Петров Алексей Станиславович

Кража на улице Окской

Алексей Петров

Кража на улице Окской

1. Логунов

Интересно, на что надеется вор, когда идёт на преступление? На безнаказанность свою? На удачливость, везение? Или не думает об этом вовсе? Как страус — головой в песок, а там будь что будет? Авось не поймают… Вот именно — «авось». А что, не всех же, в самом деле, ловят. Далеко не всех. Иногда кажется даже, что милиция ни на что не способна.

Откровенно говоря, такая мысль (о беспомощности наших правозащитных органов) посетила и нас с Мариной, когда в тот тихий летний день вошли мы с ней в её квартиру. Вернее, квартира была не её — Марина снимала двухкомнатную в Кузьминках. На пару с подружкой. Правда, Таньки дома не оказалось. Я её вообще никогда не видел, подружку Марины. Ну да ладно, бог с ней. Скажу только, что одного только этого факта (я имею в виду то, что Марина жила не в общежитии, а на квартире) вполне достаточно, чтобы понять, что она была у нас девочка непростая. Не каждому студенту такое по карману — снимать «флэт» в двух шагах от метро. Я, например, шесть лет по общежитиям мыкался. Тогда это почти ничего не стоило: рублей двадцать в год. Зато какая польза! Общага — школа жизни. Тут хочешь не хочешь, а поневоле научишься и гладить, и стирать, и замки в двери врезать.

Кстати, поэтому–то меня с Мариной и откомандировали. Нужно было выбрать в магазине подходящий замок, а потом поставить его вместо старого. Маринка сама это вряд ли сумела бы. Девица она была неплохая, безвредная, но очень уж избалованная, изнеженная. Оно и понятно: папа у неё был большим начальником где–то на юге страны, на тёплом черноморском побережье, и, кажется, мог абсолютно всё. Например, снять для дочки дорогую квартиру в Москве.

В тот день у нас был последний госэкзамен — по научному коммунизму. Сегодня, по прошествии десятка лет, диву даёшься: что за предмет такой, прости господи? Что–то среднее между политэкономией, историей КПСС и атеизмом. Экзамен сдавали в главном корпусе института, в центральной аудитории. Ну, разумеется: столь почтенному предмету — зелёную улицу. Больше пафоса, больше жизни, товарищи!.. Главное, на экзамен не допускали тех, кто был с сумкой или портфелем. Боялись, что притащим шпаргалку. Вот уж идиотизм! Как можно написать «шпору» по научному коммунизму? В предбаннике, в гулком вестибюле, возле мраморного бюста Ленина очень быстро образовалась небольшая горка из сумочек, портфелей и кейсов. Марина бросила туда своего «крокодильчика» и пошла сдавать экзамен.

Позже я заметил, что ребята из нашей группы о чём–то шепчутся. Я — к Вовке Аслаеву (он всегда всё знал).

— У Ахметовой «крокодильчика» скоммуниздили, — пояснил Вовка. — А там были деньги, ключи, презер…

— Не продолжай, — перебил я его. (Аслаев в своём репертуаре.) — Лучше скажи: в чём, собственно, проблема?

— Ты забыл? Сегодня бражничаем. Ведь отмучились, Кирюха! Несмотря ни на что! Последний экзамен сдали. Хотели собраться у Марины…

— Ну, это я помню. Дальше что?

— Обещал прийти Елохин. А ключи–то от квартиры — тю–тю…

Доцент Елохин был нашим любимым преподавателем. Толковый был мужик, грамотный, заводной. Не склонный по–стариковски идиотничать и заниматься дидактическим буквоедством. Нам с ним было интересно. Ему с нами, видимо, тоже. Он уже однажды приходил к нам на гулянку — не помню, по какому поводу. Тогда собрались в общежитии. Вовка Аслаев, уроженец Ташкента, сделал для нас настоящий плов. Готовились мы несколько дней: по всей Москве искали рис («длинный, вьетнамский»), свежую баранину, айву, гранат, оливковое масло, какой–то особенный горох (якобы греческий), — Вовка иначе куховарить не соглашался, не хотел ударить лицом в грязь перед Елохиным. Доцент притащил с собой несколько бутылок настоящего «Киндзмараули». Посидели славно. Елохин был весел и травил рискованные анекдоты, при этом ничуть не стесняясь запрещённых в педагогической среде выражений типа «чумовая герла», «трахнул стюардессу» и тому подобных. Да и мы от него не отставали: оглушительно ржали, кривлялись, бренчали на гитаре, лихо выплясывали что–то модное… только вот что? Уже не помню. Давно это было…

— Ты Маринку проводи, — сказал Володька. — Ты у нас — единственный мужик в группе. Надо Мариночке вставить… того… замок.

— А сам–то?

— Кир, я не умею…

— Да я не про то. Ты что же — уже не мужик, что ли?

Он только хихикнул в ответ.

