиляра — бродили между рядами, переговаривались, а кто–то, пригревшись в кресле, не отрывался от своего журнала или беседовал по мобильному телефону. Потом Градский, прощаясь с девушкой, бережно чмокнул её в щёчку и ушёл за кулисы. Я сидел в пяти шагах от них и уже даже не удивлялся тому, что Александр опять открылся передо мной с новой, совершенно незнакомой мне стороны. Кто она, эта девушка? Да мало ли кто… Возможно, родственница или дочь старых приятелей. Так ли это важно? Главное — вот каким он бывает, Градский: нежным, предупредительным, ни тени ершистости или сарказма…

Для меня пение — физиологическое удовольствие.

Из интервью А. Г.

Во втором отделении Александр выступал один, без сопровождения оркестра, пел под аккомпанемент двеннадцатиструнки, которая заменяла ему все электрогитары мира — бас, соло и ритм. Теперь уже звук был идеальным. «Деликатный критик» не написал об этом — наверно, ушёл раньше, в перерыве концерта… Градский исполнял песни на стихи Бернса и на свои собственные. Прошёлся по «перестроечному» репертуару, вспомнил всё — и «Мы не справились с эпохою…», и «Пусть подрочат всласть нашу власть говорить, что хочешь…», и «А мы не ждали перемен…»… Юлий Ким однажды сказал примерно так: «Если тебе сегодня нравится петь — значит ты поёшь хорошо, ибо хорошее качество пения обязательно совпадает с ощущением, что тебе нравится это делать». Градскому явно нравилось петь в тот вечер. Он вовсе не драл глотку по любому поводу — напротив, работал на контрастах, вовремя меняя форте на пиано, и, когда понижал голос почти до шёпота, зал замирал и слушал, затаив дыхание. «…самых блистательных результатов Градский достигает, когда поёт тихо…» Мы сидели в первом ряду буквально у ног Его, и я затылком, спиной, кожей ощущал этот искренний и благодарный отклик публики на каждую песню.

— И всё–таки хлопайте покороче, — иногда напоминал Градский, — потому что нас с вами выгонят отсюда в одиннадцать. Тут ведь тоже есть профсоюз…

Рядом со мной в первом ряду сидели администраторы и продюсеры певца — все те, кто занимался распространением билетов и организацией концерта. Это были его помощники и самые преданные поклонники одновременно, и я, иногда скосив глаза, видел, с каким упоением они внимают своему кумиру — негромко подпевают, импульсивно подёргиваются, выстукивают ритм ладошкой по подлокотнику кресла, машут руками и первыми начинают аплодировать, едва смолкал последний аккорд гитары. Вероятно, эти люди неплохо выпили перед концертом или в перерыве между первым и вторым отделениями — то ли по привычке, то ли с устатку, то ли от радости, что долгий период подготовки выступления их «шефа» успешно завершился. Я чувствовал, что сижу в облаке алкогольных паров. Во время песни о Высоцком мой сосед справа торжественно поднялся, словно на исполнение гимна, и вот так, гордо вскинув голову и развернув плечи, простоял, покачиваясь, всё то время, пока звучала музыка. Но когда песня закончилась, он не сел в своё кресло, а сорвался с места и побежал в фойе. Спустя три минуты он вернулся, держа в руках корзину с цветами, и полез на сцену. Увидев его, Градский громко расхохотался: узнал, наверно. Не было сомнений в том, что они знакомы. Поклонник поставил перед певцом корзину, а затем опустился перед ним на одно колено и приобнял Градского за таз, словно любимую женщину. Крутолобые охранники, стоявшие сбоку от сцены, заметно заволновались, но эта сценка длилась всего несколько секунд, а затем восторженный почитатель таланта певца спрыгнул в зрительный зал и вернулся на своё место.

— Саша, давай! — вскричал кто–то из нашего ряда.

— Даю, даю, — терпеливо отозвался Градский, лишь чуть–чуть обернувшись на голос. Да ему и не нужно было смотреть в нашу сторону. Было понятно, что он и так хорошо чувствует присутствие своей «команды поддержки», в которой волей случая оказался и я.

— Саша, «Южную»! — крикнули откуда–то сзади. И Градский исполнил «Южную прощальную», а потом выполнил ещё одну просьбу зала, и ещё, и ещё…

Я не знаю, что со мной.

Где мой берег, где покой?

В чём я прост, а в чём я сложен для понятья?

Но быть таким, какой ты есть —

В этом мужество и честь.

Вот что песнею такой хотел, друзья, вам сказать я.

Наконец почти в полночь Градский взмолился:

— Ребята, давайте на этом остановимся. У меня завтра ещё один такой концерт… да и день рождения тоже!

Публика устроила певцу овацию. Из задних рядов понесли Градскому букет роз. Казалось, у Александра не осталось сил даже кланяться. Он просто стоял на сцене и слегка кивал головой, поставив гитару на пол и прижав к себе её гриф.

Потом отключили освещение сцены, и он ушёл за кулисы.

А я подумал о том, что надо было захватить с собой тот диск, который мы так неумело записали с Серёгой Тарабриным, пытаясь очистить «Русские песни» от гула и треска винила. Мне бы хотелось подарить этот компакт Градскому — конечно, не для того, чтобы он слушал, а просто так, в качестве неожиданного сувенира, на память о том времени, когда мы только учились оцифровывать свои любимые грампластинки.

Вот только нужна ли Градскому эта безделица?..

Content

Петров Алексей Станиславович Градский рядом

Алексей Станиславович Петров Градский рядом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21