Петров Алексей Станиславович

Остаться у бедуинов навсегда!

Алексей Петров

Остаться у бедуинов навсегда!

О сафари в Сахаре, верблюдах, бедуинах и звёздном небе.

Главная забота русского туриста в Египте — запастись питьевой водой. Приходится постоянно думать об этом. Из крана пить нельзя: можно подцепить какую–нибудь инфекцию. В русскоязычных инструкциях не советуют даже зубы чистить с помощью воды из крана: а вдруг ненароком глотнёшь… В барах всегда можно взять бутылочку–другую бесплатно. Вода здесь так и называется — «Аква». Мы стесняемся, всякий раз берём под одной бутылочке, но этого явно не хватает, надо бы сразу штук десять, чтобы поставить в холодильник. Наконец вырабатываем такую тактику: я беру пару бутылочек в одном баре, дочка — в другом, жена — в третьем. Ради этого жена и дочка прочно и быстро усваивают выражение «Give me please two bottles of water». В школе, небось, им пришлось бы запоминать это месяца три… Великое дело — практика.

Зачем нам столько воды? После обеда собираемся в поход в пустыню Сахару. Подсчитали: перед этим вояжем у нас всего 4 бутылочки. Маловато. Пустыня ведь всё–таки… Надо бы запастись. Поэтому подбегаем к бару несколько раз. Бармены, конечно, всё понимают. Ухмыляются. Вскоре в нашем холодильнике штук двенадцать бутылочек «Аквы».

Со своей лоджии наблюдаю такую сцену: один из работников отеля подходит к бармену на пляже, что–то шепчет ему и воровато оглядывается. Бармен суёт ему бутылку воды, которую тот немедленно прячет под рубашку. Нам–то вода достаётся бесплатно, а за сотрудниками отеля, очевидно, кто–то наблюдает, чтобы они не таскали воду из бара.

***

В Сахару едем на крытых «тойотах» — пикапах. Сначала мы огорчились: думали ведь, что поедем на открытых джипах, — а потом поняли, что это даже к лучшему. В пустыне мы подняли такое облако песка и пыли, что пришлось надевать очки, чтобы защитить глаза.

Нас, желающих прогуляться по Сахаре, набирается 25 человек. Сначала нас привозят на некий перевалочный пункт, что–то вроде бензозаправочной станции с торговой лавкой. Это уже окраина города. Прилегающая к Хургаде пустыня завалена мусором. Валяются пустые пивные банки, картонные коробки, отработавшие своё автомобильные покрышки. Песок кажется серым. Я забегаю в туалет. Боже мой! Сортир где–нибудь на задворках сельского клуба кажется гораздо комфортнее.

В лавке можно купить чипсы, воду, кальян. Мы покупаем себе клетчатые платки на голову. Клетка мелкая, белое с чёрным. Платки сделаны из тонкой лёгкой ткани и, повязанные особым способом на голове, хорошо защищают от солнца и песка. Такой головной убор носил Ясир Арафат, поэтому эту штуковину наш проводник Махмуд называет «арафаткой». Стоит такой платок 25 фунтов (около 120 рублей). Мы покупаем три арафатки.

— А как это повязывать? — спрашивают жена и дочь.

И тут же объявляются четверо или пятеро желающих показать, как это делается. Из служебной комнаты выходят несколько арабов и негр. Первым делом подбегают к моей четырнадцатилетней дочери. Один египтянин вдумчиво и неторопливо, с видом маститого скульптора или опытного зубного врача, завязывает на голове у Риты арафатку, а другой помогает, поддерживает двумя руками платок на голове у дочери (а точнее саму голову). Египтяне совершенно серьёзно отдаются этому своему занятию и, кажется, даже и не думают никуда спешить. А я, давясь со смеху, снимаю это «жанровую сценку» на видеокамеру. Солидная порция мужского внимания достаётся и моей жене. А когда доходит очередь до меня, мне помогает один только чернокожий парень. Повязывает арафатку он грубо, узлы затягивает сильно, и моя голова трясётся при каждом его энергичном движении. На вид он — совершенно бандит, каких показывают в голливудских боевиках, но приглядеться внимательнее — так очень мил: молчалив, суров, деловит. От души благодарю его и иду к нашей «тойоте». На моей голове теперь пёстрая тряпка, а сзади спускается на затылок странных хвост на манер косицы. Ну чучело, ей–богу… Но от солнца и впрямь защищает, да и голове не жарко — не так, как в кепке.

***

Наш проводник Махмуд объявляет, что с нами едет киносъёмщик с камерой, будет снимать весь наш поход, а потом плёнку продаст тем из нас, кто захочет это купить. За кассету с копией фильма просит 500 фунтов. Я оглядываюсь: видеокамера есть только у меня и ещё у одной женщины. Значит, найдутся желающие купить кассету за такие деньги.

