Александр Давидович Лурье

Зеркало тролля, или «Правда» о драконе

Некоторых монстров как не изводи в одной серии, в следующей им всё равно суждено воскреснуть; видать, на то и сериал. Такова логика Голливуда, потому и Саддама до конца не уконтрапупят. Опять же, сами навязчивые киномонстры не знакомы с чеховской максимой, что, мол, интеллигентный человек знает не только когда прийти, но и когда уйти. Желательно, не прощаясь.

Вот и не прекращается краснознаменный ремейк старой легенды о Тролле и его Зеркале, то ли по многочисленным просьбам постоянных зрителей и участников, то ли как раз вопреки им, болезным. Сейчас, тем более, идёт ударное продолжение этой «санта-барбары» — история о Рыцаре, изведшем гнусного Дракона-Тролля, удачно приуроченная к закату века — редко какой сериал длится так долго.

Сумерки тех, кому трудно быть богом, характерны одним специфическим заклинанием, призванным превратить желаемое в действительное. Вольно, конечно, шептать, что «рок-н-ролл мертв, а я еще нет», но как-то в эти аутотренинговые признания с трудом верится. Слишком уж напоминает пресловутое «Ленин и теперь живее всех живых»; что ж, во всяком случае, покойничек выглядит получше многих живых россиян. Симулянт в искусстве, как всегда ожесточенно демонстрирует собственное здоровье. Никто не хочет умирать, но и не все должны жить, особенно в такой прекрасный для смерти день…

Культура — такой странный феномен, которому для произрастания нужно, чтобы «всё было и чего-то не хватало». Ей необходима определенная несвобода, чтобы было с чем бороться, как Зеркалу необходимы объект и рама. Избыток свободы превращает одно общественное существо в другое, человека — в свинью. Впрочем, и это даже не странно, недостаток свободы этому тоже немало способствует: кипит возмущенный разум, давление нарастает и — всё поехала крыша. На самом же деле, думается, что количество свободы всегда константа, и если где-нибудь её станет больше, то в другом месте, будьте уверенны, поубавилось. Но оставим лирику.

Совковая культура — целиком и полностью результат того процесса, который начался с установлением «железного занавеса». Под тонкой, хотя и ядовитой ряской и мхом официоза, вступая с ними в ожесточенную и безответную борьбу варилась окрошка самых противоречивых — от монархических до демократических, от мистико-антисемитских до рационально-сионистских (желающие могут продолжить перечисление) идей. По сравнению с ухоженным соцреалистическим фасадом — «чудовище обло, стозевно и лаяй», жаждущее вырваться из под глыб. Но всё это высоко в эмпиреях — а в глубине, вдалеке и от завлекательной, на первый взгляд, поверхности болота, и набирающих силу бурлений и вспучиваний — бездны, где если и есть чья-нибудь власть, то только привычной тьмы.

Не будем обольщаться — выбор цвести ли болотной лилией или надуваться болотным же пузырём стоял в лучшем случае перед считанными сотнями из сотен миллионов, остальные занимались банальным выживанием.

Отдавая должное вдохновителям всех побед и поражений, признаем — вивисекция на 1/6 части света прошла на славу. Во-первых, удалось создать совершенно ручную культуру, этакий декоративный, садово-парковый соцреализм, диалектически соединяющий девушек с веслами и мальчиков с горнами с загаженными сортирами и стеклотарой под каждым кустом — пейзаж в рамке из колючей проволоки. Во-вторых, теми же самыми усилиями в том же самом коллективе вырастить себе непримиримого антагониста-могильщика. Только не надо захлебываться от восторга, расписывая Св. Георгия, побеждающего отвратного Дракона или светловолосого гиганта, выжигающего факелом Истины омерзительных уродцев, уползающих окарачь. Не верю-с!!! Хищник уничтожается хищником, один гад одолевает другого, и в отличие от соцреализма, где лучшее борется с хорошим, в повседневной же российской действительности плохое борется с еще худшим. Да вон и Дракон жив-здоров, и уродцы чаи с вареньем гоняют: к услугам господ неверующих все российские телеканалы.