Словом, попёрлись мы с Мариной в «Хозтовары», выбрали замок, покатили на «флэт». Ехал я с ней в такси и отчего–то нервничал. Причин этого волнения было несколько, одно наслаивалось на другое. Во–первых, такси. Я всегда почему–то психую в такси. И беспрестанно поглядываю на счётчик. Во–вторых… Ну, подойдём к двери, думал я, она, допустим, заперта — чем взламывать будем? Вызывать слесаря? Правда, Маринка сказала, что Танюшка–подружка оставляет второй ключ у соседей. А если нет?.. Или, например, вот ещё: предположим, что мы уже вставили новый замок — что дальше? Сядем пить кофе, слушать «Баккару», ждать остальных ребят. Маринка — девушка глазастая, бойкая, чернявая, а я — мужчина нетерпеливый… Ну и что же, что в первый раз в доме? В конце концов, всё может быть… Кто бы знал, какие иногда мысли лезут в утомлённую научным коммунизмом башку!

Подошли мы к двери, Марина позвонила, никто не отозвался.

— Ну, конечно, когда нужно — её нет, — проворчала Маринка и капризно пнула дверь ножкой.

Дверь отворилась легко, бесшумно, и мне на секунду стало не по себе. Именно от этой загадочной, многозначительной тишины. Это было как пролог чего–то неприятного, тяжёлого… Мне вдруг померещилось чёрт знает что, какие–то синие удавленники в ванной, полуразложившиеся трупы на кухне, лужи крови на полу, терпкие, кисловато–сладкие запахи… Это продолжалось лишь долю секунды, а потом прошло. Никаких мертвецов в квартире не оказалось. Просто нашим глазам открылась отвратительная картина полной разрухи. Вселенский раскардаш, абсолютный бардак. Стулья были перевёрнуты, содержимое шкафов вывалено прямо на пол, всюду — на ковре, на полу, на столе — валялись бигуди, расчёски, косметика, кассеты, модные журналы. Вешалка в прихожей кое–как держалась на одном гвозде. Телевизор был отчего–то повёрнут экраном к стенке.

— Что… что такое? — в ужасе прошептала Марина и неловко, как–то боком шагнула в дом. — Что это? Что происходит, я тебя спрашиваю?

Она вдруг резко выпрямилась, словно её кольнуло под лопаткой, глянула на меня безумными, ничего не видящими глазами и вскрикнула визгливо, истерично:

— Обокра–а–а‑ли!..

Я тронул её за руку, желая привести в чувство, но она вырвалась, растерянно подняла с пола осколок вазы, потом медленно разжала пальцы. Стекляшка с оглушительным звоном грохнулась на пол. Марина вздрогнула, сжала ладонями виски.

— Обокрали!..

2. Доценко

В три часа дня поступил вызов на улицу Окскую. Квартирная кража. В этом районе уже четвёртая за месяц. Скорей всего, это было просто совпадение. Неприятное стечение обстоятельств.

— Есть у тебя что–нибудь по этой квартире? — спросил я у дежурного.

Лейтенант Белов развёл руками.

— Обычная хата. Ничего особенного. Хозяйка… некто Шутикова… в настоящий момент в Москве не проживает. Сдаёт квартиру двум студенткам из Ялты: Нестеренко и Ахметовой. Временная прописка оформлена, придраться тут не к чему.

— А что участковый?

— Я уже интересовался. Емельяныч говорит, что девчонки тихие, ни в чём таком криминальном не замечены. С соседями дружат, оттуда никаких сигналов, никто не жаловался. Тоска… Похоже, Трофим, там обычная квартирная кража.

Ну, это мы ещё посмотрим, решил я. Не будем спешить. Вон в прошлый раз: вроде бы ничего особенного, а копнули поглубже — и завертелось. Оказалось, что хозяин фотографировал девчонок–малолеток нагишом. Прямо дома. Нашли мы у него пачку фотоснимков, негативы, целый шкаф женского белья (а фотограф–то был холостяком) и даже один фаллоимитатор. Извращенец, судя по всему, имел неплохой навар. Кто–то об этом знал, влез в квартиру, пока хозяин нежился с одной из своих соплюшек в Геленджике, и сорвал крупный куш…

Бригаду собрали быстро. Только Серёгу Ежаева опять ждали. Он отпросился в «Промтовары», там вдруг выбросили импортные батники. К тому же Ежаев забрал нашу машину. Позвонили в магазин, немного подождали. От отделения до улицы Окской пять минут езды, так что никакой задержки, собственно говоря, не было. Ежаев всю дорогу ворчал, что, дескать зря не дали очередь достоять, всего человек шесть оставалось, а теперь — неизвестно когда в следующий раз… Но напрасно он это. Никто его за шиворот к нам не тянул. Рабочий день у нас ненормированный, и вообще… Дело прежде всего!