Киносъёмщик начинает работу немедленно. Наши три машины мчатся по пустыне к ближайшей горной гряде, и из кабины одной из «тойот» высовывается видеооператор, да не по пояс, а весь, целиком (и чем только держится он там, в кабине?) и снимает наш автомобиль, который чуть отстал от лидера. Парень явно бравирует своей удалью, да и шофёры тоже: на ходу, на большой скорости почти прижимают «тойоты» боками друг к другу, между автомобилями теперь не больше метра. Самое время затянуть песенку «Криденс»: «Better run through the jungle, don't look back to see». Хоть это и не марш–бросок через джунгли, но, по–моему, очень подходит. Но из магнитолы водителя доносится визгливое «Нас не догонят! Нас не догонят!» О Аллах! Даже египтяне в пустыне Сахаре слушают русский дуэт «Тату».

Наконец и дочь замечает высунувшегося из кабины «тойоты» парня, который, свесившись с подножки и повернувшись лицом к нам, чуть отставших от него, держится за корпус автомобиля, кажется, только с помощью пальцев одной ноги.

— Боже мой! Кто это?

— Шофёр, — отвечаю ей.

Махмуд сидит в кабине и переводит на арабский наши хохмы водителю.

Мы останавливаемся посреди пустыни. Грунт здесь основательно утрамбован шинами автомобилей. Никаких тебе барханов и зыбучих песков, никаких варанов и ядовитых змей. Перед нами километрах в двух — горная цепь, за ней — вторая, потом третья.

— Если присмотреться, — говорит Махмуд, — то вторая цепь — это иллюзия. Ничего там нет.

— То есть как?!

— Мираж.

— В самом деле?

— В пустыне это обычное дело.

Демонстрация миража в пустыне входит в программу нашей поездки.

— Странно, — удивляется кто–то из нас, — а выглядят совсем как настоящие.

— Если лечь на землю и посмотреть на эти горы, — говорит Махмуд, — то второго ряда вы уже не увидите.

Я забрасываю видеокамеру за спину и укладываюсь на прогретый африканским солнцем грунт. Долго таращусь на горы. Вроде бы ничего не изменилось. Вон вторая цепь, вон третья. Но кто–то из туристов уже кричит:

— Да, да! Если наклонить голову вот так и сощуриться, то там, за горной цепью, уже ничего нет, одно только небо.

И всё–таки удивительно: пустыня, оказывается, вовсе не такая, какой мы её себе представляем. Во–первых, не так уж и жарко. Во–вторых, ноги не проваливаются по щиколотку в сыпучий песок. Для меня полная неожиданность, что в Сахаре есть горы. Это, конечно, не Кавказ. Но уже и не холмики. Горы самые настоящие, скалистые, угрюмые, безжизненные, кое–где совсем неприступные. Да вот только низкие, с плоскими площадками наверху — горное плато…

Мы рассаживаемся в автомобили и едем дальше. Вскоре останавливаемся в ущелье, выходим, взбираемся на одну из вершинок. Перед нами мёртвый и суровый ландшафт, тихий и загадочный. Преобладают грязно–жёлтые и тёмно–серые тона. Нигде ни кустика, ни деревца. Песчаный грунт ущелья исчерчен колёсами автомобилей. Солнце ярко освещает каменистые склоны, отчего тени в углублениях горных стен кажутся чересчур уж резкими. Пока мы оглядываемся по сторонам и наблюдаем на десятки километров вокруг великую пустыню, Махмуд рассказывает нам о Египте. Он хорошо и бойко говорит по–русски, но акцент в его речи очень заметен, да и с падежами и прочими грамматическими премудростями у него иногда не всё в порядке. Он специально изучил русский язык, чтобы получить эту хорошо оплачиваемую работу. Теперь Махмуд заканчивает английский колледж. Мысль его уносится далеко на северо–восток, на Синайский полуостров, в какие–то религиозно–мифические дебри. Наш проводник легко уходит в пафос. Он очень любит свою страну.

***

Через полчаса мы доезжаем до посёлка бедуинов. В широком ущелье, окружённом со всех сторон горной цепью, рядком стоят странные кубические хижины, сделанные из сухих стеблей и веток каких–то растений. Передней стенки у этих домиков нет — то ли это сделано специально для нас, туристов, чтобы мы увидели, как у них в доме всё устроено, то ли так должно быть на самом деле. А в домиках нет ничего: ни мебели, ни окон, ни дверей, ни очага. Это скорее даже не дома, а шалаши. Прямо на земле — «на полу» — расстелены циновки и коврики. Пожалуйста, заходи, садись, будь гостем. Мы догадываемся, что перед нами бутафорский посёлок для туристов. Перед хижинами бродят мужчины в длинных тогах, женщины, закутанные от затылков до пяток, дети, собаки. Чуть в сторонке отдыхает стадо верблюдов.