Пришло, увы, время уточнения формулировок, в том числе и известной фразы И. Бродского. Вряд ли можно с уверенностью утверждать, что современные российские ворюги милее прежних российских же кровопийц, они, скорее, их логические и генетические наследники, а зачастую банальный результат видовой метаморфозы в процессе приспособления и выживания.

Но вернёмся к Зеркалу совка — культуре протеста, как точно было замечено, «невежества против несправедливости». Культура «бунта на коленях» оказалась зажата между бронзово-свинцовым монументальным соцреализмом и посконно-навозным монолитом «новой социальной общности», эдакий «биг-мак» по-русски — тонкий слой повидла между двумя слоями быдла. Любопытно, что российская культура, как и стихи, просто обожает произрастать среди сора. Окружающее дерьмо для неё, прямо как в «Чонкине», даже не удобрение, а первоэлемент. Так Кибальчич в тюремной камере придумывает реактивный двигатель, как будто не мог этим же заниматься на свободе. А небывалый взлёт творчества в так называемых «шарашках»?! Впрочем, оставим эту тему будущим исследователям.

Зеркало Тролля отражает прежде всего самого Тролля; и даже если в самом мельчайшем осколке Зазеркалье ненавидит прототип — ничего другого отразить оно не способно: только те же самые авторитарность, стадность и путаница в мозгах. Единственное снисхождение к Зазеркалью — в отличие от Тролля, пороки Зазеркалья — его беда, а не вина. Впрочем, тогда и Тролля можно оправдать тем, что его гнусные качества — не что иное, как его врождённые характеристики и, стало быть, он ни в чём не виноват, как и любой другой продукт эволюции. Но эти материи оставим разбирать Конституционному суду — вместо апельсинов.

Тролль умер, Зеркало разбилось и Зазеркалье рискнуло вздохнуть полной грудью. Я уже когда-то касался характерного русско-совкового момента — когда кого-то приглашают «володеть и княжить», а он на это милостиво соглашается, — и усматривал в этом двоякий грех: и толпы, творящей себе кумира, и свободно-выбранного «князя из грязи», немедленно начинающего изрекать и бронзоветь. Но, быть может, разгадка проще и удобнее — во всём виноват Тролль! Он, как сообщено, сдох и уже ничего не возразит, да и всё спишет, как война. Беда лишь в том, что Тролль (или, как известно любому совку, Дракон) повсюду оставляет свои зубы, то бишь учеников, а уж они, осознанно или нет, всегда стараются быть первыми, такой уж менталитет.

Итак, Зазеркалье попыталось жить собственной, независимой как от Тролля, так и от обычного здравого смысла, жизнью — если таковой можно считать гальванические судороги кадавра. Тень вырвалась на свободу и сразу решила установить где её прирождённое место. А ведь в первой трети века ей достаточно наглядно показали «что такое хорошо и что такое плохо», подкрепив демонстрацию убедительными примерами. Те в зазеркалье, кто выжили, научились лизать, кто за страх, а кто и за совесть. Даже вылизывание Тролля может стать предметом прикладного искусства — тут главное найти для себя подходящее оправдание: мол, если не я, то кто же; или — лучше я, чем кто-нибудь другой; или — настоящий мастер и здесь найдёт место для творчества, может быть, в конце концов, Тролль под нашим воздействием переродится, скажем в горного оленя или в белого медведя (?); или — главное, чтобы не было войны и т. д. И, как уж принято, не было этим лизунам «числа и клички».

С другой стороны, была небольшая, но достаточно мощная группа, последовательно отрицавшая коллаборационизм первой и вслух утверждавшая, что то, что у нас есть — Тролль и никаким вылизываниями его в белого лебедя не превратить, что дурно-де лизать Тролля и т. п. Ну и как водится, были третьи, предлагавшие: «А давайте представим себе, что Тролля нет вообще или что для наших размышлений он никакой роли не играет!»