«Вот всегда он так, — думал я о Ежаеве. — Малый ведь толковый, ничего плохого сказать не могу. В обыденной жизни — весельчак, живчик. А как новое дело начинаем, вечно ворчит. Всё ему не так… Нервное это у него, что ли? А чего нервничать? Ясно ведь и так, что квартирная кража — штука противная. Найдём хоть одну зацепку — даст бог, раскрутим весь клубок. А нет — так чистый висяк, на сто процентов…»

Приехали, вошли в квартиру. Тут даже меня оторопь взяла. Ну, влез ты, допустим, в чужой дом, грабишь… но зачем же учинять такой погром? Что ещё за дикость?

Девчонка–студентка, Ахметова, билась в истерике. Тут же, рядом с ней, вертелась пожилая женщина в шлёпанцах на босу ногу и в стареньком халате — по всему было видно, что соседка. На кухне курил какой–то парнишка лет двадцати, может быть, чуть больше. Его пальцы мелко дрожали, а сам он был немного взвинчен, возбуждён. Я видел, что всё происходящее ему страшно интересно. Ещё бы: для него это — кино! Де–тек–тив! Боже, как скучно!..

3. Логунов

Весело, ах как бывает весело, когда залезешь в чужую квартиру! Я это хорошо знаю. Однажды мы с братом сделали то же самое. Только ничего не украли, если не считать маленького мячика из плотной упругой резины. Он был очень прыгуч, этот мячик, — ударишь его об пол (легонько, вполсилы), а он подлетает до потолка, а потом ещё раз, и ещё, и ещё… Мы не смогли устоять и спёрли этот мяч. Мне было лет двенадцать, а брату четырнадцать. Шли по улице, увидели открытое окно на первом этаже и, не размышляя ни секунды, залезли в дом. Ходили по комнатам, рассматривали вещи на полках и фотографии в альбоме, заглянули в шифоньер и не нашли там ничего для нас любопытного, сунулись в холодильник, но кефиром и посиневшей полусъеденной курицей не заинтересовались… Брат хотел найти деньги (мы тогда как раз собирали значки и очень нуждались в наличности), но долго рыться в вещах мы не могли, было страшно. Страшно и… здорово! Обжигало холодом живот, оглушительно стучало сердце, гулко пульсировало в висках, слух фиксировал каждый звук, каждый шорох, сладко ныло где–то внизу, в области мочевого пузыря, и сосало в желудке. Только потом, гораздо позже, я узнал, что всё это суть симптомы стрессового состояния, последствие мощного выброса адреналина в кровь. А тогда нам было не до этих высших сфер. Мы просто ловили кайф! Нам было легко и свободно, как после акта мастурбации… Вылезли на улицу через всё то же окно, пошли дальше. И вот что самое страшное: не было никаких последствий! Никто так и не узнал, что мы были в той комнате. А память о том мучительно–приятном, почти предсмертном наслаждении осталась, — память, рождающая непреодолимый соблазн…

…Я Маринке сразу сказал:

— Ни к чему не прикасайся! Оставь всё, как есть.

Но она всё равно схватила шкатулку, стоявшую на тумбочке, потянула за какую–то ниточку и… вытащила дно. Для верности потрясла шкатулку в воздухе, угрюмо глянула на пол, чуть слышно прошептала:

— Нету. Украли…

На шум примчалась соседка, Елена Фроловна. Прижала Марину к себе, стала её оглаживать, успокаивать. Она же и милицию вызвала. А потом, немного придя в себя, Марина бросилась к телефону.

— Не надо, соседка уже звонила, — сказал я.

— Я не в милицию.

— А куда?

— Брату.

Ах, да!.. Я знал, что её брат Валериан учится в аспирантуре на кафедре госпитальной хирургии. Правда, мы его никогда не видели, но слышали о нём довольно часто. Маринке всегда ставили Валериана в пример. Дескать, Марина вот путает экстирпацию с ампутацией, а брат её — о, это уже хороший специалист, умница, трудяга, сам Мятликов, профессор, его ценит…

Вскоре в прихожей позвонили. Но это была не милиция (они приехали чуть позже). Явились Володька Аслаев и Вика Чернышова.

— Ну-с, доктора, — заорал Аслаев с порога, — где тут колбаска и сыр? Выкладывайте на стол! Будем их безбожно резать — по Пфанненштилю, Мак — Бурнею и нижнесрединным, с ограничением брюшины и без, в асептических условиях и игнорируя оные…

Войдя в прихожую, он тотчас осёкся и замер, чуть приоткрыв рот.

— Что тут у вас происходит? Вы с Маринкой что — подрались? Или… того… она немножко посопротивлялась?..

— Не до колбаски теперь, Володя, — сказал я. — Сам видишь…

— Грабанули–таки? — всплеснул руками он. — Успели, черти. Ловко…

— Что же теперь будет? — растерялась Вика. — А как же банкет?