Махмуд подводит нас к одному из таких шалашей. Очевидно, это у них что–то вроде кухни. Две бедуинки пекут лепёшки. Мы снимаем весь процесс на видео и щёлкаем фотоаппаратами. Пока наш экскурсовод рассказывает нам о технологии процесса выпечки хлеба, бедуинки делают вид, что нас не замечают. Чтобы услышать всё, о чём говорит экскурсовод, нужно не отставать от него ни на шаг. Но в этот момент я понимаю, что у меня кончилась плёнка в фотоаппарате, и отхожу в сторонку, чтобы сменить на новую. На весу это делать неудобно. Приходится усесться прямо на тёплую серую землю. Потом я возвращаюсь к остальным туристам.

— …Это делается на верблюжьих какашках, — заканчивает свою мысль Махмуд. — Возьмите, не стесняйтесь. Попробуйте, как это вкусно!

Какая–то девушка из наших несмело протягивает руку к лепёшке и отламывает кусочек.

— Из чего это делается? — тихо переспрашиваю я у жены.

Мы так и не поняли, тесто ли на какашках или огонь ими разжигают.

Потом нас ведут к колодцу бедуинов. Закройте глаза и представьте себе: пустыня, посёлок бедуинов, колодец… Представили? Неправильно представили. Это не то, что у нас в деревнях: узкая дыра, обитая тёсом, железная цепь, журавель, звонкое ведро и всё такое прочее. Бедуинский колодец размеров метра три, а то и все четыре в диаметре, и стены его укреплены камнем. Территория вокруг колодца (метров двадцать) обложена непрерывной цепью камешков размеров в мужской кулак: санитарная зона. Это всего лишь символы, предупреждающие знаки, но всем ясно, что здесь должна быть образцовая чистота. Сюда не приведут верблюда, отсюда гонят собак. Вода в пустыне — это святое. Стоит загадить колодец — и посёлок умрёт. Или нужно рыть новый колодец. Судя по его внушительным размерам, работёнка не из лёгких.

Колодец очень низкий, но широченный, и сверху закрыт металлической решёткой, чтобы никто туда ненароком не свалился. Это напоминает огромную скважину где–то на промышленном предприятии.

— Да есть ли там вода? — сомневается кто–то.

— Пожалуйста, подойдите и посмотрите вниз, — приглашает Махмуд.

Мы с видом законченных идиотов вытягиваем шеи и смотрим в колодец. Там, в темноте, ничего не видно.

— Здесь глубина до поверхности воды двадцать метров, — говорит проводник.

Мы опускаем туда ведро на толстой цепи и видим, как всколыхнулась, закачалась верхняя кромка воды.

— Можно помыть руки, — говорит Махмуд. — Скоро будем ужинать.

«А как же санитарная зона? — думаю я. — Хорошо бы отойти в сторонку».

Проводник первый подаёт пример всем нам, ополаскивает руки. Потом по очереди мы подходим к ведру и совершаем это бессмысленное, почти ритуальное омовение. Мы с удовольствием прикасаемся к священной воде пустыни Сахары. Без неё не было бы жизни здесь, в сухом и жарком ущелье. К нашему удивлению, вода в колодце довольно тёплая. Даже туда, в глубокую нору, дошёл неумирающий жар египетского солнца.

— А теперь идёмте в сад, — говорит Махмуд.

Я понимаю, что экскурсовод путает русские слова. Какой тут может быть сад?

Но нас и впрямь приводят в садик бедуинов. На небольшой площадке, со всех сторон окружённой невысокой глинистой насыпью, растут пять деревьев ростом не выше среднего человека. Каждое только что полито: у основания ствола грунт влажен и тёмен.

— А почему их только пять?

— Сколько семей в посёлке — столько и деревьев, — поясняет экскурсовод. — Каждое дерево — это символ семьи. Чем выше дерево, тем старше семья.

— А там, чуть дальше — что такое?

— Мечеть. Церковь бедуинов.

Махмуд подводит нас к странному сооружению, которое никак не назовёшь церковью. Пожалуй, это больше похоже на павильон в детском садике, чтобы малыши могли спрятаться от дождика во время прогулки. На нескольких каменных колоннах прочно держится плоская крыша. Стен, можно сказать, нет, поэтому мы даже не заходим вовнутрь: и так всё видно. Здесь бедуины совершают свой намаз. На полу — коврики с рисунками и арабской вязью. Вот и всё, больше ничего в этой мечети нет. Всё предельно скромно и аскетично. Над арочным входом в мечеть арабским шрифтом начертано слово «Аллах». Будучи студентом, я полтора года жил в общежитии с арабами из Сирии и выучил, как пишется это слово.

«А что, очень грамотно придумано, — киваю я собственным мыслям. — Сначала — стремительный марш–бросок по пустыне, потом прогулка по садику, вечерний намаз и омовение рук… Стало быть, скоро будет ужин. А потом, вероятно, танцы…»

***

— А теперь, — произносит Махмуд голосом массовика–затейника из парка культуры, — мы можем покататься на верблюдах.