Когда Тролль отошёл в мир иной (интересно, а что является миром иным для Тролля, если он всё же не понарошку смертен?), все три составные части Зазеркалья остались в полнейшем недоумении; для первых во всём гнусном критическом реализме встал вопрос: кто же будет теперь кормить, холить и лелеять — исчез ведь не просто Тролль как объект вылизывания, а смысл жизни! Аналогично подрастерялись и диссиденты — бороться—то уже не с кем, а что делать после борьбы они как-то не часто задумывались, не очень-то и в победу верилось. Даже третьи, божьи одуванчики, всполошились: «Мы ведь только предполагали, что тролля нет». Одно дело кажущееся отсутствие тюремных стен, а другое — реальное пробуждение на пронизанной холодным ветром свободе.

Неудивительно, что крыша поехала у всех в одночасье; Зеркало как традиционное и преемственное осмысление потока Времени разбилось, ибо не стало ни традиции, ни преемственности, ни осмысления и, главное, времена смешались, перепутались причины и следствия, от привычной и налаженной мясорубки остались груды неопознаваемых обломков. Потихоньку зазеркальцы, фантасты и реалисты, начали пытаться выстроить свою, новую и непротиворечивую модель Времени, ибо без него какое же это Зазеркалье?!

И начались бессильные попытки составить из старой рухляди, новый альтернативный компендиум, новую «энциклопедию русской жизни» — свернуть всю драную и линялую от бесконечных стирок и перелицовок ткань назад, к Пушкину, запихать его самого в лохмотья и развернуть затем заново — скатертью-самобранкой. Ан не выходит, и ковёр-самолёт из рванья не выходит, и не может выйти; ибо не дано объять эпигонским умишком необъятное, а возможно лишь упростить его «под себя» да и под шумок обгадить — для специфического вкусового эффекта. Ведь как хочется провозгласить окончательный и необратимый конец русского Зеркала со своим именем на могильной плите — мол, начало, оно, конечно, пушкинское, а вот последнее слово — моё, пупкинское!

Подобное подведение итогов действительно свидетельствует, что этап кончился, традиция ушла в подземное русло и на повестке дня — только смерть. Эта Зеркало, это общество, эта страна были живы одним — Троллем. Они любили его и ненавидели, приносили ему жертвы и проклинали его. Ничего у них не было, кроме Тролля и сами они были Троллем. И когда Тролль сдох, вместе с ним ушла часть их жизни, их души (у кого побольше, у кого — поменьше) и утрата эта — невосполнима. Но в сердце у каждого — осколок Зеркала Тролля и пока эти осколки не потускнели, не измельчились и не рассосались, образ Тролля всегда будет виднеться, как привидение, в этом Зеркале, над этим обществом с его ностальгией по «прелестям кнута», над этой страной, изнывающей без Хозяина-Тролля.

Пока осколки Зеркала целы, Тролль ещё не вполне мёртв, он просто прячется за всеми углами сразу и терпеливо ждёт возможности воплотиться. Атмосфера поминок по Троллю и его наследию развеется только в том случае, если будет делаться что-нибудь посущественнее ностальгических садо-мазохистских воспоминаний о покойном: мол, оно конечно, покойный был крутенёк, но были ведь и у него хорошие черты. Да и вообще было в нём что-то народно-былинное, изначально-коренное, посконно-сермяжное — как же не простить всё ему, Троллю-милостивцу, не всплакнуть и не утереть светлую слезу: мог ведь и вовсе в лагерную пыль стереть, а однако ж помиловал.