Потом до неё дошло, что подобные вопросы теперь неуместны, разом погасла, опустилась на краешек табурета, вздохнула.

— Надо звонить Елохину, — сказала Вика. — Торжество отменяется. И, должно быть, навсегда…

— Ну, зачем же так мрачно? — возразил я.

Но она только рукой махнула, пошла к Марине в спальню.

Квартира быстро наполнилась людьми. Явилась милицейская бригада. Сразу трудно было сообразить, кто у них старший. Потом я понял, что в центре всей этой хаотической и, на первый взгляд, бессмысленной круговерти находится вполне молодой ещё, плечистый мужик, блондин с подбритыми висками, белозубый, спокойный, уверенный в себе. Товарищи обращались к нему по имени — «Трофим», а ещё — «старшой».

— Красин, ты веди собаку. Петя, займись пальчиками, — командовал «старшой». — Я поговорю с потерпевшей, а ты, Серёжа, опроси соседей.

Его взгляд остановился на Елене Фроловне.

— А вы… Кем приходитесь хозяйке дома?

— Никем. Соседка я, из двадцать третьей. И ничего такого особенного не заметила. Спала я после ночной, а тут слышу — Маринка кричит. Перепугалась, побежала к ней…

— Ладно, с вами побеседует наш сотрудник. Где Ахметова?

— Ушла в спальню. Плачет…

— Пора бы уже перестать плакать. Позовите, будем разбираться. А вы, — это он мне, — отсюда ни шагу. Сядьте и не мешайте. Позже вам придётся дать кое–какие разъяснения.

— Куда сесть?

— Вот сюда, — он ткнул пальцем в кресло, стоявшее в углу у окна.

Что ж, и на том спасибо… Как–то подозрительно он смотрел на меня, подумал я. Подозревает? Вряд ли. Просто играет в сыщика. Да теперь хоть играй, хоть не играй — толку не будет. Разве тут что–нибудь поймёшь? Такой барделюжник — шею сломать можно. Да и на что она способна, наша милиция? Ходят, щёки надувают, важные, самоуверенные, ни на какой обделанной козе к ним не подъедешь. А ведь ни хрена не найдут. Это только в кино всегда всё хорошо кончается. И в книжках… А вот ни одного следа не откопают — что будут делать?

Я сидел в углу комнаты и наблюдал за происходящим так, словно это был театр. Маринка монотонно перечисляла вещи, которые были украдены ворами. Дублёнка, кротовая шубка, платье от Диора, джинсы голубые «Лайвис», джинсы чёрные «Ли», кожаная курточка на меху, сапоги австрийские, зимние, осенняя шляпа — французская, оранжевая, с широкими полями, туфли на высоком каблуке, пальто кожаное, длинное, до пят… Господи, зачем ей столько шмотья? М-да, непростая она девушка, Марина… Дальше: фотоаппарат «Зенит» (точно марку фотоаппарата не помнит, то ли «Е», то ли «М»), магнитофон «Сони» портативный, штук тридцать аудиокассет… Записи? Ну там «АББА», «Бони М», Мирей Матье, Демис Руссос, «Тич–ин», Татьяна Анциферова, Юрий Антонов с группой «Аракс»… Ах, да! Ещё золото. Вот в этой шкатулке лежало, под фиктивным дном. Кольцо с маленьким камешком, бриллиантом… ещё кольцо… две цепочки, изумрудные серёжки, кулон с янтарным скорпионом…

Привели собаку, огромную седеющую овчарку. Она обнюхала углы, влажно ткнулась в мои руки своим тёплым пятаком, потащилась к выходу, как будто бы взяла какой–то след. Вскоре состоявший при ней кинолог сообщил, что след был потерян сразу же, на тротуаре у подъезда. Не исключено, что всё барахло увезли на машине.

— Петя, что у тебя? — спросил «старшой».

— Есть отпечаток, Иваныч. На стекле серванта, чёткий, свежий… похоже, что баба…

— Проверим… Возьмёшь пальцы у хозяек… ну, и у ребят тоже.

Он покосился на нас: на меня, на Вику, на Аслаева.

— Мы тут причём? — пожал плечами Вовка.

— Вот и нужно ваши пальчики исключить…

Он позвал меня на кухню. Сдвинул чайную посуду в сторону, присел у краешка стола.

— Рассказывайте.

— Что рассказывать?

— С самого начала. Фамилия, имя, отчество…

— Логунов Кирилл Алексеевич, студент медицинского института, закончил шестой курс, сдал последний экзамен…

— Хорошо сдал?

— Это научный коммунизм–то?

— Да хоть его.

— У нас его плохо не сдают.

— Молодец. А здесь — часто бываешь? — он сразу перешёл на «ты», но меня это почему–то ничуть не покоробило.

— В первый раз.

— Да, забыл представиться. Следователь Доценко. Трофим Иваныч. Итак: ты здесь в первый раз. Зачем?