Подходим в верблюжьему стаду, которое охраняют почему–то одни только женщины. Все они с ног до головы закутаны в свои длинные тёмные одежды, и мы почти не можем разглядеть лица.

— Скорее, скорее, — торопит Махмуд, — а то всем не хватит.

Я окидываю взглядом стадо. Да, верблюдов и впрямь маловато. Самые смелые из нас усаживаются на спины животных. Русские женщины ойкают и чуть взвизгивают, когда верблюды поднимаются на ноги. Пока я снимаю эту шумную сценку, первые всадники неспешно удаляются прочь от посёлка — туда, где садится солнце.

— Алёша, скорее! — кричит мне, обернувшись через плечо, жена со спины одного из верблюдов. — Вон есть ещё один свободный.

Я взбираюсь на зверя, продолжая сжимать в руках видеокамеру и фотоаппарат. Бедуинка в чёрном (я даже не могу определить, молода ли она) настойчиво дёргает за узду и произносит что–то вроде «щ-щок! щок!». Верблюд нехотя поднимается на задние ноги… и я только чудом не падаю со спины. Задние ноги верблюда так высоки, что в мгновение ока моя задница оказывается выше головы (и моей, и верблюжьей). Я не могу помочь себе руками, потому что они заняты. И сколько потом я ни старался, так и не смог объяснить себе, каким органом мне всё–таки удалось зацепиться за хребет несчастного животного.

Женщина–бедуинка неторопливо ведёт своего питомца, на котором восседаю аз многогрешный, прямо на запад, к солнцу. Мне сверху видно всё: и горы из песчаника вокруг посёлка, и чёрная спина моей провожатой, и кажущийся гигантским затылок верблюда прямо у меня перед носом, и бардовое закатное солнце, и дорога, уходящая в безграничные дали пустыни. Мерно раскачиваясь в уютном седле, я продолжаю снимать всё, что вижу. Шорох почвы под ногами у верблюда делает ещё звонче тишину. У меня на сердце необычайно тепло и спокойно. Я погружаюсь в странный транс. Мне некуда торопиться. Я никогда не уеду из этого посёлка. Я слезу с верблюда, лягу на горячую землю и замру в сладкой истоме…

Минут через десять бедуинка разворачивает верблюда, и мы идём назад. Там меня уже ждут жена и дочь. Наверно, в своих шортах, в выцветшей футболке и нелепой арафатке на голове я представляю собой забавное зрелище. Жена смеётся и тянет ко мне руку:

— Давай скорее видеокамеру!

Ах, да! Надо ведь снять и меня для истории.

— Ты знаешь, я только что чуть не навернулся с этого гиганта, — кричу я жене. — Почти клюнул носом кораблю пустыни в затылок, когда он вскочил на ноги.

— Погоди, он ещё будет садиться…

— А что такое? — настораживаюсь я.

— Держись крепче, а то опять полетишь.

Бедуинка опять что–то командует верблюду, но он её не слушает.

— Ну конечно, — кричу я ей по–русски. — А потому что мало катались.

Моя душа переполнена восторгом, и я забываю о том, что моя провожатая ни слова не понимает. Она смотрит не меня спокойным взглядом мудрой восточной женщины. Ах жаль, этот дурацкий платок на ней!.. так и не могу понять её возраст.

Когда верблюд, наконец, усаживается, я опять едва не падаю с его спины, да теперь уж у меня есть опыт, да и руки свободны.

И тут я, очевидно, совершаю какую–то глупость. Мне неловко уйти от моей бедуинки просто так, и я протягиваю ей купюру в несколько фунтов (поездки за границу приучили меня давать чаевые). И сразу понимаю, что этого не следовало делать, ибо она вновь смотрит на меня пристально и чуть снисходительно, и лёгкая печальная улыбка касается её губ. Откуда же мне знать, как тут нужно поступить? Восток — дело тонкое.

***

Мы опять ополаскиваем руки из ведра, и нас приглашают в одну из хижин. Пока идём туда, нам показывают шалаш, в котором нет не только передней стенки, но и задней тоже.

— Это гараж, — говорит Махмуд. — К ним ведь приезжают гости на машинах.

Смешно. К тому же и остроумно. Отсюда — заехал, оттуда — выехал…

— Вабче, — говорит Махмуд, — не думайте, они не бедные. Они вабче богатые. Они могут жить в городе. Но они не хотят. Они хотят жить так. У них такие традиции. Им вабче нравится здесь жить. Почти у каждой этой семьи есть своё туристическое агентство. Но они живут здесь. Это их бизнес.