Дракона не победить одним решительным наскоком пластической хирургии и не одолеть в кратчайшее время ударными темпами, чтобы отчитаться и поставить «галочку», слишком много всякого понаросло из его зубов. Выдавливать из себя — и если бы раба! — Тролля надо по капле и ежедневно; так чтоб до конца и с гарантией, не рассчитывая на «чудо-нож от всех болезней» и на то, что «Запад нам поможет». Помогут в лечении чумы, а не вшей; правда и завшиветь иногда удаётся до полного очумения.

Пока «плодоносит то чрево, что выносило гада», пока выходцы из драконьих зубов безнаказанно пользуются легендарной забывчивостью остального населения, необходимо провести окончательный и безусловный знак тождества между двумя социализмами — советским и нацистским и не пребывать более в баюкающем самообольщении, что, мол, наши подлецы — молодцы, а ваши молодцы — подлецы. Увы и ах, одного поля ягоды; так называемые «неоспоримые достижения» обоих государственных укладов, будь то отсутствие безработицы, рост уровня жизни, национальной гордости и уверенности в завтрашнем дне, советская тяжёлая промышленность и немецкие автобаны, напрочь перечёркиваются миллионами жертв, лагерями смерти во славу торжествующей идеологии, Гиммлером и Берией, Сталиным и Гитлером. До тех пор пока это не станет не только очевидно, но и впечатается в сознание всех и каждого — Тролль жил, жив и будет жить…

В развитом «совке» сложно вовсе запретить неполное или неявное слияние в экстазе всех слоёв общества. Великое достижение «оттепели» — единый порыв охватывает каждый слой по отдельности и по разным поводам. Более того в неизъяснимой милости разрешаются даже несколько девиантные формы стремления к светлому будущему, как-то: клубы самодеятельной песни (КСП), советский рок (СР) и клубы любителей фантастики (КЛФ). Разумеется, с проведением подвижной демаркационной линии между ними и диссидентством. Видимо, даже тоталитарному государству на определенном этапе становится трудно контролировать то, о чём и как люди мечтают, и что они поют после демонстраций.

Вся оппозиция режиму по большому счёту была, конечно, на уровне «снов о чём-то большем» и легендарно-героического символа сопротивления — фиги в кармане, что в целом характерно для стадной организации интеллекта, свойственной советскому образу жизни в целом и вышеупомянутым клубам, как характерным проявлениям этого образа, в частности. И не надо рассказывать байки о коллективном творчестве масс — оставьте их певцам ударных зековских строек; обычная консолидация винтиков под действием внешнего давления.

Это хорошо видно на примере КСП. Наиболее талантливые из тех, кого называли бардами — Галич, Окуджава, Высоцкий — ожесточенно открещивались от этого звания и именовали себя поющими поэтами. Смерть подтвердила их правоту, поскольку КСП спокойненько эволюционировало в тусовку безголосых графоманов, попевающих под гитарку и нахваливющих себя, любимых, под шашлычок и водочку. Фатально близки оказались они к среднеобразованческому пониманию культурного досуга.

Не менее трагичной была бы и «легенда» русского рока, если б не была столь узнаваемо-фарсовой. Бунтарство, навеянное заокеанскими ритмами — ихнее ЛСД переработанное в родимую бормотуху — уверенно привело всех гуру, что на Западе, что на Востоке, в сень долларовых оазисов под радостные вопли попсы: «Осанна! Смотрите, кто пришёл!». Дальнейшее породнение, выявившее глубочайшее исполнительское, душевное и, наконец, генетическое, сходства двух братских народов, произошло во время известной кампании, когда проигравших убеждали, что могло бы быть и хуже… Метаморфоза перерождения подающей туманные надежды бабочки в омерзительную гусеницу — не некая внезапная катастрофа, а, как ни грустно, обусловленный Природой Вещей ход событий.

Но оставим воспевать и ублажать эти две неотъемлемые составляющие русского экс-андерграунда их поклонникам и менеджерам. Судьба же КЛФ изначально обещала быть иной. Совок всегда нуждается во «властителе дум». Как выяснилось, даже мечтается ему хорошо не просто в стаде себе подобных, но именно тогда когда стаду указывают и показывают, как именно надо мечтать. Совок ведь не против руководства; главное, убедить себя, что оно в должной мере талантливо. КЛФ и братья Стругацкие — всё равно, что Ленин и партия— близнецы-братья. Но речь пойдет не об исторической ценности, а об общности исторической же судьбы.