— Как это зачем? Замок новый поставить.

— Да, Ахметова говорила… А ребята, — он кивнул в сторону комнаты, — с вами пришли?

— Нет, позже. У нас тут намечалась пьянка.

— Вот как!

— Ну, отметить собрались конец учёбы…

— Что ж, правильно… Кого–нибудь подозреваешь?

— Чего ради?

— Ну, не знаю… Просто спросил.

— Нет.

— Что можешь сказать о соседке Ахметовой.

— О Елене Фроловне?

— Нет, о Нестеренко.

— Какой Нестеренко? А-а… о Таньке… Ни разу её не видел.

— Ты вот что, Кирилл, — Доценко поднялся, показывая, что разговор окончен. — Ты пока посиди трошечки в куточку… в углу, а если что вспомнишь — скажи.

— И долго сидеть?

— Сейчас закончим здесь работу и поедем в отделение, возьмём ваши пальчики. А пока вот тут, — он подсунул мне свою бумагу, — напиши «Мною прочитано, с моих слов записано верно» и поставь автограф.

Я расписался на каждой странице.

— Хоть бы прочитал, — засмеялся Доценко. — Эх, молодёжь…

— Ничего, я вам верю.

— Спасибо, конечно, — серьёзно сказал он, — но ты это брось. «Верю»… Дело довольно–таки скользкое, а ты — «верю»… Ступай.

Они возились ещё часа два. Кто–то бегал по соседям, кто–то фотографировал, кто–то писал бумаги. Доценко мрачно почёсывал подбородок.

— Эй, мужики, — не выдержал Аслаев, — у вас когда конец рабочего дня?

— Тебе–то что?

— Да надоело мне, между прочим. Жизнь коротка… а я человек занятой. Да и в глотке пересохло…

— Попей водички.

— О-кей. Так когда?

— Что когда?

— Финиш когда? — рассердился Вовчик.

— Похоже, что никогда, — махнул рукой Доценко.

— Я так и думал, — вздохнул Аслаев и украдкой глянул на часы.

4. Доценко

Когда в квартиру ворвался этот лощёный вальяжный брюнет, Марина Ахметова явно обрадовалась, встрепенулась, отчаянно рванулась к нему.

— Лер…

И — в слёзы, и давай рыдать — с надрывом, почти с наслаждением.

— Ну, хватит уже, — поморщился парень. — Знаю, знаю, можешь не рассказывать…

— Всё, ведь абсолютно всё у… унесли! Как теперь жить? Я… я не смогу. Не вынесу! Удавлюсь…

Он посмотрел на неё озадачено, состроил какую–то гримасу, покосился на нас.

— Ты что — совсем чиканулась! — крикнул он Марине. — «Удавлюсь»… Из–за этого дерьма, из–за барахла паршивого! Ты что?.. — он даже задохнулся от негодования. — Да как ты можешь?

Он ещё что–то такое говорил, красиво жестикулировал и поигрывал модуляциями своего голоса, но я быстро понял, что это просто–напросто спектакль, предназначенный в первую очередь для нас, посторонних. Кажется, ему было немного неловко за Марину, так откровенно оплакивающую пропавшие тряпки, за её некрасивую истерику на глазах у тех, кто может подумать об этом что–то не то, сделать свои выводы, осудить.

— С кем имеем честь? — обратился я к нему.

— Брат Марины… Ахметов Валериан.

— Присядем, — предложил я, показав ему на роскошное, прямо–таки «вольтеровское» кресло, стоявшее чуть ли не посреди комнаты.

Он грузно опустился в кресло, расстегнул пиджак, небрежно забросил ногу на ногу, закурил «Мальборо». Всё, конечно, может быть… но откуда у него «Мальборо»? Фарцует он, что ли? Взятки берёт? Или вот, скажем, другой вопрос: а мог ли он, допустим, обокрасть родную сестру? Конечно, у меня нет повода подозревать его, но… почему он мне неприятен? Из–за того, что курит «Мальборо»? «Ява» его не устраивает… Или потому, что назвал платье от Кристиана Диора «паршивым барахлом»? Для него это, может быть, барахло, а нам… нам и польские батники вполне даже ничего… М-да, психология…

— Где изволите служить?

— Аспирант на кафедре. Преподаю студентам хирургию. Оперирую… А причём здесь это? — раздражённо спросил он.

— Так, для порядка спрашиваю. Как узнали о краже?

— Маринка позвонила.

— Есть ли у вас какие–нибудь соображения на этот счёт?

— В каком, собственно, ракурсе?

— Может быть, подозреваете кого?

— Конкретно — никого. Это мог сделать любой.

— Ну? Так уж и любой?

Он смутился.

— Ну, то есть… у кого есть склонность влезать в чужие квартиры.

— Логично. Знакомы ли вы с Нестеренко Татьяной?

— Виделись иногда, конечно. Но если вы что думаете, то напрасно. Она бы это не сделала.