Мне не хочется идти в дом. Солнце уже скрылось за чередой гор, и нижняя кромка неба над вершинами окрашена сочной оранжевой акварелью. Горная стена вокруг посёлка придают всему особый уют и покой. Мне не жарко и не холодно — мне просто хорошо. Здесь очень тихо, и если подует лёгкий ветерок, то от этого становиться только лучше. Под моими ногами нет асфальта, и я как будто бы ощущаю своими подошвами тепло и мягкую упругость этой почвы. Дышится легко и вольготно, и хочется раскинуть руки и идти, идти по этой пустыне, обнимая весь мир. Кому–то, наверно, это покажется странным, но мне редко где было так хорошо, как в этом посёлке у бедуинов.

Мы рассаживаемся в хижине на циновках, по–турецки подвернув ноги. Мужчина–бедуин разносит в эмалированных кружках горячий чай, который пахнет костром и пионерскими лагерями. В посёлке уже почти совсем стемнело. Я сижу на циновке, потягиваю чай из кружки и смотрю, как во дворе, «на улице», бедуины суетятся возле костра, разогревают для нас ужин. А чуть дальше, за мечетью, за садом и колодцем, я вижу семью местных жителей — мужчину, женщину, ребёнка, верблюда и собаку. Они неторопливо удаляются прочь от посёлка. Куда они идут? Бог весть… Махмуд говорит, что здесь неподалёку, километрах в десяти, есть ещё один посёлок, где живут бедуины. Но туристов туда не возят…

Хозяева устанавливают перед нами на полу небольшие круглые чашки, в каждой горит по свечке. В хижине уже совсем темно. Я прижимаюсь спиной к шуршащей стенке этого шалаша и закрываю глаза. Две туристки рядом негромко обсуждают, надо ли покупать видеокассету, где снята эта наша поездка в пустыню. Во дворе клокочет арабская речь хозяев. Еда уже готова. Мы поднимаемся и идём набирать для себя снедь. Курица, котлета, салаты, картошка, рис, чай, кока–кола — «бедуинский ужин». Мы накладываем пищу в пластмассовые одноразовые тарелки и возвращаемся на свои циновки. В темноте мы почти не видим пищу, но ужин нам кажется удивительно вкусным.

***

— Хозяева приготовили для нас небольшой концерт, — говорит Махмуд. — Когда покушаете, выходите к костру.

Мы становимся полукругом. Перед нами выстраиваются в ряд несколько бедуинов в длинных светлых одеждах. Шофёр зажигают мощную лампу–переноску. Она нужна для того, чтобы продолжать снимать на видеокамеру. Мы щёлкаем нашими «мыльницами», понимая однако, что снимки в такой темноте вряд ли получатся качественными.

«Артисты» затягивают свои длинные и ритмичные песнопения и хлопают в ладоши. У этой песни почти нет мелодии — один только ритм, заразительный и чуть навязчивый. Сначала нам кажется, что в этом экзотическом песнопении нет никакого эстетического смысла — один только бубнёжь… две ноты, две фразы. Где–нибудь на Стромынке или Якиманке, лёжа на диване, мы бы уже выключили раздражённо телевизор и, закрыв лицо газетой, задремали бы, забыв о только что увиденном. Но здесь — живое пение… пустыня Сахара, бедуины, верблюды, африканское небо… Очень скоро первобытная радость поющих охватывает и нас, и мы начинаем раскачиваться в такт этому простому ритму и чуть ли не подпеваем, не понимая ни слова. Такие песни могли быть придуманы только здесь, в бескрайней пустыне.

А потом некоторые девушки–туристки выходят на середину круга и танцуют, изобретая танец на ходу. Это даже не танец, а бурное выражение эмоций, ритуальное действо, молитва, благодарение бога за удачную охоту и щедрый урожай… я не знаю что! Впрочем, пример подают не девушки, а наш экскурсовод Махмуд, который вытаскивает в круг сразу несколько партнёрш помоложе (в том числе и мою дочь), и они начинают водить какие–то смешные хороводы, задирать руки к небу и играть в «ручеёк». Когда они попадают в луч лампы, я всё же делаю несколько снимков, на которых позже вижу сияющие глаза, белозубые улыбки и крепко сомкнутые загорелые руки.

Я оказался прав: всё заканчивается танцами.

***

«Самума от нас отврати ты заразы;

А к вечеру звезд сыпь на небе алмазы:

Пусть кроткий их блеск в сень радушных шатров

К нам путников степи ведет на ночлег издалёка!

И ярче лей пурпур и розы с златого востока

На люльки детей и гробницы отцов!»

Так в 1839 году написал Аполлон Майков в своём стихотворении «Молитва бедуина».

Скажу откровенно, до этой моей поездки в Сахару я ни дня не задумывался о том, что там, в пустыне, живут какие–то бедуины. Потому что на земле — ещё миллиард других народов.

Вспоминается только дешёвая эстрадная хохма: «Мои родители тридцать лет по коммуналками — настоящие бедуины!».

Но после такого яркого путешествия к этим кочевникам как не заглянуть в книги и энциклопедии и не порыться в Интернете?