Озарения, когда случались у братьев Стругацких, извилистыми, но верными (в Зоне, как известно, кратчайший путь не всегда прямая) тропками самиздата передавались их любителям и почитателям в КЛФ и среди «непартийной молодёжи». Аз, грешный, «там был, мёд-пиво пил», но, видимо, в отличие от многих, испытал в том пиру похмелье и вспомнились прочитанные в школе и тогда же, увы, забытые строки другого классика: «Я ничьих мнений не разделяю, я имею свои». Диалектика, знаете ли-с, проблема отцов и детей.

Уж очень своеобразно эволюционировали кумиры, а с ними и КЛФ, да и значительная часть вышеупоминавшейся прослойки: от «Страны багровых туч», через «Понедельник начинается в субботу» и далее, далее до «Волны гасят ветер» и «Града обреченного» вплоть до «Жидов города Питера». И это при необъявленной, но оттого не менее аксиоматичной непогрешимостью. И у КЛФ не возникало не малейший колебаний в ходе развития мысли и творчества, а они колебались синхронно, как в известном анекдоте. И пошли эволюционные процессы на просторах тогда еще необъятной Родины: появились ученики-апостолы, последователи-адепты, подражатели — эпигоны. В общем, все как у людей, как, не приведи Бог, в какой нибудь партии или оппозиции.

Рассмотрим историю последних восьми лет поэтапно. Сначала, как водится, разверзлись хляби, хлынула рыбка большая и маленькая, и расцвели сто цветов. Выплеснулось всё, что лежало в столах, рынок наполнился и КЛФ своим коллективным разумом осознали: «Это хорошо!». Свершилось! Но тот же коллективный разум знал, что главное — это учёт и контроль, т. е. нужно отделить агнцев от козлищ, всех поименовать и всё оценить. И в невыразимой благости своей создали премии — какая же благодать без номинации и субординации, без Огненных Творцов в жюри и синих конвертов с призами! Но это я так, по злобе, а не корысти ради.

Всё бы ничего, но всякое действие влечёт за собой последствия — из-за рубежа хлынула волна «тамиздата», много чего накопилось там за постконвенционные годы. Эта штука оказалась посильнее «Фауста» Гёте и читатель, ради которого-то всё якобы писалось и печаталось, рванулся, неблагодарный совок, к вожделенному импорту. А тут и подоспел распад всего чего было только можно в одной отдельно взятой стране и «новое мышление» начало работать не на творчество, а на выживание.

Как и следовало ожидать, жалобы на горькую судьбу и проклятия корыстолюбивым издателям и недоразвитым читателям не принесли никакого успеха. Внезапно стало ясно, что публика, ежели чего и потащит с базара, то лишь долгожданных Головачёва с Бушковым, а не ___________ (подставьте имя сами). Кому-то эта ясность сорвала «бескозырку» с бутылки, а кто-то взялся за орудие производства и начал окучивать публику по мере наличного таланта.

И на былом пепелище вновь заколосились публикации и, разумеется, номинации, только уже с неким подразделением: мол, тут вот — настоящее искусство, а во-он там, извините за выражение, коммерция. То есть, вот — правильные и нужные книги, а вот — ваши бестселлеры. Кому ж с осколком Зеркала Тролля в груди не хочется навести последнюю и окончательную справедливость?! Всё бы ничего, да только сильно вся эта затея Троллем попахивает и судьи, позвольте поинтересоваться кто?