— Почему?

— Бессмысленно. Уж она–то могла украсть потихоньку, не привлекая внимания.

— Но тогда непременно подумали бы на неё.

— Полагаете, она сымитировала квартирный «скачок»?

Интересно, почему наша интеллигенция так любит блатной жаргон? Последствие лагерного прошлого наших дедушек?

— Сами–то вы здесь давно были? — спросил я.

— Мм… пожалуй, неделю назад.

— У вас есть ключ от этой квартиры?

— Нет. Зачем он мне?

— А Марина… она раньше ключи не теряла? Новый никогда не заказывала? Может быть, в сумочке был уже дубликат?

— Как будто бы нет. Мне, во всяком случае, ничего об этом не известно.

Пустой разговор, подумал я. Кажется, он и вправду ничего не знает. А, собственно, почему он должен что–то знать? У сестры — своя жизнь, у него, похоже, своя.

— Сами–то вы где живёте?

— Снимаю квартиру на Кутузовском.

— А вещи свои храните у сестры? — вмешался вдруг Петя Харас, отрываясь от работы.

— Какие вещи? — удивился Ахметов.

— Ну, строго говоря, не совсем вещи… — Петя пощёлкал пальцами, пытаясь подобрать нужное слово. Потом вынул что–то из ящика серванта. — Вот…

Это были обыкновенные рецептурные бланки. С печатями, с подписью врача Ахметова, но — чистые, без текста.

— А, это… — протянул Валериан. — Да, это мои.

— Почему они здесь?

— Маринка попросила. Ей иногда нужен супрастин. У неё аллергия на шоколад. А мне… Каждый раз ездить сюда, выписывать рецепт — хлопотно… да и некогда.

— А можно ли по этим рецептам получить в аптеке что–нибудь… — Харас опять пощёлкал пальцами, — ну, скажем, посильнее супрастина?

Ахметов резко повернулся к нему.

— Вы намекаете на наркотики?

— Допустим.

— А тут и допускать нечего! — вспылил Валериан. — Я врач, а не жулик! И «морфушей» не торгую. И потом, вам не мешало бы знать, что наркотические анальгетики можно получить в аптеке только по специальному рецептурному бланку розового цвета. И печать должна быть круглая. Круглая, а не треугольная! Рецепт должен быть зарегистрирован в специальном журнале. И необходима подпись руководителя медицинского учреждения… Если вы думаете, что я…

— Да вы успокойтесь, — миролюбиво заметил я. — Ничего мы не думаем. Наша обязанность всё проверить, всё учесть…

— Что же, например? — запальчиво воскликнул он. — Вы, кажется, занимаетесь квартирной кражей…

— Вот и ответьте: знал ли кто–нибудь из ваших знакомых об этих рецептах?

— Большой тайны мы из этого не делали. Может быть, Маринка кому–нибудь говорила… Дались вам эти бланки! У каждого врача их — как мусора…

— Вот это–то и плохо, — пробормотал Харас.

— Предположим, вор не знал, что по вашим рецептурным бланкам нельзя получить сильнодействующие средства, — я стал рассуждать вслух. — Мог он прийти в квартиру именно за ними? Как вы думаете?

— А барахлишко прихватил по инерции, что ли? — усмехнулся Ахметов. — Впрочем… — он вдруг задумался, как–то неуклюже оглянулся, ища что–то глазами. Бросился к тумбочке, достал какую–то коробку, заглянул в неё. Смотрел долго, минуты две, — видимо, о чём–то напряжённо думал. Потом аккуратно положил коробку назад, в тумбочку.

— Что у вас там было? — поинтересовался я.

— Мм… да в общем–то, ничего особенного, пустяки. Ампулы с дибазолом.

Я знал, что это от давления.

— У вас в семье кто–то страдает гипертонией?

— Это осталось с прошлого года. Приезжали родители… у мамы гипертоническая болезнь.

Ага, так бы он и кинулся за старыми ампулами дибазола… Я понял, что Ахметов врёт. В коробке было что–то покрепче и подороже, чем дибазол. Но Ахметов ни за что не скажет. Тут может быть миллион причин, чтобы соврать, все их расследовать — жизни не хватит…

— Вам эти ампулы были дороги как память? — сострил Ежаев.

Валериан лишь мрачно осклабился: дескать, оценил шутку.

— Ну, что у тебя? — спросил я у Сергея.

— Кое–что имеется, — весело заявил Ежаев. — Соседка–старушка с первого этажа обратила внимание на «Жигули» неопределённого цвета. Машина показалась ей подозрительной.

— Чем же?

— Двое парней вышли из подъезда, забросили в автомобиль какие–то узлы и уехали. Бабка ни одного из этих мужиков не видела, описать их не может, жалуется на зрение.

— А что значит «неопределённого цвета»?

— Говорит, машина то ли белая, то ли серая, то ли бежевая. А уж что там — «пятёрка» или «шестёрка» — это тем более не знает.