Оказывается, слово «бедуин» произошло от «бадауин», что по–арабски означает «обитатель пустынь». «Бадия» — по–арабски «пустыня», ее жители — «бадави», отсюда и слово «бедуин».

Сами бедуины называют себя «эль араб» («настоящие арабы»). Вероятно, других арабов они настоящими не считают. Эти кочевые семитские племена живут в пустыне не меньше 4–5 тыс. лет и до 6 века ни с кем не смешивались. Сначала они были язычниками, а позже, в 4 веке н. э. бедуины приняли христианство. В 6 веке бедуины стали мусульманами и заговорили на арабском языке. Но и сегодня их образ жизни почти не изменился. Так же, как в древности, они кочуют по пустыне и перегоняют караваны.

Оказывается, эта проблема хорошо знакома многим туристам: усидеть на верблюде, когда он поднимается на задние ноги. Кстати, ещё вопрос, захочет ли он подняться на передние. Если захочет, то запросто можно полететь назад, через круп животного.

Бедуины кочуют по пустыне для того, чтобы найти подходящее пастбище для своих коз и курдючных овец. Кроме того, они ищут место, где можно добыть воду. Бедуины хорошо ориентируются в пустыне и могут предсказать песчаную бурю, дождь, похолодание. Большой тюрбан на головах у бедуинов («шмаг») защищает от ветра, песка и жара пустыни.

Верблюда бедуины называют «апау лла», что означает «божий дар». У них существует легенда о том, что Всевышний создал из одного куска глины не только Адама, а затем его спутницу, но ещё и финиковую пальму и верблюда. Верблюдица — любимый поэтический образ поэта–кочевника, всё равно что у европейцев, скажем, роза или нежная лилия. Влюблённый бедуин сравнивает свою даму сердца именно с верблюдицей. Невозможно представить жизнь кочевников пустыни без этого животного. Бедуины пьют верблюжье молоко, из шерсти делают ткань для одежды. Верблюжий навоз называется «джалля», он совершенно лишён воды и служит хорошим топливом для костра. (Вот, оказывается, что имел в виду Махмуд, когда говорил: «Для этого используются верблюжьи какашки»!) Даже моча верблюда идёт в дело: если нет воды, бедуинки моют в моче верблюда своих младенцев.

***

Читаю опубликованную в Интернете заметку Игоря Стомахина о бедуинах и сравниваю с тем, что увидел в посёлке я сам. И узнаю о том, чего увидеть не удалось.

Оказывается, главный напиток у бедуинов — кофе. Кухонная утварь, предназначенная для приготовления кофе, в семье бедуинов находится на самом видном месте: кофейник с длинной ручкой, металлическая ступка, пестик, совок, деревянная мешалка и кусочек пальмовой пеньки. Угощение гостя этим напитком — важный торжественный ритуал. Первое, что предложат гостю в посёлке бедуинов — это чашечка кофе (впрочем, нам предложили не кофе, а чай). Кофейная церемония состоит из ряда действий, выполняемых в строгой последовательности: сначала жарят зёрна, затем мелят их в ступке. Варят кофе в финджане (похожем на чашку), добавляя разные пряности, а потом хозяин пробует, что у него получилось. Гостю наливают понемногу, потому что кофе у кочевников очень крепкий и горький, пьют его без сахара. Если вы хотите похвалить хозяина, скажите ему о том, что он вынужден готовить кофе с утра до ночи. Это будет означать, что бедуин — очень щедрый и гостеприимный человек. Но при первом приветствии упоминается не кофе, а… молоко. «Да будет ваш день как молоко!» — такие слова произносят в подобных случаях.

Бедуины усадят гостя посреди хижины на самый мягкий ковёр (мы в этих хижинах всё больше жались к стеночке), а в качестве опоры предложат шадад — покрытое ковром верблюжье седло (я обнаружил шадад только на верблюде).

У бедуинов есть обычай: если гость трижды постучит о какую–то там стойку их хижины — путника впустят в дом беспрекословно и ни о чём не спрашивая и сразу же начнут поить и кормить. Иногда такие пиршества длятся несколько дней. Есть нужно много, иначе хозяин обидится. Кусочки мяса нужно отрывать руками, а затем скатывать вместе с рисом в комочки. Лучшие куски достаются гостю. Жирные руки можно вытирать об одежду, об бороду или о верблюжью шкуру. Не дай бог коснуться еды левой рукой (той, которой совершают омовение): твоё имя немедленно покроется несмываемым позором. (Знать бы об этом раньше! А мы хватали курицу и правой, и левой…)

В это время бедуинки будут выпекать для вас хлебные лепёшки на большом железном листе — садже. Если вы понравитесь хозяину, он устроит для вас торжественный мансаф — пир в пустыне. Для вас постелют лучшие ковры и забросают вас мягкими подушками, накормят отборной бараниной, а музыканты немедленно сложат для вас песню, где будет сказано что–то о вашей скромной персоне. Каждое упоминание вашего имени будет сопровождаться беспорядочной стрельбой из всего, что стреляет — этакий торжественный салют. (Слава богу, до этого не дошло, хотя что–то вроде мансафа всё же было.) У бедуинов есть свои музыканты, они играют на дуфе и думбуке (это ударные инструменты), на тростниковых дудочках мизмарах, а также на рабабе, где вместо струны натянута баранья кишка, по которой водят маленьким смычком. (Впрочем, наши бедуины пели нам гимны а капелло.)