Но не в поимённом списке дело… Ситуация, казалось бы, стабилизировалась и сбалансировалась. Кто-то писал хорошо и много, кто-то так же много и плохо — но уже в соответствии с запросами рынка. А кто не смог — ушёл в нишу, где бездарность именуется экспериментальной литературой. Издатели сообразили чего почтеннейшей публике угодно и пошли штамповать когорты борзописцев — по-сериально. Вот тут-то и встрепенулись амбиции КЛФовцев! Кто ж из них не сможет застругачить нечто эдакое да тем более за приличный аванс?! Чай, все грамотные, одним эпигоном больше, одним меньше — делов-то.

И закрутилось, и завертелось — и жюри воспрянуло — есть, мол, еще порох в пороховницах! Как же не порадеть родному человечку, прошедшему трудной стезей эволюции от члена КЛФ к писателю! В когорту его, нехай выплескивает свою сокровенную часть нашего коллективного творчества. А что они все пишут похоже до неразличимости, как инкубаторские — это не важно, главное, чтобы традиция не прерывалась и костюмчик номинантский сидел. Разумеется, это всего лишь жалкая попытка понять, чем же всё-таки руководствуется жюри; действительность, вероятно, как это водится, ещё кошмарнее.

У пошлости нет границ, в особенности когда она сочетается с мировоззренческой импотенцией. Совместным апофеозом этих признаков времени явились два сборника «Время учеников»; грозили, что будет и третий, но Бог, надеюсь, больше любит читателей, чем троицу. Впрочем, говорят, что естественное не бывает безобразным, а что может быть натуральнее желания ревизовать старые мехи Огненосных Творцов — вдруг, в них, паче чаяния, найдётся некая таинственная и живительная влага, которая утолит все насущные идеологические печали.

Но растрескались пересохшие мехи и в туманной дали треснувшего Зеркала — сколько ни пяль глаза — лишь Тролль по-джокондовски загадочно ухмыляется в усы. И боле ничего — а что ещё можно увидеть в Зеркале кроме собственного отражения?! Что ещё печальнее, в Зеркале можно ничего вообще не увидеть — особенно, если ты сам уже не существуешь (то есть, не мыслишь), или если ничего видеть не хочешь, кроме того, к чему привык за всю свою жизнь при Тролле.

Хватит пенять на Зеркало, неблагодарных читателей, бездарные власти, на дураков и дороги — примите всё это как постоянные вводные в игре, которую начали сами, добровольно и без всякого принуждения. Трудно винить кого-либо в том, что родился в России с умом и талантом, но никто и не заставлял быть больше, чем поэт. Негоже стремиться к мученичеству, а потом жаловаться на некомфортные условия существования — любимцам муз должно удовлетворяться самим выпавшим жребием.

Нынешний раскол Зеркала настолько же окончателен, как и прошлый в октябре 17-го, и не стоит ждать от прошлого ответов и рецептов. Довольно заниматься трудотерапией в виде собирания осколков и мастерского раскладывания их в иногда занимательные, иногда забавные, но всегда самообманные витражи. Стоит начать отливку и полировку нового Зеркала, не оглядываясь назад и не вспоминая поминутно прошлое — (трудно, конечно, не думать о белой обезьяне, но не много будет толку, если всё время размышлять только о ней) — мир нуждается в новом осмыслении и новом отражении старых вещей. Для того, чтобы осознать себя, нужно увидеть себя со стороны.

Собственно говоря, любая литература всего лишь новая перестановка давно известных и затёртых детских кубиков с азбукой и не столько придумывание новых мифов, сколько переосмысление, перетолкование и перепрочувствование старых; сплетение разорванной связи времен нитью личной судьбы и связывание узловатых колен дней флейтой собственного позвоночника. Необходимо учиться смотреть, слышать и ощущать заново, потому что процесс идёт, слухи о смерти, как всегда, преувеличенны и преждевременны и над головой всё то же небо в алмазах. Надо только оторваться от осколков старого Зеркала Тролля, поднять голову и увидеть их.

Они всегда там.

Content

Александр Давидович Лурье
Зеркало тролля, или «Правда» о драконе