— А номер? — спросил я, не надеясь на положительный ответ.

— Только буквы: то ли МОД, то ли МОЛ…

— Конечно, совсем необязательно, чтобы это была именно та машина, но надо бы проверить, — заметил я.

Ахметов снова закурил, явно думая о чём–то своём.

— А у вас… нет ли знакомых с таким автомобилем? — спросил я у него.

— Да полным–полно, — махнул рукой он. — Полкафедры.

— Хорошо живёте, — чуть слышно пробормотал я.

— У меня, например, тоже белая «пятёрка», — продолжал Валериан. — Я её после строительного отряда купил. Два года назад, во время Олимпиады, ездил командиром в Тюмень. Это ведь ещё ни о чём не говорит, верно?

— Верно. А у вас, Марина?

— У меня машины нет…

— Я о ваших знакомых.

— Что–то не припомню…

— Постарайтесь вспомнить.

— Э-э… ну, хотя бы у нашего преподавателя, доцента Елохина. Или, например, у Тевосяна–младшего. Кажется, у него были «Жигули». Цвета «кофе с молоком», если не ошибаюсь.

— Кто такой Тевосян–младший?

— А… — она раздражённо махнула рукой. — Студент из нашего института. Их два брата.

— Чем знамениты?

Она замялась.

— Ничем…

— Старший имеет судимость, — доложил Валериан. — Между прочим, за наркотики. Он тогда подрабатывал на «скорой», ну и, сами понимаете… Ему дали сколько–то условно, кто–то его отмазал, что ли. Потом он восстановился в институт, вот теперь заканчивает в этом году.

— А вы–то их откуда знаете?

— Мы–то? — хмыкнул Ахметов.

— Лер, не надо… — слабо запротестовала Марина.

— А что тут такого? — возразил Валериан. — Ничего тут такого нет. Можно и рассказать. Сватался он к Маринке. Уже к свадьбе готовились…

— Лер…

— А тут как раз это дело — суд, приговор…

Мы с Ежаевым переглянулись. А что, это ниточка. Нужно непременно проверить.

— А живут–то где?

— На Юго — Западе, в общежитии. Улица Волгина, тридцать девять.

— Ты вот что, Серёга, — сказал я Ежаеву. — Бери «козла» и гони на Юго — Запад. Это надо сделать быстро. Всякое ведь может быть. Чем чёрт не шутит…

— Кстати, я его сегодня видела в главном корпусе, — подала вдруг голос гостья Ахметовой, Вика Чернышова.

— Кого?

— Тевосяна–младшего.

— А что же молчала?

— А вы разве спрашивали?

— А что он делал в главном корпусе? — отчего–то испугалась Марина. — У них ведь, кажется, экзамен только завтра. Это другой поток…

— Давай, давай, Серёжа, — сказал я. — Не теряй ни минуты.

Вот за что я не люблю квартирные кражи! Миллион версий, толпа подозреваемых, десяток причин, чтобы залезть в чужой дом… но если не наткнёшься на след случайно — ничего не узнаешь. Впрочем, любой след вполне может оказаться ложным, и уж тогда следствие обязательно затягивается на неопределённый срок. Болото, самая настоящая трясина…

5. Ежаев

На сей раз, кажется, повезло, думал я, трясясь в пыльном неудобном «козле». Вряд ли это только совпадение. Два парня с узлами у подъезда, светлый «жигуль», рецептурные бланки, судимость Тевосяна за наркотики, знакомство одного из братьев с потерпевшей, «случайная» встреча в институте… Если всё это окажется туфтой, то бога и вправду нет.

Я вошёл в общежитие и направился прямиком к коменданту. Старуха–вахтёрша даже не шевельнулась. Хороши порядочки!.. Неплохо было бы, конечно, сначала расспросить вахтёршу, не заметила ли она чего подозрительного за последние пару часов, — но не хотелось терять время. Да если эта бабка так откровенно спит на посту, то, пожалуй, ничего и не видела… Комендантша указала комнату Тевосянов сразу — видать, личности известные.

— Следуйте за мной, — скомандовал я, показав ей свою милицейскую «корочку».

Мы поднялись на лифте на восьмой этаж, деликатно постучали в дверь.

— Открыто там, — отозвался нам сильный кавказский акцент.

Вот и славно, что открыто, подумал я со злорадством и вошёл в комнату.

Вошёл и… глазам своим не поверил! Вот как всё просто бывает. Весело гремела музыка — кажется, «Арабески» или что–то в этом роде. На кроватях, на полу, на столе — везде лежали тряпки Марины Ахметовой: джинсы, куртки, платья… Оба брата, голые по пояс и, кажется, уже малость выпимши, деловито перебирали шмотьё — изучали, стало быть, придирчиво оценивали хабар. На нас, вошедших без приглашения, они посмотрели скучно и равнодушно и тотчас отвернулись, ничуть не заинтересовавшись нами. Ну понятно же, не ждали нас ребята, ходют тут всякие…

— Откуда вещички, пацаны? — спросил я весело.