Вообще–то бедуины всегда считались и считаются грабителями, ворами и рэкетирами. Они нападали на караваны и угоняли скот, полагая, что это — единственное достойное занятие для мужчины. Сегодня (пишут о них те, кто их не любят) они являются главными угонщиками автомобилей в тех краях, где живут (Израиль, Египет и весь остальной север Африки). А если вы купили участок земли и собираетесь построить дом, бедуины заставят вас выплачивать им «отступного», иначе каждую ночь будут воровать стройматериалы. Бедуины не любят работать. Физическую работу (например, сельское хозяйство, земледелие) они просто ненавидят. Предпочитают зарабатывать скотоводством и экзотическими аттракционами для туристов… Так пишут о бедуинах те, кто их не любит. Но мы увидели в бедуинах только радушие и открытость. Они и впрямь гостеприимные люди.

***

Бедуин — он во всём араб: говорит по–арабски, ведёт арабский образ жизни, соблюдает мусульманские обычаи. «Единственное, что отличает нас от араба (пишет, например, о себе один израильский бедуин) — это соблюдение традиций бедуина. И у нас есть одна отличительная черта характера: бедуины очень уважают себя».

И. Стомахин утверждает, что бедуины живут в палатках, сшитых из козьих шкур. (Какие хижины увидели мы, я уже рассказал.) Когда идёт дождь, шкуры сжимаются и не пропускают влагу, а когда становится сухо, материал растягивается до дыр, пропуская ветер и смягчая жару. Вход в таких хижинах обращён на восток, обложен слоем верблюжьей колючки и полит водой. Так выглядит «кондиционер» у бедуинов.

Бедуинские шатры разделены на две части — мужскую и женскую. В женскую гостей, само собой, не пускают. Там постоянно горит огонь для приготовления пищи, хранятся продукты, бурдюки с водой и йогуртом. «В отличие от других мусульман, бедуин имеет только одну жену. Есть даже пословица: «Мужчина меж двух жен, словно шея между двух палок». В день свадьбы муж надевает на ногу жене браслет со звонкими бубенчиками, чтобы всегда слышать, где она находится. Если жена заболела, бедуин выхаживает её сам».

Женщины у бедуинов, как правило, чернобровые, стройные, с грациозной походкой. (Недаром, видно, я хотел разглядеть лицо бедуинки, которая катала меня по пустыне на верблюде.) Лиц эти женщины не закрывают (но, добавлю я, умело прячут их от постороннего). «Брови они раскрашивают в цвет индиго, — читаю я дальше, — а по лицу проводят вертикальную линию через переносицу, верхнюю губу и подбородок, а на лоб наносят красное пятно, обрамлённое голубыми линиями. Бедуинки не носят золотые украшения. Серьги, браслеты и перстни сделаны из алюминия, ожерелья — из затвердевшей на солнце амбры, амулеты — из раковин».

В деревне вас могут научить выпекать бедуинский хлеб и раскрашивать лицо традиционными узорами. Краска не смывается потом несколько дней. (Нам такие художества не предложили. Да мы бы, конечно, отказались. Впрочем, как знать… Всё в этой жизни надо попробовать.)

И. Стомахин описывает необычный танец, которым развлекают гостей бедуины. Танцор просит какую–нибудь туристку поставить ему на голову стакан, потом подходит с той же просьбой к другой, потом к третьей. В конце концов на голове у него вырастает башня из двадцати (или больше) стаканов, а танцор всё пляшет, приседает и машет руками… (Чего не видели, того не видели.)

Если молодой бедуин надумал жениться, он сначала расспрашивает о девушке у друзей и родственников. Потом идёт знакомиться к ней. Вовсе необязательно, чтобы она тоже была бедуинкой. Ей достаточно быть мусульманкой. А ему перед свадьбой очень важно иметь уже дом, работу, профессию, машину и пр. Если бедуин получает положительный ответ от девушки, всё семью бедуина приглашают на ужин в дом к его избраннице. Претендент на руку молодой красавицы убеждает её родственников в том, что у него серьёзные намерения. Но этот ужин ни одну семью ни к чему не обязывает. Ещё есть возможность отказаться — и ей, и ему. А вот на другой день бедуин приводит уж не только родителей, но и свидетелей («уважаемых людей»). Обычно официальное предложение от имени сына делает отец парня. Решение принимает девушка (согласиться или не согласиться). Парень получает ответ через неделю. Почти всегда этот ответ положительный. А чтобы не получить отказ, у бедуинов есть хитрый трюк. Приходят к родителям девушки; те сразу же наливают гостям кофе (как же без этого?). Если парень хочет показать, что намерен во что бы то ни стало добиться согласия, он ставить чашку с кофе на стол и всем своим видом показывает, что пить не будет. Хозяин волнуется: такой жест гостя показывает, что хозяева — люди негостеприимные. Ни один бедуин не желает, чтобы сородичи думали о нём так. Приходится согласиться на брак дочери…

Свадьба длится три дня. В первый день танцуют и рисуют хной на ладонях. На другой день празднуют саму свадьбу. Невеста непременно должна быть в белом. На третий вечер пируют за праздничным столом вместе с друзьями и родственниками, активно налегая на мясные блюда.

Главным в посёлке считается шейх, но эта «должность» достаточно символическая: бедуин считает себя подданным одного только Аллаха. Шейх селится в крайней хижине, которая стоит не на четырёх кольях, как у всех, а на шести. «Шейх оберегает племя от врагов, но не имеет права что–либо делать без согласия других соплеменников. Звание шейха наследуется после его смерти сыном или братом. Но бедуины вправе избрать другого человека — они не ценят ни знатность, ни богатство. Бедуины судят о человеке лишь по его личным качествам — щедрости, храбрости, свободолюбию».

***

На посёлок бедуинов опускается ночь — тёплая, тёмная, звёздная. Мы прощаемся с гостеприимными хозяевами и рассаживаемся в машины. Шофёр заводит в магнитоле арабскую музыку (где в основном поётся о «хабибе» и «хабиби» — «любимая», «любимый»), и мы, как савраски, несёмся назад, в Хургаду. Уже нет возможности любоваться красотами пустыни — мы видим только то, что попадает в конус света автомобильных фар. Может быть, поэтому нам кажется, что мы на головокружительной скорости вот–вот врежемся в какой–нибудь валун на дороге.

Последний пункт экскурсионной программы: звёздное небо над Сахарой. Мы останавливаемся на широкой площадке среди гор, шофёры выключают фары.

— Посмотрите вверх, — говорит Махмуд. — Это очень красиво. Здесь хорошо собираются звёзды. Здесь можно загадывать желания. А потом можно обниматься, целоваться и целовать меня.

Насчёт того, что можно облобызать и его, он повторяет дважды. Мы, конечно, смеёмся, но негромко. Тут уж не до бурного веселья. Сказывается утомление. Кости болят от постоянной тряски в машине. Над нами — густо усеянное яркими звёздами небо. Такое можно увидеть, наверно, только в планетарии. Я впервые вижу двойной Млечный путь. (В Африке всё подаётся жирно, выпукло, с чувством.) Широкий Млечный путь вычерчивает над нашими головами что–то вроде ночной радуги. Фотоаппараты и видеокамеры не способны сохранить для нас эту красоту навсегда.

Мы снова мчимся по пустыне, подскакивая на каждой кочке, как дромадер–шизофреник. При каждом чувствительном толчке Махмуд лукаво поясняет: «Сафари!». Ох, надолго запомнится нам это сафари в Сахаре!..

— Вы–то — люди молодые, — ворчит сидящая напротив меня женщина, — а я‑то, старая, куда попёрлась?

Шофёр Мохаммед, желая произвести впечатление на девушек нашей группы, на ходу выключает секунд на тридцать свет автомобильных фар. Мы мчимся в кромешной тьме, скачем, как шарики в барабане лото, то и дело пригибаемся, чтобы не ткнуться головой в брезентовый потолок нашего пикапа. Совершенно непонятно, видит ли шофёр хоть что–нибудь.

— Включи, включи! — кричим мы ему.

Он, довольный, улыбается: этим русским, наверно, понравилось. Вон как орут… Они, русские, любят быструю езду.

Махмуд намекает нам, что шофёру стоит дать «бакшиш» (на чай). Туристы выбираются из машины у дверей отеля, с трудом передвигая затёкшие ноги и растирая поясницы. Никто о «бакшише» не вспоминает. Туристы, оплатившие «all inclusive», не очень–то склонны давать чаевые (не только русские туристы — немцы или чехи, например, тоже). Мне всё–таки неудобно за своих соотечественников, хотя я понимаю, что эта поездка за границу, возможно, изрядно потрепала их семейный бюджет. Я понимаю это, но мне всё равно как–то неловко просто так повернуться и уйти в отель. Я нахожу в кармане потёртую купюру в 10 фунтов и отдаю шофёру…

Content

Петров Алексей Станиславович Остаться у бедуинов навсегда!

Алексей Петров Остаться у бедуинов навсегда!