— Тебе што, дядя? — отозвался тот, что был помоложе.

— Да вот, любопытствую…

— Вали отсюда, да? — внушительно произнёс второй.

— Нэт, — покачал я головой. И — комендантше: — Понятых.

Только теперь братки поняли, что вляпались по самую маковку.

— Постой, эта-а…

А что — «эта-а»? Всё, пацаны. Фенита ля комедия. До свиданья, цех кузнечный…

— Договоримся, командир, да?

— Опять–таки нэт.

— Ва-а! что хочешь бери, да?

— И джинсы можно? — уточнил я.

Старший Тевосян прямо подскочил, как в задницу ужаленный, схватил штаны, чуть ли не в бумажку заворачивать их взялся и тесёмочкой перевязывать — суёт мне джинсы, а сам смотрит шкодно, весело, решил, видать, что уже купил «легавого»…

Нет, смешные они пацаны, ей–богу!

— Собирайтесь, парни. Поедем кататься…

6. Логунов

Неприятно всё это! Вроде бы ты не украл ничего, а всё равно чувствуешь себя неловко. Кажется, что и тебя подозревают тоже… во всяком случае, все эти протоколы и допросы могут любого вывести из себя. Тебя спрашивают о чём–то, а ты изволь тысячу раз подумать, прежде чем ответить, и в то же время не показывай виду, что тщательно взвешиваешь свой ответ, ибо это тоже подозрительно. Да и ты, ты тоже начинаешь подозревать — всех, каждого: друзей, соседей потерпевшей, её брата, а заодно и саму потерпевшую… Преступление ведь мажет грязью любого: виновного и невиновного…

— Ну вот, — сказал Доценко, — сейчас оформим кое–какие бумажки — и можете быть свободны.

Ага, «свободны». А сами нас только в квартире у Ахметовой часа четыре промариновали, а сколько продержат в околотке — неизвестно. Измазали нам пальцы какой–то гадостью (это они отпечатки брали), я тёр–тёр с мылом и с содой — не отмываются. А тот мент, что мне соду дал, ещё и хихикает. «Что, — спрашивает, — никак? Ты три, три, чище будет…» Похоже, это у них любимая шутка.

Потом позвонил тот, шустрый, что поехал к Тевосянам. Доложил, что поймал орёликов с краденым барахлишком.

— Вот так, Марина, — весело потёр руки Доценко. — Вещи твои целы. Не исключено, что когда–нибудь их тебе вернут — даже и так может быть. Шучу, шучу… — усмехнулся он, заметив растерянность на лице Ахметовой. — Повезло тебе. Да сказать по правде, и нам тоже: всего каких–нибудь шесть часов — и… Дельце–то оказалось простеньким.

— И что — и это всё? — не сдержался я. — Только–то и всего?

— А ты ждал чего–то большего? — засмеялся Доценко. — Ты надеялся увидеть погоню, перестрелку, мучительные раздумья сыщика, да?

— Вообще–то, сегодня я надеялся хорошо выпить и закусить…

— Видишь, Кирилл, какая наша работа: чаще всего это скучное утомительное занятие. И писанины в ней чересчур уж много… А сегодня и в самом деле повезло. Если бы быстро не нашли — потом побегали бы… И всё равно очень часто всё впустую бывает…

Он немного помолчал, потом опять усмехнулся и сказал:

— Небось, думаешь: аккуратненько сработать — так и не найдут вообще. Всё взвесить, рассчитать, чтоб никаких следов, никаких свидетелей… Думаешь, наверно, что милиция ничего не может, её объегорить — раз плюнуть. Угадал?

— Был грех, думал так совсем ещё недавно, — признался я. — А сейчас вот не думаю.

— То–то.

— Да я и не пошёл бы никогда на преступление.

— Почему ты так уверен в этом?

— Желание совершить преступление — это симптом болезни, что–то из области психиатрии. Тут надо быть или полным кретином, совершенно безмозглым и ограниченным субъектом, или человеком невероятно дерзким, сильным, страдающим переоценкой собственного «я».

— Ну, совсем не обязательно, — неуверенно возразил Доценко. — Хотя, впрочем, какое–то рациональное зерно в твоих рассуждениях есть.

— А кроме того, с сегодняшнего дня эта дорожка для меня и вовсе закрыта.

— Это ж почему ещё? — не понял следователь

— У вас теперь есть мои «пальчики». Отныне я просто обречён быть честным.

Content

Петров Алексей Станиславович Кража на улице Окской

Алексей Петров Кража на улице Окской

1. Логунов

2. Доценко

3. Логунов

4. Доценко

5. Ежаев

6. Логунов

— Это ж почему ещё? — не понял следователь